Александр Олейников

Дом № 12

Синопсис

Данный роман начинает свое изложение с того, что сам автор обращается предисловием к читателю и предупреждает его о достоверности написанного, затрагивая вкратце все последующие свои переживания. Затем он кратко описывает свою жизнь, как жил в семье крепостных, как наконец встретил своего настоящего родственника и узнал правду своего происхождения. Как плутовство зарождалось в нем с юных лет и как он вскоре обманывает своего родственника относительно брака, после чего, получив капитал, он тайно покидает уездный город и отправляется в Петербург. Там он начинает разгульную жизнь и знакомится со многими повесами, в следствии чего и сам становится таким же. Вскоре у него кончаются средства и на оставшиеся деньги он открывает свое коммерческое дело, начав производство бус, после чего становится капиталистом и приобретает вес в свете. У него появляются коллеги по работе, которые поставляют ему нужные товары для работы, с которыми он также часто проводит время у них в гостях, и которые также рассказывают ему историю о таинственном доме, где ранее находилась самая известная курильня опия, волшебного опия, которого никогда еще не видывал свет. Но, так как в связи с посещением той курильни люди начали пропадать безвести и находиться утопленными в реке, народ начал роптать и вскоре эту курильню прикрыли. Но через какое-то время она снова открывается в тайном месте, известном мало кому, и что тут же снова начинают пропадать люди и появляться трупы в реке. Главного героя, авантюриста по натуре, возбуждает эта история и он отправляется на поиски курильни. Нашедши ее, он знакомится с главным ее управителем Тенетниковым и пробует первый раз в своей жизни опий, после курения которого попадает в потусторонний мир, где с ним происходят странные и разные вещи, имеющие некоторые последствия на его реальную жизнь. Он до самого конца не понимал, спит ли он или действительно видит умерших. Он попадает на Олимп к мифическим богам, устраивает битвы в подземных пещерах с расой насекомых, посещает покои древних цариц, например Клеопатры, уничтожает ведьм, посещает девять кругов ада, гробницы древнего Египта, кладбище, становится участником событий Махабхараты. Единственный способ покинуть потусторонний мир, это умереть в нем, испытывая реальную боль и страдания. Но главным образом его беспокоит тайна возникновения утопленников, которая вскоре раскрывается перед ним. Управитель этой курильни сам убивает потребителей опия и с сбрасывает трупы в реку, поскольку эти потребители во главе с одним из них, Арсюшкиным, попавши в потусторонний мир, начинают по его словам посещать запретные места этого мира и досаждать ему своими нарушениями. Он наконец сманивает на свою сторону главного героя, после чего тот всякий раз, к своему нежеланию, помогает ему сбрасывать трупы в воду, а также принимать различные меры по борьбе с Арсюшкиным. Арсюшкин же в свой черед также сманивает на свою сторону главного героя, и заставляет его принимать участие во всех мероприятиях, связанных с противостоянием Тенетникову. Главной же теперь задачей для него становится поиск трех особых скрижалей, которые должны привести его и команду Арсюшкина к местопребыванию их предводителя, который только он способен уничтожить Тенетникова, а главный герой же тем временем намерен занять место управителя курильни. Так он метается между ними как между молотом и наковальней, покамест наконец не сделал свой окончательный выбор, что привело его почти в самое печальное положение. Он чуть не погибает настоящей смертью и чудом остается жив.

Вступление

Обстоятельства и весьма таинственные последствия моих злокозненных авантюр вынуждают меня описать их вам в виде подробного изложения, и даже обязывают сделать признание в не столь достойном своём поведении, чем, впрочем, и смогу донесть до ваших сердец всю эксцентричность и лютость моих испытаний.

Но прошу вас заметить, что всякое слово и действие, сказанное и исполненное мною лично, могущее разжечь в вас тайную ко мне неприязнь и предвзятость, как например к подлому наговорщику, и даже самая суть, имеющая место быть неосновательной и укорённой несообразностью, которая может быть воспринятой вами как наивною фикцией, скрашенной плутовством, никак не могут быть претензионными, поскольку и самая бытность исходных событий, несмотря на абсурдность, все же является достоверной и подлинной во всех своих составляющих. Хочу также заметить вам, что в наличии имеются явственные факты и сведения, относящиеся к изложению описания странного дома, то есть его посетителей, бытность останков утопленных, разговоры и слухи, беседы с моими партнерами, а также прежнее и нынешнее положения курильни. Вместе с тем я готов присягнуть и поклясться на святом в чистоте своих намерений и поступков, а именно в таких, что я никак не хотел и не хочу скомпрометировать и опорочить тех, кто хотя бы и косвенно упомянут в данной записке, ровно как и свершить по ним коварный навет; я никоим образом не пытался исказить увиденное и услышанное себе на руку, приврать и вместе с тем преступить закон, не смотря уже и на свое общественное положение; наконец, я никак не хотел осквернить память об покойном моем компаньоне, сыгравшего немалую роль в этом таинственном деле, и погибшего также при весьма загадочных обстоятельствах. Семья же его, будучи находящаяся в глубоком трауре, надеюсь, не станет брать в толк мой естественный интерес в донесении такого пассажа всему Петербургу, ибо и по сей день я никак не могу внять смысл всего со мною произошедшего. Был ли я действительно в мире мертвых или же помешался мой рассудок? Мог ли я и впрямь видеть в живых человека, уж успевшего отойти в мир иной?

Таким образом, сделав кое-какие замечания и поставив нужные мне акценты, перейду с этим самым к изложению самой истории, начав, впрочем, с небольшого рассказа об самом себе.

Глава первая. Плут

Родился я в глухом и убогом сельце Слободкино, расположенном неподалеку от города N, Николаевского уезда, Самарской губернии, в одна тысяча восемьсот пятьдесят первом году, но самая же моя сознательная жизнь началась уже только в пятьдесят восьмом. Существование мое не сулило мне никакого дальнейшего благоденствия, поскольку родился я в семье крепостных, и был никем иным как сыном кузнеца Теремьева да его жены коровницы, кои являлись людьми помещика Винокурова, кавалера и отставного полковника кирасирского полка его величества. Нас было пять человек детей и к девяти годам я уже мог явственно ощущать и видеть всю суть моей никчемной жизни и земной должности, то есть мог отчетливо различать наш бедный, ничтожный холопий слой от слоя дворянского, и внимать своим сердцем всю суть печальной своей участи.

Но вдруг, как-то раз к нашему барину, одной глубокой и темною ночью, явился бог знает откуда экипаж весьма странного вида: это был дормез с посеревшими досками, обтянутый кожею и с загрязненными окнами. Всюду были расставлены ящики и коробки, перинка, горшки, валики и лукошки, ружья и чего там только не было. Экипаж остановился(а тогда я вел осла ночью и видел все совершенно) пред крыльцом Винокурова и в тот же миг на него сошел гражданин в какой-то рванине из серого сукна, с картузом в руках, с маленьким саком, большого роста и почтенных лет, то есть походка его и поседевшие волосы, освещаемые свечей в руке сторожа, говорили мне ясно об столь его многолетнем возрасте. Гражданин поспешно вошел внутрь вместе со сторожем и более уже не не выходил оттуда до самого следующего дня.

По утру Винокуров послал за мною нарочного, который, придя к нашему дому и увидев меня на улице подле окон, тут же велел мне явиться к барину с целью дознаться от меня некоторых подробностей. Так, с кое-каким волнением в сердце, я побежал к господскому дому, где почти чуть не столкнулся с тем самым приезжим гражданином. Одет он был теперь же в темно-зеленого цвета военный длиннополый сюртук, шитый из шалона, в панталонах и стареньких сапогах. Лицо его было по-военному угрюмо, без каких либо признаков живости, но отдавало весьма познавательной умственностью. При виде меня оно как бы осветилось, то есть на миг в нем будто просквозило счастье, но в другую минуту он поспешил скрыться, а человек, бывший с ним, помог ему взобраться на экипаж, после чего они удалились в сторону города.

Придя к барину я узнал, что Артемий Павлович, то есть сам он, распорядился отдать меня на воспитание гувернеру, что теперь же я будто должен распрощаться со своей семьей и жить в его доме на особом положении; тут же француз Дидье, бывший воспитателем двух сыновей Винокурова, отвел меня в мою комнату и в тот же самый день жизнь моя переменилась окончательно.

Так на пятнадцатом году выучился я русской грамоте, окончил школу и был весьма сносным и толковым подростком в делах хозяйственного правления; я хорошо выражался и по-французски, читал военные повести и был так сказать на хорошем счету у Артемия Павловича. Впрочем, признаюсь, что я с лихвой понабрался от такой жизни удали и прыти, да и барской спеси, да так, что уж к концу второго года и думать забыл об своей семье. Однако ж всему есть конец, а потому случился он и тут, и вот по какому поводу.

Как-то раз, спустя уж как целых пять лет, вновь явился тот самый гражданин, прибывший ночью, но только на этот раз в рессорной бричке и одетый во фрак хорошего покроя. Прошедшие годы не обогатили его здоровье и силу, но он, однако ж, держал себя на сей раз поживей и проворней. Он оставил своего человека снаружи и отправился вовнутрь дома, где Артемий Павлович встретил его с весьма радушным усердием, и куда через четверть часа велели явиться и мне. Удивленный, я тут же вошел в кабинет и застал двух стариков в разговоре об военных их достижениях.

– Вот, посмотри, посмотри ж какой славный малый из него вырос. – Сказал Артемий Павлович, торжественно указывая на меня и обращаясь к своему собеседнику.

Тут-то мне и внесли ясность всего сказанного, так, что я был потрясен неожиданной новостью до самого своего основания. Оказалось, что предо мною сидел не просто хмурый и чопорный офицер и чуждый сердцу старик, а мой самый родной дядюшка. Немало интересного вытекло из моей с ним беседы и пролило свет на презренное мое рождение. Человека же этого звали Федором Николаевичем и было ему пятьдесят девять лет от роду; сам же он был некогда гвардейским капитаном и довольно часто воевал то с турками в двадцать восьмом на Балканах, то с поляками в тридцатом во время холерных бунтов, а то и вовсе командовал в пятьдесят пятом на Дунайском театре военных действий пехотой; воевал он также супротив коалиции и в Черноморье. Словом он был закоренелым и опытным ветераном, несмотря на всю свою дряхлость. Родной же брат его, то есть мой отец, был намного младше чем сам он, и также воевал на Северном Кавказе, где позднее и сложил свою голову. Надобно заметить, что за исключением меня, практически весь мой род, что я узнал уже потом, состоял из одних военных офицеров и бравых, задорных вояк, что даже мой собственный прадед, чье существование мне и в мысли не приходило, воевал даже со шведами еще в восемнадцатом веке. Быть офицером и почетным гражданином было написано на роду у всех наших мужей, но, ровно настолько, насколько это было неотъемлемым, настолько же и трагичным в последствии, ибо никому из моих предков, за исключением моего дядюшки, не удавалось умереть своей смертью, и, так как все они почти до одного сложили головы на поле брани, то, осмыслив их горькую, но славную участь, я решительно отказался поступать в полк и нарушил тем самым традицию своего рода.

Относительно же самого Артемия Павловича могу сказать то, что он был старинным знакомым моего дядюшки, который не раз спасал ему жизнь. В следствии же этого он во век был обязан счастьем и взаимною помощью Федору Николаевичу, от чего и теперь, уж спустя столько лет, исполнил всю его просьбу в высшей степени рачительно и идеально, то есть именно ту, что заключалась в моей судьбе и последующей жизни. Объясню же теперь и это.

Когда отец мой, зачав меня, оставил мою матушку и отбыл на службу, то почти через год с небольшим умерла от продолжительной болезни и сама моя матушка, успев оставить меня на попечении у одной из своих близких и верных приятельниц. Приятельница же эта, получив известие об смерти моего батюшки, никак более не могла справиться и решить: что ей нужно было делать дальше. Разумно здесь было то, что она оставила маленького меня на свое воспитание и перебралась позднее в глухую периферию, в город N, где также скоропостижно отправилась на тот свет от тифа. Оставшись на руках у одной из ее крепостных фавориток, я попал каким-то нечаянным случаем под покровительство одного из тамошних помещиков, и уже потом, немного позднее, под видом какого-то расчета перешел во владение помещику Винокурову, кой по стечению судьбы, имел поместье именно в одном из тамошних селений.

Вскоре без какого-либо особого разбирательства я был причислен к семье Теремьева, где суждено было прожить мне до самого десятилетнего возраста, почитая их своими истинными родителями и тяготея также от несладкой жизни, хотя и привыкши к ней.

Ничего этого ни Винокуров, ни мой дядюшка не знали совершенно, тем более что последнему было не весьма надобным доискиваться судьбы семьи своего покойного брата, об которой он также ничего не знал. Впрочем, стоило бы объяснить вам его столь странный вид, в каком и как он прибыл к своему сослуживцу впервые, после ухода в отставку. Дело в том, что дядюшка мой, как и свойственно всех удалым офицерам, страшно кутил и играл всю свою службу, что в конце концов привело его в не весьма надежное состояние. После выхода в отставку у него не осталось ни единой копейки и даже старинные его приятели позабыли об нем как о чуме, и что даже много долгов было прощено ему по мягкости и снисходительности. Крайнее его положение доходило уже до того, что он начал продавать свои последние вещи, некогда им приобретенные, за такой грош, что даже было стыдно.

Но тут вдруг явилось счастье, и вот какое.

Матушка моя, будучи еще живой, но уже при смерти, успела таки отписать кое-какое письмецо одному благодетельному князьку, с целью позаботиться об моем воспитании и передать меня на попечение Федору Николаевичу, если тот окажется еще живым и в здравом рассудке. Письмецо это, по-видимому, было затеряно и так и не попало в руки к моему дядюшке, но удивительно здесь то, что сам он встретил того же самого князя, который тут же осведомился у него об моем здравом расположении. То есть как бы и сам Федор Николаевич был давно уже моим покровителем.

После сих некоторых разъяснений он, конечно же, был изумлен об случившемся и поспешил скорейшим образом разыскать меня или узнать наконец мою судьбу. Однако ж счастье тут было вот в чем: он понял вдруг, что в городе N есть же теперь земля, оставшаяся бесхозной по смерти своего младшего брата и всей его семьи, и что теперь, будучи нуждающимся в средствах, он мог взять себе такой подарок на руку. Вскоре он решительно выехал в город для ее приобретения.

Там он кое-как узнал потом посредством компетентных лиц и об самом моем существовании. То есть он всюду навел справки и дознался даже место моего пребывания, что очень его поразило, и в ту же минуту тем самым поздним вечером мой старенький дядюшка выехал со двора во Слободкино, к своему старинному приятелю. Приехав на ущербном дормезе уж самою ночью, попросил Винокурова самым убедительнейшим образом воспитать меня как собственное чадо и дать мне надлежащее образование для подготовки к военному училищу, поскольку тот еще не успел оправиться от своего нищенства, и, когда он наконец встанет на ноги, то тут же и заберет меня обратно домой, на что последний согласился немедленно и почел это даже за священнейший долг. Он же тем временем отправился продавать именьице, после чего разделался и с долгом и с местом жительства. По прошествии пяти лет он уж стоял в городе основательно, имел кое-какой доход и даже хороших и выгодных знакомых. А хотя имение было разорено окончательно и даже не осталось ни единой души, то все же продал хорошие участки земли раздельно, примыкающим к этой земле другим помещикам, очень выгодно, а оставшийся дом заложил в ломбард. И теперь уже, имея твердую почву под ногами и остепенившийся свой старый рассудок, он прибыл вот в таком положении, чтобы наконец забрать меня жить в свой собственный дом.

Все это он поведал мне лично в кабинете у Винокурова, ласково заключил меня в свои объятия и объявил: что я сию же минуту отправляюсь с ним жить в город, что к концу лета я поеду служить в Петербург, что в отношении меня будет составлен должным образом документ об принадлежности к тому или иному сословию и фамилии, и что наконец я являюсь теперь же никем иным как его наследником(у него самого детей не было). Можете ли вы себе представить каковы было мое удивление и радость?

Опуская все вытекающие из того последствия, скажу в двух словах, что в тот же самый день я любя и почтительно распрощался с Артемием Павловичем, что мы с моим дядюшкой очень сдружились, и что жить я стал теперь на Мещанской улице. Жил же я там все лето на широкую ногу и ни в чем себе не отказывал, покамест не пришла пора отправляться на службу. Но так как воинская слава и доблесть не столь увлекали мое тщеславие, то я наотрез отказался от военного училища и службы, а вместо того я решил поехать в Москву, чтобы поступить на юридический курс для получения аттестата, а по-правде говоря, для того чтобы вкусить все прелести и соки тамошней светской жизни. Долго уговаривать мне дядюшку не пришлось и он, смирившись с моим убеждением, выдал мне нужную сумму и положил также высылать мне ежемесячный денежный перевод для поддержания своего состояния и достоинства. Так я с ликованием поехал на курсы.

Выход из убогой и дикой глуши в свет произвел на меня впечатление неизгладимое. Встречи с военными офицерами, позолоченные экипажи, балы и вечеринки, пунш, прекрасные и стройные дамы, салоны, джентельменская учтивость, ушлые игроки, рулетка наконец, – все это внесло несомненную лепту в мою плутовскую натуру. А хотя учился я и не так чтобы уж хорошо, однако ж и не то чтобы плохо, но тем не менее дело свое знал и вел себя исправно и прилежно, особливо по отношению к своим учителям, проявляя свои обаятельные черты и вежливые наклонности. Не отставал же я еще и от других в степени удали и прыти.

Уже к двадцати годам я, вместе со своими приятелями, мог целыми днями разъезжать в нанятой карете, посещать трактиры, клубы и прочие заведения, мог устраивать драки и дуэли на киях, мог проводить вечер с чудною дамочкой, коя в то время была уже для меня ничем иным как атрибутом, идущим как бы в пандан к моему виду, что заметно повышало паблисити.

Надобно заметить, что еще даже после самого курса, уж отучившись, я никак не решался ехать обратно в убогую окраину и вотчину моего детства, поскольку спесь и барство в моем шальном рассудке подавляли во мне желание распрощаться со светом. Я никак и думать не хотел про то, что близость Москвы может статься для такой же дальностью, какой тогда была дальность города N. Поэтому я, используя все свои уловки, хитрость и изощренность, как-то вскользь заявил дядюшке, что вот мол, хочу пожить в Москве и отыскать работу уже здесь, но покамест я еще не имею устойчивого поприща в судебной практике, то прошу покорно высылать переводы мне и далее. Поначалу все шло гладко, но вскоре, как это и предвиделось, дядюшка мой, прознав об таких моих прилежных стараниях, начисто прекратил высылать мне денег, и тут же призвал меня в город, не полагаясь на мое несомненное стремление к юрисдикции.

Делать было нечего. Я отправился в дорогу и, несмотря на мой пылкий возраст и жажду общества, все же решился провести еще несколько лет в нашем городе, и вот почему.

Дело тут в том, что, как я уже и говорил, мой дядюшка нашел в городе себе весьма полезных и нужных знакомых, одним из которых был Сергей Антонович Поварихин, управитель главной городской столовой на Мясницком проспекте, которому нужно уделить также несколько времени и строк в моей повести. Прежде всего скажу, что человека этого никак нельзя назвать рассудительным и честным, а всем своим видом он походил на огромного и щекастого борова, нежели на человека. Все его повадки и манеры были пронизаны до самых основ спесью, капризами и избалованной прихотью, но даже и среди таких ущербных качествах я явственно мог отличить надменную и властную жилу его характера. Был же он лыс, но носил мощные усы с закруткой, а вся его голова, и тем более затылок, щеки и лоб, напоминали любому встречному огромный и медный чан. В жидких же и маленьких глазенках его читалась истинная подлость и скупость, а его подозрительный прищур давно уж прослыл как бы самим проницательным оком. Нельзя же его было еще и отличить худобой кости от такой же тучной и всем умом туговатой дочери его, кою звали Маруськой, но называли Марышкою (а потому не стану отклоняться от оного обычая и я). Об этом персонаже мы поговорим отдельно ниже, а покамест следует объяснить следующее.

Родной дядюшка мой, посчитавши, и, по-видимому, рассудивши по себе, что влияние большого города и света может сказаться на мне чересчур отрицательно, решил устроить мои дела здесь таким образом, чтобы на моем успехе могло как-нибудь сказаться покровительство или протекция одного из губернских капиталистов, каким например являлся и самый Поварихин. А поскольку тот находился с ним в отношении фамильярном, то тут же и решил предпринять такую попытку. То есть он решил что быть под крылом Поварихина намного лучше чем повесничать в Петербурге, куда уж давно взирало мое сердце, и с тем самым они вдвоем порешили посватать меня с этой самой Марышкой, дабы мое счастье в устойчивом и доходном месте, в качестве не последнего лица в городской столовой, было совмещено с успешным браком и благим продолжением рода. Что даже будь я хотя бы порасторопнее в коммерческом деле, каким я бывал в картах и по делам волокитства, то смог бы несомненно достичь еще намного большего успеха, чем его смог достичь сам Сергей Антонович.

А достичь то он смог его вот как. Давно, еще когда он и сам был находчив и молод, будучи еще гимназистом, устроился он на работу в эту же самую столовую вместе со своими приятелями по классам. И вот как-то раз все они занимались своею работаю, как вдруг один из них, то есть тот, что был позадорней, изъял из сумы одного из поваров горсть гусарского табаку, после чего, обольстив ею всех своих друзей, предложил им выкурить его через трубку. Поварихин же однако ж курить не отказался, но все же предпочел донесть об том главному управителю лично, питая в том выгоду и наивное подхалимство. Управитель тут же приказал всех курильщиков вон, а Поварихина заметил и приобщил к делам более ответственным и серьезным. Так например последний сделался вдруг человеком нужным и ловким в обращении с пищей и счетом круп, работал там как за троих, всюду был полезен и дельный, своевременный, весьма бойкий и расторопный. Словом он везде и к каждому умел найти особый подход и проявить себя самым рачительным образом.

Такое его прилежание никак не могло остаться незамеченным со стороны управителя столовой, и, спустя уж несколько лет, он добился еще одного повышения и приспособился к совершенному познанию своего дела. В этих фискальных, подхалимских и рачительных его движениях легко можно было увидеть карьеризм и формализм, ибо уже потом, спустя много усердных лет, он добился даже руки тщедушной дочери того самого управителя(который, впрочем, являлся еще и владельцем самой этой столовой), после чего тут же вошел в наследники над всем его имением и через еще каких-то пять или шесть лет уже сам стал полноправным владельцем этого частного заведения. Вот каков был мой вероятный свекор, и что еще удивительно, так это тот самый его формализм, который доходил иной раз до таких вершин, что было даже гадко и пошло. Впрочем, ко времени становления его главенства в столовой не поменялось практически ничего, разве что только весь персонал был выдрессирован под муштру.

И вот именно с таким-то человеком и решился сроднить меня мой собственный дядюшка. Много было уговоров, угроз, обещаний, просьб и просто молений на протяжении нескольких лет моего тамошнего развития, и все же он смог таки затащить меня к нему на обед и познакомить как и с ним самим, так и с его ненасытной дочерью.

В продолжении почти всего ужина она не сводила от меня глаз, и, как я узнал потом достоверно от нее же самой, была просто потрясена моей приятной наружностью. По правде говоря, мне и самому уже очень часто доводилось слышать от многих людей их лестные отзывы относительно моей внешности. Сам же я хоть и не считаю себя настоящим красавцем, то все ж никак не мог отрицать изящество моей тонкой и стройной талии, складность широких плеч, и соразмерно небольшие руки и ноги при высоком росте. Помимо же этого, многие из моих бывших дам сильно отзывались об гладкости кожи на лице, голубых глазах, греческом носе и умении носить бабочку с фраком.

Но вернемся к настоящим событиям. Итак, Марышка влюбилась в меня еще в тот же самый вечер, и, после того как этот вечер окончился, мой дядюшка не замедлил позвать меня к себе в кабинет и произнести вот такую речь:

– Друг ты мой, как собственного сына я полюбил тебя и всю нашу совместную жизнь стремился дать тебе всех благ и вывести на путь благоденствия и праведной жизни. Что, скажи мне, что может быть хуже того, что человек, опираясь на земное свое происхождение и живя в добротном достатке, стремясь возвести свой род и потомство, наконец презирает Божий дар и сам, сам вгоняет себя в пучину мрака и бессилия? От чего же ты не хочешь смириться со своей непорочною частью, со своим наконец призванием? Ведь имея и кров, и твердую почву, ты теперь же есть и сам творец своего счастья и, несмотря на все это, решаешься оставить чудное поприще и жить повесою и растяпой, мотая и повесничая как подлый плут, не считаясь со своей древней дворянскою кровью. Я очень стыжусь что ты даже подумать решился об том, но каков же будет мой стыд, когда ты свершишь надуманное. Бога буду молить чтобы ты одумался и завтра же явился к Сергею Антоновичу для откровеннейшей и нежной беседы с этим человеком; на Матерь Божью буду я уповать, чтобы она дала тебе благоразумия и сил посвататься к его дочери, дабы перед смертью я обрел покой и великое счастье.

А надо признаться, что я никак не мог ожидать от моего дядюшки такой откровенной беседы, которая, впрочем, очень раздосадовала меня. И в самом деле, он уже давно был немощен и стар и собирался в скорейшем времени почить на своем одре. Я же тем временем собирался спустить все его имение и перебраться в Петербург, в столицу России и центр мира, который уже давно и сладко манил меня в свои объятия.

Однако ж, и самый Поварихин не замедлил послать за мною нарочного еще даже в самое утро, дабы переговорить со мною на счет сватовства, но вопреки всем моим ожиданиям и увещеваниям моего дядюшки в том, что это будет откровеннейшая и нежная беседа, случилась беседа иного характера. Он был чопорен и хмур в то самое утро и, лишь только я появился в дверях, начал дерзко и властно:

– Ну вот послушай, Вандрейч, (так он называл меня; зовут же меня полностью Иван Андреевич Семечкин), глупая и твердолобая голова твоя непробиваемая может изъять хоть каплю, хоть самую малую часть, хоть бы крупицу пользы из того, что я тебе предлагаю? Все прелести и выгоду того, что сам Бог преподносит тебе? Ужели настало время, когда наш юный брат сам спешит себе же слыть коварным врагом? Ну вот что, братец, чураешься ли ты меня иль дочери моей, а только знай, что я пошел на это не затем, что я сам хочу, а лишь потому, что того хотел многочтимый мною Федор Николаевич, или ты думал что мимо тебя негде сыскать других женишков моей дочери красавице? Что ж, иди ка ты теперь подумай об том, да явись же ко мне завтра, но знай, что твой отказ лишь оскорбит меня неслыханным образом, а я тебе не осел, чтобы такое вот оскорбление стерпеть и не принять мер. Заклинаю тебя Святым Причастием, чтобы ты одумался.

И вот, под покровом Святого Причастия, вышел я в ту же минуту и несколько пал духом, придя домой и закрывшись у себя. Честно признаться, я не знал что можно было мне предпринять в таком случае и приуныл, видя неизбежность женитьбы. Даже и самый Петербург со всеми своими балами и дамочками стал для меня каким-то абстрактным и призрачным; недосягаемым. На следующее утро уныние и досада мои дошли до крайности, как вдруг я узнал, что дядюшка мой захворал и слег в постель, и что теперь же, видя свою скорую смерть, он объявил, что если еще при его жизни я повенчаюсь с дочерью Поварихина, то тут же смогу получить восемь тысяч рублей по наследству.

Такой поворот событий намного меня ободрил, я бы даже сказал, что он оживил меня, и, не раздумывая более ни одной минуты, я поспешил придать такой верной оказии правильное направление. Я немедленно явился к Поварихину и сказал ему самым трогательным тоном, что дескать образумился и надумал принять такое свое счастье и жениться на его дочери, но что мол не имею никакого достатка и хотел бы устроить свое дело сам, что хочу наперед знать щедрую руку свекра и его ласковое напутствие.

Сей приступ понравился толстому борову и он тут же выдал мне две тысячи ассигнаций, после чего, одевшись по-царски, отправил гонцов во все края города для устройства и проведения свадьбы. Помолвка же была назначена на следующий день, а для того чтобы придать всему этому правдоподобный образ, я в тот же самый вечер собрал все свои вещи и переехал жить к Поварихину, в соседнюю от его дочери комнату. В тот же день я сделал еще множество комиссий, особо для меня важных, и устроил дядюшке лестную и чувственную беседу, после которой он уже теперь дал мне восемь тысяч, но объявил, что все его имение и наследство перейдет по завещанию к дочери Поварихина, и что я смогу овладеть им лишь женившись на на ней. Сей предусмотренный его выбор несколько меня огорчил, но десять тыщенок, которые были у меня уже под рукой, не заставляли так долго томиться с таким огорчением.

Вскоре и самое дело насчет свадьбы было устроено совершенно, так, что нужно было лишь дождаться следующего дня, а вечером, то есть в канун свадьбы, прежде чем я отправился к себе, имел место быть еще долгий и в самом деле ласковый разговор с моим вероятным свекром, в ходе которого он излил мне множество обещаний и наставлений об правилах семейной жизни, и даже упомянул как-то вскольз о приданном, которое могло быть только увиденным во все.

Все это было конечно очень заманчиво, но дело свое я знал верно и не стал искушать Бога. Уже ночью я удалился в свою комнату, и, когда убедился, что все в доме спят, тихо вышел оттуда и направился в комнату ко своей невесте для проведения нашего с ней разговора. То есть я как бы не обольщен просто самою свадьбой, но, имея порыв любви и нежного сочувствия, питаю дескать большое уважение ко своей будущей жене, что мол пред самим Богом и под его покровительством, как и полагается всякой чете, следует доверять друг другу и не стыдиться законных дел своих. И что, имея она хоть какое-нибудь понимание, могла бы проявить его в знак доверия уже и на самом первом шагу нашей совместной жизни.

Окончив все это дело, я вернулся обратно, но не для сна, а для того чтобы, одевшись все свое новое и чистое, взять свою дорожную кладь и тихонько выбраться в окно на задворки, где уже меня стоял и ждал экипаж с кучером до ближайшей станции, и где также был мой конфидент, которому я вручил некоторую сумму для погребения дядюшки и поручил две-три комиссии, от которого я также получил некоторые документы, и с которым в итоге я крепко накрепко распрощался. Той же ночью я прибыл в Саратов, а затем отправился в Петербург.

Глава вторая. Петербург

Итак, вскоре я оказался в Петербурге, в кой же час и был поражен его величием до самого основания своего рассудка. Свет, тот божественный свет, царивший в столице российской аристократии, произвел на меня такой непомерный эффект, что я, уж по самому приезду, как был, так и замер на Невском в превеликом восторге.

Трудно и, к тому же излишне, будет описывать мне все его превосходство, а также все мои чувства, кои я питал первое время пребывания в Петербурге, а потому скажу лишь несколько нужных сведений об моем благоустройстве.

В первый же день мне удалось отыскать контору и еще кое-какие места для приобретения квартиры и некоторых важных документов, кои я оформил на себя весьма быстро и нехлопотливо. Квартира у меня была благоустроена в высшей степени, имела три комнаты, балкон и внутренний двор перед подъездом, а находилась она на Литейной. Окна у нее убегали в пол на французский манер, перинки до потолков, мебель вся блестела как позолоченная, столики с батистом, стулья с гнутыми ножками и подушками, ковры из Персии, одним словом – Эмпирей. Проживание в первое время не доставляло мне никаких тяжб, тем более что денег у меня было предостаточно, но, все же, тыщенок пять я отложил в банк для их сохранности и надежности. Затем я нанял себе щеголеватого лихача с крытой коляской, которого звали Фролом, и кухарку в дом, чухонку по имени Лотта, которая занималась в доме еще и другими делами.

Весь следующий день я посвятил таким местам, которые считались разве что самим фундаментом моей репутации. То были: парфюмерные, модные лавчонки, салоны, ванны, рулетки, рестораны, магазины с французской утварью и одеждою, картежные и просто пивные на русскую ногу. После нескольких таких дней покупок моя кожа просто превратилась в шелк, а самая квартира преобразилась в образ настоящего царственного чертога Филота македонянина.

Говоря короче, скажу, что в продолжении нескольких месяцев я сумел сделать множество удачных визитов и знакомств, впрочем, более с такими же сорванцами как и сам я. Таких людей можно отыскать где хочешь: всякий из нас знает, что, лишь только покажи человеку одну единственную копейку, хоть одному, и не то чтобы кривившему, а хотя бы даже полукривившему душою, хоть чуть-чуть, хотя бы он был самую малость подлец, то уже ничто не остановит это и других таких же подлецов. Всякий из них захочет выехать в рай на чужой спине; одни не станут даже спрашивать, а другие даже и почтут за ваш собственный долг. А потому, хоть я и обрел множество знакомых и полезных хоть в чем-либо людей, то все же это была такая шушара, что даже и говорить будет пошло.

Но вот зато один из них, действительно настоящий плут и кутила, да просто бестия, один то из них и сыграл мне на руку весьма удачно и, так сказать, даже стал в некотором роде моим благодетелем.

Звали же этого человека Рунин Павел Васильевич, и был он, так выразиться, на хорошем счету у всего светского общества. Познакомился я с ним в рулетке на Сенатской улице у Толкачева, да при таких обстоятельствах, что должен был по-людски выручить его и одолжить ему несколько белых бумажек для решающей ставки, из-за которой зависела его дальнейшая участь. Ставку он выиграл, после чего вернул мне деньги в десять крат и поднял с выигрыша пятнадцать тысяч. Разумеется, что я не мог более оставаться для него всего лишь простым человеком.

Расскажу и об нем.

Это был средних лет офицер, ушедший в отставку после семилетней службы в гвардии при одном князе, за ненадобностью самой службы. Выглядел он очень галантно, как и присуще всем поручикам нашего времени. Носил щегольские фраки с булавками для галстука и фалдами, иногда цилиндр а ля Боливар, но больше всего делал акцент на яркие жилетки из атласа. А когда он надевал камзол, то к наряду прилагались также белые широкие штаны и высокие ботфорты по-военному. К дамам же он обращался с непомерною учтивостью и вежливостью, всегда находил подход к каждой из них и встречал в них взаимность без малейшей сложности. Настоящий повеса и кутила, он никогда не мог отказать своему приятелю хоть в какой-либо эксцентрической авантюре, будь она связана хоть с каким-либо рискованным предприятием. На всех балах в Петербурге он был одним из главнейших званых гостей, и приобретал в глазах титулоносцев непомерное почтение. Ни в чем не отказывал, ни в малейшей просьбе, будь вы с ним на хорошем знакомстве, и иногда, когда никак не можешь ожидать его появления, он вдруг вваливался к вам в комнату с горячею дамой в платье с кружевом, с пьяными приятелями и начинал тут же зазывать вас то в кабак, то на вистишку, то в фараон, то в салон, то в кабачишку. Словом, это был настоящий удалой молодец, прожигающий жизнь насквозь.

С таким человеком мое появления в Петербурге сделалось заметнее и, пользуясь такими верными оказиями, я никогда не упускал шанс проявить себя в любом светском обществе, и был от такой жизни в абсолютной экзальтации.

Я стал кутить и тратить, и угощать важных особ; на балах я исправно танцевал полонез и кадриль, не упускал там ни одной дамы и почти всегда такой славный вечер оканчивался незабываемым событием. Дамочки шептались, глядя на меня, офицеры зазывали меня поставить карточку, а в другом месте господа чиновники приглашали сыграть в банк.

Вскоре я обзавелся такой прекрасною дамочкой, по имени Настасья Воленская, графскою дочерью и моей ровесницей, так, что я сам от себя был в восторге. Эта самая Настасья восходила кровью до какого-то старинного французского августейшего графа, но, конечно же, не имела никаких действенных связей с тамошним сословием. Однако ж против того имела весьма хорошую репутацию в городе и всюду была звана и любима. Имея интимное сношение с ней, я также был всюду приятен и нужным. Сама же Настасья чувствовала себя у меня в квартире и вообще в моем обществе как рыба в воде; то есть она как бы была для меня священной нимфой, сидящей на пафосском пляже. Я во всем способствовал ее прихотям и не знал отказа ни в чем для своей любовницы.

Все эти моменты я описал вам для того, чтобы вы лучше понимали степень и значимость моего плутовства, моей жизни и все те нюансы, которые позднее дадут вам возможность понять мои переживания еще лучше и обстоятельней. Именно для этого я и решился описать вам вкратце все свои тогдашние передвижения. Но все это, разумеется, было бы неосуществимо, если бы не случилось одно обстоятельство, которое привело меня на такою хорошую ступень признания в обществе. А обстоятельство тут было вот какое.

Дело в том, что пик своего успеха я смог достичь лишь по прошествии около двух лет, тогда как все это прежнее время был озадачен весьма важным и серьезным другим делом-поиском финансов.

Вам уже, надо полагать, давно стало ясно, что такое мотовство весьма потрепало мои финансы и что, честно говоря, уже через какие-то три-четыре месяца, у меня осталось всего-то пару тыщенок, так, что это не замедлило заставить подумать меня об уверенном и прочном моем благоустройсте. Мне нужно было предпринять определенную затею, открыть дело или же предприятие, но первые несколько поползновений в этом деле не увенчались успехом, что повергло меня в уныние.

Наконец я начал подумывать об бусах, об самодельных бусах нехитрого устройства, собранные как бы кустарно, но изящно. То есть я просто неоднократно уже замечал такую привычку у людей, кои не могут деть свои нервы и шаловливые пальцы, кому очень нужно и хочется деть их куда-нибудь и повертеть что-либо, ибо в любом обществе и месте это очень успокаивает человека и дает ему направить свои мысли и энергию, свое умственную силу в правильном направлении.

Я решил собирать бусы на монашеский манер и увенчать соединяющую две стороны грань какой-либо кисточкой или кожаной материей, ибо такими бусами можно во-первых размашисто крутить на пальцах, затем их можно перекручивать в руке и забавляться фееричными кручениями, и потом уже их можно просто перебирать в пальцах, как бы расслабляясь и настраивая свое внутреннее умонастроение.

Эти самые бусы отлично подойдут к любому человеку и тем более будут являться неплохим и изящным атрибутом как в руках господ, так и у светских дам. Но прежде чем я начал производить их масштабно, мне потребовалось заказать индивидуально у резчиков по дереву и плавильщиков несколько таких шариков с отверстиями, затем сшить нить с упомянутой кисточкой, и потом уже, лишь только я сделал одни такие бусы, то тут же убедился в здравости своего предприятия.

Тяжело и весьма хлопотно было для меня устройство сей данной затеи, но постараюсь в точности описать и это, дабы вы лучше поняли мое окончательное положение.

Итак, прежде всего мне нужно было нанять мастеровых, чем я и занялся. Я пошел на заводы и отыскал там несколько человек, нужных мне для необходимых целей, оговорил с ними все подробные нюансы заработка и трудоустройства, узнал от них все тонкости дела и наименование инструментария, узнал также самый точный процесс изготовки, вероятный расход и требующийся материал. Показал я им также и свои образцовые бусы, дабы те изначально прояснили всю суть самого производства.

После всего этого дела я был очень вдохновлен и жизнерадостен, однако радоваться было еще рано. Нужно было найти помещение для работы и приобрести также станки для нарезки и печи для плавки. Нужно было также узнать у кого покупать материал и кто бы смог поставлять мне все необходимое сырье регулярно. Также еще необходимо было нанять подешевле такой персонал, который выполнял бы всю черную и физическую работу, но еще главная сложность заключалась в создании самой технологии и как бы рецепта.

На протяжении еще нескольких месяцев я был погружен лишь только в данное дело и никак не мог позволить себя отвлечь свое же внимание хотя бы даже на любезную Настасью. Прежде всего я отправился искать помещение и в тот же самый день снял большой и удобный флигель на Конногвардейском бульваре. Флигель был огорожен забором и имел внутри все нужное для работы, то есть самый цех комнаты для рабочего персонала и для прочих потребностей. За станки и оставшееся оборудование я отдал чуть ли не половину из того, что у меня осталось, но зато все было в высшей степени надежно и профессионально. Наконец я отправился на поиски чернорабочих, и сделать это было не трудно: я просто набрал в карманы мелочи и отправился на финский вокзал, где обнаружил много нищих и бездомных. Из них всех я отобрал самых молодых, бойких и проворных, то есть самых смышленых и сдельных в любом предприятии.

Всех их я пригласил к себе на постоянную работу и заманил бесплатным питанием, жильем и даже рюмкой водки в сутки. Всем им я выдал одежду и белье, единоличную кровать(а все они у меня были двух-ярусными), положил на каждого даже маленький грош в также в сутки и отдал им даже несколько гитар и гармонь для приятного препровождения времени, то есть в нерабочее время.

Всего же таких у меня набралась дюжина человек и все они в дальнейшем полюбили меня истово и выполняли свою работу в высшей степени рачительно и усердно. Каждый из них в последствии был закреплен за тем или иным делом, был привязан к одному или другому станку и выполнял сразу несколько поручений. Один например просто подметал то стружки, то еще какие-либо опилки, подбирал ниточки и тому подобное; другой допустим усиливал нить, обрезал ее, крутил и владел как бы так сказать швейными навыками; третий напротив того таскал все вещи и ящики с сырьем, помогал обрабатывать метал и кости, разгружал что-либо или же справлялся об поставке сырья.

Словом, все было устроено так, как мне было нужно, но касаемо всех этих чернорабочих дело было сделано чуть ли не в самую последнюю очередь, а покамест мы создавали технологию резьбы, отливки, шитья, сборки и покраски. Также на первых шагах моего предприятия я, по научению опытных людей, обзавелся знакомством с кое-какими поставщиками сырья, которые поставляли мне и камень и метал, а к тому же кости и дерево. Также я скупал сырье у многих других купцов и лавочников, дабы производство шло налаженным образом.

Целый месяц нам потребовалось для того, чтобы только сделать несколько шаблонных образцов для создания бус и способы плетения нитей и самих бусинок. Много времени ушло также на приготовление формочек, на изготовление подходящего состава краски, и также на технологию окрашивания и покрытия лаком.

И вот, спустя весьма длительное время в разработках и изготовлении технологий, у нас наконец наладилось и само производство. К концу первых удачных попыток у нас уже имелись бусы из разного материала, разной формы, разных цветов и также отличительного строения. Все они также имели и разные свойства, как то: металлические были тяжелы, увесисты, холодны и звонко бренчали; бусы из кости были легки и изящны, а их прелестные щелчки доставляли приятное удовольствие слуху; деревянные же(по запросу) могли быть не покрашены, и были весьма приятны на ощупь и на запах; и наконец бусы из камня(потом мы стали делать и такие) были просто очень красивы и вовсе не требовали покраски.

Помимо этого мы делали весьма красивые и изящные кисти на бусы из кожи, из шелка и в последствии использовали даже такие ткани как батист или атлас. Все это было сделано и устроено так, что все мои нанятые работники(а надо признаться, всех их я трудоустроил к себе законным образом и даже сделал для них специальные документы) были довольны и, привыкши к такой интересной и не особо хлопотливой работе, производили настоящие шедевры в своих стараниях. Но следует объяснить вам вот еще что.

Более всего важным в этом деле было для меня конечно же распространить по всему городу мои бусы, то есть просто породить в жителях Петербурга потребность в моих изделиях и тем самым повысить их актуальность.

Я положил, что самые простейшие и примитивные бусы будут обходиться в пять рублей, но другие же, более изощренные и продуманные, будут стоить от десяти до двадцати пяти рублей. Быть может для никоторых людей это весьма большие деньги, а для других, напротив того, ничтожные, а потому, учитывая массовое их изготовление, я, пожалуй, могу найти в сей верной позиции золотую середину. Но все же мне было весьма трудным и не выгодным распространять эти изделия чрез купеческие лавчонки или же путем своей собственной уличной продажи и агитации, поскольку здесь все еще попросту не было такого случая, который мог бы дать закваску всему этому делу, то есть как бы брожение для самой торговли и актуальности.

Я начал думать, думал, думал, и вскоре пришел в своем мозгу к такой потрясающей идеи распространения этих бус, что они в конце концов потрясли весь светский слой до самого основания.

Случилось это вот как.

Я просто взял одни свои такие изящные бусы и пришел на вечеринку к весьма знатной и влиятельной в Петербурге госпоже Лаппи, куда было приглашено на танцы, карты и пунш много господ, чиновников и офицеров (будет излишним, если я упомяну, что пришел с Руниным). Там, находясь подле ломберного стола, где происходила сильная игра, я как бы невзначай пристроился под самую правую руку одного майора Бажорина, который, кстати говоря, был весьма серьезен и заметно нервничал, переживая за вероятный проигрыш своего приятеля капитана Савицина. То есть он натурально постоянно сжимал в своей руке опустевший от вина бокал. Понимаете, к чему я клоню вновь? Тут же напротив меня стоял Маркизов(тоже повеса, но только делал вид что просто степенный игрок), у которого в руках была какая-то булавка, которую он также то сжимал, то разжимал вновь, как бы не зная чем занять свои руки. Общество было навеселе, и уже давно начался тур кадрили, как вдруг я изъял из своего сюртука металлические бусы и начал ловко ими перевертывать между пальцами и пощелкивать, так, что это произвело потрясающий эффект. Вдруг Маркизов, обернувшись ко мне, спросил с недоумением на своем лице:

– Позвольте, а это что?

– Это мои бусы. – Отвечал ему я. – Разве у вас нет? Да ведь сейчас же этот атрибут на пике самой парижской моды.

– Нет-с, позвольте, никогда не замечал. Однако ж какой необычный манер этих….. четок? Будто прям из монастыря?

– Да нет же, – ухмыльнулся я. – Это натурально мои бусы, то есть их изготавливают на моей фабрике на Конногвардейском бульваре. Да вот же попробуйте.

Тут я дал ему подержать их в обе руки и он с удовольствием и нелепо начал перевертывать их в своих тоненьких пальцах.

– Ах, какой эффект, как успокаивает; в самый раз когда нечем занять свои руки. Только вот следовало бы не столь тяжелые, может из кости?

– Делают и из кости. – Отвечал я ему с удовольствием. – Всякие делают мои мастера.

– Между тем, какова же цена? – Спросил кто-то, кого я не знаю, но кто уже также держал их в своих руках.

– Да смешная цена, за эти пятнадцать рублей.

– Ах, как дивно, и в самом деле, напрасно я не догадался сделать себе такие, и, казалось бы, вещица то не мудро устроена. Как же их приятно крутить и перебирать, вот посмотрите господа, посмотрите все сюда.

Тут начали подходить люди и все обсыпали меня многими вопросами: «А как пройти короче на вашу фабрику, господин Иван Андреевич?», «А есть ли бусы из камня, господин Иван Андреевич?», «А можно ли поменять цвет, многочтимый мною Иван Андреевич?», «А можно ли сделать другую форму, милостивый государь мой, Иван Андреевич?», «Не-ет, я не согласен с вами, Марк Карлович, из метала будет в самый раз», «Позвольте, позвольте, батюшка Станислав Федорович, мы-с люди учтивые, галантные, из метала будет грубо-с, это вам вот военным может будет в самую пору, а мне бы вот сделать из кости-с», «Нет, из кости не прочно, а зато как звенят, ровно шпоры, цок-цок, цок-цок, ведь правда, достопочтеннейший Иван Андреевич?».

В эту самую минуту по нашему оговору в комнату вошел Рунин, держа в руках пять разных бус на всякий манер.

– Да как же вы не знали про бусы Ивана Андреевича? – Заговорил он, казалось, не войдя еще даже в самое помещение. – Да где же вы были, разве ваш слух перестал быть вашим поданным, а зрение ваше разъел червь неведения и невежества?

Все что ни было в комнате в миг и разом обступило его и начался просто совершенный азарт; всем вдруг очень захотелось иметь эти бусы и сделать одни такие в пандан под свое что-либо. Весть эта как мощная буря пронеслась по всему городу и объяла каждого хоть сколько-нибудь светского или военного человека с ног до головы, после чего все они принялись брать штурмом мой нанятый флигель.

В городе поднялся абсолютный ажиотаж, а заказов поступало столько, что мне с каждым днем приходилось выписывать себе все новый и новый инструментарий, мастеровых и просто нищих, со своими гитарами, папиросами и рюмкой водкой в сутки. Каждый из приходящего покупателя заказывал под по себя и подбирал размер, цвет, материал, ткань кисти и форму бус; один например заказывал такие, где шарик чередуется с квадратиком, дабы получать от них совершенное успокоение; другой просил просто из кости, но в основание для кисти он брал мощный металлический ромб. В городе даже устроилась некий постулат приобретения таких бус. То есть военные например всегда брали из металла, ибо предпочитали бусы в некотором роде весомые, а помещики для того только, чтобы можно ими было бить по лбам приказчиков-повес; чиновники брали из кости, студенты просили из дерева, ибо подешевле, а дамочки всегда брали из камня и добавляли при том на самое основание кисти какой-нибудь элемент из драгоценного камушка или жемчуга. Кто-то частенько просил комбинированные бусы, а некоторые даже из стекла.

По всему Петербургу теперь постоянно слышались вот такие фразы: «Ах что вы, Бонесса, желтый цвет теперь же не в моде, это никак не не ориентируется с сегодняшней Францией», «Позвольте господа, у вас что, нет бус? Эге-гей, да вы просто пошлы», «Не слышали ли вы, господин Павел Александрович, какого числа выйдет новая осенняя коллекция под аглицкое сукно?», «Нет, сударыня, Арина Панфиловна, никак не слышал, а зато метал теперь выливают и звездочкою», «А Слышали ли вы об новых двух умельцах у Ивана Андреевича? Говорят, что он сам еще даже ни разу не видел таких кудесников».

Многие очень сильно и лестно отзывались об моей личности. Количество заказов выросло настолько, что мне просто пришлось набить цену на все модели, в следствии чего спрос вырос еще более, ибо человеку всегда психологически кажется так, что, чем более цена, тем благороднее и добротнее само происхождение заказа. К концу всех этих двух лет что я прожил в Петербурге у меня уже было множество флигелей и бесчисленное множество мастеровых и нищих, со своими двух-ярусными кроватями, картами и пару грошами в сутки. Появились даже целые специальности на моей фабрики и даже особое обучение с теорией и практикой. Деньги в мои карманы лились нескончаемо; Настасья жила теперь в Эдеме, а я держал ее на руках и называл маркизою, целовал ее, а она смеялась. Вот таким образом я устроил все свое дело, но следует познакомить вас с одними моими партнерами по работе, которые оптом поставляли мне все необходимое для производства.

Читатель, надеюсь, извинит меня за мое продолжительное отступление от главной темы, но прошу вас потерпеть еще всего две небольшие главы из моей записки, поскольку мое знакомство с убийственным домом, источником зла и проклятия, началось именно с одной из многочисленных встреч со своими партнерами. То есть как бы самая интригующая сила, все те пружинки и механизмы главной темы начинают шевелиться теперь же.

Глава третья. Посиделки

Как я уже и говорил, мое попадание в зловещую курильню проистекло благодаря одной из этих встреч с моими партнерами, которые мы чаще всего называли просто посиделками, ибо случались они у нас скорее не по делу, а ради удовольствия.

Стоит теперь же разъяснить вам самый этот обычай, который уж давно установился у этих людей, еще и до моего знакомства с ними. Но прежде всего стоит описать всех троих и кратко ознакомить вас с ними.

Первым из них был Василий Васильевич Назаров, то есть первый от того, что с ним я познакомился еще ранее других. Он занимался скупкой метала и торговал какими-то товарами вроде бижутерии и ювелирных изделий. Сам же он был человекоммногосторонним и любил быть подходящим своими душою и нравом под всякую ситуацию. То есть если вдруг в обществекто-либо заводил вист и открывали бутылочку шампанского, он становился задорнее всех прочих и был самою душою этого вечера; если же вдруг где проходила скорбная весть, он в тот же миг был хмурен и мрачен так, как и сама смерть не может быть, и даже плакал от чистого сердца и подбивал сочувствовать других; говорили ли веселую историю, он издесь рассказывал свою, еще даже веселее прежней; были ли например танцы, он танцевал лучше всякого немца.

На все свое дело он не любил уделять время и проводил его беззаботно, как бы не обращая даже внимания. Всесуетливые обязанности он поручал своим начальникам, а сам же тем временемотпускал визиты и учинял банкеты. Впрочем, иногда он был очень рассудителен и носил солидные костюмы из сукна оливкового цвета. Было же ему лет тридцать девять, а вихры и лохматые брови его напоминали мне философа-дуалиста.

Другим был Антон Алексеевич Запрудин, очень юркий и заносчивый человек тридцати лет, самый молодой из них, и самый так сказать затейливый. Он был что называется ближним другом Назарова и их двоих редко можно было увидеть по раздельности, а когда же он все таки был один, то есть без Назарова, то найти его можно было у себя на суконной фабрике, где он только лишь делал всем погоду. Например мог обругать кого-либо за то, чтосам он не знал как устроено дело, а обруганный знал. Или же мог заставить вычистить швея свой швейный станок, который и без того чистился на дню по три раза. То есть он попросту накидывал на себя важность и придавал большую значимость своей должности; хотел так сказать быть хоть и в мизерной фабрике, а все же императором. Самая же фабрика досталась ему по наследству и из нее он с жадностью вытягивал последнюю копейку, как какой-нибудь плут-картежник. Был он высок, веселый и радостный, любил смеяться и курить кальян. Не мог дольше одного дня усидеть на месте и появлялся в любом почти обществе не весьма благородного тона. Сама же фабрика ему также была не нужна, но за то, когда я справился у Назарова об других поставщиках сырья, то он тут же и посоветовал мне обратиться к его приятелю, что тут же и было исполнено, поскольку Запрудин поставлял мне много хорошей кожи и ниток.

Эти двое последних и впрямь не походили на действительных предпринимателей, а больше всего на каких-то там мошенников и плутов, не могущих справиться даже с собственным туалетом. Словом, они были два шута, и они также не заморачивались никакой сложностью, а всегда искали легких путей и наслаждались беспечною обыденщиной. Трудно, очень трудно поверить в их хоть какой-либо успех, но все это, однако ж, действительно было так. Иной раз, смотря на человека, даже и не подозреваешь его истинную личину. Вот так и эти, с виду были недалекими Ваньками, а на деле капиталисты. В дальнейшем один познакомил меня с другим, и уже вдвоем, весело и бойко, они свели меня с третьим, весьма почтенным купцом, богачом, какой годится в пример всякому губернскому откупщику.

Звали же его Архип Савельевич Гаврилов и был он из нас всех старше, на голову выше и здоровей, в точности абсолютный медведь. Но с виду и особливо на своем лице он был очень мил и заботлив; дело свое знал тонко и превосходно им занимался. Торговал же он многими товарами, но более всего я ценил его дерево и кость, которые мне были очень нужны. Он имел также широкий лоб и мощную бороду, и всегда любил послушать какие-то новые историйки и события. Умом же своим он от многих отличался благоразумием и осторожностью, всегда был рассудителен, а его разговор отзывался сильным познанием жизни, мудростью и сердцеведением.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы у такого человека были какие-либо взаимодействия с такими вот хоть и предпринимателями, но все же шутами, но ведь что-то же было, раз они каждый воскресный день встречались у Гаврилова в его тихоньком загородном доме, находящимся в сосновом бору, где они всегда пили чай и заедали его кренделями, блинами с маслом да припеками с ягодой и яйцом; где они также парились в бане и ездили лихом на шестерике дерзких и прытких коней. Точно не могу сказать, на чем возникла эта дружба, тем более она завелась еще давно до моего появления, а потому не стану вдаваться в подробности, а замечу лишь то, что в эту дружбу попал и я сам, и имел от таких встреч, или посиделок, много удовольствия и приятности.

Итак, излагая события в достоверности, опишу вам окончание одной из таких посиделок, коя была виновницей моего несчастья.

В тот день мы сидели вчетвером за дубовым столом у Гаврилова и пили чай и кофей с блинами и медом, а помимо этого рассказывали интересные мистические легенды и просто историйки. Я заканчивал одну такую про московский университет и тамошние свои похождения:

– Как же ты мол, говорю я ему, от чего же не спишь? А Ковригин то мне, мол, да я так, да и все. Да от чего же? Ну вот так, просто не сплю. И знаете ли, как бы не старался он сдержать в руках свое беспокойство, а все же по глазам то видно, видно бестию то, что врет, никак есть мошенник. Ну мы то ему такие, знаете ли, ну раз так просто, так и нечего тут по книжному кабинету расхаживать (ну мы то еще не знали всего дела, ведь это он в наш закуток забрел, а не мы в его, а окно то, этаж то есть был первый). Взял он какую-то книжонку в свои длинные руки и пошел вон из кабинета. Но тут, понимаете ли, тут-то и началась развязываться вся нить этого казуса, ведь он то не мог, хе-хе-хе, не мог выйти на двор из северного крыла, а вот тут-то вдруг и окошко тихо так заскрежетало, совсем тихо, мы успели спрятаться, и, наблюдая с Рогозиным из-за комода, увидели вдруг как в окно с улицы вошла Егорова… Егорова(тут я начал мелко смеяться и силился досказать).

– Ба-ба-ба! – Заголосил вдруг Назаров.

– Вот те на! – Также отозвался и Гаврилов.

