Джон Норман

Свидетельница Гора

Глава 1

Я осмотрелась, и никого не заметив, пересекла полосу засыпанную мелким щебнем, около фута глубиной, и порядка десяти футов шириной, которая была насыпана вдоль внутренней стороны стены сада. Острые грани камней больно врезались в нежную кожу моих ног, маленьких и босых. Даже подошвы наших стоп должны быть мягкими, что поддерживается кремами и лосьонами, а также характером тех поверхностей, по которым нам разрешено ходить.

Стояла жара, время приближалось к полудню. Браслеты на моей левой лодыжке тихонько позвякивали. Я остановилась, и снова осмотрелась. Внутри меня всё сжималось от страха. К счастью, вокруг было пусто, и меня никто не видел. Но как я была рада тому, что в данный момент на мне не было колокольчиков! Здесь зачастую на новых девушек или даже на свободных женщин подвешивают колокольчики. Впрочем, на нас их могут закрепить в любое время и, конечно, если они того пожелают, держать нас в таком виде. Однако обычно мы носили колокольчики во время обслуживания или танцев. Разумеется, частенько это требовалось от нас на мехах. Как не трудно догадаться, эти аксессуары служат для самых разных целей. Причём безопасность — только одна из них. Девушку, на которой закреплены колокольчики, легче найти или отследить её передвижения. Особенно это полезно ночью. Другая причина, по которой на новых девушек, а иногда и на свободных женщин навешивают колокольчики, состоит в том, что так они быстрее начнут понимать то, чем им вскоре предстоит стать. Это ведь не трудно понять, когда на твоих конечностях звенят колокольчики. На какую ещё девушку или женщину их могли бы подвесить? Само собой, со временем эта причина отпадает, поскольку у них уже не остаётся сомнений относительно того, кем они являются в сознание других, да и в своём собственном тоже.

Осторожно переступая по колючим камням, я приблизилась к стене и, коснувшись пальцами её гладкой облицованной мрамором поверхности, запрокинула голову и посмотрела вверх. Стена возвышалась надо мной футов на сорок. Конечно, в саду хватало деревьев, но, ни одно из них не росло поблизости от стены. Так что, нечего было даже мечтать о том, чтобы использовать их, даже если бы они оказались достаточно высокими, чтобы добраться до вершины стены. Мне сказали, что толщина этой стены составляла приблизительно десять футов. Конечно, я не могла знать наверняка, учитывая тот путь, которым я сюда была доставлена, но, по-видимому, мрамором была облицована только внутренняя сторона стены. А ещё мне сказали, что фундамент стены уходит под землю на несколько футов. Теперь, когда я стояла вплотную к ней, я смогла рассмотреть, несколько рядов лезвий загнутых вниз, идущих вдоль верхнего края стены, один вид которых заставил меня задрожать. Можно было предположить, что некая подобная конструкция, например, лезвия загнутые вверх, увенчивала край внешней стороны стены.

Чисто автоматически я покрутила и сместила чуть выше один из браслетов на моей левой руке. Он был тёплым на ощупь. Таких колец на моей руке было несколько. Я снова опасливо осмотрелась. Очень не хотелось бы, чтобы меня здесь кто-нибудь увидел. Мы не должны были приближаться к стене. Полуденное солнце отражалось от полированной поверхности мрамора. От этого яркого света болели глаза, и приходилось щуриться. Нам строго-настрого запретили пересекать периметр, засыпанный каменным крошевом.

Моей единственной одеждой был короткий лоскут жёлтого шёлка, закрепленный на левом плече. Ещё два браслета украшали моё правое запястье. Конечно, против шёлка я не возражала, скорее я была благодарна за него. Тем более что даже это скудное подобие одежды было разрешено мне всего несколько дней назад. К тому же, как я уже заметила, было жарковато. Я откинула волосы назад, заправив их за уши. Волосы у меня каштановые, к настоящему времени отросшие почти до талии. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Многие другие женщины здесь, могли похвастать ещё более длинными волосами. А глаза у меня карие.

Я снова окинула стену взглядом, отдав должное её гладкости, неприступности и красоте отделки. Разводы мраморной облицовки складывались с замысловатые узоры, оценить которые во всей красе мешал яркий свет солнца, резавший глаза. Отчаянно щурясь, я подняла глаза вверх, опять уделив внимание терявшемуся в высоте верхнему краю стены. Какая она гладкая. Слишком гладкая! Нечего даже думать, что на ней за что-то можно зацепиться. А ещё очень высокая! А ещё острые ножи!

Сзади, со стороны сада, доносился негромкий плеск падающей в чаши фонтана воды. Фонтан, скрытый среди деревьев, отсюда виден не был. Вода из его нижней чаши перетекала в жёлоб, а по нему дальше в бассейн.

Я снова посмотрела вдоль стены, и в этот момент услышала голоса, доносившиеся из дома. Настолько быстро, насколько это было возможно в моей ситуации, дрожа от страха и морщась от боли в стопах исколотых острыми гранями камней, я отошла от становившегося опасным места, собираясь, обогнув кустарник и ряд маленьких замысловато постриженных деревьев сада, вернуться к фонтану.

Глава 2

Как трудно мне было постичь такую реальность. Конечно, сначала я кричала, но у меня не было никакой гарантии, что меня услышат. Более того, я подозревала, что меня не услышат, или, если даже услышат, то просто проигнорируют. Я вдруг осознала, почти немедленно, что мои желания, мои чувства, больше ничего не значили, по крайней мере, для других. И что было ещё глубже и страшнее, и я это также начала подозревать, что я сама в этой объективной реальности теперь потеряла всякое значение, став совершенно неважной. Внезапно до меня начало доходить, что теперь у меня, в неком смысле, могла быть цена, конечно, для других, но это было совсем не тем же самым, что быть важной, иметь значение. Я больше не была важна. Странное это чувство. И это, конечно, и я хочу, чтобы Вы меня поняли правильно, не означало, ту «важность» в тех смыслах, что кто-то является сильным, богатым или известным. Это здесь было вообще не при чём. Нет, в моём случае, эта «важность» скорее заключалась в другом смысле. Я вдруг начала подозревать или, даже правильнее будет сказать осознавать, что я скорее больше не была важна, не была значительна, как может быть незначителен цветок или собака.

Трудно постичь такую реальность, и такие факты как, темнота, ошейник и цепи. Конечно, поначалу я пыталась кричать, но недолго, замолкнув почти немедленно, поскольку внезапно меня гораздо сильнее стало пугать не то, меня могут не услышать, а то, что меня услышат.

Дрожа от ужаса, я приподнялась. И попыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Шея саднила. В первый момент, дёргаясь в панике и пытаясь стянуть с себя ошейник, я натёрла им кожу. Не думаю, что поначалу я полностью смогла осознать, что он на мне, хотя, как мне теперь кажется, я должна была бы знать о нём на неком подсознательном уровне. Просто, возможно, в тот первый момент, моё сознание отказывалась даже допустить признание этого факта, немедленно отбрасывая его от себя. Возможно, я сама гнала от себя саму мысль об этом, отклоняя саму возможность этого, отказываясь верить во что-либо столь маловероятное. И вследствие этого я без всякой необходимости и совершенно по-дурацки причинила себе боль.

Но я чувствовала его в темноте. Тяжёлый и плотно прилегавший к моему горлу. Нечего было даже думать о том, чтобы избавиться от него. К нему было прикреплено кольцо, а к этому кольцу цепь, которая в свою очередь крепилась к другому кольцу, свисавшему с железной пластины на стене.

Мои руки также были скованы. На запястьях я носила металлические браслеты, соединённые между собой несколькими дюймами цепи. Ту же картину я обнаружила и на ногах. Браслеты и цепь.

Запутанная, испуганная дальше некуда происходящим, я присела в темноте. И снова ощупала ошейник. Две его дуги были скреплены посредством тяжёлого замка, являвшегося неотъемлемой частью ошейника. Таким образом, без соответствующего ключа снять его было невозможно. С другой стороны, судя по моим ощущениям, браслеты на запястьях и на щиколотках, имели совершенно другую конструкцию. Похоже, они были просто согнуты вокруг моих конечностей, некой значительной силой, возможно, это было сделано неким механизмом, но я не исключала и того, что это было сделано и более примитивным способом, например, ударом молота на наковальне. Это были просто плоские тяжёлые полосы металла, без каких-либо петель, заклёпок или замков. Никаких замочных скважин, только узкие щели в местах стыков. Возможно, изначально они представляли собой разомкнутые полуокружности, в которые вставили мои руки и ноги, а затем сжали их тем или иным способом. Да, замков на них не было, но держались эти браслеты на мне намертво. Нечего было даже думать о том, что их можно было снять без инструментов. Таким образом, если от ошейника и стены, меня вполне можно было бы освободить просто посредством ключа, то от моих кандалов так же просто избавиться бы не получилось. Это прозрачно намекало мне, что в ближайшем будущем меня могли забрать из этого места, но при этом никто не планировал в скором времени проявлять ко мне снисходительность в плане остальных уз. И теперь передо мной вставал вопрос, кто распоряжается ключом от моего ошейника. Это, конечно, мог быть просто как один из множества подходящих к замку ключей, так, возможно, и ключ, подходящий к множеству подобных замков. Правда, потом мне пришло в голову, что, скорее всего, ключ от подобного ошейника находился в руках какого-либо подчинённого или агента. Ну не верилось мне, что некто по-настоящему важный стал бы заниматься подобными вещами. Скорее, тот, по чьему желанию или решению, я, а возможно и не одна я, оказалась заключена здесь, будет держаться в стороне от подобных инструментов, передавая свою волю через посредников. Насколько я знала, у меня не было никаких врагов, и я не могла поверить, что когда-либо кого-либо могла всерьёз оскорбить. Значит, оставалось подозревать, что, то, что со мной произошло, по своей природе скорее было не личным, а по-своему довольно обезличенным делом. Соответственно, хотя я и не сомневалась, что причина моего появления здесь имела ко мне прямое отношение, по тем или иным моим свойствам, но одновременно я не думала, что, в сущности, причина имела какое-либо отношение ко мне в смысле личности. Зато я подозревала, что причина скорее была связана с тем видом или видом существ, ярким представителем которого я, по-видимому, являлась.

Что случилось со мной? Кем я теперь была? Я не знала. Но уже догадывалась, просто не осмеливалась озвучить такую догадку.

Было сыро и холодно. И мне хотелось оказаться как можно дальше от этого места. Я не хотела находиться в таком месте.

Из темноты доносился мерный стук капель воды, падавших откуда-то с высоты, скорее всего с потолка. Ощупав пространство вокруг себя скованными руками, я обнаружила, что сижу на охапке соломы. Протянув руки за пределы соломы, нащупала в полу две неглубоких ниши, круглой формы. В одной мои пальцы коснулись воды, в другой я наткнулась не какою-то кашеобразную, покрытую подсохшей коркой, массу, вероятно, еду, которой впрочем, там было не больше чем горстка, и на кусочек того, что на ощупь было похоже на размокший хлеб.

Я легла на влажную солому, на правый бок, подтянула колени к груди и положила голову в сгиб левой руки. Конечно, мне не хотелось бы пить из подобного источника, или есть что-либо в таком месте.

Нащупав рукой цепь, идущую от ошейника, запертого на моей шее, я немного потянула за неё, тут же почувствовав, как моё пусть и небольшое усилие сразу передалось от цепи на ошейник, прижавшийся к задней стороне шеи.

Потом до меня донёсся звук чьих-то тяжёлых шагов. Значит, предположила я, снаружи должен был быть коридор, или что-то подобное. Я замерла, лёжа на боку, не осмеливаясь даже пошевелиться. На мгновение, когда топот ног раздался совсем рядом, я увидела тонкую полоску света под краем двери. До этого момента я понятия не имела, где именно находилась дверь. Судя по всему, свет был явно естественного происхождения. Свеча, керосиновая лампа или фонарь, точно этого я сказать не могла. За то мгновение, на которое свет проник в мою камеру, я успела рассмотреть часть покрытого соломой пола. А ещё я обратила внимание на особенности двери. Судя по тому, как свет проник в щель, она была толстой и тяжёлой. Кроме того, я успела заметить, что вдоль основания, идёт приклёпанная стальная полоса, укреплявшая низ двери. Нетрудно было догадаться, что дверь могла быть усилена такими полосами и на других уровнях. Всё это, свет и характер двери, как мне показалось, хорошо сочеталось с примитивной донельзя камерой, в которой я очутилась.

Когда шаги стихли, я осторожно подняла голову, но затем, почти сразу, задрожав, уронила её обратно на руку. Возможно, подумалось мне, я должна была закричать, позвать этого, кого-то или что-то, прошедшего мимо.

Конечно! Именно так я и должна была поступить! Однако стоило шагам послышаться вновь, как вся моя решимость куда-то испарилась, я опять испуганно замерла, оставаясь абсолютно тихой и неподвижной. Более того, пока шаги не удалились, я даже не дышала. Эти шаги пугали меня, даже больше чем металл на моём теле, делавший меня настолько беспомощной. Меня приводила в ужас мысль о том, что от моего неосторожного движения, могла звякнуть цепь. Я боялась даже столь тихим звуком привлечь к себе внимание. Причём, у меня не было никаких сомнений в том, что, этот кто-то или что-то, кем бы он ни был, прекрасно знал, где и в каком состоянии я находилась. Просто, дело было в том, что я не хотела привлекать внимание именно к себе самой. Конечно, позже меня обучили различным способам, которыми мне подобает привлекать к себе внимание, как и разъяснили то, как этого делать не стоит. Однако в той ситуации, теперь я в этом уверена, мои инстинкты подсказали мне правильное поведение. Честно говоря, они редко, если когда-либо вообще, обманывали меня.

Зато, с каким облегчением я вздохнула, когда шаги стихли! И, разумеется, уже мгновением спустя, снова начала корить себя, за то, что упустила возможность заявить свои требования или протесты. Даже больше, вскоре после того, как я перестала слышать шаги, я поднялась на колени! Я должна рассердиться! Я должна стучать в дверь! Я должна кричать! Я должна привлечь к себе внимание! Я должна настаивать на том, чтобы ко мне кто-нибудь подошёл! Я должна потребовать, чтобы меня освободили! Я должна бесноваться и угрожать! Я должна попытаться смутить своих тюремщиков, запугать, заставить считаться с моими желаниями! Если придётся, я должна требовать соблюдения законности!

Впрочем, у меня не было ни малейшей возможности постучать в дверь. Я даже дотянуться до неё не могла. Я была прикована цепью так, что сделать это было попросту невозможно. И я нисколько не сомневалась, что это было не случайно.

Я попыталась подняться на ноги, но выпрямиться не получилось, стоять пришлось, согнувшись в поясе. Цепь на моей шее не позволяла мне встать вертикально. Впрочем, не только цепь. Стоило мне поднять руку, как она коснулось потолка. До этого, я понятия не имела, что потолок здесь был настолько низок. Ничего не оставалось, кроме как снова лечь на солому. Я был испугана и встревожена. То место, в котором я очнулась, оказалось даже не клеткой или камерой, а скорее какой-то конурой.

Моё настроение, как и моя готовность негодовать, решимость протестовать и немедленно требовать справедливости, демонстрировать воинственность быстро упали до нуля. Мир вокруг меня погрузился в тишину, лишь изредка прерываемую тихими металлическими звуками издаваемыми цепью. Эта тишина очень располагала к обдумыванию сложившейся ситуации. Я пыталась наложить на неё весь свой прежний опыт, все полученные за прежнюю жизнь знания. Разумеется, вскоре я пришла, к логичному выводу, что ничего из этого, вероятно, не будет особо релевантным или полезным в моём текущем печальном положении, или, что более вероятно, состоянии. По меньшей мере, будет выглядеть глупо и даже смешно, когда позу воинственности принимает тот, у кого цепь на шее, и он не может даже встать и выпрямиться. Скорее, в такой ситуации, да ещё и с учётом кандалов на руках и ногах, любые мои просьбы и требования покажутся абсурдными. Можно не сомневаться, что решения относительно меня уже кем-то приняты, и более того, уже начали приводиться в исполнение. Если и было время, когда подобные угрозы и протесты могли бы возыметь какой-нибудь положительный эффект, то оно, скорее всего, осталось в прошлом. И кстати, я почему-то не сомневалась, что я была не единственной, кто оказался в этом месте. Цепи, кольцо, углубления в полу, очевидно маленькое и тесное место моего заключения, непонятность того, как я здесь вообще очутилась, наталкивало на мысль о том, что таких как я, здесь может оказаться немало. Так что пусть уж они, подумала я, если желают, принимают позу оскорблённой невинности и устраивают бесплодные протесты. Лично я, учитывая мой характер, мало того, что я не видела в них смысла, но также и небезосновательно опасалась, что такие действия не могут быть встречены благоприятно, разве что, возможно, очень кратковременно, в самом начале, как повод для развлечения. Кроме того, я задумалась над природой законности. Люди в своей наивности, зачастую склонны думать с точки зрения той законности, с которой они сами знакомы, и которую они, так или иначе, считают единственно возможной. Нетрудно понять, насколько ошибочно это представление. Ведь никто не отрицает того, что у всех цивилизаций и культур, были и есть свои обычаи и своя законность. А если эти культуры так отличаются одна от другой, то почему законы в них должны быть одинаковыми? В действительности, те законы, с которыми я сама была знакома, во многом противостояли и противоречили природе, что, на мой взгляд, уже было своего рода отклонением от законности. По крайней мере, они, эти законы, были нехарактерны для большинства культур и исторически нетипичны. Нет, безусловно, если намерение состоит в том, чтобы противоречить природе, а не исполнять её законы, то в этом был смысл. Таким образом, то, что их результатом были страдания людей и социальный хаос, со всеми сопутствующими этому бедствиями, уже можно считать вовсе не случайностью, а скорее предсказуемым последствием этих законов, превосходно справившихся с поставленными задачами. Но ведь не все законы нужны для подобных целей. То, что я лежала в темноте и в цепях, и рассуждала над действительностью и непритязательностью того затруднения, в котором я оказалась, и очевидно практичные и рутинные аспекты, лишавшие меня свободы и делавшие совершенно беспомощной, заставляло меня подозревать, что моя текущая ситуация, вероятно, ни в чём не будет нарушать законность. Скорее, это подталкивало к мысли, что это было в полностью осознанном согласии с ней. Кроме того, я подозревала, что теперь, или уже вскоре, я буду просто опутана законностью, вот только эта законность, скорее всего, может оказаться, совершенно отличающейся от всех знакомых мне законов. Что-то подсказывало мне, что данная законность, будет основана не на политике, а на биологии.

Начало давать знать о себе чувство голода. Однако, несмотря на всё усиливающиеся его позывы, я не решалась ни пить из углубления в полу, ни пачкать губы той, возможно, съедобной грязью, что нашлась во второй лунке.

Меня начало потряхивать, и я сама не знала от чего больше, то ли от холода, то ли от ощущения своей полной беспомощности.

Мне вдруг подумалось, что если для меня было бы глупо или даже абсурдно, если не опасно, как я подозревала, играть в воинственность, протестовать или угрожать, взывать к законности, которая очень даже могла оказаться совсем не на моей стороне, то, возможно, можно было бы разумно обратиться к жалости, к милосердию похитителей? Нельзя ли было попытаться сделать ставку на мольбы, вооружившись беззащитностью, оградившись доспехами слёз, чрезвычайной беспомощности и потребностей? Нельзя ли попытаться начать умолять их о милосердии? Возможно, был смысл задуматься над тем, чтобы привлечь их внимание к тому, в каком отчаянно затруднительном положении я оказалась, сделав почти невероятный выбор в пользу стояния перед ними на коленях и протягивания к ним рук? Может быть, попав в такую отчаянную ситуацию, стоило отважиться и принять это положение, столь естественное, столь уместное для просящего? Нельзя ли было начать рыдать или хотя бы попытаться притвориться что рыдаю? Уверена, что они не смогли бы сопротивляться столь жалобному зрелищу. Конечно же, столь явный контраст между слабостью пленницы и предполагаемой силой похитителей, мог с куда большей вероятностью привести к успеху, чем сотрясание воздуха пустыми угрозами, бессмысленными протестами и выдвиганием бесполезных требований.

Меня уже начал мучить голод. Вот только пить и есть в этом месте мне по-прежнему крайне не хотелось.

Впрочем, мне самой было понятно, что все мои расчёты и надежды разбивались о суровую действительность. Все факты, что окружали меня, начиная с моего появления здесь, явная рутинность манеры лишения меня свободы, характер этой камеры или конуры, предполагали некую систематичность, намекали, что это не было уникально, что я не была здесь первой, и скорее всего, не буду последней. Казалось просто неправдоподобным, что это всё было сделано специально для меня. А значит, вероятность того, что мои просьбы и мольбы смогут разжалобить моих похитителей, можно было считать пренебрежительно малой.

Я немного поёрзала, пытаясь найти удобное положение.

Было трудно постичь окружавшую меня действительность. Темнота, сырость, камни, стены, сырая вонючая солома, ошейник, цепи, моя нагота. И одновременно с этим, некое странное чувство защищенности, возникавшее просто от того, что я была на цепи.

Вариант что я сошла с ума, я даже не рассматривала. Цепь была слишком реальной.

Через некоторое время, я перевернулась на живот и, подползя к тому углублению в полу в котором была вода, припала к нему губами. Ещё чуть позже я протянула руку к другой полости и, забрав оттуда размокшую корку хлеба, съела её. Уже через мгновение, я с жадностью набросилась на ту порцию еды, что была оставлена в том же углублении. А позже, я ещё и тщательно и систематично, пальцами исследовала внутреннюю поверхность ниши, подобрав каждую крошку еды, которая оказалась пропущенной в первый момент. Внезапно каждая частичка еды стала для меня драгоценной. По мере того как я с благодарностью слизывала с пальцев одну крошечную влажную крупинку за другой, я всё яснее сознавала что, теперь вопрос моего питания, вплоть до таких деталей как время приёма пищи, количество этой самой пищи, да и будет ли эта пища вообще, в буквальном смысле этого слова зависит от кого-то другого. И понимание этого не могло меня не пугать.

Я снова склонилась над первым углублением, в котором ещё оставалось немного воды, допила её, а затем, вытерев рот тыльной стороной ладони, перекатилась на спину и уставилась в темноту.

Потом я подняла согнутые колени, и закинула скованные наручниками руки за голову. В руки вдавилась цепь, лежавшая позади меня, соединявшая мой ошейник с кольцом в стене.

Меня нельзя было назвать ни сильной, ни крепкой. Я не была каким-нибудь мощным и опасным существом, я даже никогда не была достаточно сильна, по сравнению со своими сверстницами. Тогда в чём, спрашивала я себя, был смысл тех цепей, которые на меня надели. Возможно, они были для меня уроком. Нет, что и говорить, они превосходно справлялись со своей задачей! Я была их беспомощной пленницей. Они отлично удерживали меня на месте! Я не смогла бы броситься к двери, если бы та вдруг открылась. Я не могла бегать. Я не могла свободно пользоваться руками. Не трудно догадаться, что они могли бы препятствовать мне, особенно вначале, если бы я оказалась настолько склонной к истерикам и панике. Но что-то заставляло меня подозревать, что основная причина того, что я оказалась в них, имела весьма отдалённое отношение безопасности. То, что они были на мне, то, что я была в них и чувствовала себя столь беспомощно, скорее всего, было предназначено, особенно в данный момент, чтобы преподать мне определённый урок. Чтобы позволить мне начать знакомиться с цепями, позволить мне начать привыкать к ним. Чтобы эти глубокие и наглядные символы начинали учить меня тому, чем я стала, кем я теперь была. Это также намекало мне на то, что позже, я и такие как я, часто могли бы обнаружить, что закованы в цепи. Но это, также заставляло меня предположить, что кроме практических вопросов, таких как соображения безопасности и символизма, эти цепи могли бы расцениваться кем-то с точки зрения уместности, я и возможно другие такие же как я, оказались теми, для кого было бы уместно быть посажеными на цепь. Мы были тем видом существ, которым это подобало. Безусловно, вне всех этих соображений, у меня не оставалось никаких сомнений, в эффективности этих цепей. Держали они нас отлично.

Я перекатилась на бок. Мне вспомнилась простая постная скудная пища, которую для меня оставили. Кем была я, в который раз спрашивала я себя, если подобная субстанция считалась для меня подходящей. А ещё цепи. Кем была я, что должна была носить цепи?

Я догадывалась и не осмеливалась озвучить свою догадку, я знала, но боялась это признать.

Я подтянула колени к груди и, обхватив руками плечи, свернулась в калачик на сырой соломе, словно стараясь стать ещё меньше, чем была.

Было холодно. Из коридора больше не доносилось ни звука. Я тоже старалась соблюдать тишину и не шевелиться. Каким странным бы это не показалось, но оказывается, можно почувствовать некий комфорт и безопасность, находясь в такой ситуации, будучи прикованной цепью.

Глава 3

Я снова посмотрела вдоль стены, и в этот момент услышала голоса, доносившиеся из дома. Настолько быстро, насколько это было возможно в моей ситуации, дрожа от страха и морщась от боли в стопах, исколотых острыми гранями камней, я отошла от становившегося опасным места, собираясь, обогнув кустарник и ряд маленьких замысловато постриженных деревьев сада, вернуться к фонтану.

— А ну стоять, — услышала я, мужской голос, и немедленно замерла на месте.

Мне показалось, что сердце провалились куда-то вниз и теперь бьётся в пятках. Я повернулась и, конечно, не мешкая ни мгновения, упала на колени, и склонила голову до бледно-лиловой травы, именно такого цвета она была в этой части сада. Ладони моих рук также прижались к траве по обе стороны от моей головы.

Команда, остановившая меня, была произнесена мужчиной! И конечно я не посмела посмотреть на того, кто остановил меня. Ведь на это я не получала разрешения. Но как можно было услышать здесь мужской голос? Откуда мог взяться здесь мужчина, в саду, в это время дня?

Обычно мы покидаем сад, когда в него входят мужчины-работники, например, садовники. Мы не для их глаз. А если должны быть гости, которых мы должны развлечь, то нас извещают заранее, обычно за несколько часов. В конце концов, у нас должно быть время, чтобы подготовиться. Нужно принять ванну, сделать причёску. Требуется время, на подбор шелков, духов и украшений. А ещё макияж и прочие тонкости. С другой стороны, по иронии судьбы, наш внешний вид, на достижение которого было брошено столько сил и средств, столько внимания было уделено деталям, зачастую, как может показаться, считается чем-то само собой разумеющимся нашими гостями. Порой, когда мы обслуживаем их, мне кажется, что они нас едва замечают. Конечно, не стоит забывать, что в таких ситуациях от нас требуется быть скромными и служить с почтительностью. Правда, это может измениться в любой момент, достаточно слова или даже щелчка пальцев.

Но как мог очутиться здесь, в саду, в это время суток, мужчина?

Я по-прежнему не отрывала головы от земли. Мне не было дано разрешения на то, чтобы поднять её.

Иногда, когда мужчинам необходимо войти в сад срочно, или без заблаговременного уведомления, скажем, как это делают охранники при исполнении своих служебных обязанностей, например при обходах, или инспекциях, то по сигналу гонга мы должны быстро подобрать наши покрывала и, встав на колени головой вниз, накрыть ими себя. Эти покрывала совершенно непрозрачны. В конце концов, мы не для глаз простых смертных.

Вот только в данный момент я не была скрыта под покрывалом!

Кем же мог быть этот мужчина? А ведь на мне была только лёгкая шёлковая туника, чрезвычайно короткая и практически прозрачная. Конечно, этот наряд не оставил каких-либо сомнения относительно моих форм.

Глава 4

Не знаю, сколько я пролежала в темноте. Порой мне удавалось задремать. Я потеряла счёт времени. Я понятия не имела, какое снаружи было время суток, который был час и даже день. Честно говоря, меня терзали сомнения даже относительно времени года.

Несколько раз в более мелком углублении в полу около меня появлялась еда, всё та же съедобная субстанция и корка хлеба. Всякий раз её туда подкладывали в тот момент, когда я спала. Однако больше я не позволяла ей там задерживаться. Я нетерпеливо и с благодарностью поглощала всю порцию целиком, не оставляя ни крошки.

Однако уже в течение долгого времени в нише ничего больше не появлялось. Углубление для воды само пополнялось тонкой, практически исчезающей струйкой воды, которую я не без труда смогла нащупать пальцем. Фактически, это было чуть больше чем сырость. Где возникала эта струйка, в темноте сказать было трудно, но, несомненно, что она брала начало там, куда падали капли, мерный стук которых явственно разносился по конуре. Возможно, вода капала с потолка или из некой трубы или выступа. В верхней части ёмкости для воды я нащупала крохотное отверстие, которое, по-видимому, служило для перелива излишков жидкости в какую-нибудь дренажную трубу. Правда, уровень в нише всегда был настолько низким, а струйка настолько тонкой, что за всё время, воды ни разу не накопилась столько, чтобы этот перелив потребовался. Я быстро научился беречь воду, вплоть до того, что собирала языком каждую каплю с грубой поверхности углубления.

Но меня пугало то, что за последнее время в продовольственную нишу больше не положили, ни грамма каши, ни крошки хлеба.

Меня мучил голод. А ещё больше меня мучил вопрос, не забыли ли обо мне мои похитители. А что если они оставили меня здесь умирать?

Собрав всю свою храбрость, я принялась жалобно кричать:

— Я голодна! Пожалуйста, накормите меня! Пожалуйста! Я голодна!

Признаться, я сомневалась, что кто-либо услышал мои призывы. У меня возникло ощущение, что вокруг никого не было.

Я налегла на цепи, но они надёжно удерживали меня на месте.