– И зашла то она, залезла, и как только нас то увидела, такая сразу, мол, я ошиблась комнатой и ушла, и все мы тут же, как были, мощно, гомерически, даже окна задрожали и сторож прибежал. – Тут я совсем покатился со смеху, как и все другие.

– Эге-ге-гей, баба черт, ей Богу. – Все говорил Гаврилов, и верно говорил. – А что же отец-то его?

– Да какой там отец? – Отвечал я, – Где же бы он ему родил благословение на брак сына с какой-то там маркитанткой?

– Да ведь она же бывшая маркитантка. – Вставил Назаров.

– Бывшая, не бывшая, а только теперь послушайте мою историю. – Вдруг перебил нас всех Запрудин и повел свою страшную историю про Яковский погост:

Историю эту мне еще рассказывала моя тетушка Настасья Егоровна, которая жила в том самом сельце, некогда находящемся в Саратовской губернии. Было же это весьма большое сельцо и называлось оно Яковское, по имени одного помещика, обосновавшего его. Но потом оно отошло государству и мало по малу туда стали стекаться и другие помещики, которые и обосновали такое большое поселение. Но в нем проживали одни почти бедные дворяне, у почти каждого из которых было самое большое всего-то осьмнадцать душ крепостных, и все они проживали недалеко друг от друга, как бы были в прямом смысле этого слова соседями. Но жили там люди учтивые и деликатные, то есть решительные старосветские помещики, таких сейчас больше нет. В уездный город они выезжали редко и жили тихонько и обособленно, но самая же среда и природа сельца была чиста и прекрасна. Но все же глушь, глушь редчайшая, да такая, какой и не сыскать больше ни даже в дремучей Тайге.

Почему же я говорю что жили да были? А вот почему: сельцо это зачахло и обезлюдило; больше там никто не живет и даже единственный поворот со столбовой дороги давно уже зарос бурьяном и травою, так что и никакой экипаж не сможет проехать туда. Но не по Божьей воле опустело и зачахло сельцо, а по причине случившегося там ужасного события, каких свет не видел.

Жил там один старенький столбовой дворянин Берестов, у которого было несколько душ крепостных и маленькое именьице, но у которого крестьяне делали мед и поставляли в казну множество изделий. Сам же он был человеком тихим и застенчивым, никогда ни с кем не ругался и был очень кроткого нрава, то есть мог даже простить самую жестокую обиду своему кровному врагу.

Но был у него также и сын, молодой штаб-ротмистр Бог знает какого полка по имени Антон Алексеевич. Этот, значит, совершенно был не похож ни на отца, ни на мать, ни внешностью, ни тем более уже характером. Он был очень плохим человеком, пьяницей и дебоширом. Всегда издевался над своим отцом и вымогал у недалекого и кроткого старика все деньги, и что всего более ужасно, он почитал за свою священнейшую обязанность делать это.

Но главной же характеристической чертой было отнюдь не отношение к отцу, а весьма необузданное его сладострастие. Он был настолько одержим им, что нередко, приехав к отцу, в сельце случались насилия и скандалы. То есть он немило насиловал крепостных девок, своих или чужих, разницы в том не было. Пользуясь тамошней отсталостьюи незнанием собственных прав бедных дворян, он не боялся ни суда, ни каких бы то ни было карательных мер, и все старался делать по-своему. Он постоянно пили очень часто устраивал погромы своим соседям. Жители уже много раз ополчались на него, особенно в последний раз, когда он пристал к дочери одного помещика, идущей на озеро летом, и, пользуясь ее неопытностью, чуть было не надругался над нею. Это известие так потрясло сельцо Яковское, что были даже принятымеры.

Бедный старик Берестов так любил своего сына, свое единственное чадо, что беспрекословно отдавал ему почти все свои деньги и прощал все его поступки. Но всякий раз молил егоне поступать ни с кем злонамеренно, а быть добрым и признательным. Это последнее насилие он, совершенное его сыном, заставило отца броситься в ноги отцу изнасилованной (после той ситуации с его дочерью последний почитал Берестованичтожеством и ненавистным врагом, и даже ходил в город N жаловаться в суд и исправнику). Берестову чудом удалось уладить это дело посредством сильных протекций, а перед самым его уездом в Москву в доме пропало много вещей, и накануне отъезда устроена была также большая гулянка с тяжелыми последствиями.

Затем все стихло на несколько лет, покамест сынок его не вернулся обратно, а тем более не один, а с несколькими друзьями-мотами, которые не прочь были поживиться за чужой счет.

Все они были мертво пьяны, а когда начали устраиваться погромы в доме Берестова и тем более пропадать вещи, то пришлось вызвать даже из города квартального. В следующий день случилась та беда, которая повергла все сельцо в настоящий ужас. В вечеру молодой Берестов, проснувшись, снова запил и побрел шляться по улицам, но, нагулявшись, вскоре он вернулся в свое имение и нарочно забрел в дом одного кузнеца по фамилии Минин, который принадлежал им же.

Прокравшись в их дом, он заперся изнутри, то есть когда самого Минина не было еще дома, и, надругавшись над его недурной женой, избил ее затем очень крепко и жестоко, после чего та скончалась на следующий же день, а он в тот же вечер отправился домой к отцу и заснул там же в один кратчайший миг. Непостижимое горе случилось в сердце Минина, кузнеца, который ничего не смог сделать со своей бедой и в конце концов помешался своим рассудком об утрате любимой супруги. Отчаяние его дошло до того, что он вскоре после похорон сбежал от помещика и отправился со своим горем странствовать по другим городам, живя обособленно и аскетично.

Сам же молодой Берестов не чаял в том своей беды, но был сильно оскорблен жителями сельца и стал всюду ненавидим. Благо, что такое немыслимое преступление свершилось над крепостной, да и к тому же принадлежащей собственному отцу, иначе не избежать бы ему справедливого суда. Но отец по прежнему сильно любил сына и постарался посредством кое-каких знакомств уладить этот случай и что даже ему было составлено в городе на этот счет особое покровительство. Но тем не менее, как бы все это не скрывалось и не потоплялось под водами таинства и неведения, а все же много слухов проникло в другие слоя общества. Многое также и проистекло из тех заманчивых слухов, так, что в Москве к Берестову стали относиться презрительно, что вскоре он был за что-то разжалован в звании и сам подал в отставку, что всюду на него смотрели как на нечеловека и не было у него более ни счастья, ни стремления к мирскому благу.

Он стал пить еще сильнее, и наконец допился до такой степени, что, окончательно всем надоевши и устроивши как-то раз в сельце крупный очередной скандал с последствиями, он затем проснулся утром от того, что многие из жителей сельца били его палками и силились схватить, и что даже называли его детоубийцей. Берестов ничего не понял и, кое-как вырвавшись из цепких рук дворян и их крепостных, убежал в лес, ничего не понимая из сказанного, но проклиная всех и грозя им страшною местью.

Случилось же под такое очередное его пьянство странное событие, весьма зловещее и куда более жестокое чем то, которое он однажды уже совершил. Двое детей помещика Ореховского были найдены мертвыми и сильно изрубленные топором, а жена же его также была зарезана и опорочена. Никто ничего не видел и не знал, а только и было известно, что все они втроем проводили время поздним летним вечером в саду, в уютной беседке и пили чай. Такое зверское преступление никак не могло более содержаться в негласности и вскоре мигом было доставлено прямо самому губернатору и прочим чиновникам.

В сельцо была даже откомандирована группа солдат с целью найти злоумышленника и предать его суду, но все поиски в окрестностях леса были тщетны, а сам же отец Берестова клялся и божился что не знает где его сын, но что он дескать искренно молит его превосходительство и Бога смягчить участь его сына и не казнить его, а только сослать в каторгу. Но не успела эта искренняя молитва дойти до его превосходительства и Бога, как вдруг случилось новое убийство. Было зарезано в поле и на реке еще несколько женщин крепостных, которые отправлялись туда свершать свои хозяйственные дела. Это ужасное событие пронеслось как вихрь по всей губернии. Вопрос поднялся не на шутку и важность в поимки Берестова состояла теперь же на первом месте у уездной полиции и капитана-исправника. Все вдруг вспомнили его недавние угрозы и месть, которую он обещался свершить. Но никто также не понимал и мотивацию таких жестоких убийств, ибо по найденным телам нельзя было сказать чтобы над ними надругались.

Вскоре свершилось еще одно убийство какого-то родственника дворянина Сонина, а после того еще двое детей пропали без какой-либо вести. Жуть и ужас распространились по всей округе. Из Москвы был выписан особый следователь для проведения дела и вести об страшных и таинственных последствиях дошли даже до самого Петербурга. Была также создана некая особая комиссия для расследования, но ей также не удалось дознаться хоть каких бы то ни было причин. Все места убийств рассматривались самым тщательнейшим образом, но не помогло и это. Был наконец выслан специальный отряд гвардии и несколько гарнизонных отрядов для прочищения всех прилегающих лесов, мшаников и болот, но ничего не оказалось найденным и там.

А между тем поиски Берестова затягивались, а убийства и все новые и новые похищения продолжались. Люди стали покидать сельцо и оно заметно обезлюдило; везде была сбивчивость, сутолока, страх, подозрение, междоусобные распри и крестьянские мятежи, кражи и обыски. Хозяйства у всех расстроились в высшей степени, а между тем поиски шли и шли, а люди пропадали и пропадали.

Наконец это уже перешло все границы, и вот однажды, когда московский следователь, в присутствии еще двух полицейских и гарнизонного офицера находились в доме одного из тамошних помещиков, где присутствовали также и сам помещик со своею женой, то есть именно там, где был учинен штаб по всему расследованию, вдруг в комнату вбегает ужасно перепуганная прачка и падает на колени перед московским следователем, излагая:

– Государь мой, помилуйте-с меня! Спасите душу мою, а я за вас вечно Богу-с буду…

– Что? Что? Кого? – Вдруг заволновался следователь и встал, после чего встал и офицер и все прочие.

– Помилуйте, государь мой-с. – Кричала прачка, стоя на коленях и изливаясь слезами. – Все видела я, все знаю и была там, Господи Боже упаси меня окаянную-с.

– Да что же случилось?! – Кричали в волнении офицеры. – Что вы видели?!

– Все видела! Господи Владыка… В лес пошла-с на погост к покойнику своему и его там видела…

– Беростова?! – Ошеломленно спросил следователь.

– Нет государь мой, кузнеца их, Кузьму Архиповича, помешанного-с.

– Как кузнеца?! Это что же?! Какого кузнеца Кузьму Архиповича?! Где?! А ну не тараторь и расскажи обстоятельно!

Поднялся вдруг такой шум, такая суета, что все стало жутко и в то же время все что ни было порывалось теперь же на погост, ибо обнаружилась теперь же хоть какая-либо новая зацепка.

– Государь ты мой, – продолжала прачка Акулька, захлебываясь истерикой. – Вот-с пошла я, барин, на погост наш, что там-с, за мшаниками стоит, за болотцем, к покойнику-с. Да вот иду то я по темноте, по тропам то тамошним, и вдруг вижу как бы свечка горит в темноте то-с, далеко; пошла я туда и слышу вдруг, как какой-то мужчина в землянку речь свою обращает, погоди мол, сейчас я тебе ручонки то выбелю-с, барич. Чу, смотрю, да как ни есть сам Кузьма Архипович, его то я узнала, стоны и жуткие стенания из землянки доносились, да я взяла и в страхе как побежала домой во весь опор. Господи, помилуй меня-с.

Ну, как вы думаете, стоит ли уточнять мне, каковы были шум и паника после сказанного? В тот же миг отрядили четыре отряда, окружили болотник с погостом, куда доныне не додумались заглянуть, схватили помешанного кузнеца то того, да он взял сам себя и запорол. В землянке восемь тел нашли, девятым был самый Берестов, только недавно умерший. Экспертиза постановила, что он около месяца был в плену у Минина и был истязаем и бит каждый день, самого же его нашли также зарезанного, еще с горячею кровью.

Вот, господа, до чего оказывается может отчаяние дойти, ведь был такой исправный человек, и ведь никогда не подумаешь, что из-за смерти своей жены можно сойти сума, да причем стать таким маниакальным убийцей. До сих пор зловещая история ходит по тем краям, а в самом сельце уж подавно никто не живет.

Все мы молчали потрясенные и переваривали историю, рассказанную Запрудиным. Но вдруг Назаров, насыщенный таким рассказом, спросил нас всех как бы в пандан всеобщему настроению.

– А про курильню-то Петербургскую не слышали историю-то?

Все мы тут же уставились на него.

– Это про какую такую курильню? – Спросил его Запрудин с интересом.

– Как же, да вот что была на Невском, где дом то там стоял вдоль Невы, длинный дом такой в два этажа. Там и была она в подвале, а заведовал ею Лев Борисович Тенетников, не слыхали разве? Иван Андреевич, не слыхал ты? Ведь вот тоже про похищения; жуткая история.

– Ах, как не слыхал! – Воскликнул Запрудин. – Слышал краем уха, что-то там про утопленников, да только вот сути дела так и не понял. Расскажи ка нам всем обстоятельней.

– С удовольствием расскажу, итак…..

Мы с Запрудиным в предвкушении приготовились слушать историю, но, к нашему изумлению, Гаврилов вдруг запротестовал и стал склонять Назарова к тому, чтобы тот не стал оглашать ее.

– А нечего нам рассказывать такие страшные истории, поскольку к добру это не приведет, а ты, Василий Васильевич, давай ка лучше не совращай их молодые умы, а то сманишь их на гиблое дело; много уж людей понесло от этого Тенетникова.

– Позвольте, – отвечал я. – Да разве эти истории могут нанести нам какой-то действительный вред? Я вот очень хотел бы послушать историю, тем более что торопиться еще некуда, а за свою молодую рассудительность я сам могу отвечать.

– Право, Архип Савельевич, – говорил Назаров ободрено. – Нет тут вовсе никакой серьезности, тем более что это было уже давно, а господам рассказанная история не принесет никакого вреда.

– И впрямь, – говорил уже и самый Запрудин. – Никакого горя от того не последует. Конечно же пусть рассказывает.

– Добро, – согласился в итоге Гаврилов. – Да только вот потом я посмотрю, как никаких последствий из того не случится. Иван Андреевич то вон совсем еще молод, глядишь, потом будет еще жаловаться на тяжелую участь свою, мол, Архип Савельевич, помогите, а вот тогда и посмотрим. Никогда я еще не давал дурных советов, но коли уж так, так и делайте что хотите, а у меня ничего не спрашивайте.

Сказавши это, он, подперев голову под локоть, кажется, задремал. А Назаров тем временем уж начал рассказывать историю про загадочную курильню:

Как я уже и говорил, история эта случилась здесь, В Петербурге, на Невском проспекте, именно там, где сейчас находится один большой склад каботажных приборов. По времени это произошло… дай Бог памяти, кажется года три назад, но зловещий след и последствия, оставленные этим событием, сохранились и по сей день.

Итак, речь идет об Льве Борисовиче Тенетникове, управителе одной курильни, ставшей запрещенной и некогда устроенной в том самом складе, об котором я только теперь же упомянул. Как-то раз мне удалось повидать его, а потому смогу вам кратко описать его.

На вид ему может лет сорок пять, ростом он не столь низок, но и не высок, но зато весьма плечист и широк; носил всегда черную как смоль бороду, усы, баки и курчавые вихры, а лоб же его, помню, также был широк, что было несоразмерно с маленькими глазенками, так, что всю его физиономию можно назвать глумливой и насмешливой. Разговор у него деловой, деликатный, речь ведет плавно и обращается вежливо, любит курнуть трубку, а во всех его телодвижениях видна дарованная самим Богом харизма и красноречие. Он весьма умен, но самая ученость и прочие сферы просвещения его мало интересуют. Интересны же ему были море, флот и все что связанно с ним, ибо он бывал когда-то простым, но задорным матросом, который дослужиться до офицера все же не смог, но однако ж почти пятнадцать лет провел в море. Слыл в экспедициях отличным плотником иочень часто путешествовал в островную Европу и Голландию. Когда-то он покинул флот и перебрался жить в Стокгольм, а оттуда и в Петербург, вместе с Бог знает откуда взявшимся капиталом.

Прошло несколько времени и он выкупил большое помещение у самых берегов Невы (этот же склад), и учредил в нем обычную курильню опия, где собирались как и простые люди, так и бывалые в этом деле любители, настоящие курильщики, причем собирались там так, словно курильня эта стояла там всю жизнь, а не месяц с небольшим, и пользовалась славой одной из лучших в мире.

Но прежде чем я приступлю к самой сути истории, уточню несколько сведений об тот самом товаре, который сбывался в этой курильне по весьма завышенной цене, и кой также доставлялся Тенетникову Контрабандой(если верить тем, кто и сам курил его и был там, то есть именно те, заядлые тамошние посидельцы, кто лично рассказывал мне об том, и кто уж давно упокоился). Самый же этот товар имел на себе некое клеймо таинства, осмотрительности и воспрещения.

Говорят даже, что он водил знакомство с предельно лихими и морально разложившимися элементами преступного мира, но точно этого подтвердить не может никто.

Так вот, самый товар есть по сути обычный опий, но, как говорят, обладающий повышенной степенью ощутимости и воздействия на человеческий организм. Казалось бы, дело обычное, да как ни так! Опий этой имел в себе некоторые алхимические добавки, ставшие запретными еще даже в средневековые времена: эти добавки были сами по себе экстрактами древних растений, которыми пользовались еще, согласно летописи, воинственные кельты для волхования, и обладали дурманными свойствами, а помимо этого еще и целебными.

Раствор и примеси, соки и прочие экстракты, выпаренные и выделенные из этих растений и преобразованные весьма тайным способом в некое снадобье или зелье, могли заставить человека уверовать в то, чего не было и в помине. Они извращали его рассудок и давали ему увидеть все то, чего быть не может, и то, что здравый мозг его никак не мог возжелать, а вот зато все низменные и подлые глубины его сознания еще как могли.

Они наделяли человека ощущением полного осознания над окружающей его средой, но в то же время усыпляли его бдительность и внимание; они давали ему плоды и фабулы таких желанных реалий, что человек, находясь в действительности всего то во сне, забывал об том и начинал верить в действенность происходящий с ним событий; он чувствовал вкус и телесные наслаждения, страх, боль, радость и все прочие чувства; он уставал но был бодр, он был силен но изнывал от усталости.

Одним словом эти алхимические ингредиенты испокон веком считались таинственными и дьявольскими, а за их использованиетогдашние вассалы объявляли человека нечистым, признавали его колдуном и и отлучали от церкви, после чего сжигали на кострах. То есть даже еще во времена писания «Молота ведьм» у многих травниц находили все те же отравляющие экстракты.

Но тем не менее, окончательно в нашем мире ничего не может пропасть, так как не смогли окончательно исчезнуть и эти травы. Поэтому и теперь, как полагают многие, эти рецепты и экстракты попали в руки к тем самым контрабандистам и крупным поставщикам опия, находящимся в Голландии, и сбываются лично в руки Тенетникову по морю, сюда, в Петербург.

Вот, пожалуй, что можно сказать об этом товаре.

– И полно! – Вмешался вдруг Гаврилов, как бы проснувшись. – Вишь как они на тебя то уставились, им этот опий сейчас дай с запретными травами, да ведь они и не откажутся.

– Нет, Архип Савельевич, ужели так делается? Уж позвольте мне досказать. – Отвечал ему Назаров и тут же продолжил историю.

Так вот, появился этот Тенетников теперь у нас в Петербурге и учредил курильню по вышесказанному адресу, и, знаете что, вот если бы сейчас наш этот самый автократ объявил бы на весь Петербург, что готов принять к себе на прием любого желающего, то и тогда бы было очереди меньше, чем она бывала у Тенетникова. Да, невероятно актуальным стал его опий: люди, позабыв обо всем, сломя голову бежали в курильню продавали и отдавали все, чтобы хоть разок успеть и попробовать одну такую дозу опия, чтобы хоть раз в жизни то испытать то счастье, познать силу мысли и величие духа. А те, кто уже пристрастился к этому опию, то мало об нем упоминал да и вообще начинал вести себя странно.

Все потребители этого опия становились подозрительными и какими-тотихими, уходили из дома в курильню и много дней их нигде не было видно; они становились замкнутыми и обособленными, а их рассудок мешался и они переставали быть похожими на сами себя; все их жены и родственники проклинали владельца курильни и мало-помалу в городе начинался ропот и недовольства, и даже были кое-какие покушения на личность Тенетникова.

Но курильня стояло железно и работала исправно, несмотря на непомерный доход, который она приносила. Сам же Лев Борисович платил хорошие налоги и пользовался многочисленной протекцией и никак более не беспокоил государство, покамест люди, то есть потребители опия, не начали пропадать и наконец находиться утопленными и совсем сгнившими в Фонтанке. То есть именно те, кто еще вчера только продавал последние вещи в ломбард за ломанный грош и отправлялся на Невский в курильню Тенетникова.

Опухших и разложившихся трупов по несколькоштук сряду вытаскивали из воды и удостоверялись в несомненном наличии насилия и убийственного умысла, ибо все они были в мешках, всюду связанные и с привязанными камнями.

Вскоре поднялся шум небывалый и многочисленные родственники писали жалобы и искали покровительства у многих чиновников и привилегированных особ, что якобы нанятые Тенетниковым люди тайно убивали их мужей и детей, с целью ограбить их и скрытно ночью выбрасывали их в реку. Проводились обыски и осмотры курильни, устанавливались следствия и слежки за ночным передвижением всех входящих и выходящих в курильню со всех ее сторон, но никак нельзя было узнать и понять: почему пропадают люди. То есть просто было видно, что вошел туда человек, и больше не вышел. Искали даже подземные ходы, но ничего не нашли.

Появились целые комиссии и инспекции в это помещение; поднимались многие толки весьма сомнительного характера и даже поступали жалобы самому императору, заканчивавшиеся просьбами и мольбами об закрытии курильни и взятия Тенетникова под арест в острог. Много проистекло тяжб и неприятных последствий. но вскоре государство убедилось в разумности народного волнения и прикрыло курильню Тенетникова, и даже чуть его самого не прикрыли.

Все эти слухи вскоре улеглись и курильня перестала существовать. Тенетников же сам также куда-то пропал и людей перестали находить мертвыми в водах Фонтанки. Тех людей, кто остался жив и не успел еще утонуть тайным образом, осталось очень мало, и многие из них сошли сума или повеселись, а те единицы, кто сумел сохранить свой рассудок, вдруг одичали и неохотно отзывались об своих давнишних забавах. Сейчас мало таких, и все они скупо и черство общаются с нормальными людьми. Так явление этой курильни прошло как эпидемия, которое унесло много жизней и погрозило вернуться вновь.

Но вот же судьба, не успело минуть и полных трех лет, как вдруг пошли слухи об новом предприятии Тенетникова, которого видел кто-то краем глаза на одном из наших портов, то есть речь теперь же идет об тайной курильне, во всех смыслах скрытой и запретной, куда могут проникнуть только избранные гуру этого предприятия. И что теперь даже вновь начали потихоньку появляться тела утопленников на Фонтанке и в других местах нашего Петербурга.

Снова поднялся шум, снова народ начал роптать. Но все на сей раз было решительно глухо и бесполезно: всякое расследование терпело крах, а происки шпионов были тщетными. Люди покидают свои дома и появляются мертвыми в водоеме и по сей день. Известно лишь только то, что эту курильню именуют как» Дом двенадцать», и не понятно даже почему.

Более я ничего не могу сказать. – Так закончил Назаров удивительную историю про ужасные события, кои теперь же я спешу вам поведать в полнейшем описании и достоверности.

Но в тот вечер мы все еще сидели потрясенные от такого рассказа, и, честно признаться, возбужденными. Один только Гаврилов сидел разочарованно и все настаивал на выдумки и детские шалости. Нас же обоих, особливо меня, он предостерег не вмешиваться ни в какую затею, и не стараться никаким способом разыскать этот дом. Так мы просидели еще без малого час, и, когда на улице стемнело уже совершенно, я горячо распрощался со всеми и отправился усаживаться в коляску, придерживаемый заботливой рукой Фрола.

Домой я вернулся в весьма потрясенном и возбужденном состоянии духа.

Глава четвертая. Курильня

Несколько дней сряду я был в высшей степени озадачен необходимостью в получении более обширных познаний относительно этой загадочной курильни, нежели тех, скудных недомолвок, которые я приобрел в гостях у Гаврилова.

Мне положительно было интересно узнать об ней всякую подробность, узнать местонахождение этого дома и разузнать самую личность Тенетникова, то есть мной руководило всего лишь наивное любопытство. Но такое любопытство более походило на ребячество или бодрую шутку, а потому я несколько успокоился и перестал мысленно гоняться за неосуществимым.

Но через какое-то время мой рассудок вновь помутился и меня, ровно как и все мои мысли, уволокло в абсолютное отчаяние и тоску. Я стал мало питаться и плохо спать, а работа по бусам и даже самая Настасья перестали волновать меня. Мне попросту хотелось самому развеять эту тайну и стать одним из тех, кому удается разгадывать тайны мира. Вскоре я окончательно обособился и одичал в своей квартире, так, что даже вечерние прогулки я совершал без Фрола и его экипажа, ибо, как известно, желание, хоть один раз пробудившееся в человеческом разуме, способно двигать им и побуждать его разум к самым затейливым предприятиям.

Я не унимался. Ни один раз еще после тогдашней нашей встречи я приходил в гости к Гаврилову и Назарову, с целью выведать от них хоть какой-либо малейший намек на местонахождение этой курильни, но все было тщетно. Один сильно бранил меня и укорял малодушием, а другой попросту отзывался незнанием.

Никогда еще в своей жизни я не испытывал подобную нужду и тягу к сей опасной авантюре, а потому, увлекаемый этой тягою, я решительно позабыл об всех возможных последствиях и с лихвой окунулся в данное предприятие. Но, надобно заметить, что я даже не испытывал никакого влечения к опию, и никогда в своей жизни не пробовал его, а потому, я так решил что это мое тщеславие и плутовство заставили меня пойти на поиски дома двенадцать; то есть если я и найду его, то вот мол, знайте, что это я его нашел, а никто другой.

Но более же меня притягивала вероятная достоверность этой легенды и самая тайна, которую я хотел развеять и прояснить, или же, напротив того, оправдать и даже поощрить эту остроумную выдумку.

Тем не менее вскоре я взял с собою свой маленький сак и отправился на поиски тайной курильни один, без какого-либо сопровождения и экипажа, поскольку хотел постичь эту тайну в совершенном уединении. Но так или иначе, все мои усилия все же свелись к одному из здешних удалых лихачей, знающих Петербург как свои пять пальцев, то есть те именно, кто являлись людьми ухищренными и осведомленными, заклейменные своею несдержанностью во всяких толках и трактовках; кто непременно смог бы внести мне всякую ясность об двухлетней давности. Именно у них то я и пытался прежде всего выяснить хоть какие-нибудь подробности относительно Тенетникова.

Вскоре я встретил того, кого искал, то есть ушлого дедка, знающего любую подворотню в городе, и, разумеется, наслышанного об курильне и Льве Борисовиче. Но к моему удивлению он не совсем понял что я имею ввиду и по моему же разъяснению отвез меня в ближайшую законную курильню. А хотя лихач так и не понял моих толкований и даже отвез не туда, я все же решил не торопиться и зайти в эту курильню, где встретил много всякого люда, но где не встретил ни одного, кто бы знал об нахождении жилища Тенетникова. Один, однако ж, много слышал об нем и утверждал меня что тот давно уже в ссылке. Другие же, лишь только речь заходила об утопленниках, с недоверием отворачивались от меня и не хотели даже что-либо сказать мне. Многие подозревали во мне жандарма и быстро стушевывались, так что это совершенно раззадорило мой интерес к тайне.

Затем я велел лихачу ехать на станцию и искать других лихачей, что и было исполнено, но, то ли извозчики сегодня все просто обмерли духом и даже никакой прыти в них не было, то ли я и впрямь лишь только поднимал панику своими вопросами, а только в тот день мне не удалось придумать решительно ничего.

Я никак не мог поверить, чтобы во всем Петербурге слухи о проклятой курильни могли быть неактуальными, что такое общественное дело не оставило в памяти жителей города никакого следа или же отпечатка.

Но больше же всего меня волновало отсутствие практичности; что я никак не мог найти способ узнать посредством дружной беседы хоть что-либо из многочисленных тайн этого дела; и что наконец самая эта весьма эксцентричная история стала уже давно простывшей новостью.

Несколько дней мне приходилось еще посещать кабаки, трактиры и прочего рода клоаки, где также я старался выведать любые подробности от самых мрачных и подозрительных личностей, используя все свои навыки в обращении и слоге. Я также не жалел и финансовых средств, угощая и просто платя многим из них для того только, чтобы развязать им языки. И вот что мне наконец удалось узнать.

Оказалось, что таковые случаи и впрямь имели место быть в Петербурге, и что даже есть многие люди, знавшие и собиравшие любые подробности, как например Державин, местный сотрудник какой-то мизерной газеты, но занимавшийся тогда выпиской и хроникой всех этих таинственных смертей, составлявший также некрологи и хранивший у себя все эти записи, и который также мог бы мне разъяснить всю суть дела. Что есть даже списки многочисленных родственников покойных и даже самые эти личности, кои употребляли некогда этот волшебный опий. Также мне удалось отыскать местонахождение того самого склада на Невском проспекте, где по словам многих людей и самого Назарова находился зловещий чертог, но в тот же день прибыть туда мне не удалось, по случаю позднего вечера.

Помимо этого мне удалось дознаться от одного лихача, что этот самый дом двенадцать и впрямь существует где-то здесь в Петербурге, и что он непременно должен находиться подле водоема (почему это знал извозчик, я не уточнил), и что этот самый дом является сам по себе не просто домом, а каким-то завуалированным заведение в образе кафешантана или трактира. Однако более точных подробностей у него я не доискался.

На следующий день я отправился на тот самый склад и долго обсматривал его и обходил все его окрестности, воображая, как бы самый Тенетников мог так ловко сплавлять трупы в реку. Я искал потайные ходы и подземные лазы; я платил взятки сторожу и проходил вовнутрь, где также ничего не удалось найти. Я отыскал съемщика склада и платил деньги даже ему, но тот лишь отправлял меня поинтересоваться в очередной клоак. Там, приехав туда, я отыскал много мерзких личностей и пьяниц, кои также охотно принимали от меня подарки, но в то же самое время также охотно врали мне всякие глупости, выдавая себя за бывших посетителей этой курильни.

Наконец я отыскал в адресном столе местожительство хроникера Державина, и отправился к нему. Это был человек умный и начитанный, но по своему помешанный на мистике и оккультизме. Он охотно принял меня и долго угощал чаем, не спеша отвечать мне на мои вопросы. Но вскоре он выдал мне все рукописи написанные им лично и тогда я углубился в чтение.

Честно сказать, в тот раз я прочел очень многое и нужное, узнал все те страшные события в точности и увидел картину как бы на лицо. Я собирал все эти достоверные факты по порядку и делал кое какие записи; сделал я также и точный портрет Тенетникова и, к моему изумлению, узнал от Державина, что сам Лев Борисович и не думал покидать Петербург, и что он вовсе не прячется от государства и скрывается от закона, и уж точно не находится в ссылке, а попросту не любит выходить из дому и живет обособленно, но не известно где. Также я беседовал с квартальными и дворниками, которые смотрели на меня еще более подозрительней, но зато когда я явился в газетную лавку и постарался дознаться подробностей там, то вдруг лавочник наотмашь дал мне адрес некоего курильщика, где только не бывавшего, что очень меня обрадовало.

Я отыскал этого человека опять же в трактире и вот чем закончилась наша встреча. Прежде всего замечу, что это был весьма жуткий и нервный человек лет сорока, часто косившийся по сторонам и куривший самокрутки. Попросил меня заказать штоф, что и было сделано, после чего он кратко рассказал мне об своих переживаниях и признался, что знал Тенетникова и был у него много раз в курильне, но он осторожно предостерег меня, что, попади я к нему, назад уже на вряд ли получится выбраться; что сам же он остался жив чудом, и самый этот опий есть ничто иное как снадобье самого беса. Он убеждал меня отказаться от моих поисков и не пытаться найти его, добавив, что дом двенадцать, это в самом деле не прозвание дома, а его порядковый номер, и что только самое Провидение и Божия воля упасла его от новой зависимости и что теперь, будучи силен духом и волею, он продолжил жить честным и порядочным человеком, свободным от какой-либо зависимости и питая немерное счастье. После чего, тот честный и порядочный человек заснул от выпитого штофа и более ничего не сказал. Я же удалился вон в небывалой радости.

Как же я был глуп и слеп, что ни одной хоть единственной своей извилиной не смог догадаться об самом прозвании этого дома, то есть об его нумерации. Счастье и ликование овладело мной. Я немедленно призвал к службе Фрола и отправился с ним объезжать все дома в городе под номером двенадцать, и в течении всего следующего месяца я отыскал таки нечто похожее на то, что могло бы быть тайной курильней, и вот что это было.

Это было маленькое здание на Набережной Фонтанки неподалеку от Аничкова моста. Всем своим видом он походил как бы на кафетерий, да только располагался в небольшом и глухом переулке, как бы скрываясь от всеобщего виду. Он имел внутренний двор и скрытый выход к складским помещениям; сам же дом был небольшим, но имел подвальное помещение, маленькие оконца которого выходили на фасад дома. Первый же этаж его был высок и подъезд его имел крыльцо со ступенями в пол этажа, а самый общий вид здания вызывал не весьма хорошее расположение. Номер дома, разумеется, был двенадцатым, и что более всего странно и удивительно, он работал исключительно в ночное время. Представьте себе. Это последнее окончательно убедило меня в моей находке.

Когда же я явился туда в тот же самый вечер, то обнаружил внутри этого кафетерия весьма грязное и убогое помещение. Все что ни было там, походило на развратный притон и мелочную, дешевую лавчонку для нищих: стекла были грязны и даже дневные лучи почти не проникали в него; висело еще несколько керосиновых ламп на потолке, а все стены даже не были обделаны штукатуркой на благоустроенный манер. Все столы были грубы и не то, чтобы не покрыты хоть чем-нибудь, а хотя бы даже и не обтесаны; всюду валялись окурки на полу и грязные салфетки на подоконниках, были липкие пятна на столах и засохшие плевки, и даже сено выпиралось из под скамеек.

Тут, в полумраке, сидело человек семь или восемь, и все они были мрачны и молчаливы; никто ни с кем не переговаривался и даже не обращал внимание на любое движение. Все они выглядели скверно и пили только кофей или чай, которые им приносил мальчик по заказу и из соседнего помещения, где была маленькая комнатка. Всюду парил табачный дым и летала какая-то дрянь, сильно докучавшая.

Но вот в чем более всего было мое подозрение, так это то, что все они время от времени спускались вниз, в подвал, и выходили от туда весьма потерянные и сбивчивые, но натурально возбужденные, как было видно по искорке в их глазах. Самую же эту дверь, которая с другой стороны была сокрыта черною занавесью, охранял некто жуткого вида, но в точности я не мог разглядеть его.

И вот, когда я уже просидел там в первый раз почти до полуночи, в помещении, а именно из той самой подвальной двери, вдруг появился он, Тенетников. При его виде я почувствовал немалое волнение, ибо вид его был грозен и суров, но я почти в ту же самую минуту удостоверился, что это действительно был он, согласно всем описаниям, которые я так долго копил и собирал.

Дух мой был непомерно счастлив и возбужден, сердце мое не знало границ и билось как колокол, поскольку я таки сумел отыскать эту таинственную личность и вот вот готовился ворваться в курильню и разгадать загадку, которую я так долго разгадывал, то есть я вовсе не собирался потреблять опий, нет, вы что, Боже меня упаси, просто мой захватнический и удалой дух непременно хотел этого.

Но какого же было мое разочарование, когда я вдруг понял, что ничего не могу сделать, и что мое посещение никак не отобразилось на лице Тенетникова, что он даже не обратил на меня внимание. Вскоре он ушел, обойдя некоторых из посетителей и забрав их с собой вниз. Я же остался ни с чем и продолжал сидеть. Еще одно событие случилось в ту ночь: один из всех этих скверных личностей, до сих пор сидевший мирно и спокойно, вдруг начал подозрительно оглядываться, и, когда я уже увидел у него в руке револьвер, он точно встал и направился в ту самую черную дверь, но через какой-то миг вылетел оттуда как ошпаренный и сбежал в ту же минуту, трясясь от страха и чуть ли не в панике. На этой его ошибке я и сам теперь не решался входить туда без приглашения.

Несколько дней еще я должен был сидеть там всякую ночь и ожидать появление Тенетникова, но всякий раз он не замечал меня и проходил мимо, что еще более повергало меня в уныние. Наконец, насильно заградив ему дорогу и набравшись духа, я вдруг встал перед ним и произнес:

– Прошу прощения, Лев Борисович, меня зовут Иван Андреевич Семечкин, я капиталист и у меня есть свое дело. Я слышал, что здесь бывает весело и всякий странник может приятно провести время, и что…

– Не знаю вас, кто вы такой, и чего вы хотите. – Властно перебил он меня, после чего отправился дальше, а мои ноги сами отошли в бок, дабы уступить ему дорогу (настолько был он грозен и силен).

Так я остался ни с чем, и более уже никогда не подходил к нему сам. Так продолжалось еще две недели, и каждый день меня ждало разочарование. Стремление мое пришло в полный упадок.

Глава пятая. Смарагдовый змей

Как-то раз я снова пришел в этот скверный притон самой поздней ночью и тут же присел на липкую и пыльную скамью подле самого входа в черную дверь, так, что я оказался практически в самом дальнем углу помещения, где было поменьше и людей и табачного дыма. На сей раз тут собралось народу несколько больше и каждый из пришедших, видимо, ожидал своей очереди на то, чтобы спуститься вниз.

Я хорошо помню тогдашние свои чувства и никак не переставал досадовать на свою неудачу. Казалось бы, разгадка тайны здесь, вот она, нужно было только взять ее. Но почему-то взять ее у меня не получалось, хотя я даже несколько раз уже почти набирался в душе духа, чтобы шагнуть туда и проскользнуть мимо таинственного стража.

Но такие смелые героические порывы оканчивались благоразумной осторожностью, поскольку, нарушив здешний порядок хоть один единый раз, я мог навечно отстранить себя от разгадки великой тайны. Я стал ждать и томиться, ждать такого случая и с волнением терпеть его длительного появления; я набирался мужества и старался отследить в выборе Тенетниковым своих посетителей хоть какую-либо комбинацию или здравый смысл.

Иной раз я даже помышлял об том, что за одним из таких посетителей по самому выходу его из нижнего этажа утром можно было попросту проследить и допросить его где-нибудь на улице, даже можно было заплатить ему и узнать все нюансы в точности. Ведь ему, надо полагать, нужны были большие деньги для потребления опия, если верить слухам и общему мифу.

Но дело в том, что это-то и был миф, легенда, и простые слухи, а на всего лишь слухи я не мог опираться и рисковать, то есть жертвуя всем своим предприятием. А если окажется так, что денег там требуется грош, и он в них не будет нуждаться? Или же, что своим допросом я смогу возбудить в нем подозрение и он в конце концов сообщит про меня Тенетникову? Что тогда будет?

Нет, так рисковать я не мог и вместе с тем покорно ждал день за днем своего счастья.

Так я сидел и досадовал на свое бессилие, и, не имея более никакой надежды, я уже намеревался встать, как вдруг Тенетников, представший в один кратчайший миг передо мною, окинув и смутив меня своим взглядом, присел ко мне за стол и деликатно сказал:

– Доброе время суток, Иван Андреевич, небось скучаешь? Это ничего что я так прямо?

– Ах нет, что вы, Лев Борисович, – отвечал я с трепетом и путаясь в мыслях. – Конечно же вы, вы… вольны как бы по возрасту своему и вашему положению обращаться ко мне таким тоном. И я очень, поверьте, очень рад что вы наконец обратили на меня свое внимание; я так долго ждал вас… Но я, право, несколько стеснен таким вашим появлением, ужели я смог так отличиться в ваших глазах от всех этих людей?

– Это ничего, что я так внезапно. Мое дело быть всегда полезным и появляться вовремя, однако, я вижу ты и впрямь изумлен, что ж, буду с тобою прям и краток. Долг мой следить за собственной безопасностью и знать всякую мелочную подробность об своих посетителях. В тебе же я вижу человека настойчивого и уверенного в своих возможностях, но, как бы не был ты честен и откровенен, я не могу все же взять и пропустить тебя в свой собственный дом, ибо не знаю, что может находиться в голове у человека, мне малоизвестного и никогда мною невиданного, понимаешь ли?

– Безусловно понимаю, – отвечал я с подобострастием. – Как не понимать, ведь можно ли сейчас в наше время кому-либо доверять и быть в ком-то уверенным? Разумеется, что нет. Все правильно вы говорите и поступаете совершенно разумно и рассудительно, Лев Борисович.

– С тем самым, – продолжал он, хладнокровно смотря на меня, как бы испытывая, – мне пришлось сделать много дел и навести множество справок относительно вас и вашего дела. То есть я просто был обязан узнать вас и самую вашу личность, узнать и понять, что ничего худого за этими глазами не может сокрыться; так я проверяю каждого, прежде чем хочу пустить его к себе… в гости.

– Абсолютное ваше право, Лев Борисович. – Отвечал ему я.

– Не хотелось бы, чтоб ты предвзято думал обо мне и брал этот мой бдительный шаг в пример моему постоянному подозрению. Поверь, убедившись в том или ином человеке, я остаюсь и поныне при своем мнении.

– Вы совершенно правильно поступаете, Лев Борисович. – Отвечал ему я.

– Я сразу же понял, что ты несомненно ищешь то, что по логике твоей и разумению есть существенно важное, но не весьма досягаемое и доступное. И, исходя из того, я по настойчивости твоей и незапятнанности убежден в твоей же честности и любительской перспективе. Итак?

– Вы как всегда тонко подходите к делу и безусловно правы, Лев Борисович. – Все отвечал ему я.

– Тогда ручаешься ли ты в своей сдержанности и скромности своего же языка, который у многих людей бывает развязан так, что даже гадко? Обещаешься ли ты, показав я тебе нечто таинственное и запретное, искомое тобой, хранить это знание до конца своей жизни? Имей ввиду, что я не маленький мальчик и не бросаю своих слов на ветер, а также не допускаю в свою сторону ни малейшего повода к сомнению и несерьезности в своих обещаниях. И что каждый, нарушив данное обещание, в конце концов найдет свою подлую участь, как ее уже находили многие необузданные языком оборванцы, участь, которая свойственна таким вероломным людишкам. Имей это ввиду, многочтимый теперь же Иван Андреевич.

– Я безусловно обещаюсь в своей конфиденциальности и степенности уст своих. – Говорил ему я в небывалом волнении. – Обещаюсь вам, что никогда и ни под каким предлогом или мукою я не разглашу данную тайну и я также заклинаю все силы земли и ветра небес поразить меня страшною карою, будь я несдержанный и необузданный своим языком. Клянусь вам, многопочтеннейший Лев Борисович, клянусь Святым Причастием и Пресвятою Богородицею, силою Честного Креста и Святым Знамением. Клянусь вам хранить тайну и унести ее с собой в могилу (тут я очень истово и набожно перекрестился и склонил голову вперед как бы в молитве).

– Что ж, – говорил мне на это Тенетников. – Вижу, что ты полон честности и благоразумия. Давай же сюда свою руку (он протянул мне свою), а теперь проходи за мной. Добро пожаловать ко мне в гости, ты можешь появляться здесь ввечеру хоть каждый день.

Я пожал его мощную и крепкую ладонь и тут же, по его же приглашению, мы направились в сторону тайной черной двери, так долго меня манившую и которая скрывала за собою разгадку всех тайн и мистических событий.

Открывши дверь и отгородивши черную занавесь, мы чуть было прошли вовнутрь, как вдруг, резко и неожиданно, на меня чуть было не накинулся тот самый загадочный страж, ужасный и настолько мерзкий, что сердце мое заколыхалось как соломка под сильным ветром. Он оскалил свои гнилые зубы, которые были чуть видны от того, что с лестницы внизу лился едва заметный свет, зашипел и хотел было вцепиться мне в горло, как вдруг Тенетников остановил его одним лишь жестом руки и тот отполз обратно, во мрак, откуда так внезапно появился.

– Оставь его, – говорил он этому страшному человеку, это наш друг; отныне всегда пропускай его в обе стороны без малейшей претензии. – Затем он добавил мне: – Не бойся его, это наш страж, он отпугивает непрошенных гостей.

Затем мы пошли далее, вниз, а я, спускаясь в полумраке по ступеням, все шел и с трепетом в душе думал об том страшном человеке.

Было же в его облике нечто жуткое, совсем запредельное и непостигаемое человеческим разумом; точно самый лютый и непонятный страх обуял мое сердце и мой рассудок так, что тут же хотелось сбежать оттуда в немалой панике и отчаянии. Как бы некая сила, которая заставляла человека дрожать и испытывать страх, коя пронизывала душу насквозь и обхватывала мозг, с целью поглотить в нем остатки малейшей здравости. Более я не знаю как подобно описать те чувства, но попробую описать вам его внешность.

Вид его был столь страшен и необычен, что любой способен ужаснуться до самой мизерной песчинки своего рассудка. Одет он был полностью в черную мантию, а помимо гнилых зубов он имел еще и весьма морщинистую и бледную кожу на лице, длинные и цепкие ногти на таких же бледных руках, бровей не было, прямой и длинный нос, и самый неприятный штрих на его лице – черные и круглые очки, делающий такой вид, что у него как бы вовсе не было глаз, а лишь одна пустота.

Но вскоре я перестал думать об нем и, как наличие людей в зале так и присутствие самого Тенетникова, заставили обратить меня мои мысли в весьма другое умственное направление, так что я даже чуть не застыл в недопонимании на том же самом месте.

Перед мною вдруг распростерлось темное и просторное помещение, со множеством длинных лавок и столиков со стульями по всем углам. Имелось еще несколько входов и выходов в другие комнаты и еще Бог знает куда, прикрытые то дверями, а то и вовсе ширмами; большой и круглый стол посреди всего, маленькие и закрытые чем-то оконца, большая и засаленная со временем чужими спинами печь, несколько картин и барная стойка, за коей также находилась большая дверь и доносились какие-то непонятные голоса; была еще одна меленькая дверь под самой лестницей, несколько свечей по углам всей этой залы и одна настольная лампа на барной стойке; Были еще несколько оленьих рогов на бревенчатых стенах, на полу везде пепел и окурки, мундштуки и даже цимермановская шляпа в углу за печью. Все было грязно и неспокойно, я бы даже сказал что отвратительно, а по всему помещению парил густой желто-зеленый смог, весьма зловещий на вид, как бы кладбищенский, но приятный на запах.

Всюду здесь же, на длинных скамьях и стульях располагались… потребители (теперь я буду называть их так), сидящие как бы в бреду, с понурившимися головами и будто спящие, едва держа в своих грязных руках мундштуки и даже роняя их. Все они были худо-бедно одеты и время от времени вставали и уходили; кто-то бормотал во сне бессвязный вздор, а кто-то и вовсе посвистывал и как бы рычал. Лица у всех были мертво-бледные и мелко дрожали судорогою, а их позы в этом ужасном сне были чересчур дикими и неестественным. Одежда у них была испачканной и даже сгоревшие спички висели на их шинелях и рукавах.

Словом, я попал в самую, что ни на есть скверную и отвратительную курильню опия на свете, но где непременно находилась совсем рядом разгадка всех этих таинственных убийств и похищений.

Сам же я на тот момент даже и не знал, что предпринять: с одной стороны я почти два месяца готовился к этому и мечтал добиться своего, вызнать личность Тенетникова и узнать от чего берутся трупы в Фонтанке; с другой стороны я никогда не курил опия и не знал – стоит ли делать это или нет, поскольку, быть может, самая смерть потребителя заключалась именно в курении опия?

Я очень боялся и переживал, что стану одним из утопленников, но в данной ситуации было бы очень подозрительно и вероломно отказаться от него теперь же, ибо, отказавшись, я бы дал повод Льву Борисовичу усомниться в моей клятве; а вдруг бы он решил, что я подослан жандармами и теперь сдам им все его заведение? А если я не смогу выбраться из этого здания и страшный страж схватит меня? Ведь сейчас же ночь, все нормальные люди спят, а не шляются по курильням, тем более запрещенным.

Все эти мысли одолевали меня и я не знал, что предпринять. В конце концов я решил, что лучше не рисковать и опробовать этот запретный опий, ведь от одного раза что плохого может быть? Вон, к примеру, по одному из тех потребителей, что сидел подле самой печи, было видно, что он здесь уже далеко не первый раз. Так чем же я хуже?

Но вскоре Тенетников сбил все мои размышления: он подвел меня к одному из свободных мест на стульях, усадил меня и, с плутовской улыбкой и горящими глазами, обведши взором весь этот сброд и помещение, величаво и грациозно сказал мне:

– Вот, Иван Андреевич, мой собственный дом. Здесь я живу провожу все свое свободное время; ни на кого не обращай внимания и чувствуй здесь себя как у себя в квартире. Сейчас я удалюсь на несколько минут, а когда явлюсь обратно, то покажу тебе нечто волшебное.

Тут он удалился, а я же принялся рассматривать перекошенные лица потребителей, их одежду и обувь, пытаясь высмотреть в них хоть какой либо признак знакомых ранее людей. Но никого из них я не знал и никогда в своей жизни не видел. Тем же временем я не забывал подумывать и об предстоящем деле, касающемся меня безо всяких отлагательств. Все мои мысли сходились к самому этому опию и последствиях, которые могут возникнуть в следствии курения.

Вскоре вернулся Тенетников и вновь развеял все мои мысли. В руке у него был длинный мундштук с трубкой, коробок спичек, и еще один какой-то коробок с белым или желтоватым порошком(если таковой оттенок ему не придала соответствующая здешнему колориту атмосфера).

– Вот значит, Иван Андреевич, – сказал он мне, присаживаясь рядом на противоположный стул. – То, что ты так долго искал и алкал. Посмотри же, каков сорт, это новый, голландский, один из лучших что там производят. Весьма ценный и мало кому доступный товар, только недавно привезли эту партию, хотя я, впрочем, всегда его заказываю.

Я с изумлением и сильным биением в сердце смотрел на этот сорт и не мог вымолвить ни единого слова или хотя бы даже движения.

– Называется сорт «Смарагдовый змей», – продолжал Лев Борисович. – Хочу осведомить тебя об неких чувствах, которые будут питать твой рассудок несколько часов сряду, а также и об неземном удовольствии, которое доступно только Богам. Но знай, что, испробовав это хоть один единый раз, ты не сможешь более противостоять такому соблазну. Имей это ввиду.

– Как это так, доступное только Богам? – Вопрошал я, не понимая смысл этих слов.

– А вот так. Это не просто опий; он завладеет твоим рассудком и сможет дать тебе такое, чего, даже и не желай ты этого, хватило бы тебе для сущего блага и высшего счастья. Он обратит этот мир в таких тонах и красках, представив его перед тобою, что каждое из чувств человеческих будет наделять тебя лишь только истинной, неземной любовью и наслаждением; такой эйфорией, что ты, братец, позабудешь все на свете. И как бы ты не воспринимал все это наяву, он, то есть опий, лишь усилит твое восприятие и ощущение.

– Как же заманчиво вы излагаете суть, достопочтенный Лев Борисович, – ответствовал ему я. – Пожалуй, мне стоит попробовать этот сорт.

Тенетников улыбнулся.

– Итак, как я уже и сказал, будь аккуратен. Впрочем, это еще не самый высший и лучший сорт опия, какой мне удавалось видеть и приобретать. Есть сорта намного лучше, но тебе и этого на первые разы будет достаточно.

– А что же относительно цены?

– Да цена-то совсем смешная. Положи же сюда пятьдесят рублей.

– Как пятьдесят рублей? Разве так дорого? – Изумлялся я тут же.

– Да ведь это еще не дорого, это разве деньги? Нет, ну я бы конечно мог войти в понимание и сделать скидку, но ведь ты же капиталист, предприниматель, а не жалкий письмоводитель как вон тот.

– Извольте, коли так, так вот пожалуйста пятьдесят рублей. – Ответил я учтиво и тут же достал ему бумажку. После чего тот, приняв ее, отдал мне мундштук и всыпал в него порошок. Я взялся за трубку и приготовился закурить опий первый раз в своей жизни.

– Давай, – продолжал он, – одним большим вздохом; готов?

– Готов. – Отвечал я и приготовился выкурить эту порцию.

Тенетников зажег спичку, она загорелась, он поднес ее к опию и тот в ту же секунду вспыхнул как порох и загорелся зеленым огнем. Выгорев дотла за один кратчайший миг, он вдруг испустил ярко-зеленый дым, который я в это же самое мгновение затянул в свои легкие; никогда я не думал, что опий мог так разгореться.

Несколько мгновений я еще мог явственно соображать и представлять себе реальное, ровно как и отличить его от нереального, но через какое-то время голова моя вдруг как бы отяжелела и стала томной, а полость во рту наполнилась словно медвяною влагою; я приосанился и понурил голову на том же самом стуле, а зрение же мое, доселе ясное и дальнозоркое, теперь же затуманилось и угасло окончательно. Слух также утратил всякую способность различать звуки и вскоре после этого я потерял ход мыслей и уснул на том же самом месте, ровно давимый истомою и чудной негою.

Но вдруг сознание мое прояснилось и все прежние чувства вернулись ко мне с небывалыми до этого восприятием и чувствительностью. Все это предстало во мне в таком антураже, в таких дивных оттенках и ощущениях, что мозг мой в тот же самый миг осияло лишь от одного осознания этого чувства, также, как его осияла бы гениальная мысль кого-либо из гениев человеческих.

Я быстро встал и огляделся, затем снова сел и тут же встал, и понял, что смотрю на все то просторное помещение в новых цветах и формах, вдыхаю теперь же чудные запахи, услащавшие и умилявшие мои легкие, а также слышу все звуки с более точной отчетливостью.

Все это помещение, состоявшее внутри из деревянных стен, тут же начало разверзаться у меня на глазах и уширяться в самую даль. Каждое бревнышко и доска стали впадать во внутренние полости стены и перекатываться вкруг себя и с места на место, покамест все помещение не стало больше в несколько раз. Остались все те прежние входы и выходы, но появились и новые, располагающиеся в самых дальних углах и около самой барной стойки.

Но более поразило мой разум то обстоятельство, что теперь же по всему этому помещению расхаживали высокие и зловещие на вид люди в длиннополых шляпах и с ободранными черными плащами, свисающими с их длинных спин. Поля их шляп так низко свисали, что загораживали собою их черные и страшные лица. Все они то расхаживали по всему помещению, то неподвижно стояли подле некоторых из дверей и держали в своих руках ужасные лезвия, цепи и крючья.

Я встрепенулся и со страху выронил свою трубку из рук на пол, затем тут же схватил себя обеими руками за свое лицо и начал протирать его и свои глаза, оглядываясь и открывая рот в изумлении. Цвет всего окружающего был настолько ярок, а самая материя всякой вещи настолько отчетливой, что это походило более на сказочный сон, нежели на реальность. Я смотрел всюду как бы по-обычному, да в то же самое время мог словно проникнуть зрением вовнутрь всякой сущности, поглощая ее и упиваясь ей, что придавало моему мозгу и разуму в целом немыслимое ощущение и предельную экзальтацию.

Все потребители также сидели на своих местах; ничего более не изменилось. Я начал было искать глазами Тенетникова, норовя выпросить у него хоть малейшую долю объяснения всем этим явлениям и чувствам, со мною происходящих и мною ощутимых, но не нашел и его. Но вскоре он сам, словно угадывая ход моих мыслей, внезапно соткался из воздуха и заговорил со мною:

– Что ж, братец Иван Андреевич, я чай, нравится ощущение-то?

– Господи Боже, Лев Борисович! – Отвечал я ему заискивающе и в немалом возбуждении. – Что же это со мной делается-то? Как же я и где я? Что со мной? Что с моим зрением и почему все так мягко и плавно? Все так по-другому, совсем как бы на том свете…

Тенетников плутовски рассмеялся и даже рубин загорел у него в глазах. Видно было, что он любил созерцать первичные ощущения всякого того, кто лишь только первый раз пробует опий.

– Отбрось все эти неуместные вопросы, – говорил он. – Перестань думать об каких-либо проблемах и суетах, ибо ты теперь в нем, в мире; здесь ты можешь наслаждаться и позабыть об мирских тяжбах и надобностях. Чувствуй себя как раю и ни в чем себе не отказывай, тем более что ты уже заплатил за глаза за это удовольствие.

– Непостижимое чувство, благодетель мой, Лев Борисович. Я счастлив, я люблю вас, я за вашу душу свечку поставлю; я буду детям своим об вас…

– Ну полно, полно. А лучше запомни ты вот что: видишь ли ты вот всех этих таинственных существ в плащах?

– О да. Но кто они? – Вопрошал я его, в высшей степени заинтересованный.

– Это стражи потустороннего мира, они охраняют от нас путь туда, куда человеческому разуму не дано проникнуть и постичь все тайные умыслы Божии. Видишь, как стоят они подле некоторых из всех дверей? Вот туда-то и не вздумай входить никогда и не под каким предлогом, иначе ты умрешь лютою смертью.