Насколько же беспомощной я была! И как терзал меня голод. Я уже была готова на всё что угодно только бы поесть.

Наконец, возможно спустя сутки, проснувшись, я снова обнаружила в углублении немного каши и корочку хлеба. Каким редким яством они мне показались в тот момент. Я набросилась на них с жадностью оголодавшего маленького зверька. Ничего удивительного, если учесть, что в течение дня или двух эта пища впервые, наконец-то, появилась в нише для кормления. Я чувствовала, что за эту пару дней сильно похудела. Несомненно, это сказалось на моей фигуре. Но что ещё важнее, как мне кажется, я научилась обходиться тем, что мне давали и быть благодарной за это, независимо от того, чем это могло бы быть. Кроме того, конечно, я окончательно уяснила, куда острее и глубже чем прежде, что моя еда, даже такая простая, зависит от других.

Я проснулась внезапно, словно от толчка. Мне показалось, что я услышала какой-то звук долетевший снаружи. Я насторожилась, испуганно замерла, внимательно прислушиваясь. Точно! Звук! Снаружи! Насколько я смогла определить, он доносился откуда-то из левого крыла коридора.

Торопливо поднявшись, я встала на колени. Меня охватил дикий испуг. Меня прямо трясло от страха. Мои цепи позвякивали в такт с моим дрожащим телом.

Потом я услышала резкий скрежещущий звук, приглушённый расстоянием. Судя по всему, где-то далеко, слева по коридору, открылась тяжёлая дверь. А потом я услышала голос, и моё сердце чуть не остановилось. Я даже не знаю, что я ожидала услышать всё это время. Возможно, я опасалась, что это мог быть просто какой-либо животный звук, не столько голос, сколько лай или рычание. Но это был звук человеческого голоса.

Я быстро ощупала своё тело. Я была в панике. Я была раздета. Но насколько же худым мне показалось моё собственное тело теперь!

С каждым мгновением ужас во мне рос и ширился. Это же был не просто человеческий голос, это был мужской голос!

Я услышала, как открываются двери в разных сторонах коридора, и с каждым разом звук становился всё ближе и ближе. Теперь я различила, что голос был не один. Там, снаружи было много мужчин. В их голосах отчётливо слышались требовательные нотки, свидетельствовавшие о том, что эти люди не из тех, кто будет терпеть какие-либо вопросы или промедления. Сами голоса, хотя и совершенно ясно мужские и человеческие, показались мне сильно отличающимися от тех голосов, с которыми я была знакома. Я сама до конца не была уверена, в чём именно состояли различия. Может быть, просто дело в том, что они говорили несколько громче, чем мужчины, к которым я привыкла, но такое зачастую обусловлено культурными различиями. И всё же я думаю, что было и что-то ещё, нечто большее, чем просто некая разница в громкости. Также, я не уверена, что дело было в акценте, хотя таковой у них, конечно, имелся. Причём этот акцент, как это ни странно, отчетливо проявился в словах, которые они, по мере того как открывали двери, произносили на разных языках, некоторые из которых я даже смога узнать, хотя говорить на них я не могла. С другой стороны, языка, на котором они вполне естественно перебрасывались между собой, я опознать не смогла. Нет, всё же, дело было не столько в громкости или акценте, сколько в чём-то ещё. Возможно, в их голосах напрочь отсутствовали нотки застенчивости и извинений, и это резало мой слух. Возможно, это дело было в простой и естественной уверенности, и это так поразило меня. К тому же, в тоне их голосов, умных, ясных, уверенных, полных затаённой силы, не трудно было разобрать простой и недвусмысленный командный аспект. В действительности, в громких голосах некоторых из мужчин, возможно, являвшихся лидерами, сквозили нотки того, что лучше всего могло бы быть охарактеризовано как естественная врождённая властность. Признаться меня это ужасно смутило. Как смеют, они говорить подобным тоном? Кем они себя возомнили? Мужчинами? Они что, решили, что они — мужчины? Под этим словом я, конечно, подразумевала тех «мужчин», которые, в некотором смысле, давно были запрещены женщинами, или отброшены теми мужчинами, с которыми я была знакома. А вдруг они, и правда, могут оказаться именно такими мужчинами? А если так, то, какие последствия может это повлечь за собой для такой как я сама? Как могу я, учитывая то, кем я была, относиться к таким существам? Исходя из какой модальности, из каких предпосылок это можно будет сделать?

Я снова провела руками по телу. Да, теперь я была значительно стройнее, чем прежде. Это я могла констатировать даже в темноте. Ничего удивительного при таком-то режиме питания.

Звуки отрываемых дверей слышались всё ближе. Судя по скрежету и ударам, это были такие же тяжёлые двери, как и та, что закрывала мою камеру.

В щели под дверью, мелькнул луч света, высветивший толстые доски и железную полосу усиления. Несомненно, это был довольно тусклый свет, но даже она показался мне необыкновенно ярким. Ничего удивительного, после стольких дней проведённых в кромешной тьме.

Совсем рядом слева, послышался уже знакомый звук открытой двери, а потом властный голос. И снова я смогла идентифицировать язык, на котором была произнесена команда, но на котором я сама говорить не могла.

Наконец, всего несколько мгновений спустя, я услышала скрип повёрнутого в ключа, большого и тяжёлого, судя по всему, и металлическое клацанье замка двери моей собственной камеры.

Внезапно осознав, что дверь вот-вот откроется, а по ту сторону находится мужчина, я отчаянно, дико торопясь, вскинула закованные в кандалы руки и, перебросив волосы со спины на грудь, как смогла, распределила их спереди.

В тот момент, когда дверь открылась, моя нагота уже была, насколько это возможно в данной ситуации, прикрыта.

Резанувший по глазам свет заставил меня вздрогнуть. Это был всего лишь тусклый фонарь, удерживаемый высоко в дверном проёме, но его хватило, чтобы на время ослепить меня. Я зажмурилась и отвернула лицо в сторону, одновременно прикрывая руками тело.

— Сохраняй абсолютную тишину, — предупредил строгий голос.

Мужской голос. Впрочем, я и без его команды не осмелилась бы издать хотя бы тихий звук.

— О, вижу, что тебя нет нужды инструктировать относительно того, что стоять следует на коленях, — насмешливо заметил он, заставив меня задрожать. — Ты уже и сама знаешь, какую позу надо принимать в присутствии мужчины. Это радует.

Я немного поёжилась, буквально кожей ощутив оценивающий взгляд мужчины. Я отчаянно пыталась обуздать те эмоции, что всколыхнул во мне его взгляд. Но всё чего мне удалось добиться, был его понимающий смех. Подозреваю, что в тот момент я густо покраснела.

— Опусти голову на пол, — приказал мне мужчина.

Конечно, я повиновалась немедленно. В моих глазах стояли слезы, от яркого света, как я пыталась себя убедить. Мужчина, вошёл в камеру.

Фонарь остался в руках его товарища, оставшегося за дверью. Мне было несложно угадать местонахождение источника света, даже притом, что я опустила голову, и глаза мои были закрыты. Мужчина присел рядом со мной.

— Спокойно, — буркнул он. — На меня не смотреть.

Его слова, на мой взгляд, были совершенно лишними. Мои глаза так болели от света, что я просто не могла смотреть на что-либо или кого-либо.

Он отбросил мои волосы с шеи, и я почувствовала лёгкий нажим. Это ключ вошёл в замок моего ошейника. А затем, через мгновение, впервые не знаю за сколько дней, эта тяжёлая металлическая полоса, плотно облегавшая мою шею, крепкая и несгибаемая, вместе со своей цепью, державшей меня у кольца в стене, свалилась с моего горла. Я больше не была прикована цепью к стене!

Конечно, я не решилась поднять головы. Я даже не пошевелилась, не посмотрела на него, не издала ни звука. А затем я почувствовала, как его рука легла на мои волосы. То, что произошло дальше, заставило меня задрожать. Мужчина вдруг резким рывком поставил меня на четвереньки, а потом, удерживая меня с этой позе, толкнул мою голову вниз, вынудив опустить её почти до пола. Причём делал он всё это, отнюдь не нежно. Со мной обращались так, словно я могла бы быть не больше, чем животным.

— Будешь сохранять это положение, — приказал он, — пока не получишь разрешения изменить его. А теперь, выходи в коридор. Там тебе укажут, куда и как встать, и проинструктируют о дальнейшем.

Я затряслась.

— Головы не поднимать, — предупредил мужчина. — На нас не смотреть.

Совершенно ошеломлённая и напуганная происходящим, я попыталась подчиниться и ползти к двери, но тут же неловко завалилась вперёд, запутавшись в цепях. На мгновение меня охватила паника. Растянувшись на полу, я оказалась неспособна даже пошевелиться от ужаса. Я была совершенно обнажённой перед ним. Я с ужасом ощущала, насколько уязвимой оказалась моя открытая спина. Уже тогда, даже зная так мало, как в тот момент, я боялась, что он мог не обрадоваться возникшей заминке и просто ударить меня или пнуть. Однако, по крайней мере, в этот раз, мужчина посчитал целесообразным, отнестись ко мне с терпением. Наконец, мне удалось справиться со своим страхом, снова подняться на четвереньки и, медленно и осторожно, на трясущихся конечностях поползти из камеры. Как выяснилось поспешность при движении на четвереньках с закованными в цепи руками и ногами ни к чему хорошему не приводит. Оказалось, что намного проще перемещаться размеренно и постепенно. В принципе, не трудно ползать на четвереньках, даже в таких цепях которые были на мне, просто надо учитывать длину цепей, когда собираешься сделать шаг.

Единственное что я смогла разглядеть, оказавшись снаружи, это покрытый каменными плитками пол коридора. И ещё ноги пары мужчин стоявших поблизости. Поднять взгляд выше я не решилась, так что в поле моего зрения попали только их тяжёлые закрытые сандалии. Один из них склонившись надо мной, взял меня за плечо и, подведя к центру прохода, поставил на линию, прочерченную вдоль продольной оси коридора. Если смотреть от двери моей камеры, то головой я была повёрнута влево.

Я слышала, как позади меня открываются другие двери, одна за другой. Открытие каждой сопровождалось мужским голосом, произносившим фразы на разных языках. Но сама я оставалась, на том же месте, куда меня поставили, не смея, ни поднять головы, ни изменить свою позу даже в наименьшей степени. Меня уже поставили туда, куда надо, и так, как надо, оставалось дождаться, когда меня проинструктируют о дальнейшем.

В этот момент я, наконец, полностью осознала то, что мужчина, который ко мне обратился, сделал это на моём собственном языке. Дело в том, что обычно человек считает такие вещи само собой разумеющимся.

Сзади, постепенно удаляясь, до меня доносились звуки открывающихся дверей. Пятна света метались по мощёному каменной плиткой полу коридора, отмечая местоположение фонарей.

Разумеется, он говорил с акцентом. Хотя, конечно, можно говорить на языке, который не изучал с детства без акцента, однако, как нетрудно догадаться, это скорее исключение из правил. Человеческой речи вообще свойственно сохранять иностранный оттенок. Иногда человека, говорящего на неродном языке, выдают такие мелочи, как случайные ошибки в произношении, скажем, чередующихся гласных. Особенно это может проявляться в ситуациях напряжённости, таких как гнев или страх. Однако насколько я смогла заметить, этот мужчина не предпринял даже попытки замаскировать свой акцент. Похоже, то, что его речь была понятной для меня, показалось ему вполне достаточным. А ещё я никак не могла идентифицировать язык, на котором эти мужчины говорили друг с другом. Этот язык не был одним из тех, которые я знала, или хотя бы просто могла узнать. И всё же, как бы странно это ни было, но иногда в их речи проскакивало что-то, что напоминало мне о других языках, с которыми я, до той или иной степени, хотя бы по звучанию, была знакома. Время от времени мне даже казалось, что я смогла вычленить знакомое слово. Понятно, что похожие слова в разных языках вовсе не должны были означать похожие предметы. У сходного по звучанию слова в других языках могут быть совершенно другие значения.

Я стояла на четвереньках, не поднимая головы. Мои глаза уже начали приспосабливаться к свету. Единственными источниками света в коридоре, насколько я могла судить, были те фонари, что принесли с собой мужчины. Стоит людям покинуть помещение, и здесь снова воцарится полная темнота. Предположительно, этот коридор должен был заканчиваться некой дверью или воротами. Даже если бы у меня был шанс освободиться от ошейника, посредством которого я была прикована к стене моей камеры, даже если бы я оказалась в состоянии, тем или иным способом открыть тяжёлую дверь, державшую меня в камере, как нетрудно догадаться, вскоре я столкнулась бы с очередной преградой, которая перекрывала коридор. Кроме того, коридор был полностью погружен в кромешную тьму, так что стоило только направить на меня свет, и я оказалась бы совершенно ослеплённой, в полной власти того, в чьих руках был фонарь.

Подозреваю, что с точки зрения вошедших мужчин этот коридор был едва освещён, в конце концов, освещённость это тоже понятие относительное, в то время как мне казалось, что здесь всё было залито ярким светом.

Я заметила, что рядом со мной остановился мужчина. Его ноги были обуты в тяжёлые закрывавшие стопы сандалии, такие же, как и у других. Кроме сандалий, на его ногах больше ничего не было. Краем глаза я рассмотрела, что он носил тунику, или что-то на неё похожее. Мне был не знаком подобный предмет одежды. Это был наряд совершенно непохожий на те вещи, к которым я привыкла. Всё говорило о том, что я попала в абсолютно мне не знакомое место. И жизнь в этом месте, как мне сразу же показалось, сильно отличалась от того, к чему я привыкла. Ноги мужчины выглядели очень крепкими и сильными. Это напугало и встревожило меня. Что это было за место, спрашивала я себя. Насколько же оно отличается от тех мест, с которыми я была знакома. Напрашивался закономерный вывод, что я находилась вне привычной для меня культуры. Это не могло быть моей культурой. Это точно какая-то иная культура. Причём она может разительно отличаться от моей собственной. Здесь всё может очень отличаться от знакомого мне порядка вещей.

И мои предположения, как вскоре мне предстояло узнать, оказались правильны, и даже более чем правильны.

Наконец, столь пугавший меня мужчина отошёл. Но, не успела я облегчённо вздохнуть, как его место занял другой, задержавшийся около меня. Головы я, по понятной причине не поднимала, но отлично знала о его присутствии, и оно тревожило меня не меньше, чем присутствие его товарища. Этот казался таким же крупным и сильным, как и предыдущий.

Да, местная культура, подумалось мне, отличалась от моей собственной в каждой детали. Всё здесь, начиная от характера моего заключения и заканчивая архитектурой, одеждой, железом на моих запястьях и щиколотках буквально кричало о её примитивности.

Я по-прежнему не поднимала головы. Что это было за место? Как я попала сюда? Конечно же, я не должна была здесь находиться! Но внезапно я вздрогнула. А что если, подумала я, и эта мысль меня ужаснула, что именно здесь я и должна находиться. Вдруг я была чужой там, где я жила прежде. Может быть, это именно то место, которому я принадлежу.

Мужчина, остановившийся подле меня, пошёл дальше по коридору. Судя по тому, что я больше не слышала звуков открываемых дверей, все камеры уже были открыты.

Наконец, я решилась и чуть-чуть, буквально на миллиметр приподняла голову. Перед собой я увидела тонкие лодыжки, как и мои собственные, закованные в кандалы. Итак, я была всего лишь одним из элементов колонны. Значит, мои догадки и подозрения оказались верны. Я оказалась здесь в результате отбора, основанного на том или ином критерии, возможно, вполне беспристрастном и объективном, но не имевшем отношения ко мне лично. Дело было вовсе не в том, что я кого-либо походя оскорбила, и соответственно, что моё тяжёлое положение было задумано для чьего-то развлечения, или, что оно являлось часть некой сладкой мести. Конечно, будь я здесь одна, и, такую причину можно было бы рассматривать всерьёз. Но таких как я в этом коридоре скопилось много, а потому подобные мысли можно было выкинуть из головы и забыть. Нет, пожалуй, причина была обезличена. Моё нахождение здесь, скорее всего, было не столько следствием того, кем я была, сколько чего-то ещё, возможно, того, чем я была. Оставалось предположить, что главная причина, по которой я оказалась здесь, имела отношение к тому виду или сорту, к которому я принадлежала. Теперь оставалось только выяснить, что же это мог быть за вид или сорт. Только как? Этого я не знала. Пока. Я посмотрела на лодыжки стоящей передо мной на четвереньках женщины. Их плотно облегали браслеты кандалов. Несколько звеньев соединявшей их цепи лежали на камнях. Нетрудно было догадаться, что металл на моих собственных ногах, хотя я сама его знала только на ощупь, и на свету рассмотреть просто не успела, выглядел точно также или, по крайней мере, очень похоже. У него просто не было бы никаких причин хоть в чём-то отличаться. Нет, не могло было бы быть ничего уникального или особенного, что как-либо выделяло кого-либо из нас стоявших в этой колонне, простиравшейся далеко вперёд передо мной и, несомненно, далеко назад. Я понятия не имела, сколько нас здесь было. Поначалу я ещё пыталась считать звуки открытия дверей, но быстро сбилась. Возможно, по крайней мере, мне так казалось, в этой колонне нас собралось не меньше пятидесяти. Часть стояла впереди меня, часть позади. По-моему я оказалась где-то ближе к концу колонны, приблизительно в двух третях пути от дверей коридора. Та, что стояла передо мной, и как та, что была позади, насколько я поняла, исходя из того, на каких языках к ним обращались, говорили не на моём языке, а возможно, и не на языках друг друга. Я подозревала, что такое расположение каждой из нас в колонне, не было случайностью. Не думаю, что у нас получилось бы перекинуться парой слов, по крайней мере, пока.

Послышались тяжёлые шаги. Приближался кто-то обутый в сандалии. Я мгновенно опустила голову как можно ниже и облегчённо вздохнула, когда мужчина прошёл мимо.

Мне, как, несомненно, и всем остальным, запретили смотреть на наших похитителей. Признаться, меня это тревожило. Конечно, меня волновал вопрос, почему. Впрочем, я и сама до колик боялась смотреть на них. Я не знала и, честно говоря, опасалась того, что могла увидеть. Но почему они сами не хотят, чтобы мы увидели их, спрашивала я себя. Не может ли быть так, что их обличие настолько ужасно или отвратительно?

А вдруг они изуродованы, пришло мне в голову. Или, возможно, на самом деле они вообще не люди? Эта мысль заставила меня задрожать от страха. Что если они — животные! Мне не хотелось быть съеденной! Впрочем, я сомневалась, что они могли быть животными, как и в том, что меня доставили сюда в качестве пищи. Во-первых, это было сомнительно с экономической точки зрения, а во-вторых, не похоже, чтобы меня откармливали. Скорее наоборот, принимая во внимание ту зверскую диету, на которую меня посади, на мне не осталось ни капли жира, а моя фигура стала достойной фотомодели. А вот это уже предлагало совершенно противоположную теорию относительно того, что могло бы быть одной из моих главных ценностей в таком месте. Признаться, такие мысли напугали меня не меньше, чем перспектива быть съеденной, и я немедленно выбросила её из головы. Это было слишком ужасно, чтобы даже думать об этом.

Внезапно я услышала, металлический лязгающий звук, испугавший мне. Он донёсся сзади, скорее всего с конца колонны. Такой звук издаёт цепь, брошенная на пол.

— Спокойно, — послышался успокаивающий мужской голос около меня.

Потом до меня донеслись другие слова, сказанные на других языках, но с той же интонацией, впереди от меня и позади. Не трудно догадаться, что и их смысл был, скорее всего, подобен.

— Спокойно, маленькая вуло, — снова сказал голос на моём языке.

Я замерла. Конечно, что такое это «вуло», мне было не известно. Я прислушивалась к тем звукам, что медленно приближались ко мне сзади. Сначала металлический лязг звеньев разматываемой цепи, потом короткая пауза, по-видимому, перед каждой девушкой в колонне. Каждая такая пауза заканчивалась отчётливо слышимым щелчком, как будто сталкивались два куска металла. Вскоре звук начал доноситься уже совсем близко. До меня оставалось всего несколько шагов.

На мгновенье мелькнула мысль вскочить и бежать. Но к счастью разум взял верх. Не трудно было представить, что попытка побега кончится падением на пол. Мои ноги были скованы. К тому же, куда здесь можно было бы бежать?

Впрочем, не менее важно было и то, что я сама знала, что у меня просто не хватит смелости на то, чтобы бежать, даже если бы я не была закована в кандалы и находилась не здесь, а где-нибудь в другом месте, более или менее мне знакомом. Даже в то время я смогла сообразить, что только полная дура, может поступить столь глупо, и попытаться выказать даже самое минимальное неповиновение таким мужчинам, как эти.

Чуть повернув голову, я покосилась вправо и вперёд. Передо мной, перечёркивая пол колебалась тень того мужчины, который говорил со мной. По-видимому, он держал в поднятой руке фонарь, такой, какие я успела разглядеть в руках других его товарищей. Судя по тени, он совершенно точно был одет в тунику, или подобную ей одежду. Даже его тень казалась мне крупной и пугающей. Потом слева от меня появилась тень ещё одного мужчины, находившегося позади меня. Судя по очертаниям тени, довольно бесформенным, он нёс что-то в правой руке, какой-то моток чего-то. В тот момент, я ещё не знала, чем окажется этот моток. Теперь-то я понимаю, что ответ был очевиден, но в то время этот вариант я даже не рассматривала. Кроме того, знай я в тот момент несколько больше о том месте, в котором оказалась, то одно местоположение этого мужчины, позади и слева от меня, стало бы для меня источником заслуживающего внимания предчувствия.

— Спокойно, маленькая таста, — успокаивающим тоном сказал мужчина.

Мне не было известно, чем может быть эта «таста». Я уже не раз успела услышать слова «таста» и «вуло», а также и кое-какие другие, вплетённые в выражения, сказанные на различных языках этими мужчинами, стоявшими в других местах вдоль колонны. Это позволяло сделать логичный вывод, что эти слова, «вуло» и «таста» были словами их собственного языка. Разумеется, никто из нас не знали их значения.

Внезапно я услышал, прямо рядом с собой, скрежет упавшей на каменный пол цепи, и прежде чем я успела что-то сообразить, задуматься о той реакции, на которую я могла бы отважиться, на мою шею лёг металлический ошейник, закрывшийся с сухим щелчком. Этот, как и тот, что был на мне в камере, плотно прилегал к шее. Очевидно, это был один из большого количества таких же ошейников, которые, насколько я успела разглядеть, украдкой бросив взгляд влево, свисали с нижних концов витков длинной цепи, висевшей передо мной. Через мгновение та, что стояла на четвереньках передо мной, тоже оказалась в ошейнике, и цепь с раскрытыми ошейниками унесли вперёд, убрав из поля моего зрения. Тот мужчина, тень которого я видела справа перед собой прежде, обойдя меня сзади, встал по левую руку от меня. Внезапно я зацепилась взглядом, за свисавшие вниз петли того, что он нёс в руке. Это невозможно было с чем-нибудь перепутать, или каким-либо образом неверно трактовать увиденное. У меня перехватило дыхание, и я чуть не упала в обморок.

Это была плеть!

Через некоторое время вперёд пронесли ещё две цепи, которые, судя по всему, в свою очередь должны были быть присоединены к той общей цепи, к которой уже были прикованы мы, в конечном счете, сформировав один единый длинный караван.

Мы, те к кому уже успели проявить внимание, ждали, стоя на четвереньках и покорно опустив головы вниз.

Но наконец, ошейник сомкнулся на шее последней из нас, той, которая стояла первой в колонне. Теперь мы все были прикованы к одной цепи.

И тогда они начали говорить с нами на разных языках. То, что я услышала на моём собственном, звучало так: «Теперь встаньте на колени, не поднимая головы. Стоять следующим образом: сидя на пятках и широко расставив колени, держа спину прямо и расправив плечи. Руки держать по бокам, отведя их назад насколько возможно. Цепь ваших наручников должна плотно облегать талию». Я пришла к выводу, что наш «инструктаж», теперь, когда мы были поставлены «куда и как» требовалось похитителям, начался.

Вдоль нашей колонны прошли мужчины, то тут, то там подправляя позы девушек. Когда один из них приблизился ко мне, я насколько смогла, и насколько позволила длина цепи, присоединённой к стальным браслетам наручников, отодвинула руки назад, почувствовав, как звенья цепи глубоко вжались в мою плоть. Колени я расставила настолько широко, насколько у меня получилось.

— Молодец, — бросил мужчина и продолжил двигаться в конец колонны.

Через некоторое время мы все оказались в требуемых мужчинами позах. И тогда они снова заговорили на разных языках. Я услышала следующую фразу: «Ваши головы склонены в подчинении. Ваши животы под цепью».

Голову я, конечно, не поднимала. На это мне не было дано разрешения. Как и все мы, я смотрела в пол перед собой. Цепь так туго прижималась к моей талии, что на коже должны были остаться глубокие отпечатки её звеньев. Как они мне и сказали, мой живот был под цепью. Интересно, что бы это могло означать?

На некоторое время нас оставили в покое, в таком положении, стоящими на коленях, и скованными друг с дружкой цепью за шеи. Мужчины удалились, насколько я поняла в конец колонны. Теперь их голоса доносились до меня откуда-то сзади, из глубины коридора. Судя по звуку, они стояли примерно в нескольких ярдах от меня, возможно, в самом конце коридора. Я могла расслышать их разговор, но мужчины говорили на своём собственном языке. Однако, каким бы ни был этот язык, я так и не смогла отнести его к какой-либо из известных мне языковых групп, настолько незнакомым он казался мне в целом. Тем не менее, время от времени, в их разговоре, как мне казалось, я различала, то одно знакомое по звучанию слово, то другое.

Я стояла на коленях, стараясь точно выдерживать ту позу, принять которую, мне было приказано, то есть, опустив голову и туго прижимая цепь к своей талии. Это округлило и подчеркнуло мой живот, словно привлекая к нему внимание. Вот мой живот, такой округлый и мягкий, а вот цепь, твёрдая и стальная, его опоясывающая, чьи звенья нагрелись теплом моего собственного тела, но, несмотря на то, что моя плоть грела эти стальные кольца они так и оставались несгибаемыми и безжалостными. Мой живот, как мне и сказали, был под цепью.

Я не смела, ни шевелиться, ни хотя бы на миллиметр изменить позу. Что же это могло означать, что мой живот был под цепью?

Конечно, чуть позже я познакомилась с такими позами и фразами, и для меня не осталось никаких тайн касательно их значения, но в то время, когда это всё происходило впервые, и мы практически ничего не знали, это было довольно пугающие. Но что напугало меня больше всего, это то, что они заставили меня ощутить. И дело было даже не в том, что в них я почувствовала себя глубоко потрясённой и возбуждённой. Важнее было то, что в них я внезапно, беспомощно и уязвимо, ощутила некую правильность. Я вдруг осознала, что в некотором смысле принадлежала им. Но это совершенно противоречило всему, к чему я привыкла, чему меня учили, моему воспитанию, образу жизни, образованию, социальной среде. Могло ли всё это оказаться неправильным?

Например, если вернуться к той позиции, принять которую нам приказали. Спору нет, это, конечно, смотрелось прекрасно. В этом у меня не было ни малейшего сомнения. Но необходимо понимать, сколько всего здесь было вовлечено помимо эстетики. Это была не просто линия из пятидесяти или около того обнажённых женщин, каждая из которых была выставлена напоказ в этом положении, превосходно и бескомпромиссно надо заметить выставлена, но в это была вовлечена куда более глубокая значимость. Например, можно просто рассмотреть некоторые аспекты нашей позиции. То, что наши плечи должны были быть расправлены, конечно, подчеркивало линии наших фигур. Это привлекало к нам внимание, к каждой в отдельности и ко всем вместе, к уникальности, особенности и красоте нашей природы, намекало на то, что это не только не должно быть спрятано, отвержено или предано, но должно быть открыто признано и даже прославлено. Мы должны быть непримиримо теми, кто мы есть. Несомненно, нет нужды расписывать символизм собственно стояния на коленях, он и так очевиден. Точно также, ну может быть, по крайней мере, после некоторого размышления становится ясен и символизм разведения наших коленей, который недвусмысленно говорит о том, кто мы такие. Однако в то время я ещё не была полностью осведомлена об этом. Я знала только то, что чувствовала себя ужасно уязвимой. Конечно, эта поза ясно даёт нам понять нашу уязвимость. Мне казалось, что мои собственные бёдра словно пылали от такой демонстрации. Возможно, если бы кому-нибудь пришла в голову мысль в этот момент дотронуться до меня кончиком пальца, думаю, что я бы закричала. Впрочем, существует множество самых разных способов стоять на коленях, и у каждого из них есть множество значений.

Но почему теперь нас поставили на колени здесь, оставив практически без присмотра? О нас что, забыли? Мы должны были ждать, словно мы могли бы быть ничем? Я слышала, что мужчины просто разговаривают где-то позади. Не нас ли они обсуждали? Может, они даже нас комментировали! Интересно, не могло ли быть так, что меня, или некоторых других из нас, они обсуждали в отдельности? Может быть, они сверялись с отчетами, делали пометки напротив неких пунктов в списке или что-то записывали?

А тем временем мы стояли на коленях, с каждым мгновением становясь всё более чувствительными к нашим позам, всё глубже и глубже, собственными животами, постигая суть нашего существа и нашей природы.

Мы, скованные цепью за шеи, раздетые, стояли на коленях в каком-то средневековом коридоре. Слева от нас был длинный ряд тяжёлых дверей, дверей, ведущих в сырые, посыпанные соломой, то ли камеры, то ли конуры, из которых нас только что вывели. Мы стояли на коленях и молчали. Нам было запрещено говорить.

Мы ждали.