– Пресвятая сила…

– Не вздумай также и обращаться к ним и даже подходить близко. Запомни это навсегда. Все же остальные ходы, где не стоят сии хранители Божии, доступны тебе и ты можешь зайти в любой из них. А вон в ту большую дверь за барной стойкой тоже входить не вздумай, это мое личное помещение, туда я сам лично воспрещаю входить тебе.

– Вам стоит лишь только подумать об том, ваше благородие. Лев Борисович, и я, поклявшись на могиле матери своей, умру, но не преступлю вашей заповеди.

– Добро, на этом, пожалуй, и окончу свое наставление, добавив, чтоб ты также и не покидал курильню. Что ж, Иван Андреевич, проводи время в свое удовольствие. Ну все, желаю приятного настроения!

Сказавши это, он удалился от меня и вскоре растворился в зеленом сумраке. Я же остался так стоять и лицезреть всех этих существ и пространство, продолжал ощущать все те чувства и выбирал: куда бы можно было мне пойти на сей раз? В какой проход? Что же мне нужно было делать и что предпринять? Каковы же мои возможности и самый предел оных? Этого всего я не знал, и страшно боялся сделать хотя бы один единственный шаг.

Так я простоял на том же самом месте еще несколько минут и, убедившись, что все кругом тихо и спокойно, а зловещие хранители не пытаются меня растерзать, я вдруг решился пойти хоть в какую-либо сторону.

Вскоре я выбрал один из них, прямо посреди меня, и направился туда, осторожно ступая по деревянному полу, ибо боялся, что перестроится и он. Вошедши в проход я обнаружил длинный деревянный коридор со свечами на стенах и отправился по нему, а когда я уже преодолел несколько десятков ярдов, то деревянный пол вдруг сменился камнем, то есть все стены, пол и потолок, как бы на манер египетского песчаника, свечи сменились факелами, самый проход начал петлять из стороны в сторону и послышалось в воздухе что-то благоуханное.

Вдруг белая и искусно сотканная ткань преградила мне путь, я раздвинул ее и тут же узрел средних размеров комнату, обставленную роскошною утварью, как какая-нибудь царская усыпальница или покои настоящей принцессы. Всюду на стенах висело большое множество других тканей на всякий манер, из шерсти и шелка, и также из самых тончайших и изящных нитей, какие даже сложно себе вообразить; неподалеку стояло ложе, обвешанное бархатом и со множеством маленьких подушек, а на другом конце комнаты был еще один проход в отдаленнейшую часть этих чудных покоев; мраморный стол на больших ножках держал на себе блюда из золота и серебра, с чашею вина, видимо разбавленного, так как тут же были и чаши с простою водой; ковры на полу покрывали, надо полагать, пафосский мрамор, а фруктам и другим пиршественным плодам по всему помещению просто не было конца. Сабейский ладан просто разил своим благоуханием и обилие других благовоний и трав также оставляло свою изящную нотку в этом величественном чертоге. Множество шкатулок и украшений, кинжалов и жемчугов, а также золотых монет эллинистических времен было разложено по другому крупному столу, но уже из дерева. Также был еще как бы гардероб с большим количеством одеяний и уборов, и большое зерцало, висевшее на стене.

Но как же я был изумлен до самого основания своей сущности, когда, не веря своим глазам, обнаружил подле этого зерцала женщину-царицу, невиданной красоты, с безупречной бархатной кожей, напоминавшей мягкость персика, с черной и объемистой косою до самой поясницы, всю в золотом убранстве и с гребнем в руках, занимавшуюся, казалось, своим туалетом.

Царица вдруг узрела меня оторопевшего в свое зерцало и грациозно оборотилась ко мне, я же тем временем просто обмер при виде ее божественной красоты.

Это лицо никогда бы не взялся нарисовать ни один из всех натурщиков мира, ибо нет такой силы руки и кисти, чтобы передать весь тот шарм и обаяние прекрасного ангельчика, да просто херувимчика. Ну то есть просто даже самый сильный художник, умеющий обличать самую точность лица и свойственное тому лицу неподдельное выражение, изымающий тон и самый образ характера человека, мимо всяких бездушных и каменных снимков, даже такой сильный художник не сможет срисовать ее портрет в самом идеальном виде.

Губы у нее были абсолютно как у сфинкса, а глаза просто как у натуральной и царственно-властной пантеры. Щечки, на которых были маленьких впадинки, были мягко розоваты, и эта обстановка весьма сочеталась с нежным цветом ее кожи и размашистыми ресницами. Ее умеренный стан, во всех местах решительно чудный, плавно передвигался и она с неописуемой изящностью делала всякое движение своими ножками.

В одну минуту она подошла ко мне и приникла к моему телу своими руками, от чего я попросту обомлел.

– О кто ты, таинственный пришлец? – Спросила она меня голосом ангела. – Скажи же мне, кто ты таков? Неужели ты решил навестить меня в такой томный час и тяжелое для нас время, и повеселить меня? О бедная я и беспомощная, никто не проходит ко мне вот уже столько дней, а все лишь думают о своей убийственной войне. Но я верую, о, как я верую, что сама Изида ниспослала тебя ко мне. Иди же сюда, мой странник.

– К-кто вы? – Спросил я очень тихо и сбивчиво.

– Как?! – Восклицала царица. – Разве ты не узнал меня? Меня, дочерь македонскую, царицу дома Лагидов?

Я точно был поражен и в миг упал на колени.

– О, Клеопатра, вы, вы так божественны, можно, можно я поцелую вашу ножку?

– О как мне угодна твоя застенчивость. Иди же сюда, на ложе, мой избранник, ложись сюда. Таким прекрасным мужчиной, видимо, сам Осирис решился одарить меня. Иди ко мне и будь моим.

Я в полном блаженстве и неге прильнул к ее губам и был просто потрясен случившимся. Никогда я не мог подумать, что, выкурив опию, я мог вдруг испытать такое неведомое счастье. Она быстро скинула с себя свое убранство и тот час я уразумел, что само Провидение решило вознаградить меня. Она также быстро раздела меня и скинула с меня почти всю одежду, оставив в одном неглиже. Затем она изящно улеглась на ложе и приняла действительно царскую позу, ожидая моего появления. Я тут же поспешил примкнуть к ее телу.

Но вдруг в дальней части покоев послышался громкий стук дверей, после чего не замедлили проясниться мерные и грозные звуки шагов, сопровождающиеся бряканьем калиг. Мне точно стало ясно, что кто-то властный и непосильный приближается к нам.

– О Боги! – Восклицала Клеопатра. – Это идет мой муж! Быстрее же прячься.

Я в страхе хотел было спрятаться в ее гардероб, но Клеопатра сочла это нецелесообразным.

– Нет, нет же! – Шептала она. – Сюда, под мое ложе!

Я мигом влетел под ее чудесное ложе и обратил свой взор от темнеющий от чьей-то тени проход. Сама же царица поспешно улеглась на свое место и приняла, надо полагать, такую же великую позу, с которой она ждала в свои объятия меня.

Вскоре некая воинственная фигура застлала вход, и вдруг, вы не поверите, в комнату вошел Марк Антоний. Он был весь грязный и испачкан какой-то копотью, весь в поту и крови, но обладал геройской внешностью и крепкою статью. На нем были римские латы, окровавленный гладиус, поножи и блестящие калиги, кои попеременно отчеканивали его звонкие шаги.

– Ты не поверишь, – заголосил он на все помещение, обращаясь к своей любовнице, не замечая, впрочем, ни ее подозрительной наготы, ни спрятанного меня. – Я сейчас чуть ли не погиб в битве. Только что у нас было сражение и я теперь же оттуда. Вообрази, одну когорту просто смяло под натиском конницы, около тысячи человек просто в пушинку – фук!

– О, Антоний! – Восклицала Клеопатра. – Я так ждала тебя!

– Знаю, верю, вижу, что готова, вот как я сейчас научу тебя держать древко.

– О, мой господин!

– Представь себе, сейчас меня в окружение взяли, отовсюду стрелки, пять манипул как лезвием-шик! Центурион – собака, на два легиона телег с продовольствием, вот куда он их дел? А у меня еще восемь центурий стоит, и хоть бы хлеба кусок!

– Мой Антоний, я тебя так люблю. – Все отвечала ему Клеопатра.

Антоний отпил целую бутыль какой-то настойки и заел ее неким экзотическим плодом, продолжив:

– Вообрази вот еще, сегодня пришлось льва задушить собственными руками. Ах да, я так устал и так хочу отдохнуть, что теперь же немедленно, после нашего с тобой дела, ты пойдешь и велишь своим рабам приготовить мне ванну с маслами и благовонием, блюда с мясом и вином, да и сама туда же будь, вот как сейчас… однако, это что же?

Тут он вдруг присел и, взяв в свои руки некоторые одеяния из моего платья, которые мы ненароком забыли убрать, принялся как бы с недоумением рассматривать их.

– Что это такое? Что это за странное убранство? Это… это что, атласная жилетка? Аглицкое сукно с панталонами? Кружевные гофреи, черт возьми?

– О, Антоний, ты все не так понял! – Жалобным голосом отвечала ему Клеопатра. Но в ту же минуту послышался мощный и зычный удар ладонью и царица отлетела с ложа пушинкой в другой угол комнаты.

– Блудница! – Кричал Антоний весьма грозно. – Кого ты сюда привела? Где он?

Тут он выхватил свой острый и кровавый клинок и сердце мое в этот же миг сжалось и забилось как перепелка.

– Где он, повторяю?!

Вскоре он не стал дожидаться ответа и принялся искать пришлеца по всему помещению. Одним взмахом руки он снес гардероб с основания и тот, разбившись об стену, распался на несколько частей. Затем он принялся оглядывать комнату, уж полагая, что точно кого-то зарежет здесь и сейчас. Но вот он как-то подозрительно устремил свой леденящий душу взгляд в то самое место, откуда я, через почти совсем прозрачную ткань, смотрел на всю эту сцену и с трепетом ожидал своей участи (мне было просто непостижимо страшно).

Вдруг он стремительно подбежал к ложу и, схватив его одной правой рукой, сокрушительно отшвырнул его к самой стене. Я же, вдруг оказавшись беззащитным, издал истошный и гибельный крик, как только осознал, что он решительно хочет изрубить мое тело. К счастью у меня при себе была моя излюбленная склянка французских духов, и, ощущая присутствие духа и врожденного инстинкта выживания, я мигом открыл ее и брызнул ему в лицо все ее содержимое.

– О Юпитер, это цикута! – Заорал он, тут же бросив клинок и хватаясь за лицо. Он так быстро отпрянул назад, что повалился спиною на тот самый стол с фруктами и разбил его, после чего все фрукты и стоящие на нем приборы разлетелось по всему полу. По всей комнате разнеслось громкие звуки и паникующие крики, после чего я, как был в одном неглиже, выбежал в прежний проход и сиганул по коридору обратно к Тенетникову.

Я так быстро и долго мчался по нему в ужасе и смятении, что не успевал даже подивиться своей догадливостью и смелостью. Однако нескончаемость коридора пугала меня, покамест я, порядком выбившись из сил, не рухнул сквозь гнилые и трухлявые доски в полу и не покатился вниз по неким ступеням и в кромешной темноте.

Докатившись донизу я проломил своей головою еще один досочный настил и упал на что-то жесткое примерно с шестифутовой высоты прямо спиной. Все замерло и померкло, а боль, которую я ощущал, получая удары, во все время падания, была как бы не совсем приятной, а, напротив того, слегка приглушенной и сдавленной.

Отлежавшись и несколько придя в себя от такого долгого падения, я тут же поднялся и перевел свой дух, вслед за чем огляделся вокруг себя. Пред мною и практически в густом полумраке распростерлись какие-то коробки и ящики со многими съестными припасами и специями внутри, как бы заложенные на хранение. Впереди виднелся дверной проем, из коего доносились странные звуки и излучалось также слабое и тусклое свечение, отблеск которого освещал это небольшое пространство.

– Скорее всего, – думал я про себя, вставая и осматривая потолочную брешь, – я нахожусь на одном из складов Тенетникова. Но более всего меня поражает место, на котором все это могло бы быть размещено, и какова же глубина этого здания? Однако, я не имею никакого желания возвращаться обратно.

Так я двинулся вперед и вошел в освещенный проем, после чего сделал еще несколько поворотов по кирпичному коридору и оказался в другом таком же, но со множеством запертых дверей и несколькими лампами, но не керосиновыми или спиртовыми, а вполне себе электрических, с подходящими к ним проводами, чему я удивился невероятно.

В одном конце этого коридора находилась большая и железная дверь, а также было еще большое количество проводов, идущих по стене и скрепленных проволокою, и в конце концов впадающие в некие пазы этой самой же двери. Но внимание привлекало более то, что из-за той самой двери доносились весьма громкие и грандиозные звуки, как бы на театральный манер, и даже хоровое пение. Видимо там играли какой-нибудь спектакль (это просто не укладывалось в моей голове).

В другом конце коридора освещение было тускло, а одна из ламп и вовсе светила с перерывами. Я решил пойти туда, тем более, что там раздавались звуки, похожие на человеческий голос, и тут же двинулся в путь. Дошедши до самого конца, я оказался в тупике, где понемногу сгущалась тьма, но где я также отчетливо видел что-то белое и слышал горестный и заунывный женский плач. Сердце мое вздрогнуло, поскольку вдруг лампа снова загорелась и я даже сделал несколько шагов вперед, чтобы посмотреть на бедную девушку и даже быть ей в чем-либо полезным.

Что ж, ровно передо мною, на железном стуле и в цепях, прикованных к полу, спиной ко мне и в свадебном платье, с фатой и босыми жирными ногами, сидело нечто и издавало нервно-истерический и дрожащий плач. При всем этом виде я поразился и ужаснулся до крайности, однако здравая часть мозга, инстинкты и прочие чувства не позволяли мне впасть в полнейшее оцепенение, а потому, хоть не столь осознанно и самым краем мыслей, но я все же понял, что это была она.

С момента последней нашей с ней встречи она порядком поправилась и походила теперь же на мерзкую свинину: бока ее свисали целыми пластами и даже частично загораживали стул; мощный же затылок ясно обозначался над измокшей фатой, а кандалы на запястьях и ее ногах совершенно укоренились в распухших конечностях.

Я собрался духом и решил объясниться с ней:

– Я, право, даже не знаю… Совсем необычный случай, совсем не найду слов объяснить вам свою недолгую поездку…

Вдруг она резко повернулась ко мне на своем стуле, распростерла ко мне свои жирные руки и издала такой драконий вопль, что я чуть было не поседел. При виде ее страшной рожи я и сам хотел было закричать, но вдруг осекся, увидев ее глаза: их попросту не было, а из пустых ее глазниц обильной струей лилась некая жидкость, напоминавшая по своей консистенции ни то мед, ни то патоку.

Она кривлялась и орала как пойманная в силки дикая свинья, но в это время все двери вдруг растворились и в них вбежало человек пять или шесть как бы палачей, с огромными тесаками в руках и со свиными масками на лицах, то есть с выпотрошенными свиными головами и оставшимися от них самой только кожею, да с приделанными к глазницам специальными стеклышками для просмотра. Все они были одеты в жесткую и рабочую одежду, и походили всем своим видом на мясников с какой-нибудь бойни. Все немалого роста, испачканные в крови и со сенными соломками на своих одеждах, смеющиеся и дурно пахнущие гнилым мясом.

Тут уже пришла моя очередь издать жалобный крик, переходящий все более и более в ор, поскольку появление сих молодых людей не предвещало мне ничего хорошего. Орущего, меня схватили, подняли, и, несмотря на все мои сопротивления, обмотали меня с ног до головы железной цепью и понесли меня в ту самую железную дверь.

– Вандре-ейч! Ах, Вандрейч! Явился, мой должник явился!!! Аха-ха-ха-ха! – Вдруг раздался страшный и неимоверно громкий голос с ужасным смехом, после чего я вдруг понял, кто это был.

Я почувствовал великий приступ страха и силился вырваться, но мои мучители, уж связав меня цепью, втащили вовнутрь железной двери, прямо под ноги Поварихину, который был как бы их вождем, вернее жрецом, отправляющим страшный свинячий культ. Весь в крови и также со свиной кожаной маской на своем лице, с двумя большими ножами и постоянно ржущий как лошадь.

– Вести его к капищу! – Скомандовал он, после чего меня пронесли несколько вперед и тут я, как говориться, остолбенел.

Я оказался на некой площадке, походящей на гигантскую скалу с большим обрывом, только все это было обделано под заводской манер, оббито металлом и имело бесконечное множество электрических ламп, проводов, розеток, рычагов, шестеренок, машин, выключателей, включателей, цепей, моторов и железных крюков, словом здесь было все существующее в мире механические изделия.

Эта площадка шла вдоль металлических стен и уходила далеко влево, а прямо передо мной раскрывалась бесконечная пропасть, конец который пропадал в свете ламп и каком-то тускло-оранжевом зареве. Из него особняком возносилось некое строение, состоящее из всех тех механизмов, которые используют на свиной бойне, то есть на заводе, где свиные туши ездят на ремнях, подвешенные на крюках, и распиливаются большими пилами. Там-то и был тот же самый принцип работы, да только все это строение несло на себе мириады свиных туш и голов, их конечностей, цепей, ламп, пил, которые дребезжали так, что не было слышно даже своего собственного крика, шестерни, двигатели и провода. Множество было редукторов и просто сотни тысяч конвейерных лент со скоростным движением во все стороны. Завод этот только и состоял из одних этих приборов и не имел никаких опорных частей, что даже было удивительно. Он простирался вниз и в высь, и влево, и вправо так, что даже не было видно ему конца. Все стучало и дребезжало, звенело, брызгало кровью, перебиралось, перестраивалось, перестукивалось, перезванивалось, перемежалось, все это неслось черт знает куда и свет, бесконечный свет, черт возьми лил так ярко, что больно было смотреть. Провода и лампы, крюки, все это блестело белым металлическим блеском и множество рычажков и включателей были сплетены с собою самым хаотичным образом. Никак нельзя было понять, куда все это могло поместиться, так, что даже нет этому всему ни конца, ни края. В придачу ко всему этому где-то в стороне звучал мощный оркестр, который играл эпическую музыку с вокалом. Теперь-то вы, я полагаю, можете представить, каков был мой страх?

Между тем меня пронесли далеко влево по отполированному обрыву, пронося мимо множества столов для разделки и жутких приборов, имеющие режущий характер. Всюду также были расставлены копия со свиными бошками и кожами, зловещие знаки их культа и свечи.

Вскоре меня принесли на капище, то есть на некоего рода помост, где располагался огромный свиной их божок, со скипетром в руках и с прочими почетными отличиями. Все они кланялись ему как Богу и молились, а когда они окропили и себя и меня свинячьей кровью, то тут же поднесли к божку и Поварихин, как бы в роли дельфийского оракула, принялся вопрошать об моей судьбе, на что свинья ответила громко и лаконично:

– К столу.

Тут же все они, обрадовавшись, схватили меня и понесли обратно к тем самым столам, видимо разделывать. Я страшился и кривлялся, чтобы вырваться от них, и громко кричал, но Поварихин имел на мой счет, кажется, другие планы.

Вместо того, чтобы умертвить меня и разделать, он подтащил меня к небольшому мостку и мощными руками закинул меня на один такой конвейер, цепь зацепилась за крюк и я, беспомощный, стремительно поехал на этой ленте вверх, а все мои же палачи смотрели на меня снизу и глумились над мною. Тон оркестра начинал набирать темп.

Я проехал вверх ярдов сто или больше, после чего лента резко развернула меня лицом внутрь строения и поглотила меня. Я теперь же ехал куда-то, куда ехало большое множество свиных тушей и распиливалось пилами пополам. Несколько раз мне чуть не срезало голову или не отпилило половину тела, или не отбило огромным молотком, но всякий раз я также как-то успевал то съехать на другой путь, то переместиться вниз или вверх. Скорость разгона была непомерно высокой, так, что при каждом повороте я болтался во все стороны и бился об другие туши своим телом.

Мне было больно и все мое тело затекло от сжатых цепей, а страх и адреналин даже и не думали покидать меня; голова моя так сильно кружилась, как нельзя будет добиться такого эффекта на самой большой карусели.

Вдруг я снова перестроился в ряду и, доехав до угла строения, резко затормозил и даже чуть не вылетел с ленты, но затем меня снова поглотило во все эти механизмы, но только уже не в пильный сектор, а в печной, где меня также чуть не изжарило в печи, когда я проезжал над ней. Я полагал, что механизм сбросит меня в печь как и две другие туши, находящиеся по обеим сторонам от меня, но я проехал дальше и спустился в конце концов ниже на несколько ярусов, и поехал снова в западную часть строения.

Там я проезжал мимо огромных отбойных молотов, которые расплющивали свиные туши и скидывали их в большие баки, где множество пил измельчали их и превращали в фарш. Между тем хоровой зачин, казалось, достигал своей кульминации и даже там-там заиграл теперь.

Затем я оказался в секторе дробительных аппаратов, которые дробили головы и кости, но в который я также чудом миновал. После этого я перекатился на одну большую шестеренку, в чей паз я был уложен всем своим телом, и ожидал, покамест выступ другой шестеренки не раздавит меня. Но и тут я чудом выехал обратно на параллельное движение и помчался к югу, откуда и был доставлен сюда.

Разогнавшись до той же самой огромной скорости, я снова выехал на ту площадку и оказался почти там же, где меня и поглотило в механизм, после чего вновь понесло медленно вниз, где меня уже стояли и ждали мои палачи, которые радовались и прыгали от предвкушения пролить моей крови.

Наконец я снова приехал вниз, только не на той самой ленте, а на другой, находящейся немного правее. И я не совсем понимал, для чего мне нужно было ехать такой длинный путь, чтобы вернуться почти в то же самое место, вероятно, чтобы просто навлечь на меня ужас и жуть.

Палачи схватили меня, стащили с крюка и потащили к столу, где уже стоял самый Поварихин и издевался над моим несчастием:

– Что, Вандрейч? Гульнул свадьбу-то? Аха-ха-ха-ха-ха!

Тут меня уже растянули по всему столу, руки и ноги мои были привязаны к железным блестящим кольцам, я начал кривляться и орать как уже почти резанный, страшась и чуть ли не падая в обморок от страха. Оркестр заголосил высшую свою ноту и все что ни было в нем заиграло трагично и по-геройски. Поварихин извлек откуда-то длинный и острый топор, размахнулся им, и, несмотря на мои тщетные протесты, слезы и выкрики, отсек мне голову по самую перегородку носа.

Нестерпимая боль ударила мне в это самое место, голова отлетела и кровь как бы нахлынула в самые легкие. Мне вдруг стало ужасно больно свой собственный нос, так, что я, немного придя в себя, но испытывая все тот же нескончаемый страх, встал со стула и осознал, что до сих пор нахожусь еще в самой курильне, и что, будучи уснувши от опия, тонкая и острая часть мундштука, упершись трубкой в мои руки, ловко соскочила в продолжении сна и больно кольнула меня в самую левую ноздрю.

Я точно вскрикнул от боли и даже выронил все, что было у меня в руках. Я начал потирать нос и слезы, которые от такой острой боли слегка полились из глаз. Страх уже почти отошел, но впечатление от увиденного и ощутимого мною во время сна еще долго не покидало меня.

Тут внезапно пред мною предстал Тенетников.

– Что? – Начал он, улыбаясь и пошучивая. – Понравился «Смарагдовый змей»? Я чай, ждать тебя на другой раз? Приходи, будешь почетным гостем у меня в курильни; цену ты знаешь, да только смотри за языком-то, а то у нас, хе-хе, длинные руки.

Я ничего не успел ему ответить и он тут же удалился, как видимо довольный. Я же не стал более тут задерживаться и поспешил выйти на улицу, пройдя через страшного человека и ожидающих наверху курильщиков. На улице уже было почти утро, я в смятении зашагал по Набережной и даже самое подозрение до сих пор не покидало меня, а вместе с ним и неизвестное доселе чувство удовлетворения и неги.

Я не помню как добрел домой этим утром.

Глава шестая. Гробница

Еще несколько дней мне потребовалось чтобы привести свои мысли и чувства в порядок. И в самом деле, как бы какая-нибудь молния поразила меня что ли, или недуг какой обуял меня, а только я решительно не мог собраться с мыслями и обдумать мною пережитые события.

Более всего меня заботил вопрос об ощутимости и невероятной правдивости сна: все что я видел и слышал, было натуральным, видимым, осязаемым, ощущаемым. Все, что мне удалось испытать, также походило на самое правдоподобное состояние. Этакая грань соотношения мира пространного и мира реального теперь же могла запросто обмануть мой рассудок. То есть я стал всюду оглядываться и быть осторожным, полагая, что и поныне нахожусь во сне.

Но все это было настоящим, и каждое утро я просыпался в своей мягкой кровати, не испытывая чувства тревоги. Но те чувства, те все явления и переживания, были в том мире какими-то сглаженными, натурально смягченными; боль была все той же болью, но только там я испытывал ее даже с приятностью от того, что вскоре она исчезнет; там она была абстрактной, недействительной, невесомой, как будто горячее вино, когда начинаешь его пить, или бальзам, приятно и бархатно смягчает ваше горло. Так и та же самая боль, лишь была болью ощутимой, но в то же самое время болью желанной. Однако умонастроение в мире складывалось так, что там человек отнюдь не желает испытать ее, но, уже когда испытывает, и когда это самое испытание заканчивается, он ощущает прилив эмоции и счастья.

Я все еще долго обдумывал тот самый момент моей мнимой смерти, это самое явление, возникающее не во сне, а наяву, и непременно играющее свою роль над человеческим разумом в самом сне. То есть я могу здесь лишь привести вам один пример из собственной моей жизни, а именно тот, когда однажды я спал у себя дома и видел во сне как всюду летало большое количество бабочек на зеленом и обширном лугу. Когда же я начинал засыпать, то покуривал в это время папиросу, да в то же самое время читал «Северную пчелу». Заснувши под воздействием блаженной неги, я еще долго, с четверть часа во сне, бегал за чудесными бабочками и ловил их. Но вот одна из них вдруг упрямо и безжалостно начала жалить меня своим жалом в самый палец на правой руке, так, что, сделав порядком семи-восьми укусов, я не вытерпел такой сильной боли и проснулся, обнаружив эту боль весьма естественной и настоящей. То есть это была попросту папироска, которая, оставшись недокуренной у меня в руке, начала тлеть и жечь мою кожу на пальце. Все это я говорю затем только, чтобы дать вам понять самое устройство сновидения. То есть от силы-то я максимум спал не более полуминуты, ибо этого времени было достаточно, чтобы догорела папироска и начала жечь мой палец, тогда как в самом сне я провел четверть часа. Видите ли, сон, то есть любое сновидение, по сути есть лишь сгусток наших с вами увиденных и пережитых событий, легшие как-нибудь в наше подсознание, и длящиеся не более очень короткого времени; то есть навряд ли один и тот же сон сможет достигнуть по своей длительности хотя бы одной минуты.

Но со мной было совсем все иначе: очень долго, надо полагать, я просидел под воздействием опия, поскольку просидел там почти всю эту ночь. И лишь только тогда, когда кончик мундштука соскочил из моих рук прямо в мою ноздрю, лишь только тогда-то я и проснулся, испытывая реальную боль. И самая эта боль, даже странно сказать, вытекла во сне в такие правдоподобные события, в точности присущие моим личным делам и ситуациям, возникшим когда-то в городе N. Все это явилось ко мне во сне, опираясь на мои воспоминания и тогдашние переживания.

Но все же это было так реалистично и действительно, что даже несколько дней спустя я и подумать боялся об доме двенадцать. Прочие же чувства также не оставляли сомнений, особливо зрение и слух, которые на все протяжение сна являлись даже как бы преувеличенными, и способствовали моему всеобщему восприятию. Весь сон был ясен как день, все запомнилось даже и сейчас в самой мелкой подробности, абсолютно досконально и точно.

Итак, я сидел дома и даже не появлялся в доме своей любовницы и на работе. Не ходил я также и в гости к своим друзьям, хотя один раз за мной даже посылали нарочного. Ничего не хотелось мне, и я, думая об той ночи, все никак не мог прийти к выводу: что же это все таки было?

Мне стало тоскливо, и я начал соблазнять себя возможностью объяснения с Тенетниковым, просто мне очень хотелось поговорить с ним, услышать его ласковую речь и увещевания, что все это вздор и на самом деле блаженный сон. Что я смогу наконец разобраться в испытанных мною чувствах и найти ответы на все вопросы. То есть мне просто хотелось еще раз достоверно узнать от него всю пользу и выгоду, и затем уже подумать, стоит ли еще пробовать этот опий?

Мне очень хотелось бы изменить тот ход событий, где во сне я вел себя как маленький ребенок, и, коли это уже был сон, то хотелось бы также и проявить себя как подобает настоящему мужчине. Мне хотелось же теперь быть не трусом, а героем и рыцарем. Я сожалел что не кинулся на Антония и не ответил ему силой на сказанные моей женщине оскорбления, и теперь, сидя дома и зная, что это сон, и что там-то я могу быть хотя бы даже принцем, я верно решил явиться вновь в ту же самую курильню.

Помимо этого я до сих пор не выведал тайну, а потому мне было нерезонно теперь же отказываться от всей этой авантюры и давать слабину. Я решительно хотел достичь своей цели, полагая, что ничего опасного в простом сне быть не может, а все эти ощущения всего лишь воздействие опия.

Так я взял с собою несколько ассигнационных билетов, на всякий случай, ибо все же может случится в дороге, и скорейшим образом отправился на Набережную Фонтанки, не взяв, впрочем, ни Фрола, ни другого извозчика(просто это дело я не собирался справлять при каких-либо очевидцах).

Пришедши ночью, после полуночи в дом двенадцать, я аккуратно поднялся на верхний этаж через улицу, где меня уже ждало все то же самое общество; где уже жужжала всякая дрянь под лампами и дымились окурки на полу. Я присел на прежнее место и не решался войти вниз, хотя страж знал что у меня есть добро на проход, и что я беспрепятственно могу появляться там. Но в тот раз мне почему-то очень не хотелось самому нагло проникать туда и я решил ждать появления Тенетникова.

Я заказал себе чашку кофею, которую пить не собирался, и, лишь только мальчик принес мне ее, вдруг как солнце среди туч появляется его превосходительство Лев Борисович.

– Лев Борисович! – Воскликнул я, как только завидел его. – Как поживает ваше доброе здоровьице? А я вот, к вам, почтеннейший.

– А-а! Вот те на! Братец, так ты явился? Чего же ты тут сидишь? – Отвечал он мне негромко и подходя ко мне за стол, и даже деликатно протянул руку.

– Я, знаете ли, хотел объясниться с вами…

– Нет-нет, только не здесь, идем же сюда.

Так он отвел меня вниз, где царила та же атмосфера, и где уже тот самый сладкий дым защекотал мои легкие и начал возбуждать во мне интерес к опию. Сердце вновь начало понемногу сжиматься в предвкушении, но сам же я поспешил обмолвиться с Тенетниковым.

– Совсем непонятное дело, вроде бы сон, но… позвольте, я никак не ожидал, я… я вам так признателен за такое событие…

– Не стоит братец, не стоит, ведь ты же сам творец своего счастья, и тебе ничего не стоит ощутить ту приятность вновь.

– Но позвольте, – продолжал я, – как же вы можете объяснить это мне, ведь может же такое быть даже во сне? Ведь этот опий…

– О-о, друг, этот опий самое лучшее что ты можешь получить в жизни теперь же. Я прекрасно понимаю все твои переживания, но лишь хочу напомнить тебе, что ты в праве всегда отказаться от этого блаженства. Но все же рассуди логично, если бы тебе не понравилось это чувство, ведь ты бы не пришел сюда сейчас, ведь так?

– Вы совершенно правы, благодетель мой. – Говорил я.

– И если бы в том была хоть какая-либо действительная опасность, неужели бы я не предостерег тебя?

– О что вы, конечно же предостерегли бы, неужели я об вас такого мнения. Просто я лишь хотел узнать от вас, каков же тайный смысл этого загадочного явления?

– Мой друг, ответ очень прост. Ты веришь в Бога?

– Безусловно. – С готовностью отвечал я, а Лев Борисович все также поучительно растолковывал мне:

– Ну так вот ведь ты и сам знаешь, как само Провидение способно влиять на судьбы людей и вмешиваться в наш рутинный обиход.

– Знаю, отец вы мой.

– Одни люди от Божьего дара взяли способность к врачеванию, другие силу мысли и слова, третьи бранный задор, четвертые способны влиять на людей, пятые способны собирать травы, Богом дарованные, и знать все их свойства, а шестые делать из этих трав божественное зелье, ведь ты знаешь, ведь люди под этим опием видят даже ангелов и самого Христа.

– Господи Боже, Пресвятая Троица…

– И Троицу тоже, братец, и Матерь Божию, только вот это не каждому дано. Но, я надеюсь, что ты понял, что этот опий от Бога, и что это наслаждения для Бога, и дар от Бога и всех небесных светил?

– Безусловно, ваше благородие. – Отвечал я как в трансе.

– Так чего же тебе еще надобно? Войди же в мир Богов, и сам создавай свою судьбу.

Так Тенетников усадил меня на скамью, очень вежливо испросил у меня пятьдесят рубликов и очень ласково попросил обождать, оставив меня заговоренного при своих мыслях.

И в самом деле, такие толкования об Божествах и философские изречения сильно помутили тогда мой рассудок, и я, сам того не замечая, уже с небывалым восторгом и упокоением, зная, что поступаю совершенно праведно, ожидал следующей своей порции.

Вскоре он точно прибыл обратно с новой порцией опиума и тут же подсел ко мне, собираясь поджечь его. Все было устроено, я уже привычно схватил мундштук с трубкой и приготовился вдыхать. Запал, вспышка, снова пошел дым, снова я его забрал в свои легкие и через миг погрузился в томное забвение, столь приятное и блаженное.

О, как бы мне описать вам это чувство, это ощущение, которое я и сам до конца не понимаю, но которое так сильно влияет на разум, что и взаправду начинаешь чувствовать себя ангелом или Богом. Это состояние вызывает множество эмоций, как например радость, счастье, любовь, наслаждение, вкус, истома, и все они заключены лишь в одном созерцании, созерцании этого состояния.

Вот уже мои чувства вновь зажглись столь ярким пламенем, и вновь мир вокруг меня начал преобразовываться на тот же самый манер, что был и в тот раз. Все те же стражи снова соткались из воздуха и по самому пространству как бы пронесся самый колорит красочности.

Чтобы вы смогли понять, как устроен этот мир и каковы его первоосновы, то есть самое состояние нахождения в нем, я попробую описать вам его самыми точными и подходящими словами, которые я знаю.

Итак, прежде всего это измерение, вернее слои измерений, накладываемые друг на друга как бы сгустками иллюзорного эфира, фантасмагории или воплощенной эссенцией моего воображения, которая, как бы фантомными отпечатками, в искусственно созданном пространстве, отражает ход и значимость моих мыслей, ловко подстраивающийся под желаемый мною антураж. Одним словом – это сон, с использованием абсолютного контроля над телом и сознанием, принимающий свойственные актуальной среде ощущения, то есть вкус, боль, наслаждения, жар, холод, усталость, и тому подобное. Первоначально, лишь только вы попадаете в него, в вашем организме учащается пульс, дыхание, сообразительность и самое передвижение; обостряется слух, зрение и осязание. Все цвета воспринимаются ярче, а самая материя пространства становится как бы весомою и упругой. Все как бы превращается в призрачный мир, потусторонний, где все то и дело что распадается, да перестраивается, в зависимости с умонастроением и мировосприятием вашего сознания.

Вот, пожалуй, что можно сказать в заключении и в общем характере об этом опии, и более я к этому возвращаться не стану, поскольку, быть может, и без того уже надоел вам одними и теми же толками (надеюсь, вы поймете меня, и то, как по-новому я ощущаю себя в этом мире).

Так вот, оказавшись все в том же месте, я несколько минут стоял и думал, то есть выбирал, куда бы мне пойти, и сразу же наотрез отказался идти туда, куда я направился в предыдущий раз, ибо там наверно теперь Антоний уж стоит и караулит меня.

Я решил зайти в другую противоположную дверь и, намного уверенней, чем в последний раз, направился туда, аккуратно обходя хранителей Божиих.

Зашедши в дверь, я приметил там еще две двери, после чего свернул в левую из них и обнаружил себя в старинном кирпичном строении, с весьма грязными и пыльными темно-зеленого цвета кирпичами, побитыми и все в паутине. Факелов или свечей тут не было, на зато как бы самый лунный свет лился в комнату через прорехи в потолке или маленьких оконцах. Сами же потолки были высоки и никак нельзя было до них дотянуться. Поддувал слабый и приятный ветерок, освежавший это помещение.

Простояв несколько времени в этом месте, я не решался снова ступать по коридору куда-то, да еще и в темноте, но через миг я передумал и смело ступил в лунный проход, вспоминая свою недавнюю мечту быть героем-рыцарем. Я тронулся в путь и снова заметил как проход раздвоился. Свернув снова влево, я прошел несколько ярдов и тут же приметил, как проход стал петлять во все стороны, и что на каждом из повороте находилось еще по одному проходу. И что даже самый этот вход был одним из тех многочисленных ответвлений.

Я решил дойти до самого конца и через миг осознал, что конца этому коридору не было. Нужно было, пока я не заблудился, дойти назад, совсем назад и выйти в общую залу к курильщикам, ибо ничего хорошего не предвещал мне этот многопроходный коридор, едва освещаемый лунным светом.

Но вот напасть, я почему-то совсем выбился из времени, и, не то, чтобы запомнить по длительности сколько я преодолел расстояния, а даже и вовсе забыл отметить из какого прохода я вышел. Я стал паниковать и даже зажег в кармане спичку(ибо ведь я же был курякой, и табак всегда был при мне). Помещение осветилось, но ни один из ходов не показался мне знакомым, я прошел еще несколько назад, затем вернулся и вновь пошел вперед, и вот, найдя один похожий на выход проход, я шагнул в него и снова зажег спичку.

Нужно было идти снова по прямой, обходя много ходов по обеим сторонам, а затем попасть в округленный проход, где он также делился на три части и все они уходили под крутым углом в разные стороны. Я пошел прямо, сильно сомневаясь, но твердо зная, что я иду не по тому пути, откуда пришел. Просто я полагал найти другой выход хоть куда-нибудь.

Но вот я вдруг вышел из одного из тех трех проходов, выходящих из округленного коридора, и понял, что сделал крюк, зайдя в центральный ход, а выйдя из левого. Догадавшись, я пошел теперь же в правый, но к своему изумлению и несчастию вышел снова из правого. Не понимая всего этого фокуса, я решил вернуться к длинному коридору со многими ходами, и пошел по округленному проходу, после чего вновь попал в коридор с ходами по обеим сторонам, да только выхода на главный, связующий коридор, я не обнаружил.

Там был просто тупик, и вот тут-то я и догадался, что может и не делал никакого крюка, а просто попал в абсолютно такой же точно коридор с тремя ответвлениями? Я непостижимо перепугался остаться здесь заблудившимся в лабиринте, и со страхом в сердце помчался к округленному коридору, и снова попал в тупик, не зная, или не помня, из какого хода я вышел сюда.

Снова наугад я взял дорогу и она начала петлять во все стороны, а коридоры начали между собою перемыкаться и открывать мне все новые и новые ходы. Я выбежал в лунном свете в большой круглый зал, зажег там спичку, огляделся, и снова забыл откуда я выбежал, искал было соединяющиеся ходы, но нашел ходы со сводами.

Я затрясся от паники и начал зажигать спички без счету. Пугало же меня, что я останусь здесь навечно, во сне, и что таким-то образом и погибают от опия все потребители. Мне очень стало жутко и я даже упал духом. Я всюду метался, силясь найти проход хоть куда-либо, попадал в тупики, падал, тщетно искал обратные ходы, бранился, плакал, снова падал, и снова искал хоть какой-то проход, походящий на выход.

Наконец я упал на песок, и вдруг заметил перед своими глазами нить. Это точно была нить, вернее крепкая бечева в палец толщиною. Она расходилась на две стороны и была весьма старая и иссохшая. Сердце мое чуть чуть радостно забилось, и я понял, что эта самая нить принадлежит как бы Ариадне, блаженной спасительнице моей души, которая позаботилась об всяком заблудшем путнике.

Я подобрал ее и пошел петлять по всем ходам лабиринта. Проделав большое расстояние, я наконец обнаружил себя в прямом и длинном коридоре, где вообще не было ни малейшего света, а самая же нить стала подниматься выше и выше, покамест не уперлась во что-то маленькое и звенящее, расположенное на чем-то поросшим мхом и выпуклом.

Я осмотрел ее и понял, что бечева была привязана к большому кольцу. Я стал стучать за него и даже дергать, а когда что-то массивное чуть сдвинулось в мою сторону, то есть поддалось на усилие, то я даже обрадовался, что наконец открыл дверь.

Но тут вдруг что-то заскрежетало, или даже фыркнуло, прямо перед самым моим носом, после чего я зажег почти последнюю спичку и точно ужаснулся всем своим существом. Итак, прямо передо мной, находилось огромное, лютое чудовище, критский ужас, в котором, по слова Данте, две разные природы совместились. Это был точно минотавр, как видимо спящий и чуть было не проснувшийся от того, что я дергал его за самое кольцо, вставленное в его же собственный нос.

Меня всего просто перетрясло и я, с зажженной спичкой, тихонько начал отходить назад, покидая этого людоеда, поскольку всюду кстати были разложены останки древних воинов и их доспехи. Я почти уже было вышел из помещения, в тот же самый длинный коридор, как вдруг новое несчастье постигло меня. Не успел я сделать и несколько шагов, да взял и споткнулся об лежавшие латы, но помимо этого я еще и упал на другие, стоявшие как бы на манер чучела, Бог знает откуда взявшиеся.

Звон и падение лат привело спящего минотавра в пробуждение и он, оскалив свои зубы, открыв огромные бычачие глазницы, вдруг взревел, увидев меня с догорающей спичкой в руках. Он выглядел весьма ужасно: в два раза почти выше меня, весь в шерсти, в какой-то костяной или хитиновой броне, с висящими цепями, с одним кривым и с другим обломленными рогами, с пузырями слюней из носа и разъяренными глазами.

Тут он уже не стал медлить и, мощно и громко поднявшись, схватил в руки свой двуручный здоровенный и обоюдоострый топор, после чего в миг нанес один сокрушающий удар по самому кирпичному настилу, что даже все они проломились и искры полетели из под них.

Я оторопел, но все же успел уклониться и с трепетом и ужасом в глазах помчался обратно, куда вела та самая нить, привязанная одним концом к носу минотавра. Так я полагал, что другой конец сможет привести меня к выходу, от того я бежал по пустым и призрачным коридорам, боясь врезаться в стену, а между тем минотавр где-то вдали так сильно рычал и выл, что просто леденело душу.

Со временем в свете луны уже отчетливо были видны помещения, коридоры и просто мизерные ходы, потому я начал набирать скорость и сноровку, и во все продолжения бега не забывал выпускать нить из своих рук. Так я проделал много кругов и пересек большое количество проходов, покамест наконец не выбежал в такой же темный и длинный коридор, где находился минотавр, тут тоже находились какие-то латы на кирпичном настиле и оружия с останками. Было очень темно, и нить привела меня к большому панцирному валуну, где точно также помещалась на кольце. Я много раз силился открыть ее, но валун не поддавался.

Вдруг я учуял какой-то странных запах, походивший на масло. И в самом деле, оглядевшись и обойдя все это место, я нащупал в темноте большое блюдо с маслом, которое должно было быть освещением в этой зале. Я достал одну единственную оставшуюся спичку, поджег блюдо, масло вспыхнуло и осветило помещение.

Что ж, ровно передо мной, по-прежнему в таком же положении, сидел все тот же самый минотавр, да только бечева с кольцом была встроена в его доспех на стене. То есть это так было устроено, чтобы приманивать к нему заблудившихся путников. Я просто окончательно изумился и в страхе отпрянул назад. Тут нарочно опять что-то звякнуло и на сей раз на пол повалилась уже целая уйма золотых монет в большом серебряном чане.

Минотавр фыркнул, взревел, обернулся с недоумением и, с таким неописуемо злым выражением на своей роже взглянул на меня, что была окончательно ясна причина его злости: то есть причина здесь в том, что ему попросту не дают поспать.

Он снова взялся за топорище и начал рассекать им воздух, и даже чуть было не разрубил меня пополам. Я успел увернуться, а когда он наносил следующий взмах, я просквозил под его рукой, выхватил из руки покойника какой-то клинок, и резанул минотавра по самым ребрам. Тот взвыл, но это не принесло ему никакого урона, и, ярясь и силясь поймать меня, он ударил своим копытом в стену, после чего та развалилась на множество кирпичей, а я же, еще кое-как увернувшись от его ударов, пнул ногою горевшее блюдо с маслом и оно с искрами полетело в минотавра.

Никогда мне еще не удавалось слышать такой разъяренный рев. Минотавр же, весь обгорая от пылающего на нем масла, начал люто беситься и крушить все стены подряд. Я, упившись геройскою доблестью и своим бесстрашием, ловко просквозил в одну из разбитых стен и помчался, куда глядели мои глаза (а глядели они хорошо, поскольку горящее масло освещало все вокруг).

Весь тот коридор был заполнен песком и уходил далеко вдаль, и, когда бежать было уже совсем темно. я как-то вдруг почувствовал, что начинаю проваливаться под землю. Старинные каменные плиты проломились, и я с треском покатился вниз, покамест не приземлился в другое помещение, с глубоким и устойчивым песком, с факелами, висящими всюду на стенах, с одним выходом из него и со стенами, сделанными из того же египетского желтоватого песчаника. Высоко вверху был брешь, из которой я и выпал в освещенное место.

– Что ж, – думал я, – по крайней мере здесь кто-то живет, и даже могут быть люди, ведь слышно же что-то там в дали (были и впрямь слышны голоса). А ведь однако ж мозг мой и вновь сработал фантазию про Египет. Не зря я, значит, в Москве увлекался книжками Симахина с нескромными мифическими рисунками. А ведь плут я, ей Богу плут.

Между тем я отряхнулся от песка и побрел в одну единственную сторону, откуда вылетал теплый воздух и множество голосов. Я шел далее и далее, покамест наконец не понял, что очутился в каких-то катакомбах, вернее захоронениях. Тут везде были гробницы, египетские иероглифы на стенах, статуи и ритуальные принадлежности.

Я обнаружил себя на верхнем ярусе площадки, откуда отвесными ступенями спускался вниз этот огромный склеп, где было много колонн и искусно выгравированных настенных надписей и рисунков. Множество саркофагов стояло тут и рядом с ними весь нужный для египетского захоронения инвентарь: бинты, бальзамы, ножи, масла, сосуды, драгоценности и прочие приборы, то есть сразу было понятно, что здесь находился как бы склад.

Я шел по самому стенному отвесу и оглядывал сверху все, что ни попадалось мне на вид. Вскоре я перешел на ярус ниже и оказался в покойницкой, где также было много саркофагов, но уже были десятки, или даже сотни умерших тел, много жрецов в белых мантиях и золотых приборах, которые все также суетились и перетаскивали тела в другие помещения, которые мне уже были не видны.

Итак, теперь вы поняли, что я попал на процесс массовой мумификации в Египте, и что будет лишним упоминать об моем волнении и осторожности. Однако ж, дерзко и смело расправившись с минотавром, я все еще чувствовал в себе крайнюю силу и ловкость, а моя рыцарская спесь просто уничтожала в зародыше любое сомнение.

Я решил спуститься вниз и оглядеть все подробно и досконально, но раскрывать себя я все же благоразумно не стал, а решил попробовать обойти их всех хитрым путем.

Так я спустился вниз с больших ступеней прямо на самый нижний ярус (а всего-то ступенчатых стен было две на нижнем ярусе, по обеим сторонам от стенной колоннады, и две таких же на верхнем), после чего поспешил спрятаться за саркофагом, дабы эти жрецы не встретили меня случайно и не объявили в святотатстве.

Так я и сделал. Лишь только жрецы отошли от прохода, я быстренько пробежал туда и спрятался еще за одной колоннадой, уже на самом нижнем ярусе, то есть как бы в самой пещере. Здесь было очень много людей в мантиях и пахло благоуханием, а не трупами. Помимо этого вся эта гробница была разделена на несколько частей, где в каждом из них происходило поэтапное производство мумий.

В одном тело покойного обмывали, затем тонкими лезвиями делали небольшие разрезы на теле, через которые тут же вытаскивали все органы, клали их в специальные сосуды с бальзамом и вливали в эти отверстия особливое масло, которое через несколько времени выливалось обратно. По этому можно было понять, что здесь хоронили знатных особ.

Также там брали тонкую проволоку, раскаляли ее до красна над пламенем, и затем ей же протыкали покойному через носовое отверстие мозг, размешивали его там так, что через уши даже выходил пар, а затем выливали мозг через те же самые носовые отверстия тоже в специальный сосуд с бальзамом. Все эти сосуды уносились в гробницу, где уже лежали все его личные вещи, нужные ему в том мире.

Тело же они подвергали сушке в течении сорока дней, в следующей части этого склепа, где их также обветривали специальными трубами и обсыпали песком, дабы создать самую сухость. Я аккуратно перебирался за каменными плитами в дальнейшую часть помещения, и наблюдал как там уже высушенных трупов обрабатывают в некотором роде парикмахеры и приводят их внешность в порядок(странно). После этого они смазывали его другими мазями и смолами, воском и даже медом, оборачивали в бинты и укладывали в саркофаг, и уже потом наконец плотно закрывали его плитой. В гробницу также клали все органы покойного(за исключением сердца), которые ему будут нужны на том свете, чтобы есть, пить, думать, дышать и делать все прочие надобности.

Но поразило меня то, что подле каждого саркофага стояли родственники умерших в особливых траурных нарядах и произносили свои прощальные слова и напутствия.

– Прости меня, Азибо, – говорила одна недурная египтянка, – Что я никогда не ценила твоей преданности, и если сможешь, отпусти мне все согрешения мои. Буду вечно я просить Богов о сохранении души твоей, но прежде чем я отойду от бренного тела твоего, хотела испросить у тебя разрешения на брак с некто, по имени Азизи. Да, я знаю, что ты всегда презирал этого человека, и гнал его от нас, лишь только он заявится в дом наш за выделанной кожей. Но ты не справедлив, он очень хороший человек, и напрасно ты подозревал меня, что я, нарушив священные узы брака, которая сама Изида благословила, смогла бы преступить наш семейный закон. Нет, что ты, разве я смогла бы? Ты небось злишься? Молчишь? Что ж, справедлива злость твоя, но знай, что будучи живя с другим мужем, я буду помнить лишь только о тебе. Ну хорошо, если Азизи тебе не по душе, отпусти меня замуж за Атона, или за дядюшку Аджо, с которыми я всегда была очень хорошо знакома, и которые всегда помогали мне справляться с домашними делами моими, даже когда ты подолгу уходил на работу. Или же за почтенного господина Атсу, который каждодневно навещал меня на моих работах в поле, я верю что ты не будешь против него, и знай, о любимый, что я хранила тебе свою верность и храню ее и теперь, и, видя, что ты не противишься Атсу, поступлю по твоему благословению.

– Дорогая моя тетушка, – говорил очень истово и со слезами на глазах один молодой египтянин, припав лицом к саркофагу. – Я знаю, как ты сердишься на меня, бестолкового, что я все свое пребывание в доме вашем вел себя самым недостойным образом, и что даже после смерти вашего супруга растратил все его состояние. Простите мне, что я соблазнил дочерь вашу, Бахити, воспользовавшись ее неопытностью, когда вы уезжали по делам в город. Но я клянусь своей честью, что во всем буду помогать ей. Что я соблазнил вашу другую дочерь, Тахиру, когда она ходила на ванны; что я соблазнил сестру вашу, Амизи, проявляя сердечное понимание по случаю смерти ее супруга. Что я соблазнил и ее дочерь, Азенат, и кумушку ее Табию, и что младшую дочь ее, Бенну, тоже я соблазнил, о проклятый я! Нет прощения мне! Что я смотрел на вас из-за стены, когда вы были в ванной, что я обманул вас, продав, а не потеряв лукошко с выделкой. Что я отыскал ту потерянную вами золотую брошь, но не поспешил отдать вам ее, а обронил ее случайно на рынке в лавке у скупщика Азанаха. Что много еще после того ходил я на ваши клади и подтибривал у вас съестные припасы, И что теперь, уж когда вы упокоились, я продал все то, что не успел еще растратить и перебираюсь теперь в Гизу. Простите, что я не раскошелился на то, чтобы сохранить все ваши органы. Право, сейчас все так дорого. Храни вас Боги, а я за вашу душу вечно буду молиться.

Все это слушал я со вниманием и поражался плутовству людей, говорящих это.

Вскоре я заметил еще один проход в некий тоннель и проскочил туда, дабы повидать еще что-либо в египетской гробнице. Внезапно я услышал весьма заунывную и трагичную вокальную песнь, и что-то даже разглядел в конце тоннеля: там, в наступившем полумраке, проглядывался более яркий свет виднелись даже перемещения людей по многочисленным комнатам.

Я поспешил туда, осторожно держась в укрытии, и оказался в зале со многими ходами и выходами, с приборами и какими-то ритуальными принадлежностями. Тут были мантии, одно каменное ложе на манер пентакла, некие сосуды с маслом и топленым воском, цветы, погребальные одеяния и еще одна урна с порошком синего цвета, то есть с подобием особого праха, еще множество бальзамов, ножей и один большой клинок из камня с золотыми лезвиями, как бы жертвенный нож.

Вдруг целая процессия вошла в помещение; я спрятался за стену и принялся наблюдать за их действиями.

Прежде всего ее возглавлял великий жрец в полностью золотом одеянии, а за ним шло двое жрецов в простых черных мантиях. За ними вся связанная особливыми нитями шла дева необычайной красоты, видно, что не из простой семьи. Лицо у нее было мрачно, как будто она собралась погибнуть. Затем шли еще трое жрецов в темных одеяниях, которые также придерживали нити, чтобы дева не смогла сбежать. Замыкали шествие человек пять или шесть в особых золотых масках, которые и исполняли эту странную песнь, очень похожую на сатанинскую.

Остановившись у ложа, они сняли с той девы белую мантию, и обмыли ее полуобнаженную божественным бальзамом, затем уложили на ложе и намертво привязали к нему. Волосы ее они также облепили воском или еще чем-то, сплели в косу и оттянули ее от головы к верху. Оставшуюся одежду ее сняли две какие-то жрицы в одних только масках, и накрыли ее золотой тканью, раздвинув, кстати говоря, ее ноги и смазав маслом все ее тело.

Великий жрец уже затачивал страшный клинок, урну с прахом ставили на еще один маленький жертвенник, куда из сосудов положили сердце козла и другие его органы. Свечи горели и благоухали, дьявольская песнь набирала ритм, а все жрецы, обложив деву травами и склянками с зельем, принялись молиться неведомому Богу, а сама же дева была мрачна еще больше и даже слезы потекли у нее из глаз. Помимо этого, ей навязали повязку на рот, которая лишала ее дара речи.

Мне вдруг стало очень жаль молодую красавицу, а именно то, что она принуждена была отдать жизнь не за что, и я, видя в ее глазах ужасные думы, сам начал думать как спасти ее. Ибо я, уж понабравшись навыков в битве, теперь же хотел еще стать и отважным рыцарем чести, спасающим претерпевающих.

Был вариант взять огромный молот, что я заметил у другого хода, и сокрушить всех этих жрецов и бесов, а можно было также еще и схватить тот зловещий клинок, каменный нож, и просто зарезать их.

Многое приходило мне на ум, но тут вдруг все жрецы, отпевши песнь и закончив молитву, подожгли несколько свечей и урну с порошком, возложили их на тело жертвы, дабы все то истлело окончательно, положили заточенный нож также подле нее, после чего, поклонившись, ушли, но, как видимо не надолго, поскольку в другой зале они тут же начали отправлять другой культ и зазывать на зрелище кого-то верховного.

Это был мой единственный шанс, а потому я уже хотел было схватить клинок и разрезать нити, чтобы утащить ее в какое-нибудь уютное уединение, где бы она потом благодарила меня, а ума у нее, я чай, хватило бы, чтобы понять, что одной лишь словестной благодарности тут будет не достаточно, то вдруг остановился и вспомнил, что моя одежда может вызвать у нее подозрение и привести в немалый ужас.

Тут мне в голову стукнула идея: можно было накинуть на себя одну из тех мантий, что находились недалеко от меня, среди всех погребальных принадлежностей, и тогда уж сначала лучше спасти ее и увести в местечко, а затем уже, раздевшись, принять ее благодарность.

Я быстренько прокрался в другую часть помещения и, снявши черную жреческую мантию с вешалки, нелепо надел ее на себя, вслед за чем тут же и по-геройски направился к прекрасной и ангельской деве, весьма запуганной и заплаканной.