Похоже, мы не имели никакого значения или важности.

Мы ждали, всеми игнорируемые.

То, что нас могли держать в таком положении столько, сколько пожелали другие, становилось для нас всё яснее. Кем же были эти мужчины, что могли обращаться с нами подобным образом? И чем мы могли быть для них?

Нам даже не разрешили посмотреть на них. Признаться, я до слабости в животе боялась узнать, как они выглядели, но одновременно мне было жутко любопытно это. Я не думала, что они могли бы быть животными. Я была уверена, что они — люди. Но меня мучил вопросом, были ли они людьми полностью, такими же, как мы? Почему они не разрешали нам смотреть на них? Не могло ли случиться так, что они, по той или иной причине, были столь ужасны, что не хотели, чтобы их разглядывали? Кем они были? Или чем они были? Они казались мужчинами, но, что и говорить, одновременно они совсем не казались мне мужчинами, в том смысле или том отношении, в которых я привыкла думать о мужчинах. В некотором смысле они показались мне совершенно отличающимися от того типа мужчин с которым я была знакома. Так кем или чем они были? Мне просто отчаянно хотелось это узнать. Но в тоже время, я боялась это узнать.

Мы стояли на коленях, изучая нашу незначительность, всё яснее постигая нашу уязвимость и беспомощность, и испытывая эмоции, очень необычные и тревожащие нас эмоции, те эмоции, что были столь глубоки и широки.

Наконец, мужчины снова распределились вдоль нашей колонны. Один из них занял позицию довольно близко ко мне, слева и немного впереди.

Он стоял не дальше ярда от меня. Цепь с моего ошейника тянулась к ошейнику впередистоящей девушки. Я чувствовала вес цепи, передававшийся через стальное кольцо на заднюю часть моей шеи. Я видела тяжёлые закрытые сандалии на ногах мужчины, стоявшего передо мной слева от цепи, чуть позади плеча стоящей передо мной на коленях фигуры.

Моя голова оставалась низко опущенной. Я не осмеливалась даже искоса посмотреть на него. Меня начало трясти как в лихорадке. Но я, изо всех сил, настолько, насколько могла, удерживала заданную позу.

Он был рядом!

В чьей власти мы оказались?

Спереди, от головы колонны, послышались голоса, постепенно приближавшиеся ко мне. Вскоре я смогла расслышать, звучавшие один за другим, то громкие вздохи, то тихие сдавленные вскрики.

Я не поднимала головы. Я была ужасно напугана, осознанием присутствия рядом со мной мужчины.

— Ты можешь поднять голову, — наконец, услышала я. — Ты можешь смотреть на нас.

Я подняла голову, и у меня перехватило дыхание. Помимо моей воли у меня вырвался негромкий, невнятный и неудержимый звук, полный невероятного облегчения и даже радости, звук освобождения от невероятного, с трудом сдерживаемого напряжения, звук выходящих из меня почти невыносимых эмоций.

Он был человеком!

Он улыбнулся и приложил палец к губам, жест, который предупредил меня, что я не должна была говорить, жест, который был мне знаком из моего собственного культурного происхождения. Правда, я понятия не имела, был ли он родным для него самого.

Слышались голоса, продолжавшие удаляться назад, сопровождаясь всё теми же вздохами и вскриками.

Я, задрав голову, смотрела на возвышавшегося надо мной мужчину. Но он уже не обращал на меня внимания, скорее он глядел куда-то назад, за мою спину, в сторону конца колонны.

Возможно, я, действительно не имела какого-либо значения и важности, чтобы на меня стоило смотреть. Зато я смотрел на него. Дико, испуганно, восторженно, словно впитывая в себя, то, что видела перед собой. Он был поразительно красив. Я с трудом пропихивала в себя воздух, рассматривая его. Но следует понимать, что эта красота была красотой сильного и властного человека. Это вовсе не была та мягкая приятная форма, которая в некоторых местах, таких как те, в которых я выросла и к которым привыкла, часто воспринималась как достоинство. Прежде всего, это была прочность, надёжность. Несомненно, он был красив, и даже, как я заметила, поразительно красив, но по-простому, прямо, очень по-мужски. И он показался мне добрым. Наконец, он снова посмотрел на меня, улыбнулся и приложил палец к губам, предупреждая меня о молчании. Это был крупный, сильный, гибкий мужчина, с большими сильными руками и крепкими ногами. Его, загорелые до тёмно-коричневого цвета ноги, надо признать, взволновали меня, своей явной силой и открытостью, благодаря короткой тунике. Они казались грубыми и обветренными. Обуты они были в тяжёлые сандалии, высоко закрывавшие голень спереди, те самые, которые я уже видела прежде. Крепились они, прочными ремешками или шнурами, завязанными позади на икрах. Не знаю почему, но эта обувь напугала меня. От неё словно исходила некая угроза или жестокость.

Когда он снова отвёл от меня взгляд, я испытала невероятное облегчение. Никогда прежде я не видела такого мужчину! Я даже представить себе не могла, что такой мужчина может существовать!

Я не представляла, что мне делать, и что со мной будет, если он снова так посмотрит на меня. А ещё мне было интересно, хотя я изо всех сил пыталась гнать от себя подобные мысли, опасаясь их недвусмысленных и неизбежных последствий, что стало бы со мной, окажись в его руках. Да, я пыталась выбросить эти мысли из головы, но у меня ничего не получилось. Это оказалось сильнее меня. Это было непреодолимо. Я дрожала всем телом. Я отлично сознавала, что в его руках я буду совершенно беспомощной. Честно говоря, я опасалась, что стоит ему ещё раз посмотреть на меня, и я начну скулить и умолять его. Что случилось со мной? Неужели это я? Что я такое? Что они сделали со мной? Как такое могло со мной произойти? Что за преобразование произошло во мне, что я стала настолько беспомощной, простого увидев такого мужчину?

Но затем, сделав усилие над собой, я смогла оторвать испуганный взгляд от этого мужчины, и посмотрела вперёд и вокруг себя. Как оказалось, здесь были и другие. Я пораженно рассматривала этих мужчин, и снова не могла дышать от охватившего меня волнения. Я была потрясена. Я не могла поверить тому, что видели мои глаза. Как выяснилось мужчина, стоявший передо мной, был весьма обычен, и мало чем выделялся на общем фоне. Просто увидев его первым, не будучи знакома с остальными, я, конечно, подумала, что он необычный, если не уникальный. Другие мужчины тоже, каждый по-своему, оказались сильными и по-мужски красивыми парнями, и что также почти не поддавалось описанию словами, от всех их веяло некой мужской властностью. Это очень встревожило меня. И одеты они были точно также как и тот, который стоял передо мной. На всех были практически такие же туники, разве что у некоторых они оказались без рукавов, и те же самые сандалии, которые, судя по виду, могли бы выдержать длительные пешие переходы.

Теперь ещё с большей актуальностью встал для меня вопрос, где же я очутилась? В каком таком месте могут существовать такие мужчины?

И снова я принялась рассматривать того, что оказался ближе всех ко мне. Как вдруг он тоже опустил взгляд на меня. Наши глаза встретились всего лишь на мгновение, и я сразу же в ужасе отвела взгляд.

Никогда прежде не чувствовала себя столь непреодолимо и неопровержимо той, кем была. Я задрожала. Внезапно мне показалось, что это был не человек, а монстр, или бог, или зверь, такой как пума или лев, но в человеческом обличие.

И тогда мне стало предельно ясно то единственное отношение, в котором я могла бы состоять с такими как он.

Мимо меня прошли несколько других мужчин, двигавшихся в разные стороны вдоль нашей колонны. У некоторых из них в руках были кожаные хлысты, и других плети. Затем они, кто впереди меня, кто позади, присели рядом с девушками и начали разговаривать с ними. Причём они сделали так спокойно, и даже успокаивающе.

Около меня присел именно тот мужчина, что стоял передо мной. Он аккуратно повернул мою голову так, чтобы я оказалась лицом к нему. Теперь у меня не было иного выбора, кроме как смотреть ему в глаза. Его левая рука легла чуть выше ошейника, удерживал меня сзади за шею, а пальцы правой руки слегка прижались к моим губам, словно намекая мне, что я не должна говорить.

— У тебя нет имени, — сообщил он мне.

Я не поняла его фразы, но переспросить не решилась. Его пальцы по-прежнему лежали поверх моих губ.

Наконец, он отпустил меня и, выпрямившись во весь рост, посмотрел на меня сверху вниз. Я так и не решилась оторвать от него своих глаз.

— Ты хочешь, чтобы тебя кормили? — спросил мужчина.

Я не нашла в себе сил чтобы ответить ему, продолжая всё так же испуганно смотреть в его глаза.

— Вы можешь говорить, — сказал он.

— Да, — выдавила я из себя.

— Ты хочешь жить? — последовал его следующий, ужаснувший меня, вопрос.

— Да, — прошептала я.

Тогда он оторвал взгляд от моих глаз, и осмотрел меня всю, откровенно, оценивающе и невозмутимо. Никогда, за всю мою прежнюю жизнь, на меня не смотрели так, как смотрел этот человек. Казалось, он оценил каждый дюйм моего тела. Я не могла даже начать понимать такой взгляд. А может, что-то внутри меня, наоборот, слишком хорошо это понимало?

Внезапно для самой себя, я, жалобно, приподнялась с пяток, и, по-прежнему оставаясь на коленях, протянула к нему руки. Слезы хлынули из моих глаз. Я заплакала. Я перестала контролировать себя. Я едва могла говорить. Но он казался мне таким добрым. Он должен был понять меня. Я стояла перед ним на коленях в беспомощной мольбе.

— Милосердия, — всхлипнула я. — Я прошу вас о милосердии!

Я сжала ладони вместе, прося его о пощаде. Я жалобно тянула к нему руки, сжатые словно во время молитвы.

— Пожалуйста! — заплакала я. — Пожалуйста!

Но он, по-прежнему спокойно и оценивающе смотрел на меня сверху вниз.

— Пожалуйста, я умоляю вас, — простонала я. — Пощадите! Я прошу, пожалейте меня! Окажите мне милосердие! Я прошу вас! Я умоляю вас!

Однако выражение его лица не изменилось.

В этот момент я почувствовала себя неописуемо глупо. Тогда я уронила руки и опустила голову. Я снова опустилась на пятки, а мои руки, закованные в стальные кандалы, легли на бёдрах.

Я вновь попыталась поднять на него взгляд, но почти сразу опустила голову.

— Мне не будет пощады, не так ли? — шёпотом спросила я.

— Подозреваю, что не в том смысле, который Ты имеешь в виду, — заговорил мужчина. — С другой стороны, если Ты окажешься превосходной, действительно превосходной, тебе, в конечном итоге, могут оказать определенное милосердие, по крайней мере, в том смысле, что сохранят тебе жизнь.

Эти слова, сказанные таким спокойным тоном, заставили меня содрогнуться.

— Позиция, — негромким спокойным голосом напомнил он.

Я быстро приняла ту позу, в которой стояла первоначально. Как глупо я себя чувствовала. Какой глупой я была! Я же была просто одной из тех, кто прикован к цепи. Неужели трудно было понять, что меня доставили сюда, несомненно, с некими трудностями и расходами, вовсе не для того, чтобы проявлять ко мне милосердие? Как я могла поступить так глупо, как поступила?

А ведь я всегда считала себя неглупой девушкой. Оставалось надеяться, что он не решит, что перед ним идиотка.

Я снова ощутила на себе его изучающий взгляд. В очередной раз я подверглась такому же спокойному, оценивающему исследованию, которое уже имело место чуть раньше, и которое столь встревожило меня.

— Пожалуйста, — всхлипнула я, не выдержав это пытки.

Казалось, что он оценивал меня, причём делал он это так, как мог бы делать это тот, кто умудрён в подобных оценках, тот, кто на самом деле был способен замечать мельчайшие детали, достоинства и недостатки, и на основе их назначать цену. Но ведь на меня нельзя смотреть таким способом! Я же не животное!

Мои руки сами собой оставили талию и метнулись вперёд, словно пытаясь спрятать меня.

— Нет, — отрицательно покачал головой мужчина.

По тому, каким тоном это было сказано, по доброте и терпению, слышимым в голосе, можно было предположить, что он не считал меня глупой, даже, несмотря на мои прежние необдуманные действия. Признаться, по некоторым причинам, это обрадовало меня.

Со слезами на глазах, я приняла прежнюю позу, снова оказавшись выставленной напоказ и открытой для его исследования.

Я вдруг осознала, что перед такими мужчинами, как эти, у меня не будет какого-либо выбора в подобных вопросах.

— Предположительно, Ты должна быть полна жизненности, — сказал он. — Это правда?

— Я не знаю, — растерялась я, признаться даже толком не поняв его вопроса.

Хотя, возможно, так или иначе, некой частью меня, я поняла его даже слишком хорошо.

А вдруг он теперь счёл меня глупой? Очень хотелось бы надеяться, что нет. Всё же сама я себя глупой не считала.

Тем временем, мужчина продолжал своё исследование. Не знаю почему, но в тот момент мне, так или иначе, как бы это, несомненно, не прозвучало ужасно, отчаянно хотелось, чтобы он остался доволен, по настоящему доволен тем, что он видел.

Была ли я, действительно, «полна жизненности»? Что это могло бы означать? Как мне узнать, была ли я таковой или нет? Но я была уверена, что стоит ему прикоснуться ко мне, и я беспомощно закричу. Я ничего не смогла бы поделать с этим! И это не было моей виной! Это было вне моего контроля!

Конечно, в тот момент я ещё понятия не имела о том, что такие эмоции могут быть вызваны, причём даже в изначально инертных или заторможенных существах, что они могут быть и будут заподозрены, обнаружены, проверены и выпущены, а затем воспитаны, раздуты, развиты и вышколены. Таким образом, начавшись с, возможно, не более чем неопределённого беспокойства они вырастут в пылкие, нежные, настойчивые требования, а затем, со временем, в неумолимые, непреклонные, отчаянные, непреодолимые, безжалостные потребности, доминирующие и подавляющие потребности, которые уже невозможно будет ни обуздать, ни взять под контроль, потребности, в цепях которых женщина становится совершенно беспомощной.

Я стояла на коленях, в той позе, которую они от меня изначально потребовали. Больше я не отваживалась поднять голову и посмотреть на него. Я уставилась в пол перед собой и глотала слёзы. Но, через мгновение, я буквально кожей ощутила, что он закончил свою экспертизу, или, чего я боялась больше всего, оценку. У меня не было никаких идей относительно того, каков мог быть результат этой его экспертизы. Мужчина перекинулся несколькими фразами со своим товарищем. Конечно, я не могла знать, была ли я объектом их обсуждения. Но, с другой стороны, тональность их голосов показалась мне одобрительной. Оба выглядели довольными. И пусть, наверняка я не знала, была ли я предметом их беседы, но мне показалось, что была.

Это позволило мне предположить, к моему непередаваемому облегчению, если, конечно, я не ошибалась, что вероятно меня нашли, по крайней мере, первоначально приемлемой.

А ещё мне хотелось надеяться, что он, тот, который стоял ко мне ближе всех остальных, не решил, что я глупая.

Почему-то я не хотела, чтобы он так думал обо мне. В конце концов, предположительно, по общему, да и по моему собственному мнению, я была умна. Я считаюсь, или теперь правильнее будет сказать, считалась хорошей студенткой. Разумеется, то обучение, которое меня могло бы ожидать здесь, если бы таковое обучение вообще планировалось, несомненно, должно было в корне отличаться от того, к которому я привыкла. Ошейник на моём горле, как и цепи на моих руках и ногах, просто вынуждали предположить это.

Со всех сторон, как спереди, так и сзади от меня слышались негромкие мужские голоса.

— Ты можешь поднять голову, — сказал мужчина, когда его товарищ пошёл дальше и исчез где-то за моей спиной.

Я послушно подняла голову.

Стальной обруч на мою шею был накинут неожиданно, со спины, и, мне сразу подумалось, что это было не случайно. Чаще всего, особенно при обращении с такими как мы, неосведомлёнными и не готовыми к подобному обращению, поступают именно так. Полагаю, что это делается, чтобы свести до минимума позывы к бегству или сопротивлению. Однако в других ситуациях, особенно с теми, кто ясно и полностью сознают происходящее, это делается спереди, от головы колонны, так, чтобы они могли, с полным интеллектуальным и эмоциональным пониманием и ожиданием, видеть то, что приближается к ним, как оказываются на цепи одна за другой их сёстры по неволе, а затем и они сами в свою очередь находят себя, ничем не отличающимися от остальных, запертых внутри неумолимых колец. Как видно, в первом случае девушка, увидев то, что её ждёт, могла бы испугаться и по своей наивности испытать желание убежать, а во втором, пусть это её и пугает, но она уже понимает, что у неё нет никаких шансов на спасение.

Я слышала голоса мужчин спереди и сзади от меня.

На этот раз мне разрешили поднять голову вовсе не беспричинно.

Тут и там впереди меня, и, насколько я могла догадаться и позади меня, то один, то другой мужчина подносили свои плети к губам тех, кто стояли в колонне. У того из них, который стоял ко мне ближе всех, тоже висел на ремне подобный атрибут. Я, не веря своим глазам, наблюдала за происходящим. Вдруг, мужчина снял этот устрашающий, эффективный, гибкий инструмент, один вид которого заставил меня задрожать, со своего пояса.

— Не бойся, — сказал он мне успокаивающим тоном.

Не отрывая глаз, я следила за тем, как он слегка ослабил свёрнутые ремни, располагая в почти гипнотическом обаянии.

— Это займёт всего мгновение, — сообщил мужчина. — Не бойся.

И вот ремни замерли в каком-то дюйме от моих губ.

— Было глупо с моей стороны попросить о пощаде, — прошептала я. — Мне очень жаль.

— Ты ещё научишься просить, но в разумных условиях, и куда более жалобно, — улыбнулся он. — В действительности, тебе самой будет важно научиться тому, как надо правильно просить. Причём я не имею в виду то, что тебя, просто будут учить, как следует красиво умолять стоя на коленях, и тому подобным мелочам. Скорее, я о том, что в определенных ситуациях единственным, что может стоять между тобой и потерей твоего носа или ушей, а то и самой жизни, может оказаться та искренность и искусство, с которым Ты сможешь исполнить определенные умиротворяющие действия.

— Мне не хотелось бы, чтобы Вы думали, что я глупая, — всхлипнула я, съёжившись под его взглядом.

Он смотрел на меня сверху вниз, и не смогла прочитать выражения его лица.

— Я не глупая, — добавила я.

— Мы это увидим, — кивнул мужчина.

Спереди и сзади слышались слова, произнесённые на разных языках. Я видела, как плеть поднесли к губам той, что стояла передо мной. А другая плеть была уже на волосок от моих собственных губ.

Я немного отстранилась, и вновь перевела взгляд на него. Он никак на это не отреагировал. Честно говоря, я сама не знала, что мне следует делать. И что предположительно я должна была сделать? Но, в то же время, я знала то, что я должна сделать, что мне подобало, и что я хотела бы сделать.

— Я не знаю, что делать, — призналась я.

— Какая Ты застенчивая и робкая штучка, — усмехнулся мужчина.

— Но другие что-то говорят остальным, — пожаловалась я. — А Вы мне ничего не говорите. Вы не говорите мне, что я должна сделать.

— А как Ты сама думаешь, что Ты должна сделать? — осведомился он.

— Я не знаю, — растерянно прошептала я.

— А что Ты сейчас хочешь сделать? — спросил мужчина.

— Нет! — замотала я головой. — Нет!

— Ты будешь целовать и лизать плеть, — заверил меня он, — медленно и с любовью.

Я в ужасе посмотрела на него. Нет, он не шутил.

— Ты меня понимаешь? — уточнил мужчина.

— Да, — словно загипнотизированная кивнула я.

— Сначала, — сказал он, — плеть придёт к тебе, а затем Ты придёшь к плети.

— Я понимаю, — дрожащим голосом проговорила я.

Конечно, я должна была сопротивляться этому! Но я остро чувствовала цепь, вдавившуюся в мой живот. И вдруг я рефлекторно дёрнула бёдрами.

Именно в этот момент он осторожно и даже нежно прижал плеть к моим губам. Насколько я теперь понимаю, он мог сделать это совсем в другой манере. Он мог сделать это резко и жёстко. Ему ничего не стоило даже ударить меня ей, возможно разбив в кровь мои губы, или повредив дёсны. Теперь я бы не удивилась, если бы в тот момент мне пришлось, попробовал на вкус свою собственную кровь вместе со вкусом кожи плети. Но этот мужчина сделал всё очень нежно.

Невероятные ощущения, которые я едва могла постичь, всколыхнулись во мне, когда я сначала поцеловала, а затем и медленно лизнула его плеть.

Мужчина отодвинул плеть от моих губ, но не убрал совсем, удерживая её в нескольких дюймах передо мной.

Теперь, насколько я поняла, настала моя очередь прийти к плети!

Но надо понимать, что одно дело, когда такое орудие было поднесено к моему рту, по сути не оставив мне никакой свободы выбора в этом вопросе, и совсем другое, когда от меня ожидали, что я по собственному желанию, приближусь к нему, и окажу такое же нежное, практически интимное внимание. За кого он меня принимал? Я ни за что не сделала бы такого!

Внутри меня кипела нешуточная борьба. Часть меня отрицала саму мысль о том, чтобы, как он выразился, прийти к плети. Но другая часть, некая глубокая, испуганная и одновременно пугающая часть, просто толкала меня вперёд, стремясь сделать это.

Оказывается, эта более глубокая часть меня была сильнее. Я потянулась вперёд, немного наклонившись, и прикоснулась губами к плети. Это было состояние близкое к экстазу. Я поцеловала плеть! Я целовала её долго, нежно и с любовью. Думаю, что никогда я не была столь счастлива или столь удовлетворена, как в те мгновения. Раз за разом мои губы и язык, снова и снова, мягко и нежно, скользили по жёстким ремням. Я чувствовала вкус кожи. Я потерялась во времени и ощущениях, и больше всего боялась только одного, того момента, когда у меня заберут плеть.

Конечно, этот момент вскоре наступил, и мужчина оторвал от моих губ своё орудие.

Я встретилась с его насмешливыми глазами. Да, теперь я знала, кем я была в моём сердце.

Мужчина повесил плеть на пояс, развернулся и ушёл куда-то в конец колонны, оставив меня наедине со своими мыслями и переживаниями. Впрочем, не только я, но и большинство остальных уже были оставлены мужчинами. Мы снова стояли на коленях предоставленные самим себе, с той лишь разницей, что теперь мы могли не опускать головы.

Полагаю, что на этот раз нам дали время на то, чтобы мы, стоя на коленях и прижимая к своим животам цепи, смогли осмыслить и оценить, важность того, что, по крайней мере, с нашей точки зрения, только что произошло. Они позволили нам понять то, что мы сделали, осознать и оценить то, насколько мы теперь отличались от того, чем мы были раньше.

Я целовала его плеть в каком-то головокружительном экстазе! Казалась, я была готова отдать ему всю себя! Любить его! Ему достаточно было просто щёлкнуть пальцами, и я сделала бы для него всё что угодно!

Сзади снова послышались мужские голоса. Кто-то из мужчин приближались ко мне со стороны конца колонны. Назад я не оглядывалась. Это оказалось не столь легко сделать в ошейнике, к которому спереди и сзади прикреплены цепи. Кроме того, я не знала, было ли это разрешено. Это место оказалось таким, в котором прежде чем что-то сделать, стоило сначала недвусмысленно прояснить, что разрешено, а что нет.

Внезапно, краем глаза я заметила подошедшего сзади мужчину. Взгляд тут же зацепился за ремни плети, которую он сжимал в руке. Подняв глаза, я обнаружила, что двое мужчин остановились слева и чуть впереди меня. Наверное, в этот момент моё лицо озарилось радостью. Одним из этих двоих оказался тот, который ещё недавно стоял рядом со мной и к чьей плети я, вначале так робко, а потом так пылко прижимала свои влажные губы, а затем страстно набросилась, подвергнув нежной и нетерпеливой рабской нежности моего языка. Но к моему удивлению, это не его плеть на этот раз оказалась перед моим лицом. Теперь совсем другой мужчина протянул ко мне свою плеть! Это был не тот, который стоял рядом со мной и разговаривал на моём языке! Встревоженная и поражённая, я вопросительно посмотрела в своего знакомого. Ведь это его и только его плеть я должна была целовать! Он тоже выжидающе смотрел на меня. Внезапно, на какое-то мгновение, до дрожи испугав меня, в его пристальном взгляде сверкнула строгость и нетерпение. Не мешкая больше ни мгновения, я потянулась головой вперёд, насколько позволили мне цепи и ошейник, и принялась покорно, со слезами на глазах, целовать и облизывать плеть другого. Наконец, мужчина убрал от моего рта плеть и они оба, потеряв ко мне интерес, пошли дальше вдоль цепи и, по очереди поднося атрибуты своей власти к лицу каждой из тех, кто стоял передо мной. Девушки без промедления целовали то, что для них также должно было быть второй плетью. А я осталась стоять на коленях, сдерживая рвущиеся из груди рыдания, и с тоской глядя вслед тому, чью плеть я поцеловала первой.

Вскоре для нас настало время получить следующую инструкцию.

— На четвереньки, — услышала я громкую команду, повторенную на разных языках.

Мы все, почти разом опустились на руки и колени, и замерли в ожидании. Теперь мои слезы капали прямо на каменные плитки пола. Мои колени, ладони и пальцы ног чувствовали насколько твёрдыми и грубыми были эти камни. Теперь, проведя в коридоре больше времени, мне стало казаться, что здесь было почти так же сыро и холодно, как и в моей бывшей камере. Да и глаза уже привыкли к освещению. Теперь свет от фонарей больше не казался таким нестерпимо ярким, что резал глаза. Это был обычный мерцающий тусклый свет.

А ещё, теперь узнала ещё немного больше о своих цепях, и это знание заставляло меня рыдать.

Я целовала его плеть и думала, что это значило всё, а оказалось, что это не значило ничего. Конечно, ничего знача, это одновременно, по-своему гораздо серьёзнее и устрашающе, значило действительно всё, только поняла я это несколько позже. Но сам поцелуй плети был обезличен. Очевидно, что в этом месте, я была одной из тех, для кого целовать плеть было уместно. Я относилась именно к такому типу существ, чем бы он ни был в этом месте. Поцелуй плети был безличным, в том смысле, что не имело никакого значения, чью именно плеть надо было целовать. Это могла быть любая плеть. Это был урок «второй плети».

Через некоторое время мужчины вернулись и снова заняли свои прежние места вдоль колонны.

Мой знакомый опять стоял рядом со мной. Несомненно, причина этого была проста, он мог говорить на моем языке. Мужчина снова встал немного впереди и слева от меня. Я подняла голову и посмотрела на него. Мне трудно описать какие эмоции бушевали во мне в тот момент! Я целовала его плеть! Он приложил палец по губам, предупреждая меня о молчании. На этот раз плеть была в его правой руке, и её языки оказались частично размотаны.

Я опустила голову. Цепь, крепившаяся к переднему кольцу моего ошейника, слегка провисая передо мной, уходила вперёд и понималась вдоль бока девушки стоявшей передо мной. Точно также, та цепь, что была прикреплена к заднему кольцу, пересекала спину по диагонали и, свалившись с моего тела позади левого плеча, шла к переднему кольцу ошейника стоящей позади меня.

Мы замерли в ожидании.

Внезапно я почувствовала, как ремни его плети легонько коснулись кожи моей спины. Это могло показаться случайным или праздным движением, возможно, вызванным не более чем неким импульсом, или сделанным мимоходом, подобно тому, как человек может машинально рисовать каракули на листке бумаги. Однако даже это лёгкое прикосновение потрясло меня до глубины души.

Я вскинула голову и ошеломлённо уставилась в него. Но в ответ снова получила тот же предостерегающий жест, требовавший от меня молчания.

Неужели он не понимал того, что его касание сделало со мной?

Я снова опустила голову. Каждое моё движение сопровождалось тихим бряканьем звеньев цепи. Не трудно было догадаться, что вскоре все мы, стоящие в этой колонне, будем уведены из этого места. Знать бы ещё, что именно ждало меня впереди. Это жутко пугало, и не менее жутко интересовало.

Но вдруг я снова ощутила прикосновение плети. Однако на сей раз, у меня уже не было сомнений в том, что это движение было отнюдь не случайным и абсолютно не праздным. Как минимум это было несколько больше, чем машинальное рисование каракулей на листке бумаги. Скорее оно показалось мне намного более скрупулёзным, более целенаправленным, словно его целью могло быть изучение чего-то скрытого в моём теле. Плеть мягко, пытливо скользнула вдоль моего бока. У меня перехватило дыхание. Цепь тревожно забренчала. Руки подогнулись, и я чуть не упала. Мне потребовалось совершить над собой неимоверное усилие, что вернуться в прежнее положение. Тело затряслось, словно от озноба. Из горла вырвался тихий беспомощный стон. Я дикими глазами посмотрела на мужчину.

— У тебя нет разрешения говорить, — напомнил он, и я, чуть не застонав от расстройства, уронила голову вниз.

А тугая кожа нежно и настойчиво продолжила своё исследование, снова и снова, то тут, то там, дотрагиваясь до моего тела. Конечно, я не осмелилась протестовать. Я уже поняла, что была одним из тех существ, в отношении которых подобные действия не возбранялись.

— О-о-ой! — неожиданно для самой себя вскрикнула я.

— Да, Ты можешь оказаться приемлемой, — заметил мужчина. — Возможно, у тебя получится выжить.

В следующий момент от начала колонны послышалась фраза, произнесённая громким мужским голосом с явно командной интонацией. На этот раз никто не удосужился точными переводами для каждой нас всех, поскольку смысл команды был достаточно ясен и понят по действиям тех кто возглавлял колонну, понявших чего от них хотят мужчины, по взмахам плетей, которые те сжимали в руках.

По долетевшему до меня перезвону цепей, я догадалась, что это выбирается слабина провисавших до этого цепей. Подняв голову, я увидела, что стоявшие дальше впереди меня женщины, начинают движение.

— Головы не поднимать, — предупредил меня мужчина, и я услышала его удаляющиеся в сторону конца колонны шаги.

Я никак не могла забыть те чувства, что разожгли во мне прикосновения его плети к моему телу.

Но вот лязгнули цепи кандалов прямо передо мной, и я ощутила лёгкое прикосновение чьей-то плети. Мне показалось, что моё тело опалило огнём. И тут же я почувствовала, что цепь передо мной натянулась и потащила за собой мой ошейник. Мне ничего не оставалось кроме как начать двигаться вперёд на четвереньках, вслед за этой процессией, и, в свою очередь, тащить за собой тех, кто стоял позади меня.

Я, закованная в цепи, ползла мимо ног, стоящих вдоль стен мужчин. Это был длинный коридор. А в памяти стояли прикосновения плети. Я отдалась им, физиологически и эмоционально. Что это могло означать? Что произошло со мной? Что ждало меня в будущем?

— Харта! — покрикивал на нас какой-то мужчина. — Харта!

Он что, ожидал, что мы его поймем? Должно быть, это было слово из его языка. Уж точно оно не было из моего.

— Харта! — то и дело повторял он.

Откуда мы могли знать то, что оно означало?

Внезапно, где-то далеко позади меня, возможно в самом конце колонны, раздался резкий, громкий треск, в узком коридоре показавшийся почти таким же громким и пугающим, как выстрел из ружья. Я, да и не только я, многие из нас, вскрикнули от ужаса. Однако я не думаю, что хоть какая-либо из девушек попала под удар. Уверена, что я никогда не слышала этот звук прежде, по крайней мере, не таким способом, и, уж конечно, не в таком месте, но я не смогла бы ни с чем перепутать его. Что-то внутри меня, немедленно, без раздумий, без сложных ассоциаций узнало его. Получается, что для такой как я, этот звук очень много значил. И, похоже, не только я, мы все узнали его, и мгновенно поняли его значение. Некому из нас не нужно было объяснять, что это было.

Мы поспешили вперёд, всхлипывая на ходу.

За время нашего движения по коридору, мы ещё не раз слышали этот пугающий звук, то тут, то там, раздававшийся вдоль нашей колонны. Один раз плеть хлопнула почти за моей спиной, в каких-то нескольких футах слева от меня. Я вскрикнула от ужаса, неловко дёрнула рукам, запуталась в кандалах и клюнула вперёд, завалившись на пол. Цепь, тащившая меня за шею, резко натянулась, и задняя кромка ошейника больно врезалась в кожу. Та девушка, что ползла следом за мной, почти поравнялась со мной. Она тоже плакала. Немедленно раздался ещё один ужасный похожий на выстрел звук. Я задёргалась, и, в конце концов, мне удалось снова подняться на четвереньки, и поспешить за моей ведущей.

— Харта! — услышала я. — Харта!

Но мы и так спешили! Неужели они не понимали, что мы просто не могли идти ещё быстрее? И снова этот ужасный треск!

Мы задыхались, вскрикивали, рыдали, но пытались добавить скорости! Все мы были крайне запуганы этими жуткими звуками, которые издавали кожаные ремни плетей.

Но они же не могли использоваться их на нас! Ведь эти мужчины, эти львы в человеческом обличии, эти боги и монстры, не могли расценивать нас достойными объектами для такого внимания!

Но в тоже время, что-то заставляло меня подозревать, что эти мужчины, эти необычные мужчины, невероятные мужчины, наши поразительные, великолепные похитители, вряд ли согласятся проявлять к нам терпение. Насколько я поняла, мы для них были тем видом существ, на который терпение таких мужчин не распространяется.

Вот только, что это мог быть за вид? К какому виду существ я теперь относилась? Я не осмеливалась озвучивать свои догадки, но я уже знала это. Немного позади меня снова выстрелила плеть.

Я рыдала. Я спешила изо всех сил.

Глава 5

Я стояла на коленях в саду на бледно лиловой траве, росшей в этой части сада, моя голова и ладони прижимались к земле.

Чуть раньше я пересекла полосу засыпанную мелким острым щебнем, около фута в глубину, и порядка десяти футов шириной, которая шла вдоль внутренней стороны стены сада. Я подошла к стене, внутренняя сторона которой, обращённая в сад, была облицована мрамором, и коснулся её. Запрокинув голову, я осмотрела её верх увенчанный рядами загнутых вниз лезвий. Конечно, приближаться к стене было больно. Острые грани камней впивались в мои босые ноги, причиняя боль, но, несмотря на это, я сама захотела и решила так поступить.

Этот сад располагался посреди города. Я предполагала, что по другую сторону этой стены должна быть улица. По крайней мере, сюда долетали приглушённые голоса людей, разговаривавших друг с другом. Можно было разобрать крики продавцов, нахваливавших свои товары. Порой слышались характерные звуки проезжавших фургонов, запряжённых четвероногими тарларионами, массивными ящерами, используемыми в этом мире в качестве тяглового скота. Впрочем, далеко не все домашние животные здесь имеют четыре ноги, у некоторых — целых шесть, а многих только две. Иногда, я даже слышала недовольное ворчание животных, следовавшее за громким хлопком, несомненно, ударом кнута. Бывало, что в сад доносилась тяжёлая мерная поступь марширующих мужчин, порой напевавших при этом. Иногда из-за стены долетали отзвуки перебранки, как-то раз закончившиеся звоном сталкивавшегося металла. В других случаях можно было услышать смех детей, бегавших и игравших в игры, я подозревала, что в те же самые игры, в которые могли бы играть дети в любом другом месте. Иногда мимо проходили глашатаи или герольды, громко выкрикивая новости или объявления. Как выяснилось, многие в этом мире не умеют читать. Таким образом, различные глашатаи, герольды или просто зазывалы играют весьма важную роль в городской жизни. Подобным же способом рекламируются и многие товары, например, фрукты в сезон или ткани, а также и всяческие заведения. Порой можно было услышать мужчин, и зачастую и просто мальчишек, поскольку их можно нанять задёшево, расписывающих удовольствия, гарантируемые различными тавернами, и развлечения, которые могут ожидать посетителей внутри.

Конечно, я не должна была приближаться к стене. Нам запрещено даже наступать на полосу засыпанную щебёнкой. Но мне захотелось это сделать. Просто я хотела рассмотреть её с близкого расстояния, а ещё лучше потрогать уходящую ввысь поверхность того, что стало видимым символом моего заключения, столь красивую и в то же время столь практичную и угрожающую. Я ожидала найти в ней щель или потайную дверь? Конечно, нет, я же не настолько глупа. Думаю, что мне хотелось просто коснуться её и понять, возможно, ещё на немного лучше, то, что держало меня в этом месте. Меня всегда влекло сюда, я всегда хотела дотронуться и понять. Эта стена, по-своему, помимо своей высоты и толщины, массивности и огромности, вертикальности и ужасности, казалась мне таинственной. Как бы это получше сказать, она в некотором роде, символизировала для меня некую тайну. Что делала я здесь? Конечно, я не была самым прекрасным цветком этого сада. Во мне не было ничего уникального, особенного или драгоценного, что выделяло бы меня на общем фоне. Лично я не считала себя той, кого могли бы выбрать среди сотен других, кого можно было бы доставить сюда. Я не видела в себе никакой особой причины, по которой я должна была попасть в это место. Я не знала, почему я оказалась здесь. Кроме того, моё любопытство возбуждал тот резкий переход, который произошёл в моём статусе, пожалуй, даже слишком резкий, и то, каким путём я была доставлена сюда. Дело в том, что обычно такие как я не переходят от того, чем я была внутри моего вида, сразу до одного из таких садов. Обычно женщина, если её, конечно, не отобрали для этих садов заранее, попадает сюда позже, после того как пройдёт различные промежуточные уровни или степени. Если можно так выразиться, переход от соломенных циновок и глиняной посуды к шелкам и золоту не бывает единомоментным. Между ними есть много промежуточных вещей, медные противни, бронзовые тарелки, железные котелки, серебряные блюда и так далее. Разумеется, есть шанс быть замеченной кем-то, и поразить его воображение. В таких делах практически не бывает предсказуемости. К тому же, нужно признать, что иногда кое-кого в такие места действительно доставляют тайно. Я не имею в виду, конечно, просто тех, кто относится к моему виду, то есть, тех, кто уже официально и по закону отнесён к нему, а тех кто, несомненно, скоро станет одними из моего вида, по закону и официально, тех, кто изначально, был доставлен в такие места в тайне. Такие как они обычно и приобретаются в глубокой тайне. Следует помнить, что о том, что находится в саду, о его содержимом и его ценности, не должны знать всё подряд. Однако я не думала, что оказалась здесь в свете таких простых и понятных соображений. Конечно, я не могла знать этого наверняка. Могло быть и так, что кто-то вдруг заметил изгиб лодыжки, движение руки, падение волос на спину, намеки, которые шепчет туника, выражение лица, или что-то в этом роде. Откуда мне знать? Могло ли всё обстоять так просто? Всё может быть. Оставалось только надеяться на это. Но мне было тревожно. У меня не было уверенности в этом. Могла ли я отличаться от других в чём-то, чего я не знала? Полагаю, что, так или иначе, это могло быть. Разумеется, я служила здесь, точно так же, как и все остальные, и была точно таким же объектом содержания здесь, как и они. В этом смысле я ни в чём не отличалась от них. Правда, многие из них, как мне показалось, ревновали ко мне, и смотрели на меня с негодованием, безо всякой причины, которую я могла бы понять. Впрочем, насколько я понимаю, подобные отношения вполне ожидаемы в таком месте. Но я не заметила, чтобы они действительно считали странным то, что такая как я могла попасть сюда. Как, кстати, не видели в этом никаких странностей и охранники. Все они считали моё нахождение здесь чем-то само собой разумеющимся, точно так же, как считали само собой разумеющимся и нахождение в этом саду и всех остальных, за исключением разве что, возможно, кое-кого, кто время от времени мог бы пользоваться той или иной степенью расположения. Можно сказать, что с точки зрения остальных, и в том числе охранников, я была всего лишь ещё одним здешним украшением, всего лишь одним из многих цветков этого сада. Несомненно, я и не была чем-то большим, чем это.

Итак, я коснулась стены, я посмотрела на неё вблизи, оценила её высоту и ножи. Признаться, я не хотела находиться в этом саду. Разумеется, я нисколько не сомневалась, что на этой планете найдётся немало гораздо худших мест для обитания. Нетрудно догадаться, что многие там снаружи, несомненно, жаждут оказаться внутри этих стен, в безопасности и красоте этого сада. Конечно, здесь куда безопаснее, чем по ту сторону стены. Такой вывод нетрудно было сделать на основе тех криков, топота ног и сигналов тревоги, что время от времени доносились до нас снаружи. В такое время мы смотрели друг на дружку в страхе, безмерно радуясь тому, что находились в саду. Иногда мы даже боялись, что двери дома вот-вот выбьют, сорвут с петель ворота, и внутрь ворвутся мужчины, найдя здесь нас, беспомощных в этом саду, таких же беспомощных как сочные фрукты на ветках его деревьев, предположительно недоступные за этой стеной. И, между прочим, эти страхи не были столь уж беспочвенны, как могло бы показаться. Насколько я поняла, город сейчас переживал не лучшие времена, хотя, честно говоря, по большей части я не понимала того, что происходило снаружи. Иногда мне казалось, на улицах правит анархия. До нас доходили слухи, что некоторые такие сады подверглись нападению и были разграблены, и их содержимое было уведено, и кто может сказать, куда и с какой целью? Но наш дом, если я правильно поняла, был неуязвим для подобных разрушительных действий. Похоже, наш дом, обладал неким особым статусом. Вероятно, это место пользовалось определённым расположением тех, кто правил городом. Мы были, по крайней мере, до сего момента, освобождены от репараций, конфискаций, налогов и прочих поборов. Безусловно, нам тоже по-своему было тревожно находиться в этом саду, поскольку мы не были глухими и отлично слышали то, что иногда происходило на улице, по ту сторону стены. Кроме того, подслушанные разговоры охранников и гостей, тоже давали пищу для размышлений. Суммируя все полученные сведения, мы пришли к выводу, что далеко не каждый дом в этом городе, имевший такие сады, был избавлен от грубого и неожиданного вмешательства.

Мы, обитательницы этого сада, были существами избалованными и нежными. От нас требовалось только быть красивыми и угодливыми. У нас имелись шелка, духи, косметика и украшения. И именно эти вещи должны были нас волновать. Мы были практически полностью не осведомлены относительно того, что происходило снаружи. В действительности, это считалось подобающим для нас. Быть информированными — было не нашим делом. Мы не относились к тому типу людей, которых стоило информировать. Порой, когда с улицы долетали резкие звуки, я наблюдала за остальными, и видела, с каким страхом смотрели они друг на дружку, каким ужасом наполнялись их глаза, как испуганно прижимали они к себе свои шелка. Там, по ту стороны этой стены, был другой мир, совершенно отличающийся от этого, от того к которому они были приучены. Это был грубый, неистовый, яростный, требовательный мир. Окажись они за пределами этих стен, и я нисколько не сомневалась, что они мгновенно обнаружат, что их жизнь перевернулась вверх дном. Но что до меня, то я не хотела оставаться в этом саду. Я видела мир, который был за этой стеной, и он был намного реальнее их существования. И именно в том мире мне хотелось бы жить, даже, несмотря на всю его жестокость и опасность. И надо понимать, что дело было вовсе не в том, что я была недовольна своим статусом. К этому времени я уже пришла к тому, чтобы понять то, чем я была, и наслаждаться этим. Просто я хотела быть тем, чем я была, но по ту сторону стены, а не внутри её, не в этом саду. На самом деле, внутри периметра огороженного этой стеной, у меня не было возможности да конца понять своего естественного состояния, по крайней мере, я не могла в его полном объеме быть той, кто я есть. Просто кому-то для этого требуется целый мир, во всём его многообразии, с тысячами возможностей и опасностей. Я предпочла бы обноски, если бы мне их позволили, вне стены, шелкам и драгоценностям фаворитки в её пределах.

Я услышала голоса, доносившиеся из дома. Настолько быстро, насколько это было возможно в моей ситуации, дрожа от страха и морщась от боли, я устремилась прочь от становившегося опасным места. Ноги горели огнём, острые грани камней безжалостно впивались в их кожу, но это ерунда, мне будет гораздо хуже и больнее, если меня обнаружат у стены. Подходить к ней, нам было строжайше запрещено. Точнее, нам было запрещено наступать на полосу засыпанную щебнем, что шла вдоль стены. Конечно, я не должна была заходить на неё. Это запрещено! Однако прежде чем зайти сюда, я тщательно осмотрелась. Я приложила все усилия, чтобы удостовериться, что меня никто не видит. Я была уверена, что за мной не следили.

В мои намерения входило, обогнув кустарник и ряд маленьких замысловато постриженных деревьев сада, вернуться к фонтану. Но я едва ступила на траву, как меня, словно плетью ударил мужской голос:

— А ну стоять!

Конечно, я немедленно упала на колени, и прижалась к траве головой и ладонями рук.

Откуда мог взяться здесь мужчина, в саду, в это время дня?

Я не поднимала головы. У меня не было разрешения на это. Я замерла в позе почтения, и изменить её я тоже не могла. На это у меня не было разрешения.

На мне была только лёгкая шёлковая туника. Чрезвычайно короткая и практически прозрачная. Она не оставляла никаких сомнений относительно моей фигуры.

Я стояла на коленях перед ним, опустив голову до земли.

Кто это был? Чего он хотел?

Глава 6

— На живот, — скомандовал мужчина, и я мгновенно растянулась ничком на полу.

В этом мире было бы невероятно, чтобы такую команду не выполнили немедленно и покорно. Точнее, чтобы её не выполнили такие как я.

Итак, я лежала на животе, вытянувшись на разноцветном кафеле, покрывавшем пол в одной из комнат продаж.

Кроме того, стоит отметить, что это не означает, что получив такую команду, следует просто растянуться на животе, кому как вздумается. Существует множество разнообразных способов принятия этого положения. Нас им обучили. Другие женщины, я имею в виду тех женщин, которые в корне отличаются от нас, как предполагается, понятия о них не имеют. Впрочем, и их тоже можно этому обучить. Конкретно в этом доме, если команда не была уточнена, требуется, лежать, повернув голову влево и вытянув руки вдоль тела ладонями вверх. Есть команда, немного отличающаяся от предыдущей, по которой, также лёжа на животе, следует скрестить запястья на спине и положить одну лодыжку на другую. Чаще всего это команда отдаётся, когда женщину собираются связать. Если получено разрешение посмотреть вверх, или такое же требование, что, честно говоря, пугает, то обычно следует согнуть руки в локтях и, опираясь ими под плечами, поднять торс. Конечно, собственно живот при этом остается в контакте с поверхностью, на которой женщину застала команда «на живот», будь это трава, грязь, камни, палуба, пол или мостовая, короче, это может быть любая поверхность. В общем, в этом деле существует множество вариантов и нюансов, как и в том, как вставать на колени, ходить, служить, ползти к мехам, и так далее. Предусмотрено, даже несколько способов, которыми следует приносить плеть, если она потребуется. В нашем обучении, как нетрудно догадаться, нам пришлось изучить необходимые действия в великом множестве подобных ситуаций. За время нашей учёбы, распространявшейся даже на самые тончайшие нюансы отношений, и самые неприметные движения и жесты, о которых мы редко если вообще когда-то задумывались, всё это было нами изучено и усвоено, причём до такой степени автоматизма, что фактически стало нашей второй натурой. Скорее даже первой. Вполне понятно, что существует огромная разница между нами и остальными женщинами, непохожими на нас, в корне отличающимися от нас. Но дело в том, и, возможно, это менее очевидно, но на что можно было бы обратить внимание, имеются и существенные различия и внутри нашего вида, среди таких женщин как я. Вот например, возьмём просто вопрос обучения. Та из нас, проходивших здесь обучение, что по результатам его будет признанна нормально обученной, обычно, при прочих равных условиях, ценится значительно выше той, которая этого обучения не прошла. И в тоже время, она будет оценена ниже той, которая была признана хорошо обученной, конечно, опять же при прочих равных условиях. Данную цепочку можно продолжать до бесконечности. Конечно, я имела в виду теоретический аспект оценки. На практике же, зачастую многое зависит от многих условий, например, того, сколько тот или иной мужчина готов заплатить за нас.

— Хорошо выглядит на животе, — прокомментировал мужчина.

— Давно она в ваших загонах? — поинтересовался у него другой.

— О, совсем недолго, — ответил служащий этого дома.

— Она что, показала успехи в обучении? — уточнил незнакомец.

— Просто превосходные успехи, — заверил его мужчина служащий агентом по продажам в этом доме.

— Она понимает то, что мы говорим? — спросил незнакомец.

— Разумеется, — сказал агент.

— Значит, она довольно умна, — заключил незнакомец.

Я узнала его по голосу, да, в общем-то, мне было сомнительно, что я могла его знать. Конечно, я не осмеливалась поднять голову и посмотреть на него. К тому же, когда лежишь на животе с головой, повернутой в сторону, едва ли будет удобно изучать особенности чьего-либо лица. Впрочем, даже если такие как я стоят, работают, или служат, они всё равно избегают смотреть в глаза таких мужчин.

— Я бы даже сказал, что она, она чрезвычайно умна, учитывая её происхождение, — добавил агент.

— Это хорошо, — сказал тот другой, которого я не знала.

Кстати, помимо этого незнакомца в комнате находилось ещё трое его товарищей, также мне не знакомых. Они явно прибыли откуда-то извне. Я была уверена в том, что они никакого отношения к этому дому не имели.

— Она что-нибудь знает о политической ситуации? — спросил второй незнакомый мне голос, пока в разговоре не участвовавший.

— Ничего, абсолютно, — ответил ему агент.

— Она из другого мира, с Земли, — пояснил первый из незнакомцев.

— А есть такое место? — удивлённо спросил третий, тоже мне не знакомый.

— Есть, — заверил его первый.

— Похоже, там — превосходное место для добычи товара, — заметил тот, который не знал о существовании Земли.

— Как давно она была доставлена в наш мир? — спросил второй.

— Совсем недавно, — повторил агент.

— И она провела всё это время в ваших загонах? — спросили третий.

— Она не выходила из них с самого своего прибытия, — заверил служащий.

Это было правдой. В результате у меня были весьма смутные представления и характере того мира, в который меня занесло.

— Она вас заинтересовала? — спросил агент.

— Пусть она встанет и повернётся, — бросил второй из незнакомцев.

Послышался щелчок пальцев, и я мгновенно встала и повернулась перед ними.

— Интересно, — кивнул незнакомый мне мужчина, обладатель второго голоса.

— Положи руки на затылок, — приказал агент, и мои руки прижались к затылку.

— Выгни спину, — приказал обладатель третьего голоса.

Я моментально изогнулась назад, при этом моя левая нога, без какого-либо участия мозга, немного выдвинулась вперёд, как меня учили. Мои руки по-прежнему оставались за головой.

— Да, — признал четвёртый. — Действительно, интересный экземпляр.

— На живот, — приказал мне агент.

Я немедленно вернулась в прежнюю позу, лёжа ничком, повернув голову влево и вытянув руки вдоль тела ладонями вверх.

Незнакомцам, насколько я поняла, не собирались показать больше, по крайней мере, не без запроса с их стороны и не без согласия со стороны служащих, которое могло быть обусловлено неким интересом, очень похоже, явно материального характера. Служащие этого дома были весьма опытными в своём деле людьми.

— Думаю, нам стоит осмотреть других, — заметил второй из незнакомцев.

— У нас есть товар из разных городов, деревень и регионов, доставленный сюда по случаю, кто из реквизированных, кто из захваченных, — сообщил ему агент. — Имеется превосходный лот из Беснита, блондинка, волосы аж до щиколоток.

— Нам нужна иномирянка, — нетерпеливо перебил его первый незнакомец, тот, который, как мне показалось, был старшим среди них, но наверняка я этого не знала.

— Я догадался, — хмыкнул представитель дома.

— Насколько я знаю, у вас должны быть и другие иномирянки, — заметил второй незнакомец, с пренебрежительными нотками в голосе.

— Да, — не стал отрицать агент, — у нас пока остались некоторые из них. Напомню, вчера ночью вы как раз рассматривали их, при свете фонаря, пока они спали в своих конурах. Насколько я понимаю, эта как раз та, которую вы выбрали.

Я даже не знала, что меня и других, рассматривали прошлой ночью, пока мы спали. Впрочем, даже если бы мы не спали, у нас не было никакой возможности как-то помешать этому.

— Вы видели бумаги, — вступил в разговор помощник агента, до сего момента молчавший. — Вы видели отчеты. Вы говорили с учителями и дрессировщиками.

— У них есть другие иномирянки, — проворчал четвёртый незнакомец.

— Мы имеем ровно столько, сколько смогли получить, — развёл руками агент. — Их распределяют по квотам, и мы получили только нашу долю. Но из тех, кого мы получили, большая часть идёт по предварительным заказам. Некоторых мы передаём в другие дома без предварительной дрессировки. Вы должны понимать, что за прошедшие несколько лет благодаря широкому признанию ценности этого товара, они стали намного популярнее и востребованнее.

— Ага, и дороже, — раздраженно буркнул третий незнакомец.

— Бывает, — не стал спорить представитель дома.

— Вы уверены, что хотите именно иномирянку? — осведомился помощник служащего.

— Да, — ответил ему старший из незнакомцев.

— Учитывая ваши запросы, — хмыкнул агент, — я действительно думаю, этот лот — вам подойдёт лучше всего.

В комнате на некоторое время повисла напряжённая тишина.

— Вы должны понимать, — наконец, нарушил молчание служащий, — что все ваши требования одновременно не так легко удовлетворить. Возьмите хотя бы пункт о том, чтобы она на хорошем уровне владела языком. Ведь в этом случае она вряд ли останется не осведомлённой о мире. А если вам надо, чтобы она не была знакома с ситуацией в мире, то такая, скорее всего, не будет владеть языком.

— Эта хоть умна? — проворчал первый из незнакомцев.

— Вполне, — заверил его помощник агента, — с поправкой, конечно, на её происхождение и то, кем она является.

— Давайте всё же посмотрим на других, — предложил второй, оказавшийся довольно осторожным человеком.

— Мы уже их видели и изучили их бумаги, — отмахнулся первый, который, по моему мнению, был старшим среди незнакомцев.

— У нас, конечно, есть несколько штук про запас, — признал агент. — Вы их уже видели, но если хотите, то можете осмотреть их более тщательно. Тем не менее, я действительно думаю, что этот лот — лучшее, из того что у нас есть для ваших целей. Она максимально подходит под все ваши требования. Полагаю, она именно то, что вам нужно. Поверьте, я хорошо знаком с нашими текущими запасами.

— Если хотите, то вы можете для начала наведаться в другие дома, — предложил помощник агента.

В комнате снова стало тихо.

— Могу я осведомиться, — спросил представитель дома, — вас интересует, чтобы лот, удовлетворял только тем критериям, которые Вы мне огласили?

— Что Вы имеете в виду? — не понял первый незнакомец.

— Я мог бы с вашего разрешения, конечно, упомянуть, что конкретно у этого лота имеются определенные достоинства, на которые я хотел бы обратить ваше внимание, — объяснил агент. — Возможно, Вы могли бы заинтересоваться ими. Я имею в виду те достоинства, которыми она обладает помимо того, что она умна, из другого мира, развита, владеет языком как минимум на уровне команд и ничего не смыслит в сложившейся политической обстановке.

— Другие достоинства? — заинтересованно переспросил третий незнакомец.

— Кроме тех, которые довольно очевидны для ваших чувств, — усмехнулся представитель дома. — Я имею в виду, те которые вы не сможете определить, просто положив на неё глаз.

Его фраза была встречена понимающими смешками, стоявших вокруг меня мужчин.

— Итак, такие достоинства входят в круг ваших интересов? — полюбопытствовал агент.

— А разве они не всегда входят в круг интересов в подобной ситуации? — осведомился третий незнакомец, и теперь мужчины засмеялись в голос.

— Что ещё не менее важно, — заметил четвёртый незнакомец, — она должна выглядеть так, чтобы казалась правдоподобной версия о том, что она была куплена по причинам типичным для такого товара?

— Это точно, — заметил второй мужчина.

— Насколько я принимаю, — поймал его на слове представитель дома, — она должна быть ещё и такой, чтобы быть купленной именно по таким типичным для данного товара критериям, любым рассудительным покупателем?

— А она соответствует таким критериям, — поинтересовался первый незнакомец, — независимо от остальных?

— Само собой, — поспешил заверить его агент.

— Тогда пусть продемонстрирует себя, — бросил старший среди незнакомцев.

— Приготовься, — скомандовал мне мужчина.

Я легко вскочила на ноги и замерла, склонив голову и положив правую руку на левое плечо. Конечно, одежды в этот момент на мне не было, но будь я одета в шёлк, раздевающий узел был бы именно там. Меня научили, как надо изящно избавляться от шёлка, однако в данной ситуации мне ничего не оставалось, кроме как сделать вид, что я делаю это. Я повела рукой, словно потянула за невидимый кончик, распускающий раздевающий узел, а затем, грациозно переступила через воображаемый шёлк, который, должен был в такой ситуации лечь вокруг моих ног. Потом я повернулась лицом к незнакомцам и опустилась перед ними на колени, после чего сразу перетекла в положение почтения, коснувшись лбом пола между моих ладоней.

— А она неплохо смотрится в таком положении, — прокомментировал первый из незнакомцев.

— Все они хорошо в нём выглядят, — усмехнулся представитель дома.

Конечно, я уже в течение многих лет, даже до того как окончательно созрела как женщина, знала, что такое уважение и почтение, и о том, что оно принадлежало мужчинам. Но я никак не могла ожидать, если только в своих тайных мечтах, что окажусь в моём нынешнем положении, в том, в котором я стану объектом такой правомерности.

— Начинай, — бросил мужчина.