Мое появление, казалось, ужаснуло ее: она тут же подняла голову и начала постанывать от ужаса и ожидания смерти. А хотя она и не понимала, что под личиной зловещего жреца скрывается ее славный спаситель, то все же я подозрительно сомневался, что она алкала освобождения.

Я приблизился к ней и прежде всего снял с нее все эти лохмотья и сосуды с бальзамами, цветы и прочие принадлежности, которые нужны были жрецам для умервщлений. Голос ее возрос, и она начала громко кричать сквозь повязка и даже мотать головой в знак протеста.

– Потерпите, прошу вас, – говорил я ей. – Я не стану убивать вас, не бойтесь, я прибыл сюда чтобы спасти вашу жизнь; вы будете моей наградой.

Но дева не хотела слушать и всеми жестами головы и тела дала понять мне, что ее тяготит зловещая урна с прахом. Я разбил эту урну и уничтожил также все жертвенные приборы и даже самый жертвенник, расколов его пополам; все тайные их свитки и рукописи, все свечи я изорвал и истоптал, для того, чтобы никто более не смог убивать здесь таких красавиц.

Затем я взял ритуальный клинок и подошел к деве, та в свою очередь начала нестерпимо кривляться и ужасаться, плакать и биться на каменном ложе, боясь, что я теперь же зарежу ее. Но я, подошедши, ловко отрезал одну из нитей, держащих ее правую руку. Она мигом оттолкнула меня этой рукой, клинок упал, расколовшись, а дева, сорвав повязку, тут же пронзительно и истошно заорала на всю гробницу самым, что ни на есть истерическим голосом.

Я смутился и побежал назад, но там уже забили тревогу, тогда я рванул ко жрецам, и в пути столкнулся с теми пятерыми жрецами в таких же черных как и моя мантиях. Мы все перепутались, затем побежали в другой проход, там собрался народ, толкотня поднялась неимоверная. Я затерялся в толпе и под всеобщим течением помчался обратно в жертвенную комнату.

Там уже стояли следующие личности: великий жрец, двое его приспешников в золотых масках, целый отряд из пятнадцати человек настоящих убийц с двуручными мечами и все в золотых латах (видимо то была монаршая охрана, самая элитная стража искусных меджеев), сам, как мне показалось, царь, то есть фараон, весь в самом изысканном одеянии, уж старый и даже поседевший, перепуганный за этот крик, но в то же самое время грозный и властный, со всеми отличительными знаками фараона. И еще там был один, всех тех меджеев намного больше, с непостижимой мышечной статью, весь в оружье с ног до головы, плечистый, с плащом, со знаками высокой власти, ну просто дюжий молодец-красавец, с курчавыми черными волосами и орлиным взором. Он командовал всеми меджеями и всегда был подле фараона, видимо, его фаворит. И наконец шестеро нас, пришедших самыми последними.

Дева плакала как ребенок и бессильно билась на жертвенном ложе, излагая:

– Что ж, отец, ужели вы не видели как страдает ваша дочерь, зная, что покинет наконец во век отчий дом и вступит в божественный брак, мною столь ожидаемый? Ужели разум ваш померк и зрение помутилось, раз уж вы не видели, с каким скорбным лицом и слезами проводила я оставшееся время в ваших хоромах, ожидая, когда наконец беспечная девичья жизнь канет и великий обряд сокрушит мое целомудрие. Доколе мне терпеть ваши оскорбления? Так разве фараону подобает любить свою дочерь, что даже собственный раб позволяет себе узреть меня здесь и нарушить обряд сочетания? О горе, горе мне, несчастной, жить мне теперь до старости лет девою без малейшего счастья.

Тут уж случилось такое, что не получится описать все сразу, а потому начну по порядку.

Сначала великий жрец со страхом и несчастием в глазах воскликнул как погибающий феникс, и бросился в миг поднимать священные, но изломанные реликвии. Затем все заголосили и запаниковали, дочь фараона заплакала еще громче, а самый фараон, безжалостно скинув с себя свою царскую одежду, метнув свой посох в сторону, в миг упал на колени и схватился за свои седые волосы, чтобы потрясти их и сокрушенно покачать своей головой, сказав при том самым печальным тоном:

– Сам Анубис явился, чтобы быть такому несчастью, о Боги, великое горе принесло к нам: дочерь моя, единственная дочерь законная лишилась своего жениха и брачного соития. Каков же грех мой, что я сделал и чем заслужил такое наказание, что теперь дочерь моя не подарит мне внуков? Богохульник! Изверг тот! Я велю казнить его! Где он?!

– Но боле всех был зол его фаворит. Он тут же начал в гневе рвать на себе все одежды и потрясать руками, выискивая виновника и выхватывая свой обоюдоострый меч, говоря к тому же:

– Клянусь Осирисом и Изидой! Лишив меня долгожданной моей невесты, он сам сменит ее место на ложе! Стража! Искать виновника!

– Постойте, да их же здесь шестеро, наших-то рабов! Их шестеро! – Кричал в ужасе жрец!

– Самозванец, кто-то из них подослан врагами, а ну живо снимайте маски! Вот я вас! – Кричал громче всех фараон.

Делать было нечего. Все мы построились в ряд, и пятеро из нас начали поспешно снимать одеяния, я же стоял неподвижно в лютом ужасе и страхе. Вскоре все жрецы оголили свои головы, а я как-то ненароком взглянул на них. Что ж, ровно передо мной стояли теперь же пятеро испуганных и отбритых наголо негров. Я же стоял до сих пор в маске.

– Да чего же ты стоишь? – Кричали все. – Снимай маску!

Я повиновался и снял ее.

– Это самозванец! Кощунство в храме! Как он попал сюда? Кто он таков? – Кричал жрец и меджеи.

– Мало тебе моего горя, – в бешенстве взревел жених, порываясь ко мне и даже протянув руки со скрюченными пальцами, так что даже четверо из его отряда схватили его. – Так ты еще и себя не жалеешь?!

– Свести его в пыточную! Мы его мумифицируем заживо! – Дал веление фараон.

Я заорал в ужасе, а стража, схватив меня, потащила туда, где жрецы вырезали из трупов органы. Там меня насильно обмазали бальзамами, обвязали бинтами, уложили в саркофаг, и, в то время, когда все они глумились, а я кричал от страха, порываясь вырваться, дочь фараона вдруг сказала:

– Мой отец, если вы позволите лично мне отрезать ему язык, это хоть частично утолит мое горе.

– Позволяю!

Меджеи держали меня за голову, а жрецы тем временем ухватили мой язык длинными клещами, после чего дочь фараона, приблизившись ко мне, начала с наслаждением отрезать мой язык и злобно приговаривать:

– Все продам, все продам, и даже детские чулочки продам…

Безжалостная боль нахлынула на мой язык, я начал кривляться и дергаться, и наконец даже чуть не упал со стула, поняв, что попросту моя голова резко упала вниз и я пребольно прикусил свой собственный язык. Я быстро вскочил со стула, еще не отойдя от сна, и только ходил по помещению среди потребителей, потирая свой язык.

– Все продам, – говорил один тоже проснувшийся потребитель, другому, – все, все продам, и даже жены последние колготки продам, лишь бы вот хоть еще один раз купить и опробовать этот опий.

Я, все еще в страхе, выбежал домой из курильни и даже забыл попрощаться с Тенетниковым.

Глава седьмая. Фонтанка

Как вы уже поняли, опий заволок меня в свое влияние, подчинил меня, заполонил и просто овладел мной.

Непонятное чувство теперь же зародилось во мне и я, будучи уже опробовавшим чудное зелье, могущее сделать меня героем вселенной, теперь уж и думать позабыл про остальные, доступные мне развлечения.

Находясь в гостях у своей Настасьи, я ненароком подумывал об том, чтобы, оказавшись где-то в окрестностях Илиона, приобнять какую-нибудь, знаете ли, Андромаху, или там Елену, черт возьми. При том можно было бы сначала по-геройски и щегольски спасти ее от каких бы то ни было злодеев. Дабы самая благодарность об спасении была увеличена в стократ.

Однако ж опий, как я смог догадаться на сей раз, опираясь на мою плутовскую натуру, постоянно выдает мне образы всяческих дев и богинь, то есть, зная грубо говоря мою натуру, он сам созидает мне почву для сладострастия. Впрочем, мне никак еще покамест не удалось воспользоваться этою почвой, поскольку со мной всякий раз случается нечто смертельное.

Я много думал об том и никак не мог прийти к выводу – от чего все это значит? Почему же вот уже как второй раз мои тамошние странствия приводят меня к гибельному концу, и теперь, уж удостоверившись в том второй раз, я предположил, что так устроен самый опий, ну то есть чтобы пробудиться от него, то непременно нужно принять тамошнюю духовную смерть.

Но как же тогда не взять во внимания все те абстрактные случайности, возникшие в ходе реального события?? Так вы хотите меня спросить? То есть почему же это не виновны в моем пробуждении мои же прикусы языка и уколы мундштуком? Почему, вы спросите, не решил я, что это они, спровоцировав боль, вызвали в один миг подходящие для того сновидения?

Что ж, я вам отвечу.

Это потому я так решил теперь же, что следующее мое курение… следующие-то курение этого опия просто полностью опровергает все настоящее и разумное на земле; да просто уничтожает его в песчинку, после того, что я видел в те дни.

Да, я вновь ходил туда и вновь курил опий; да, мне было весело и я намерен поделиться с читателем своим впечатлением. Я это сделаю теперь же, безо всяких отлагательств, поскольку эта глава моей записки будет для всей общей сути весьма важным фактором.

Этот самый фактор, как я уже сказал, уничтожающий всякую приемлемую вещь, даже и самого меня озадачил в самый высшей степени. Этот фактор явственно дает мне понять, что действительные события в моих, как бы я мог подумать, искусственных сновидениях, явственно отображают последствия на реальную, настоящую жизнь. Пережив третье курение опия, у меня появилась богатая пища для размышления, но покамест я не смогу вам рассказать, что именно произошло, поскольку это повредит стилистике рукописи и станет несвоевременным.

Уточню только, что помимо этого мне еще и удалось раскрыть наконец эту страшную тайну! Да, черт возьми! Я просто ушам и глазам своим не поверил, когда мне стало ясно, отчего на Фонтанке берутся теперь же многочисленные утопленники. Да это просто не уложилось в моей голове, но что более всего здесь ужасно, так это то, что я теперь же нахожусь в соглашении с одним… опущу его имя, человеком, и выполняю теперь же весьма скверные обязательства. Впрочем, осудить за то вы меня не сможете никак, потому что все, что уже закончилось, только теперь встало так, как хотелось бы, и теперь я чист, как слеза ангела. Но тогда я был в несколько другом положении, и сейчас расскажу в каком.

Начну описывать все по порядку, а случился тот вечер с пугающего события, и вот с какого.

Вышел я один в десятом часу и, как ни в чем не бывало, направился пешком до самого дома двенадцать, делая в пути замысловатые тропы, для того, чтобы, уж если за мною кто-либо следит, спутать его и сбить со следа. Вскоре я добрался до набережной и вошел в один внутренний двор с забором, но где в одном его месте была брешь, через которую я вылезал обычно на другую сторону улицы, где в закутке и находился вход в курильню.

Проделав весь этот путь, я уже хотел было выйти на дорогу с другой стороны дома, где также был забор со всегда отпертыми воротами, как вдруг увидел в этих самых воротах человека, смотрящего на меня дикими глазами.

Весь его вид был ужасен: бледное как у смерти лицо, перепуганный взгляд, разлохмаченные волосы, открытый рот как у вопиющего, из одежды одно только белье, весь мокрый донельзя и с потекшей кровью из под самых ребер.

Мне вдруг стало очень жутко и неспокойно, поскольку этот человек смотрел на меня как на явление Божие. Он сильно махал руками и всеми доступными ему жестами отзывал меня обратно, как бы кричал уходить мне и ужасался, но я не внимал его действиям. Главной же причиной этому была его полнейшая немота, то есть я попросту не слышал ни одного единого писка.

Вся эта картина произвела на меня шокирующий эффект, но тут как бы в самый подходящий момент на дорогу выехала груженая бричка, со множеством чемоданов, ларчиков и коробок, да где еще сидел какой-то немец в стеганном тулупе и шапке, который, казалось бы, думал так: «Что ж, остаться ли, или же не остаться мне в Карлсруэ?»

В один миг бричка загородила кричащего человека и умчалась дальше, но вот странность: вместе с бричкой бесследно пропал и тот самый резаный гражданин, который за такой краткий миг никак не смог бы также быстро отпрыгнуть в сторону.

Эта сцена была поражающей, но вскоре я отошел от этого шока и, идя еще несколько времени до курильни, долго думал еще об том человеке. Почему он звал меня и голос его не было слышно? Как это так быстро он исчез и почему истекал кровью? Я несколько времени постоял на одном и том же месте, после чего направился в те самые ворота, но, обсмотрев весь тот внутренний двор, я не заметил ровно ничего, что можно было бы принять за человека.

Вот с какого происшествия, случившегося со мною и испугавшего меня, начался тот самый вечер, а теперь же продолжу повествовать его дальнейшую часть.

Итак, вскоре мое сердце немного успокоилось и я, вышедши из проулка, направил свои шаги к дому двенадцать, где уже меня ждало нечто желанное, и где я также намеревался в ту ночь помотаться порядочным образом. Я поднялся на ступени крыльца и стремительно пошел наверх, зная, что курильня уже открыта, и что даже там еще не собралось народу. Я быстро перешел залу и, собравшись с духом, вошел в черную дверь, где страшный страж хотел уже было преградить мне путь, но через миг узнал меня и учтиво отошел в сторону, что даже не удивило меня, а приятно изумило.

Я отдал ему поклон и в небывалом энтузиазме и вошел в нижнюю часть строения. Сбегая по лестнице мне даже удалось сказать несколько слов в рифму, хотя по стихосложению я всегда был нуль.

О здравствуй дом отдохновенья,

О счастья избранный оплот!

Прошу, позволь мне без мученья

Сыскать божественный приплод!

Таковое начало, как могло показаться любому из вас, явственно могло бы сказать об позднейшем удачном проведении ночи, но все случилось иначе.

Я спустился вниз, отыскал Тенетникова и крепко его поприветствовал, после чего отдал бумажку и принялся искать подходящее место. К моему удивлению, потребителей на сей раз оказалось весьма больше, нежели в предыдущие разы, то есть такое ощущение, что все они еще с того раза были здесь, и даже не уходили. Или что попросту были приклеены к своим постоянным местам.

Вскоре пришел Лев Борисович, пожелал мне приятного настроения в своем обыкновении и пригласил присесть меня куда я пожелаю. Я выбрал место на углу скамьи у стены, где было свободно и уютно, но пришлось припасть спиною к спине другого потребителя.

Снова вспыхнула спичка, снова «Смарагдовый змей» испустил едкое зеленое марево, и снова я погрузился в сладкий и томительный сон, где так приятно было ощущать себя в этих воображаемых мноюволшебных мирах, в этих столь желанных мною сновидениях. Вновь также разверзлись стены, как они разверзались и до этого, и вновь я стоял среди всего помещения, выбирая новый проход. Также я полагал, что все это расположение проходов только на деле выглядит так, но внутри же все меняется и опий создает фабулу на мой собственный вкус. Но это было всего лишь предположение, а на деле же этого я не знал.

Я выбрал один другой проход и направился к нему, аккуратно обходя потребителей, которые в свою очередь все также сидели на своих местах. Иногда я даже подумывал и о том, – можно ли было увидеться с кем-либо из них здесь, в своем сне, то есть ведь они же тоже курили опий, а значит также ходили где-то здесь, а может каждый из них также видел и сидящего на скамье меня.

Все это иногда прокрадывалось в мои мысли, но я никак не решался испросить это у Тенетникова и лезть в такие сокровенные тайны, хотя и сам вскоре после этого третьего курения начал обо всем догадываться.

Итак, вошедши в дверь, я увидел обычный деревянный коридор, но только он был весь покрыт мхом, листвой, какими-то дикими и экзотическими кустами, лианами и чрезмерно яркий дневной свет исходил из его отдаленнейшей части. Я направился туда, осторожно переступая между растительностью, как вдруг все это словно обрывалось и край коридора будто висел на лианах и находился на семь-восемь ярдов от земли.

Видимо, я находился теперь же в тропиках Индии, об которой прочитал еще в Москве несколько книг, как я понял, мне пригодившихся. Именно дало мне это понять, что в самом обрыве, на травяной поверхности земли была расположена статуя некоего индийского Бога, со многими руками, может Кришну или Будда, но точно я этого не знал. Также в дали лесов виднелись еще несколько древних статуй, уж растрескавшиеся и поросшие растительностью, а еще несколько надписей на древнем санскрите. Особливо мне понравилась огромная статуя с двумя головами над самым храмом, расположенным у небольшого водопада, стекавшего с обросшей лесом маленькой горы, и так же самый храм был весьма заросшим лианами и всюду травы и кустарники облепили его, а один большой корень, проросший сквозь его стену, поколебал даже его основание, что он дажечуть накренился и почти обрушился.

Я решил подойти к самому обрыву и разглядеть все получше и обстоятельней.

Всюду были глубокие и самые дикие непролазные джунгли, со всей причитающейся им обстановкой. Огромные деревья и тропические растения взрастали из земли и покрывали ее сплошь зеленою оболочкой. Кокосы на пальмах были здесь нескончаемые. Гроздья многочисленных плодов свисали с деревьев и всякая живность перебиралась между ветвями. Салловые деревья, сандаловые миробланы, тики, сиссы, джатовые гиганты, все это обхватывало окружность и просто уничтожало любое понимаю об каком-нибудь другом лесе, где вы бывали раньше.

Тигры ползали где-то недалеко и рычали в силу своего величия. В другой стороне было слышно слонов, а от обезьян, коршунов, индийских скворцов, попугаев и бабочек просто нельзя было разглядеть небо. Змеи, рептилии, пауки и прочие ящеры попросту испещрили собою самую землю. Словом, все вокруг цвело и пахло, а самый обрыв коридора располагался так, что нужно было только аккуратно слезать по лианам, и то, на вряд ли получилось бы залезть обратно.

Но поражало более всего меня то, что тут, на небольшом участке, то есть на полянке, лежало какое-то убийственное оружие вроде клинков или дротиков. Всюду слышался гам и боевой клич, а помимо этого ощущалось наличие где-то поблизости большого войска. Видимо между какими-то народами шла война и намечалось серьезное сражение.

Тут я хочу несколько отвлечься от темы, если читатель милостиво извинит меня, и уточнить кое-какие подробности об себе.

Дело в том, что, еще учившись в Москве, и даже будучи отроком, я всегда мечтал побывать в настоящих военных действиях, побыть, так сказать, на действительном театре боевых действий. Я наблюдал за многими офицерами и солдатами, и полагал, что быть одним из них есть по существу верх человеческой благодетели. Что нет ничего лучшего в мире, чем сражаться во имя победы и славы, быть героем и бесстрашным воином, быть победителем и покровителем слабых, особливо когда эти слабые и беспомощные – женщины. Много уже раз, даже и до недавнего времени я воображал себе, как несусь в бранном поле на удалом коньке, как вламываюсь во вражеский стан и освобождаю там плененных красавиц. Это настоящая романтика всегда заводила меня и я, будучи честолюбивым, как и все прочие плуты, бывало, долго сиживал дома и воображал себя по-геройски умирающим на руках у женщины; воображал себя в плену у варваров, которые пытают меня, а я же, уповая на Господа Бога, переношу с трудом их избиения; воображал я себе, как иду ко Дворцовой площади весь в медалях и орденах, с Владимиром, с Анной, весь в почести, кавалер, черт побери. Воображал я также и то, что, освободив юную красавицу из ужасного плена, я теперь везу и везу ее на своем коне через леса, поля, реки, как конь потом наконец умирает, и мы с ней добываем пищу, как чуть не тонем с ней в болоте, и как наконец лежим мы с ней на мягкой листве под сенью ветвистого вяза, и что потом, она смотрит на меня, лаская рукой мои волосы, и дивным лепетом своим мне шепчет нежные речи:

– А что ж, не должна ли разве женщина, по собственной природе своей, мужа иметь и ребенка зачать? Вот я сегодня жива и здорова, а завтра ведь и Бог весть.

Многое из таких мечтаний приходит мне в голову, и вот наконец, как бы само Провидение услышало мою мольбу побывать там, на настоящей войне, опробовать это все, пролить кровь и спасти красавицу, как вдруг я теперь же и оказался тут, об чем спешу донесть вам самым тщательным образом.

Так вот, простоявши там несколько времени, я все же решил слезть с коридорного выступа и отправиться на громкие звуки, дабы рассмотреть получше, что там происходит. Я аккуратно схватился за одну из лиан и, цепляясь за нее и осторожно переступая ногами по дереву, оказалсятаким образом на лиственной почве.

Потом я отправился по джунглям в сторону некоего просвета, где то есть могло бы быть поле, дивясь красотою и чистотой тамошней фауны.

Но вдруг, издавая боевой клич, на меня из зарослей накинулись около десяти человек воинов, устрашающе потрясая оружием и окружая меня со всех сторон. Я чуть не обмер со страху и приготовился погибнуть лютою смертью, но все ж успел разглядеть почти всех их. Все они были одеты в металлические и золоченые панцири и шлемы, наплечники и набедренные накидки вокруг нижней части тела. У всех были золотые кольца вокруг рук и шеи на индийский манер, были изящные клинки, щиты, дротики, у некоторых даже копья, но абсолютно у всех добротные луки, сделанные из рогов антилопы и колчаны со стрелами, у которых были наконечники в виде полумесяцев. Они окружили меня и нацелились из своих луков, как вдруг один из них, превосходящий всех красотою и дюжей статью, сказал все остальным:

– Стойте, стойте, это не куарав, мы обознались, опустите оружие, братья. – И вслед за сим обратился ко мне: – О кто ты, таинственные незнакомец?

– Простите я… я не совсем воин, – сбивчиво отвечал я, – и я как бы просто случайно забрел в эти джунгли, я хотел выйти к тому полю, но… простите, не знал что у вас тут идет сражение, я удалюсь…

– Добро, – перебил он меня. – Здесь нет никакого выхода из джунглей кроме того, по которому ты направляешься на священное поле Куру, куда наши предки совершали паломничество в Драхма-Кшетру. Здесь в джунглях тебя растерзают дикие хищники, так что оставаться ты здесь не можешь. Там же на поле и впрямь идет сражение между двумя древнейшими и враждующими кланами, один из них куаравы, другой мы – пандавы. Хочешь не хочешь, но тебе придется сразиться в битве, другого выбора у тебя нет; итак, на какую сторону ты встанешь?

Тут он чуть схватил в руку маленький клинок, но, после того как я, с небольшим волнением и от безысходности, сказал, что буду воевать за них, клинок снова был оставлен.

– Тогда идем с нами, и твоя слава увенчается на все века. – Ответствовал он мне и мы пошли в сторону поля.

Вскоре я увидел как на этой самой площадке бьются тысячи воинов, слонов, колесниц, стрелков и пехотинцев; как небо покрывается черными тучами от такого большого количества стрел или дротиков; как множество слонов, защищенных панцирной броней или утыканных стрелами, продолжают вести бой и рьяно раскидывают рогами своих врагов; как колесницы с конями сталкиваются с друг другом и убийственно разбиваются. Все это повергло меня в немалый восторг и дух мой теперь же действительно воскрес, ощущая присутствие славы и героизма. Я вдруг понял, что оказался теперь же в древнеиндийском эпосе, об котором знаю не очень многое.

– Итак, меня зовут Арджуна, и я буду твоим командиром. – Продолжал говорить индийский статный боец. – Это вот мой сын, Абхиманьо, это мой возница и друг, Кришна, это вот мой лук, Гандива, это лук Кришны, Шаранга, это лук Абхиманьо, Антрава, это вот еще лук Юхшпанва, а вот еще лук, Агеманьо, а это стоит Абеланьо, а там стоит Атераньо, а в руках у него лук Акеманьо, а это его брат, Агаманьо, а это сын Абеланьо, Аделаньо, а там стоит Юхиш, а в руках у него дрот, Бхишмараньо, но есть еще и лук, Абишмараньо.

– Мне очень приятно, – отвечал я. – Меня зовут Иван Андреевич, а это вот мои духи, дэм бланш, а это вот мои часы, брегеты. Однако, почему же у вас сражение и как вы здесь оказались в джунглях?

– Здесь, на этой прекрасной и священной долине Курукшетра, расположенной между Индом и Гангом, испокон веков идет династическая борьба наших кланов за великий трон Хастинапуры. По закону, этот трон должен был достаться куаравам, а царица Кунти, божественная и лелейнораменная царица наша, должна была достаться тому клану, то есть его предводителю, которому не достанется трон Хастинапуры. Мы сначала было пришли в уныние, что трон не достанется нашему клану, но возрадовались, что нам достанется царица Кунти. Но тут вдруг куаравы сказали, что вот мол, трон им тоже не надобен, а подавай им царицу, а трон де пусть останется у нас, тогда как мы в свой черед сказали, что мол де по закону царица пусть останется у нас, а трон, мол, пусть же останется у них, так как предписывает божественная воля, на что куаравы отвечали нам, что мол нет, пусть же царица Кунти останется у них, а трон, трон, величайшая власть и господство, останутся у нас, разве плохо что ли? На что мы ответствовали им, что мол дескать не можем противится божественной воле, и будучи набожными, вынуждены подчиниться, хоть и сами того не желаем, на что последние отвечали нам, что, были бы мы набожными, уж давно бы узрели в их благонравии самую божественную сущность. Словом скоро началась решительная и многолетняя война, которая унесла много славных жизней, а теперь же идет решающее последнее сражение, которое длится вот уже как восемнадцать дней, а мы теперь же, собрав маленький тайный отряд, решили обойти куаравов с тыла и нанести решительный удар.

– Что ж, так мы выигрываем? – Спросил я не без волнения.

– Трудно сказать, но твое присутствие в наших рядах может переменить все положение.

Тут мы вышли на отлогость и там, в низине, стояли возницы, еще воины, и около пятнадцати боевых колесниц, на каждой из которых были по четверику белых и дюжих коньков. Все они были обвешаны оружием, утыканы копиями, лезвиями, штыками и прочим. На одной из них, самой превосходной, располагалось знамя с каким-то обезьяним богом, в которую дано было помещаться только Арджуне.

– Все в сборе? – Спросил он.

– Все. – Ответствовали бойцы.

– Колесницы готовы?

– Готовы.

– Прежде всего, слушайте новую команду: все идите сюда, воины, эй, Абианьо, Аджагара, Акрура, где же твой брат Васудева? Путана, Баки, идите сюда, Амбика, Ананта, Ангада, где твой дрот Дэбангада? Где твой лук Антирасо, Анджана? И стрела Андхоко, Виндхья? Слушайте все, Кундина, Кута, Матанга, где царь нишадов, Нала? Где воин Раваны, Пишача? А Хидимба, а где Чарудешна, сын моего друга Кришны? Ну все, все идите сюда, вот, знакомьтесь, наш новый стрелок – Иван Андреевич. Дайте же ему оружие, нет, шатагхни не надо, таласкандру тоже, дайте ему лук Яду, что предок Кришны, нет, не Самбо, а Яду, повторяю, лук Агмонитьо, вот, держи Иван Андреевич, повелитель брегета.

Тут мне дали искусный лук и колчан стрел, которые я кое-как надел на себя и тут же пришел в полнейший задор.

– Итак, все ли в порядке? – Вопрошал Арджуна у всего отряда.

– Нет. – Отвечал один его приближенный, по имени Акрура, у которого оба глаза смотрели в разные стороны.

– Почему же?

– Мы проигрываем.

– И какова же причина этому?

– Причина здесь вот какая: во-первых пал насмерть наш славный царь, Юдхиштхир, и теперь все управление боем взял на себя Кратха.

– Этого не может быть… – С ужасом говорил Арджуна.

– Увы, мой друг, все мы смертны. – Отвечал приближенный.

– Да нет же, кто этому нечестивцу дал право вести бой? Да ведь я же его знаю, да ведь у него брат Дурьодхана, да ведь это же сын Дхритараштры, да у них же там вся семейка бесчестных. Что еще?

– Много чего еще: нас окружили, они перешли через реку Огхавати и настигли нас своей конницей, многие славные ракшасы сложили головы, так, как будто самый зловещий бог смерти Яма помогал им. Все вражеские командующие двинули пехоту чрез дебри, Бхишмапарва, Дронапарва, Карнапарва, Шальяпарва, все они атакуют нас с запада. Судакшина, царь Камбоджи предал нас, царь ангов пал; Шрутаюс, царь Калинги перебил всех наших копейщиков, а с ним и Ромапада, да Шишипула, царь чедиев, да тригартовский Шашуварман также, будто сам Шива, бог разрушения, помогает им. Также все наши обезьяны пали в бою, их просто рассекли бивнями кауравские слоны, и даже твою собственную, друг.

– Что же за горе посетило нас? – Вопрошал мудрый Кришна.

– Кришна, мы должны сказать тебе, что и твоя жена, Рукмини, покончила с собой.

Лютый червь отравления постиг разум Кришны, и он, находясь в своем горе, схватился руками за голову и тут же упал без памяти, содрогаясь от слез и истерики.

– Ну вот еще, в такой час потерять Возницу, о нет! – Негодовал Арджуна, но тут же, не растерявшись, он решил дело так: – Иван Андреевич, готовь лук и стрелы, я буду править конем, всем по колесницам! Колона, стройся шакатой, ударим по ним с фланга, Кундина, поезжай позади меня, да где же Васудева? Все, пошел, пошел!

Переполох и суматоха началась в строю. Все мы быстро пересели в колесницы и выехали на поле битвы, я же стоял и глазел на все с необычайным азартом. Дух мой захватило при виде вражеских сил, и я, будучи стоявшим на одной колеснице с Арджуной, не без иронии и страха созерцал сценарий великой Махабхараты. Сердце мое сжалось и мы понеслись по окровавленному полю, усеянному трупами и секанули затемвражеский фланг, так, что даже кровь брызнула по всем сторонам. Лязг и скрежет металла, шум и грохот доспехов, оружия и топот слонов, крики людей, обезьян и ржание коней, все это повергало любого из небывалых в полнейшую робость.

Первое время я даже и не знал что делать, несколько раз меня чуть было не пронзило дротом, затем мы врезались в отряд пехотинцев и смяли их строй. Арджуна рубил мечом, а я же тем временем натягивал тетиву со стрелой, чей наконечник был в виде полумесяца.

– Давай Иван Андреевич, рази вон по тому слону! – Кричал Арджуна, указывая рукой на гиганта, топчущего наших ракшасов. Еще чуть чуть и меня бы изрубили клинком, да только я увернулся и, покамест колесница набирала скорость и двигалась по прямой к слону, я натянул тетиву, нацелился и спустил стрелу с пальца. Полумесяц рассек воздух и стрела со свистом впилась в горло слону, который тут же рухнул с непостижимым шумом, задавив несколько индусов из вражеского лагеря.

– Всем держаться вместе, – кричал Арджуна на весь наш маленький отрядец, который уже начало сминать немилосердно, – Амбико, прикрой Атирасо, Кундина, вали его со слона, а где же Равана, и другой Амерамана, и Аберабана, и Абергарбграна? Укрывайтесь от дротиков, смотрите же, стрелы летят, вон ту стрелу зовут Бунгжура, а выстрелил ею Аментра, брат Аганетра, отрасль Анетроментра. Все сюда, назад, да куда же пропал Вирсуаньо? Берегись, слоны атакуют.

Тут уж началась паника, суматоха, сутолока, переполох, все что ни было перемешалось, переплелось, столкнулось. Двоих или троих наших уничтожило, многие колесницы низвергли в прах. Один индус чуть не отрубил мне руку, да только я взял дрот и проткнул ему грудь, и сердце мое загорелось в небывалом кураже. Арджуна втыкал свой дрот в чьи-то тела и обливался кровью, я отправлял стрелы одна за одной, покамест они не кончились, после чего перешел на клинок.

– Смотри, Иван Андреевич, повелитель брегетов, – говорил он мне, уходя от погони, – все пандавы мертвы или убегают прочь, мы остались одни.

Я ужаснулся и увидел, что все куаравское войско силится нас догнать, и что многие из наших и впрямь пали или сдаются нашим врагам в плен. Страх снова одолел меня, так, что я даже выронил клинок, но Арджуна не собирался сдаваться, он, словно загнанный лев, уходил от погони и побуждал убегающих пандавов вернуться к битве.

– Давайте, Антьято, Баньтьято, где же вы? – Выкрикивал он, даже не обращая вниманияна то, что всему пришел конец. – Анетратьято, пускай стрелу Анекутьято, Бенининьято подсоби мне справа, сюда, за мной, мы побеждаем! Кунинти, Бентуки, прикройте меня, да где же Амицукияньо, что отрасль Еконью, что носит дротик Цуфьо?

Но вскоре все было кончено, а именно потому, что появился среди куаравов некий Карна, у которого по слава Арджуны был особливый, волшебный дротик, который никогда не промахивался в полете. Этот дротик в миг был запущен мощною дланью Карны, после чего насквозь пронзил грудь моего командира. Колесница, потеряв управление, покосилась на бок, я запутался в раменах и полетел даже вперед коней; я упал и остался один и беспомощный.

– Стой, стой! – Кричали воины куаравы вокруг меня. – Вот еще один пленный, сюда, сюда! Все идите посмотреть на пленного!

Поражение было окончательным. Всех наших ракшасов, которые остались в живых и были пойманы, в ту же минуту после ликования поволокли на бойню убивать лютою смертью.

– Стой, смотрите, кто это? Почему так странно одет? – Вопрошали они. – Да ведь это же совсем еще юный подросток! Не надо убивать, проучим, ведь проучим же? Да! Да! снимай штаны его, как мальчишку!

Мне вдруг стало стыдно и совестно, от того, что не смог разделить со своими товарищами той же самой участи, но в душе я был очень рад, что меня не хотят зарезать. Вместо этого все они, схвативши меня, раздели мое платье и, держа руками, больно и напористо хлыстали меня по мягкой моей части широкими частями мечей и хлыстами. Мне было жутко больно и обидно, что все они насмехались над мною и наказывали меня самым недостойным способом.

Наконец экзекуция была окончена и я, беспредельно напуганный, оказался уже на земле и приводил в порядок свое платье.

– Беги ка ты малыш обратно домой, – говорил мне их предводитель, здоровенный и страшный головорез, – да скажи там всем своим, чтобы и думать позабыли про всем прекрасную царицу Кунти, иначе мы казним их смертоубийственным образом. Понял? Ну смотри мне, а то вот я тебя сейчас как!

Тут он выхватил огромный меч на подобии палаша и начал размахивать им, с целью прогнать меня в ужасе и смятении, что у него и получилось. Я быстро помчался среди вражеского войска, а они, крича на меня и улюлюкая, посвистывая и угрожая, гнали меня в сторону неких индийских шатров. Забежав в один из таких, я тут же оказался снова в деревянном коридоре, и, даже не думая, откуда он здесь взялся и забегая в какую-то дверь, нос к носу вдруг столкнулся с самим Тенетниковым.

– Ах, братец, Иван Андреевич, так вот ты где. – Говорил он мне с некоторым волнением. – А я везде ищу тебя, ведь у меня до тебя есть дело. Ты, кажется, взволнован? Как время провел?

Я хотел было ему рассказать все то, чему только что был свидетелем, и что даже пришлось понести неописуемый позор как мальчишка, который украл орехи, но он не дал сказать мне этого всего, оглядел все вокруг, сострил подозрительную и неспокойную физиономию и пригласил меня пойти за ним.

– Есть дело, право, весьма важное, мне нужно перед тобою объясниться. Пройдем же в мой кабинет.

Делать было нечего. Вскоре мы каким-то странным образом вернулись в залу, где сидели одни потребители, и где все также было по прежнему. Он взошел за барную стойку и пригласил меня пройти вовнутрь. Я вошел в его кабинет и подивился его простоте и в то же время солидности.

Тут все было обставлено на морской манер, то есть как например какая-нибудь каюта у мореплавателя: висел штурвал на стене, удочки, стены были также бревенчатые, стоял еще большой стол с часами и трубками, с табаком и множеством кисетов, еще был несгораемый шкаф, множество снастей, сундуки, мешки, сети, пеньковые канаты, замки, цепи, гвозди, плотнические инструменты, бумага, перья с чернильницами, компасы на всякий манер и бесконечное множество карт и прочих рукописей.

– Садись, вот сюда, располагайся, братец, да послушай, что я расскажу тебе.

Я приготовился слушать его, конечно же, не без волнения.

– Странное дело, даже стыдно говорить…просто обстоятельства обязывают меня сделать это.

– Лев Борисович, – кротко ответствовал ему я. – Вы абсолютно вольны говорить со мною в любом тоне и заявлять мне любые подробности и нюансы, требующиеся для выполнения наших с вами фамильярных и выгодных обязательств.

– Что ж, ну так слушай. Такое дело: есть у меня тут некоторые личности, ну как есть, они периодически появляются, то есть те самые личности, которые пренебрегают Божьим даром и начинают злоупотреблять опием.

– То есть как?

– То есть они как бы изначально, как и все вы вместе, начинают потреблять опий, получая от него божественную силу, но, будучи наученные дьяволом, они начинают роптать на столь не существенную дозу самого опия, и выкупают у меня несколько сряду. Я, конечно же, много раз убеждал их, что это может плачевно кончится для них, но они, знаешь ли, не слушаются меня, я конечно мог бы не продать им, но торг есть торг, я не могу отказать им в этом, даже если я наверно знаю, что они, что они…

– Что они что?

– Что они умрут.

– Как умрут, батюшка Лев Борисович? – Спросил я, и глаза мои прояснились.

– Сильная доза опия способна отнять жизнь у любого. Они не понимают этого, ибо им всегда хочется ощущения получше, а мне, что ж, я такой же человек как и вы все, и имею такое же право стремиться к счастью. Мне же нужны деньги. Тут безусловно стоит такой вопрос, что, будучи опасаясь за своих посетителей, я бы отказал им в покупке, дабы самому себе не нарушить торговлю, но дело тут в том, что этих посетителей – уйма, и смерть одного или двух в сутки…

– Как-как? В сутки? – Оторопело переспросил его я.

– И смерть одного или двух из них в сутки, – продолжал он, не обращая внимание на безобидную мою колкость, – никак не отразится на моих доходах.

– Но как же они умирают?

– Да вот так просто, намертво засыпают и все, и не добудишься. Я им и кипятком ноги поливаю всегда, мало ли проснуться от боли, и пощечины бью, но нет-все глухо, как в могиле.

– Вот ведь ужас…

– Но есть еще один вопрос, то есть именно такой: ведь их тела нужно же куда-нибудь девать.

Тут сердце мое сжалось и перед моими глазами как на ладони вдруг прояснился рассказ моего приятеля.

– Да, это так. – Продолжал Тенетников. – Ты удивлен? А это в самом деле так, ведь я же честный человек, и не могу, чтобы на меня пала хоть тень подозрения: я сбрасываю их тела в реку, в Фонтанку, поскольку больше их девать некуда.

– Но для чего же вы посвящаете меня в эту тайну. – Говорил я, питая страх и недоверие. Мне теперь стала ясна вдруг та самая страшная тайна, и теперь, узнав ее, я даже не знал, что предпринять.

– А вот это, братец, уже другой, третий вопрос. – Все продолжал Тенетников. – Мне нужен помощник, который поможет мне сбросить труп в реку. Я предлагаю тебе работать, работать на меня, и, конечно же, не бесплатно. За каждую такую вылазку я буду брать с тебя лишь только половину цены за одну дозу опия. Согласен?

– Право, я даже не знаю, что вам сказать…

– Ну да уж соглашайся, Иван Андреевич, ведь все мы люди близкие.

Меня охватило сомнением: я не знал, согласиться мне или нет, поскольку с одной стороны я мог попасть в большую проблему или даже погибнуть сам, ведь он, плут, наверняка не сказал мне суть полного дела, да и к тому же тайна теперь была раскрыта, я мог даже вообще не приходить сюда теперь. С другой стороны, мне бы не хотелось покамест так рано прекращать курить этот опий, тем более что я не такой дурак, чтобы курить несколько доз сряду, да и самый Тенетников не дурак, не станет, я чай, устраивать мне вероломные движения или сложности, а помимо этого, я не знал, что было бы, если бы я отказал ему, быть может, меня бы даже убили, как ненужного болтуна. Я долго думал и пришел к тому выводу, что нужно соглашаться. Тем более что я находился в нем, в мире, и что все это, возможно, было всего лишь сновидением.

– Идет.

– Благослови тебя Господь, ибо все мы его верные рабы. Идем же, я покажу тебе где труп.

– Как!? Уже!? – Изумился я.

– Ну да, вот только недавно он и умер, покамест я тебя искал. Идем же, сделаем это дело быстрее.

Мы вышли в залу и тут же Тенетников подвел меня к человеку, тело которого посинело и похолодело, то есть безжизненно обвисло на стуле. Было точно ясно, что человек этот был мертв, и что умер он от превышения дозы опия. С минуту я смотрел на его мертвое лицо, стараясь узнать в нем что-либо знакомое, как вдруг страх и лютый ужас постиг меня, как никогда в жизни, так, что я даже слов не нахожу описать вам все эти чувства. Ровно передо мной находился тот самый человек, которого подрезанного я видел на улице недалеко от дома двенадцать сегодня же вечером, и который так упрямо отзывал меня жестами и убеждал не ходить в эту зловещую курильню.

Мне не хватит времени описать вам все мои мысли, поскольку Тенетников тут же обратился ко мне:

– Ну, вот, как говорится – еще тепленький. Такой же мой помощник, который много раз помогал мне погружать трупы в лодку. Сам же он с месяц назад пристрастился к двойным дозам опия, зная прекрасно, что все те тела, целые десятки, которые он же сам и помогал мне сплавлять в реку, умерли от двойной дозы опия.

Я молчал, страшась упомянуть сегодняшний случай, и мало доверяя Тенетникову.

– Что ж, бери его и заноси в мой кабинет.

Мы так и сделали. Взявшись за ноги и руки покойного, мы отнесли его в кабинет к Тенетникову, где он тут же приготовил для дела канаты, мешок, и достал откуда-то здоровенный камень.

– Прежде, чем приступить к делу, – начал он, – ты, как мое подмастерье, должен изучить кое-какие уроки. Во-первых, запомни, что на тело нужно надеть именно мешок, а не какой-либо плотный материал, так как под водой тело со временем будет гнить и выделять газы, а из-за этого мешок может вздуться и всплыть; затем ты должен обмотать его хорошенько канатом, так как его могут изорвать рыбы, а конечности могут оторваться и также всплыть. Все это должно подвязать к огромному камню, чтобы тот потопил его, но только смотри, завязывай сразу на несколько узлов.

Окончивши это дело, мы пронесли его через одну дверь в особливое помещение и через потайной лаз, находящийся под землей, затем отнесли его в одно из прилегающих к Фонтанке строение, примыкающее к воде. Там находилась как бы лодка, вернее небольшая ладья, с веслами и сидящим впереди стариком в черной мантии и клобуком, в котором я, к своему немалому удивление, узнал кровожадного Миниха.

– Что за черт, откуда бы здесь взяться генералу Миниху? – Вопрошал я шепотом Тенетникова.

– Тише, – отвечал он мне, – Не дай Бог ты нагрубишь ему, даже и не вздумай. А запомни лучше вот что: он взимает плату за проезд, то есть по рублю с одного человека. Вот тебе целковый, вложи его в рот, а когда Миних попросит тебя оплатить, выдай ему рубль, да только смотри осторожно.

Погрузив рубли в наши рты, а тело в лодку, мы выплыли в кромешной ночи на застланную туманом Фонтанку, затем, расплатившись, я принялся наблюдать за водой.

Все вокруг было темно и жутко, и даже ни единственного огонька не горело по берегам; один только факел, висевший над Минихом и держащийся на носу ладьи, освещал ему дорогу. Я же наблюдал все это время, как Миних, подобно мифическому Харону, плыл сквозь густой и зловещий туман, напрягая всю свою старческую немощь.

Внезапно из под темной воды показалась чья-то голова, полностью сгнившая и позеленевшая, но я, тем не менее, узнал в этом существе, представьте себе, Рылеева, так как я много раз наблюдал его изображение на «Полярной Звезде» Герцена, где наобложке были изображены медали с выгравированными на них головами повешенных декабристов.

– Отец ты мой! – Заголосил он хриплым мертвецким голосом, обращаясь к Миниху. – Забери меня пожалуйста обратно, мне здесь так плохо, что я больше не могу терпеть эти муки.

– Нет. – Злобно отвечал Миних.

– Ну пожалуйста.

Тут Миних вдруг размахнулся веслом, и, если бы Рылеев не был таким ловким и сноровистым в воде, то разбил бы последнему череп. Но Рылеев канул как в Лету и более уже не появлялся.

Так мы плыли дальше, и вдруг из воды показался еще один мертвец, очень уродливый, со сгнившей бородой и очень дюжий, так, что я весьма подивился. Он в миг обратился к Миниху:

– Батюшка, Бурхард Кристоф, нет ли для меня новой души?

– Поди вон, – отвечал ему генерал, – сам же знаешь, что скоро получишь мертвую душу.

– Н-нет, батюшка, а ведь я хочу не мертвую душу, а нет ли у тебя живой, живой души?

– Мертвые мертвым, живые для живых! Не тебе, окаянный, преступать заповедь Божью!

Так дюжий мертвец отплыл и, по видимому, разочарованный. Я решил его подозвать к себе и он тут же охотно подплыл ко мне.

– Скажи мне, друг, кто ты таков и как ты сюда попал?

– Государь мой, – отвечал мертвец, – попал же я сюда за грехи смертоубийственные свои, и за то, что много зла сделал людям. Сам же я донской казак, а зовут меня Афанасий Соколов, но чаще называют Хлопушей. Здесь же я состою на службе у господина своего, Емельяна Пугачева, и свершаю свой верный долг.

– Ну а каков же твой долг?

– А таков, что, если я приведу Емельяну одну мертвую душу, то получу пеньковый канат длиною в пять локтей, а если же приведу ему живую душу, то получу пеньковый канат длиной в десять локтей.

– Ну а на что тебе пеньковый канат-то? – Спросил его я, в высшей степени потрясенный.

– А вот на что, государь ты мой. – Отвечал мне Хлопуша и поманил к себе пальцем.

По наивной простоте своей я подвинулся к нему и в тот же самый миг Хлопуша схватил меня за одежду и попытался с силою сорвать меня в воду. Благо, что Миних вовремя узрел это и, размахнувшись веслом, ударил плашмя по голове Хлопуши, когда она уже на одну пядь ушла под воду, но приглушило его, все же, должным образом.

Вскоре мы доплыли до нужного места.

– Все, здесь, давай. – Говорил мне Тенетников.

Мы взялись за тело и в один миг, под счет, грузно скинули его в темную воду, где он тот час же со многими брызгами потонул на все века. Тенетников уселся обратно, отдал из своего рта один рубль Миниху, и сказал ему:

– Езжай, чтоли.

– Слушаюсь, барин-с. – Отвечал Миних, но плыть не торопился.

Поехали, поехали! – Торопил его Тенетников.

– Как прикажете-с. – Все отвечал Миних, но плыть никуда не собирался.

– Так от чего же ты не плывешь?

– А от того, – дерзко заметил ему Миних, – что хлопец твой не заплатил мне целковый, а я потомственный дворянин и граф, а не порожняя лошадь!

– Ба! Да ведь разве не дал ли я тебе еще один рубль? – С живостью поинтересовался у меня Лев Борисович.

– Извольте, я заплачу вам, у меня есть кредитки. – Отвечал я, доставая свой сак и предчувствуя беду.

– Ан-нет, – отвечал потомственный дворянин, поднимаясь. – Уж что сделано, то сделано. Надо было думать раньше!

Тут он резко махнул своим веслом, сбил меня в воду и тут же отплыл. Я с ужасом и леденящим сердцем захотел всплыть из проклятой воды, но в ту же самую минуту в меня вцепился Хлопуша, вероятно, карауливший добычу под самым днищем, и, сдавив мое горло, потащил ко дну.

Страх и паника овладели мной, я тут же начал биться и старался вырваться из его цепких рук, но вода уже проникла в легкие, я начал захлебываться и почувствовал как жизнь уходит из моего тела. Тут же я упал на пол со скамьи и начал откашливаться, поскольку тот, кто сидел позади меня, видимо ушел, и голова моя, будучи не поддерживаема никем, запрокинулась назад и я чуть было и в самом деле не захлебнулся собственной слюной.

Вскоре я отдышался, с трудом поднялся на ноги, огляделся и, не заметив никого, быстро выбежал из курильни на улицу, после чего сразу же закурил и стал обдумывать переживший сон, явление, об тайном смысле которого я написал вам еще вначале этой самой главы.

Не забыл я также и надумать вернуться в проклятую курильню и в следующий раз, уж точно прихватив с собою целую суму целковых монет.

Глава восьмая. Кровь Антенора

Подумать только, не успел я как следует заинтересоваться в этой самой зловещей тайне и дознаться причины появления столь многочисленных трупов, как уже самая судьба свела меня с разгадкой всех этих таинств.

Необычайное состояние духа завладело мною и я, никак не придя еще в свои чувства после такого казусного пассажа, все еще оставался дома и собирал по ниточкам сложившиеся последствия. И в самом деле, странный договор в мире с Тенетниковым относительно утопления тел и помощи в преступном содействии, незнакомый человек, видимый мною на улице, исчезнувший и теперь же появляющийся мертвецом в доме двенадцать, все это томило и изъедало мой разум, так, что я на протяжении всей следующий недели не мог найти себе места и думал только об совместимости реальности с тамошними моими фантазиями.

Чтобы избавить вас от всех этих теперь же неуместных трактовок, то есть неуместных потому, что и без них уже самая суть дома двенадцать стала вам ясной, то опущу их и перейду к описанию дальнейшего моего посещения этой курильни, тем более что вам и без того уже стала ясна мизерная моя зависимость от опия и желание вновь удостовериться об несомненном совмещении реальности и сна, а также и их последствий относительно друг друга.

Однако, мне хотелось бы теперь опускать также из текста и описания самого курения, то есть то, как я прихожу к Тенетникову, как покупаю опий, как курю его, как все стены меняют свое строение, и как наконец я стою посреди залы и выбираю свой новый, полный опасностей путь. Да, мне хотелось бы поступать теперь так, но дело в том, что на сей раз, то есть на четвертый мой приход, все случилось несколько иначе.

Именно началось все с нашего разговора со Львом Борисовичем.

– А-ах! Мой напарник пришел, – глумливо встретил он меня так входящего к нему в кабинет, в который велел чтобы мальчик передал мне его просьбу явиться туда. – Мой напарник, мой помощник! Как поживаешь, Иван Андреевич? Где пропадал ты? Да ведь я же ждал тебя еще третьего дня.

Мне стало жутко, когда я услышал эти слова, поскольку это был вот уже как вторым признаком странного воздействия опия на мою жизнь.

– Что ж ты стоишь как вкопанный? – Вопрошал он меня, приглашая присесть за стол.

– Я… извольте, просто я в таком положение, виноват, совсем необычное дело. – Отвечал я сбивчиво, осматривая его кабинет, в котором все было абсолютно также, как и неделю назад в моем сне.

– Эхва, да чего же ты оробел? Будто не видел уже моего кабинета? Во-он они, веревочки-то висят, а? А? Помнишь как мы его? А? – Все смеялся он и подмигивал глазами, предлагая мне присесть за стол.

Я кротко и учтиво присел, деликатно пожал ему руку, и приготовился внимать его речи.

– Ну вот что, братец, более не пропадай так на долго, ибо ты очень нужен мне на нашем с тобою деле. Ведь ты не забыл? Ведь не вышел же из-за договоренности?

– Не забыл. – Сдавленно отвечал ему я.

– Ах да, я чуть не забыл сказать тебе, вообрази, привезли новый сорт опия, прямиком из Шотландии, пальчики оближешь.

– Какой такой новый сорт? – Быстро спросил я, очнувшись.

– Да вот же он, показать тебе?

– Извольте, Лев Борисович. – С удовольствием отвечал ему я.

Тут Тенетников достал коробку со многими ящичками и мешочками, достал уже из него какую-то шкатулку, каких было много и на которых везде стояли сургучные печати. Затем достал из нее большое количество спичечных коробков и положил один на стол. Открыв его, он показал мне порошок ярко-красного цвета с какими-то крапинками внутри.

– Это что? – Спрашивал я, дивясь.

– Это такой новый сорт, называется – «Кровь Антенора» такой редко получается закупить.

– И что же он, хороший, этот сорт-то?

– Безусловно, один из наилучших. Вообще-то множество сортов закупал я уже в свою казну, и многие из них были весьма хорошие, особливо из Голландии, как например «Глубины Стикса», «Ярость Рыжего Эрика», «Сонм», или даже «Бальзам Ганимеда». Но «Кровь Антенора», поверь – одно из лучших, что удавалось мне покупать. За десять лет торговли с контрабандистами, я лишь только несколько раз видел его у оптовиков, а теперь же не пожалел отдать хорошую копейку и закупил сто сорок порций оптом отличного качества.

– Да вы что… – Отвечал я ему, все более и более поражаясь его рассказам.

– Не хочешь прямо здесь закурить его?

– Здесь? Э… что ж, пожалуй можно. А какова же цена?

Ну, учитывая наш с тобой оговор, я снимаю тебе ровно половину его цены. Положи же теперь сюда на стол решительно сто рублей.

– Как сто рублей, батюшка Лев Борисович? Ведь так дорого?

– Да за такие деньги его у меня с руками оторвут, ну так хочешь или нет?

– Хочу. – Как-то с перепугом, что он заберет свои слова обратно, согласился я, после чего сразу же выложил ему сто рублей из своего сака.

– Тогда сейчас подожди, братец.

Он полез за мундштуком и трубкой, а когда сделал это все, то тут же поднес мне спичку к трубке. Все случилось как и обычно, но только вместо зеленого дыма, теперь же был ярко красный.

– Ну все, Иван Андреевич, – говорил мне Тенетников, когда я еще был в сознании, – сиди и развлекайся, здесь тебе будет удобно. А я покамест пойду отправлю несколько других надобностей.

Вскоре сознание мое затуманилось, я перестал мыслить окончательно, но через какой-то миг все мои чувства вспыхнули снова, еще даже более прежнего, от чего в нутре я стал ощущать приятное воздействие порошка на мой организм.

Через несколько времени я приспособился к более явственным ощущениям, и стал подумывать, куда бы мне наведаться теперь же. Я вышел в общую залу, где обнаружил все на прежних местах, и в то же самое время мне послышался едва заметный писк, издаваемый кем-то из потребителей.

– Пс. – Повторился он, и я даже пришел в недоумение, по случаю безнадежного поиска этого звука.

– Иван Андреевич, – раздался вдруг голос полушепотом и я даже обомлел: никогда еще не встречал я других потребителей в своем собственном сне.

– Кто вы? – Вопрошал я его.

– Иван Андреевич, идите сюда, я здесь, за этой дверью.

Тут вдруг чуть приоткрылась одна из боковых дверей и я мигом оборотил свой взор в сторону скрипучего звука.

– Идите сюда, да, не бойтесь, я ваш друг, да только осторожно, не возбудите подозрение этих стражей.

Я направился в эту дверь, даже не зная, что придумать сказать таинственному незнакомцу, а может даже он и вовсе был не потребителем, а каким-либо мнимым воображением или плодом моей фантазии. Но вскоре я зашел вовнутрь той двери и узрел перед собою и впрямь настоящего и живого человека, который был одет в сюртук голландского покроя, в манишку, выбеленную до крайности, в изящные панталоны и в старенькие шелковые туфли на каблучке. Помимо этого у него были атласные манжеты и подвороты, воротнички и почти такая же как и у меня батистовая бабочка вместо галстука. Лицо его мне сначала показалось знакомым, я стал вглядываться в его приветливую физиономию, в его улыбающиеся глаза и жизнерадостную улыбку. Сомнение охватило меня; сердце почуяло тайную обиду в этом лице и месть, оно почуяло опасность и говорило мне всеми чувствами, что нужно поскорей убираться вон от этого человека. К великому ужасу и непониманию я признал в этом человеке того самого, тогдашнего незнакомца, об котором начал и закончил писать в предыдущей главе.

– Господи Боже… – Заикаясь, говорил я тогда тихим голосом, боясь не зная чего, но незнакомец перебил меня.

– Вы меня узнали? – Говорил он, улыбаясь по-плутовски. – И я вас, Иван Андреевич. Не бойтесь меня, я не причиню вам абсолютно никакого вреда.

– Но как вы, кто вы? Где же вы, когда…

– Ах знаю, знаю, не переживайте, я сейчас все вам расскажу, только прошу вас, будьте покойны, я лишь хочу вам помочь.

Тут он отвел меня в сторонку, попросил присесть и сам же уселся рядом.

– Итак, прежде всего, давайте знакомиться: меня зовут Артем Александрович Арсюшкин, я – некогда обычный семьянин, попробовавший однажды этого опия и пристрастившийся к нему. Вот так, употребляя опий, Тенетников сделал мне такое же как и вам предложение-быть его помощником, на что я и согласился, да только вы не верьте ему, он злодей, он сам бесовий сын, не употреблял я двойных доз опия и никто не употребляет, просто от этого дьявольского зелья помирает рано или поздно любой человек, но вы… вы особенный.

– Простите, мне так страшно, я… я ничего не понимаю, неужели эти два мира совмещаются между собой? И как же тогда вы были там, когда теперь же вы вот здесь?

– Сейчас я объясню вам, Итак, Иван Андреевич, для начала же дайте мне свою руку и запомните, что я вам друг и никогда не предам вас (тут он протянул свою и я неуверенно заключил с ним рукопожатие). Так вот, да, я и впрямь был около того забора, но я уже был там когда я был мертвый…

– Вы были в крови, вас убили?

– Нет, что вы. Не за долго до вашего прихода я и впрямь скончался в курильне у Тенетникова, а хотя я может и не сам умер, а попросту надоел ему и он решил от меня избавиться таким образом, подсыпав что-то в мою порцию(не исключено, что он избавляется таким образом от своих должников или еще кого-то). Вот, я уже сказал вам ранее, что вы особенный человек, вам дано видеть потусторонний мир, где все мы, умершие, пребываем до тех пор, покамест наша душа не вознесется по истечению срока в ад или рай, понятно? Вы – редкое явление, способное видеть нас и различать нас среди реального мира, способное говорить с нами и, самое главное – помогать нам.

– Но как же я могу это? – Поинтересовался я, не веря всему происходящему.

– Не знаю, но, видимо, это опий повлиял на вашу природу и вы стали такими теперь же. Не исключено, что при каждом новом курении у вас будет открываться все больше и больше возможностей. Но берегитесь, берегитесь Тенетникова, прошу вас, о мой друг.

– Но что же я могу сделать?

– Покамест ничего, но мы предупредим вас об всех его коварных планах, ведь мы, духи, способны видеть вас и читать все ваши мысли, а помимо этого, и предугадывать недалекое будущее. Ведь вы читали Данте? Вот так я узнал, что в тот день вы явитесь к нему и случится эта страшная беда, что он пригласит вас к себе в должность напарника, и что вы потопите мой труп в Фонтанке.

– Мой друг, я виноват перед вами, – говорил ему я, со скорбным выражением лица. – Как мне искупить свою вину? Ведь я ничего не знал об этом.

– Оставьте, Иван Андреевич, сейчас нам не до этого. Вы еще успеете помочь мне, и знайте, что я ни в коем случае не сержусь на вас, ведь вы это делали неосознанно. Я просто явился к вам тогда на улице, дабы отпугнуть вас, отговорить любым способом, чтобы вы не помогали ему выкидывать мое тело в Фонтанку, ибо, сами-то вы можете судить об моих тогдашних мыслях, что я погиб наконец и обратной дороги нет? Так вот поймите, это сейчас я уже свыкся со своею новой жизнью, а тогда хотел вернуться обратно в тело, но у меня не получилось. А признаться, я был удивлен что вы увидели меня.

– Но на вас же была кровь!

– Это так привиделось вам. Ваш рассудок воспринял меня таким, на самом деле крови на мне не было никакой.

– Поверить невозможно.

– И тем не менее верьте, мой друг, ибо мир мертвых теперь на вашей стороне. Теперь же, оказавшись здесь, я понял как, тяжело справляться умершим с любыми насущными потребностями, а здесь нас много таких, кто не успел еще отойти в загробный мир и скитается в мире живых, ибо тела наши не захоронены по христианскому обычаю.

– Но постойте же, вы просите мою помощь, но чем же я смогу помочь вам?

– Ответ не прост: мы сталкиваемся со многими трудностями, которые возникают у нас со множеством существ потустороннего мира, созданные некогда самим Творцом. Эти существа исходят из измерений и появляются во всех частях планеты, но, так как мы не имеем такой силы справиться с ними, то и не можем помочь сами себе, но зато вы имеете такую силу. Вы наше спасение и мы все за вашу душу вечно будем Бога молить…

– Но позвольте, – перебил я его, – как же это вы так говорите? Ведь смогу ли я набраться столько духу, чтобы быть для вас защитником или спасителем. Ведь этот же мир лишь сновидение, да и нужно ли мне это все?

– Нет мой друг, – отвечал мне Арсюшкин учтиво и благородным тоном, – это не сон, это реальный мир, ведь сами же вы можете удостовериться в том, ведь можете же? Безусловно лично вас и ваших дел дела мертвых касаться не могут, но поймите, ведь вам сейчас же дается шанс, который не получал еще никогда в своей жизни ни один живой человек; шанс, который даст вам возможность облагородить свою карму и подняться в глазах Бога, помогши нам, бедным и претерпевающим мертвецам, и если вы поможете нам, даю слово чести, после смерти вы будете ходить в лаврах и высшем почете.

Такой поворот дел произвел на меня колоссальное впечатление. Я стал думать: заключать ли мне вот уже как второй договор, стоит ли это все? Ведь один из них явно обманывал меня и не договаривал мне всей сути дела; второй и вовсе вызывал подозрение, так как сам он уже не весьма живой человек, однако проявляет благосклонность и даже злость не берет его. К тому же все это происходило в мире, во сне под опием, тогда как все события, происходившие в реальности, явно показывали, что имеют связь с этим миром, как я уже и написал вам об том. Я думал, думал, и решил согласиться, поскольку впечатлений от порции опия, во-первых, я не лишусь, во-вторых, ведь есть же в том резон, ведь не лишним же будет иметь, помимо Иисуса Христа, еще одного ходатая на Божьем суде.

– Что ж, – говорил я, – я ваш верный и преданный союзник. Какова же будет моя помощь?

– Эхва, друг вы мой, Иван Андреевич! – Восклицал он от немерного счастья. – Ведь вот радость-то нам теперь! Ведь вот нашелся же теперь заступник!

Тут он привстал и пригласил меня пройти за ним в еще одну дверь, находящуюся в этой же комнате, да только прикрытую занавесью и невидную в полумраке. Там была лестница вниз, по которой мы и пошли, а Арсюшкин, достав приготовленную свечу, зажег ее и принялся освещать нам дорогу, не забывая говорить суть всего дела:

– Так вот, благодетель наш, эта самая комната, в которой мы находились, есть по сути особая дверь, входить в которую должны лишь умершие, для того чтобы взойти на священнейший тракт очищения: то есть, грубо говоря, без этого самого тракта, умерший человек не сможет пройти свое посмертное испытание, которое ждет каждого умершего, для того именно, чтобы ускорить свое обращение в нетленную душу и вознестись в загробное царство.

– А какое же это испытание?

– А Бог его знает, у каждого свое.

– Ну а в чем же заключается самая сложность?

– Да в том, что Тенетников, зная это все и питая в злобной душе своей тайную неприязнь к нам, подсадил ко вратам этого самого тракта опаснейшего врага, который сжирает наши тела и вот уже какой год не дает нам пройти туда.

– Ну так может и не стоит трогать его? – Говорил я, как человек, который всеми чувствами и силами готов помочь в чем-либо несущественном или дать совет, но который сам никак не хочет быть помощником в том или ином деле.

– Нет, почему же не стоит? Вот уже который раз мы силимся согнать его, и все в пустую, но сегодня мы точно справимся, и все благодаря вам.

– А что если мертвец так и не испробует свое испытанье?

– Тогда он сможет попасть в загробное царство лишь только через несколько лет спустя смерти.

– Черт возьми, – думал я про себя. – А ведь малый-то – дурак!

– А что же это за опаснейший враг такой?

– А это вы сможете увидеть теперь же. – Отвечал он мне, и тут же пригласил меня войти вовнутрь другой двери, находящейся в самом низу подземелья.

Надобно заметить, что во все время разговора мы спускались вниз по каменной лестнице, идущей спиралью, где не было ни свечей, ни другого освещения, а потому лишь только свеча Арсюшкина освещала нам путь. Затем мы вошли в дверной проем, который преграждала нам большая железная дверь. Там, уже в совершенно хорошем освещении, я обнаружил высокий сводчатый потолок, длинный каменный мост с узорами и даже со средневековыми горгульями на его больших и мощных бортах. В конце моста находилась еще одна дверь, из-за который бил свет непереносимый. Под мостом виднелся бездонный обрыв, стены которого были усеяны рытвинами и торчащими отовсюду пластами скал и горных плит; также в сырости росло много грибов и мха.

В конце моста, перед самой дверью и на цепи сидело нечто, высотою в три моих роста, весом тысячью пудов, здоровенный и жирный тролль на манер скандинавского фольклора, с длинными ушами и складками кожи, с гнилыми зубами и острыми когтями. Вокруг него было немало человеческих костей и все было запачкано кровью.

Около моста также находилось человек семь мертвецов, но не таких хорошо одетых как мой мертвец, и не столь свежие и бодрые на вид, но все же принадлежавшие к одному сословию, прыткие, юркие, дразнящие тролля, кидающие в него палки, камни, убегающие от него, освистывающие его, прибегающие к нему, вновь кидающие палки, камни, и вновь убегающие.

– Вот он, – говорил мне Арсюшкин. – Наше лютое проклятье, которое посадил сюда нам на зло Тенетников.

– И как же вы хотите с ним расправиться?

– Уж как мы только не пробовали, но теперь есть способ совершенный. – Губы его задрожали в предвкушении, глаза загорелись, а улыбка и вовсе теперь не сходила с лица его.

– Какой же способ? – Спросил его я, между тем замечая, что многие из мертвецов подошли ко нам, начали с жаром говорить с Арсюшкиным, жать и ему и мне руки, бахвалясь чем-то и привезли наконец на железной тележке большую и тяжелую бочку.

– А способ здесь вот какой, – говорили они мне все сразу, сбивчиво, но я приведу сюда одну единую речь. – Там, посмотрите, есть на краю моста маленькая дорожка, идущая вдоль скалы, что с правой части. Там есть подкоп под каменную породу, который мы выдалбливали четыре года, вы сейчас должны будете провезти туда, в подкоп, эту самую тележку, скинуть туда бочку, наполненную порохом, скатить ее вниз, в самый конец жерла, как раз туда, где находится гнездо тролля, и поджечь ее. Вы должны успеть нырнуть туда с бочкой, прежде чем тролль схватит вас, а поджигая ее, не бойтесь, ведь вы живой человек.

– То есть я что, должен наложить на себя руки?

– Нет, почему же? – Объяснял мне Артем Александрович. – Ведь вы же живой человек, вам уже сказали, вы проснетесь и все.

– А почему же вы не сделаете этого?

– А потому, что, умерев здесь, наши души уж ничто не спасет: все мы попросту боимся жертвовать собою. Ну помогите нам, прошу вас как собственного отца.

Делать было нечего.

Я взял спички, тележку, повез ее в сторону тролля, затем остановился и начал присматриваться: не очень то уж мне хотелось помирать так скоро, не опробовав на деле «Кровь Антенора», а потому я начал подумывать, как бы мне и дело сделать, и самому в живых остаться. Ведь нельзя же было обманывать их, ибо было бы не хорошо, когда союзников в этом мире нет вообще.

Вдруг я смекнул, что можно было бы и вовсе не погибать от взрыва бочки с порохом, а, напротив того, скатить ее в то самое выдолбленное жерло, и тогда я смог бы преспокойно отойти дальше от самого взрыва. Просто эти дурни боялись подойти к троллю, а бочка-то у них была всего одна, видимо, это был их единственный шанс на уничтожение тролля. Правда, вся сложность заключалась теперь же в том, что нужно было поджигать бочку здесь, а если я промахнусь, или не успею скинуть ее, то нас всех может постигнуть печальная участь.

Тем не менее я рискнул, и, незаметно для мертвецов, я достал спички и поджег фитиль, который тот час же вспыхнул и как-то очень быстро начал сгорать. Я сию же секунду покатил тележку к троллю, который, увидев бегущего меня, заорал, приосанился, замахал руками и хотел было уже схватить и съесть меня, как вдруг я затормозил, опрокинул тележку с бугорка и вытолкнул из нее на бегу бочку с порохом.

Тролль почти было уже отбросил ее обратно, но она ловко юркнула в норку и укатилась под самое гнездо тролля, куда он силился добраться своими никчемными и жирными ручищами. Я побежал назад что было сил, но в миг понял, что добежать не получится, и что я рухну вниз вместе с мостом, а потому я резко свернул налево и залез в какой-то паз между двумя скалами.

Раздался мощный взрыв, такой, что он потряс все земную твердь до основания. Гнездо тролля рухнуло и повалилось вниз, в пропасть; самого же тролля разорвало на множество жирных кусков, и все это также улетело вниз. Мощный хлопок оглушил всех стоящих у моста, сам же мост рухнул вниз, дым и каменная пыль витала в воздухе и застилала кругозор немилосердно.

Между тем скалы, меж коих находился я сам, затряслись, заскрежетали, и наконец обвалились и накрыли меня своим каменным куполом. Я оказался под завесою из камней и никак не мог выбраться наружу. Кое-как я все же выполз из под развалин и оказался в узком и замкнутом пространстве, где смог встать на ноги, где было жутко темно и где также не ощущался потолок вообще.

Так я простоял несколько времени, желая знать, куда я попал и как отсюда выбраться.

Вдруг как бы луч надежды засиял где-то далеко надо мною, и, прождав несколько минут, он увеличился и предстал пред моим лицом.

Это был точно ангел, совсем маленький мальчик, с двумя белыми крылышками и маленьким луком, со стрелами с рубиновыми наконечниками, весь такой из себя молодец, прыткий и ловкий, витающий надо мной словно как божество, манящий и увлекающий меня с собою игривыми пальчиками.

– О кто ты, божественное виденье?

– Догадайся. – Отвечал он мне лукавым и тоненьким голоском.

– Господи, ты… Эрот?

– Нет, но зато Гимерот! Ведь как ты мог подумать, что я, опираясь на твою сладострастную душу, не могу явиться к тебе?

– Черт возьми, – изумлялся я. – Но как же ты явился в наш мир?

– Да вот так, очень легко, – все пел он мне своим крохотным и нежным голоском. – Я взял у Гекаты суму со склянками и выпил одну из них, чтобы проникнуть в мир ваш.

– Потрясающе.

– Я могу взять тебя с собою, и тогда ты увидишь Олимп и всех олимпийцев, живущих на нем; увидишь прекрасных дев… хочешь?

– О да, хочу! – Отвечал я и встал на колени.

– Тогда тебе нужно будет выпить скляночку, чтобы ты смог проникнуть в наш мир. Выпьешь? Дать тебе ее?

– Умоляю, заклинаю тебя, дай мне эту скляночку!

– Но только в том случае, если мы сыграем с тобою шуточку.

– А какую такую шуточку?

– А вот какую: я хочу поглумиться над матушкой своей, Афродитой. Сейчас у нас на Олимпе собираются все Боги у Зевса в хоромах, чтобы выслушать его речь и устроить пир. После пира все они разойдутся по домам, да только своего батюшку, смертноносного Ареса, я усыпил, влив ему в кубок скляночку, и спрятал его в одном из Гефестовых сундучков. Ты переоденешься в его латы, а я дам тебе скляночку, чтобы ты набрался сил, а когда домой вернется моя матушка, лелейнораменная и кудревласая Афродита, то ты дашь ей отпить из кубка, куда также выльешь скляночку, которую я тебе вручу позже, а когда она выпьет все содержимое кубка, то непременно возжелает тебя, ведь я же Бог страстной любви, и тогда ты опочишь с ней. Вот ведь шуточка-то?

Мне пришлась по нраву шуточка мальца со скляночками, так, что я тут же взмолился ему полушепотом и в бреду:

– Сын Божий, забери меня с собою, умоляю.

– Ну так идем. – Отвечал он мне и тут же дал какой-то флакончик с жидкостью, которую я мигом выпил и, прождав одну или две секунды, растворился как призрак и тут же соткался с необычайным ощущением на таком красивом и пейзажном склоне, что даже дух захватило.

Какая-нибудь такая, знаете ли, лесистая Ида, черт возьми, там Илион простирается необъемлемый, там Скамандр журчит и льется повсюду, так, что всякая рыбка видна в нем наилучшим образом. Цветочки там, знаете ли, на всякий манер, Пегас стоит тут же белее белого и бьет копытом, как бы ожидая наездников, облака как сапфиры этакие. Словом – сказочное царство, да и полно.

Мне просто не нашлось бы слов описать столь дивный вид древней Греции, а потому поспешу описать вам самую важную суть в этом деле.

– За мной, – говорил мне Гимерот тоненьким голоском, – мы с тобой отправимся на священный Олимп на этом чудном коньке.

Так мы уселись на Пегаса, который тут же понес нас в обитель Божью. С бурей промчались мы через гряду чудных небес и очутились у самых золотых врат Олимпа, где тут же местные стражи, дочери Зевса и Фемиды, Оры, отперли нам их. С ветерком залетели мы, но Гимерот велел Пегасу мчаться в покои Афродиты, а потому мы свернули не в сторону Зевесова златостанного дворца, а в сторону зеленого луга, где и находилось жилище богини любви.

Зайдя в непостижимого вида чудесный дворец, я принялся тут же созерцать покои самой прекрасной женщины на свете, ее высокие зерцала, ее ткани и золотые украшения. Впрочем, Гимерот не дал мне долго расхаживать по покоям.

– Вот, – запел он своим голоском, – выпей теперь же эту скляночку, и тогда надень вон те самые доспехи, которые принадлежат моему батюшке. Вот так шуточку мы сострим моей матушке.

Я выпил одно из зелий богини Гекаты и тут же почувствовал в себе мощный прилив сил, и даже то, как все мое тело начало меняться и уширяться, становиться могучим и статным, как бы я сам был Богом. Доспехи Ареса, его латы, его копье и щит также не оставляли ни малейшего повода усомниться в их изящности и искусности.

Вскоре я, переодевшись в латы, был вовсе не похож на самого себя, и все не переставал думать с вожделением об божественной и прекрасной женщине, об моей Афродите, об моем маленьком ангельчике, об лазурном Веспере и повелительнице любви. Но вскоре Гимерот повел меня уже пешком во дворец Зевса и по пути растолковывал мне всю суть предстоящей беседы с Зевсом.

Оказалось, что Зевс, повелитель смертных и бессмертных, был нами недоволен, то есть всеми Богами, что от нас и наших действий исходит один только вред и тщетная и бестолковая показательность. Что многие сегодня должны попасть под его укоризну, и что помимо этого всемилостивый и добрейший Зевс хочет чем-то подсобить людям, которые называют его своим покровителем.

Наконец взошли мы во дворец Зевса и я изумился до самой мельчайшей крайности.

Все столы были украшены золотыми приборами и кубками с божественным нектаром. В центре стола возвышался сам владыка, один, без супруги, а подле него, по левую руку, располагался Гермес. Аполлон играл на кифаре и даже хариты танцевали свои чудесные пляски. Геба и всем прекрасный Ганимед разливали в чаши амброзию. Был там еще и Гефест, который выковал всем золотые троны, была Латона и рядом дочь ее Артемида, о Господи; была там еще эгидодержавная Афина, Фемида, Селена, Деметра, Фортуна, Ника, Эос, Дионис, Эол, Геракл, Пан, Гелиос, Посейдон, и даже самый Аид со своею женушкой Персефоной; в отдаленной части залы, как бы в такт Аполлону, подпевала Каллиопа, а ей еще и Талия, и Эрато, и Клио, и Бог весть кто там еще не подпевал; Гименей танцевал подле Гефеста, Морфей парил как ночное виденье, Эфир без конца упивался нектаром, одним словом веселье было как на балу у его превосходительства, и даже может лучше.

Эрот при входе указывал куда и кому садиться:

– Вот, батюшка, сюда пожалуйте. – Говорил он мне, указавши на место, которое с другого конца было совершенно противоположно самому Зевсу. – Ваш отец так велел, ступайте. Так, вы сюда, а вы вот сюда, а вы сюда, а вот вы вот сюда, а вас попрошу туда пожаловать, а вас попрошу сюда пожаловать, а вас попрошу здесь усесться, а вас там усесться.

Я уселся за стол и вскоре ко мне, как на самих облаках, подлетела прекрасная Афродита, жена моя. Она была так прекрасна, такая волшебная и сказочная, что мне даже грешно было опочить с ней.

– Впрочем, – думал я, – еще не известно, кто из них с Артемидой будет почище.

– Мой дорогой, – вопрошала она, – не болит ли твоя нога после ранения?

– Совсем чуть-чуть. – Ласково заметил ей я.

– Что у тебя с голосом?

– Я… хм, я захворал.

– Будь готов, мой хороший. Сейчас, как только вернемся, я залечу все твои недуги.

Сердце мое налилось предвкушением и я даже позабыл об том, что я на деле был вовсе не Арес, а Ваня Семечкин.

– Итак, дети мои, все ли вы собрались здесь? – Громогласно вопрошал Зевс.

– Все. – Отвечали все.

– Пожалуй, я начну. Объясните мне, что это значит? Вот эти все ваши тщетные усилия помочь людям и пробудить в них любовь и уважение к вам? Почему, вот уже который раз, я слышу от своего сынка, что люди на земле уничтожают очередную статую или культ, посвященный нам? Нет, этого я так оставить не могу, извольте, я всех покараю их за такую грубость. Но почему же вы, вы, ослы тупорылые так унижаете сами себя? Мне стыдно за вас, за своих детей, вы все придурки недоразвитые и даже ваша мать – дура, я теперь же снова повесил ее с наковальней, вон она там висит, и вы все в нее пошли такие твердолобые. Вместо мозга у вас оливковое масло, вместо сердца – даже говорить стыдно. Как вы все надоели мне, как я мечтаю всех прогнать вас отсюда. Всех вас я сильнее в стократ, и если вдруг вы решитесь противиться мне, я вас собственными руками зарежу как баранов, ей Богу. Ладно, последний раз я прощаю вам, теперь идем по списку. Сынок, бумагу мне!

– Вот пожалуйста, батюшка. – Говорил ему Гермес, протягивая свиток.

– Так, а, вот, значит, третьего дня коринфяне жаловались на неурожай тебе, Деметра, что ты сделала в свою очередь?

– Я, муж мой, послала им урожай. – Кротко отвечала его жена.

– А знаешь ли ты, что когда из ста хороших плодов один вышел гнилым, они обозвали тебя, мою жену, неблагодарной, мимо девяноста девяти хороших плодов?

– Нет, муж мой, не знаю.

– Словом, я уничтожил все их пажити, все дома их, наслал на них бурю и покарал их. Не будь ослицей, а будь Богиней, уважай себя, или мы с тобою побранимся.

– Хорошо, муж мой.

– Так, что дальше. Ах, вот, вчера, Афина, спартанцы требовали твоего покровительства. Что ты сделала им?

– Я, отец мой, вручила им в сердца мужество и они выиграли бой. – Отвечала мудрая и целомудренная богиня.

– А знаешь ли ты, что на следующий день они чуть было снова не проиграли, и в сердцах заметили, что, видимо Афина оставила их, и что если бы не их собственное мужество, то была бы страшная беда? Подонки, подонки! Гелиос!

– Да! Вот я!

– Сжечь всех немедленно после собрания! Гефест!

– Вот я!

– Сжечь всех ликийцев, а то вишь, хлеба им мало дают… Так, что там еще? Да все то же самое! Аргивяне взбунтовались, перестали молиться мне, Гермес, пиши, всех покарать! Всех!

– Да, отец мой, в-се-х, по-ка-ра-ть, покарать! Записал.

– Мидийцев поразить чумой, вызови сюда Гекату; киликийцев затопить водой, ибо их вера стала слабой, Посейдон, слышал? Дэлос спалить огнем, поскольку там два человека занимаются развратом. Крит уничтожить, потопить, ибо там была у них скупая жертва. Аттику засыпать снегами, вьюгою или бурей, поскольку нет там больше праведных людей. Беотию застлать засухой, ибо у них только одни просьбы, а толку с них – нуль. На Аркадию скинуть гору, потому что там не чтят меня так, как хотелось бы, на Эфес две горы, ибо там памятник Гере, выше чем мне. Трою сровнять с землей, ибо они возгордились своею славой. Пританей, Афины, Ахею, Фивы, черт возьми, да вы вообще отслеживаете, что у вас там происходит? Все попирают Богов и живут тем не менее счастливо. Вот ты, эй ты, Аполлон, вот что ты, осел, сидишь и брянчишь на кифаре своей, когда у тебя в Дэльфах Омфал забросали пометом?

– Я… правда что ли? – Отвечал Аполлон.

– Гермес, запиши, чтобы я потом надавал ему пощечин. Пошел вон Ганимед со своим успокоительным! Вот я тебя сейчас! Полетишь обратно у меня, чертов сын! Артемида!

– Да, отец мой. – Отвечала юная богиня.

– Ты хоть кроме купания и охоты хоть что другое умеешь? Да ты хоть мужу-то, дура, смогла бы стакан воды подать? Что ж, и брат твой отупел что ли? Одного Аида я только люблю, дай Я ему здоровья, чтоб он там их всех карал нескончаемо. Посейдон!

– Что, брат. – Томно отвечал Посейдон.

– Что ж у тебя там нимфы проституцией занимаются с героями? Ты смотри, брат братом, а бородишки-то я тебе поотрываю. Словом, всех покарать, всех уничтожить, без жалости и сочувствия! Чтоб знали, что здесь у всех я один защитник и покровитель!

Все были просто поражены и сидели как на похоронах.

– Сынок, что там еще? – Говорил уже спокойно Зевс.

– Вот еще бумажка, отец мой. – Отвечал ему совсем уничтожившийся в муху Гермес.

– Какая? Ах да, точно, а я и забыл! Сын мой! Сын мой! – Принялся он кричать на всю залу.

– Вот я! Вот я! – Отвечали ему с разных сторон.

– Да нет же, нет же, где ненавистный мой сын!? Ах, вот он где, что ж ты сидишь молчишь? Ну! Что не отвечаешь?

Между тем я как бы заметил, что глаза Зевса были устремлены на меня, и что обращался он как бы ко мне.

– Что ж ты молчишь? – Продолжал он. – Ладно, молчи, бессовестный, ведь я, ты знай это, скажу тебе при всех, не люблю и ненавижу тебя. Сколько раз уже я грозился тебе, что сброшу тебя с Олимпа преисподнее всех уранидов? Сколько раз повторял я, что, ни будь ты моим собственным чадом, давно бы тебе сгнить под землею? Почему, вот скажи мне пожалуйста, мне, отцу твоему, почему ты такой злой и кровожадный? В кого ты такой уродился? Бог войны, одна война и смерть у тебя на уме, не любишь ты когда другие люди счастливы и питают к друг другу радостью и сердечную любовь, когда муж любит жену свою, а сын свою матерь, когда они помогают друг другу и в болезнях и в счастье? Почему же ты спешишь отнять это у них? Мужа у жены, и сына у матери? Почему ты не ведаешь ни любви, ни жалости, ни даже хоть малейшего понимания? Одно утешение у тебя – война, только о ней ты думаешь и нет в тебе человечного чувства. Почему не можешь ты среди столь тихих и спокойных дней созерцать всю ту картину, которую подарили нам наши отцы, созерцать и разделять счастье с ближними тебе, забыв о войне и проявлять сострадание к каждому близкому нам человеку. Как ты надоел мне уже, жаждущий крови, как я хочу уничтожить тебя, ненавистник мира. Теперь же предел моей доброты иссяк. Проклинаю тебя, отойди же от нас на все века!

Тут брови его нахмурились, и он, уж соткавши в своей громоносной руке целую молнию, страшно потряс ее и ударил меня через весь стол в самую грудь, так что я даже сказать ничего и не успел. Нестерпимая боль поразила меня, Зевс гомерически засмеялся, а я же, проваливаясь сквозь обломки земли, полетел с безумной скоростью вниз, в самый Тартар, позабыв уже и про Афродиту, и про Артемиду, и даже про волшебную склянку.

Так я летел с болью в груди еще несколько времени, покамест не добрался до обители грозных гигантов, и покамест наконец не ударился мощно об самую землю спиной, так, что боль уже стала совсем нестерпимой, от чего я даже проснулся, закашлял, и обнаружил себя в кабинете у Тенетникова, лежащим на полу и, видимо, упавшим на него со стула.

На шум вбежал Лев Борисович. Он помог мне подняться, отряхнул меня, немного пошутил и вежливо выпроводил в залу, напомнив мне об нашем уговоре и уточнив дату моего следующего прихода.

Я вышел на улицу, закурил папироску, и долго еще после того гулял по ночному Петербургу, обдумывая все увиденное и услышанное мною за сегодняшнюю ночь.

Глава девятая. Кладбище

Все это, однако же, прекрасно, то есть все эти события с трупами, контрактами, которые я мнимо заключаю со своими сновидениями, и последствиями, которые каким-то странным образом проистекают из самого центра моего воображения и несомненно накладывают отпечаток на мою собственную жизнь.

Много раз еще я не переставал думать об этой странной истории, касающейся появления трупов на Фонтанке, ведь не может же миф стать явью, без наличия столь весомых доводов, как и не может самая явь стать мифом, мимо того же самого наличия. Все это я обдумывал многими днями, но не так, как раньше, нет, теперь я стал задумываться об том философично и обстоятельно, стал вникать в разгадку этих явлений, поскольку было ясно, что тут кроется что-то еще.

Быть может, что самый этот опий воздействовал на мое воображение и теперь же вызывает у меня галлюцинации, посылая мне видения в виде Арсюшкина, а может и впрямь в этом мире есть разумная жизнь; быть может трупы-то на Фонтанке были уже весьма давно, и теперь их попросту больше нет, а на весь мой рассудок подействовала сильная история моего приятеля? А может и напротив, трупы не появляются теперь же из-за того, что мы с Тенетниковым просто связываем их с каменьями самым тщательным образом? Нет, все это не могло просто быть, но зато оно еще и разумно проживало, действовало и решало как поступить в этом загадочном обиходе.

Нечего говорить, что я и вовсе перестал выходить куда-либо из дома, так, что многие переволновались не на шутку. Я стал гадок, бледен, похудел, от того, что мало стал есть, плохо стал себя чувствовать, от того, что не сплю по ночам. Стал подозрителен, нервозен, боязлив. Сон, мой настоящий и сладкий сон превратился теперь же в сущий кошмар, ибо все мои обычные сновидения зазывали меня вернуться туда и решить эту загадку.

Что-то же ведь должно было крыться в этих событиях, особливо в том, что Арсюшкин, который некогда и впрямь являлся сам по себе живым человеком, теперь каким-то странным образом нашел способ связаться со мною. Это последнее, что я пережил в четвертый раз курения, более всего побуждало вернуться туда еще раз.

Мне теперь только и хотелось того, чтобы возвратиться к нормальной жизни, какая у меня была до прихода в курильню, но странное дело, никак не могу остановить себя хотя бы на краткий миг, чтобы не подумать или не пожелать вернуться туда, ибо тайна эта требовала разгадки.

Но, как я уже написал вам в самом начале этого повествования, что и теперь, уже спустя долгое время после этих посещений, я до сих пор не могу понять что это было, а потому, не тратя лишних слов и усилий на описание неописуемого, я попросту начну передавать вам ход всех событий в самом простейшем их виде. То есть без каких бы то ни было философических размышлений и доводов, которые, может быть, так сильно надоели уже читателю. Да и к тому же главную суть этих двух сделок я уже рассказал вам, а теперь мне попросту хотелось бы поставить акцент на то, чтобы дать вам понять, что никому из них двоих я не доверился окончательно, и все мои догадки были подтверждены дальнейшими разговорами.

Итак, договорившись с вами, что теперь же к сути буду переходить без отлагательств, начну пожалуй с того, что после моего пятого курения опия, а именно «Крови Антенора», Тенетников даже не дал вовремя отойти мне от стула.

– Ну что, курнул? – Сказал он, видя, что я уже пришел в чувства. То есть быть может это был и не он сам, а лишь сновидение.

– Курнул, а что ж такое, Лев Борисович?

– Пора нам с тобою кое-что сделать. Идем, время не терпит.

– Как, уже? Так вот прям и умер человек? Прям вот так быстро?

– Прежде всего, где ты был вчера? Ведь они умерли вчера, так вот до сих пор и сидят на своих местах.

– Прежде всего, кто это они? – С изумлением спросил его я.

– Как кто? Потребители, сразу двое отъехало.

Я ужаснулся, но виду не подал, а поспешил вместе с ним в другой конец курильни, но не для того, чтобы вызнать в их лицах что-либо знакомое, а лишь затем, чтобы еще раз вновь посмотреть в это место и приметить, не видел ли я их только что, когда заходил сюда? Но все было тщетно.

Двое человек и правда сидели бок о бок на длинной скамье, приосанившиеся и без каких-либо признаков жизни. Я с минуту разглядывал их лица и одежду, вполне осознавая, что у них едва бы нашлось денег хотя бы на одного «Смарагдового Змея», тем более сразу на несколько порций, ведь они же были мертвы, а потому я тут же почувствовал, что умерли они не случайно, да еще прямо вот рядом, в одном месте, как бы они не умерли, а убились по договоренности. Но я никак не мог доискаться у своей памяти, сидели ли они тут, когда я входил, или только теперь же появились, во сне?

– Нечего смотреть на них, – говорил Тенетников. – Давай братец, бери вот этого, мордастого. Ну, раз, два, взяли!

Мы притащили сначала одного, затем другого, которые оба уже затвердели, так, что их сложно было даже упаковывать в мешки. Около одного часу мы расправлялись с ними, а когда окончили все это дело, то еще с четверть часа грузили их в лодку, где по прежнему сидел лютый Миних.

– Сколько там еще? – Говорил он ведьминским голосом.

– Да все уж, на сей раз всего лишь двое. – Отвечал ему Лев Борисович, после чего мы все вместе погрузились в лодку и, заплатив положенную плату, отплыли в ту же минуту. Не забыл я также положить в рот и второй рубль, а когда дело было сделано и трупы были потоплены, то этот второй рубль также был уплачен, после чего мы поплыли обратно.

Я знаю, вы хотите спросить, для чего же это я решил занести в запись столь рутинное дело и описать его без каких-либо неприятностей. А вот почему:

– Я хотел поговорить с тобою, Иван Андреевич, об одном важном дельце. – Так начал Тенетников, когда мы плыли обратно.

– Об каком же?

– Понимаешь ли, даже стыдно сказать…

– Нет, вы говорите как есть. – Убеждал я его.

– Словом, моя вина, что я не сказал тебе до этого всю правду.

– Вы пугаете меня, Лев Борисович.

– Нет-нет, ты не бойся, ведь ты под моей защитой. Спасибо тебе конечно большое за твою благодетель и помощь, но дело в том, что есть тут помимо тебя еще и много других потребителей, скрывающие свое истинное имя и обличие, которым удалось каким-то образом обхитрить и проникнуть в запретные, никому не дозволенные сферы этого мира. Я говорю об… как бы тебе сказать, об расхитителях.

Слово это поразило меня. Мне вдруг теперь же бросились в подозрение все те мертвецы, которым недавно еще я способствовал в уничтожении тролля.

– Боже, об чем же это вы, Лев Борисович? Расскажите мне все как есть.

– Ты хороший малый, и мне становится ясно, что я связался с верным мне человеком, и мне также очень хотелось бы, чтобы ты оставался таким и по сей день. Мне очень приятна твои учтивость и содействие, и теперь же я, пользуясь подходящим моментом, хочу рассказать тебе об них все, что мне известно. А известно мне очень многое.

– Но почему же вы называете их расхитителями? – Говорил я, горячась.

– А вот с этого, пожалуй, можно начать рассказ. Так ты готов?

– О да, мой верховный наставник!

– Что ж, тогда слушай. Я называю их расхитителями потому, что они, безбожники и богохульники, расхищают дары Божии и постигают запретные знания и силы его. Эти самые двери, которые охраняют мои стражи, есть по сути врата к святым кладезям, ключи к умонастроению Божьему и его мудрости, энергии, неподвластные простым смертным. Тот, кто посмеет бросить на них хотя бы тень вожделения, тень алчности и корыстолюбия, достоин самой худшей участи. Все эти расхитители есть по сути одни и те же живые люди, которые приспособились появляться в этом мире даже и без курения опия.

– Но как же это возможно? – Вопрошал я с большим удивлением Тенетникова.

– Вот так, дело в том, что тот, кто долго употребляет опий, не находит в нем более отрады и счастья, он знает весь этот мир наизусть и желает теперь постичь тайну, скрывающуюся за одной из этих запретных дверей.

– А сколько их в общем счете?

– Не знаю, ведь разум Божий не познать. Я лично насчитывал около сотни, несколько ты и сам видишь здесь, в самой зале; все остальные спрятаны по всему миру и мне приходится всячески охранять их.

– Господи Боже, – говорил я, с испугом поглядывая на него. – Но кто же вы на самом деле?

– Тебе и впрямь интересно? Что ж, я тебе скажу: я – Андриил, сын Себриила, ангел во плоти, посланник Божия, призванный в этот мир защищать волю Всевышнего!

– Вот это же чудо! – Подумал я про себя и точно обмер без самого малого движения.

– Знаю, вижу, что удивлен и не веришь мне. Добро, это твое собственное решение, но только ты должен помочь мне, ведь ты – особенный, ибо я вижу насквозь твою собственную карму.

– И… и в чем же состоит моя особенность?

– Тебе дано проникать в этот мир также без употребления опия, но этот дар от Бога! Никто еще никогда не был наделен такой властью, как ты, правда, твои способности еще полностью не раскрыты.

– Постойте, Лев Борисович, или как вас там, я совсем запутался, как же вы говорите, что и расхитителям дано проникать сюда, если у них нет этого дара?

– Во-от! Теперь-то ты смекаешь? Они-то как раз и расхитили множество из знаний Божьих, которые им удалось отыскать и хитрым образом присвоить себе. Эти самые знания содержат в себе его волю и силу, и они-то как раз и наделяют человека такой силой, проникать сюда, в этот мир.

– И что же?

– Иногда мне удается отловить и уничтожить их, иногда это делают мои стражи, но большинство из них весьма изощрены и люты.

– Но что же будет, если они расхитят все эти кладези? – говорил я, совсем уж запутавшись.

– Случится страшная вещь, Армагеддон, два этих мира соединятся, и грани между ними перестанут существовать. Расхитители сами станут Богами, а вам, простым смертным, придется пасть ниц пред их коварством и кровожадностью.

– Пресвятая Дева Мария…

– Поэтому никак нельзя допустить этого…

– Позвольте, Лев Борисович, да ведь вы же сказали, что вы ангел во плоти?

– Так и есть!

– И убиваете людей?

– О нет, что ты? Как можно?

– Простите, но до меня дошли слухи… что якобы вы, простите, очень стыдно говорить вам, будто ваши должники…

– Пустое, – перебил он меня, – и я даже знаю кто сказал тебе это. Да, уважаемый Иван Андреевич, мне пришлось обмануть тебя, вернее, не досказать тебе всей правды. Я не хотел вмешивать тебя в это дело, и хотел сохранить это все в секретности, но обстоятельства обязали меня пойти с тобой на сокровенную беседу.

– И что же тогда с ними случается?

– Я нарочно, как ты и сказал, убиваю их: я подсыпаю им в опий яд, который и убивает их, поскольку они слишком много знают и…

– Черт возьми, так ведь и я много теперь знаю!

– Будьте покойны! Вас я не убью ни за что, ведь вы же не примыкаете к шайке расхитителей?

– Нет.

– Ну вот, а этих я отравляю именно потому, что они встали заодно с одним из их главных расхитителем – Арсюшкиным.

Эта его речь произвела на меня высочайшее впечатление.

– Уже в другой раз слышу я это имя! – Воскликнул я.

– Да? – Отвечал он с ухмылкой. – А я чаю, и не просто слышал, а вел знакомство. Ведь один из моих стражей намедни сообщил мне, что ты кое-где встречался с ним.

Страх поразил меня в самое нутро.

– Не стану скрывать, Лев Борисович, да я виделся с ним здесь недавно, но он ввел меня в блуд, а про вас наговорил множество гадостей.

– Этого мошенника я уже знаю очень давно.

– Но позвольте, он разве и впрямь был вашим напарником? Как же вы его потом убили-то?

Да, он и впрямь был моим помощником! Да ты не бойся, тебя я не убью, сейчас я расскажу тебе всю правду. Давным-давно я познакомился с ним, и, по глупости своей, раскрыл ему тайну об Божьих кладезях. Они заинтриговали его и он начал искать, как заполучить их. Много раз он нарушал наш уговор и, использовав Божью силу, собрал себе шайку таких же потребителей и долгое время еще укрывался от моего внимания. Он весьма расстроил мое управление здесь и уничтожил почти все методы моей безопасности самыми диверсионными способами. Но я отследил всех его единомышленников и отравил, подсыпав яд в опий. Его же я вычислил самым последним, так как я никак не мог предположить, что предателем окажется мой верный товарищ.

– Да вы что…

– И так как все они насытились некоторой божественной энергией, то окончательно уничтожить их у меня не получилось: их души остались вечно парить в этом мире. Со временем они научились пользоваться всеми этими привилегиями, и даже связаться с реальным миром. Они-то и есть те самые расхитители, которые могут проникать в этом мир без употребления опия, но ведь ты же живой человек! Вот как я думаю, что Арсюшкин наверняка мог явиться тебе в реальности, дабы обмануть тебя, и ты бы наверняка поверил ему, поскольку он мог принять любой облик.

– Но почему же трупов на Фонтанке становится так много?

– Потому что большинство потребителей притворяются хорошими, а на деле они примыкают к шайке Арсюшкина. Как только я узнаю об этом по своим собственным каналам, то прибегаю к карательным мерам.

– Но вы же сказали что Арсюшкин один из главных, а стало быть есть еще и другой?

– Да, есть, его имя Аментро, это древнейший некромант, покусившийся на Великий Кладезь, самую главную силу Бога, ибо только он способен разрушить ее. Давным-давно мы поймали его и заперли в одно очень укрепленное место, откуда ему не выбраться.

– И все они ищут его?

– Да, так как только он поможет отыскать им Великий Кладезь, а когда они разрушат его, то смогут наконец поработить весь реальный мир, выбравшись наружу. Но место, куда мы спрятали Аментро, они найти не смогут никак, если только одна вещица не подскажет им, вещица, которая спрятана сразу в нескольких тайных местах, то есть это как бы карта. Впрочем, это не важно.

– И что же, получится ли у них отыскать Аментро?

– Дай Бог, чтобы не получилось, однако они начали действовать не на шутку. Недавно они обнаружили еще один Кладезь, и, уничтоживши моего стража, скандинавского тролля, а затем ворвались туда, постигли его силу и разрушили его останки. Также одному из стражей кто-то раскроил камнем череп, и проник еще в один запретный кладезь. Дела идут плохи, будем надеяться на лучшее. Веди себя аккуратнее, а на беседу с Арсюшкиным не выходи, ибо ничего хорошего ты от него не наберешься. Помни, что ты дорог мне и я доверяю только тебе.

– О Святый Ангел Господень, о светлый лик Божественного Творца! Да разве могу ли я, Лев Борисович, могу ли я предать вас? Ведь вы мне как отец, ведь вы мой заступник, мое сердце…

– Стой! Баран тупомордый! Смотри, куда плывешь!

– Ведь вы мое сердце, мой покровитель, я никогда не предам вас.

– Ну что ж, я тебя услышал, смотри же, держи ухо в остро, ну а так, проводи время в свое удовольствие.

Вскоре мы приплыли обратно. Тенетников вывел меня в общую залу, где сидели одни потребители, я принялся наблюдать за всем, что ни было там, и решил наконец выбрать одну из других незапрещенных дверей, но все еще очень медлил, находясь под впечатлением от услышанного.

Но тут вдруг дверца, что стояла подле меня, приоткрылась, и из нее показалась голова Арсюшкина.

– Пс! – Начал он. – Иван Андреевич, это я! Идите же сюда скорее!

Я сомневался, поскольку не хотел быть увиденным вместе с Арсюшкиным, дабы потом оказаться вероломным и умервщленным Тенетниковым. Но через миг я все же одумался и прошел в то самое помещение, откуда и он и выглядывал.

– Рад видеть вас, благодетель наш! – Приветствовал меня он, горячо пожимая руку и обнимая меня.

– И я тоже очень рад, – отвечал я, – однако, что случилось?

– Почему вы так напуганы?

– Я? Нет, что вы, я не напуган, но наша последняя встреча оборвалась так внезапно.

– Да, мой друг, и тем не менее, вы исполнили нашу просьбу как нельзя лучше! Грозный страж был мертв и нам не составило труда открыть путь к великому тракту. Теперь многие мертвецы благодарны вам, особливо я. Вы теперь наш герой и мы признательны вам.

– И что же, как же продвигается это дело?

– Дело продвигается как нельзя лучше. Тенетников спрятал от нас все самые необходимые для посмертного счастья святые ценности, но мы потихоньку завладеваем ими, ибо с нами Божья сила, а он всего лишь бес! Вот уже мы овладели великим трактом для души, теперь же мы нашли еще одну тайную дверь очищения, где каждая душа должна пребывать несколько времени после самой смерти, ибо без этого очищения невозможно попасть в загробное царство. Дверь же эту мы нашли глубоко под землей и далеко отсюда, и ее также охранял один из этих стражей с крюками, но мы раскроили ему голову мощной булавой.

Страх и недоверие к Арсюшкину потрясли меня. Я искал что сказать ему, дабы не подать вида моей осведомленности, но, увы, начал весьма прямо:

– Послушайте, вы должны сказать мне правду: что такое священные кладези?

– Ах! – Восклицал Арсюшкин. – Но почему вы знаете об них? Видимо, Тенетников предупредил вас об нас и предостерег, но вы не должны верить ему.

– Но почему я должен верить вам? – Осмелился сказать я.

– Что это значит, Иван Андреевич? – Изумился он. – Разве вы подозреваете мое бесчинство? Почему вы так предвзято судите обо мне? Да, я не упомянул вам об священных кладезях, но я собирался сделать это, как только бы морально и психологически подготовил вас к этому. Я не могу доверить столь сложное и опасное предприятие такому неосведомленному человеку, как вы.

– И что же это значит? Извольте, но Тенетников выражается об вас не весьма любезно.

– Это следует ожидать с его стороны. Итак, я объясню вам предназначение всех этих кладезей: издавна, еще когда даже самый Петербург не стоял здесь, эти кладези, или Божьи знания, были доступны всем умершим душам на планете, и нужны они были лишь для того, чтобы душа, постигшая их, то есть эти святые энергии, смогла наконец вознестись в мертвое царство и начать созерцать божественную силу и власть, стать нетленной и свободной в своих побуждениях. Но Тенетников, или Вельзевул, как все его называют, есть сам по себе порождение самого беса, который явился в наш мир и отравляет существование всем нам, умершим. Он-то как раз и спрятал от нас все эти кладези, дабы мы оставались в своих грешных и плотских личинах, дабы мы пятнали этот мир, оттого-то и есть по всему миру призраки, мистицизм, оккультизм, духи, язычники, религии и прочее, и прочее.

– Позволь, я даже не знаю что и сказать, но с ваших слов все выходит несообразно. Зачем же тогда вовсе нужен этот опий Тенетникову, и почему же тогда во всем мире самый сын дьявола явился только здесь, в Петербурге, да еще и в виде какого-то там Тенетникова?

– О нет, друг мой, напрасно вы так смеетесь. Дьявол многолик, и именно здесь, в этой части света, он явился в виде Тенетникова, но и во всех других частях света также есть его личины. Он выбирает себе случайное обличье, подходящее для местного антуража и появляется там, распространяя ужас и кошмар, ведь сами вы слышали об истории с Фонтанкой, так вот это его рук дело. И опий тоже здесь не случайно: ведь вот вы думаете для чего он ему?

– Как для чего, натурально для заработка! – Догадливо восклицал я.

– О нет, окститесь! Как вы можете так скупо судить, разве ваш ум померк? Ведь опий же нужен ему лишь для того, чтобы поработить нас, чтобы лишить нас возможности быть безгрешными и без какой-либо сложности попадать в рай, ведь у дьявола каждая копеечка на счету, каждая мелочь, а в таких делах, как говорится, мелочей нет.

– Да что вы говорите, позвольте. всего этого я не знал… Боже правый!

– Ну и к тому же он нужен ему для того, чтобы иметь своих же посредников в потустороннем мире, и чтобы сам он мог властвовать там и творить произвол, попадая туда.

– Никогда бы не мог я подумать об том! Спасибо, что прояснили мои глаза, мой друг.

– Мы, умершие, вечно претерпеваем от них, и, когда вы и сами окажетесь в этой шкуре, поймете, что я был прав. Да кстати, разрешите поинтересоваться, ведь он вам, надо полагать, представился в роли ангела?

– Ах да! Но как вы об этом знаете? – Удивился я как-то с радостью.

– Да ведь он же и мне то же самое говорил! Что он якобы есть Божий посланник и ангел во плоти. Но позвольте, можете ли вы посудить сами, ведь если бы он был посланником Бога, пришлось бы ему тогда работать и жить многие года в каюте с матросней, с грязными и вонючими ногами и руками?

– Конечно же нет!

– А стал бы ангел, защищая все эти кладези, водружать подле них таких мрачных и злых стражей, зловещих, как самая смерть?

– Черт возьми, ну да уж конечно же нет! Прошу великодушно простить меня за мою неучтивость!

– Ничего особо серьезного, друг мой, однако время не терпит, сегодня нам нужно будет выполнить еще одно сложно испытание.

– А какое?

– А вот какое: есть один наш сильный союзник, тоже уж упокоившийся, который знает, как проникнуть к самому Великому Кладезю. Знаете ли вы его имя?

– Нет, не знаю. – Предусмотрительно соврал я.

– Его зовут Аментро. Он наш единственный шанс на спасение, и мы должны освободить его, ибо зловредный Тенетников поработил его и запер Бог знает где.

– И как же мы найдем его?

– Нам помогут это сделать три верховные скрижали, то есть реликвии, которые есть по сути все три вместе одна единая карта его местонахождения.

– И где же мы их найдем?

– Местонахождение первой нам получилось раскрыть, посетив недавний священный кладезь, она находится теперь же в старинной келье на Новодевичьем кладбище. И сейчас мы отправляемся туда с вами, ведь отправляемся же?

Что ж, такой поворот событий не мог не взволновать меня, ведь я же не мог поступать опрометчиво и находиться в виду у Тенетникова подле самого Арсюшкина. Все это было страшно подозрительно и весьма опасно.

– Ах да, ведь вам лучше не стоит появляться со мною на глазах у Тенетникова, ибо он сочтет вас предателем, как некогда и меня. – Как бы вспомнив и предугадывая мои мысли сказал вдруг Арсюшкин.

– И что же тогда мы сделаем?

– Да вот, благо, я уже позаботился об этом: я снял петли с оконца в уборной и готов помочь вам выбраться наружу. Знаю, что он наверняка запретил вам покидать курильню, что еще раз оправдывает его причастие к силам зла.

– Что ж, тогда уж, идем. – Согласился я и Арсюшкин повел меня в уборную.

Вскоре мы вылезли на улицу через оконце, где было мертво-черно и всюду также был туман. Затем мы вышли на Набережную и подошли к одному черному экипажу, где нас ждал уже другой мертвец. Приветствовав его, мы сели внутрь экипажа и помчались в сторону Воскресенского монастыря, а покамест Арсюшкин излагал мне следующую суть дела:

– Итак, мне досконально известно, где находится скрижаль, в какой келье, но дело в том что эта келья хорошо защищена и охраняется также особым стражем, не потчующим гостей.

– И кто же это?

– Это зловещий мертвец-смотритель, который следит за его сохранностью и люто уничтожает всех непрошенных гостей. Его-то как раз и подселил туда самый Тенетников, дабы мы не смогли проникнуть туда, ведь Новодевичье кладбище одно из таинственных во всем Петербурге и приманивает своею таинственностью многих ужасных существ.

– Ну а мы, то есть у вас, мой друг, есть способ как его остановить?

– Ну разумеется нет, но мы можем обмануть его!

– Но позвольте, каким же образом?

– Нам известно, то есть нам об том доложила наша разведывательная группа, что Смотритель отнюдь не имеет привычку бодрствовать и быть на посту зрячим.

– То есть предпочитает проводить время спящим?

– Именно так, поэтому мы попробуем просто обхитрить его.

Вскоре черный экипаж подкатил к грозному и жуткому кладбищу, так, что, выходя на улицу, я увидел большой екатерининский монастырь со множеством келий, церквей и храмов. Погода как бы несколько прояснилась, но не просветлело на улице, нет, однако ж вся атмосфера залилась зелеными тонами, ровно в тон кладбищенскому колориту и могильному запаху.

Мы вышли недалеко от центрального входа, но идти через него не решались, поскольку там же, совсем рядом, была видна его сторожка и даже огонек света проливал свой тусклый луч из самого окна.

– Итак, пройдем же через потайной лаз, но только нужно не забыть самую дорогу, отслеживайте это внимательно, иначе мы заблудимся на кладбище. – Говорил мне Арсюшкин, после чего тут же повел меня в обход.

Так мы пробрались сквозь маленькую дубраву и подошли в плотную к большой и гнилой решетке с шипами наверху и очень сильного и неспокойного строения. Там, меж терновыми зарослями, в заборе, то есть под ним, виднелся лаз в виде небольшого подкопа, который вел чрез старые гнилые надгробия к многочисленным склепам.

Пролезши под забором, Арсюшкин велел мне не зажигать спичек, и прятаться за деревьями и камнями, не появляясь из тени на полянки или проходы, ибо Смотритель может заметить нас, если уж конечно не спит. Погода стояла такая необычайная, как в самом страшном кошмаре: все деревья были как бы живыми и, то вздрагивая, а то и вовсе сгибая свои ветви, они не раз заставляли меня резко дергаться от страха; туман зеленого дымчатого цвета с наваром застилал всю землю и зловещие тени от могил и крестов тут же отбрасывали свои силуэты, порождая эффект движения на земле; тишина стояла страшная, а из открытых проемов склепов разражался запах мертвечины и гнили; Луна светила в ночной тиши, а самый лабиринт из могил и склепов мог уже одним своим видом поразить любого человека до самого своего костного основания. Одним словом, было очень жутко и страшно, так, как не смог бы выдержать здесь один никакой смелый герой.

Но я был не один, я был со своим другом, который не уставал искать дорогу к одному какому-то знатному склепу, сверяться с воображаемой картой, отслеживать путь, находить тайные знаки и послания своих лазутчиков, пригибать мою голову и корректировать дорогу.

Все это очень походило на кошмарный сон, но только всего лишь сон, когда вы просыпаетесь с напористым биение в сердце и что даже жуть и паническая измена еще некоторое время не отпускают вас, и что вы даже начинаете жаться к стене и съеживаться под одеялом, начинаете вполне верить в несуществующее и даже, если уж кто-нибудь находится из родственников или приятелей рядом, будите его и вопрошаете всякий вздор, лишь бы хоть услышать одно его единственное слово и удостовериться, что вы все таки уже проснулись и находитесь дома.

Так было и здесь: такой же панический страх сопровождал меня всю дорогу, когда мы перелазили через кресты и обходили надгробья, когда вдруг с ветви дерева резко и зычно слетал ворон, или когда приходилось обеими ногами падать в болотистую жидкость. Нечего и говорить, что я давно уж сбился с дороги и даже и не думал в призрачной пелене отслеживать наш путь обратно.

Внезапно Арсюшкин остановился перед каким-то древним склепом, украшенным каменными печальными ангелами, которые плакали и держали под лицами в обеих руках чаши, после чего он достал свою дорожную кладь и обратился ко мне с такими словами:

– Здесь, мы пришли, Иван Андреевич, это точно здесь.

– И что же? Где же находится скрижаль?

– Там, внутри склепа. – И он показал рукой на каменные двери, навеки замурованные.

– Но сможем ли мы открыть их?

– Постараемся, друг. – Тут он, улыбаясь, достал из своей дорожной клади два больших железных стержня. – Давай вставим их и попробуем надавить.

Мы так и сделали, но у нас ничего не получилось, поскольку открыть двери нам мешало что-то снизу.

– Ничего не видно. – Говорил он.

– Быть может нам стоит осветить это место?

– Ни в коем случае! Мы можем быть увиденными при таком риске!

Мы стали думать что делать и принялись нащупывать руками землю подле склепа. Оказалось, что открыться ей мешала огромная плита, но если бы ее разбить, то двери бы конечно тут же были отперты.

– Если будем бить стержнями, нарушим свою скрытность, так как нас будет повсюду слышно. – Говорил мне Арсюшкин.

– Так может нам просто обмотать стержни нашей одеждой?

– Точно! Иван Андреевич, вы гений!

Мы сняли платья, обернули ими стержни и начали приглушенно бить по плите, которая тут же и развалилась. С небольшим скрипом мы открыли двери и обнаружили внутри склепа ящичек, со вложенной в него золотой треугольной пластинкой, с выгравированными на ней символами и узорами.

– Вот она! Скрижаль! – Возликовал Арсюшкин. – Иван Андреевич, как я вас люблю! Вы мне дороги как мой рассудок.

Вдруг страшный выстрел мощной винтовки потряс тишину и верхушка деревянного близстоящего от меня креста отскочила в щепки от карательной пули.

– Кого там черт принес ночью?! – Заорал кто-то так страшно и громко, что дух мой пал окончательно.