Я плавно поднялась на ноги и, покорная полученному приказу, начала двигаться, от одного мужчины к другому. Само собой, я начала с того из них, которого я для себя определила как старшего среди незнакомцев. Я пришла к такому выводу исходя из того, что он стоял в центре и чуть впереди остальных, а так же из характера его пристального взгляда направленного на меня, который я смогла выдержать не дольше мгновения. Я крутилась и извивалась перед мужчинами, то перед одним, то перед другим, то приближаясь, то удаляясь, иногда, словно с опаской или застенчиво, иногда почти нехотя, как будто осмелившись проявить высокомерие или непокорность, но, конечно, при этом оставляя небольшой элемент наигранности или фальши, поскольку, если такая игра будет превратно истолкована, запросто можно почувствовать болезненный укус плети. Это был скорее не более чем символический вызов, со стороны той кто ясно понимает и представляет то, что даже такие символы могут быть легко сметены и сокрушены, и она в любой момент может вдруг оказаться на коленях, съёжившись в ужасе, в своей законной неволе предписанной самой природой. А есть ещё чувственность, которая может быть дразнящей, практически призовом к завоеванию, и чувственность, которая сама по себе дразнит и приглашает разделить предлагаемые ею наслаждения. И есть движения прошения, мольбы и просьбы. Есть множество самых разных движений, самых разных видов и назначений. Некоторым из этих движений меня научили здесь. Другие, как выяснилось, были давно известны мне. Я, втайне от всех, оставаясь в одиночестве, практиковалась в них перед зеркалами. Я нашла их, не знаю как, где-то в глубинах моих потребностей, вытащив их на свет, словно из некого древнего знания спрятанного во мне. Иногда я спрашивала сама себя, кем я была, если могла знать такое. Может, когда-то давно я уже двигалась подобным образом, возможно, в прошлой жизни, перед принцем некого монаршего дома на Ниле, перед каким-нибудь калифом в его тенистом белом дворце, на берегу медленно катящего свои воды Тигра, или в патрицианском доме, окна которого выходят на Тибр? Или эти движения были заперты в самих клетках моего тела, в тайнах генов и хромосом, были частью моего характера, став результатом естественного, а может и искусственного отбора за более чем тысячи поколений? Возможно, когда-то, тысячелетия назад, такие как я, голые и жалкие извивались перед костром у ног какого-нибудь доисторического охотника, в надежде, что он не воспользуется тяжёлым камнем, что держит в руке, что позволит ей жить. И с какой благодарностью, и как нетерпеливо я была бы готова принять и насладиться, тем суровым отношением, которое он мог бы на меня наложить! Точно так же и здесь, оказавшись в этом месте, моя природа не замедлила обеспечить меня новыми открытиями. Здесь, вдали от моего собственного мира, наполненного беспорядком и ложью, противоречиями и пуританством, ненавистью и завистью, негодованием и агрессивным нигилизмом, я словно родилась заново, впервые став той, кем я действительно была, без нужды притворяться кем-то ещё. Здесь я впервые почувствовала, что могу быть собой, я не кем-то другим. Я часто спрашивала себя, не могла ли я уже когда-то точно так же двигаться в Фивах или Мемфисе, Дамаске или Багдаде, Афинах или Риме? Откуда мне было знать ответ на этот вопрос. Но оказавшись здесь, в этом месте, такая возможность казалась мне намного более реальной. Это, как если бы я внезапно вошла в контакт с тысячей возможных жизней, которые я, возможно, прожила, которые я, конечно, могла бы пожить. Или если это скрывалось в красотах биологического наследия, то, во всяком случае, здесь, оно показалось бы наследством, настоящим кладом, который, наконец, можно было извлечь из тайника, не отрицая и более не пряча, до сего момента скрытое в тёмных подвалах, сокровище, а выставив его на всеобщее обозрение, позволив блистать у всех на виду, честно заявив о том, чем оно было, чтобы им могли восхищаться, ценить и использовать.

Короче, есть множество таких движений, но их надо не только знать, их надо уметь красиво исполнять так, чтобы и они как бы перетекали одно в другое.

— Ах! — у одного из мужчин перехватило дыхание, поскольку в этот момент плавно перешла к движениям на полу, которые зачастую являются кульминацией таких выступлений.

И, конечно, я удостоверилась, чтобы эта кульминация происходила перед тем, кто был главным среди незнакомцев. В конце концов, всё это выступление затевалось не для того чтобы его можно было закончить где-то в другом, первом попавшемся месте. Бывает так, что такая как я, по причине внезапно вспыхнувшей любви, или просто по небрежности, может перейти к кульминационным и, если можно так выразиться, наиболее многообещающим движениям не перед тем, кто является самым главным в такой группе, а перед тем кто больше понравился. Однако такая ошибка, несмотря на всю её объяснимость желанием продемонстрировать себя, привлечь к себя внимание и побудить того, в чьей власти она хочет оказаться, может быть довольно опасной. Такие действия вполне могут разжечь среди мужчин конкуренцию, привести к ссоре и даже к поединкам и кровопролитию. Но это между самими мужчинами, а для такой как я, это в лучшем случае может закончиться стоянием у столба со связанными запястьями в ожидании плетей.

Я слышала восклицания мужчин, их тяжёлое дыхание, тихие звуки, свидетельствовавшие об их удивлении, и одобрительный ропот. Причём возбуждены были не только незнакомцы, но и служащий дома с его помощником. Можно было даже предположить, что у меня и на самом деле есть некая власть над мужчинами. Впрочем, не стоило тешить себя надеждами, ибо окончательная власть, конечно, находится совсем не в наших руках.

Наконец, я замерла, лёжа на спине. Левое колено согнуто и приподнято, чуть больше чем правое колено, которое тоже было чуть приподнято. Руки лежат на полу, по бокам вдоль тела. Ладони, как и положено, смотрят вверх. Их уязвимость — часть вовлеченного символизма. Голова повернута вправо, глаза направлены на того, кто был старшим среди незнакомцев. Всё, занавес, моё выступление завершилось. Я повернула голову прямо, мои глаза направлены вверх. Теперь я смотрела прямо в потолок. Мои волосы раскинулись вокруг меня. Моё тело блестело от пота. Тяжёлое дыхание мерно вздымало грудь.

— А она довольно красива, — признал первый незнакомец.

— Она стала даже красивее, с тех пор как попала сюда, — заверил его агент.

Я лежала перед ними, буквально кожей ощущая их глаза прикованные ко мне.

Признаться, уже почти с самого начала, как только я оказалась здесь, как только я осознала это, почти с самого первого момента, когда выползла из коридора в одной колонне вместе с другими скованными цепью за шеи, по пути в область первой обработки, для меня стало настоящим потрясением, или как минимум удивлением, то, как на меня смотрели эти мужчины. Дело в том, что раньше, в моей прежней жизни, я никогда не думала о себе, как о действительно красивой девушке. Нет, я, конечно, надеялась на то, что могла бы быть сочтённой привлекательной, в лучшем случае. Предполагаю, что мужчины признали бы тонкость и изящность черт моего лица. Но вот моё тело…. Увы, в моей собственной культуре его сочли бы неправильным. Хотя оно было близко, очень близко, к тем формам, что имели большинство нормальных женщин. Например, я отнюдь не длинноногая и узкобёдрая, и я далека от того плоскогрудого стандарта, благодаря которому женщина больше похожа на девочку-подростка. Скорее мне от природы досталось тело нормальной женщины, женщины как она есть. Не думаю, что какое-нибудь модельное агентство могло бы принять меня на работу, по крайней мере, не в качестве модели, или, не той модели, которая соответствовала бы нормальным стереотипам. Например, если меня приковывали к балке цепью за талию, нечего было даже надеяться на то, что удастся стянуть с себя эти узы. Строение моего тела не позволяло мне этого сделать, надёжно держа меня в заключении. В общем, я никогда не думала о себе, как о красавице. Но здесь, я внезапно обнаружила, что в этой культуре стандарты красоты смещены в сторону действительной женственности, во всём её беспомощном гормональном богатстве, а не, по неким причинам, к тому, что зачастую нравится мальчикам в юности, прежде чем они в полном объёме и силе достигнут своей мужественности. Так что, у меня не было возможности носить те узкие предметы одежды, что демонстрируют модели на подиумах. Зато здесь я вдруг узнала, сначала к моему удивлению, позже к моей тревоге и ужасу, а ещё позже уже скорее к моей радости и даже удовольствию, что я, одетая в лоскут шёлка или, даже без оного, обойдясь парой браслетов, оказалась таковой, что мужчины проявляли ко мне неподдельный интерес. Большинство из тех, кто были со мной на одной цепи, как и я сама, обладали обычной женской фигурой. Среди нас нашлось лишь две девушки «модельного» вида, но их, как мне кажется, доставили сюда по какому-то специальному заказу. Мужчины не проявляли к ним особого интереса. Когда до меня дошло как ко мне и женщинам моего вида, тем кто от природы награждён нормальной фигурой, относятся в этом мире, я даже начала жалеть наших «моделей», которым в прежние времена я могла бы только тихо завидовать. Как же тяжело им было, учитывая их предыдущий опыт, признать и приспособиться к тому, что теперь на них смотрели не с восхищением, а с презрением, или в лучшем случае с безразличием. Впрочем, даже для них, волей случая очутившихся здесь, оставалась надежда, как это было у нас в нашем старом мире. Так же, как и у нас на Земле, у них здесь была возможность отбросить все мысли о своих «дефектах» и «ущербности», или о том, что считалось здесь таковым, и компенсировать их качествами личности, внимательности и характера. И нет нужды особо жалеть их. Уверена, что точно так же, как на в нашем старом мире были мужчины, настоящие мужчины, хотя в таком окружении они вынуждены были хранить свою мужественность в тайне, ценившие красоту нормальной женщины, той, что создана для рук, криков и удовольствия, и здесь, в этом мире должны были быть мужчины, причём, несомненно, настоящие мужчины, которые найдут небезынтересными высоких, плоских, «модельного» вида девиц. В конце концов, их двоих зачем-то ведь доставили сюда вместе с нами? Не случайно же они оказались на одной цепи со мной. Но было приятно узнать, что таких, как я было подавляющее большинство, что говорило о том, что в данной культуре именно нас расценивали по-настоящему красивыми. Честно говоря, я думаю, что культура этого мира в чём-то более нормальна чем та, из которой меня выдернули. В конце концов, здесь понятие красоты, что может быть более правильно, лежало в пределах нормальных параметров женственности, а не, скажем так, на её крайних границах. На всякий случай стоит упомянуть и чисто экономические соображения, вовлечённые в такие вопросы. Дело в том, что женщины с обычной фигурой, конечно, при условии того, что они привлекательны и красивы, имеют тенденцию приносить самые высокие прибыли. Если говорить явно, то мужчины в этом мире, по статистике, платят за них больше.

Возможно, есть смысл сделать ещё пару замечаний в свете данного вопроса. Хотя я и не могу похвастать высоким ростом, как, впрочем, и большинство женщин, но я отнюдь не толстая. Моя фигура, и так довольно миниатюрная, была ещё больше «оптимизирована», если можно так выразиться, по крайней мере, с точки зрения этих мужчин, в пределах их собственных предпочтений. Причём я не имела никакой возможности вмешаться в этот процесс. Мужчины сами об этом позаботились, организовав диету, различные упражнения, надлежащий отдых и так далее. В этом доме обо мне, действительно, заботились, но и контролировали. Однако по слухам, вне дома девушкам, таким как я, в зависимости от той ситуации, в которой они окажутся, могут отдать такие вопросы под личную ответственность, впрочем, оставляя за собой право на наблюдение, коррекцию, а если потребуется, то и наказание. Тем не менее, ожидается, что оказавшись вне дома, точно так же, как и внутри его, женщины продолжат поддерживать формы своих тел в пределах определенных чётко предписанных параметров. Если же они проявят слабость в таких вопросах, их просто накажут. Второе замечание касается того, что служащий, как я упомянула, сообщил, что я стала ещё красивее с момента моего появления здесь. Думаю, что это верно. На это указывают зеркала и недвусмысленно восхищённые взгляды охранников. В конце концов, истинная красота приходит изнутри, причём, как мне кажется, из множества источников. Например, это может быть следствием сокращения запретов и избавления от напряжённости и внутренних противоречий. Это может прийти в результате удовлетворенности и счастья, удовольствия и радости, и тому подобных эмоций. Всё это в конечном итоге не может не преобразовать черты лица, движения и поведение. Красота внешняя своё начало берёт от красоты внутренней. И, наконец, было бы несправедливо не упомянуть, о таких тонких женских хитростях, как шелка, духи, косметика и украшения. От нас ожидается, что мы будем знать и уметь использовать всё это, для достижения желаемого эффекта. Временами, моё собственное отражение в зеркале, заставляло меня дрожать от понимания того, каким единственно возможным путём будет восприниматься мужчинами эта вульгарная, бесстыдная, нахальная, возбуждающая и провоцирующая девка, смотрящая на меня из зеркала, которая вдруг стала моей подлинной модальностью. Впоследствии такие умения могут быть применены с изысканной чувственностью и вкусом, причём иногда, если захотеть, то настолько тонко, что, только я буду знать, какие ухищрения были применены. В других случаях нам разрешали только тряпку или лоскут шёлка и обучали тому как надо стоять, сидеть или вставать на колени, но даже при этом, без всякой косметики, в лучшем случае, со слегка причёсанными волосами, мы должны были выглядеть красиво. В большинстве учебных залов обязательно установлено множество зеркал. Они приучали нас острее ощущать то, как мы могли бы выглядеть в глазах других. Это оказалось очень полезно, особенно на ранних стадиях обучения, до того, как очень многое, например правильная осанка и изящные движения стали нашей второй натурой. Иногда нам приказывали стоять перед зеркалом, в тряпке или шёлке, на ногах или на коленях, сидя или полулёжа, и смотреть на себя, на то, кем мы были. Я смотрела в зеркало, и видел себя такой, какая я есть. И, надо признать, теперь я очень отличалась от той, кем я была когда-то. Теперь я совершенно отличалась. Вот так, попав в это место, я поняла, что была красивой, даже необычайно красивой. И глядя в зеркало, я убеждалась в этом. И это радовало меня. Но иногда, это ещё и пугало меня. Та девушка в зеркале передо мной была не просто той, кто была красива, но той, чья красота была её только в одном смысле. В другом смысле она ей не принадлежала, точно так же, как и она сама, теперь принадлежала не себе, а кому-то ещё.

И вот теперь я лежала перед мужчинами, как положено, как вбили в меня тренеры дома. Я смотрела в потолок. Мои волосы раскинулись вокруг моих плеч. Я пыталась успокоить дыхание, всё ещё тяжёлое после моего выступления. Мои груди тяжело поднимались и опускались.

— Она горячая? — поинтересовался первый незнакомец.

— Это полностью гарантировано домом, — заметил второй, который, насколько я поняла, почерпнул эту информацию из моих бумаг.

— Мы вынуждены были предупредить охранников держаться подальше от неё, — пояснил помощник агент. — Но она уже научилась просить. Так что пришлось приказать ей не высовывать руки за пределы решётки своей конуры.

— Не пройдёт и нескольких недель, — усмехнулся помощник агента, — и она будет совершенно неспособна контролировать себя.

Сказав это, он подошёл ко мне и приказал:

— Опусти колени.

Я немедленно подчинилась. Мужчина, не проявляя ко мне никакой мягкости, резкими пинками по щиколоткам раскинул мои ноги в стороны.

Теперь я лежала перед ними с разведёнными ногами. Взгляда от потолка я по-прежнему не отводила.

В следующий момент, тот из незнакомцев, который среди них был за старшего, шагнул вперёд и встал прямо надо мной. Я посмотрела на него, но тут же отвела глаза. Во мне не было столько смелости, чтобы выдержать его взгляд. Через некоторое время он отступил назад. У меня непроизвольно вырвался тихий стон, толи облегчения, то ли разочарования.

— Итак, она вас интересует? — осведомился агент представлявший интересы дома.

— Мы берём её, — бросил старший из незнакомцев.

Глава 7

Я не меняла положения. У меня не было разрешения на это. Я так и стояла перед ним на коленях, прижимаясь головой и ладонями к бледно-лиловой траве. Это был самая распространённая поза почтения. Вокруг щебетали птицы, прятавшиеся в кронах деревьев. Издали доносился плеск воды в чашах фонтана.

Я прямо кожей ощущала его глаза, рассматривавшие меня. На мне был только лёгкий шёлк. Чрезвычайно короткая туника, практически прозрачная. Не думаю, что у него возникли сложности с определением особенностей моей фигуры.

Я стояла перед ним на коленях в позе полностью подходившей для такой как я, оказавшейся перед, таким как он, то есть перед мужчиной. И я понятия не имела, кем он мог быть, и чего он мог хотеть. Но больше всего меня волновал другой вопрос. Видел ли он меня около стены?

— Сейчас время отдыха, — услышала я, наконец, незнакомый мужской голос.

— Да, — признала я.

Я слышала голоса, донёсшиеся из дома, но я подумала, что они принадлежали той, кто была старшей над нами и её помощниц. Некоторые из нас, оказавшись в таком месте, как это, обычно должны были подчиняться другим, в целом, таким же как мы сами. Признаться, услышав голоса, я была удивлена и напугана, поскольку слышать их во время периода отдыха было весьма необычно. Насколько я знала, время отдыха ещё не закончилось, или, по крайней мере, не должно было закончиться. Если бы я полагала, что оно хотя бы приближалось к завершению, то уж конечно, не решилась бы подходить к стене. Ведь это строго запрещено.

— Почему Ты не на своём матрасе? — поинтересовался незнакомец.

— Я не устала, — ответила я.

— Захотелось погулять по саду? — уточнил он.

— Да, — согласилась я.

— Это в полуденную-то жару, — усмехнулся мужчина.

— Да, — сказала я.

— Тогда почему Ты не прогуливалась в тени? — осведомился незнакомец.

— Я не знаю, — пожала я плечами.

— Такой как Ты следует соблюдать осторожность, — насмешливо предупредил он.

— Да, — поспешила согласиться я.

Я никак не могла понять его намерений. И это меня пугало.

— Ты должна беречь своё личико, — сказал мужчина.

— Да! — с некоторым облегчением вздохнула я.

— Ему не пойдёт на пользу, если оно сгорит на солнце, покраснеет и покроется пузырями.

— Конечно, нет, — вынуждена была признать я.

— Или того хуже, — намекнул он.

— Нет, — вздрогнула я.

Как могло получиться так, что он оказался здесь, мужчина, в это время? Кем он был?

— Ты можешь потерять своё очарование, и тобой будут недовольны, — пояснил незнакомец.

— Да, — его слова заставили меня вздрогнуть ещё сильнее я.

— Ты новенькая в саду, — заметил мужчина.

— Да, — признала я.

Откуда он мог узнать об этом? Я была уверена, что он не имел никакого отношения к персоналу. Ведь в этом случае, я бы узнала его голос. Чем я могла его заинтересовать? Я, конечно, имела в виду иной интерес, чем тот который мужчины обычно проявляют к женщинам моего вида.

— Позиция, — скомандовал он.

Сказано-исполнено, я выпрямила спину, откинулась назад на пятки, широко развела колени, ладони рук прижала к бёдрам, всё в соответствии с моим статусом. Но, как бы то ни было, голову я на всякий случай не подняла. Насколько я уже изучила, данное положение в целом зависит от города и от мужчины. А потому, самым безопасным в такой ситуации было бы держать голову низко опущенной, если, конечно, не знаешь наверняка, что её следует держать как-то иначе.

— Ты можешь поднять голову, — разрешил незнакомец.

Нет, я точно его не знала. И никогда не видела. Передо мной стоял крепкий, высокорослый мужчина. От него недвусмысленно веяло властностью, что здесь, в этом месте, в этом мире, не считалось недостатком. Одет он был в уличную тунику. Лоб пересекала шерстяная ленточка, придерживавшая длинные тёмные волосы. На поясе только кошелёк, и никаких признаков оружия. Какой маленькой и нежной казалась я по сравнению с ним. У меня не возникло никаких сомнений, что он принадлежал к тому виду мужчин, которые прекрасно знают, как следует обращаться с такой женщиной как я.

— Как Тебя зовут? — поинтересовался незнакомец.

— У меня было много имен, — пожала я плечами.

Это было верно. Было имя для обучения, имя для конуры и так далее.

— Ты говоришь с акцентом, — заметил он.

— Да, — не стала отрицать я.

— Как тебя называют в садах? — уточнил он свой вопрос.

— Гэйл, — ответила я.

— Превосходное имя, — улыбнулся мужчина.

Я, было, опустила голову, но тут же подняла её снова, вспомнив, что мне дали разрешение на это, разрешение, которое заставляло предполагать, что для меня будет лучше, держать её поднятой, по крайней мере, пока не будет дана иная инструкция. Хорошо ещё, что он не приказал мне, смотреть ему в глаза. Соответственно, даже с благодарностью, я смотрела не на него, а чуть в сторону. Для такой как я бывает довольно трудно выдержать пристальный взгляд такого мужчины.

— Для такой, как Ты, — добавил он и, не дождавшись моей реакции, заметил: — Это — земное имя.

— Да, — кивнула я.

Его замечание говорило о том, что он знал, по крайней мере, часть того, что здесь называют «знанием второго круга». Это уже предполагало, что этот незнакомец мог бы быть представителем высшей касты.

— Ты ведь родом из тех мест? — осведомился мужчина.

— Да, — признала я.

— Но теперь Ты только отсюда, не так ли? — уточнил он.

— Да, — не стал отрицать я, тем более что трудно было бы подобрать более верное определение, чем это.

Незнакомец вытащил из своего кошелька маленький листок бумаги и продемонстрировал его мне. На листке что-то было, то ли узор, то ли слово, а может быть имя.

— Ты можешь прочитать это? — спросил он.

— Нет, — мотнула я головой.

Следует признать, что в этом мире я была неграмотной. Меня не учили, ни читать, ни писать, ни на одном из его языков. Такие навыки не считаются необходимыми для такой как я.

— А этот символ Ты знаешь? — спросил мужчина, перевернув клочок бумаги.

— Да, — кивнула я. — Это — знак города.

Это был простой символ, запоминающийся. Мне приходилось видеть его прежде, например, в том доме, где меня дрессировали, на документах и других бумагах.

Мои мысли помчались вскачь. Я действительно, понятия не имела, что я делала здесь, в этом саду, или, точнее, почему меня сюда доставили. Впрочем, я, конечно, не исключала возможности того, что я оказалась здесь, по причине ничем не отличающейся от той, по которой здесь находились все остальные. Это было вполне возможно. Но меня не покидали сомнения. «Цветы» здесь имели поразительное качество, и я совсем не была уверена, даже учитывая тот факт, что я, притом что могла бы представлять интерес, и даже значительный интерес в этом мире, действительно заслужила право находиться среди них, как минимум из эстетических соображений. Тем более, что я не умела петь, совершенно ничего не смыслила в игре на лютне или лире, и даже не знала ни одного специального танца садов. Одно дело хорошо извиваться голой перед охранниками, реагируя на малейшие переливы флейты, и совсем другое, например, кружиться в поясе монист на сцене одной из золотых таверн, попасть в которые можно только с высоких мостов. Впрочем, возможно, в действительности они не столь уж и отличаются от меня самой. Но, я не могла не признать, что за плечами у меня не было, ни особой специальной подготовки, ни даже сколь-нибудь расширенного обучения, большего чем то, что получает любая другая, такая как я, кого не планируют продавать в качестве танцовщицы.

Но почему он расспрашивает меня об этом?

Конечно, я не умела читать! Он что, не мог сделать такого вывода, просто рассмотрев мою фигуру и мой шёлк? Конечно, кое-кто из «цветов» этого сада читать умели. Что правда, то правда. Но я — нет! Мог ли он об этом не знать? Конечно, я смогла узнать ту одну единственную букву. Но разве она не была известна всем? Что ему было нужно?

Мужчина неторопливо убрал бумажку обратно в кошелёк.

Я посмотрела на него. Мне хотелось прочитать его глаза.

— Ты была около стены? — вдруг небрежно поинтересовался он.

Должно быть, я побледнела. Теперь я была уверена, что он видел меня там! Но он не должен рассказать об этом. Он не должен!

— Клеймо, — лениво бросил незнакомец.

Я приподнялась с пяток и, оставаясь на коленях, повернулась вполоборота направо. Затем пальцами обеих рук подхватив край туники на левом боку, потянула его вверх к талии, как это делается, когда требуется продемонстрировать небольшую, но изящную отметину на левом бедре, чуть ниже ягодицы.

— Хорошенький бочок, — прокомментировал он.

Признаться, за последнее время я уже много раз получала такой комплемент. Мои бока, насколько я поняла, оказались небезынтересны для мужчин, впрочем, как и другие части моего тела, так же, как и всё оно целиком.

Но затем я осознала, что его оценка касалась не достоинств моих бёдер, я моего клейма.

— Да, — кивнул незнакомец, рассматривая отметку на моём бедре.

Но, я была уверена, что оно для него ничего не могло значить. Это была, насколько я понимала, одна из вариаций, наиболее распространенного в этом мире клейма, предусмотренного для таких как я. Это была всего лишь обычная метка, ничем особенным не отличающаяся от других таких же.

— Да, — повторил он снова.

Мужчина казался удовлетворённым своим осмотром. Конечно, он не был удивлён, обнаружив на мне эту отметину. Было бы совершенно невероятно, если бы такая метка или некий эквивалентный ей символ, не нашёлся бы на мне, причём с наибольшей долей вероятности именно в этом месте. Это наиболее распространенное место для такой отметки. Торговые правила, и общественные традиции имеют тенденцию к стандартизации такой практики.

Я бросила косой взгляд на метку. Вообще-то, в такой ситуации, от нас, действительно, ожидается, что мы тоже посмотрим туда, в конце концов, она выставлена на боку, а край одежды поднят к талии пальцами обеих рук. Всего-то надо чуть скосить глаза вниз и налево, чтобы посмотреть туда, и увидев её снова, ещё раз понять её значение.

Подняв глаза на незнакомца, я заметила, что он смотрит на меня, и на его губах змеилась лёгкая усмешка. Я снова взглянула вниз, на темневшую на моём бедре отметину. Почему он так заинтересовался ей? Я была уверена, что такой мужчина как он, крупный, высокий, сильный, энергичный, плоть от плоти этого мира, тот, в чьем поведении я буквально кожей ощущала цельность и волю, тот, от кого веяло поразительной властностью, за свою жизнь видел такой символ бессчетное множество раз. Точно так же, я не сомневалась в том, что он таких как я, он видел тысячи. Трудно было предположить, что он мог бы быть незнаком с моим видом, а так же и с тем использованием, которому могли бы быть подвергнуты мы целиком, и каждое из наших разнообразных достоинств в отдельности.

Возможно, он всего лишь хотел, чтобы я продемонстрировала ему свой бок. В конце концов, разве это не может быть приятно или забавно для них, наблюдать за нами, в тот момент, когда мы, получив приказ, возможно, с неохотой или даже в слезах, показываем им себя? Может быть, это было единственное, что его интересовало во мне, и точно также он мог бы заинтересоваться любой из девушек моего вида. Всё же он — это он, а мы — это мы. Э, нет! Он проявлял явный интерес к моему клейму. Но что оно могло для него значить? Это была всего лишь обычная метка. Это был маленький, и конечно, по-своему элегантный и красивый символ. Я даже не сомневалась в том, что он очень увеличивал мою красоту. Кроме того, у него были свои символические аспекты, в его исполнении, в его реальности, и в том, что он меня отметил. Честно говоря, иногда просто от мыслей о нём, я начинала негромко и страстно стонать. Не раз я ещё в моём первом доме, обнажала эго перед охранниками, в немой мольбе, пытаясь таким образом привлечь их внимание к тому, кем и чем я была и чего я хотела от них, на что я надеялась и в чём я нуждалась. Так, умоляя без слов, я просила хоть кого-нибудь из них снизойти до меня, сжалиться надо мной. Правда, чаще всего они не считали нужным беречь мою гордость и хотели видеть меня целующей и облизывающей их ноги, и просящей более явно. В конце концов, они могли сжалиться надо мной, а могли и нет, это было их правом, и зависело только от их желания. Бывало и так, нам запрещали человеческую речь. В такие периоды мы должны сообщать о наших потребностях другими способами, такими как стоны, поскуливание и слёзы. Однако не стоит наивно полагать, что основная цель этой метки, состоит в том, чтобы служить простым усилителем нашей красоты, или делать нас, носящих её более чувствительными. Всё гораздо проще, практичнее и приземлённее. Её главная цель состоит в том, чтобы служить надёжным практическим инструментом позволяющим решать определенные проблемы собственности и торгового закона. Посредствам этой метки, как нетрудно догадаться, мы можем быть легко узнаны и идентифицированы.

Но я была уверена, что этот незнакомец интересовался особым клеймом, именно тем, которое носила я. Конечно, в это было трудно поверить, поскольку оно было просто одним из многочисленных вариантов обычного клейма. Можно было не сомневаться, что в городе можно было найти множество, возможно даже тысячи тех, кто носил на бедре ту же самую или, по крайней мере, очень похожую отметину.

Снова посмотрев на мужчину, я, угадав его настроение, отпустила шёлк и вернулась к своему прежнему положению, повернувшись к нему лицом, опустившись на пятки. Встречаться с его глазами я по-прежнему опасалась.

Похоже, осмотр моего клейма его удовлетворил. Выходит, это для него что-то значило. Я не могла понять этого. Мне было сомнительно, что он мог бы заинтересоваться мною, ну разве что в том плане, в каком можно было ожидать проявление чисто мужского интереса к одной из таких как я, мимолетной прихоти и не больше того.

— В каком доме Ты прошла первичную обработку? — вдруг спросил он и, столкнувшись с моим испуганным взглядом, намекнул: — Ты же не была около стены, не так ли?

— Пожалуйста, — всхлипнула я.

Незнакомец не сводил с меня пристального вопросительного взгляда. Мои глаза заволокло слезами, и я ответила:

— Я не знаю, в каком доме это произошло.

Это, кстати, была чистая правда.

— Как звали того, кто владел тобой первым? — спросил мужчина.

— Я не знаю! — воскликнула я, что тоже полностью соответствовало действительности.

— В каком городе тебя заклеймили? — задал он следующий вопрос.

— Это произошло в загонах, — пожала я плечами, — вскоре после моего прибытия сюда. Меня ни разу не выпускали оттуда. Я не знала, где была.

— И Ты ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь назвал город? — уточнил странный незнакомец.

— Нет, — поспешила заверить его я.

Мужчина кивал. Похоже, именно этого ответа он ожидал от меня.

— Как звали тех, кто учил тебя, кто дрессировал? — спросил он.

— При нас они не называли друг друга по именам, — ответила я.

Незнакомец понимающе улыбнулся. Выглядело так, что и этот мой ответ был вполне ожидаем для него. Мне вспомнился тот особенный мужчина, тот, кого я никогда не смогу забыть, тот, кто оказался первым из мужчин этого мира, которого я увидела и рассмотрела, когда мне было разрешено поднять глаза в том мрачном коридоре. Я, женщина из другого мира, не его мира, женщина забранная, вырванная из моего собственного мира и принесённая сюда, в качестве простой пленницы и даже меньше того, голая и закованная в цепи, стояла на коленях у его ног, и испуганно смотрела на него. Да, он пугал меня. Я даже представить себе не могла, что такие мужчины где-то существуют. Именно он, из всех мужчин этого мира, оказался тем, кого я увидела первым. В тот момент я подумала, что могла бы быть важна для него. Его плеть была прижата к моим губам. Столь значимая церемония была исполнена с моего робкого согласия. Это врезалось в мою память. Он был тем, к чьей плети впервые были прижаты мои губы. И я подумала, что, возможно, что-то значила для него.

Но потом, поцеловав вторую плеть, я поняла, что была для него ничем, не больше, чем одной из женщин на цепи. Во время моего обучения, я часто пыталась жалобно и напрасно привлечь к себе его внимание. Его реакция слишком ясно давала мне понять, что для него я была ничем. Иногда мне даже казалось, что смотрел на меня, с необъяснимым для меня гневом. Он так ни разу не прикоснулся ко мне, за исключением тех ситуаций, когда следовало исправить мою позу или поставить меня более подобающе. В таком случае он обращался со мной грубо и даже сурово, значительно жёстче, чем это было необходимо. Он не проявлял ко мне ни капли терпения, что, возможно, имело место по отношению к другим. Похоже, по тем или иным причинам я ему не нравилась. Но меня трясло к его малейшего прикосновения. Я едва могла держаться на ногах, когда он был рядом. Порой, когда я просила его, он с презрением отпихивал меня ногой. Чаще он просто отворачивался, оставляя меня в одиночестве, на коленях, униженную и отвергнутую. Иногда он бросал меня в объятия другого. Но я так и не смогла забыть его. И думаю, что не смогу. Ведь он был первым он всех мужчин этого мире, кого я, закованная в цепи, стоя на коленях, увидела перед собой. Он был первым, плеть которого я поцеловала. Я до сих пор помню вкус её кожи. Но я даже не знаю его имени.

— Как тебя забрали из загонов? — осведомился незнакомец.

— Я не знаю, — растерянно пожала я плечами. — Мне ввели какой-то препарат, а когда он начал действовать, на меня надели капюшон и заковали.

— Как тебя перевозили, Ты, конечно, тоже не знаешь? — уточнил он.

Почему он задавал мне такие вопросы? Какое это могло иметь для него значение? А может для кого-нибудь ещё?

— Я была сбита с толку, — сказала я. — Меня всё время держали на лекарствах. Должно быть, что-то подмешивали в еду. Мне кажется, что сначала это был корабль, а потом в течение долгого времени, возможно, фургон. Я ничего не видела снаружи. Меня держали в запертом металлическом кузове. Могу сказать, что дороги были очень плохими. Я почти всё время просидела в фургоне на короткой цепи и в капюшоне. Я почти ничего не знаю.

За время пути я мало что смогла услышать. Люди редко говорили в моём присутствии. Иногда внутри было жарко, иногда холодно. Я потеряла счёт времени. Думаю, что, в конце концов, мы оказались в горах. По крайней мере, фургон часто двигался с наклоном то вверх, то вниз. Капюшон с меня снимали только затем, чтобы накормить и напоить. Большую часть путешествия я просто проспала. Кажется, я вообще не могла проснуться. Иногда меня будили пощёчинами, кормили и поили, а затем милостиво позволяли снова впасть в бессознательное состояние. Потом, если я не ошибаюсь, ведь я была в полусне, меня связали по рукам и ногам, и только после этого сняли с меня кандалы. Кажется, за всё время пути я ни разу не была без пут. Я не понимала, они что, боялись, что я могла сбежать? Я не знала, ни откуда меня забрали, ни где я находилась, ни того, что собираются со мной сделать. Я что, могла иметь какое-то значение? Конечно, нет! Такие как я не могут быть важны. Но почему тогда в отношении меня были предприняты такие предосторожности? Даже когда с меня сняли кандалы, капюшон всё равно оставался на мне, так что я ничего не видела. Потом меня завернули в несколько слоёв одеяла и обвязали в нескольких местах, на лодыжках, коленях, животе, груди и шее. Если бы не эта, своего рода предосторожность, то боюсь, я могла бы умереть от ужаса. Упакованную таким образом, меня уложили на дно чего-то похожего на большую корзину. Даже сквозь одеяло я смогла почувствовать грубое плетение. Там меня закрепили ремнями, затянув их на ногах и на шее. А затем корзина дёрнулась вверх и начала пугающе раскачиваться. Признаться, я была очень благодарна тем людям за ремни, которые удерживали меня на месте. Холодный ветер свистел сквозь щели между прутьями. Теперь-то я понимала и оценила то одеяло. Я нисколько не сомневалась, что корзина переносилась по воздуху. В то время, я ещё не понимала, как такое может быть. Поначалу я даже списывала это на последствия приёма того препарата, которым меня пичкали во время путешествия. Я пыталась убедить себя, что это просто был наркотический бред. Иногда сверху до меня доносились странные, дикие, похожие на птичьи, крики. В эти моменты мне становилось не по себе. Но большую часть времени я просто спала.

— Как Ты думаешь, сколько времени Ты провела в пути с того момента, как тебя забрали из загонов? — спросил мужчина.

— Я не знаю, — растерянно пожала я плечами.

— Дни? — предположил он.

— Конечно, — кивнула я.

— Несколько дней? — уточнил незнакомец.

— Да, — сказала я. — Думаю много дней.

— Может недели? — добавил мужчина.

— Возможно, — осторожно ответила я.

— Ну да, полагаю, что было бы трудно что-либо понять, пребывая в состоянии, в котором держали тебя, — хмыкнул он.

— Да, — вынуждена была согласиться я.

Видимо, он отлично знал, насколько беспомощны мы были под действием таких препаратов. Но в чём мог быть его интерес к этим событиям?

— Похоже, во время твоей перевозку вопросам безопасности, или даже секретности, было уделено слишком пристальное внимание, — заключил он.

— Возможно, — сказала я. — Но в тот момент, я ещё ничего не знала об этом.

— Но теперь-то тебе это ясно, не так ли? — осведомился незнакомец.

— Думаю, да, — кивнула я, — исходя из того, то я знаю теперь.

Это было верно. Обычно в перевозку такого товара как я, и мне подобных, вовлечено минимум скрытности или секретности. Зачастую нас отправляют или транспортируют вполне открыто. Обычно для этого используются фургоны покрытые сине-жёлтым тентом. Лодыжки женщин приковывают кандалами к стержню, что установлен вдоль продольной оси кузова фургона, который может быть поднят вверх при погрузке и опущен и заперт во время движения. Иногда, таких как я, перевозят в трюмах кораблей, сконструированных специально для нашей транспортировки, на рядах узких нар, на которых женщин укладывают и, приковав цепью, закрывают друг от друга экранами из мелкоячеистой стальной сетки. Есть и просто открытые фургоны, в которых таких как мы перемещают, либо прикованными к дну цепями, либо в металлических ящиках, сложенных штабелем, либо в мешках, привязанных к кольцам или один к другому. Иногда на такой открытый фургон могут поставить клетку, и тогда сквозь её прутья любой желающий может рассматривать нас как тех, кем мы и являемся. Существует множество путей, которыми таких как я могут доставлять из одного места в другое. Стоит упомянуть и самый простой и весьма распространённый метод, когда нас одетых в короткие туники, сковав за шеи или запястья цепью, ведут по дороге пешком, под присмотром охранников сидящих верхом на тарларионах. Если, скажем, другие вдруг приблизятся к такому каравану, то обычно нас отводят на обочину дороги, и приказывают там встать на колени в позу почтения, лицом в сторону проходящих мимо, и ждать пока не прозвучит приказ вставать.

С мольбой в глазах я посмотрел на него. Он не должен рассказать о стене, о том, что я подходила к ней!

Конечно же, он никому не расскажет об этом!

— Встать, — скомандовал незнакомец.

Я послушно вскочила на ноги и попала под его пристальный оценивающий взгляд, которым здешние мужчины зачастую рассматривают таких женщин как я.

— Разденься, — приказал он.

Моя рука метнулась к левому плечу, нащупала свободный конец раздевающего узла и потянула его вниз. Уже через мгновение тонкий шёлк стёк к моим ногам. Когда я перешагнула через лежащую у моих ног невесомую тряпочку, мужчина вальяжным жестом указал на землю.

Я села на траву, вытянув и расставив ноги, откинулась назад и упёрлась ладонями рук в землю. Получилось так, что мои руки оказались за спиной довольно близко одна к другой, нагруженные моим собственным весом. Это была одна из тех поз, которым нас обучают ещё в самом начале. В ней нам особенно ясна наша уязвимость.

Когда незнакомец присел рядом со мной, я испуганно окинула взглядом верхний край стены. Я испугалась, что нас мог увидеть кто-нибудь из охранников, что периодически прохаживались там. Хотя то место, где мы находились, было прикрыто от дома кустарником, для тайных свиданий оно не слишком годилось, поскольку прекрасно просматривалось, впрочем, как и большинство частей сада, со стены. Безусловно, предполагалось, что охранники избегают смотреть внутрь сада, за исключением тех ситуаций, когда у них возникли некие обоснованные подозрения. На самом деле, в определенные часы, им даже не разрешали появляться на стене. Однако сейчас было время послеобеденного отдыха. Вероятность того, что они могли бы выйти на стену в это время, была как никогда высока. Впрочем, мы не раз замечали, что они глазеют на нас, причём не только, когда нам было предоставлено свободное время, чтобы мы могли поплавать или, просто окунуться в бассейн, примерить шелка или подучить танцы, но даже когда мы могли заниматься предписанными нам упражнениями под надзором той, кто была старшей над нами. Правда, мы предпочитали делать вид, что не замечаем их пристального внимания. Было интересно наблюдать, как меняется поведение женщин в саду, причём, весьма значительно, когда они оказывались под глазами мужчин. Казалось, что они все внезапно становились ещё красивее. Думаю, что это было бы верно даже для других женщин, которые совершенно отличаются от нашего вида. Думаю, что они так же, как и мы, в своих сердцах, знают, кому они принадлежат.

— Ты напугана, — констатировал незнакомец.

Мой взгляд метнулся со стены на него. Мужчина мягко, но недвусмысленно приложил пальцы к моим губам, и поинтересовался:

— Ты же не собираешься кричать, не так ли?

Я в ужасе уставилась на него. Незнакомец спокойно положил свою левую руку на щиколотку моей правой ноги, обхватил и немного, на каких-то нескольких дюймов, приподнял над травой. Моя лодыжка в его захвате была также беспомощна, как если бы оказалась в стальном кольце кандалов. Он провёл указательным пальцем по сгибам пальцев моей ноги, а затем, продемонстрировав мне палец, на котором появилось яркое красное пятнышко крови, приложил его к моим губам. Во рту появился лёгкий солоноватый привкус. Моя стопа была порезана. Конечно, это результат ходьбы по острым камням. У меня не было времени на особые предосторожности, я слишком торопилась, отбегая от стены.

Конечно же, он и так знал, что я была у стены. И, скорее всего, он даже видел меня там. Представляю, как его это развлекло! Но какую власть ему давало надо мной такое знание в этом саду! Впрочем, а кто я такая, чтобы кому-то была нужна власть надо мной? Разве таким, как он нужна была ещё большая власть над такими как я, чем они уже имели? Ведь они уже и так обладают неограниченной властью надо мной, и любой из таких как я!

— Ты же не собираешься кричать, не так ли? — повторил он свой вопрос.

Я дико замотала головой, и даже не столько в отрицании, сколько в беспомощности и расстройстве.

— Меня знают в этом доме, — предупредил меня незнакомец.

Пусть так, но это не давало ему права, заходить в сад, и тем более быть с одной из нас!

— Ну вот и замечательно, — усмехнулся он, и потянулся к моей тунике лежавшей на траве подле меня.

Подняв шёлк, мужчина сложил его несколько раз. Ткань была настолько тонкой, что даже сложенная несколько раз, не заняла много места. Получившимся аккуратным плотным прямоугольником он заткнул мне рот. Часть импровизированного кляпа оказалась между моих зубов, и часть, около дюйма торчала изо рта. Я могла почувствовать сгибы своими губами.

— Можешь откинуться, — насмешливо сообщил мне незнакомец.

Я тут же легла на спину и испуганно посмотрела вокруг. Он что, не знал, что это был сад? Неужели он не понимал, что это было опасно?

— Говорят, — усмехнулся он, — что, такие как Ты могут быть горячими.

Почему он выразился таким способом? Такие как я могут быть очень «горячими»! И в этом нет ничего необычного. В действительности, мы даже должны быть таковыми! Если мы не будем достаточно горячи, или достаточно хороши, то, скорее всего, нас ждёт немедленная порка, или что-нибудь похуже! Мы не относились к тому виду женщин, которые могли использовать своё согласие на близость, или прохладность реакций, ради достижения своих собственных целей. Этого оружия, если это вообще можно считать оружием, больше не было в наших руках. Мы были разоружены. Если бы войны велись подобными средствами, у женщин, таких как, не было бы ни малейшего шанса на победу. Мы были бы разгромлены на голову. Впрочем, мы уже были разгромлены и стали беспомощными, покорными трофеями мужчин.

Но что ещё важнее, как мне кажется, я и другие женщины, подобные мне, изначально отбирались с учётом различных параметров, среди которых наряду с интеллектом и красотой, не малую роль играл и внутренний жар. А уж когда мы все попали в ситуацию, где отговорки, ограничения, запреты, компромиссы и всё остальное были просто не позволительны, наш природный жар, которые всегда скрывается во всех нас, был выставлен на всеобщее обозрение, поощрён и даже усилен. А затем его раздували в пламя до тех пор, пока мы не превратились в его жертв и пленниц, которые часто, беспомощно, глубоко, раз за разом попадают в полную зависимость от мужчин, ибо никто иной не может погасить этого беспощадного огня.

Так получилось, что оказавшись в этом месте, я зачастую была лишена удовлетворения. Я постоянно умоляла направить меня для использования, приковать цепью между столами для наслаждения гостей, или хотя бы привязать к скамье в саду, предоставив моё тело для тех, кто работал там, или послать меня со скованными за спиной руками в качестве благодарности в казарму охранников. Однако та, кто была старшей среди нас, почему-то воспылала ко мне дикой и совершенно беспричинной ненавистью. По крайней мере, я этой причины понять не могла. Женщина почти неизменно, к моему разочарованию, страданию и боли, раз за разом отказывала мне в этом.

Запрокинув голову, я в отчаянии обвела взглядом верхний край стены. А вдруг сейчас появится охранник и увидит нас!

И в этот самый момент я почувствовала нежное прикосновение. Он дотронулся до меня! Моё тело выгнуло дугой. Беспомощный дикий крик рванулся из меня наружу, но был остановлен и задушен влажным шёлком, в который я вцепилась зубами. Мужчина тут же положил руку на мой рот, прижав импровизированный кляп и не дав его вытолкнуть. Немного подождав, он убрал руку. Я ничего не могла поделать с собой. Я, жалобно, сквозь слёзы заполнившие глаза, посмотрела на него, а потом рухнула на спину и, умоляюще, заскулила. Не дождавшись его реакции, я жалобно потянулась к нему телом. Я не отрывала от него взгляда, пытаясь поведать о своём желании, о своих диких потребностях.

Незнакомец выглядел очень довольным.

— Да, — сказал он, тем же тоном, каким ранее говорил, рассматривая изящную метку, украшавшую моё бедро.

Конечно, у меня не было шансов избавиться от этого символа, ведь оставлен он там был раскалённым добела железом, на несколько секунд прижатым к моей плоти.

Я попытался ещё немного приподняться, чтобы дотянуться до него, прижаться телом к его руке. Какое теперь мне дело было до всех моих прежних вопросов, какое теперь для меня имело значение, понимаю я его или нет, зачем он здесь и чего хочет, или даже в чём его интерес ко мне лично.

Я жалобно заскулила, умоляюще глядя на него, и не прекращая своих попыток дотянуться телом до его руки. Меня трясло от возбуждения. Его прикосновение задело меня за живое. Я беспомощно рухнула обратно на спину. Он так и не снизошёл до того, чтобы дотронуться до меня ещё раз. Слезы хлынули из моих глазах. Неужели он хочет меня замучить?!

Я снова умоляюще заскулила.

Он знал, что может стать со мной. Он не может мучить меня! Он не должен мучить меня! Я не отрывала от него умоляющего взгляда. Всё было в его руках.

Я зарыдала от радости и благодарности, когда он навалился на меня, и жадно обхватила его руками и ногами.

Мою левую щиколотку украшали золотые браслеты. Золотой браслет красовался и на левом плече. На моем правом запястье тоже имелось два узких золотых кольца. Всё это золотое великолепие тихонько звякнуло, когда мои руки рванулись к его телу.

В этот момент меня беспокоило только то, что он не сможет потратить на меня много времени. Конечно, ведь для него опасно задерживаться в саду. Но сейчас он был моим, и я держала его в своих объятиях. Я прижималась к нему, отчаянно, изо всех своих невеликих сил.

Упрямая мысль не давала покоя. Он скоро закончит со мной. Я была всего лишь девушкой в саду. Но пока это не закончилось я — его, и я отчаянно прижимала его к себе. Мне хотелось насладиться каждым мгновением, каждым ощущением, каждым движением. Я была благодарна, за любую кроху удовольствия, что перепадала мне в этот момент.

Я умоляюще смотрела на него поверх торчащего из моего рта кляпа. Мои глаза просили его не останавливаться. Я хотела ещё, ещё! Я ничего не могла с собой поделать!

Внезапно я испугалась. Он же тоже может закричать. Зачастую такие мужчины, в экстазе, от удовольствия, могут издать практически звериный рёв! Если он закричит, это может привлечь сюда охранников! Испуганная такой мыслью, я уставилась на него, сжимая зубами вложенный им в мой рот лоскут шёлка. Только не закричи!

Я отчаянно замотала головой из стороны в сторону. Но он не обращал на меня никакого внимания. Его глаза сверкали яростью. Наверное, я была ничем в его власти! В следующий момент я начал ощущать свою собственную беспомощность. Я поняла, что была на волосок от того, чтобы быть снова завоеванной. Как жалобно я смотрела на него, и как хорошо, в этом я была уверена, он прочитал мою беспомощность.

Внезапно мужчина замер. Я тоже попыталась не шевелиться. И даже попыталась не чувствовать. Я смотрела на него.

Он не должен рассказать о том, что я была у стены! Он не должен рассказать о том, что я подходила к стене! Я был тиха и послушна. Я не закричала. Я не позвала охранников. Разве я не доставила ему удовольствия? Он не должен рассказать о том, что я ходила к стене!

Что ещё я могла бы сделать для него? Только бы он не шумел! Это место не так безопасно, как кажется. Сколько времени мы пролежали вместе? Он что, не понимает, что нас могли заметить со стены?

О, как я боялась, что нас могут увидеть охранники! Да ведь, наверное, уже и время отдыха подходит к концу! Остальные вот-вот выйдут в сад! Что, если сюда придёт та, которая назначена старшей над нами? Что, если она нас здесь обнаружит?

Но что мне делать с накатившей нам меня беспомощностью, которая предшествует экстазу? Теперь всё было в его руках. Я застонала, в отчаянии глядя на него. Этот мужчина подвёл меня к точке, за которой он мог делать со мной всё, что хотел.

Теперь я была его полностью.

Насколько же радует их, какое доставляет им удовольствие, подумала я в тот момент, такая власть над нами! Но я сама цеплялась за него, ибо была совершенно беспомощна. Он мог делать со мной всё, чего бы ни пожелал. Всё было в его руках.

О, пусть этот окажется милосердным! Пусть он будет милосердным!

Как хорошо у них получается выжимать из нас нашу капитуляцию!

Пусть этот будет добрым! О, пожалуйста, окажись добрым! Пожалуйста, будь добрым!

Лицо незнакомца нависало надо мной, его глаза были прямо передо мной. А я, отчаянно цепляясь за него руками, жалобно смотрела в эти глаза и умоляла их.

Внезапно меня осенило, а что если он пришёл сюда, чтобы украсть меня? Меня, или просто одну из нас? Сорвать цветок, схватить и унести, как сочный фрукт из сада? Но такое почти невозможно сделать. Безусловно, иногда «цветы» из садов исчезают, но в большинстве случаев за этим стоит кто-то из охраны или из персонала. Это опасно, но возможно. Но он не был из этого дома, ни служащим, ни работником, ни охранником, в этом я была уверена. Таким образом, как без знания дома, без ключей, паролей, без сообщников внутри, он мог надеяться переправить меня через стену или провести через ворота, миновав охранников? Как он мог надеяться подняться на стену, утыканную поверху загнутыми вниз острыми клинками? Но он, кажется, утверждал, что его знают в доме. Могло ли это быть правдой? Если это так, то остаётся предположить, что он мог бы, в отличие от такой как я, просто взять и уйти. Возможно, ожидая кого-то, он забрёл в сад, чтобы скоротать время. Тогда он вполне мог увидеть меня под стеной, и, возможно, среагировав на мою красоту, в конце концов, многие мужчины находили меня таковой, решил на досуге поприставать ко мне и развлечься.

Насколько омерзительным он вдруг показался мне! Но в данный момент я была его. Беспомощно! И это он довёл меня до этого состояния. Теперь он мог делать со мной всё, чего бы он ни пожелал. Но в душе я знала, что сама хотела его, и возможно, в тысячу раз сильнее, чем он хотел меня. Он был мужчиной этого мира, принадлежащий к тому виду, который мог бы вывернуть нас наизнанку. Мы созданы для таких мужчин.

Незнакомец чуть заметно пошевелился, заставив меня жалобно заскулить. Я уже ощущала в себе шёпот приближающейся капитуляции, тихий такой шёпот, но становящийся с каждым мгновением всё настойчивее и громче.

Уже я перешагнула через границу спазмов беспомощности. Той беспомощности, которая предшествует глубокому экстазу, которая предваряет его близость, которая предупреждает о его опасности. Эта беспомощность иногда кажется удерживающей тебя на твоём месте, как цепи держат у стены прикованного пленника, давая понять, что нет никакой надежды на спасение. А иногда, мне кажется, что эта беспомощность ставит меня, связанную по рукам и ногам, на лезвие бритвы, оставляя балансировать на нём, отдавая во власть столь немного, как тихий шёпот чьего-то дыхания.

Я до боли в скулах сдавила зубами шёлк. Мужчина ещё чуть-чуть двинулся вперёд, выжимая из меня стон, благодарный и нетерпеливый. Я не сводила с него умоляющих глаз. Но я видела, что мои желания в расчёт приниматься не будут.

Я вжималась в него что было сил. Как я могла приблизиться к экстазу и капитуляции? Я жаждала этого! Мои глаза молили об этом.

Вдруг мне показалось, что из дома послышались голоса. Я горестно застонала. Какой пытке он решил подвергнуть меня? Я была совершенно беспомощна, я была полностью в его власти.

Конечно, ведь я была ничем, всего лишь девушкой в саду.

Я уже давно, в цепях и верёвках, изучила, что такие как он могут сделать со мной, как они могут приводить меня снова и снова, мягко и в тоже время безжалостно, просто ради собственного развлечения, в такое состояние, к такому тонкому и точному месту, к самому порогу облегчения, к самому краю экстаза, где я могла только исходить криком и умолять, а затем просто оставить меня, с усмешкой наблюдая, как я отчаянно пытаюсь удержаться там, но вместо этого, протестуя, страдая и плача, сползаю обратно, чтобы через некоторое время, если это покажется им интересным, иногда всего лишь несколькими искусными прикосновениями, заставить меня снова начать тот же самый подъем. Зная о той власти, что держат над нами мужчины, возможно, становится яснее, почему женщины, такие как я, так отчаянно стремятся угождать им. Не все пыточные инструменты сделаны из железа, и не все орудия наказания из кожи. Возможно, в этом просматривается некая аналогия, между подобной пыткой и мучением, что часто причиняют мужчинам моего прежнего мира, преследуя свои собственные интересы, тамошние женщины. Но такие материи нас, оказавшихся здесь, больше не должны заботить. Для нас они остались в прошлом. Пусть они волнуют женщин и мужчин того мира. Здесь, как нетрудно догадаться, такие методы лежат вне компетенции таких женщин как я. Прерогатива такой пытки, если она должна быть применена, лежит не в наших руках, а в руках мужчин. Мы оказались побеждённой стороной. Иначе я не оказалась бы здесь.

Я снова, теперь уже отчётливо услышала звуки голосов, донёсшиеся из дома. Время отдыха заканчивается! Я дико, отчаянно посмотрела на того, пленницей чьих рук, я была. Мужчина тоже в упор смотрел на меня. В его власти я была столь же беспомощна, как если бы была прикована к стене цепью, или как если бы балансировала на лезвии бритвы связанная по рукам и ногам.

И тогда он двинулся. А затем, вдруг, внезапно, наступила другая беспомощность, та, которая, казалось, на мгновение попыталась предупредить, но затем в ужасе бежала перед тем, чего невозможно было остановить. А потом ей оставалось только стоять в стороне и трястись от страха.

Я вцепилась в мужчину! Это было наслаждение доступное и понятное только тем, кто был одного со мною вида! Снова и снова я плакала и рыдала.

Всё, больше не заботили меня опасности, мне было всё равно, кричала ли я, кричал ли он, были ли на стене охранники, мог ли кто-то войти в сад! В эти мгновения ничто для меня не имело значения, ничто не было реально, только ощущения и эмоции, захлестнувшие меня в это момент!

И только в эти мгновения я осознала его энергию, словно разлитую во мне, наполнявшую меня, бурлящую во мне.

Я тяжело дышала, дрожала всем телом, сжимала его в объятиях.

Открыв глаза, я столкнулась с его изучающим взглядом. Моя капитуляция, насколько я поняла, была признана удовлетворительной. Как я не хотела, чтобы он отпустил меня! И одновременно по всему телу начал расползаться страх. Мы были в саду! Я попыталась немного отстраниться от него. Неужели он не понимал, какая опасность нам грозит?

Незнакомец вытянул промокший комок шёлка из моего рта, отвёл руку в сторону и разжал пальцы. Мой импровизированный кляп упал на траву около моего плеча. Я была столь же беспомощна, как если была связана.

Мужчина, меж тем, снова обхватил меня обеими руками и посмотрел на меня. И опять я не смогла понять выражения, появившегося на его лице.

— Скажи, в том доме, в котором Ты проходила первичное обучение, — спросил он, — мужчины говорили так же, как это делаю я?

Я не могла даже пошевелиться. Я была совершенно беспомощна в его руках. Мне хотелось вырваться и сбежать от него, и одновременно я жаждала остаться здесь, в его объятиях. Он владел мной, держал меня, и теперь допрашивал меня. Каковы могли быть его намерения относительно меня? Но насколько же глубоко в его власти я оказалась! Очевидно, что его интерес ко мне далеко выходил далеко за рамки мимолётной интрижки, приключения в саду. Это пугало меня. Он использовал меня для своего удовольствия, почти походя, просто потому, что я попалась ему на глаза, словно это был вопрос удобств. Но я была уверена, что его главный интерес ко мне лежал в иной плоскости от удовольствия и развлечения, нахально полученного им, со случайно встреченным, восхитительно фигуристым, испуганным, беспомощно отзывчивым «цветком» этого сада. Я была использована им для его удовольствия, почти походя, как нечто само собой разумеющееся. Теперь, когда он сделал это со мной, он вернулся к своим вопросам. Это хорошо мне напомнило о моей собственной незначительность и бессмысленности. Насколько же мы беспомощны!

— Они говорили на языке, — озадаченно ответила я.

Здесь, когда человек говорит о «языке», всем ясно какой язык именно подразумевается. Конечно, те люди, что обучали и дрессировали меня, говорили «на языке». Ведь они не были варварами. Здесь именно я была варваркой.

— Нет, — усмехнулся незнакомец. — Я имею в виду их акцент.

— Они говорили на языке немного по-другому, — сообщила я.

— Ты знаешь, какой у них был акцент? — осведомился он.

— Нет, — растерялась я.

Разумеется, я слышал такой акцент, то тут, то там, уже после того, как меня забрали из загонов, причём иногда, хотя и редко, я слышала его даже из-за стены, но откуда мне было знать, что это за акцент, и кому именно он мог бы принадлежать. На самом деле, с тех пор, как я оказалась в этом мире, мне уже довелось услышать множество самых разнообразных акцентов.

Мои страхи, снова вернулись и захлестнули меня с новой силой. В чём мог быть его интерес! В чём причина его вопросов?

— Поверни голову из стороны в сторону, — приказал мужчина, а когда я сделала требуемое, прокомментировал: — Симпатичные серёжки.

Это были совсем крохотные золотые колечки, хорошо сочетавшиеся браслетами на руках и ноге.

— Они очень приятно контрастируют с твоими тёмными волосами, — добавил незнакомец.

Я с мольбой во взгляде смотрела на него. Я не понимала его. Конечно, он знал, что я была девушкой с проколотыми ушами, со всеми вытекающими, в этом мире, из этого последствиями. Он же видел это ещё до того, как приказал мне раздеться.

А теперь он должен отпустить меня! Нет, он должен подержать меня ещё хотя бы мгновение!

Нет, нет, он должен выпустить меня! Мы же в саду! Как он не может понять всей опасности?

— А в каком месте нашего мира прокололи твои ушки? — поинтересовался мужчина. — Это сделали сразу в загонах?

— Нет, — прошептала я.