Первые мои мысли были такие, что надо спасаться, а так как обратной дороги я не знал, то и полагался на своего друга. Но мой друг ловко юркнул внутрь склепа и закрыл за собою на щеколду мощную каменную дверь, присовокупив:

– Здесь обоим не влезть.

Я от страха побежал куда глаза глядят, но в том же самый миг раздался еще один выстрел и мой картуз снесло пулею.

– Ах! Сукин ты сын, не уйдешь ужо от меня!

Я сломя голову помчался вдоль могил и крестов, то пропадая, а то и вновь возникая в зеленом сумраке и молочной дымке. Часто я падал, но все же продолжал бежать, часто чуть было не врезался в надгробия и еще более чаще цеплялся своею одеждою за кресты и оградки с шипами.

– Куда ж собрался, сорванец?! Вот я тебя сейчас! – Раздавался страшный крик где-то уже совсем рядом и снова мощный выстрел оглушил меня, а пуля пролетела перед самым носом.

Я вдруг понял, что заблудился и не могу более выбраться из этого лабиринта крестов и могил, что плутаю теперь же между деревьями и не знаю, как бы мне подальше уйти от жуткого Смотрителя, который знал расположение кладбища как свои пять пальцев, и который держал мою жизнь у себя на ладони.

Внезапно мне удалось выбежать на прямую и длинную аллею между многими деревьями, уходящую далеко в другую сторону и застланную пеленою тумана, но на которой можно было разогнаться до внушительной скорости. Я выбежал на нее и помчался вперед, что было сил, моля Бога, чтобы мне хватило времени сбежать от Смотрителя по этой мрачной аллее, уходящей вдаль и возбуждающей от томительной тишины немалое волнение и содрогание.

– Менелай, Аякс, – фас! – Вдруг послышалось мне, не без заметного сердечного движения.

Я точно помню, как обернулся назад, чтобы посмотреть на Менелая с Аяксом-то, и к неописуемому ужасу признал в них безумно уродливых и отвратительных трехглавого Цербера и двухголового Орфо. Я вскрикнул в ужасе и свернул куда-то в кусты, не дожидаясь окончания аллеи, где бы они поймали меня точно.

Выстрелы и рычание собак не прекращались, покамест я наконец не нашел знакомую тропку и не выбежал по ней к тому самому лазу, через который мы сюда залезали.

Уже почти я пролез под этим самым высоким и ржавым забором, как вдруг в мои мягкие части тела вцепились безжалостно всеми пятью мордами оба пса, после чего оттянули орущего от боли меня обратно, на каменный настил перед одной из могил, где уже стоял весь в черном плаще, с заряженной винтовкой и шляпой, в сапогах и в грязи, ужасный Смотритель.

– А вот ты и попался в ловушку, как раз мне в руки, шельмочка! – Сказал он, приставляя мне ко лбу дуло винтовки, и громко заржал, после чего спустил курок. Раздался выстрел, меня по-прежнему оглушило, в глазах засверкало, мозги мои разлетелись, а кровь хлынула на надгробие. Жуткая боль одолела меня и я, будучи усевшись на сей раз на стуле под светильником со свечами, проснулся от того, что большая капля расплавленного воска капнула мне на самый лоб.

Я подпрыгнул, начал растирать его и в ужасе убираться прочь из этой курильни домой. Впрочем, не на столь долго.

Глава десятая. Народный Фольклор

Как вы уже поняли, дело запутывалось нелегкое.

Никак нельзя было решить, к какой из двух сторон можно было отнести здравый смысл, да так, чтобы и самому не остаться в дураках. Но вот беда, сколько я не внимал обоим участникам междоусобного конфликта, сколько не воображал я, что этот самый конфликт есть по сути миф и подлейшая фикция, а все толку было нуль, и в конце концов я запутался совершенно.

Трудно описать вам во всех тонах и красках тот обиход моих мыслей, который уносил меня в бескрайние дали неведения, который не оставлял меня ни на миг и с головою поглощал своей интересностью и странностью. Никак нельзя было решить, кто из них двоих был опаснее и в чем могла заключаться сила и влияние каждого из них: один был властен над мною и над многими существами как в мире, так и вне мира, то есть вне мира потому, что мог убить меня спящего; другой же напротив, был вовсе не властен над мною, и даже проявлял видимое дружелюбие, однако предприятие и цель, им установленные, а также их исход и вероятный союзник, которого даже побаивается сам Тенетников, да еще и масса, то есть как бы контингент, противопоставленный всего лишь одному, но сильному человеку, все это ставило Арсюшкина на равную планку со Львом Борисовичем.

Однако я решил обратить всю свою харизму и прочие способности на подобострастие к каждому из них, и проверить наверно: каков будет исход, помоги я обоим, но странное предчувствие кололо меня в самое сердце.

Итак, придя к Тенетникову за новой порцией почти на следующий же день, я застал его в весьма озадаченном состоянии.

– Ах, братец, входи конечно! – Радостно встретил он меня у себя в кабинете, но тут же вновь принял задумчивое выражение своего лица.

– Какие-то разве случились проблемы? – Деликатно осведомился я.

– Да, случились, но давай ка ты для начала курнешь опия?

– С удовольствием. – Отвечал я ему, но попросил также подать все нужное в самую курильню, поскольку заметил там свободное место в углу подле печи, которое было весьма удобное, чтобы не падать, не опрокидываться назад, не претерпевать от горячего и жидкого воска, словом, весьма дельное место, а потому оно всегда почти было занято, но только теперь оно стало свободным и я решил опробовать порцию опия там.

– Ступай, я сейчас все принесу. Бумажку оставь здесь.

Я выложил к нему на стол одну государственную ассигнацию, и отправился в залу, где тут же удобно и уселся в углу самой печи. Вскоре явился Тенетников, дал прикурить огоньку, прождал, покамест я приду в себя, и, снова отведши меня в свой кабинет, уж находясь в мире, заговорил с небывалым энтузиазмом:

– Поверить невозможно, Иван Андреевич! Случилось колоссальное событие.

– Какое же? – Заволновался также и я сам.

– Да вот, весьма странное обстоятельство случилось нынешней ночью, а именно: некто из этих подлых расхитителей пробрался в одно наше тайное и укрепленное место, да что уж греха таить, на Новодевичье кладбище, и выкрал оттуда одну из священных скрижалей, которая сохранялась нами в самом конфиденциальном отношении.

– А что же это за такие скрижали? – Лупил я дурака.

– Эти скрижали, как я уже и говорил, составляют единую карту. Они сделаны в виде металлического треугольника, золотом и серебром на котором нарисован путь к некроманту. Если эти три скрижали будут найдены и собраны вместе, возможно случится страшная беда.

– Но как же они могли ее выкрасть и что же будет теперь, когда они найдут все скрижали?

– Пока не знаю, но случится страшное. Выкрали же они ее хитрым образом, но ничего толком еще не ясно, поскольку страж кладбища найден мертвым.

– Какой еще страж?

– Как какой? – Удивлялся Тенетников. – Ведь не могу же я оставить скрижаль без опеки, разве ты полагал меня за такого дурака?

– Нет конечно, многочтимый Лев Борисович. Но как же он был найден мертвым? Разве так легко убить особого стража, который охраняет столь ценную вещь?

В самом деле, это было очень интересно для меня, поскольку Смотритель убил меня, и я никак не мог предположить, как Арсюшкин мог расправится с ним.

– Да какой особый страж? – Издевательски усмехался Тенетников. – Да это пьянь чернющая, расфуфыренная, просто мы акцент-то ставили на секретности самого места. Вот как они могли догадаться?

– Без понятия. – Врал я как школьник. Ну так как же они убили его?

– Я не сказал, что они убили его, а сказал, что он был найден мертвым. Он застрелился сам, когда понял, что сокровище пропало. И правильно сделал, ей Богу, а то я ему бы так все бока отделал!

– И больше ничего? Что ж, это весьма тяжелая потеря для нас. Боже, потерять скрижаль… Что ж теперь будет-то?

И хотя я на деле играл полного недоразвитого дурачка, то все же в душе немерено удивлялся хитрости и коварству плута Арсюшкина.

– Но вся сложность состоит теперь же не в этом.

– А в чем же?

– Сложность в том, что эта самая первая скрижаль должна привести их ко второй, а вторая же в свою очередь приведет их к третей.

– То есть это своего рода путеводитель?

– Именно, и тогда, раз уж они заполучили первую, то, хоть и не просто, обязательно попытаются отыскать все остальные, освободив самого Аментро.

– Ну так в чем же здесь сложность? – Поражался я. – Неужели нельзя просто перепрятать две другие, да и концы в воду?

– Вот именно, братец, что ни я, ни кто-либо другой не знает, где находятся остальные скрижали. Дело в том, что эти реликвии были спрятаны еще много лет назад до моего появления, ибо никому не дано знать эти запретные знания. Но нам, то есть мне, и всем тем существам, порученным мне самим Богом, было известно лишь только одно местонахождение, которое, как вышло, оказалось не столь надежным. Его мы знали постольку, поскольку основная скрижаль должна находиться в известном месте, и именно ее должно использовать для того, чтобы в дальнейшем мы смогли отыскать и остальные скрижали. Мы даже не знаем, как хорошо защищены другие две, но нам также станет известно, если их похитят расхитители или случится что-нибудь еще.

– И что же вы теперь предполагаете делать? – Спрашивал его я с чрезвычайной заинтересованностью.

– А теперь, братец, я предполагаю действовать решительно и карательно: теперь же на шайку расхитителей нужно будет пустить наших охотников, нужно также предупредить всех остальных об опасности, и позаботиться об сохранности остальных священных кладезей. Ведь не напрасно же я, святый ангел Божий, есть посланник Небес и заступник Честного Креста.

– Но каких же охотников вы собираетесь выпускать на них, и как я могу помочь вам в этом?

– А сейчас ты сам все увидишь, иди же за мной и ничего не бойся.

Дело, как видимо, становилось нешуточным. К вашему сведению надо заметить, что я давно ожидал уже появление накалившегося между двумя сторонами противостояния, но я никак не мог предположить, что в самом наискорейшем времени поступит начало настоящей войны, в которой мне очень не хотелось бы принимать участие.

О эти славные чувства, когда мне приходилось бывать наедине со своими фантазиями, когда мне удавалось лицезреть прекрасных женщин и сражаться с врагами за доблестную славу. Все это кануло теперь как в пропасть, ибо ни один, ни второй из этих двух супротивников, не дают постигать мне этот мир и вкушать сладкие и беспечные свои грезы. Оба они заставляют меня принимать участие в междоусобной распре и быть, как говорится, сидячем на бочке с порохом. О мои мечты, как мне не хватает вас.

Так думал я тогда в то время, а между тем Тенетников приказал мне следовать за ним, и сию же минуту отправился через одну из запретных дверей куда-то вниз. Там было весьма светло, поскольку всюду находились факела и красивые барельефные рисунки, в виде средневековых рыцарей и европейских королей со своими скипетрами и богатыми престолами.

Все это помещение показывало мне, что здесь ранее происходили некие рыцарские сборы или верховные советы, так как, спустившись вниз, я обнаружил зал непомерной величины, со многими статуями в доспехах, с большим количеством оружия в виде мечей, арбалетов, клинков, щитов и булав. Везде висели знамена и хоругви, факела, картины, тайнописные барельефы, гравюры, кубки, и много еще чего.

Зал уходил в глубь на много ярдов, но посреди его стоял огромный и круглый каменный стол, как какой-нибудь круглый стол бриттских рыцарей, со своим королем Артуром, с Борсом, Ланцелотом, Персивалем, и сказочным волшебником Мерлином. На столе лежало около десяти больших двуручных мечей, которые, если я не ошибаюсь, в те времена назывались цвайхандерами. Было же еще множество каменных плит и дверей, конечно же закрытых, был камин и высокие своды, колонны, готические вырезки и красивая художественная выделка из камня, оружие из дерева, рога и горны, а также щиты и много зеркал, уходящих в самый пол.

– Где мы находимся, Лев Борисович? – Спрашивал я его, удивляясь и осматривая помещение с открытым ртом. – Что это за зала?

– Это великий зал Ордена Охотников, которые испокон веков служат добру, которые некогда поклялись защищать этот мир от таких сорванцов, как Арсюшкин. И сейчас ты в этом совершенно убедишься.

Тут Тенетников, подойдя к особому столу из камня и металлических вырезок, изъял оттуда искусный на вид каменный амулет, нажавши на который двумя пальцами, из него тут же появились остроконечные резцы по всему кругу и прочим конечностям.

– Что это такое? – Спрашивал я его, дивясь изящности и красоте данного предмета.

– Это печать Ордена Охотников, сейчас мы разбудим древних стражей, ты должен помочь мне, иди же сюда.

– Мы подошли к одному подобию пьедестала, где были также пазы, походящие на фигуру самого амулета. Тенетников сдул с него обильный слой пыли и схватился за круглую кладь, походящую как бы на штурвал, но только на манер рычага. Схватившись за него обеими руками, он попросил меня также ухватиться за него и перекрутить его в другую сторону. Я схватился с правой стороны, напряг усилия, и гребенчатое колесо поддалось повороту.

Тут же эти самые пазы, которые были не столь глубоки, углубились, поскольку мы провернули самое основание этого колеса и оно сошло вниз как бы по резьбе. Тенетников вложил в него амулет, также провернул его и даже сильно вдавил своею рукой. Тут уже сработал другой механизм и стена, стоявшая подле нас и вмещавшая в себя каменный барельеф с изображением какого-то великого сражения, с драконами, и могучими рыцарями, в одну минуту отворилась и внутри нее показался проход куда-то в темную глубину.

– Вот, значит, братец Иван Андреевич. – Говорил мне Тенетников, указывая на эту тень. – Там живет древний дракон, который охраняет источник жизни. Этот источник дает возможность пробудить всех охотников на расхитителей, но прежде всего ты должен будешь зачерпнуть из него целую хрустальную чашу, вот она, держи(он дал мне весьма красивую чашу из кристально чистого хрусталя и показал как зачерпывать ею), а когда ты зачерпнешь из истока, явись тут же сюда. Я буду ждать тебя здесь и готовить все необходимое.

Я поспешил вниз, взяв один из факелов и принялся спускаться по каменистым ступеням, которые шли вниз весьма круто и прерывисто. Зайдя в помещение я увидал там клеть со спящим огромным драконом, у которого из ноздрей вытекали сопли, поскольку он спал, а помимо этого все здесь сотрясалось от его вздохов и даже слабый ветерок прогонялся по всему этому подвалу.

Вдали я заметил источник, который бил из самого потолка, состоящего из природных камней и трещин, и который также светился необычайно голубым или бирюзовым светом, так, что даже свет излучался от воды и падал на клеть с драконом.

Я хотел было обойти дракона с одной стороны, но он неожиданно проснулся, открыв свои желтые глаза и оскалив длиннющие клыки, видимо, решив полакомиться мною за столь долгое здешнее времяпрепровождение без единого кусочка мяса. Я обомлел, смекая, что дракон и впрямь хочет съесть меня, и что самый Тенетников даже не предупредил меня об его столь голодном состоянии.

Дракон уж поднялся на задние лапы окончательно, упираясь спиною, крыльями и гребнем в каменный потолок, и быстро направился ко мне, открывая пасть и стараясь схватить меня. Я приготовился умереть ужасной смертью, чуть не обронил чашу с факелом и в миг отошел к стене, произвольно закрываясь руками от его страшной и клыкастой пасти.

Но тут оказалось, что дракон не мог дотянуться до меня и что цепь, с одной стороны замкнутая на его шее, а с другой прибитая к стене, попросту не давала ему сделать это, и в конце концов вышло так, что его зубы зычно щелкнули подле самого моего лица, затем еще, и еще, и еще, покамест он сам не понял всю тщетность своего предприятия.

Я не растерялся, и, сильно размахнувшись горевшим факелом, страшно потряс его об самую драконью морду, так что искры полетели во все стороны. Дракон ретировался обратно, прижал уши, приосанился и как-то заунывно запищал, что совсем было не свойственно его дюжей стати и грозному виду.

Я не стал упускать подходящей минуты и, находясь под воздействием смелости и отваги, быстро направился к истоку с голубой водой, тут же окунул в него чашу, набрав ее почти до самого края, и стремительно заторопился обратно, воображая, что дракон смекнет теперь же схватить меня на короткой дистанции. Но вскоре я увидел, что дракон вовсе не собирался этого делать, а напротив того, сидел почти неподвижно, дрожал и попискивал, и даже слезы лились у него из глаз.

– Ну все, все, я больше не буду, малыш, иди же сюда. – Говорил я ему, подзывая к себе, поскольку мне и впрямь стало жалко дракона, которого я так жестоко обидел.

Дракон же, прижав хвост и сострив жалкую гримасу, неуверенно подошел ко мне, подставляя свою морду, чтобы я погладил его. И я действительно гладил его, успокаивал и шептал ему приятности в самое ухо, стараясь успокоить его. Однако ж, даже стыдно говорить, немерная злость стала изъедать меня изнутри, поскольку этот самый дракон ведь собирался только что съесть меня, не подумав об вероятной моей семье, которой никогда и не было, об том, что я также человек и хочу прожить свой век в счастии, и наконец об том, что я и сам был беззащитным и не причинил ему никакого зла, а что он сам спровоцировал злость, породив произвол, дав мне при том и самому породить его, дабы еще раз наказать его.

Я стал сомневаться и, резко замахнувшись горящим факелом, вновь ударил дракона по самой морде, который никак не мог ожидать теперь же такого вероломного удара с моей стороны. Искр полетело еще больше, дракон с визгом испарился за одну секунду в темноте, а я же в свой черед, глумясь и посмеиваясь, помчался с чашею на самый верх.

– Ах, вот и она! – Сказал Тенетников, устроив здесь какое-то сооружение из стеклянных труб, шестерен, сосудов, и множества других деталей, которые составляли один единый механизм подачи воды в разные настенные сосуды по всему этому коридору и помещению.

– Что же будет теперь? – Любезно спросил его я, отдавая ему чашу с водою.

– А теперь смотри сюда. – Отвечал он также любезно, с улыбкой и в миг влил содержимое чаши в другой большой сосуд из стекла. Голубая жидкость засветилась и в одну минуту разлилась по всем мизерным трубочкам, а шестерни, которые чудесным образом завертелись в этом механизме, тут же принялись разгонять эту жидкость по длинным и стеклянным трубкам, уходящим в самые стены.

Все эти потоки жидкости, видимо, втекали позднее в самые статуи в латах, потому что все они начали, к моему великому удивлению оживать, сходить со своих постаментов, громко и грузно передвигать ногами, греметь и скрежетать каменными суставами. Все они были ужасно грозны и величавы, и походили своим обличием более на крестоносцев времен Папы Бонифация, но только латы их, которые были сложены очень красиво и сразу несколькими слоями, совершенно скрывали нагие каменные тела и члены, создавая им невиданную доселе защиту из стали.

Они в миг вышли все со своих мест и начали подходить к большому круглому столу и хватать с него мечи, и другое оружие; хватали они также и то оружие, которое располагалось на стенах в виде трофеев или на оружейных стойках. Обмундировавшись с ног до головы и став похожими на лютых убийц и головорезов, они выстроились в бесконечный ряд и звонко преклонили колени пред господином Тенетниковым.

– Охотники, – начал он свою речь, – настало время, когда бессовестные расхитители позабыли меру и нагло стали расхищать священные кладези, которые были дарованы нам самим Богом. Итак, пришло время постоять за свою честь и нанести им решительный и сокрушающий удар. Принесите же мне голову проклятого негодяя Арсюшкина!

Все войско ответствовало ему одобрением и в миг двинулось куда-то, порождая в бесконечном зале мощные металлические отзвуки по камню.

– Что ж, теперь ты можешь идти, – говорил мне Тенетников, – спасибо тебе большое за помощь.

– Я всегда благодарен вам и готов помочь всеми силами. – Отвечал я ему с подобострастием уже совершенным, так как уже тогда я распознавал в его власти доминирующую над властью Арсюшкина черту.

– Выход там, проводи время в свое удовольствие, любезнейший друг.

Я вернулся в общую курильню и решил теперь же уж точно позабавиться и дать волю своей фантазии, воображая в своей голове какую-нибудь красавицу или принцессу, надвигаясь к другой незапрещенной двери, где я еще не успел побывать в связи с возникшими тогда трудностями.

Я зашел в нее и оказался в таком же как и в остальных дверях коридоре, оббитым всюду досками и с настенными светильниками в виде свеч. Пройдя несколько шагов далее, коридор начал петлять и наконец привел меня к комнате с загороженным занавесью входом. Я немного отодвинул занавесь и заглянул внутрь, где, к долгожданной своей радости, обнаружил весьма недурную спальню этакой вассальной владычицы, которая, по-видимому имела сильное паблисити в этом мире.

Но прежде всего опишу самое помещение. Была еще одна парадная дверь, сделанная на манер стиля ампир, такой же стол с батистовой скатертью, на коем стояли цветы и склянки с духами, еще была маленькая кушетка, к которой прилагался столик из стекла, с хрустальными вазочками, наполненными фруктами, с картами Европы и множеством мехов на самой кушетке; стояли еще серванты и ковры из медвежьей шкуры на полу. Было еще очень много всяческих мизерных вещичек, которые теперь же трудно упомнить.

Надо полагать, что вы хотите узнать и убранство самой владычицы, кто бы она не была? Что ж, этого убранства попросту не было, ибо самая владычица располагалась в большой и античной ванне, наполненной горячей молочной жидкостью и лепестками красной розы. Ванна была сделана из мрамора, а чудесная девица, которая была в нее погружена по самую грудь, время от времени умащала себя бальзамами и маслами.

Лицо ее было божественно очаровательное и в то же время властное, черные и бархатные волосы ее доходили лишь только до плеч, а впадинки на щеках и подбородке были чрезмерно несочетаемы с большими и повелительными глазами, с такими же бровями и персидским носом с горбинкой, но зато высокий лоб и чуть выпирающая нижняя губа весьма исправляли эту несовместимость, так что всем своим видом она и впрямь походила на персидскую принцессу.

Так я смотрел на нее и дивился, что моя фантазия сама сработала мне сей чудесный плот сновидения, и непомерно радовался в душе, что наконец смогу отвлечься от всех этих суетных дел и опасностей, которые появляются в связи с сотрудничеством с двумя молодыми людьми. Наконец-то я мог преспокойно действовать и ощущать себя полновластным строителем своей доблести и плутовства.

Я уже хотел было войти внутрь, как вдруг принцесса встала сама и струи горячего молока потекли по ее обнаженному и румяному телу. Она обтерла руками свою грудь, вышла из ванной и направилась к кушетке, где, уж усевшись, принялась как-то пространно рассматривать все вокруг. Но ее тело, Господи, это божественное и сладкое ее тело, просто сводило меня сума; я изгорал изнутри.

– Что ж, – думал я, глядя не эту сказочную принцессу, – обнаженная женщина потирает свои груди и сидит на кушетке? Да чего же может быть лучше? Натурально я хочу эту владычицу.

Тут я хотел было снова пройти внутрь сквозь полупрозрачную занавесь, за которой я рассматривал ее все это время, как вдруг в парадные двери раздался стук, после чего в комнату вошел молодец в жандармской форме, с усами в аршин, с винтовкой и абсолютно патриотичной физиономией, которая бывает только у бравых ребятушек.

– Милостивая государыня моя-с, – так начал он чинно и построившись в струнку. – Как и полагается, спешу-с доложить вам, госпожа царица, что по адъютантской должности моей-с и обязанности должно делать мне рачительно-с, об готовности донести вам-с последние-с известия.

– Докладывай. – Сухо отвечала госпожа царица, а я же тем временем наблюдал за столь потрясающей сценой (подумать только, адъютант, и обнаженная царица тут же).

– Спешу-с доложить вам-с об задержании и скорейшем-с аресте двух виновных ослушников государевых, кое есть на деле-с ваше светлое превосходительство-с.

– Ну так что же они? Здесь что ли?

– Да-с, ваше высокоблагородие! – Бойко отчеканивал адъютант, силясь встать еще более в струнку.

– Ну так введи же их! – Скомандовала царица и приняла еще более непринужденную позу, а затем и вовсе раздвинула свои бедра.

– Потрясающе, Господи, в раю ли я? – Думалось мне тем временем, плотоядно рассматривая ангельскую царицу уже чересчур нагло.

– Ввести ослушников государевых! – Скомандовал адъютант, после чего четверо простых жандармов ввели в комнату двух связанных в руках людей. Оба были взволнованны, но затем, увидев какова была царица, чуть даже оробели и изумились как никогда.

– Встаньте же на колени, бездельники! Вот я вас сейчас палашом-то! – Зарычал на них адъютант, после чего те оба немедленно упали на них.

– Итак, признаете ли вы меня своей царицей? – Говорила царица надменно, все также сидя на кушетке.

– О, безусловно, царица наша! – Отвечали те двое, кланяясь ей в ноги.

– Что ж, тогда встаньте.

Оба встали, а царица приняла еще более знойную позу, чем там, с которой она наблюдала за присягой.

– А теперь честно ответьте мне: кто из вас двоих негодников желает обручится со мною и почить теперь же?

Тут уж и самый тон, принятый в обращении с монархами исчез совершенно. Вместо этого, один из тех двоих ослушников, а именно тот, что был и годом старше и внешностью солидней, сделал шаг вперед, быстро поднял руку и, лихорадочно и опережая своего товарища, сказал:

– Я, о царица!

Тогда царица в одно мгновение ока схватила со столика совершенно обоюдоострый крис, и, подскочив также быстро к дерзкому грубияну, кровожадно и стремительно вонзила клинок ему в самое сердце.

– Подлый и гнусный сладострастник, получи то, чего ты так алкал! – Говорила царица, провернув клинок в его сердце, так, что даже вся ее рука испачкалась кровью, после чего тот замертво упал, а царица обратилась к его товарищу. – Ты же, получаешь от меня в дар свободу и жизнь, за твое, о великий трезвенник, непостижимое воздержание.

Великий трезвенник, непостижимое воздержание которого заключалось в секундном опоздании от своего мертвого товарища, был бледнее смерти. Да я и сам стоял за занавесью весьма напуганный таким странным поворотом событий. Видимо, не дано мне в этом мире найти обоюдное согласие с какой-либо монархиней или богиней, а однако ж хорошо, что мое непостижимое воздержание оказалось еще выше тех двоих, иначе я и сам бы мог пасть замертво в этих хоромах.

– Это что еще там такое? – Гневно обратилась царица к адъютанту, а затем круто обернулась в мою сторону, прищуриваясь и присматриваясь в полупрозрачную занавесь.

– Что за черт! – Заверещал адъютант. – Стража, стража! Убийцы госпожи нашей проникли в ее хоромы!

Тут сразу же человек шесть вбежало в помещение и принялись панически искать убийцу, тогда как я сразу же кинулся обратно в общую залу, не желая помирать в столь ранний час. Но жандармы вдруг сообразили, где я мог находиться, после чего все кинулись за мною. Я бежал по коридору, а затем приметил, что забежал не туда, тогда как самый этот второй коридор также начал размножаться на множество ходов.

Где-то через несколько минут я предположил, что оторвался от них, после чего остановился и начал обсматривать окружающую меня обстановку, но вдруг один из жандармом, видимо тот, который весь путь бежал позади меня и всем своим видом он походил на офицера, резко схватил меня за шиворот моего сюртука и поволок меня обратно.

– Вот ты, проклятый шельм, вот ужо тебе будет, ослушнику! – Зловеще говорил он, и мое спасение, казалось, было обречено.

Но вдруг из-за тенька пред нами явился самый Арсюшкин, который держал в руке револьвер, один только Бог знает откуда взявшийся, быстро приложил дуло к жандармскому виску и спустил курок. Мощный выстрел положил жандарма на том же самом месте, а Артем Александрович тем временем быстро потащил меня куда-то.

– Господи Пресвятый, друг мой я… я признателен вам, но откуда у вас револьвер, я еще никогда не видел как убивают офицера жандармерии…

– Не стоит делать на этот счет каких-либо замечаний, ведь и не такое еще придется увидеть.

– Вы… вы так внезапно появились, так решительно действовали… Куда же вы ведете меня?

– Нет времени на разговоры, – говорил он, быстро оглядываясь по сторонам, и уводил меня, ведя меня по некоему тайному проходу. – Сейчас я вам все объясню, вот только усядемся в экипаж.

– Но позвольте, – чуть с волнением и еще с оставшимся на сердце страхом отвечал я ему, – какой же экипаж, куда, зачем?

– Нам нужно спешить, иначе мы можем потерять вторую скрижаль. Видите ли, наши тайнописцы смогли обнаружить на первой карту, которая привела нас ко второй, сейчас наши ополченцы взяли в окружение ее место пребывание; сейчас начнется резьба не детская.

Я еще ничего не успел разъяснить у него насчет каких-то там ополченцев и резьбы, как вдруг он вывел меня в ту же самую дверь с открытым оконцем, через который мы вылезли из курильни в прошлый раз. Так мы дошли до того же самого черного экипажа, но только теперь он уже стоял на другом переулке, и помчались незнамо куда, но очень быстро.

– Куда же мы направляемся?

– На Ладожское озеро. Все наши уже в сборе, не хватает только вас одного, друг мой.

Я молчал и поражался его напористости. Долго я еще не мог прийти в себя после столь разнообразных видений на сегодняшний раз в мире. Сначала каменные охотники, которые поклялись присягою уничтожить Арсюшкина, затем обнаженная царица, на которую я чуть было не покусился стать ее мужем, убийство жандарма и теперь же путешествие к Ладоге, ради все более опасных и сложных испытаний. Все это с трудом укладывалось в моей голове, но исход последних событий, казалось бы, приближается к своей всеобщей кульминации; что-то должно было скоро случится.

– Ах, виноват! – Восклицал Артем Александрович. – Я чуть не забыл было отблагодарить вас, мой дорогой друг, за помощь в получении первой скрижали, ведь мы с вами расстались так внезапно. Спасибо вам, любезнейший, за то, что вы рядом с нами, вы нам так дороги.

Я вспомнил как мы внезапно расстались с ним и промолчал, не став оспаривать свою собственную дороговизну.

– Как вы выбрались оттуда? – Вопрошал я его, не обращая внимание на похвалу.

– Я дождался появления рассвета и сумел отыскать дорогу обратно, однако же все это такие мелочи по сравнению с вашим геройством. Но тем не менее, не стоит отвлекаться на уже минувшие дни, а переключим лучше свое внимание на настоящую авантюру. Знаете ли вы, что там ожидает нас?

– Что же?

– Там проживает древняя ладожская ведьма, про которую сочинено было множество народных сказок. Это древний демон, который живет в проклятой избе в лесу, как бы на отшибе подле озера. Путь туда весьма опасен, но наши войска уже окружили ее место жительство, не дав ей уйти.

– В самом деле? – Изумлялся я, услышав что у него есть даже собственные войска.

– Натурально.

– Но как же скрижаль могла оказаться у этой ведьмы? Неужели самый Тенетников отдал ее ей на сохранность.

– О нет, только не Тенетников. Скрижаль эта попала к этой ведьме еще давно в древности…

– То есть этот самый Аментро такой старый? – Перебил я Арсюшкина.

– Очень старый, уж сколько веков мы, мертвецы, стараемся освободить его, но многие уже давно пали, пытаясь сделать это. Сейчас же, с появлением новых технологий, а в том числе и самого пороха, нам удается переменить баланс сил. Злые силы решили спрятать эту скрижаль у ведьмы, полагаясь на наши тщетные усилия, но с тех пор, как я стал возглавлять наше ополчение, все практически изменилось, и мы теперь же имеем сильную и мощную армию.

– Боже мой.

– Но и Тенетников тоже не слаб. У него есть в распоряжении много зловещих сил, которыми он оперирует в борьбе против мертвецов.

– Но позвольте, тогда получается, что Тенетников не знает, где находятся все скрижали?

– Разумеется, что нет, ведь мы и ставим акцент именно на этом, на внезапности нашего предприятия. Ведь и сейчас мы тут же окружили избу ведьмы, дабы она никак не смогла связаться с ним или с кем-либо другим.

– Послушайте, знаете ли вы, кто такие охотники на расхитителей, то есть Орден Охотников?

При этих словах лицо Арсюшкина сильно изменилось и он быстро обратился ко мне:

– Откуда вам известно про них? О, говорите всю правду, друг, вы можете помочь нам.

– Я слышал от него, что он пытается пробудить их, – снова начал врать я. – Что ему нужна какая-то священная чаща, чтобы сделать это.

– О да, все вы верно говорите. Давно ли он затеял такое свое предприятие?

– Не знаю, на какой день, но слышал я от него сегодня же, что он теперь же пробудит их.

– Что ж, дела плохи, но ваше предостережение даст нам некоторое преимущество. Благодарю вас, мой милый друг (тут он обнял меня).

– Но кто они такие?

– Это древние падшие ангелы, которые не принимали участие ни в восстании против Бога, ни в его подавлении. Их не принимает ни Небо, ни Ад, поэтому им суждено остаться здесь, на земле, и нести никчемную службу земным владыкам.

– То есть они могли бы, получается, служить даже добру?

– Могли бы, но не думаю что станут теперь, поскольку они давно уже примкнули к силам Вельзевула, и на вряд ли отступятся теперь же от него.

– Ну а теперь-то вы, я чай не сильны будете справится с ним и с его войском?

– С кем? С Тенетниковым? Что ж, я думаю, теперь он с нами на равных. – Отвечал с чувством гордости Арсюшкин.

– Да, – думал я, – а ты, оказывается, та еще бестия. – После чего добавил в слух: – И что же, мой друг, вы будете с ним биться? Нельзя ли избежать этого?

– Увы, дорогой Иван Андреевич, этого никак нельзя избежать, поскольку зло непременно нужно пресечь. Но тем не менее, сейчас нам с вами нужно думать об захвате второй скрижали, поскольку ведьма может каким-либо тайным и хитрым путем послать к Тенетникову за подмогой.

– Сильна ли эта ведьма? Как мы сможем ее одолеть? Да и что собственно зависит от самого меня?

– Разумеется, что она не из слабых, поскольку силы зла позаботились об том, чтобы она охранялась как следует. Как мы сможем ее одолеть, вы спрашиваете? Что ж, не мудрено, однако и не так чтобы просто. На данный момент мы держим избу в оцеплении, но прорваться вовнутрь не можем, поскольку у ведьмы есть весьма сильные приспешники, нападающие на наши войска; впрочем вы и сами все сейчас увидите. Что же касается вас лично? Ответ здесь прост, вы – наш символ победы, наш талисман; ваше присутствие в войске укрепит боевой дух и поднимет всеобщее настроение. Впрочем, мы приехали.

И в самом деле, не успело минуть и четверти часа, как экипаж остановился и мы вышли в глухом лесу, по-видимому, недалеко от самого Ладожского озера, где было не то чтобы темно, а как-то тускло. Нужно же было еще идти сквозь маленькую чащобу по досочному настилу, и оказаться наконец в месте, потрясающим любое сознание. Вдалеке стояла эта самая изба и какие-то фонари горели вокруг некой нее, а дымчатая пелена так эффектно застилала всю площадь подле самого яра, на коем возвышалась это строение, что было очень жутко.

Самая же изба выглядела далеко не избой, а каким-то старым и трухлявым особняком из дуба, который располагался большим строением на всем яру и выходил многими окнами во все стороны леса и озера. Но эти самые окна, за которыми просвечивался свет, были изнутри закрыты ставнями, а каменная труба, один бок которой уже подкосился, также испускала клубы дыма. Была еще закрытая наглухо дверь, бельведер, на вершине которого кто-то передвигался и прятался, много мрачных кустарников и больше ничего.

Вокруг яра оцеплением располагалось десятка три-четыре солдат, все очень дюжие, с бородами, в самодельных доспехах и кирасирских доспехах, весьма усиленных, а также много стальных пластин, устроенных на броне как бы на подобии сарматовских панцирных доспехов. Мощные железные сапоги, железные поножи, такие же рукавицы, каски на подобии тех, что были у старинных европейских стрелков с пищалями, у которых задняя часть сходила плавно до самой шеи, да еще в них было встроено как бы рыцарское забрало с двумя металлическими окулярами и стеклами для просмотра.

Оружие их также походило на нечто нереальное: огромные палаши с уширенными лезвиями, одним которым можно было с легкостью разрубить человека пополам; были еще ножи и топоры, а также и мощные тесаки, но больше всего меня подивили их огнестрельные винтовки. Они были очень большие, мощные, увесистые, с широкими дулами, а самый патрон для этих винтовок был в три пальца толщиной.

Все они передвигались грузно, но когда надо было, то могли и ускориться, а также действовать маневренно. Оружием оперировали искусно, и действовали между собою как в разговоре, так и в бою на весьма милитаристический манер, то есть по-военному, все как в высшем командовании. Один такой вполне мог сойти хорошим оппонентом для тенетниковского охотника.

Оцепление состояло из бревенчатых перекрытий и столбов, из насыпей и траншей, то есть попросту в виде застав и баррикад, которые оцепляли совершенно ведьминский яр и несли на себе множество факелов и светильников. Все ополченцы периодически стреляли в сторону избы, а на встречу к ним также периодически выбегали зловещие существа, похожие на упырей из народных сказок, с которыми они быстро и люто расправлялись.

Мы подошли к самому главному очагу оцепления, где один из дюжих солдат, подошедши к Арсюшкину, вытянулся перед ним в струнку, затем отдал честь и уже потом только пожал мне руку, так, что мне даже пришлось чуть претерпеть от такого сильного рукопожатия.

– Знакомься, – говорил мне Артем Александрович, – это мой заместитель и во всем мне первый товарищ. Его зовут Перепонкин; вот это Бочонкин, наш главный разведчик, а это Печенкин, наш лучший стрелок, а вон там Прозвонкин, наш криптолог и тайнописец, а это вот передовой деятель, Догонкин, ну а с ним-то уж никогда не отступающий в бою, наш ветеран Солонкин.

– А очень приятно. – Отвечал я, а между тем видел, что боевой дух в отряде поднялся и все как-то чересчур приободрились и повеселели.

– Перепонкин, докладывай. – Говорил ему чинно Арсюшкин.

– Как прикажете, господин генерал-аншеф. Стоим на позициях уже второй час, а упыри все продолжают нападать. Не прикажете ли начать наступление?

– Печенкин, сделай предупредительный выстрел, а там посмотрим. – Говорил Арсюшкин одному из стрелков.

Тут этот самый Печенкин, у которого винтовка была особого, самодельного строения, зарядив патрон в дуло и подошедши к стрельбищу, крикнул громко и отчетливо:

– Выходи, старая сука! – После чего он нажал шишечку спуска, раздался сильный выстрел, картечина с визгом рассекла воздух и мигом снесла кусок доски от подоконника. В ответ на это выбежало несколько уродливых упырей, которых еще несколько солдат нашпиговали свинцовым горохом, и даже самый Арсюшкин палил из своего револьвера Кольт.

– Что ж, – говорил он, – какова же статистика нападения?

– Вероятны многие сложности, изба хорошо укреплена, а треклятая ведьма может использовать свои отравляющие зелья и снадобья. Но главной же проблемой остается то, что она может повредить скрижаль, увидев наши действенные вылазки. Нам нужно атаковать ее внезапно.

– Бочонкин, – говорил генерал-аншеф, – что с разведкой?

– Так есть господин командующий, – бойко докладывал тот. – Нами был найден потайной лаз под землей, ведущий в самую избу ведьмы; видимо, она использовала некогда этот лаз для тайных передвижений. Мы уже оккупировали его и вполне можем использовать для диверсионной вылазки.

– Перепонкин, – быстро говорил господин командующий, – можем ли мы использовать этот маневр в качестве главного удара? Что если вы атакуете всеми силами ведьму, а мы тем временем возьмем ее с тыла?

– Идеально, господин генерал-аншеф.

– Что ж, тогда выступаем, пять минут до начала наступления! Бочонкин, Семечкин, за мной!

Я возмутился.

– Но я полагал что мое присутствие в отряде увеличит боевой дух, полагал, что, покамест вы будете убивать ведьму, я тем временем останусь здесь и буду способствовать чем смогу и помогать, перевязать кому-нибудь рану, ну или, скажем, подать патроны…

– Нет времени на разногласия, Иван Андреевич! – Перебивал меня Арсюшкин. – Вы должны помнить, что где бы вы не были, все мы знаем, что вы и душою и телом рядом с нами. Сейчас же главное то, что вы должны всем им преподать пример послушания и судьбоносного предназначения. Идемте же с нами и да пусть силы света помогут нам. Вот вам револьвер.

Делать было нечего. Все мы быстро спланировали наступления, я примерял револьвер и учился его заряжать, поскольку никогда еще в жизни не держал его, Арсюшкин назначил последние свои команды и приказы, и все мы втроем побежали под самый яр, но только с другой стороны, где под обрывом была найдена как бы шахта.

Несколько времени нам нужно было идти почти в темноте, так как путь нам освещала лишь только керосиновая лампа, но потом, когда мы отыскали старинную деревянную дверь и сняли ее с петель, то, оказавшись в подвале, обставленном большими глиняными сосудами и церковными горящими свечами, тут же и потушили лампу, поскольку света нам вполне хватало сколько надо.

Мне почему-то сразу вспомнились сказки моей приемной матушки, но больше вспомнился некто по имени Карповский, один наш профессор, который как-то разъяснил мне отчего к слову «избушка» прибавляют всегда и слова «на курьих ножках». Так вот, это от того, что раньше древние славяне весьма своевольным способом сжигали своих мертвецов или коптили их, и помещали останки в сосудах в подвал под самый дом. Так что, смотря на эти сосуды, мне почему-то думалось, что там не провиант, а покойники.

Тут вдруг на улице раздался долгий и сильный натяг горна, после чего бравые солдатушки побежали в атаку со всех сторон. Помимо этого множество упырей полезло из дверей и окон на улицу, дабы сразиться насмерть с захватчиками. Выстрелы по избе и звуки рукопашного боя с упырями застлали мой слух, стены избы задрожали и кажется даже что бельведер покосился на одну сторону еще больше. Крики и звуки агонии раздавались снаружи, а ведьма, как мы и полагали, пустила все свои силы на защиту избы; отвлекающий маневр сработал отлично.

Тем временем Арсюшкин достал револьвер и приказал приготовиться к атаке нам. Мы резко выломали входную дверь и вбежали вверх по лестнице в самую избу, и обнаружили худую, старую и зловещую ведьму одну, без единого упыря. Вид избы был как и полагается: все гнилое, старое, везде кости, ритуальные и жертвенные приборы, куски гнилого мяса, зелья, сыворотки, крысы, черви, но более всего наше внимание привлекла скрижаль, совсем как новенькая, но находилась она в руках у ведьмы, которая собиралась швырнуть ее в полыхающий камин.

– Отойдите все! – Заорала она ржавым голосом, поняв, что попала в ловушку. – Иначе я брошу ее в огонь!

– Врешь дура! – Кричал Арсюшкин и выстрелил в ее сторону.

Ведьма заметалась по всей избе и начала прыгать по стенам и по потолку; наконец кто-то из нас попал ей в самую руку и скрижаль упала на пол. Тогда ведьма присвистнула что-то на своем и тут же, в один единый миг, из всех тех сосудов, которые стояли в подвале, полезли и впрямь живые и обгоревшие мертвецы.

– Плохи дела, ребятушки! – Кричал Арсюшкин. – Бочонкин, доставай палаш и бери ведьму на себя; мы же с Иваном Андреевичем позаботимся об мертвецах.

Начался неумолимый бой. Никогда в своей жизни я еще не испытывал такого потрясающего, но поражающего чувства: я стрелял по мерзким созданиям и иногда даже попадал в цель; Арсюшкин был немилосерден, он метко отстреливал покойникам головы и увертывался от их ударов, бился с ними и успевал даже говорить со мною. Бочонкин крепко сцепился с самой ведьмой, которая порядочным образом изрезала его своими когтями, но он стоял намертво и бился до последнего. Наконец мы истратили все свои пули и сцепились с покойниками голыми руками.

Неизвестно, чем бы закончилась наша вылазка, если бы в конце концов в избу не ворвались все остальные солдаты, которые окончательно разделались с упырями на улице. Через какой-то миг баланс сил перешел на нашу сторону и все покойники уж точно были мертвы, Бочонкин нанес сокрушительный удар по ведьминскому черепу и, толкнув ее в нутро камина своим железным ботинком, закрыл его и ведьма тут же завыла как псина. Скрижаль была спасена.

Все мы безумно радовались нашей победе, а я же тем временем был на седьмом небе от счастья, ибо для меня тогда было неважным за какую сторону выступать в битве, а важно было то, что я получал незабываемые удовольствия. Я бранился, веселился, со всеми обнимался и снова бранился, целовал Арсюшкина, Перепонкина, Бочонкина, и даже Солонкина.

Но вдруг, толи от того, что Бочонкин плохо закрыл дверцу камина, толи Бог знает от чего, оттуда показалась горящая рука все еще живой ведьмы. Она быстро и цепко вцепилась в того, кто стоял к ней ближе всех, то есть в меня, и потащила вовнутрь. Меня никто не успел спасти, и не успели даже опомниться, потому что всем было дело до победы и скрижали. Я попал внутрь камина и злой и жгучий огонь охватил меня с ног до головы. Я стал испытывать безумную боль по всему телу, а особливо в части спины, и так как, придя к Тенетникову, я уселся именно спиной к печи, и именно в этот раз ее решили затопить немилосердно, я тут же вспомнил это и с болью от ожога подскочил со стула и стал даже расхаживать по курильне, проклиная и без того уже проклятую печь.

Пришедши в себя, я отправился домой, с Тенетниковым я прощаться уже не стал, да и не хотел, поскольку власть его и сила таяли у меня на глазах; дома я обнаружил всю свою спину покрасневшей и жестоко болевшей, так, что надо было использовать особый бальзам, имеющий необычайное воздействие на поврежденную кожу тела.

Глава одиннадцатая. Черное сердце

Итак, мой уважаемый читатель, поспешу оканчивать эту фантастическую повесть об моих переживаниях, тем более что они и без того уже подходят к своему логическому завершению, и, так как материала для рассказа остается совсем немного, то поспешу разделить его на три заключительных главы.

Предыдущее сражение, которое мне удалось совершить и погибнуть в конце концов геройской смертью, так повлияло на мой рассудок, и так повысило мою собственную самооценку, что мне будет весьма приятно описывать вам свое новое сражение, более масштабное чем два предыдущих, которое непременно возникло в моем воображении, исходя из наличия в нем памяти об других битвах, и которое также будет описано теперь же. Честно признаться, это моя самая любимая глава, и много раз еще, уж когда все закончилось, мне приходилось перечитывать ее и вспоминать об столь грандиозном событии. Да не то чтобы даже и вспоминать, а просто писать, писать об ней весьма приятно и желанно: иной раз, чтобы записать в мою записку хотя бы одну другую главу, мне приходилось сидеть за этим делом несколько дней сряду, отходить от стола, препроводить время в философическом раздумье, особливо когда какая-нибудь барыня или дама недурной наружности проходит по Литейной прямо около самого моего дома, да так, что какой-нибудь Любен или Созьо на ее тоненькой шейке разит и манит все, что ни было вокруг; или какое-нибудь такое низенькое декольте с этаким шлейфом, черт возьми.

Впрочем, вернусь к изложению.

Мне хотелось бы сразу перейти к описанию этой битвы, но тут следует сделать несколько отступлений и добавить кое-что про очередную встречу с Тенетниковым.

– Здорова братец, садись. – Начал он деловито, усаживая меня на стул к себе в кабинете. – Знаешь, что я тебе скажу?

– Что?

– А вот что. – Тут он разложил предо мною около десяти штук баночек с закрытыми крышками, но когда он открыл одну из них, я обнаружил в ней сильно и приятно пахучий порошок черного цвета, который походил на опий.

Надобно знать, что настроение у Тенетникова в этот раз было совершенно неописуемое. Он много раз потирал ладонями и улыбался без повода, и даже что-то старался напевать. По всему этому можно было заметить, что он был сильно рад и имел что сказать мне.

– Ну? Как? А? Ась? – Говаривал он на разные лады. – Как порошок-то?

– Это что, новый сорт? – Говорил я, с удивлением разглядывая и нюхая его.

– Это «Черное сердце», лучшее, что когда либо существовало в природе. Такого ты больше нигде не найдешь, даже наши самые лучшие алхимики признались, что никогда еще такого не делали. Прямиком из Германии, пол пуда оптом, а признаюсь, это стоило мне половину моего состояния. Черт побери, да я сам от себя в экзальтации!

Я смотрел на этого человека, на его лицо, на беглые и возбужденные глаза, на слюни, брызгающие изо рта, на потный лоб, на трясущиеся руки, и во всех этих движениях я видел решительного коммерческого предпринимателя, рвача, торговца, лавочника, ушлого подлеца, спекулянта, миллионера, скупого и алчного богача, сребролюбца, но никак не ангела и посланника Божия.

– Поверь мне, братец, – продолжал было он, – никогда в своей жизни не встречал я столь славного сорта опия. Что ж, желаешь? Ведь другого у меня сейчас нет.

– Желаю, но сколько же он стоит, этот сорт? – Отвечал ему я, зная, что у него есть и другие сорта.

– Да два всего стольника.

– Как? Двести рублей?

– Ну да. Да разве для тебя это деньги?

– Неужели так много? Да это еще и со скидкой?

– Да другому бы я и в пятистах рублев не отдал. Ведь это же какой сорт? Монарший сорт! Его курят аристократы и августейшие личности, там, в высшем свете, в Европе.

– Что ж, ну раз в Европе. – Тут я достал ему две государственные и порешил, что только так, лишь один раз испробую этот дорогой сорт, и больше не стану покупать его.

Все было устроено, спичка как всегда пыхнула, порошок загорелся и тут же вспыхнул черною мглою, что даже самый лик смерти образовался из этого дыма. Но вот странность, доселе не испытывал я никогда еще подобных чувств, даже если и другой какой сорт усилить в пять крат. Этот сорт настолько усилил все мои мысли, настолько потряс меня и заворожил, что теперь, после этой самой моей первой покупки я бы не то чтобы две государственные дал, я бы и десять за него дал. Это было непостижимо; вам, простым смертным, не понять этих чувств и сил, что двигали мною.

– Ну как? – Спрашивал меня Тенетников, когда я уже оказался в мире.

– Лев Борисович, – отвечал я в полузабытьи, – я… я Бог! Я люблю вас!

– Ну полно, полно, а теперь за работу.

– Это что же, разве опять? – Изумлялся я.

– Ну почему же опять? Так ведь почти каждый день. А нечего жалеть этих скверных мошенников, ведь тебе-то от того лишь будет лишний добрый поступок на Божьем суде. Идем, я покажу тебе эту веселую троицу.

– Троицу? – Я все больше и больше удивлялся на этим человеком и не знал, шутит ли он или нет.

Тенетников ничего мне не ответил, а вышел в общую залу, после чего я и сам вышел за ним, где и впрямь обнаружил его подле трех мертво сидящих человек. Никого из них я не знал ранее.

– Что ж, хватай этого и понесли. – Сказал он мне и мы принялись за дело.

В течении еще нескольких часов мы занимались ставшим для меня обыденным делом, а когда все было погружено, мы как всегда втроем отплыли в ночь на Фонтанку.

Но не это хотел рассказать я вам, а то, что когда мы начали сбрасывать трупы, то случилась еще одна странность, изумившая меня и может даже чуть-чуть Тенетникова.

– Давай, – говорил он, хватаясь за первое тело. – Раз, два, три! Бросай!

Труп с брызгами бултыхнулся в воду.

– Давай, – говорил он, хватаясь за второе тело. – Раз, два три! Бросай!

Труп с брызгами бултыхнулся в воду.

– Давай, – говорил он, хватаясь за третье тело. – Раз…

– Господи Боже мой! Где я!? – Завизжал и закривлялся третий мешок.

– Два!

– Лев Борисович, он живой! Человек жив!

– Поздно уже!

– Святители мои, я заплачу вам десять тысяч!

– Три! Бросай!

Труп с брызгами, с криками и мольбами бултыхнулся в воду.

– Черт возьми, – говорил Тенетников, потупив голову и смотря на колебаемую водную гладь. – Ведь вот жив был человек, а ты его убил, Иван Андреевич.

– Нет, позвольте, я же протестовал против этого! – Восклицал я. – Ведь вы сказали что поздно, и мы, получается, вдвоем убили его, Господи… убили.

– Ан-нет, братец Иван Андреевич, ты всего лишь заметил, что он был жив, а я же в свой черед заметил, что поздно ты об том догадался, да ты взял и бросил его. Впрочем, я тобой горжусь, ты мой верный ученик и помощник!

Я так и замер в недоумении над логикой Тенетникова, но оспаривать его мнение было не к чему, ибо все могло закончится плачевно.

– Ну, что ж ты стоишь? – Говорил он мне, когда мы уже приплыли обратно. – Согласен, получилось нехорошо, моя вина здесь тоже есть. Но ты не заморачивайся насчет этого, иди, и проводи время в свое удовольствие, ведь такой сорт; августейший.

Я отправился искать приключения и уже собирался было испытать новые чувства и возможности в мире, как вдруг вновь меня настиг мой друг Арсюшкин и, как бы уже по привычке, отвел меня в боковую дверь, не попадаясь на глаза зловещим хранителям Тенетникова.

– Здравствуйте, Иван Андреевич, герой вы наш, благодетель вы наш, непомерное уважение вы теперь имеете во всем нашем царстве.

Я поприветствовал его и тут же осведомился чем закончился тогда бой и куда мы направляемся.

– Вторая скрижаль теперь у нас, слава Богу, что он даровал нам такого спасителя как вы, такого отважного героя. На данный час обе скрижали находятся теперь в тайном месте, но, вот же чудо, мы теперь знаем где спрятана и третья, и сейчас мы направляемся прямо туда.

– Что ж, наверняка еще какое-то опасное испытание? И далеко ли придется нам ехать?

– О нет, друг мой, это не испытание, а целое и даже полномасштабное сражение, какого вы еще не видели. На много масштабнее, чем вы испытывали намедни. Да и ехать-то никуда не нужно; все находится здесь, под этой самой курильней, глубоко под землей. Сейчас я вам все расскажу, о, благодетель вы наш. Идемте же, друг мой.

Мы вышли в другую дверь и начали спускаться вниз, глубоко вниз, так, что даже самая дорога показалась мне совершенно нескончаемой. Вскоре бревенчатые стены сменились известняком и каменными породами, обтесанными повсюду насильственным методом, как будто мы прибыли не просто в подземелье или пещеру, а в целую шахту, где успела уже побывать рука человека. По стенам на воткнутых в нее металлических стержнях были расположены светильники с маслом и как будто сильный гул исходил из самых глубин этой шахты.

– Так куда же мы идем? – Спрашивал его я. – Разве здесь могут находиться ваши солдаты?

– О да. Это место мы называем Павловским Трактом, поскольку здесь, в этой шахте, была некогда налажена целая система подземных дорог и путей сообщения, построенная еще самим императором Павлом. После его смерти Тракт отошел к нам и мы много лет использовали его для снабжения и коммуникации между собой, покамест Тенетников не забрал его у нас.

– И как же он это сделал?

– Он призвал сюда весьма злобных и надоедливых существ, похожих на простых жуков, но только размножающихся с большой скоростью и поедающих все вокруг. Эти самые жуки захватили весь Тракт, поскольку тут попросту нельзя было находиться, когда все они, голодные и хищные, способны были пожрать всякую материю. В конце концов вопрос стал не на шутку и мы даже пробовали от них избавиться, применив насилие. Но эти жуки оказались куда хитрее и заставили нас убраться восвояси, после чего мы решили, собравши сил и большое войско, вернуться сюда через несколько лет.

– Однако ж и они не стали медлить и начали эволюционировать и развиваться, развиваться так, что их потомство теперь же проявляется не то, чтобы в отдельном виде, а даже в целой расе, и они также имеют свой собственный разум, армию, сообщество и боевые навыки. Они захватили весь этот Тракт окончательно и испортили его, что даже и теперь его невозможно узнать; это место считается теперь проклятым и по сути есть никак самое пристанище злого духа.

– Но с тех пор как я взялся за дело и привел наше расстроенное войско в порядок, мы начали действовать решительно и атаковали жуков: теперь же наш тамошний фронт разделился на две больших базы, каждый из которых находится в разных шахтах, но продвигается в относительном положении. Наша главная задача замкнуть эти две шахты с двух сторон и окружить главный оплот жуков где и проживает их, так сказать, государыня.

– С моим появлением мы стали использовать кавалерию и артиллерию, что весьма способствовало продвижению в глубь их оплота, а теперь же, именно сейчас, наступает главное, решительное сражение, из-за которого зависит вся судьба нашего предприятия. Весь исход войны теперь же решится с вашим появлением в нашем стане. Помимо этого, я поручу вас моему заместителю, Перепонкину, и вы возглавите второй фронт, тогда как я возглавлю первый. Впрочем, сейчас я вам все объясню досконально.

Арсюшкина, как видно, одолевало неистовое предвкушение битвы, а также и мое присутствие, ведь они и в самом деле возлагали на меня большие надежды, ровно как на национального героя. Поверить невозможно, до чего добралось уже мое воображение. Битва со странными жуками, захватившими некогда нужный для путей сообщения подземный тракт? Кавалерия и артиллерия в сражении с эволюционировавшей расой? Захват главного их оплота? Да что же это за жуки такие?

– Позвольте, Артем Александрович. – Сказал я ему. – Но где же в ваших словах логика?

– Почему же здесь нет логики? – Удивлялся он моей простоте и наивности.

– Но вы же сами сказали что ищете скрижаль, самую последнюю из всех существующих.

– Ну, все верно.

– Ну так ведь скрижали же были спрятаны еще в древности, а Павловский Тракт, уж извините, вы сами изволили сказать, что Тенетников лишь только недавно напускал туда этих самых жуков?

– Все верно. Дело в том, что, даже странно сказать, Тенетников и сам не знал, где находится скрижаль. Видите ли, приглашая погостить на наш тракт владычицу жуков, он и думать не мог, что третья скрижаль была дана злыми силами на попечение самой этой владычице. А теперь, так как она находится здесь уже давно, то вот нам как раз-то и выходит на руку, что убьем сразу двух зайцев: сначала зачистим тракт и вернем его в свои владения, а затем и получим самую скрижаль.

– Но вернем ли мы ее и зачистим тракт?

– Друг мой, Иван Андреевич, с вашим появлением в войске, мы сможем зачистить и самое пристанище Люцифера.

С этим словом мы подошли в самый конец шахты и я обнаружил следующее: в самой центральной каменной стене перед мною виднелся проход с механическим подъемником и целой системой шестерен, которые уходили вниз и имели некоторые крепления к многочисленным ремням. Там не было дверей, но имелась устойчивая платформа, похожая на большой короб, которая имела свойство то опускаться, то вновь подниматься посредством тех самых механических сил.

Мы вошли на эту платформу и, после того, как Арсюшкин спустил один из нескольких рычагов, с визгом поехали вниз. Проехав так несколько времени, мы вновь оказались в какой-то шахте, но только освещения было куда большее и немыслимый гам хаотичных звуков, а именно брани и ругани, тяжелых и гулких падений металлических приборов, лай собак и визг свиней, бойких и звучных командных выкриков, кое-где выстрелов, настолько покрывали атмосферу, что трудно было расслышать Арсюшкина.

– Вот, друг мой, – говорил он, выходя с подъемной платформы и показывая руками на все то, что я узрел перед собою. – Это наше войско, неполное конечно, но сотни четыре здесь точно наберется. Идем же, и я покажу тебе что здесь да как.

Итак, можете ли себе вообразить, совершенный полигон: всюду, встроенные в каменные впадины, стояли огромные склады с провиантом, где стояли маркитанты и снабжали все солдат недостающим продовольствием; целые загоны с огромными откормленными свиньями, на которых были устроены седла из кожи с раменами и уздою, также имелись еще и несколько псарней, с боевыми овчарками. На каждом из млекопитающих висели стальные панцирные щитки и кое-где даже острые шипы и клинки с резьбой.

Было еще много военных складов, где находились бочки с порохом и ящики с картечью, много оружия, которое показалось мне весьма странным, но которое также было выполнено и сработано самым кустарным способом. Много еще было странного вида пушек, как видно, самой артиллерии, которой так сильно гордился генерал-аншеф.

Эти самые пушки не имели как у всех прочих одного единого ствола, а имелось пять или шесть маленьких, коротких и соединенных между собой крепкой бечевой и проволокой. Они, как и все современные пушки, заряжались готовыми взрывными снарядами, но только паз, то есть самый казенник, был как бы вделан в само основание ствола и открывался лишь одною щеколдой. Сама же пушка походила скорее на полевую легкую гаубицу, но только лафет ее передвигался и был весьма маневрен. Но привлекло мое внимание наличие спускового механизма на самых оконечностях казенника, на манер винтовочных курков, то есть, надо полагать, что пять или шесть взрывных снарядов могли выстрелить одновременно, лишь только захоти этого сам артиллерист. Но зато что это были за снаряды: то металлические банки непонятного вида, то огромные патроны с гильзами, толщиною с кулак, то были просто мешочки с картечью, а то и вовсе стеклянные колбы с какой-то жидкостью.

Затем шли казармы с солдатами, то есть со все теми же дюжими ополченцами, вернее это были не совсем казармы, а самодельные шатры, внутри которых они ели, пили, спали, чинили свою броню, и разрабатывали новые боевые приемы. Шатры были сделаны из грубой свиной кожи, кое-где даже стальные или свинцовые щитки, проволока, и множество кастрюлей с бульоном или костями.

Затем шел главный штаб всех командных сил, точно такой же шатер, только больше в несколько раз и имел на себе даже несколько флагов имперской расцветки и наряд солдат стоял подле него, неся свой положенный караул.

Затем размещался огромный плац, где всюду витала пыль от молотых и битых пород камней и топота солдатских ног, а после этого плаца шли гарнизонные вышки с дозором, шли частокол и проволока между столбов, стояли несколько лафетов с этими странными пушками, с целыми окопами и траншеями, где сидели пятерки стрелков с винтовками, длинными как те палки, которыми ищут утопленников. Были еще баррикады и различные перекрытия, которое все это говорило об том, что здесь проходил самый рубеж, или территориальное владения арсюшкинского войска.

Все это, конечно же, поражало мое сознание и я, будучи напоен тем же самым боевым духом, который так сильно побуждает солдат к брани, сам вдруг стал возбужденным и готовым идти на любой риск и даже на самую опасную авантюру. Пыл вновь заговорил во мне и побуждал мое тело к незамедлительному военному нападению.

Но более всего поражало мое внимание вот что.

Именно меня поразило большое сборище готовых к бою солдат, покрытых мощною броней и с огромными ружьями, в чье дуло можно было совершенно засунуть руку. Эти ружья заряжались соразмерными патронами и мало чем отличались от тех же самых самодельных пушек и их снарядов. Выстрел одним таким переносным ружьем мог снести целый дом, но дюжие бойцы легко управлялись с ними и переносили, не ощущая усталости и тяжести.

Были еще одни винтовки, очень длинные, те самые, у которых также к дулам были приделаны окуляры в виде морских труб, которые играли роль увеличительного прицела. Они стреляли обычными патронами, но вся странность заключалась в том, что снизу к ним были также прикреплены длинные коробы из металла, в которых находились те самые патроны и подавались туда посредством пружин, так что нужно было только оттягивать затвор на себя. Эти разили немерной точностью и дальностью, что весьма было ценно по тогдашним временам.

Но самые лучшие из всего их вооружения были те ружья, стволы которых были в два раза шире обычных, но они соединялись ровно в четыре ствола, и имелось также четыре спусковых крючка. Патроны же к ним полагались особые: обычный большой капсюль, который был сделан в виде гильзы, но и самая пуля имела взрывную начинку; имелись также и другие патроны с жидкостями и многими дробинками.

Были еще такие же мощные револьверы, но только с двумя барабанами, который один такой было тяжело держать даже мне. Еще в их боевой инвентарь входили те же самые тяжелые ножи, палаши, тесаки, и большое количество разных взрывных снарядов, использовавшиеся для особых целей. Там были снаряды ручные, у которых полый металлический цилиндр был забит порохом, и также имелся встроенный внутрь фитиль, а поверх же цилиндра были примотаны бечевой пучки с дробью; были большие снаряды, сделанные в виде железного полукруга, с большими дырами по самой его срезанной грани, а самый же полукруг был наглухо замотан той же бечевой, где внутри была ядреная пороховая смесь. Еще один снаряд совсем поразил мое воображение: это была как бы маленькая бочка, вокруг которой была крепко намотана проволока, но по обоим сторонам от торцовых сторон бочки она уходила в глубь ее и как бы не имела продолжения, но зато она имела также кольцо, вставленное в боковую ее часть с помощью длинного стержня.

Все это с трудом можно вообразить себе и даже представить – как это будет работать, но тем не менее это все работало и действовало превосходно, и даже применялось в таких ситуациях, что даже можно было бы назвать тамошних оружейников – гениями. Но вам все равно не хватит ума понять это, и, так как ума понять этого вам не хватит, я попросту приведу вам описания их применения в самом бою, но только чуть позднее.

Итак, мы вошли в эту огромную пещеру, которая подпиралась на выдолбленных из камня колоннах, на самодельных столбах и больших валунах. Крики солдат и возня утихли, когда все войско увидало генерала-аншефа, подходящего вместе со мною, с национальным героем, к главному шатру. Все собрались вокруг нас.

– Перепонкина ко мне! – Скомандовал предводитель и все тут же расступились.

– Вот я! – Отвечал последний.

– Докладывай.

– Жуки подпирают нас с двух сторон: но с северного тоннеля на нас надвигается большее их войско, так что при теперешнем разделении нам придется двинуть на западный тоннель еще несколько колонн с артиллерией.

– Что ж, – отвечал Арсюшкин, – и ты полагаешь, что владычица жуков именно там?

– Я полагаю подавить их главную силу всеми возможными средствами.

– То есть ты хочешь сказать, что если мы двинем на них все свои силы, то они поведутся на это и оставят владычицу без особой защиты?

– Именно. Но защита как никак останется все же при ней. Я полагаю, что мы сможем перебить ее и ее эти самые защитные полчища нашим небольшим диверсионным отрядом, который мы двинем обособленно от двух колонн.

– Разделить войско на три части? Ведь это не входило в наши планы?

– Ну ведь поскольку с нами теперь же присутствует самый Иван Андреевич, дай Боже ему и его детям здоровья, то, будь он рядом со мной, я смог бы возглавить отряд.

Арсюшкин был поражен затейливым предложением Перепонкина и, подумав несколько времени, добавил:

– Добро, но по какому же ответвлению ты хочешь пуститься в путь?

– По северо-восточному. – С гордостью отвечал Перепонкин главнокомандующему.

– Где наш главный тактик, Поросенкин? И Догонкина тоже сюда позовите. – Скомандовал Артем Александрович Арсюшкин.

– Здесь мы.

– Как вы думаете? Стоит ли совершать столь опасную авантюру? Ведь если владычица жуков уйдет, то мы потеряем последнюю скрижаль навсегда, и тогда мы никогда не освободим нашего славного Аментро.

– Стоит. – Отвечал Поросенкин, коренастый мужичина в доспехах и зловещей маске, держа в руках сразу два палаша.

– Прикажи слово молвить. – Говорил Арсюшкину Догонкин. – Коли уж ты порешил напасть на владычицу с тоннеля, в котором она ожидает нападения меньше всего, то вели дать Перепонкину отряд свиных наездников и две пушки, поскольку без этого будет весьма тяжело, ибо владычица не такая дура, как нам может показаться. Помимо этого, разделяя войско на три фронта, ты должен не забыть переправить на южный тыл еще и роту стрелков для укрепления тамошних позиций.

– Ведь она может сама нанесть нам контр-удар? Ну да, разумеется. Эй, Попонкин, выполнять приказ!

– И еще есть что сказать, – Сказал Перепонкин, – коли уж Иван Андреевич удостоил нас чести идти с нами в логово самой смерти, то прикажи выдать ему обмундировку, один легкий палаш и боевой револьвер для коротких дистанций, ибо он понадобится ему в кровопролитном бою.

– Разумеется. Иван Андреевич, Что вы скажете?

– Я… – начал я, и тут же почувствовал, что мне очень не хотелось бы отправляться на бой в мизерном отряде. – Я хочу сказать вам, что готов помочь всеми своими силами и способствовать победе над зловещей расой жуков, но не могли бы вы мне приказать соблюдать штаб в целости и сохранности, покамест вы, опытные бойцы, будете вести жестокую сечу?

Все засмеялись на эту речь и я почувствовал себя в дураках.

– Ну уж нет, – говорил Арсюшкин, смеясь, – уже если вы приняли от нас столь величественный чин национального героя, то уже теперь-то не стесняйтесь быть им. Одеть его! Перепонкин, даю тебе все полномочия, ожидайте нас с севера и запада не раньше трех часов!

– Есть, господин генерал-аншеф. – Ответствовал ему Перепонкин, и тут же принялся раздавать команды.

Меня одели в легкую холщовую одежду с элементами кожи и несколькими латными пластинами, дали мне тот самый палаш, который я повесил на левое бедро, револьвер с мощными патронами, но с одним барабаном и окулярным прицелом, патронташ и еще один маленький нож, один ручной взрывной снаряд и маску со стеклами для глаз.

Еще несколько часов мне потребовалось наблюдать за сборами этих солдат, за их построениями и подготовкой, за тем, как они оседлывали свиней и собирали свою экипировку, за тем, как они строились по десяткам и другим небольшим группам, за тем, как они перетаскивали свои пушки на толстых боровах, и за тем также, как Арсюшкин ездил всюду на своем боевом псе и раздавал приказы:

– Бочонкин, четыре стрелка со взрывными патронами на правый фланг, Котомкин, пустить семь разведчиков по всему переднему периметру на собаках; Загонкин, скажи Рожонкину, чтобы позвал Сахаренкина, да чтобы с ним было десять подрывников, да чтобы с ними были проволочные снаряды; Семенкин, двадцать человек цепью подле того утеса, семь пушек справа, восемь пушек на дальнюю дистанцию; Печенкин, где Воронкин со своими ружьями? Канонкин, пойди к Перепонкину, Божонкин, обмундировку на отряд Лимонкина.

Все поднялось и завертелось, пыль от тесаных камней в воздухе летала нескончаемо. Топот от тяжелых железных солдатских ботинок застал все вокруг, а лай собак и крики солдат смешивались в одну единую какофонию.

Наконец мы двинулись и шли еще все вместе в одном единственном направлении, а когда вышли из лагеря, тыловики закрыли за нами железные ворота. Я ощущал тревогу и ждал нападения неизвестных мне жуков, тогда как все солдаты были веселы и даже напевали песню. Они тяжело и грузно передвигались в своих металлических доспехах, и, помимо них, я еще и обнаружил много солдаток, которые везли на телегах со свиньями свои котомки, ложки, поварешки, котлы и чаны, а также медицинские принадлежности. Все они были толсты и одеты также в легкие доспехи.

Наконец все наше войско добралось до большого пещерного развала, где все дороги расходились на две большие и еще несколько маленьких. Всюду были трупы ужасных существ, тела падших солдат, кровь, куски хитиновых панцирей, какие-то громоздкие туши, пустые патроны, следы гари, воронки от взрывов, уничтоженные лафеты гаубиц и много всего прочего. Позднее часом, оба войска еще раз кое-что обговорили и разошлись в два больших тоннеля.

Наконец, все вокруг затихло и мы двинулись в путь.

Еще четверть часа нам приходилось идти по подобного рода дороге, а затем, когда мы уже подошли к большому взгорью, где на холме находился сгоревший имперский стяг, Перепонкин начал раздавать команды:

– Двое человек стрелков на холм. Десять человек во главе с Мышонкиным на тот самый яр, укрепить позицию, пушки держать в тылу. Солдаты, пять человек вместе с Сочонкиным и двое подрывников на левый фланг, рубаки, двадцать человек приготовить стволы. Разведчик, что там Мышонкин?

Тут прибыл Мышонкин.

– Есть передвижения, господин полковник. Нужно спуститься с яра ближе к западу.

Взошли на яр и я увидел вдали темное бесконечное пространство, где также высился какой-то яр, то есть мы просто входили как-то в низину и между огромными колоннами и валунами прятались и укрепляли свои позиции. Вскоре мы перевалили еще и за другой яр и увидели каменистое поле. Странно даже было подумать, где мы очутились. Кстати, надобно заметить, что весь путь нам освещали особые бойцы, которые держали в своих руках полые цилиндры с горящими свечами внутри, с зеркалами и стеклами, чьи лучи светили далеко вперед, в следствии чего мы не оставались без света; помимо этого у каждого бойца на плече висел собственный однообразный фонарь.

– Всем тише! – Скомандовал Перепонкин.

Мы пригляделись и увидели точно, как один огромный жук, на многочисленных длинных лапах, сгибаемых лишь в одном сочленении, вознесся на другой холм и пронзительно издал визгом какой-то сигнал.

– Антонкин, один выстрел взрывным по цели!

Стоящий рядом со мною солдат присел на колено, зарядил здоровый патрон в свое ружье с окулярным прицелом и, прицелившись в жука, выстрелил. Снаряд вспыхнул, с мощным хлопком вылетел из дула, в миг долетел до жука, воткнулся в его тело с неприятным звуком, и только потом взорвался, разнося на куски это существо.

Тут целое полчище жуков двинулось из-за холма и понеслось на нас, визжа и оскаливая свои жвала.

– Рубаки, приготовиться к наступлению. – Скомандовал Перепонкин.

Сердце мое похолодело, так как я совершенно не знал, как мне справится с такими тварями, но наконец все солдаты спустили курки и выстрелили мощной картечью во все стороны по одному разу. Целая волна жуков разлетелась на миллиарды кусочков и отлетела обратно, за ними вышла новая волна, после чего солдаты повторили залп, затем еще и еще, покамест их ружья не опустели. Оставшиеся жуки налетели на нас уже не так рьяно, а скорее с робостью, тогда как все ополченцы, отбросив ружья на задние ряды, где их перезаряжали тыловики, схватили свои палаши и тесаки в одну руку, револьверы в другую, и понеслись устраивать настоящую сечу.

Все они рубили жуков немилосердно, а когда я, прикрывая, кажется, Трезвонкина, разрубил своим палашом голову одного жука пополам, то меня тут же окружила кучка других жуков. Я не успел достать свой револьвер и приготовился умереть, но Иконкин, сжав сразу четыре курка на своем мощном ружье, уничтожил эту кучку в ничто. Я уж достал револьвер и прикрыл самого Иконкина, убив двух жуков, но позади нас наползло еще особей десять, которые разорвали на части Коронкина(а ведь Коронкина мне было очень жаль). Мой револьвер был пуст, но кто-то, кажется Корабленкин, поджег и метнул в них ручной взрывной снаряд, который, взорвавшись, уничтожил картечью всех нападающих.

Через несколько времени мы одолели это полчище, после чего принялись перезаряжаться, оплакивать убитых, залечивать раны и приходить в себя.

Наконец, все вокруг затихло и мы двинулись в путь.

Через миг показались большие норы-пещеры, откуда выбегали очень мощные и здоровенные жуки, на которых мало у кого бы нашлось поднять руку.

– Десять рубак справа, десять слева. – Командовал Перепонкин. – Пушки к бою, установить их на том склоне, на пушку по шесть человек, минута до начала боя. Масленкин, командуй артиллерией.

Пушки на лафетах покатили на склон, а мы принялись ожидать наступления больших жуков.

– Слишком долго, первая атака начнется через двадцать секунд. – Говорил Перепонкину Перегонкин. – Нужно решать что-то с первой волной, иначе нам конец.

– Да, – соглашался Перепонкин с Перегонкиным, а вместе с тем ненароком поглядывал и на Перезвонкина. – Видно, владычица прогадала нашу тайну и предупредила всех, посмотри, как быстро они наступают. Добро, Патронкин, командуй, десять человек газовые снаряды.

Тут же, в несколько секунд, десять ополченцев перезарядили в свои мощные дула патроны с балончиками с жидкостью, и, прицелившись, выстрелили в больших жуков этими самыми патронами. Балончики с приглушенным хлопком вылетели и разбились об туши жуков. Жидкость, видимо посредством химической реакции, соединившись с воздухом, превратилась в газ и застлала кругозор, после чего многие из жуков упали на замлю и нелепо стали перебирать лапами.

– А теперь керосиновыми! – Все кричал на все войско Перепонкин, наш военочальник.

– Есть! – Ответствовали повсюду.

Ополченцы перезарядили свои ружья другими патронами с другой жидкостью, но только на сей раз на каждом из них, при выстреле, горел фитиль. Баллончики разбились об жуков, керосин загорелся и первая волна сгорела заживо. Все было весело, а меня же охватил сильный восторг.

– Пушки готовы, господин полковник! – Кричал сверху Масленкин, – Куда прикажете палить?

В это время из-за обгоревших останков больших громил показались все новые волны.

– Огонь по правому флангу на расстоянии шестьдесят ярдов! – Скомандовал Перепонкин, и Масленкин спустил курки своей гаубицы.

Шесть сильных выстрелов потрясли все что ни было, и взрывные воронки образовались на каменной поверхности этой пещеры, разрывая вместе с камнем и огромных жуков.

– Семьдесят пять ярдов к северо-западу! Перезарядка! – Раздался голос Перепонкина. – Рубаки, ручные снаряды по цели справа!

В другой стороне раздалось еще шесть или семь выстрелов гаубицы, и, покамест пушки перезаряжались, солдаты кидали свои ручные снаряды под самые ноги этих существ. Наконец, когда уже гаубицы уничтожили подавляющую часть жуков-громил, то мы все выбежали с тесаками и принялись отсекать им лапы, но несколько наших бойцов также погибли смертью храбрых. Вскоре все жуки были уничтожены или оказались неспособными передвигаться, тогда мы простреливали им твердые хитиновые пластины в головной части.

Наконец, все вокруг затихло и мы двинулись в путь.

Дальше нас ждало еще множество испытаний, которые смогли бы лечь в основу эпичной трагедии: на большом поле выползало множество маленьких жучков, просто бесконечное их количество, которые съели бы нас живьем, если бы не огромная пушка с жидким пламенем, которое подавалось посредством воздушного потока, то есть вентилями, которые крутили солдаты, от чего все эти жучки пыхнули как порох; затем в некоем подобии ущелья с тоненькими и высокими холмиками всюду летали летающие жуки, с жуткими крыльями и цепкими лапами, которые уносили наших солдат куда-то и пожирали там же, но которые были уничтожены посредством стрелков с длинными винтовками, которые сбивали их как комаров плеткой; еще были большие жуки на длинных лапах, которые хватали наших солдат своими клешнями, но тут же падали как домино, потому что ополченцы бросали им под ноги те самые взрывные снаряды с проволокой, которые, взрываясь, рассекали этой самой проволокой их конечности; были еще глубокие норы, из которых вылезали жуткие на вид черви, но Перепонкин приказал запускать поросят со взрывными снарядами и подожженными фитилями, а когда черви глотали поросят и уносили с собою, то где-то глубоко под землей раздавался мощный взрыв, потрясающий твердь.

Наконец мы добрались до самого логова владычицы – самого огромного великана-жука, который был всюду окружен элитою жуков. Наших войск не было нигде видно, и, так как Перепонкин решил, что они погибли, он быстро отдал несколько отчаянных приказов.

– Пушку на этот холм, оцепить ее десятью солдатам. Стрелки туда, туда, и туда, по два человека, сюда десять человек для прикрытия тыла, ну а мы, ребятушки, будем погибать здесь.

Надобно заметить, что жуки существенно поколебали наше войско: теперь у нас была только одна пушка, так как вторую они разрушили еще раньше; из девяноста человек, что шли в бой, нас осталось даже меньше сорока пяти, но все понимали, что мы попали в ловушку, и что самая владычица всеми своими силами защищает другие два прохода, то есть сдерживает наши главные войска, а нас же она решила уничтожить локально.

Все жуки окружили нас решительно повсюду и началась такая бойня, которой и вообразить себе было трудно. Со всех сторон разрывались клочья мяса и проливалась кровь, выстрелы почти все поутихли, так как закончились патроны, лишь только револьверы продолжали стрелять как-то редко и приглушенно. Взрывные снаряды закончились уж подавно, а свежие силами и сильные жуки с легкостью уничтожали наших уставших ветеранов. В какой-то момент, разрубая очередного жука своим легкий палашом, весь в крови и поту, я и сам начал чувствовать усталость. Все вдруг перемешалось и переплелось, патроны были на исходе, я выстрелил один последний в голову жуку и встал посреди побоища, осматривая эту кровопролитную войну. Погибали все: Гонкин, который кое-как дорубил одного жука и тут же упал замертво, пронзенный жвалом другого; Понкин, который, поджегши свой снаряд, вбежал с ним в толпу жуков и подорвался вместе с ними; Масленкин, который до последнего защищал пушку слабенькой цепью солдат на и без того уже неуклюжем укрытии, покамест наконец все они почти не пали до единого и не была уничтожена пушка, стрелявшая редко, но метко. Потемкин, Котенкин, Житенкин, все они бились до последнего и пали в бою с палашами в руках; Был тут еще и Бочонкин, которого сшибло с ног, был еще Варенкин, который просто боялся встать, был еще и Коровенкин, и Пузенкин, двое отличных бойцов, не имеющих страх, но павших под утесом скалы в неравном бою. Перепонкин искал Пергонкина, Арбалетенкин помогал Вавиленкину, был еще Зубренкин, погибший около Утенкина, а еще хорошо воевал Оливенкин, и еще другой Оливенкин, и третий Оливенкин, но тот просто отлично правил своим ножом.

Наконец нас осталось всего лишь несколько человек. Бой был проигран.

– Смотри, Иван Андреевич, – говорил мне Перепонкин, если мы кинем вон в тот проход между жуками два ручных снаряда, успеем ли добежать до владычицы и взорвать ее?

Я осмотрелся, дорубив жука.

– Успеем, но где же взять снаряды?

– Вон смотри, у трупа Пененкина есть.

Тут он быстро схватил их и приказал также Матросенкину приготовить молот и гвозди, после чего, поджегши снаряды, он метнул их в тот самый проход. Нас оставалось уже четверо, и самый последний из нас, Коваленкин, был, как видно, самым лучшим рубакой, поскольку восемь жуков, которые окружили его, никак не могли совладеть с ним.

Раздалось еще два взрыва и проход был зачищен. Мы вчетвером ворвались в цепь охраны владычицы и уничтожили там тесаками почти всех жуков.

– За мной! – Кричал меня Перепонкин, после чего показал мне рукой, как залезть на панцирь самой владычицы.

Мы с ним ловко взобрались наверх и тут же он, достав тот самый огромный снаряд полукругом, приложил его на спину и приказал также забраться сюда и Матросенкину. Но Матросенкин пал лютой смертью и тогда всякая надежда утратила свою силу. Владычица начала кривляться и попытаться нас сбросить, а самые же жуки также норовили добраться до нас и сожрать.

– Иван Андреевич, – говорил Перепонкин. – Вы должны будете забрать гвозди и молоток, ступайте же, я вас прикрою.

Затем он достал свой запасной револьвер и тут же порешил четыре жука, метнув туда же снаряд с картечью. Дорога была чиста и я побежал сверху за гвоздями и молотом, а когда добежал, то пришлось сцепится еще с двумя жуками. Но этих я уничтожил без всякой сложности и поспешил вернуться обратно. Коваленкин прикрыл мою спину и сам предпочел умереть за спасение самого меня, но я не думал тогда об том, поскольку уже добежал до самой верхней части спины владычицы, приложил в кольцо снаряда гвоздь и вбил его быстро и метко. Вбив еще три таких гвоздя, я поджег прикрепленный таким образом снаряд и, вместе с Перепонкиным, сбежал вниз, спеша покинуть эту область.

Мощный взрыв просто уничтожил владычицу, так, что ее разорвало на мириады песчинок. Твердь содрогалась, камни падали сверху, жуки окружили нас, и хотели уничтожить, но самое же главное было то, что из разорвавшегося тела владычицы жуков вылетел блестящий металлический амулет, похожий на скрижаль. Я поспешил поднять его, но все же приготовился умереть, так как стал для жуков самым опасным врагом.

Нас уже было накрыло волной жуков разного вида, как вдруг раздался всюду мощный гвалт выстрелов, серия взрывов по всей округе, крики и брань солдат, которые сидели на больших свиньях и наступали на вражеский стан с визгом и будучи в седлах. Арсюшкин, который сидел на своем псе и держал в руках саблю, уж выводил войско с другой стороны, а когда закончил это, то ринулся в бой со всеми своими ребятушками. Питонкин, Канонкин, Пронкин, Чебренкин, все они были тут, и все жаждали крови жуков. Нас спасло геройство наших товарищей, которые смогли таки пробраться к нам в самый эпицентр военных действий. Жуки точно дрогнули и отступили, но там всех их или расстреляли или перерезали как баранов, поскольку навстречу нам с западной стороны шло другое войско.

Вскоре мы все уже праздновали победу и восхваляли Бога за его милосердие и сопутствие в таком невероятном деле, поскольку надежды на получение скрижали были очень малы. Все ополченцы поздравляли меня с победой и обнимали как героя, Арсюшкин целовал меня в лоб, а когда он подобрал скрижаль, счастью всех солдат не было конца. Кто-то даже сделал фотоснимок. Я стоял в стороне и упивался зрелищем победы, чувствуя, как кровь просто кипит во мне.

Но вот вдруг я сделал еще два шага назад и точно провалился в яму, в которой обитали эти самые черви. Кто-то из солдат кинулся ко мне и стал было тащить обратно, но внезапно выживший червь схватил меня своей пастью почти за все тело и силился утащить вниз. Солдат держал меня за холщовый костюм и не выпускал из рук, и даже подозвал рядом стоящих других солдат. Но тут вдруг из моего нагрудного кармана сюртука выпали мои серебряные брегеты. Солдат смутился, не зная, хвататься ли за них или нет? Умру ли я или нет? Буду ли я на него зол, что он подтибрил мои часы? Но вот алчность абсолютно постигла его и он несколько отпустил меня и ухватился этой же рукой за самые мои брегеты. Я почувствовал сильную боль и попытался крикнуть что было мочи, но воздуха в груди не нашлось. Вскоре солдат пять прибыло на это место, поскольку многие уже заметили мою беду. Я стал опускаться глубже и глубже, а когда солдаты подошли в плотную к нам, то тот алчный солдат все таки решил воспользоваться такой верной оказией в приобретении часов, а потому отпустил меня совершенно, ухватив часы всей рукой и ненароком обронив их к себе в карман. А когда подошли все остальные, он сказал им:

– Черт побери, ведь вот не успел! А ведь каков наш герой…

Но я уже не думал об своих часах и недавней победе, а лишь думал об сильной боли, возникшей на месте укуса червя, и об том, что я задыхался и мне нечем было дышать. Червь уносил меня все глубже и глубже под землю, сжимая мое горло и поедая меня. Вскоре дышать стало решительно нечем, так, что я даже проснулся и тут же закашлял, обнаружив себя сидячим в кабинете у Тенетникова, но, так как сзади меня был какой-то маленький гвоздик, который зацепился за мою бабочку, то тут же и понял, какова была причина моего пробуждения, и жуткой, вполне вероятной и настоящей моей смерти от асфиксии.

Глава двенадцатая. Мертвое царство

Имея и даже располагая в своих руках посещение притона, а вместе с тем и использование опия в удобное и подходящее для меня время, я стал все более и более задумываться об наличии самого этого мира, и тешить себя возможностью посещать его, то есть как бы баловать себя его использованием и даже приятностью.

Самое осознание того факта, что человек, сам, вольно и абсолютно без посреднической зависимости, может позволить себе излюбленное им баловство, повышает наконец как бы самую властность в действенной персоне, ровно как и самовлюбленные предрассудки. А потому вы можете судить и сами об моем этом чувстве, которое побуждает меня жить в сердце с этим испорченным нравом, проявившийся как бы супротив моей старинной атавистической простоты.

Мне неоднократно приходилось находить себя на таком роде занятия, как каждодневная и продолжительная прогулка вблизи этой курильни, впрочем, не увлекавшая иной раз к самой искомой цели, то есть к самому курению. Самая же эта возможность и расположение этого моего отличия, заставляли меня смотреть на многих людей с высока и помышлять об них даже надменно, будто те все были фигурами заурядными и непривилегированными в любом обществе.

Совершая такие прогулки, я даже успел придумать себе повседневное развлечение, заключавшееся в безусловном стремлении посетить курильню, но, в самый последний миг, отстранить себя от этого посещения, соблазняя все больше и больше. Много раз, выходя на прогулку ночью, я ступал по знакомым улицам в известное мне направление так целенаправленно, что не оставлял для себя ровно никакого сомнения об том, чтобы избегнуть эту курильню, разрушив тем самым запланированное и намеченное мною такое желанное посещение.

Но лишь только я приближался к дому двенадцать, а бывало даже что уже и хватался за самый дверной поручень, как вдруг резко оборачивался и уходил, оставляя с тем самым свое желание более возбужденным. На такой счет, ровно как у рехнувшегося человека, у меня случались нездоровые припадки, сопровождавшиеся плотоядным и истерическим смехом, потиранием рук и оборачиванием назад с ненормальной украдкой и подозрением.

Но так было раньше, покамест я не входил в столь поверенные отношения со своими фантазиями, а теперь же меня обязывало появляться там практически каждый день, поскольку исход войны между двумя фракциями и получение истины могли возбудить интерес даже в самом бесчувственном человеке.

Так я вскоре явился в очередной раз, положив в себе, что не потрачу более этих самых двухсот рублей ни одной единой копейки на этот опий. То есть, сами можете понимать, что я порешил распрощаться с курильней и явиться туда последний раз, ибо предчувствие подсказывало мне, что более медлить нельзя ни в коем случае, тем более что сегодня Арсюшкин, сообразуясь с быстротою ума своего тайнописца Прозвонкина, должен уже был отыскать самое местонахождение этого их предводителя.

Но ничего, однако ж, не случилось так, как я предполагал что будет.

Прежде всего случилось колоссальное происшествие, то есть совсем уму непостижимое убийство, на которое покусился сегодня же самый Тенетников. А дело было вот как.

– Пришел в чувства? Ась? – Говорил мне Лев Борисович играя и перемигивая своими плутовскими глазами, когда я уж курнул «Черное сердце» во второй раз, находясь у него в кабинете, но только уже на другом удобном стуле, где около него не было ни гвоздей, ни свечей, ни жарких печей.

– Пришел.

– А вот и славно, что ж, знаешь, что нужно делать?

– Вы опять за свое, Лев Борисович?

– А то как же? Ведь вот целую шайку расхитителей выявил, сейчас надо везти топить. Ведь вот предатели, только третьего дня двое из них пришли ко мне, и уже оказались в сговоре с Арсюшкиным! Ну ничего, этого хитрого плута я найду даже на том свете!

Я шел за Тенетниковым, не зная даже, что могло поджидать меня там, то есть какое количество человек были мертвыми. Как я уже однажды заметил, что его эти самые жертвы с каждым разом увеличиваются в некотором роде с прогрессией, то и сейчас мог справедливо предположить, что там теперь же находятся четыре трупа, или, Господи Боже, целых пять. Это потрясло бы меня окончательно.

Мы вышли в залу и, когда Лев Борисович встал в середину зала перед несколькими скаменьями, громко и с гордостью сказал мне:

– Вот они, Иван Андреевич, братец, полюбуйся. – Голос его был необычайно весел.

– Кто они? Где?

– Да вот же, разве не видишь?

– Не вижу, эти что ли?

– И эти, и вон те, и вот эти, словом, осьмнадцать человек. Только не смотри на меня так, словно тебе жалко этих людишек. Ведь я тебя знаю, ничего тебе не жалко, никого то есть. Ну давай, за работу, надо за четыре часа успеть сделать это все.

Самый тон, с которым он говорил это, да еще и эти странные и совершенно абсурдные слова, вполне показывали мне то, что Тенетников был пьян. Но вот я и в самом деле присмотрелся, и решительно разглядел четыре скамьи с мертвыми телами. Такой поворот событий окончательно изумил меня и сбил с толку; я не мог даже и подумать, чтобы Тенетников сумел убить столько людей, хотя, впрочем, и знал, что он такая скотина. Но чтобы восемнадцать человек, да еще и всех вместе, сряду. Теперь-то вы понимаете, каково мне было осознать это?

Виноват, кажется я несколько оговорился, упомянув ранее об непостижимом убийстве, на которое покусился Тенетников, да дело в том, что не это было тем самым непостижимым его убийством.

Расскажу все по-порядку.

Когда мы за четыре с небольшим часа упаковали все тела в мешки и связали их вместе с камнями, то есть когда мы уже принялись одного за другим выносить в самую ладью, то Миних вдруг начал протестовать, относительно того, что самая ладья может быть перегружена, и что лучше следует отвозить тела несколькими партиями.

Но Тенетникову было это невдомек, и он приказал грузить восемнадцать трупов в ладью. Когда же мы уже выплыли, то наша ладья оказалась погруженной в воду почти по самый борт, так, что даже нельзя было делать резких движений. Я сидел на одном краю ладьи, а Миних на другом; Тенетников же стоял посредине нас и держал в руках большое весло, помогая Миниху править ладьей, ибо одному ему было очень тяжело это сделать.

Вскоре мы доплыли до самого знакомого нам места и начали выкидывать трупы в воду, но в один момент лодка чуть пошатнулась, сильно накренившись на один бок, и зачерпнула совсем немного воды.

– Черт возьми, что ты делаешь, старый баклан? – Кричал Тенетников Миниху, зная, что последний не осиливает правильно править ладьей, и что теперь же мы можем потонуть.

– Слишком много тел приволок ты! Говорил же я, что ладья не сможет перевезти столько тел за один раз.

– Иван Андреевич! – Кричал Тенетников мне. – Скидывай тела, мы тонем.

Все показалось мне как нельзя хуже, поскольку там, в этой черной воде, ожидала меня самая смерть. Я начал хватать тела и скидывать их, как вдруг Тенетников понял, что я не успею скинуть еще два-три тела, чтобы не потонула лодка, а вода меж тем набиралась внутрь все больше и больше, и наконец он понял, что если быстро не скинуть еще одно тело, то все мы погибнем.

Тенетников, будучи широкоплечий, хорошенько размахнулся и ударил торцовой частью дубового весла прямо по черепу Миниха, отчего тот раскроился в щепки, а самый же Миних, то есть его бездыханное тело, отлетело в воду и мигом потонуло.

Это еще больше потрясло меня, так как Миних был в некотором роде проводником в мертвое царство.

– Господи Боже, Лев Борисович! Что вы делаете? – Кричал я, опасаясь и за свою жизнь. – Да ведь как же можно было убить его? Ведь он же провозил трупы…

– Добро. – Перебил он меня. – С трупами мы и сами с тобой теперь справимся, а если бы я не скинул его вовремя, а по-другому я и не мог поступить, то мы потонули бы все. Из двух зол выбирают меньшее, запомни это, братец Иван Андреевич, запомни и сохрани в себе на всю жизнь, поскольку кроме тебя самого, об тебе не сможет позаботиться никто.

Продолжение всего этого дела закончилось как и всегда. Мы приплыли обратно, Тенетников отпустил меня по своим собственным надобностям, после чего я уже сам пожелал отыскать Артема Александровича, поскольку сегодняшним днем решил положить конец всем этим междоусобицам, установить истину и предать одну из двух фракций на верную погибель. Впрочем, как я и сказал вам уже ранее, что Арсюшкин хочет уже теперь освободить своего некроманта, а потому, удостоверившись сегодня же, что это будет сделано и что у Тенетникова не останется ни единого шанса на победу, я уж окончательно решил встать на сторону своего друга Арсюшкина.

Но вот, к моему великому недоразумению, все также пошло не так, как оно пошло с самого момента курения.

Прежде всего, Арсюшкина нигде не было в общей курильне, и я уже даже почувствовал что-то неладное, простояв с полу часу без каких-либо предприятий, как вдруг послышался свойственный ему звук:

– Пс!

Я начал осматриваться во все стороны, не привлекая своей озабоченностью внимание хранителей, но никак не мог высмотреть Артема Александровича.

– Пс! – Раздалось все также тихо, но, благо, что я успел расслышать откуда.

Я подошел к тому самому месту, то есть в угол подле входной лестницы, где была лишь одна дверь, мною уже давно упомянутая и закрытая наглухо.

– Пс, пс! – Раздавалось в стене.

Я подошел туда, то есть в самый почти угол, но все равно не смог никого разглядеть.

– Пс, пс… пс! Идите сюда, Иван Андреевич! – Говорил мне он шепотом, непонятно откуда.

Я посмотрел в окно, но оно было заперто; на потолок, но там торчали только бревна. Недоумение мое уже дошло до самой крайности.

– Где вы? – Говорил я. – Как мне вас найти?

– Идите же сюда, сюда!

– Да куда же? – Возмущался я, уже подойдя в плотную к самой стене.

– Да вот здесь же, вниз, смотрите вниз.

И в самом деле. Я посмотрел вниз, удивляясь своей недогадливости и увидел как в большой щели в полу ясно и отчетливо были видны оба глаза Арсюшкина, и хотя я не мог видеть его улыбки, но было понятно по глазам, что тот улыбался. Через миг глаза его пропали в темноте, затем послышался чиркающий звук и они снова прояснились.

– Хранители стали следить за мною, – начал он, – к тому же они заделали окно, через которое мы пролезали на улицу. Ну вот что, мы смастерили подкоп в самое подвальное помещение этого здания, то есть в его фундамент. Идите же теперь вон в тот закуток за лестницей, и вы увидите там совсем крохотную дверь. Проходите туда и там-то мы с вами все обсудим.

– И впрямь, как я мог не заметить тот закуток раньше? – Подумал я и пошел в ту сторону.

Там я обнаружил точно мизерную дверь и прошел в нее, пролез через несколько перегородок и оказался у кирпичной стены, где в одном ее месте был выдолблен молотом некий проем. Пролезши в него я разглядел в темноте самого Арсюшкина, который горячо со мной поздоровался.

– Как я рад видеть вас, наш спаситель! О, как вы нам дороги, ведь третья скрижаль была получена лишь благодаря вам. Если бы не ваша храбрость, клянусь Христом, мы бы потеряли ее навек. О, наш герой.

– Мне очень приятны ваши слова, мой друг. – Отвечал ему я. – Однако ж, как вы объясните свое опоздание?

– Виноват, владычица закрыла нам все проходы, нам пришлось взрывать шахты. Понимаю, что если бы не это, мы не понесли бы столько потерь…

– Да нет же, я говорю про теперешнее ваше опоздание. Ведь я надеялся вас увидеть еще ранее, ведь теперь-то мы можем освободить этого вашего некроманта?

– Ах, так вот вы про что! Что ж, наши люди не смогли еще разгадать загадку его местопребывания. Ведь это делается не так все быстро.

Услышав сию новость, я опечалился и не находил более отрады пребывать здесь.

– Но не надо печалиться. – Продолжал он. – Ведь вы знаете, куда вы сейчас направляетесь?

– Куда же?

– Мне даже приятно говорить это, ибо такой чести не удостаивался еще не один живой человек на свете.

– Ну так куда же?

– Итак, вы отправляетесь в самое Мертвое царство, где повелевает наш верховный предводитель; наш император. Такие известия об ваших геройских подвигах наконец настигли и его самого, что он мигом повелел призвать вас к нему в Царство и удостоить высшей почести – увидеть девять кругов смертногрешения.

– Господи Боже, да как же это? Разве ваш предводитель не этот самый Аментро? – Говорил я, пораженный, как никогда.

– Не-е, это наш как бы генералисимус, а наш верховный предводитель есть царь Мертвого царства. Он не может покинуть его, но решил единственный раз во всем мироздании совершить насилие над природой и естеством, допустив туда живого человека. Подумайте, ведь это высшая почесть, какой еще никогда не бывало.

– Но как же наше предприятие?

– Не думайте об том. Завтра все уже будет готово, ведь завтра намечается решающее сражение с силами зла, то есть с самым Тенетниковым.

– Значит завтра… – Думал я про себя, соображая, что нужно будет отложить еще двести рублей, уж точно последние, ибо отсутствие мое в свете и на фабриках совсем расстроило мое производство, торговлю и публичное уважение.

– Ну так что, соглашаетесь?

– Соглашаюсь. – Говорил я бойко, уж надумав повеселиться там, в этом самом царстве, да может и глядишь, какая-нибудь тамошняя фаворитка подсобит мне.

– Тогда слушайте вот что: сейчас я отведу вас ко входу в Мертвое царство, а когда вы войдете в него, то вы должны будете сделать одно важное для нас всех дело.

– Какое дело?

– А вот какое: видите ли, это самое царство находится под водой, на самом дне Невы, но когда вы будете плыть туда, вы встретите то самое место на этом днище, куда Тенетников сбрасывал долгие годы трупы. Вы должны будете отыскать там мое тело.

– К черту вашу затею! – Негодовал я. – Зачем мне искать ваше тело да и как я это сделаю? Ведь они все в мешках. Да ведь вот же вы предо мною, что это за тело такое?

– Нет, Иван Андреевич, не я пред вами, а мой материализованный духовный образ из плоти, а само же мое тело должно быть погребено по церковному обычаю, а так как этого нет, то я собственно не могу попасть в Мертвое царство. Это личная моя просьба к вам. Вы еще спрашивали насчет сложности в поиске, что ж, и здесь вам будет не сложно, поскольку Тенетников, когда мы с ним сбрасывали трупы в воду и еще за долго до моей погибели, все время сбрасывал трупы в другое место, а это, новое, совсем недавно начало только использоваться. То есть там от силы всего-то может быть около двадцати тел. Вы легко найдете это место, ибо оно расположено на отшибе. Разрезав канат, мой труп всплывет, и тогда его опознают и похоронят. Моя душа будет свободна.

– Хорошо, раз вы так просите. – Говорил я уже более спокойнее, но страх от того, что мне придется там находится одному, изъедал меня изнутри. Помимо этого, мне совсем было не понятно, как и чем там жить.

Тут же Арсюшкин разъяснил мне это все: оказалось, что со мной будет находиться другой проводник, который будет оберегать меня и доставит туда и обратно. А дышать я буду посредством одного прибора, который он тут же и вручил мне, который состоял из одной только костяной трубки и козьего кишка, надутого воздухом. Ну то есть просто мне нужно будет периодически потреблять из него воздух.

Все это успокоило меня и я дал свое совершенное согласие, после чего мы вылезли на улицу через подвал, сели в черный экипаж и помчались к Неве. Там Арсюшкин, подошедши к воде, опустил одной рукой Бог знает откуда взявшуюся железную плитку, а другой, взявши такую же плитку, начал бить по ней с особливой закономерностью, так что под водой были слышны эти звонкие удары.

Вскоре выплыл какой-то страшный и гнилой мертвец, который представился мне моим проводником, и который также приветствовал самого Арсюшкина. Я разделся, принял кишок, попрощался с Артемом Александровичем, который остался меня ждать здесь, и залез в чернющую воду.

– Помните, – говорил он мне на прощанье, – что вам нужно отрезать мой труп, вы легко опознаете его. Не забудьте экономить воздух.

Вскоре я набрал в легкие воздуха и нырнул вместе со своим провожатым.

Внутри же, к моему удивлению, лишь только мы доплыли до самого дна, оказалось весьма светло, то есть вода и самое дно, усеянное камнями и корабельными отбросами, были какими-то мутно-зелеными, весьма зловещими и туманными. Однако ж вид был отчетлив, так, что я даже различал самое лицо моего провожатого. Он поманил меня своею рукой ниже, вглубь, в такое место, где как бы колея меж огромными подводными валунами уходила ущельем ниже и ниже. Вскоре там начали произрастать всюду водоросли, огромные и зеленые, так что даже было дивно смотреть на них. Ущелье это петляло и наконец вывело нас узким проходом из целой скалы на большое песочное дно, с утонувшими кораблями, с валунами, со всякой растительностью и прочими пейзажами, свойственными настоящему океану.

Вид этот настолько потряс меня, особливо когда я обернулся и увидел бесконечно высокую скалу, что даже было сложно вообразить, где бы всему этому можно было разместиться на дне Невы.

Вскоре мы доплыли до того места, куда Тенетников сбрасывал долгими годами убитых им потребителей: то было отлогое и каменистое дно, усеянное многими трупами в мешках, с привязанными к их ногам камнями, и всплывающих к верху, но не могущих покинуть дно, по причине тяжести камней. Все мешки были уже порядком изъедены какой-то живностью, и в этих самых прорехах показывались давно уже сгнившие останки потребителей.

Мы проплыли это место, а когда я узрел еще небольшую кучку таких же тел, только немного отдаленных и не столь поистрепанных временем, то тут же и догадался, что именно там может находиться тело моего друга Арсюшкина. Мой провожатый остался ждать меня, тогда как я в то время поплыл к тем трупам, не забывая периодически заглатывать воздух из кишка. Подплыв, я принялся искать среди трех или четырех десятков тел именно то, которое я сбрасывал с Тенетниковым в первый раз.

Через какое-то время я нашел его, и, разрезав мешок подле самого лица трупа, удостоверился, что это точно был он. Несколько секунд мне еще потребовалось, чтобы разрезать канат, который я с таким усердием завязывал прежде, а когда я развязал его, то тело тут же всплыло, лихом устремившись вверх к долгожданному своему освобождению.

Простояв там две минуты, я решил было помочь также и другим умершим, отвязав их всех, что я мигом и принялся делать. Трупы быстро всплывали вверх, оставляя за собою целые шлейфы пузырьков, но вскоре я увидел, что у одного из них весь новый мешок был насильно изорван, и даже чуть знакомое мертвое лицо проглядывалось сквозь эту прореху. Я стал сомневаться, но все же подплыл к нему и собрался было отрезать канат и ему, как вдруг он мигом ожил, схватил сквозь прореху меня своей рукой и закричал во всю глотку ужасной скороговоркой:

– Это ты, ты, ты, ты, ты убил меня! Ты! И никто другой!

Тут же множество других рук схватили меня, попытавшись сжать мое горло и вырвать кишок с воздухом. Я запаниковал, заметался, начал кричать под водой и силится выбраться из рук утопленников. Наконец я проткнул голову ножом одному из них, распорол живот тому самому, кто был утоплен живьем, ткнул в грудь третьему и был наконец отпущен ими. С лютым страхом выплыл я оттуда и тут же заглотнул воздуха из кишка, а когда подплыл к своему провожатому, то он тут же сказал мне:

– Дело сделано? Идем же теперь во дворец нашего императора, ведь он ждет нас.

Так мы поплыли по каменистой тропе сквозь заросли водорослей, покамест не выплыли на большой песочный пустырь, где прямо передо мной простирался огромный каменный замок, выстроенный на манер величественной цитадели. Шпили и башни с имперскими орлами возвышались над простором, а за огромными бойницами на стенах выглядывали даже дозорные. Подле больших ворот стояли гвардейцы, которые, узрев моего провожатого с особой хартией в руках, пропустили и его и меня вместе с ним.

Величие залы, в которую мы попали, поразило меня: всюду были светильники на стенах, которые горели волшебным неугасаемым огнем, и освещали всю вокруг; большой оркестр, состоящий из мертвецов, любезно играл под котильон, и даже самое изящество музыки весьма отличалось от петербургской; большое количество офицеров, с многими орденами, медалями, и прочими регалиями, которые так и светились в своей безупречности на военных мундирах; были здесь также и любезные дамы, тоже уж давно упокоившиеся, в старинных платьях с фижмами, которые были актуальны в прошлых веках, тут был и батист, и атлас, и вышивка тамбуром, и шали, и банты, и даже шлейфы. Были лакеи, камердинеры, прислуга, повара, адъютанты, Стояли ломберные столы в особых залах, столы с фараоном, столы с рулеткой, шандалы, кубки, приборы, столы с пищею, с мадерой, с ромом, и с черт знает с чем еще. Вскоре стали танцевать полонез.

Все взоры устремились на нас, но провожатый попросил меня не нервничать и плыть за ним в залу императорского стола. Заплыв туда, я обнаружил комнату с целой анфиладой окон, со знаменами и вымпелами, с золотыми приборами на большом столе, за котором кто сидели, знаете? Итак: император Павел, император Николай, Император Александр, Царица София, Царица Екатерина, Константин, Суворов, Барклай Де Толи, и Бог знает кого там только не было. Словом, вся верхушка, вся знать и все самые августейшие личности находились там. При моем появлении все они встали и сделали легкий поклон в половину оборота, оказывая мне почет и внимание, от чего я пришел в самую полнейшую робость и стал точно неловким и совершенно сбивчивым.

Но каково же было мое удивление, когда, подошедши к главенствующему трону, вокруг которого находились все самые сильные фигуры, я вдруг узрел сидячего на нем и подзывающего меня, представьте себе, царя Петра Алексеевича.

Я растерялся окончательно.

– Ах, Иван Андреевич!? Прошу покорно пожаловать ко мне в дом. – Говорил мне он негромким баском.

Я хотел было упасть на колени, но он остановил меня жестом, встал, подошел ко мне и протянул свою жилистую мертвецкую руку.

– Я… я, позвольте, никак не мог предположить, ваше-с первосиятельство-с…

– Полно, – перебил он меня, – отбрось этот тон, ибо ты для нас стал настоящим героем, такой, какого должно чтить всегда, где бы он не находился. Мы рады приветствовать тебя, поскольку слухи об ваших усердиях достигли даже лично меня. Я решился нарушить верховную заповедь Божью и пригласить тебя сюда ко мне в царство, дабы показать, какого живется здесь всем умершим после смерти. Готов ли ты узреть это?

– С превеликим удовольствием, ваше превосходительство. – Отвечал я с таким подобострастием, что потом даже стало совестно.

– Добро, поплыли же за мной и я покажу тебе девять кругов аристократического ада.

Я с ужасом вообразил себе эти его слова и точно понял, кто он был таков, однако не стал спорить и покорно выплыл за ним окно. Так мы оказались с другой стороны замка, где все дно спускалось выступами в самую глубь, на которых размещались как бы площадки со множеством мертвецов и чего-то еще, что мне было видно не столь хорошо. Но зато первый уступ потряс меня своим зрелищем.

Ровно передо мной находилось множество больших валунов, каждый из которых не смогли бы сдвинуть и сто человек. К ним были привязаны многочисленные канаты на разные узлы, но другие же их концы были прицеплены в виде рамен и ремней к телам других многочисленных мертвецов, которые тщетно силились сдвинуть их и только с болью и страданием напрягали свои сгнившие тела.

– О скажите мне, ваше сиятельство, – спрашивал я царя и глотая воздух, – кто это такие и почему они так страдают?

– А это, братец, – отвечал он мне, – есть первый круг аристократического ада. Здесь, на этой пустоши, караются все крепостные халдеи, которые некогда обманывали работой своих господ, а также и бурлаки, не вытянувшие на бечеве ни разу хотя бы один корабль.

И в самом деле, хорошенько вглядевшись в их мужицкие армяки и куцавейки, я вполне согласился с их пыткой. Примечательно же здесь было то, что всюду ходили исправники и хлестали их розгами. Но вскоре Петр Алексеевич повел меня ниже, то есть во второй круг, где также можно было наблюдать другого рода холопов.

Приплывши уж туда, я обнаружил пространство, всюду уставленное коробами и здоровенными ящиками. С обоих сторон этой площади находились склады, на которых также располагались подобные ящики. Были также множество проторенных босыми ногами троп, колеи дорог и сгустки все того же самого зеленого дымчатого оттенка воды, сквозь который проглядывались полчища мертвецов. Каждый из них нес тяжелый ящик или короб от одного склада, до другого, и, донесши и поставивши один такой на землю, они брали новый такой и несли его обратно, прогибаясь до самой земли как дантесские гордецы в Чистилище. Здесь также приходилось претерпевать от ударов розгой.

– Вот значит, Иван Андреевич, – говорил мне царь, – это вот у нас тут воры, которые крали у своих господ или продавали краденное купцам.

– Крепостные?

– Натурально.

Мне становилось немного не по себе, и чем дальше мы углублялись в ад, тем мучительней становились пытки для нашего брата.

В четвертом круге находились одни женщины, и все они были голыми, и все они сидели в больших землянках, которые сверху закрывались мощными клетками, да так, что там не оставалось ровно никакого свободного места. Ну то есть натурально в этих ямах было настолько тесно, что, выбирая из всех мук на свете, я бы лучше предпочел, что бы на мне ездили как на апулеевском осле, чем вот такую пытку.

Когда я подошел к одной такой землянке, то увидел там знакомую мне, но давно уже умершую от тифа женщину. Это была крепостная того самого кузнеца Теремьева, которого я много лет почитал отцом. Я подошел к ней и с жаром спросил ее:

– Что ты здесь делаешь, Акулька?! Спросил я ее на выдохе, после чего взял глоток воздуха.

– Бог тебя упаси, барин, – говорила она, – вот не слушалась я барина нашего, а все бегала в ночь к конюху Матвееву, а теперь вот, изволю претерпевать.

Тут вдруг подошел исправник с еще несколькими экзекуторами, и, сказавши: «молчать баба», открыл клетку, втащил туда еще двух таких же обнаженных баб, и принялся вместе с остальными своими помощниками насильно закрывать ее ногами, то есть совершенно вдавливать силой.

– Здесь у нас те девки, крепостные, которые незаконным путем доставляли своим господам лишние рты во всем поместье. Но идем же дальше, и я покажу тебе настоящих обжор.

Вскоре мы вышли в пятый круг, где было множество котлов со всякой пищей, также исправников с розгами, и больших, мощных поваров в своих костюмчиках, которые бегали и суетились по поводу пищи. Все они мучили крепостных, которые, как объяснил мне самый Петр Алексеевич, готовя на кухне или на всю дворню, объедали своих господ.

Крепостные были помещены в особые сосуды, в которых им насильно открывали рты и вливали туда кашу, от чего все они были жирными и умоляли своих мучителей остановиться, тогда как последние лишь только подавали им подбавки. Но были и особые случаи: именно когда двое мучителей брали обжору под руки и, открыв бочку с горячими щами, окунали туда до самых пят и быстро дергали за ноги туда и обратно.