Именно в тех загонах, в которых я проходила начальное обучение, я узнала о дополнительной смысловой нагрузке и символизме этого, казалось бы, ничего не значащего изменения облика, точно так же, как и прокалывании носовой перегородки, позволявшей подвесить серёжку и туда.

— Так где тебе их прокололи? — не отставал от меня он.

— Не здесь! — всхлипнула я, в отчаянии отворачивая лицо, не в силах выдержать его пристального взгляда. — Я не знаю, чего Вы от меня хотите. Я не особенная. Я ничем не отличаюсь от тысяч других.

Мужчина немного отстранился и, окинув меня взглядом, заметил:

— Не стоит себя недооценивать. Ты ушла бы за весьма хорошие деньги.

Я в муке посмотрела на него.

— Но, по существу, — продолжил он, — то, что Ты сказала, верно. Ты в своей основе, в том, кто Ты есть, Ты ничем не отличаешься от тысяч других.

— Пожалуйста, позвольте мне уйти! — взмолилась я.

— Но именно это от тебя и ожидается, — добавил незнакомец.

— Пожалуйста, — простонала я.

— Аргх! — внезапно, прорычал он.

Но я не собиралась возбуждать его! И одновременно, со своей стороны, почувствовав его бушующую внутри меня энергию, я снова услышала тот приближающийся шёпот, бросающий меня в его власть.

И мне уже ничего не оставалось, кроме как снова вцепиться в него, рыдая от собственной беспомощности. Неужели он не понимал опасности?

Но внезапно мужчина замер и, зло посмотрев на меня, спросил:

— Ты — Дженис?

— Я — Гэйл! — ответила я. — Гэйл!

— А тебя когда-нибудь называли Дженис? — осведомился незнакомец.

— Нет! — отчаянно замотала я головой.

— Ты не лжёшь? — уточнил он.

— Нет! — воскликнула я.

— Ты знаешь, какое наказание за ложь может ожидать такую как Ты? — поинтересовался он.

— Да! — простонала я.

— Так значит, Ты не лжёшь?

— Нет! — поспешила заверить его я.

— А знаешь ли Ты девку, одного с тобой вида, которую зовут «Дженис»?

— Нет! — всхлипнула я.

Я отвечала именно так, как от меня потребовали отвечать на такие вопросы, если они были бы заданы.

— Ты когда-нибудь была в городе, называемом Трев? — спросил мужчина.

— Нет! Нет! — ответила я.

Меня предупреждали о возможности таких вопросов, и проинструктировали относительно того, как следует отвечать на них. Правда, до сего момента, ни мне, ни, как мне думается, тем, кто инструктировал меня, не казалось вероятным, что я когда-нибудь окажусь в ситуации, в которой мне пришлось бы отвечать на такие вопросы. Как вышло, что такие вопросы начали представлять интерес для кого бы то ни было? Почему такая информация оказалась кем-то расценена как важная или конфиденциальная? Лично для меня эта информация не имела никакого смысла. Я ничего не понимала в ней. Как знать, может те, кто инструктировали меня, были безумцами. Я ничего не знала об интересности или важности этого. Я сама не была важна. Я не была особенной. Я ничем не отличалась от тысяч других, за исключением, возможно, того, что в определенных ситуациях, могла бы стоить дороже некоторых других.

Я растерянно смотрела на него. Пусть он перестанет интересоваться такими вопросами! Я была только тем, чем я была, и ничем больше. Почему не может быть достаточным того, сколько я могла бы стоить? Я его, в его руках, в саду. Меня беспокоили, пугали его вопросы. А ещё я была потрясена своими ощущениями и собой непосредственно. Я снова оказалась возбуждённой им, намеренно и с совершенством, и использованной для его удовольствия. Моё состояние, мой статус были безошибочны. Мне напомнили, ясно и недвусмысленно, о том, чем я была. Я робко и с благодарностью потянулась своими губами к его, надеясь, что мне будет разрешено прикоснуться к ним. Как тверды они оказались! И как мягки были мои!

Затем, нетерпеливо, беспомощно, благодарностью, поскольку время истекло, я бросила голову вверх, и принялась покрывать поцелуями всё до чего могла дотянуться, губы, лицо, плечи, грудь.

Я уже слышала голос. Голос той из нас, кто была назначена старшей среди нас. Он звучал совсем рядом, почти в паре шагов. Я всхлипнула, попытался отпрянуть, но была удержана на месте, прижатая к этой могучей груди.

А потом раздался пронзительный, полный гнева крик. Повернув голову вправо, я с ужасом увидела её, ту, что была старшей среди нас! Но мужчина не отпихнул меня от себя и не подскочил в панике. Наоборот, к моему ужасу и страданию, он продолжал удерживать меня беспомощную, совершенно неспособную двигаться, голую в своих руках.

Однако спустя некоторое время он всё же освободил меня и спокойно и неторопливо поднялся на ноги. Оказавшись на свободе, я метнулась к своему шёлку, схватила и замерла стоя на коленях, испуганно вздрагивая и прижимая мокрую тряпицу к себе.

Незнакомец повернулся, и с выражением явного раздражения на лице, уставился на тех, кто наткнулся на нас. Их было трое, старшая с длинным, гибким, покрытым кожей стрекалом, и две её помощницы, довольно крупные женщины.

Мужчина в одной руке небрежно держал свою тунику и пояс, со свисавшим с него кошельком.

Натолкнувшиеся на нас женщины, как и я, были одеты в шёлк, но только довольно отличающийся от моего, выглядевший куда более богато и роскошно, что в принципе было ожидаемо, учитывая их намного более высокий статус в этом саду, по сравнению со мной. Мой шёлк, тот, что я теперь отчаянно прижимала к себе, весь покрытый мокрыми пятнами и следами моих зубов, после пребывания в моём рту, где служил кляпом, давя мои крики, был не больше, чем короткой прозрачной туникой. Правда, была и одна общая черта, так же, как и моя туника, их наряды, хотя и не были столь прозрачными, но, каждый по-своему превосходно выставляли напоказ прелести их носительниц. Собственно, для этого такая одежда и предназначена. Та, что была главной, носила нечто вроде рубашки без рукавов пошитой из алой шёлковой ткани, ничуть не скрывавшей её достоинств. Крепилось это великолепие, как и у меня, тонким шнурком, завязанным на плече. Достаточно было лёгкого рывка за свободный конец узла, и рубашка просто соскользнёт с тела. Обе её помощницы красовались в коротких алых блузках на бретельках, спереди застёгнутых на легкодоступные крючки. Помимо рубашки у старшей над нами, несомненно, благодаря своему положению, имелся ещё один довольно скромный предмет одежды. Вокруг её талии, прикрывая живот и бёдра, был повязан довольно длинный шёлковый прямоугольный лоскут ткани, закреплённый золотым зажимом на левом боку. Это была так называемая Харфаксианская юбка, которая полностью скрывала правую ногу, зато практически не скрывала левую, которая при ходьбе постоянно мелькала в запахе. Фактически весь её левый бок был обнажён вплоть до нижней кромки рубашки. Её двум помощницам такой снисходительности не оказали и вместо юбок они имели только по паре шёлковых прямоугольников, совсем узких и заканчивавшихся высоко на бёдрах. Это был более распространённый среди таких как мы наряд. В их случае, эти лоскуты были закреплены спереди сзади на шнуре, опоясывавшем талию, и завязанном на узел на левом боку. Само собой, узлы были такие, что их можно было легко развязать, просто потянув за кончик. Большинство мужчин здесь, как в моём старом мире, правши, а потому и узлы на женской одежде располагаются слева. Однако такие прямоугольники далеко не всегда пришиты к шнуру или поясу. Куда чаще можно встретить более простую конструкцию, когда они просто подоткнуты под шнур, поясок или верёвку. В этом случае удалить их ещё проще. Все подошедшие, как и я сама были богато украшены. На всех имелись браслеты, как на запястьях, так и на ногах и на плечах. Но было и отличие, мне не позволили носить, ни ожерелья, ни даже маленьких кулонов, что были на них. Причём некоторые из их бус и кулонов свисали до обнажённых животов. Как и я, они все были проколотоухими девками. Только я носила в ушах крохотные золотые колечки, это было всё, что мне разрешили, а серьги нашей старшей представляли тщательно продуманные украшения, состоящие из свисавших вдоль щёк крошечных золотых дисков. У двух её помощниц в их ушах красовались простые золотые кольца, только в отличие от моих, очень большие. Кроме того, следует упомянуть, что все трое носили талмиты, ленточки на голове, указывавшие на их власть. У старшей это была узкая золотая лента в рубином, закреплённым в центре, а у двух её товарок — обычные алые шёлковые шнурки.

Было и ещё одно, дополнительное «украшение», или символ, который имелся на нас на всех, и был совершенно одинаковым. Я имею в виду ошейники. Я забыла упомянуть, что носила ошейник? Возможно. Просто здесь такая вещь считается само собой разумеющейся. На таких женщин как мы общепринято надевать ошейники. Разве что мы все в этом саду носили золотые. Эти ошейники были заперты на замки. Само собой, сами мы их снять не могли. И можете мне поверить, мы были совершенно беспомощны в них. Конечно, они довольно удобны, и к ним быстро привыкаешь, настолько, что перестаёшь замечать. Порой, можно даже забыть, что он на тебе, вот только отношение к нам других быстро напоминает о его присутствии. К тому же, помимо ошейника, о том кто мы такие кричат наши клейма, которые с нас не снимет уже никто. Весьма полезные атрибуты, как с юридической, так и с коммерческой точки зрения. Ошейник, обычно, идентифицирует дом, или того или иного частного владельца который обладает абсолютными правами нас. И клеймо, и ошейник являются своеобразными способами идентификации, но ошейник, как нетрудно догадаться, несколько более индивидуален. Ошейники могут меняться, но клеймо — никогда. Оно навсегда.

— Что Ты здесь делаешь? — требовательно спросила та, которая была среди нас старшей, высокого длинноволосого незнакомца, чьё тело я перестала целовать всего за мгновение до того, как с ужасом услышала её шаги и попыталась отстраниться, чего мне позволено не было, так что пришлось встречать её как есть, голой и в его руках.

Кстати, эту женщину звали Айнур,

— Что? — заверещала она. — Что?

Я стояла на коленях, испуганно прижимая к себе мокрый лоскут шёлка. Какой жалкой и несерьёзной защита для моей скромности казался он при данных обстоятельствах!

— Что? — сорвалась на фальцет женщина.

Признаться, я была не на шутку напугана. Айнур славилась скверным характером, но даже я никогда не видела её в таком состоянии. Казалось, она была вне себя от гнева. Оставалось надеяться, что она не видела, как я целовала этого незнакомца. Этого не стоило бы делать вообще! Она, не должна была, этого видеть! Она должна считать, что меня просто взяли и использовали без моего согласия и полностью против моего желания. Ну, Вы меня понимаете. Я должна была сделать вид, что в целом весь процесс был для меня неприятным. Я должна была изображать, что не испытывала интереса или удовольствия. Наша страсть, теоретически, по крайней мере, в садах, должна сдерживаться и сохраняться исключительно для тех, кто обладает полными правами на нас. Честно говоря, я не знаю, кто фактически может поверить в такое. Наши потребности делают нас полной собственностью мужчин, настолько, что мы можем, сменив владельца и ошейник, уже через мгновение отдаваться ему со всей возможной страстью. Фактически наша страсть продаётся вместе с нами, и является частью покупаемого товара, немалой часть, следует добавить. Так что ничем кроме как абсурдом, такое требование не назовёшь. Уверена, девушки в тавернах и борделях просто не поверят своим ушам, сочтя это сказкой. Разве, даже в садах, нас не передают в распоряжение других, причём по указанию того, кто владеет всеми правами на нас? И разве не были бы мы строго наказаны, или даже убиты, если бы мы не угодили или недостаточно хорошо ответили на их прикосновения, что легко может быть определено по физическому состоянию наших тел? Разве не используют нас зачастую, по приказу тех, кто нами владеет, для того, чтобы наша красота, наше служение и выступления вносили свой вклад в обстановку банкетного зала, причём, часто на цепи между столами, в качестве одного из угощений банкета? Не ожидается ли, что мы будем с благодарностью извиваться на тех цепях, причём с подлинной страстью, что может быть проверено? Нет, требовать от нас не чувствовать, не быть теми, чем мы являемся — это уже слишком! С тем же успехом можно ругать беспомощную, пропитанную маслом солому за то, что она с благодарностью вспыхнула от поднесённого факела. Мы беспомощны во власти любого мужчины, мы таковы, каковы есть, и ничего с этим поделать не можем. Не стоит обвинять нас, это мужчины сделали нас такими. Но мне, конечно, придётся притворяться, что я ничего не чувствовала. Нужно как-то делать вид, что верю в предписанные сказки. Это важно. Лишь бы только Айнур не видела, что целовала я его, как та, кем была! Возможно, Айнур верит в сказки. Остаётся надеяться, что она поверит и в мою сказку.

— Что? — надрывалась женщина, но мужчина не отвечал, и словно даже не замечал её. — Я вызову охранников!

Честно говоря, я была озадачена тем, что она ещё этого не сделала. Так и не дождавшись хоть какой-то реакции от него, Айнур бросила полный ненависти взгляд на меня. Я и раньше знала, что не нравлюсь ей, но этот её взгляд меня ужаснул. Так она на меня ещё ни разу не смотрела. Задрожав от страха, я быстро опустила глаза. Какой маленькой и уязвимой я почувствовала себя в этот момент.

— Это частный сад, — заявила Айнур незнакомцу. — У вас не было разрешения входить сюда! Вы не можете здесь находиться!

И снова он не ответил на её требования.

— Вы не имеете никакого права быть здесь, — повторила она, кипевшим негодованием, возмущением и яростью голосом.

Незнакомец, словно только что заметил женщину, окинул её оценивающим взглядом.

Из глубины сада доносился плеск воды в фонтане. Время отдыха уже закончилось, но другие «цветы» либо не получили разрешения снова выйти в сад, либо, проявив мудрость, сами воздержались от этого.

Признаться, я не могла понять действий Айнур. Почему, обнаружив в саду незнакомца, она не убежала? Откуда она могла знать, что он пришёл сюда не за тем, чтобы выбрать «фрукт», сорвать «цветок»? Почему она так уверена, что он не прыгнет на неё, чтобы схватить, заткнув рот и связав по рукам и ногам, не потащит её к стене? Ведь он вполне мог, забросив связанное извивающееся тело в сеть или просто обвязав верёвку, передать её своим подельникам, ожидавшим на вершине стены. А уже они оттуда могли бы просто швырнуть женщину на большую охапку соломы, лежащую к кузове ожидающего фургона. А кого потом заинтересует фургон, едущий по улице?

В общем, мне было не понятно поведение нашей старшей. Она не убежала. Она не позвала охранников. Но тогда, получается…. Конечно! Айнур должна знать этого мужчину!

Чуть-чуть приподняв голову, я на мгновение встретилась с ней глазами, но она снова переключила своё внимание на незнакомца. Это, прежде всего, он был центром её ярости и гнева. В тот момент, когда наши взгляды пересеклись, я успела разглядеть, что была для неё вторичным объектом. Я поняла, что не важна для ней. А ещё в глазах Айнур ясно читалось намерение уделить мне внимание позже.

Незнакомец, кстати, совсем не выглядел напуганным. Возможно, говоря мне, что его знают в доме, он сказал правду. Однако это, по-видимому, не давало ему права входить в сад, и без разрешения использовать тех, кто здесь обитал. О том, что у него такого разрешения не было, можно было ясно судить по поведению Айнур.

Может, ей просто было жаль, что это не она, а я, оказалась в саду и попалась ему на глаза?

Почему я не сопротивлялась? Почему я не позвала охранников? Конечно, Айнур захочет узнать об этом. Пусть, лишь бы она не узнала, что я была у стены! В конце концов, поэтому я и не сопротивлялась, поэтому я не закричала. Только потому, что я подходила к стене. Это было именно то, что дало ему, чужаку здесь, такую власть надо мной, и это помимо того, что, что он и так имел практически неограниченную власть над любой из таких как я.

Впрочем, зачем лгать самой себе? Я слишком быстро разделась. Я повиновалась мгновенно. Прежде всего, мне самой хотелось почувствовать на себе его руки. Я сама хотела оказаться в его руках. Такие как я принадлежат таким как он. И сад этот, по-своему прекрасное место, вот только «цветам» его, таким прекрасным, но бессмысленным, недостаточно мимолётно брошенного охранником взгляда. Слишком редко в этом доме перепадают его «цветам» развлечения, и вышло так, что реже всех из его «цветов» в эти развлечения включают меня.

Когда Айнур отбирает кандидаток для праздника, все мы, красивые, возбуждающие, надушенные, накрашенные, увешанные украшениями и одетые в шелка выстраиваемся перед нею, отчаянно надеясь, что в этот раз повезёт. Увы, меня почти всегда ждал отказ и команда убраться с глаз долой. В результате, пока все развлекали гостей в зале, я поливала слезами свой матрас. Не думаю, что была настолько хуже остальных «цветов». Уверена, моих умений хватило бы для ношения подносов или розлива вина. Помнится, некоторые мужчины нашли меня весьма привлекательной. Порой мне даже казалось, что я здесь не была «цветком», или, по крайней мере, не таким же «цветком», как остальные, если принимать это слово в том же самом игривом и интимном смысле, в каком это относится к обитательницам подобных садов. Мне казалось, что я была чем-то сильно отличающимся от них. Всё выглядело так, словно я здесь была не столько «цветком», сколько чем-то, что должно было храниться в саду, как будто меня здесь прятали. Разумеется, нас всех хранили в саду. И в некотором смысле мы все были здесь спрятаны. Мы предназначены не для глаз первого попавшегося, а только для глаз тех, кто обладает абсолютным правом на нас, а также тех, кому это могло бы быть разрешено. Наверное, все эти мои мысли были глупостью. Я была всего лишь одним из «цветков», ни больше и ни меньше. Меня не выбирали только потому, что я не понравилась Айнур. И кстати, не нравилась я не только ей, но и многим из остальных. Думаю, что причина их негодования крылась в банальной зависти. Просто они знали, что я могла бы, оказавшись в цепях в павильоне продаж, направляемая умелыми прикосновениями плети, благодаря своей беспомощной реакции, уйти по более высокой цене, чем даже они. Другая причина, возможно, была связана с моим происхождением, ведь я была единственной девушкой-землянкой в этом саду. Что поделать, мы не всегда нравимся уроженкам этого мира.

Так что, я сама хотела и отчаянно нуждалась в его прикосновении. И причина была в том, что я такая, какая я есть. И я была такой всегда, хотя и пыталась бороться с этим, и не понимала этого до конца, пока не попала в этот мир.

Кстати, тот, кому принадлежали абсолютные права на меня, за всё время моего здесь нахождения, так ни разу и не прикоснулся ко мне. Честно говоря, я не знала, было ли у других с ним что-нибудь или нет. Лично я его даже никогда не видела, поскольку, когда меня доставили сюда, то раздели и продемонстрировали перед экраном, и я понятия не имею, был ли за тем экраном он сам или просто его агент. В те немногие разы, что я обслуживала ужин в доме, или банкеты в зале, присутствовали только его подчиненные. Всё, что мне было известно о нём, это только его имя.

Я подняла взгляд на незнакомца.

Но он не обращал на меня никакого внимания. Он не должен сказать, что я была у стены! Он не должен позволить ей узнать, что я, по своему собственному желанию, целовала его и не раз.

Потом я посмотрел на тех двух женщин, что пришли вместе с Айнур. Это были Тима и Тана, её помощницы. Их имена очень часто встречаются в этом мире, правда, только у таких женщин, как мы. Вероятно, наберутся многие тысячи женщин с подобными именами. Несомненно, за то долгое время, что они провели в ошейниках, у них было много имен. Даже у меня, чьё пребывание в этом мире и в ошейнике было довольно коротким, уже несколько раз поменялось имя. Мы достаточно быстро учимся отзываться на любое имя, помещённое на нас. Фактически у нас нет права на наши собственные имена, что впрочем, и понятно, учитывая то, кем мы являемся, не больше, чем, скажем, у тарсков или слинов.

И Тима, и Тана были весьма крупными женщинами. Любая из них в одиночку была значительно сильнее меня. Тана, поймав мой взгляд, многообещающе улыбнулась, и я сразу испуганно опустила голову вниз. На её бедре справа, со шнура, свисала пара маленьких, крепких, прелестных браслетов, соединённых между собой тремя стальными звеньями.

— У вас есть что сказать в своё оправдание? — сердито спросила Айнур у незнакомца.

Её поведение, её отношение, её манера вести себя, её очевидное негодование и язвительность, её гнев наконец, сильно озадачили меня. Я вообще не понимала того, что происходило на моих глазах. И конечно, это ужасно пугало меня. Что всё это могло означать? Чем можно было объяснить происходящее? Выглядело почти так, как если бы она могла быть, так или иначе, лично обманута или предана.

— Ну и! — потребовала женщина.

— А Ты получила разрешение говорить? — спокойно поинтересовался незнакомец.

У Тимы, стоявшей по правую руку от Айнур, и у Таны, что возвышалась по левую, от испуга перехватило дыхание.

Стоило мужчине вперить взгляд в Тиму, как та повалилась на колени и моментально прижалась головой и ладонями к траве в позе почтении, в которой незадолго до этого стояла я сама. Как только его глаза перешли на Тану, она, не теряя времени, приняла то же самое положение. Два маленьких крепких браслета, висевших на её бедре, металлически брякнули, ударившись один о другой, когда она наклонялась. Теперь они свисали со шнура немного впереди её правого бедра. И пусть Тима и Тана были довольно крупными женщинами по сравнению со мной, но перед таким мужчиной, впрочем, как и перед каким-нибудь другим, поменьше его, они были малышками.

Наконец, глаза незнакомца упёрлись в Айнур. Его оценивающий взгляд неторопливо прошёлся сверху вниз по её телу, а потом вернулся к глазам женщины. Лишь самое короткое мгновение, в тщетном гневе, смогла она выдержать этот взгляд. Отчаянно задрожав всем телом, с криком страдания и полными слёз глазами женщина опустила голову. Я глазом не успела моргнуть, как она уже стояла перед ним, точно так же, как и её товарки, прижимая голову и ладони к земле, в традиционной позе почтения. Рубин, красовавшийся на золотистой ленточке, погас, скрывшись в траве. Около правой руки Айнур, валялось ненужное теперь своей хозяйке, страшное стрекало. Надо заметить, что наша старшая не потеряла слишком много времени на то, чтобы выказать повиновение. Мужчины, такие как он, не склонны проявлять терпение к таким как мы.

Теперь незнакомец посмотрел на меня, и я поспешно отвела взгляд, ещё крепче прижав к себе лоскут шёлка.

— Я могу говорить? — еле слышно спросила Айнур.

— Все три в позицию! — бросил мужчина.

Три женщины немедленно, почти синхронно, приняли обычную, для таких как мы, позу, замерев на коленях. Ягодицы опираются на пятки, спину прямо, колени широко расставлены, ладони прижаты к бёдрам.

— Можете поднять головы, — разрешил он им.

Теперь женщины могли смотреть на него. Они получили на это разрешение. Признаться мне доставило удовольствие, видеть их в таком виде и в таких позах. Точно так же могла бы стоять любая из нас, даже они, перед любым, таким как он. Но поскорее опустила голову вниз. Они стояли на коленях перед мужчиной в обычной позиции подчинения. Учитывая их положение в саду и ту немалую власть, что они имели здесь надо мной и остальными, я не думала, что для меня было бы мудро, дать им понять, что я их откровенно рассматриваю. Тем более что я сама могла быть немедленно поставлена в ту же самую позу.

— Я могу говорить? — снова спросила Айнур, в глазах которой стояли слёзы, то ли обиды, то ли гнева.

— Нет, — отрезал мужчина, и перевёл взгляд на меня.

Я не могла полностью понять того, что было в его взгляде. Он смотрел на меня не совсем так, как мужчина обычно смотрит на девушку, которую он использовал, так же равнодушно, как на некий инструмент, который уже послужил своей цели и теперь не нужен.

Я не была особенной, повторяла я про себя. Я ничем не отличалась от тысяч других. Я непроизвольно дёрнулась, словно поспешно пытаясь развернуть мой влажный шёлк, чтобы натянуть его на себя.

— Ты не получала разрешения одеться, — заметил незнакомец.

Я быстро положила тунику рядом с собой и выпрямилась на коленях.

— Туника, — скомандовал он, швыряя мне свою одежду.

Поймав тунику, я послушно встала и, встряхнув её, поцеловала, как меня когда-то научили, и помогла ему облачиться в неё.

— Пояс и кошелёк, — последовала следующая команда.

Поцеловав их, так же, как и одежду, я обхватила талию мужчины руками, изо всех сил стараясь не казаться его тела, всё же, за мной следили три пары глаз, опоясала его и застегнула пряжку. Однако уже его близости хватило мне, чтобы начать дрожать, в конце концов, он был мужчиной, причём мужчиной этого мира.

Он ткнул пальцем в траву сбоку от себя, и я покорно опустилась туда на колени, заняв подобающее, для такой как я место у ног, такого как он. Вдруг незнакомец резким пинком отбросил свои сандалии на несколько футов в сторону и пристально посмотрел на Айнур. Женщина, недоверчиво, почти протестующе уставилась на него. Но он настойчиво указал пальцем на сандалии и щёлкнул пальцами.

Айнур встала на четвереньки и, подползя к первой сандалии и подняв её зубами с земли, принесла ему и положила у его ног. Затем она тем же способом поднесла и вторую. Женщина посмотрела вверх, но незнакомец просто кивнул ей на прежнее место, давая понять, что она должна вернуться туда и снова встать на колени между Тимой и Таной.

Айнур, бывшая первой девушкой среди нас, Айнур, в роскошном шёлке и дорогих украшениях, Айнур, в золотом талмите с рубином, принесла в зубах сандалии, на виду у таких как Тима и Тана, не говоря уже обо мне, самой непритязательной из всех в этом саду!

В этом мире тоже существует иерархия, и статус, и ранги, и дистанция. Такие понятия всегда реальны, и здесь они не скрываются, здесь они постоянно на виду. Жители этого мира не пожелали скрывать того, что люди не равны друг другу, что они не одинаковы, и это касается не только таких как я. Такое признание, само собой, столь полезное в плане поддержания социальной стабильности, законодательно закрепило всё богатство различий присутствующих в природе. В этом мире, к добру или к худу, порядок предпочитают хаосу, а правду выдумкам.

Айнур была вынуждена принести сандалии, причём перед Тимой, Таной и перед такой как я! Ничего значимого нет в таком акте, как поднесение сандалий. Нисколько. В действительности, я сама с удовольствием принесла бы такие сандалии, причём, сделала бы это с любовью. Это один из способов угодить мужчине, и показать ему, кто мы есть. Это способ красивого служения. Безусловно, такое действие можно использовать и в дисциплинарных целях, вынуждая нас яснее понять, кто мы такие, раз мы должны носить сандалии таким способом.

Однако одно дело для такой как я, получить разрешение принести сандалии, такому как он, скажем, дома наедине в минуты интимности, или даже перед благородным обществом, где я могла бы считать, что мне оказана честь, ибо мне одной из многих предоставили такое разрешение, да пусть даже в общественном месте, таком как термы или вестибюль гимнастического зала, где никому другому, но мне позволили насладиться подобным занятием. Но совсем по-другому это выглядит для такой как Айнур, вынужденной сделать это в ситуации, которая сложилась сейчас, да ещё и на глазах, таких как мы. Честно говоря, я небезосновательно подозревала, что Айнур, окажись она наедине с ним, а не перед нами, будь её волосы распушенными, не сдерживаемыми её талмитом, будь она голой, за исключением разве что её ошейника и кое-каких украшений, скорее всего, сама бы попросила, красиво и смиренно стоя на коленях, о разрешении оказать ей честь, позволив послужить ему таким способом. Но в данный момент, конечно, был совсем не такой случай.

По щекам стоящей на коленях между Тимой и Таной женщины бежали слёзы. Наихудшим в сложившейся ситуации было даже не то, что она, назначенная первой среди нас, была вынуждена вести себя так, как если бы она могла быть равной нам. Нет, скорее хуже всего было то, что она, принеся сандалии, была просто возвращена на прежнее место. Ей не просто приказали принести сандалии. Всё выглядело так, что ей не было позволено надеть их на ноги мужчины. Он не захотел, чтобы она прикасалась к нему.

А его властный взгляд упёрся в меня. Но я не была особенной! Я не была важной! И, тем не менее, незнакомец, указав сначала на сандалии, а потом на свои ноги, щёлкнул пальцами.

Торопливо встав на колени перед ним, я подняла одну из сандалий, посмотрела на него, опустила голову и, поцеловав сандалию, снова бросила взгляд вверх, а затем изогнулась и, обув мужчину, тщательно затянула шнуры. То же самое я сделала и со второй сандалией. Нам преподавали делать это именно таким способом. Обычно, если не получено иных инструкций, вначале надевается правая сандалия, а затем левая. И конечно, именно так я и поступила. Вторым из того чему нас обучили в первую очередь было именно одевание мужчины, а первым делом нас научили его омовению. Закончила я свой уход традиционным поцелуем его ног, а затем, отползя немного назад, замерла на коленях в общепринятой позе. Так и положено поступать, чтобы, если потребуется, получить дальнейшие инструкции от того, кто стоит перед тобой.