– Щи-то каковы?! – Кричали они ему.

– Скажите, ваше сиятельство, – говорил я, направляясь с ним в шестой круг и захватывая воздуха из кишка, – разве здесь одни только крепостные?

– А то что же от этого плохого? – Отвечал он мне двусмысленно, но с улыбкой на лице.

В шестом кругу также были крепостные, которые все работали на кораблестроении, правда этих заставляли распутывать бесконечные корабельные сети, которых также немило били палками. Все же они были в военных камзолах.

– Вот, это у нас тут солдаты, из мужиков, которые недостойно служили государю своему.

Тут один солдат привлек внимание Императора.

– Иди ка сюда, братец! – Подзывал он его, а когда солдат неловко подплыл, то Петр, быстро схватив его за бороду одной рукой, а второй достав морской клинок, мигом отрезал его жидкую бороду и отдал ему обратно.

– Это тебе на мочалку! – Грозно сказал он, после чего солдат пропал в испуге.

– Ну а дворяне-то хоть будут в этом аду? – Все интересовался я у него.

– Ну разумеется что да.

И в самом деле, в седьмом кругу находились точно дворяне, одетые в богатые наряды и сидящие на песке, но, как только мимо проходил лакей, они быстро кланялись ему, зарывали свои головы в песок и даже ели его. Ну то есть эти все мученики были просто вылитыми Собакевичами или Троекуровыми.

– Здесь у нас избалованные помещики. – Лаконично пояснил Петр Алексеевич.

В восьмом кругу находились все те же богатые помещики, ну или растраты, как я понял уже потом. Каждый из них был погружен в песок по самую голову и был вынужден есть золото и серебро, которое им также насильно подавали в кубках.

– Принести сюда кубок большого орла! – Дал повеление император, после чего этот кубок явился, целиком наполненный жемчугом. Затем уже одному из растратов раскрыли рот и полностью всыпали туда все содержимое кубка, и даже самый Петр Алексеевич, схватив пушечный шомпол, вталкивал жемчуг до самого низа. Дело было ясное – царь не любил мотов.

Наконец мы оказались в самом низу этого ада, то есть на девятом кругу, где к моему удивлению, находились целые бесконечные просторы бывших офицеров, некогда оступившихся, которых просто поглощало море из шпицрутенов.

– Ну вот и все. – Говорил мне царь. – Теперь ты увидел все мое царство, больше тут уж нечего показывать. Но зато я могу показать тебе одно весьма тайное мое место, которое известно только мне. Показать?

– О да, ваше сиятельство! – Восклицал я, заглатывая уже почти последний глоток воздуха из кишка.

Так мы поплыли куда-то вверх, где вскоре в скале обнаружили одно очень узкое и темное отверстие, которое было заперто решеткой на ключ. Петр Алексеевич открыл его и попросил плыть за ним. Несколько времени нам еще потребовалось плыть по этому узкому подводному тоннелю и в полной кромешной темноте, покамест мы не оказались в подземной пещере, где уже начал появляться настоящий воздух. Я принялся дышать им, а Петр же тем временем подошел в темноте к какой-то стене и с тяжестью(видимо, передвигая некий механизм) отпер ее.

Передо мною оказалась мизерная комнатенка, с одной небольшой дырочкой в каменной стене, из которой лился свет и кое-как освещал все это помещение. Вскоре самый Петр зажег факел, стоявший тут же и сказал мне весьма деликатно:

– Вот моя тайна, пройди же суда.

Я прошел и оказался в этом крошечном отсеке.

Здесь находится мое главное поприще, здесь я провожу долгие часы и наблюдаю за вами, и за всем моим Петербургом, ибо никак не могу оставить свой город без внимания.

Я мигом посмотрел в отверстие, и, к своему превеликому удивлению, заметил там Сенатскую площадь, Парламент, Невский проспект, саму Неву, и даже гвардейский полк и множество народу, гулявших всюду, так как давно уже был светлый день. Я не сразу мог поверить в это, когда понял, что нахожусь в самом пьедестале Медного всадника. Но помимо этого я заметил там еще двух безупречно одетых дамочек с болонками, сидящих на лавочке и беседующих между собой в самом сентиментальном тоне.

– Ах, что же все мужчины такие нудные? Скука, полнейшая досада. Ах Люси, вот хоть бы один деликатный мужчина подошел ко мне и сказал без всякого фанфаронства как есть, о, я бы ему ни в чем не отказала. Вы слышите, Люси? Ни в чем.

– Я бы тоже не отказала. – Говорила Люси.

Все мое тело затрепыхалось как у ребенка при виде сластей. Мне вдруг захотелось решительно явиться туда, к этим двум дамам, и тогда бы я деликатно сказал им что-нибудь без всякого фанфаронства.

– Но к сожалению, – продолжал Петр Алексеевич. – Раскрыв тебе свою тайну, я никак не могу выпустить тебя теперь же отсюда. Так что посиди ка ты пока здесь и подумай об своем поведении.

Я ужаснулся при сих словах, но окончательно впасть в страх не успел, так как мощная железная плита вдруг сдавила все мое тело и особливо голову. Мне было нечем дышать, было тесно, и все мое тело испытывало жуткую и ужасную боль. Но между тем, правый глаз мой как-то сумел уместиться в смотровое отверстие, и я тут же заметил как на Сенатской площади уже шли совершенные поиски: все кричали меня и заглядывали в каждый закуток. Сам же я не мог крикнуть, ибо плита сдавила уже даже легкие. Внезапно передо мною появилось двое моих работников с фабрики, у которых в руках были огромные молоты.

– Послушай, – начал один из них, – а что если наш мастер, Иван-то Андреевич, сейчас находится в этом камне? Вот все сейчас же ищут его повсюду, а мы вот раз, да и нашли его тут.

– Ну вот скажи мне, – отвечал ему второй, – как, как твоя тугая башка, баклан ты недоразвитый, тупомордый, как сумел ты решить, что Иван Андреевич может находится внутри камня? Идем же лучше искать его в лес.

Так вскоре они ушли, но более я думать об том не мог, ибо самая боль превратилась в такое ужасное состояние, что я мигом проснулся на полу, куда только что упал и ударился сильно самым лбом об бревенчатый пол.

– Последний раз! – Думал я, выбегая в страхе и с болью в голове из курильни. – Последний раз я еще только опробую этот опий и полно!

Глава тринадцатая. Бастион

Удивительное и странное явление.

Как-то раз утром я узнал, что на Фонтанке было обнаружено большое количество тел, которые всплыли якобы ночью, и которых тут же вытаскивали портовые грузчики с сенных барок. Что в самом городе поднялся немалый ропот, да что уж там, целый бунт, и многие жители даже указывали на личность Тенетникова. Во всем городе были приняты меры, участились дозоры и поиски, стали обхаживать все самые подозрительные места, и даже находили каких-то виновных, но дело было весьма темно. Один раз я даже сам приходил смотреть тела утопленников, которых все обнаружил точно такими же, какими я их приметил на речном дне, но только самого тела Арсюшкина не нашел я. Был официально объявлен день массового погребения, а я же сидел у себя дома и боялся выйти на улицу, не понимая, как мог такой пошлый и пресловутый сон соединиться с реальностью. Возможно, это было просто совпадением.

Три дня после того я отлеживался дома с головной болью, не желая идти никуда, тем более даже в самую курильню. Но вот, как никогда не бывало раньше, ко мне домой начали приходить посыльные и передавать известия от самого Тенетникова, которому было весьма нужным чтобы я прибыл к нему в курильню двадцатого числа. Все эти письма приходили в разные дни, и чем больше я бездействовал, тем сильнее были просьбы, на которые он не скупился, видимо от того, что обстоятельства подпирали его самым безжалостным образом.

Вот содержания этих писем:

«Здравствуй многопочтенный Иван Андреевич! Спешу сказать тебе, что я очень обеспокоен твоим двухдневным бездействием, и даже переживаю, что что-нибудь случилось с тобой. Не болен ли ты? Ну слушай, захвати же с собою двести рублей и явись тут же ко мне, поскольку час решающей битвы близок, и мне очень бы хотелось увидеть тебя в битве на моей стороне. Победа близка! Я буду ждать тебя двадцатого числа. Мой друг спешите!»

Л. Б. Тенетников 16.10. NN

«Ну вот что, Иван Андреевич, уже два дня минуло, а тебя все нет, ведь я же возлагаю на тебя большие надежды. Явись же двадцатого числа, ну прошу тебя, голубчик, друг ты мой, явись, ибо мне так тяжко будет воевать без тебя. Прошу войти тебя в понимание. Возьми же с собою двести кредиток и сжалься надо мной!»

Л. Б. Тенетников 18.10. NN

«Разве тебе не почем мольба ангела святого, защитника Господа Божия? Заклинаю тебя, любезнейший, дражайший, сын мой, сжалься надо мной! Мне сейчас так одиноко, завтра двадцатое число и я прошу тебя как никогда, будь завтра там, пожалуйста, умоляю вас! На коленях буду ползать! Ноги целовать ваши буду! Вы мое все, вы моя вера, мой Бог, мое спасение! Жить не буду без вас, Христа ради придите завтра к вечеру в мой кабинет!»

Вечно ваш Л. Б. Тенетников 19.10. NN

Такое его сильное и жалкое прошение увидеть меня двадцатым числом потрясло мое воображение, и в самом деле, чем больше он просил меня самым интимным тоном, тем более сила и власть его таяли у меня на глазах, а сам же он становился ничтожеством; чем больше он уговаривал меня, тем мне меньше и меньше хотелось приходить туда двадцатого числа.

Но тем не менее я отправился в путь, поскольку сильное любопытство мучило меня. Этим вечером я явился в курильню и нигде не смог отыскать самого ее управителя, но, когда я, как и было условлено, зашел вовнутрь тенетниковского кабинета, то, к своему удивлению, обнаружил там порцию «Черного сердца» на столе, со спичкой и трубкой, где также лежала лаконичная записка писанная, как я понял, его рукой и наспех:

«Умоляю. P.S. Оставьте же на столе две бумажки и да пусть Пресвятая Богородица благословит вас.»

Делать было нечего.

Я взял опий и самостоятельно выкурил эту последнюю в своей жизни порцию, об чем потом сильно жалел, но когда я уже оказался в мире, то всякий страх и прочие волнения канули как в воду и я стал чувствовать себя свежим и бодрым. Через какой-то миг я попытался разобраться, что к чему и куда нужно мне было следовать теперь, как вдруг самый Лев Борисович в военном генеральском кителе с эполетами и золотым макароном на нем, от чего я немало пришел в удивление.

– Господи Боже, ты явился, братец! – Начал он обнимать и целовать меня, после чего повел куда-то вниз, в весьма большую и запретную дверь, куда я никогда не решался заходить без его разрешения.

– Приветствую вас, Лев Борисович, я вижу, что вы рады мне? – Спросил я его лукаво.

– Рад, как никогда! Но нужно спешить, вы читали мои записки, которые я просил присылать вам на дом?

– Читал, но к чему же такая спешка, позвольте, мне кажется что я имею полное право, раз уже явился сюда к вам на помощь, знать, какая решающая битва ожидает нас и чем это все может окончиться?

– Добро, я скажу тебе всю правду, братец. Дело в том, что Арсюшкин и его приспешники уже завладели всеми тремя скрижалями, и теперь они намереваются освободить сильного своего союзника, который я даже не знаю где находится. Проблема здесь в том, что я лишь только недавно узнал об том, а теперь, уже когда двадцатитысячное войско стоит у меня под самым носом, теперь-то эта новость потрясла меня окончательно.

– Постойте, это что ж, у вас двадцать тысяч воинов? – Спрашивал его я, не веря своим ушам.

– Да нет же, это у Арсюшкина двадцать тысяч, Бог знает где он набрал их. Я же располагаю всего пятью сотнями охотников да еще одним тем самым драконом, да еще замком, который уже как два дня осаждают. Все это время я ждал лишь только вас, о мой друг, чтобы сразиться с подлецом Арсюшкиным.

Я изумился.

– Но как же мы сможем одолеть их? Ведь вот не кажется ли вам, что у них численное в некотором роде превосходство?

– Да ведь у нас же есть сила Божьего духа! – оворил он в экстазе и с возбужденными глазами.

– Э, Тенетников, – говорил я в себе, – да ведь ты, однако ж, та еще шушара. – И в след за сим добавил: – И что же вы намерены делать?

– Мы дадим бой, идем же, и да будет с нами сила Честного Креста и Пресвятой Троицы.

Мы пошли далее вниз, а я же тем временем все еще больше удивлялся над опрометчивым поведением Тенетникова, но еще более удивлялся, узнав, что у того, другого дурака каким-то боком уже набралось двадцать тысяч ополченцев.

Я не помню, как мы вышли из того самого коридора, который привел нас в этот величественный замок, стены и бойницы которого уходили в самое небо. Абсолютно целый новый мир, бескрайний и непостижимый раскрылся предо мною. Огромная долина, окаймленная цепью гор и уходящая далеко вдаль, распростерла снизу перед замком немалый военный лагерь, всеми признаками походящий на ополченцев Тенетникова, но перед самим же замком, то есть уж совсем близко к нему, происходила решительная битва двух фракций, кровопролитная и немилостивая, уносящая сотни жизней мертвецов и многих охотников.

Сам же замок был грубым, каменным, без каких-либо узоров и украшений. По стенам во многих местах стояли мощные катапульты, об которых Тенетников не упомянул, но которые запускали глыбы в арсюшкинский стан. Во всех бойницах находились особые охотники, которые размахивали своими двуручными мечами и топорами и срезали пополам облаченных в латы мертвецов и скидывали их вниз.

Ополченцы же тем временем подкатывали свои машины с лестницами и силились добраться до самых верхов стен. Иногда им это удавалось, и тогда, пролезши в бойницу. они выстреливали из своих мощных оружий в каменные лица охотников и разбивали их на тысячи кусочков. Пушки, то есть их гаубицы, нет-нет также палили по стенам, но все чаще они целились в катапульты, которые сильно досаждали лагерю и арсюшкинским ополченцам. Повсюду раздавались взрывы и падали осколки камней и башен, так, что даже едва не сшибло меня самого и не отбросило вниз.

В довершении всего этого атмосфера была ужасной, почти ночной, с кроваво-красным небом и вихрем повсюду. Уму было непостижимо, как и где все это могло уместиться, и уж от такого-то точно сражения я приходил в полнейший ужас и потрясение, ибо никак не мог ожидать такой битвы. Однако ж, стоит заметить, что силы Арсюшкина действительно в десять крат если не больше превосходили Тенетникова, но только даром что ополченцы были не такие живучие как охотники, которые состояли из одного только камня.

– Вот, – говорил Тенетников, – какова тебе баталия? Ведь вот уж второй день осаду держим, но скоро наши силы падут, ведь посмотри, сколько еще у нас осталось в живых врагов, грозящих убить нас.

– Но и чем же вы полагает я смогу помочь вам? – Спрашивал я его, а сам же тем временем подумывал, как бы перебраться поскорей в лагерь Арсюшкина.

Меня вдруг взяла такая мысль, что я, помоги Арсюшкину уничтожить Тенетникова, смогу и сам наконец стать управителем этой курильни, и тогда ничто не помешает мне пребывать в мир когда угодно и бесплатно, где уже будет также полная власть моего друга Артема Александровича, моего покровителя. Эта мысль сильно ударила мне в голову, и вот тогда-то я точно и порешил окончательно изменить или предать Тенетникова, совершенно подлейшим образом.

– Как чем, друг ты мой Иван Андреевич? – Вопрошал он. – Ведь вы же избранный, Господь не оставит вас. Идемте.

Так он повел меня ошеломленного к самым низам замка и попеременно с ходьбой раздавал многочисленные приказы своим охотникам:

– Двадцать охотников на верхние этажи, починить катапульту у арочного свода, принести каменные снаряды, всем охотникам снизу, приготовить мне дракона, готовьтесь к вылазке. Укрепить оборону на северной стене, смотрите там разнесло несколько бойниц, принести оружие к воротам, укрепить гарнизоны. Арсюшкин готовит кавалерию, выставить баррикады, растянуть проволоку по всему периметру, обновить частокол за вторыми воротами, приготовьте кипящие смолы, верхние катапульты, огонь по моей команде по арсюшкинским гаубицам на уступе, три, четыре, пали!

Тут кстати говоря каменные рыцари вылили и кипящую смолу на ополченцев, сломив и их наступление на одной из стен, и их несколько лестниц, затем десяток каменных глыб полетели на далекий холм, откуда палили пушки, разрушив две или три из них и нанеся немалый ущерб генералу-аншефу.

– Дракон готов? – Спрашивал он у одного из охотника, который помогал остальным запрягать в рамена и узду того самого подземного дракона, с которым я имел в некотором роде взаимное несогласие.

– Готов. Прошу вас пожаловать. – Говорил ему тот грубым голосом.

– Иван Андреевич, прошу. – Очень кратко и бойко призвал он меня, после чего уселся сам, а вместе с ним еще и четверо мощных этих рыцарей, держа в руках огромные топоры.

– Разве обязательно мне лететь на нем с вами? – Протестовал я, ища, как бы слизнуть отсюда. – Ведь проку от моего отличия перед Богом будет больше, надо полагать, здесь!

– Не дури голову, мой юный друг, ибо Бога не обманешь, Бог видит, что где бы ты не был, он ниспошлет благословение на все наше войско, поверьте древнему ангелу, защитнику Христова. Все остальные, слушайте мою команду, открыть ворота через четверть часа и совершить нападение всеми силами, что у нас имеются. Помимо этого, готовьте наступление нашего особого войска, подсадного полка, ровно через две четверти часа. Итак охотники, постоим же за Господа Бога!

Все охотники, услышавши эту заключительную команду, принялись, как бы вдохновленные, готовиться к последнему бою. Самый же Тенетников еще раз пригласил меня занять место на одном из мест дракона, и принять последний бой, как сказал самый Лев Борисович, который должен окончится совершенной для меня победой.

Мне пришлось усесться на дракона и через какой-то миг он, напрягши все свои усилия и расправивши крылья, взлетел вместе с нами со всеми, и, к моему удивлению, ополченцы вдруг как бы дрогнули, при виде такого ужаса, которого им не под силу было истребить, но кто-то один в их рядах поддавал такого пару, то есть вот как бы существуют например такие люди, способные двигать массой, безмерно большой, чувствовать ее и повелевать каждым ее движением, способные внушать так, как не способен внушить тот, кто призван внушать. Этот-то один и подзадоривал всех остальных не робеть, а палить по нам из ружей и гаубиц, словно какой-нибудь вирус или микроб в организме, или там какая-нибудь закваска, приводящая в брожение все что ни было вокруг. Этот-то один, сидящий на здоровенном борове с седлом и револьвером в руках, с флагом имперских расцветок, в красном кафтане и с голубой лентой, находящийся в самом центре двадцатитысячного иокруженный своими офицерами и приближенными, ну то есть Бочонкиным, Перепонкиным, Солонкиным, Матронкиным, Канторкиным и даже Суховицким. Этот-то один и был самым Арсюшкиным.

Он грозно смотрел на нас и нашего дракона, а мы же тем временем, взлетевши вверх, устремились на другой холм, где находились пушки, сильно досаждавшие Тенетникову. Множество выстрелов по нам раздались в ту же минуту, но большинство из них прошли мимо, а кое-какие попавшие не причинили толстой драконьей шкуре значительного урона.

Дракон стремительно пикировал вниз, и, настигнув три гаубицы, зацепил их своими лапами и бросил в гущу ополченцев, придавив их. В другой момент, когда мы пролетали над рядами кавалерии, дракон пролетел почти над самой землей и в этот миг все охотники, взявшись за свои топоры, рассекли и сокрушили ими множество тел ополченцев, после чего мы снова взлетели вверх, не получив никакого урона.

Так продолжалось еще несколько времени. Каждый раз мы высоко взлетали в самое поднебесье, покамест наконец Тенетников не выбирал подходящую мишень, сообразуясь со своими стратегическими соображениями, после чего он приказывал пикировать туда или в иное место, разрушая заставы, ополченческие вышки, орудия, шатры и офицерские штабы, пушки, склады с боезапасом. Много раз взрывные снаряды пролетали со свистом около нас и чуть-чуть было не задевали нас; много раз также по нам палили ополченцы из своих всевозможных оружий, но только несколько раз им удавалось нанести нам серьезные повреждения.

Эти повреждения сказывались в весомых ранениях нашего дракона, в умервщлениях двух наших охотников, по которым им удавалось выстрелить целым залпом картечью, а также несколькими взрывными снарядами, также ранившими дракона. Много метких стрелков по приказу Арсюшкина были откомандированы, чтобы одним лихим выстрелом уничтожить своего главнейшего оппонента, в следствии чего по нашему дракону часто случались убийственные выстрелы даже со свистом. Несколько таких пулей пролетели мимо самого моего носа, а один из низ даже прострелил насквозь плечо одного из охотников.

Наши действия, казалось бы, произвели на супротивника должное действие, потому что большинство ополченцев начали ослабевать и их натиск был уже не таким, каким был до этого. Я стал уже было подумывать об том, что может и не нужно вовсе уже переходить на сторону плута Арсюшкина? Поскольку вот уже по намеченному времени все оставшиеся охотники вышли с боем и пошли на контр-атаку против арсюшкинских ополченцев. То есть все уже как бы почти складывалось в нашу пользу, то есть в пользу господина Тенетникова, но вот случилось внезапное событие, которое обратило на несколько времени ход всего сражения и заставило обратить мои мысли в другое направление.

Именно, когда мы уже совсем надоели Арсюшкину, тот, надо полагать, совсем уже не на шутку разозлившись, выругал наконец своих офицеров и сам схватился за свое ружье, а когда мы пролетали недалеко от него, тот метко выстрелил и прострелил нашему дракону горло, вот ведь несчастье-то. Дракон в ту же самую минуту издал печальный и гибельный крик, немного сбивчивый и захлебывающийся, после чего стремительно понесся к низу. Перед тем как упасть, он попытался было еще на последних силах взлететь, но ему это не удалось, и он, плавно, но сокрушенно, рухнул на самое место кровопролитной сечи, где кстати рядом стоял и самый Арсюшкин.

Я попытался встать, приходя в чувства от такого мощного столкновения, но почувствовал, что все у меня кружится перед глазами, и что уж точно теперь-то я пропаду на века. Я оглянулся назад и увидел вдруг Тенетникова, который рьяно и с безумием порывался вперед вместе со своими охотниками, как множество ополченцев бились насмерть со своими палашами, стреляли из револьверов куда попало, и как самые эти каменные рыцари размахивали своими мечами и топорами, разрезая на части солдат и их снаряжение.

Вдруг я расслышал, как кто-то кричит мое имя и даже разглядел в толпе солдат сидящего на земле за камнем человека, который звал меня и настойчиво манил к себе. Это был точно Арсюшкин, вид его был по-геройски отважен и он, находясь в приступах боевого задора, зазывал меня к себе, на свою сторону. Это был решительно окончательный выбор, теперь то мне и был предоставлен наконец этот шанс, об котором я так долго вам излагал свои чувства. Теперь-то, смотря на то, как полчище ополченцев, словно как море топит мизерную лодчонку, точно также топило в самом себе крохотный отряд охотников плута Тенетникова, мне вдруг решительно хотелось стать подле господина Арсюшкина, поскольку и самые эти охотники, и их контр-атака, и все прочее, было сломлено окончательно, и даже самое падение дракона вместе с их предводителем заметно ухудшило боевой дух армии, ибо в том можно было отчетливо разглядеть символическое значение.

– Ах, это вы… – Начал я, подползая к Арсюшкину и не зная, что говорить дальше. – Виноват, я… кажется, попал в неловкое положение перед вами…

– Полно, – отвечал мне он. – Я могу прекрасно понять вас, и ваше положение, ведь вы же были вынуждены идти против нас, но теперь, когда уже сам Господь Бог с нами и все наше войско присутствует здесь и смотрит на вас, теперь-то вы должны перейти на нашу сторону и покарать злую бесовью власть, этот чертов оплот. Теперь-то вы окончательно с нами, милый друг?

Я решился в ту же самую минуту и дал свое окончательное согласие, полагая, что теперь мы точно свергнем Тенетникова и победа будет за нами.

Войско с шумным одобрением приветствовало меня. Меня подняли на руки, одели в латы, обули, дали мне клинок и пистолет, поставили на ноги и уже потом, бок об бок с Арсюшкиным, Трезвонкиным, Сахаренкиным, Лимонкиным, Свистенкиным и даже Теленкиным, вдался в самое пекло боя и не обращал внимание уже ни на усталость, ни на страх. Начиналась решающая любой исход битва: все охотники на расхитителей выстроились свиньей и пошли в наступление, прикрываясь громадными стальными щитами, которых с трудом брали снаряды ополченцев и их оружие, но зато как масло нож их с легкостью срезали наши две оставшиеся гаубицы. Помимо этого у нас было еще около двух тысяч превосходных бойцов кавалеристов, которые располагали свои туловища на откормленных свиньях и шли теперь же в атаку, поскольку они были предусмотрены Арсюшкиным для, так сказать, заключительной части сражения. Все свиньи были также обвешаны шипами и стальными пластинами, а когда мы поравнялись с ними, Арсюшкин, увидев, как я ловко подсобил ему, размозжив каменную голову одному из врагов из-за спины, сказал мне:

– Пора принимать наступление, Иван Андреевич. Едемте же теперь на свиньях в самый замок, поскольку сейчас будут взрывать ворота. Ах! А вот и снаряды везут.

В самом деле, я увидел как в сторону ворот замка везут две тележки, нагруженные взрывными снарядами со множеством фитилей и других принадлежностей.

– Я с вами, благодетель мой! – Отвечал я ему, совершенно вдохновленный победой и пролитой кровью, то есть разбитым камнем.

– Тогда вперед, и тогда уж через пол часа вы поставите ногу на грудь Тенетникова, который будет молить вас об пощаде, да только вы не пощадите его! Ха-ха-ха-ха-ха!

Я уселся на свинью, перезарядил все свои револьверы, которые держал в обоих руках, и, вместе с остальными двумя тысячами, помчался в бой, желая и впрямь увидеть физиономию Тенетникова, когда он узнает, откуда все это время исходило столько бед и трагедий. На самом деле, мне было тогда не весьма безразлично, поскольку принятое мною решение преступало через раннее данные мною клятвы, но я черт возьми почему-то никак не мог остановить себя, надо полагать, что тщеславные мечты приглушали эти мои совестные припадки.

Однако, следует напомнить вам, что у Тенетникова был еще и подсадной полк, про которого он не забыл упомянуть, чтобы тот атаковал врага через две четверти часа, а я забыл про него. С громом открылись величественные, но поизбитые ворота замка, так, что теперь и не нужно было даже взрывать их. Затем оттуда вышло десятка три таких же больших и ужасных скандинавских троллей, которого мне некогда пришлось взрывать по арсюшкинской просьбе. Все эти тролли были ужасны и экипированы в латы и мощные палицы с шипами, один взмах которой мог бы снести двадцать дюжих ополченцев.

Тут внезапно появился кстати и самый Тенетников, как бы воскресший из пепла как феникс, со знаменем в руках и оказавшийся во главе этого подсадного полка. Все наши ополченцы и даже самые свиньи дрогнули, узрев такую массу ужаса, надвигающуюся на нас, так что даже и обычные охотники отошли в сторону. С грохотов и скрежетом металла столкнулись два войска, и, ровно через одну минуту, когда десятки свиней и сотни ополченцев полетели размозженными в разные стороны, я вдруг обнаружил себя отступающим вместе со всеми и убегающим без свиньи в ужасе туда, куда глядели мои глаза.

Охотники, отошедшие в обе стороны, теперь же сомкнули свои ряды и окружили нас, наступая и поглощая, умертвляя и настигая еще не умертвленных. Нас было выживших меньше трех десятков, которых тролли и охотники гнали до самого ущелья, в пути нанося неслабые удары плоской стороной меча по нашим мягким местам, и даже два таких пребольно свистнули и по моему месту, так что даже духу стало больше бежать и припрыгивать.

Поражение было окончательным.

Наконец, подбежав к ущелью, Арсюшкин успел сделать что-то, и тогда большой валун, упав, преградил дорогу нашим преследователям, оставив нас в полумраке и в количестве четырех человек, то есть меня, плута Арсюшкина, и двух его приближенных, Столбенкина и Стуленкина.

– Что ж ты, подлец, – накинулся я на него, – где же победа? В какое дело ты заманил меня?

Арсюшкин сначала было оторопел от услышанного, а потом промолвил с решительным хладнокровием:

– По незнанию вашему я готов простить вам эти слова, ибо вы, находясь в таком проигранном состоянии, способны сказать это. Что ж, я вас понимаю, но знаете ли вы, что мы нашли Аментро, и сейчас уже отправляемся освобождать его, и что даже никакой охраны практически нет подле его заключения?

Я чуть было примолк и поразился услышанному.

– Где же он? – Спросил я уже намного вежливей у моего друга Арсюшкина.

– Да даже смешно сказать, он находится в Петропавловской крепости, в одном из тамошних бастионов; в подземелье, в котором бывают разве только что простые дозорные и караульные слуги царя.

– В самом деле?

– Натурально, и я даже знаю, где его там искать. Едемте, нас уже ждет экипаж.

Все мы вчетвером вскоре вышли через какой-то тоннель на давно знакомую мне Гороховую улицу Петербурга и, усевшись в тот самый экипаж, оказавшийся там Бог знает как, помчались с лихом в Петропавловскую крепость, и уже через какие-то две четверти часа мы были там.

– Вот сами посмотрите, – говорил мне Арсюшкин, – какого будет Тенетникову, когда мы вернемся туда с Аментро. Вот уж не поздоровится ему.

Перед нами вдруг предстала грозная и старинная крепость, где в те же самые годы было совершено множество жестоких убийств и даже и сейчас имеются предположения об многочисленных тамошних захоронениях живьем и замертво. Ночь стояла непереносимая, хладнокровная, убийственная, словом, зловещее некуда. Над самой крепостью и ее башнями, над бастионом и стенами нависала лютая багровая туча, символизировавшая наше недавнее поражение, но среди нее, как бы в знак скорейшей победы, проглядывал лик ночного светила.

– Ну вот мы и тут. – Говорил Арсюшкин, когда мы подошли уже в плотную к одной из стен. – Значит так, слушайте все меня. Это место на самом деле есть особого рода острог для таких личностей как наш Аментро, а помимо же его самого, там имеются еще и тысяча других узников. Также еще за этими стенами, в подземных и во всех внутренних переходах, наверняка имеются караульные, которые стерегут замурованных заживо мучеников. Но то лишь простые и жалкие головорезы, не могущие дать нам надлежащего сопротивления.

– Ну так где же здесь логика? – Спрашивал его я, не понимая, как это так ключевая цель может остаться без решительной охраны или еще кого-либо.

– В самом деле, господин генерал-аншеф, – говаривал Арсюшкину Столбенкин, – почему же здесь нет более сильного караула?

– А потому, что Тенетников созвал отсюда всех своих стражей для решительной битвы, я это сам понял, когда узрел их. Но главный же акцент здесь ставится лишь на самом месте пребывания нашего некроманта, то есть сложность заключается в самом поиске.

– И как же мы его найдем, если там имеется тысяча таких узников?

– Легко. Мы станет отстукивать по каменным стенам особую закономерность: три раза вам нужно будет ударить по камню костью, после чего два ладонью. Этот тайный наш сигнал, как мне известно по древним рукописям, которые я еще вот только недавно прочел вместе с нашими криптологами, который испокон веков использовался мертвецами для пароля или условных сигналов. Если это действительно так и Аментро знает его, то он должен ответить вам тремя ударами ладонью и двумя костью, понятно?

– Понятно. – Отозвались мы.

– Слушайте меня дальше, вот здесь с собой у меня инструменты, молотки, ломы, одна даже лопата и прочее, которые я подготовил заранее. Так же имеется еще и потайной лаз, расположенный недалеко отсюда и устроенный в виде канализационной решетки, которую нам предстоит сломать. Когда же мы появимся внутри, то нам нужно будет разделиться на разные стороны, но заметить самое расположение коридоров, дабы мы не заблудились в них. Итак, идемте же.

Так мы пошли вдоль стены, покамест наконец и впрямь не обнаружили потайной канализационный лаз, где также находилось решетчатое перекрытие, которое, поскольку металл давно уж испортился, нам посчастливилось выломать вон. Залезши внутрь, мы ползли вглубь бастиона и вниз под землю, до тех пор, пока не оказались в подземных переходах со многими ходами и выходами, освещенными тусклыми свечами. Всюду на стенах были устроены как бы арки на готический манер, внутри которых были углубления и затем уже самая гладкая стена.

– Вот, видите, – начал шепотом Арсюшкин, – вот в этих арочных ходах, за стенами, имеются также комнаты с заживо похороненными людьми, с мучениками. Нужно подходить к каждый из них и выстукивать пароль, да только берегитесь караула, ей Богу. Иван Андреевич, ступайте же здесь, Стуленкин, сюда, Столбенкин, туда, я же буду искать там. Ну все, пошли!

Мы разошлись на четыре стороны и принялись выискивать нашего некроманта. Я аккуратно оглядывался во все стороны и осторожно подходил к стенам, выстукивая между прочим очень четко по ним известную комбинацию. Затем я подставлял ухо к стене и тогда слышал весьма разные и жуткие отзывы, да и вообще самое это место немало заставляло меня волноваться и испытывать страх.

В одной стене на мою комбинацию отвечали однообразным звуком, и сколько бы я не повторял его, не мог дождаться нужного мне ответа. В другом на мой стук ответствовало такое большое множество других стуков, что я даже в испуге отскочил от этой стены. В одном из проходов мне ничего не ответили, но там слышна была грязная брань, которую стыдно даже было слушать. Затем какой-то смех, потом пение, потом хаотичные равномерные стуканья и много, много еще чего мне приходилось там услышать и почувствовать.

Но вот, когда я отчеканил очередную комбинацию на еще одной стене, вдруг из-за угла вышел большой и мрачный караульный, в кожаных и скрипучих сапогах, со связкой ключей и топором в руке. Лицо его было настолько скверно, что ноги сами внесли меня с ужасом в арочный проем, и так я стоял и ждал, пока наконец он пройдет мимо. Но, к немалому моему страху, он как-то резко остановился передо мной и даже повернул в мою сторону свою голову, пытаясь обстоятельно дознаться причины возникшего ранее шума. Так он смотрел на меня несколько времени, и даже приблизил голову к моему лицу, и даже посветил светильником и провел своей рукой подле самого моего правого уха. Тут я заметил, что глаза его были слепы, и что через какой-то миг, он, удостоверившись, что ему послышалось, двинулся обратно в путь, не обращая внимание на стук из-за стены, который доносился самым тщательнейшим образом до моего слуха, но который в силу внезапного страха не мог быть услышанным моим сознанием и восприятием.

К своему изумлению, я обнаружил, что стук точно был верным, и что даже на самой стене нарисованы были какие-то древние словечки чернокнижников или еще кого. Я стал радоваться как спасению, стал стучать по стене и даже говорить с ним.

В ту же минуту караульный схватил меня сзади за шиворот, мощно потряс меня и, оскалив свои гнилые зубы, сказал мне безжалостным тоном:

– Что, нарушитель, попался? Вот теперь ты и сам посидишь в этом остроге, да только вот сначала поистязаю тебя немало.

В этот миг за его спиной послышался шорох, караульный не успел обернуться, как уже Арсюшкин размозжил ему молотком голову, после чего тот безжизненно рухнул на землю.

– Я нашел его, я нашел его! – Паниковал я с радостью и указывал на стену рукой.

Вскоре мы все принялись за работу, и через час с небольшим разобрали всю эту стену почти до основания. К моему удивлению оттуда вышел не величественный и властный повелитель мертвецов, а жалкий и тщедушный мертвяцкий старичишка, у которого не было сил даже для того, чтобы просто идти.

– Наконец-то я свободен, друзья мои! – Заверещал он и грозно окинул всех нас своим взглядом, в котором виделось полное разочарование, при виде самого количества его друзей.

Однако, все покойники кинулись с ним обниматься и радоваться его освобождению. Начали тут же излагать большие стратегии и планы, как им захватить Великий Кладезь, подробное описание пути, где он находится и большое множество жалоб на здешнее содержание. Наконец всему этому пришел конец и я ненароком осведомился у них об убийстве Тенетникова и становлении меня на его роль, дабы у них, у умерших, более уж никогда не было никаких сложностей. Помимо этого я не забыл представиться и сам, назвав себя национальным героем, символом арсюшкинского успеха, добродетелем и верным союзником. Все это не очень впечатлило Аментро, который весьма сухо и предвзято смотрел на меня целых пять минут, после чего он обратился к остальным:

– Да ведь вот какого говоруна привели вы сюда! Ведь вы не сказали ему, что, как и завещано нам словом Божьим, дабы разрушить это великое мое проклятие и освободить меня, взамен того нужно также заключить сюда настоящего живого человека, принеся его в жертву. Чего он у вас такой разговорчивый? Вали его ребята!

Ужас застлал мой разум и только тогда я познал настоящее свое предназначение. Я хотел было уйти, но все они окружили меня, а Арсюшкин смотрел на меня хладнокровно и с немалым презрением.

– Друг вы мой! – Начал я умоляюще. – Заступник вы мой, ведь вы же обещали мне протекцию!?

– Да, обещал. – Отвечал он спокойно. – А вот она.

Тут он показал пальцем не противоположную стену, куда я тут же обратил свой взор, и как только я это сделал, в миг почувствовал мощный и звонкий удар лопатой по своему темени. Голова моя закружилась, кровь полилась из раны, вслед за чем я упал и потерял сознание.

Проснулся я в абсолютно глухой и закрытой со всех сторон каменными стенами комнате, где не было ровно ничего кроме трех свечей, горящих, как известно, весьма тускло.

– Господи Боже. – Думал я, ужасаясь. – Ведь они замуровали меня заживо. Ведь как же я вернусь-то обратно?

Все возможные эмоции и чувства возникли во мне: страх, чувство вины, обида, ненависть, ужас, робость, голод, бессилие, паника. Мне в миг стало ясно, что я никак не смогу выйти из этого мира, как только через смерть. Но как мне нужно было умереть? Я долго думал об этом и пришел к такому выводу, что мне никак не получится здесь умереть, за исключением наложения на себя рук, то есть попросту нужно было разбить себе голову об каменную стену в щепки.

Это весьма испугало меня, и долго еще после этого данного решения я решался разбежаться и врезаться в стену головой, но страх, мой естественный страх отбивал меня от такого желания. Еще около двух часов простоял я там, пока наконец не решился удариться головой об стену. Первый раз это у меня не получилось, и на самом моменте столкновения я решил отвратить удар, но было поздно. Сильная и головокружительная боль проникла в мой череп и тут же кровь полилась целой струей. Но, изнывая от такой боли и решаясь пресечь ее, я быстро подошел снова к стене и, размахнувшись головой, тут же и на этот раз мощно потряс ею об камни.

Снова страшная, как совсем настоящая, боль постигла меня, и в этот миг я с радостью проснулся в общей зале и вскочил со своего места, приходя в себя и дрожа от страха.

– Что за черт? Все те же чувства как и в мире остались при мне! – Думал я тогда про себя. – Господи, да ведь я курил-то в кабинете, а не здесь!

Первая мысль моя была такой, что надобно поскорее отыскать мне моего верного покровителя, моего отца и благодетеля Льва Борисовича. О, как мне тогда он был нужен, ведь вот плут и бес Арсюшкин пытается убить его, его, моего ангела хранителя! Нужно спасти его и уберечь, и проявить свою верную преданность, ведь он возлагал на меня такие надежды, и тогда, быть может, он доверит мне стать его собственным приемным сыном и наследником.

Тут я всюду начал оглядываться в панике и даже не знал, что предпринять. Внезапно я увидел, как Тенетников довольный вышел из своего кабинета и, не замечая моего присутствия, направился в другую комнату. Я последовал за ним и обнаружил там огромную печь, у которой металлическая громадная дверца была открыта, и подле которой также на полу находились четыре связанных туловища, то есть живых людей, в которых я мигом признал Арсюшкина и всех остальных. Тут же стояли еще несколько хранителей, которые, по команде Тенетникова взявши их за руки и ноги, метнули в печь и тут же закрыли ее.

– Что, – веселился Тенетников, – Нашли Великий Кладезь, бакланы?

Я, признаться, даже не знал что и подумать. С лютым ужасом в сердце я выбежал вон из той комнаты и забежал в кабинет, где с еще большим ужасом и совершенным непониманием обнаружил свое собственное мертво-бледное тело, сидящее на том же стуле. На столе лежала фотокарточка нашего победного триумфа с Арсюшкиным, когда кто-то из ополченцев сделал этот снимок на фоне уничтоженных жуков. Как она попала Тенетникову я даже и не мог подумать.

Первые мысли мои были настолько страшны, что я до сих пор вспоминаю об том с ужасом и болью в сердце. Но, придя в чувства после недолгого раздумья, я осознал совершенно, что сам, вопреки всем убеждениям и предосторожностям, сам стал жертвой Тенетникова и останусь теперь же в этом проклятом мире на целую вечность. Я не знал, что мне делать, ведь мое тело было решительно мертво, но тут же с отчаянием мне явилась мысль умертвить себя еще раз. Я схватил морской кортик, лежащий на другом столе, и воткнул его себе в самое сердце, после чего, с дикой и непереносимой болью в том месте, заново очнулся снова в зале с потребителями, и снова в том же самом мире.

Я вскрикнул и в ту же минуту увидел, как Тенетников очень ласково беседует в сторонке с другим, таким же молодым как и я сам потребителем, после чего, пожав ему руку и погладив по спине, повел его в кабинет. Все, что я говорил ему и показывал, осталось решительно без внимания, не так, как если бы он нарочно не говорил со мной, а так, как будто я был лишь одним для него воздухом или паром.

Я с отчаянной яростью разбежался и врезался головой в угол стены, снова упал, снова почувствовал боль, снова в мире, и снова ноль внимания на меня, тем более что уже они вдвоем почти вошли в кабинет. Снова угол, боль, мир, я вбежал в кабинет и увидел, содрогаясь и душой и телом, как Тенетников показывает ему что-то, показывает веревки, камни, мешки и объясняет, как лучше обмотать тело и сделать прочие потребности.

Снова я схватил кортик и снова воткнул в сердце. Снова я проснулся в зале и тут же забежал в кабинет, где увидел, как они уже почти упаковали мое мертвое тело и начали привязывать камень. В этот миг я быстро выбежал в залу, подбежал к одному из хранителей, и так сильно и мощно нанес ему сокрушающую пощечину, что тот рухнул на пол, после чего в одну секунду поднялся и разорвал меня на части, так, что и по сей день я еще никогда в своей жизни не ощущал такой безумной боли.

Снова зала, снова мир, снова я побежал в кабинет и увидел, как двое они уже почти вынесли меня в другой коридор. Я стал кричать Тенетникова, называть его Богом, молиться ему, просить прощения, бить себя по лицу, плакать, причитать на разный тон и снова плакать. Все это осталось решительно без внимания. Тогда я наконец решил потрогать его за плечо, и, как только я сделал это, Тенетников тут же накинулся на меня с дикой яростью и криком, повалив на землю и начиная бить меня по лицу очень бойко и больно, громко крича при том:

– Пришел в чувства? Пришел в чувства? Пришел в чувства?

Тут удары сделались такими, что я наконец проснулся на полу в кабинете, перенося и впрямь пощечины Тенетникова, который еще и выливал на меня ледяную воду, приговаривая:

– Пришел в чувства, Иван Андреевич? Пришел в чувства?

В кабинете больше никого не было. Я оторопел, отбросил Тенетникова, с диким воплем и ужасом вскочил на ноги и хотел было выбежать, но Тенетников схватил меня, так, что мне пришлось оттолкнуть его обратно. Я выбежал в залу и мигом побежал на верх, а сам же Тенетников кричал что было сил:

– Стой! Стой!

Вскоре я собирался уже выбежать в черную дверь по лестнице, как вдруг двое человек вошли и, остановив меня, начали обстоятельно допрашивать меня:

– Скажите, а мы ищем Льва Борисовича, а это вы и есть? А Где же Тенетников? А это он и есть Лев Борисович? А это не вон там он? А кто вы таков? А давно ли здесь?

Я растолкал эту сволоту и выбежал в дверь, а страж, тот самый страшный человек, услышав и увидев запрещающего ему выпускать меня Тенетникова, преградил мне дорогу. Но я нанес ему сокрушающий удар в челюсть, так, что даже очки улетели неизвестно куда, а самый же страж ретировался во тьму. Я со страхом и паникой в душе выбежал в верхний зал, и хотел уже было вылететь мигом на улицу, как вдруг в меня кто-то вцепился, но, вздрогнув от такой неожиданности, я оглянулся и заметил, что зацепился сюртуком за край стола. Оторвав его, я побежал к выходу. В этот момент наверху появился Лев Борисович, и, увидев, что в этой зале присутствовало человек пятьдесят ему заискивающих, громко крикнул:

– Двести порций бесплатно тому, кто приведет мне вон того беглеца!

Тут эти пятьдесят человек, ровно стая голубей, взметнулись и наспех помчались за мной. Я же тем временем уже мчался по улице и к своему счастью случайно встретил извозчика.

– Все отдам, езжай куда хочешь, быстрее! – Закричал я в бешенстве и лютом испуге, когда вскочил к нему в повозку, доставая свой сак и с ужасом оглядываясь назад. Там уже целая толпа мчалась за мной. Но вскоре повозка тронулась, что было мочи, и мы поехали по каким-то переулкам не зная куда. Внезапно шину прокололо и повозка с треском остановилась и даже чуть было не убила и меня, и самого извозчика. Толпа снова появилась позади нас, а я же быстро слез и решил сбежать и спрятаться в подъезде. Но извозчик сильно вцепился в меня и не хотел отпускать. Я стал пищать как девочка и дергаться, но извозчик настойчиво вталкивал мне свою речь, держа меня за рукав что было сил:

– Вы духи забыли, судырь, духи забыли.

Я сказал ему, что они не нужны мне и быстро помчался к одному из подъездов, находящихся в темном переулке. Толпа потребителей, рьяно ищущих меня, вбежала в переулок в тот момент, когда захлопнулась дверь в подъезде. Я же побежал тот час наверх и принялся наблюдать за ними в окно. Все они бродили по улице и даже заглядывали в некоторые из подъездов, ища меня там и в различных закутках, ласково приговаривая: «Иван Андреевич, где вы?» Вдруг раскрылась дверь и в мой подъезд. Кто-то стал медленно подниматься на самый последний мой этаж и также звать меня, проверяя на слух, есть ли кто здесь или нет. Не дойдя еще одного этажа, он простоял несколько минут, послушал, послушал, плюнул и ушел. Через час улица уже была пуста.

Кое-как вышел я из подъезда и направился на Невский, где отыскал вскоре один неплохой трактир, куда тут же вошел и спустился в низ, в подвальное помещение, где тут же попросил позвать мне трактирщика. Трактирщик явился, и испросил меня причину столь странного моего вида и нужды в нем. Я объяснил ему некоторую суть дела, отдал ему свои брегеты, серебряные запонки, еще кое-что из моего платья, да две или три рублевые бумажки, после чего он отвел меня с любезностью в маленькую комнатку, приготовил мне там умыться, котомку с бельем, и даже велел подать котлетку с каперсами, в след за чем отошел в зал. Придя через десять минут, он сказал мне, что несколько человек искали меня и даже предлагали восемьдесят пять рублей, если я нахожусь тут и он выдаст меня им. Но, будучи набожным человеком, он сказал что здесь никого нет, после чего они и ушли. Тут он принес мне две рюмки крепкой мадеры и полуштоф царской водки, от чего я несколько поуспокоился и попросил его дать мне переждать тут до самого дня. Он же сказал, что я могу ни об чем не беспокоится и посоветовал мне уснуть, а затем ушел. Я улегся на мягкую котомку, но хоть бы на минуту уснул в эту ночь.

В середине дня я аккуратно вышел на людную улицу из этого трактира, еле-еле добрел домой без единой копейки, весь грязный, потный, испуганный, поседевший, подозрительный, поднялся к себе в квартиру, приказал запереть двери, ворвался в свою комнату, упал на кровать и начал плакать, плакать, плакать…

Заключение

Стоит закончить мои записи и упомянуть также об весьма значимых последствиях посещения этого дома в виде разумного послесловия и предоставить вам несколько интересных фактов об моей теперешней жизни.

Итак, мы помним, в каком состоянии и условиях я покинул курильню, теперь же следует заметить, что ровно еще около двух недель я сидел дома и боялся даже выйти из собственной комнаты. Я приказал никому не открывать дверь и не впускать в квартиру, поскольку первые несколько дней ко мне домой приходили разные люди и справлялись обо мне. Даже моя служанка не выходила теперь за покупками, но зато с моего позволения посылала выполнить это одного мальчика. Сам же я стал мнителен и подозрителен, не смотря на то, что бессонница не давала мне покоя и даже некая болезнь взяла меня уже на следующий день. Я стал худой и бледный, как никогда, потерял аппетит, ослаб, стал оборачиваться и дергаться на любой шорох, стал бояться темноты, а если мне удавалось уснуть, то ночью меня терзали кошмары. К тому же тяга к опию терзала меня: мне все время казалось, что я нахожусь в другой реальности и стал путать эти два мира между собой; у меня ломило кости и я прекрасно чувствовал, что организм просит его, опия; меня одолевали головокружения, рвота, головная боль. Я плакал очень часто и бродил по своей комнате, и ей Богу, сойти бы мне сума, если бы одно шокирующее известие не потрясло меня окончательно.

Как-то раз моя служанка сказала мне, что в городе случился пожар на Набережной улице, и что сгорел какой-то кафетерий. Я тут же заказал «Пчелу» и прочитал к своему великому счастью в самом некрологе описание пожара в одном доме под номером двенадцать, что якобы загорелся самый подвал от упавшей или свечи или еще чего-то, и, так как самый этот дом был весьма старым и состоял из одних только бревен, то вспыхнул стремительно и сгорел весь дотла как спичка. Внизу, в подвальном помещении, были найдены несколько десятков обгоревших тел, которых было трудно потом даже опознать.

Все это потрясло меня и я стал немного приходить в себя. На дом ко мне был выписан весьма дельный врач, еще один психолог и также наконец друзья и даже моя Настасья, узнав об моем заболевании, стали навещать меня. Я лечился и проходил курс релаксации, так, что через пять месяцев был уже как совсем здоровый человек. Я стал посещать фабрики, где было все расстроено, но вскоре я взялся за дело и наладил торговлю, начал поставлять бусы не только в Москву, а еще даже и в Париж и в Стокгольм, посредством знакомства с одними двумя молодыми людьми. Я стал посещать друзей, свет, балы, отпускать визиты, стал похожим наконец на самого себя, здоровым и крепким, стал посещать ванны и использовать свои любимые парфюмерные средства за уходом за кожей и тому подобное. Стал наконец препроводить время в гостях у Настасьи, дарить ей еще большие подарки и также уделять еще большее внимание, после чего она, как в моих мечтах, лежала со мною на софе и ласкала рукой мои волосы, говоря:

– Что ж, чай пили, ужин откушали, в карты играли, смеяться смеялись, да вот и времени-то всего час осталось, а любви как у Джейны Эйр сегодня еще не было.

Да потом еще много раз посещал я различных барыней, и французских, и просто русских бабешек, и даже одну немку, охотницу до танцев, черт возьми, с этакими локонами в самый пол, и даже одну англичанку, словно как лебедь по тротуару плывущую, представьте себе… Словом, я стал самим собой и полноценно возвратился к жизни.

Но вот странность, до сих пор меня все еще волновала значимость всех этих странных событий и последствий, случившихся со мной при курении опия. Я так и не смог понять до сих пор, как это все могло совместиться и, имея место быть несообразным, стать вполне явственным. Подумать только, даже уму непостижимо, сложно представить себе такие глупости, которые привиделись мне некогда в этом мире. Почему например вместо действительно сильного и древнего предводителя ополченцев, в этой роли был какой-то жалкий Арсюшкин, сумевший якобы вознестись до этой должности за свои отличительные характеристические черты, которому не было на тот момент еще месяца, как он был убит Тенетниковым. Или например почему самый Тенетников, имея такие сильные полномочия и быв даже неким управителем этого мира, так переживал за каждую свою копейку и наживался совершенно абсурдным образом. Да, несообразно, все совсем было несообразно, и читатель, надо полагать, упрекнет меня ею, скажет, что вот ведь выдумал чушь. Но все это было и впрямь так, и я даже знаю почему: вероятно, это были действительно просто сны, которые, как нам известно, сами по себе есть одни большие несообразности. Сны эти возникали в моей голове относительно впечатлений, а самые же галлюцинации в реальном мери возникали у меня относительно самих снов. Но все же странность есть, например утопленники, которых много и впрямь нашли в петербургских водах, например странная связь моего сна с реальностью, договоры с Тенетниковым, ну и наконец самый Арсюшкин, личность которого удивляет меня даже и по сей день. Она так сильно удивляла меня, что я решил отыскать этого человека, и, наведши много справок, нашел, что такой человек действительно существовал, но звали его совершенно по-другому, даже не помню как. Вы спросите, как же я его нашел? Да я просто обратился куда следует, узнать, совершались ли в том месте, где я впервые увидел его, какие-либо смертельные случаи, приблизительно в таком-то и таком-то времени, и мне тут же дали ответ, что мол да, был там зарезан некогда один человек, шедший с деньгами с работы, и зашедший в трактир, где его выследил один скверный тип, который потом и убил его в том самом месте. Человек этот успел уже удавиться в остроге, а я же тем временем отыскал жену убитого и, вот уже в который раз к своему немалому изумлению, огласив описание Арсюшкина, признал в ее муже самого Арсюшкина. Ведь вот странность-то? Я помог этой бедной вдове чем смог, после чего долго еще гулял по Литейной и думал об всех этих ужасных трагедиях.

Но вот уже вскоре кончилась и самая весна, наступило жаркое лето и я даже с испугом нашел себя на таком роде занятии, как досуг и скука по опию. Я хотел было отвлечься и стал чаще думать об других вещах, но было понятно, что организм требует именно его. Я стал нервничать и искать, чем бы я смог заменить его и даже начал пить, но все это не помогло. Наконец мое отчаяние дошло до того, что я решился попробовать другого опия, в другой, самой обычной курильне, но и тот был просто мерзостью, по сравнению с тем, что я курил до этого. Мне было тоскливо и тяжело, поскольку вы даже не можете понять, какое наслаждение я испытывал ранее и чего я лишился теперь же.

Многие друзья и знакомые стали склонять меня к тому, чтобы съездить куда-нибудь и отдохнуть, и тогда, быть может, досуг покинет меня и я, надышавшись свежим горным воздухом в каком-либо местечке в Альпах, или например отдохнувши как следует в Шамони около месяцочка, приду в себя, прочувствую так сказать самый вкус жизни и начну использовать только счастье в качестве единственного своего наслаждения. Многие уговаривали меня отправится в Булонь, другие на минеральные воды в Карлсбад, третьи отправится в Эмс, кстати даже самый Назаров на сей раз и сам поехал отдыхать в Пруссию; моя Настасья также собиралась на лето отдохнуть и зазывала меня вместе с тем в Баварию. Но все это было так неинтересно для моего воображения, так черство и скупо, что даже я и не думал об этих местах. Мне вдруг захотелось отдохнуть где-нибудь в Азии, повидать так сказать совершенно другой мир и прочувствовать его, посетить наконец Индию или Непал, Китай, черт побери.

Наконец я стал не на шутку задумываться об самой Индии, поскольку тропические леса и джунгли всегда притягивали мое воображение. Тут между прочим один из моих самых лучших учеников возымел такой опыт работы, что, ровно как прямо мне на руку, смог перенять всю ответственность на себя и даже сам стал уговаривать меня посетить Индию. В другой раз, когда я посещал салон, мне ненароком попался в руки журнал об путешествиях, где было сказано и нарисовано много всего существенного относительно Гималаев и тропиков Индии. Но больше всего привлекло мое внимание то, что там, далеко отсюда, в предгорье Гималаев, то есть именно там, где сплошь и повсюду растут непроходимые заросли дикой конопли, что якобы там-то и курят такие травы, то есть какие-нибудь такие бханги или там какой-нибудь этакий чилум с чересом из Маланы, или еще какой-нибудь такой чарас, черт их возьми, так, что даже слюнки текут. И в самом деле, я часто стал подумывать об поездки в Индию и даже как-то случайно собрал все свои вещи и назначил день отправления.

Что ж, друзья, стало быть, в путь?

Content

Александр Олейников
Дом № 12

Синопсис

Вступление

Глава первая. Плут

Глава вторая. Петербург

Глава третья. Посиделки

Глава четвертая. Курильня

Глава пятая. Смарагдовый змей

Глава шестая. Гробница

Глава седьмая. Фонтанка

Глава восьмая. Кровь Антенора

Глава девятая. Кладбище

Глава десятая. Народный Фольклор

Глава одиннадцатая. Черное сердце

Глава двенадцатая. Мертвое царство

Глава тринадцатая. Бастион

Заключение