Айнур рыдала от ярости. И это пугало меня до дрожи в коленях. Но ведь в том, что мне приказали завязать его сандалии, не было моей вины! Я настолько боялась её, что у меня даже мысли не возникало о том, чтобы претендовать на получение такого приказа. Я не сделала ничего, по крайней мере, явно, чтобы попытаться снова обратить на себя его внимание. Я же не просила его о таком разрешении! Конечно, есть немало способов, которыми женщины, такие как я, тонко и бессловесно, одними движением тела, казалось бы, случайной позой, поднятием груди, задержанным дыханием, самым застенчивым из взглядов, самым неприметным движение губ, могут привлечь к себе внимание и даже попросить. Не сделала ли я чего-либо подобного, неосознанно, даже не заметив этого? Я знала, что это вполне возможно. В этом не было ничего необычного для той, кем я была. Надо понимать, что мы — такие, какие мы есть, и мы беспомощны перед этим.

Казались, глаза Айнур вот-вот прожгут меня насквозь. Потаскуха, казалось, кричала он, шлюха! Но я не могла ничего поделать с этим, ведь это он выбрал меня, это он приказал мне завязать его сандалии! Потаскуха, потаскуха, шлюха, шлюха, казалось, говорили её глаза. Возможно, я всё же сделала что-то. Больше всего я боялась, что так оно и было. Но это было сделано неосознанно! Но, в конце концов, даже притом, что я могла бы неким тонким способом испросить разрешения мужчины на такое его обслуживание, которого я, чего уж скрывать, в глубине души страстно желала, это, в любом случае, от меня требовались.

Помнится, Айнур сама на какое-то самое короткое мгновение промешкала с принятием перед ним позиции почтения. А такие оплошности здесь вряд ли пропустят или забудут. От нас ожидается только мгновенное повиновение. Здешние мужчины, как я успела понять, не расположены проявлять терпимость к таким как мы.

Как это ни печально, но наказание прекрасной властной Айнур, той кто была старшей над нами в саду, оказалось в руках этого странно незнакомца. Ей не разрешили говорить. Ей прошлось, словно низкой девке, публично, на наших глазах подносить сандалии, а затем, её вернули на место, отказав в возможности надеть их на ноги мужчины. Какой насмешкой, каким унижением это было для высокой Айнур, в её золотом талмите украшенном рубином!

Теперь женщина лила слёзы обиды и гнева, отчаянно сжимая свои маленькие кулачки, прижатые к бёдрам. Я никогда не видела её в таком состоянии. Она была почти вне себя. В конечном итоге, как оказалось, несмотря на весь её авторитет, несмотря на всю её власть, она была, как и мы все, всего лишь женщиной.

И вот теперь наша властная Айнур должна была оставаться в позиции. Воля мужчины была ясна, и ей оставалось только повиноваться.

Айнур бросала на меня полные ярости взгляды, заставляя вздрагивать каждый раз, когда я оказывалась под прицелом её злых глаз. Честно говоря, меня нисколько не радовало то, что я оказалась использованной в качестве инструмента для её наказания. В конце концов, это ни в коей мере не улучшало моего и без того незавидного положения в саду. Но, с другой стороны, и это следует признать, я была ужасно довольна тем, что это меня, а не её, не Тиму или Тану, выбрал он для целования и завязывания его сандалий. Меня, которой всего лишь несколько дней назад наконец-то разрешили носить шёлк в саду! И это немало польстило моему тщеславию! Кроме того, это, в некотором смысле, могло бы поднять мой статус среди остальных «цветов», если, конечно, они об этом узнают. Разве они не позавидовали бы такому признанию моей исключительности, пусть даже и слишком ясно сознавая те опасности, которые оно могло бы повлечь за собой?

В этот момент я вдруг осознала, что я всё ещё являюсь объектом пристального исследующего взгляда незнакомца.

Оставалось трястись от страха и надеяться на то, что он не остался неудовлетворён мною. Тем более что он никак не ограничивал себя, когда подчинял меня своей воле.

Я почувствовала, что краснею от воспоминаний о том, как мне не было оставлено никакого иного выбора, кроме как отдаться ему как та, кем я была, и о том, с какой властностью он сделал со мной это, и о тех судорожных восторгах, которые сопровождали моё взятие и завоевание.

Как пристально он разглядывал меня! И какую дрожь вызывал во мне его взгляд! Только бы он не рассказал, что я была около стены!

Мужчина улыбнулся, вероятно, догадавшись о моих страхах. Какими ничтожными могли бы казаться ему, тревоги и страхи такого маленького соблазнительного животного как я, но насколько важны они были для меня самой! Он уйдёт, а я-то останусь в саду!

Незнакомец по-прежнему не отрывал от меня взгляда. Он задал мне слишком много неудобных вопросов, и они, эти вопросы изрядно меня напугали. Меня тревожило то, что могло быть их смыслом и значением.

Почему он спросил меня, не носила ли я имя «Дженис», или не знала ли я когда-либо рабыню по имени «Дженис», или не была ли я когда-нибудь в Треве?

Конечно, я ответила отрицательно, поскольку меня проинструктировали сделать именно так. Но предполагалось, теми другими, да мной самой, что такие вопросы никогда не возникнут. И вот мне их задали.

Что всё это могло означать?

Ведь я не была особенной. Я даже не была важной. Я была всего лишь одной из девок в ошейнике, только одним из «цветков» в этом саду и ничем большим.

Не в силах больше выдерживать этот тяжёлый властный взгляд, я опустила голову, дрожа от страха.

Внезапно мужчина, просто развернулся и ушёл из сада, оставив меня наедине с Айнур, Тимой и Таной. Уже через пару мгновений, возможно, обретя уверенность, что он не собирается возвращаться, разъярённая Айнур уже была на ногах. Следом за ней поднялись и Тима с Таной. Наша старшая всё же бросила опасливый взгляд в ту сторону в которую ушёл незнакомец. Маршрут его движения, был довольно очевиден. Он должен был пройти через внутренние ворота сада в, потом миновав наше отделение, через другие ворота, отделявшие женскую зону, от остальной части дома, пройдя через коридор, в конечном счете, достичь главной двери. Скорее всего, мужчина уже был вне дома, на улице.

Сама я, попав сюда в капюшоне, не видела ни города, который, судя по всему, был довольно большим, ни даже улицы снаружи, которая, казалась весьма оживлённой, особенно, рано утром. Многие из остальных «цветов», кстати говоря, оказались столь же неосведомлёнными о том, что происходит снаружи, как и я. Мы порой гадали, на что мог походить мир по ту сторону стены. Правда, иногда нас пугали звуки доносившиеся оттуда. Мы часто слышали болезненные крики таких как мы, следовавшие за звуком упавшей плети. Иногда до нас долетали жалобные голоса таких как мы, звон цепей и хлопки плетей. Но больше всего нас пугало, когда мы слышали, что вслед за сердитым мужским окриком и выстрелом плети, слышались стоны усталости и страдания, и крики с которыми такие как мы помогают себе в тяжёлой работе, крики, смешивающиеся со скрипом упряжи и скрежетом больших деревянных колес тяжелогруженых фургонов медленно поворачивающихся на мостовой. Не трудно догадаться, каким ужасом наполнялись наш взгляды, которыми мы обменивались друг с дружкой, слыша такое, и как мы радовались тому, что мы, деликатные избалованные красавицы в наших лёгких шелках и золотых ошейниках, находимся внутри периметра огороженного стеной. Всем нам сразу становилось ясно, насколько отличались бы наша жизнь, окажись мы по другую стороны стену. Иногда я даже была благодарна охранникам, высоте и крепости этой массивной стены, которые так надёжно защищали нас. Слишком очевидны были ожидавшие нас за стеной опасности и грозившее нам пугающе строгое обращение. А я вовсе не была бесчувственной к такому. Наоборот, я очень боялась этого. Но, тем не менее, в целом и даже в этом случае, я предпочла бы жизнь вне сада. Лучше извиваться на мехах в таверне, лучше плестись за армией, в ошейнике какого-нибудь маркитанта, лучше тащить плуг крестьянина, с опаской ожидая удара его плети, чем томиться в саду! Если я была «цветком», то позвольте мне цвести в поле или среди камней, а не в саду. Я жаждала оказаться снаружи, где я могла видеть и быть видимой, где я могла бы жить полной жизнью, служа и любя. Лучше железный ошейник на улице, чем золотой в саду!

— Мне надо было позвать охранников! — всхлипнула Айнур.

Однако как раз этого она не и не сделала. В этой связи можно было бы упомянуть, что Айнур, и Тима с Таной, несмотря на всю их власть и важность в саду, были меньше чем ничего в глазах охранников. Они, в конечном счёте, как можно догадаться для них были всего лишь «цветами». И что ещё важнее они были женщинами, а охранники — мужчинами.

Конечно, меня озадачило то, что Айнур даже не попыталась позвать охранников. Оставалось предположить, что она, должна была знать этого мужчину.

Внезапно Айнур ткнула пальцем в сторону стрекала, оставшегося лежать на земле, и Тана быстро встав на колени, подобрала инструмент и, двумя руками, кротко склонив между ними голову, протянула его женщине. Когда Айнур забрала стрекало, Тана встала, и они втроём надвинулись на меня.

Мой шёлк так и остался лежать на траве рядом с моим правым коленом.

— Позиция, — скомандовала Айнур. — Поднять голову!

Теперь я стояла перед ними на коленях, как мне было приказано, подняв голову. Признаться, это меня обеспокоило, но я старалась не показывать своих чувств. Фактически, до сего момента мне не приходилось так вставать на колени перед такими как они. Дело вовсе не в том, что такая поза не была подходящей для меня. Как раз наоборот, это полностью подобало такой как я, и в действительности, было даже правильно для меня. Но ведь не перед такими как они!

— Похоже, что наша Гэйл была непослушна, — прошипела Айнур.

— Нет! — ответила я.

— Что? — опешила женщина.

— Я не была непослушной! — объяснила я.

— Кто не был непослушен? — переспросила Айнур.

— Гэйл не была непослушна! — повторила я.

— Может быть, Ты теперь объяснишь, что здесь произошло? — поинтересовалась она.

— Я была в саду, — начала, было, я.

— Во время отдыха? — уточнила женщина

— Да, — не стала отрицать я.

— И почему же Ты оказалась саду во время отдыха? — спросила Айнур. — Кажется, в это время Ты должна была находиться на своём матрасе?

— Но я не устала, — пожала я плечами. — Мне захотелось погулять в саду.

— Но это было время отдыха, — напомнила она.

Я предпочла промолчать. Вообще-то находиться в саду во время послеобеденного сна нам не запрещалось, и она это должна была бы знать. Но с моей стороны было бы неразумно напоминать ей об этом.

— Думаю, Ты знаешь, что есть способы удержать тебя около твоего матраса, — усмехнулась женщина.

— Да, — кивнула я.

Айнур намекала мне на тяжёлое кольцо, вмурованное в пол рядом с моим спальным местом, впрочем, как и рядом с матрасами всех остальных. Было несложно приковать меня к этому кольцу цепью, например за лодыжку.

— И Ты пошла в сад, собираясь встретиться там с кем-то, — предположила она.

— Нет! — замотала я головой.

Говоря объективно, организовать такую встречу было бы трудно и небезопасно. У нас не было ни малейшей возможности как-то связаться с теми, кто находился по ту сторону стены, как и те, снаружи, не могли контактировать с нами. Нас разделяла стена, утыканная ножами. Кто без разрешения хозяев мог проникнуть в дом и войти в сад? Казалось бы, никто, однако, как выяснилось, один смог. Он, кстати, заявил, что «его знают в доме». Это казалось весьма вероятным.

Только не надо думать, что сады обходятся без политики, и что здесь не бушуют необузданные интриги, это всё является обычным делом среди таких «цветов» как мы, но во всём, что касается контактов с внешним миром, мы остаёмся почти полностью зависимыми от охранников и остального персонала. Иногда, конечно, случались попытки извне дома, по той или иной причине, добраться до «цветов» содержащихся внутри. Например, можно предположить, что некто заподозрил, что некая женщина, не одна из нас и не такая как мы, удерживается силой в данном саду. Конечно, он мог бы захотеть попытаться установить это. Кроме того, разве она сама не могла бы сделать попытку подкупа охранников или кого-либо из персонала, пообещав большую награду за свою свободу? Но если её интрига окончится ничем, то её высокий статус исчезнет уже к утру, и тогда она станет в саду такой же, как мы, ни более чем одной из нас. В этом случае дело принимает совсем другой оборот. Теперь для неё, по всей видимости, речь идёт не о плене или свободе, а о простой смене ошейников. Во всех интригах в саду, связанных с внешним миром, почти всегда вовлечён кто-то из охраны или из персонала. Они необходимы, прежде всего, как посредники. Но такие дела смертельно опасны.

Не стоит, конечно, скидывать со счетов вероятности возникновения отношений внутри сада. Например, «цветок» поражённый красотой охранника, может, рискуя всем, начать шпионить за ним, чтобы занять место на его пути и известить объект своей страсти о своих потребностях и чувствах. Впрочем, такие отношения, конечно, могут быть начаты и с другой стороны, охранником или сотрудником, в конце концов, не столь уж они не осведомлены о содержимом сада, как это предполагается. Но с другой стороны такие отношения тоже не лишены определённого риска.

— Продолжай, — бросила мне Айнур.

— Я не устала, — сказала я. — Мне захотелось пройтись, и я вышла в сад.

— И Ты, конечно, ничего не знала о том, что там кто-либо может находиться?

— Нет! — поспешила заверить её я. — Я была уверена, что сад пуст.

— Но это оказалось не так, как мне кажется, — заметила женщина.

— В том то и дело, — кивнула я.

— Там был мужчина?

— Да! — воскликнула я.

— Тебя это удивило? — поинтересовалась она.

— О, да! Я была потрясена! Я испугалась! Я была в ужасе! Мужчина там! В саду!

— И что же Ты сделала? — спросила Айнур.

— Я не знала, что мне делать в такой ситуации, — развела я руками.

— Кажется, что тебе, всё же кое-что удалось сделать, — усмехнулась она, а Тана подобострастно засмеялась.

— Но у меня не было другого выбора! — попыталась объяснить я.

— И Ты, конечно, не могла ничего поделать, — съязвила Айнур.

— Я была захвачена врасплох! — сказала я. — Я была беспомощна!

— Наверное, он избил тебя, — предположила женщина, — хотя нет, Ты не кажешься избитой. А может он связал тебя по рукам и ногам? Тоже нет. Не вижу отметин от верёвок на твоих запястьях, лодыжках или на животе.

— Но я была ошеломлена! — запротестовала я.

Пожалуй, это, в некотором смысле, было чистой правдой. Ведь я на самом деле была ошеломлена его властностью, моим испугом, моим незнанием того, кем он был и как сюда попал, той властью, которая оказалась в его руках, после того как он увидел, что я подходила к стене, и наконец моими собственными отчаянными потребностями.

— Несомненно, Ты пыталась сопротивляться, — усмехнулась Айнур.

— Да! — воскликнула я. — Но я была слишком слаба. Он был несравнимо сильнее меня!

— А почему Ты не позвала охранников? — полюбопытствовала она.

Признаться, мне тоже хотелось бы знать, почему она сама не позвала охранников?

— Итак, почему Ты не позвала на помощь? — настаивала женщина.

— Он заткнул мне рот! — ответила я, с облегчением оказывая на свою тунику. — Видите? Шёлк всё ещё мокрый! Он был у меня во рты.

— Он не выглядит так, словно его с тебя сорвали, — заметила Айнур.

— Зачем было его срывать, если можно потянуть за узел? — удивилась я.

— И кто же из вас потянул за узел? — поинтересовалась женщина.

— Он! — солгала я. — Он!

— И заткнул тебе рот шёлком? — уточнила она.

— Да! — заверила её я.

— А почему же Ты не закричала до того, как оказалась раздетой? — спросила Айнур и, поймав мой испуганный взгляд, насмешливо добавила: — Туника не могла быть одновременно в твоём рту и на твоём теле.

— Он схватил меня сзади, — попыталась оправдаться я. — Он удерживал меня перед собой, левой рукой зажимая мне рот. А правой рукой он дёрнул за кончик и развязал узел. Когда я начала вырываться, шёлк с меня сполз. А потом мужчина бросил меня на спину в траву, и заткнул мне рот моей же туникой!

— Он как-то закрепил кляп на месте? — уточнила женщина.

— Нет, — признала я.

— И Ты даже не попыталась вытолкнуть его изо рта?

— Я не посмела этого сделать, — сообщила я.

— Если мне не изменяет память, когда мы на вас натолкнулись, — сказала она, — шёлка в твоём рту не было.

— Он сам его вытащил, — пожала я плечами.

— И что же Ты не закричала? — осведомилась Айнур.

— Я боялась, — ответила я.

Это, кстати, было вполне объяснимо. По крайней мере, я на это надеялась. Такой мужчина, мог запросто переломить мне шею одной рукой.

— Получается, что Ты полностью невинна в данном вопросе, — предположила она.

— Конечно! — облегчённо вздохнула я.

— А он использовал тебя в своих целях? — поинтересовалась женщина.

— Да, — признала я.

Я не видела никого смысла в том, чтобы отрицать это. В конце концов, нас застали голых в объятиях друг друга. Более того, я ещё не забыла, да и Айнур, я уверена тоже, что он ещё какое-то время удерживал меня в своих руках, даже после того как нас обнаружили. Боюсь, что он нарочно сделал так, чтобы произошедшее, к моему позору и ужасу, стало известно всем. Мне оставалось только надеяться, что я смогу убедить Айнур, что я была в данной ситуации всего лишь безвинной жертвой. Она должна поверить мне!

— Бедная Гэйл, — покачала головой женщина.

Я даже посмотрела на неё с благодарностью.

— И Ты ничего не почувствовала? — спросила она.

— Нет! — попыталась убедить её я. — Моя страсть, такая, какой она могла бы быть, должна сохраняться исключительно, для того, кто владеет полными правами на меня!

Очень хотелось надеяться, что Айнур действительно верит в эти сказки. Меж тем, она обошла вокруг меня и встала за моей спиной.

— Приподнимись-ка немного, — приказала мне женщина, — и вытяни стопы так, чтобы я могла их видеть.

У меня не было иного выбора, кроме как повиноваться.

— Ага! — усмехнулась Айнур, заставив меня задрожать. — Стопы наших ног должны быть мягкими и ухоженными. Именно поэтому мы должны смотреть куда наступаем. И для этого же служат лосьоны и крема, которые мы втираем. А вот у тебя кожа на подошвах ног выглядит шероховатой. Она порезана и кровоточит. Ты была у стены. И очевидно, оказалась слишком глупой, раз не догадалась идти осторожно.

Женщина обошла вокруг меня и снова встала передо мной.

Ну да, меня встревожили звуки голосов. Именно поэтому я так поспешила пересечь полосу острого щебня, и именно поэтому мои ноги оказались порезанными.

— Так значит, Ты не ответила мужчине, который был здесь? — продолжила свой допрос Айнур.

— Нет! — мотнула я головой.

— Тогда как Ты объяснишь состояние твоего тела, в тот момент, когда мы вас нашли? — поинтересовалась она.

— Возможно, я кое-что почувствовала, совсем немного, — прошептала я.

Боюсь, с моей стороны было бы неразумно пытаться совсем отрицать, перед такой наблюдательной и проницательной женщиной как Айнур, то, что было очевидно. Есть очень много признаков, например: расширенные зрачки, беспомощность, блеск пота, запах выделений, покраснения на теле, эрегированные соски и так далее.

— Тебе приходилось чувствовать плеть и железо на своих запястьях? — спросила Айнур.

— Да, — вздрогнула я.

— И Ты по-прежнему будешь утверждать, что мало что чувствовала? — уточнила она.

— Нет, — всхлипнула я.

Женщины, такие как я, и конечно, как Айнур, и все остальные в этих стенах, да и за их пределами тоже, являются самым отзывчивым из всех женщин. Нам не позволено достоинство и запреты. Они несовместимы с ошейником. Мы знаем то, что от нас ожидается, и на что мы должны походить. Нас дрессируют, нас держат под строжайшей дисциплиной. Также, насколько я уже успела понять, нас изначально подбирают исходя из наличия внутри нас того жара, что делает нас такими. Это, по-видимому, одно из тех свойств, на которое те, чьим бизнесом стало приобретение и торговля нами, обращают внимание в первую очередь. Во многих случаях именно это условие может стать решающим при принятии решения относительно того, должны ли мы быть приобретены. Эта особенность настолько важна что, например, входит в перечень наряду с физическими данными.

— Ты думаешь, что я не смогу с первого взгляда разглядеть в девке горячую маленькую потаскуху? — усмехнулась Айнур.

— Я не знаю, — пробормотала я.

— Ты думаешь, что я не прочитала твои сопроводительные бумаги? — спросила она.

— Я не знаю, — всхлипнула я.

Сама-то я, конечно, прочитать их не могла. Мне даже не было известно, что в них сказано. Но очевидно, там имелось некое замечание по поводу моего жара. Тот, чья плеть была первой, которую я поцеловала в том коридоре, и кто позже с таким презрением и жестокостью обращался со мной, то отвергая, то бросая другим, и кого я вспоминала долгими ночами в своей конуре, и так и не смогла забыть, помнится, сказал мне, что я предположительно «полна жизненности». Его предположение, конечно, полностью подтвердилось в загонах. Позже, я в течение многих часов рыдала от обиды и позора. Но заключение было сделано и, насколько я теперь знаю, надлежащие пункты были включены в мои бумаги. Айнур, как выяснилось, читать умела.

— Ты подходила к стене, — обвинила меня она.

— Да, — признала я очевидное.

— И хотя для тебя, скорее всего, было трудно полностью воздержаться от чувств, — продолжила женщина, — Ты, несомненно, приложила все усилия.

— О, да! — воскликнула я. — Да!

— И Ты оставалась полностью холодной, — добавила Айнур.

— Настолько холодной, насколько это возможно, — шёпотом ответила я.

— Неужели Ты его даже не поцеловала?

— Конечно, нет! — заявила я.

Тима и Тана сложились пополам от смеха.

— Вы видели? — испуганно глядя на них, спросила я.

— Конечно! — в ярости выкрикнула Айнур.

Моё сердце рухнуло куда-то вниз и застучало в районе пяток. Откуда мне было знать, как долго они смотрели на нас. Очевидно, это было достаточно долго. Помнится, я услышала голос. Это был голос Айнур. И затем, мгновением спустя, раздался её гневный крик. Только тогда я в ужасе попыталась отстраниться, но он не позволил мне этого сделать. Он удержал меня там, где я была, под собой в его руках.

— Шлюха! — прошипела женщина.

— Но он приказал мне, чтобы я целовала его! — воскликнула я.

— И Ты, конечно, делала это неохотно? — закричала Айнур.

— Да, да! — крикнула я.

— Лгунья! Лгунья! — заплакала она.

Это меня испугало настолько, что я чуть не изменила позы.

— Голая потаскуха в ошейнике! — заверещала женщина.

А разве Айнур сама не носила ошейник? Разве её ошейник не был таким же подходящим для неё, как и мой для меня? Разве он не декларировал то, кем она сама была, точно так же, как и тот, что был на моей шее? Он что не был так же хорошо заперт на её горле? Неужели она думала, что в отличие от меня, могла бы избавиться от него?

— Голая потаскуха в ошейнике! — снова повторила Айнур.

Так ли уж сильно мы отличались одна от другой? Она была богато одета? А разве, по сути, она не была, почти такой же голой, как и я? Было ли в действительности её одеяние хоть сколько-нибудь значимее моего, за исключением разве что, ожерелий, драгоценностей, сережёк и прочего? Разве та одежда, которую она носила, не снималась одним лёгким движением? Разве недостаточно было одного нажатия пальца на золотой зажим, что красовался на её левом бедре, чтобы её юбка, стекла вниз? Разве её алая шёлковая безрукавка, удерживаемая только завязанным на легко распускающийся узел, не снималась одним движением?

— Голая лживая маленькая шлюха в ошейнике! — не переставала кричать женщина.

Она обзывала меня так, словно сама могла бы быть женщиной отличной от меня и остальных! Конечно, она знала мои особенности и мой характер. Но я не думала, что они сильно отличались от её собственных. Я, конечно, ощутила, что Айнур была очень удручена произошедшим в саду, и что она, хотя и тщательно это скрывала, чрезвычайно, мощно, беспомощно возбуждена сексуально. Возможно, она ощутила то же самое, что и я, хотя я и была меньше и гораздо уязвимее. Возможно, это было той причиной, почему мы так не выносили друг друга. Возможно, именно из-за этого она так ненавидела меня.

— Лживая шлюха! — заплакала Айнур.

А тут она увидела, как я целовала того незнакомца в саду. Но я ничего не могла с собой поделать. Покорённая им, как может быть покорена такая женщина как я, таким мужчиной как он, я целовала его охотно, нетерпеливо, благодарно, беспомощно, неистово, неудержимо.

— Шлюха! Шлюха! — то кричала, то плакала Айнур.

Неужели ей просто было жаль, что это не она была поймана им в саду?

— Шлюха! Шлюха! — повторяла она, периодически срываясь на визг.

Интересно, а она вела бы себя с ним как-то по-другому? Не так как я?

— Шлюха! — всхлипывала женщина.

Ох, не думала я, что она столь уж отличалась от меня, в том, кем мы были по жизни, но здесь, в этом саду, в чётко структурированной структуре этого мирка, нас разделяла пропасть почти бесконечных размеров. Она была первой среди нас, а я была самой новой и, конечно, обладала наинижайшим статусом среди «цветов».

— Шлюха! — снова выкрикнула она и в гневе замахнулась на меня стрекалом.

Я в ужасе съежилась, но удар так и не упал на меня. Айнур опустила своё оружие. Она повернулась к своим помощницам и спокойным голосом, и даже, я бы сказала, противоестественно спокойным, бросила:

— В наручники её.

Тана, мгновенно вцепившись в мои волосы, толкнула меня вперёд, бросив животом на землю. Затем она и Тима, каждая со своей стороны, присели рядом со мной. Послышался звон браслетов, вытаскиваемых из-под пояса Таны. Тима рывком завернула мои руки за спину и удерживала их там, пока не раздались один за другим два ясных, категоричных щелчка, свидетельствовавших о том, что браслеты сомкнулись на моих запястьях.

Однако закончив с наручниками, Тима и Тана так и остались сидеть там, где они были, по обе стороны от меня, лежавшей животом на траве, теперь со скованными за спиной руками.

Неестественное спокойствие, слышавшееся в голосе Айнур, напугала меня даже больше чем её гнев.

— Поднимите её на ноги, — спокойно приказала наша старшая.

Её помощницы, подхватив меня под подмышки, вздёрнули на ноги, но не отпустили, удерживая моё дрожащее тело вертикально.

Айнур накинула петлю стрекала на левое запястье. Эта петля на рукояти, определенным образом отрегулированная, даёт дополнительный контроль и рычаг пользователю этого орудия, а заодно гарантирует большую надёжность удержания в руке. Корме того, посредствами этой петли стрекало можно повесить на крюк или, скажем, как это сейчас сделала Айнур, на запястье, оставляя руки свободными. Айнур, наклонившись и подняв с земли шёлк, аккуратно и тщательно, очень систематически и многозначительно, сложила его маленький мягкий прямоугольник, сторонами приблизительно три на пять дюймов, практически так же, как это ранее сделал тот незнакомец.

Женщина посмотрела на меня. В отчаянии я попыталась прочитать в её глазах свой приговор. На этот раз у меня ничего не получилось.

Затем она затолкнула шёлковый кляп мне в рот. Рефлекторно я сжала его зубами. Я по-прежнему пыталась и не могла прочитать её глаза.

Мне снова заткнули рот. Айнур отвернулась и пошла к дому.

— Тащите её за мной, — бросила она через плечо.

Меня, вцепившуюся зубами в шёлк, трясущуюся от ужаса, заливающуюся слезами, беспомощную и спотыкающуюся на каждом шагу, Тима и Тана повели к дому.

Глава 8

Я слабо пошевелилась. На мгновение мне показалось, что я проснулась в другом месте, в своём прежнем жилище, в такой знакомой комнате.

Я лежала на животе. Как хотелось снова ощутить под кончиками моих пальцев гладкость простыни, покрывавшей такой знакомый матрац. И чтобы всё оказалось как прежде.

Но подо мной вовсе не мягкий матрац, а куда более твёрдая поверхность.

Я не могла открыть глаз. Свет! Он до боли резал глаза. С моей стороны было большой глупостью, забыть задёрнуть штору вчера вечером.

Различные воспоминания, а может и не воспоминания, всплывали, мелькали, сменялись в моём перепутанном притуплённом сознании. Я никак не могла понять, что из этого было сном, а что реальностью, а что просто бредом. Странный это был сон. Очень странный. Мне снилось, словно я каким-то образом попала в чужой мир, такой, в котором у таких как я было своё предназначение.

Я должна проснуться! Но какой странный это был сон!

Мне вспомнились цепи, выстрелы плетей и другие, таких же, как я сама. Мы стояли на коленях в полутёмном коридоре, скованные цепью за шеи, в кандалах на руках и ногах. Вспомнила я и как пылко и покорно прижималась своими губам к плети мужчины совершенно отличавшегося от любого из тех, кого я когда-либо знала, или даже могла себе представить. А ещё там были другие, такие же, как он. Этот мир не страдал от недостатка таких мужчин!

Я встревожено пошевелилась.

На том мире говорили на незнакомом мне языке, изучить который, такие как я должны были очень быстро. О, как отчаянно мы стремились освоить тот язык! Можете мне поверить! Это не в наших руках были плети. Нетрудно догадаться, как много всего и быстро можно изучить в таких условиях.

Сон казался слишком похожим на реальность, подумала я, вспомнив долгие уроки, решётку в конуре и прочие детали.

На глаза тут же навернулись слёзы. В мозгу всплыл образ того, чья плеть была первой, которую я поцеловала, в том, что должно быть сном. Но как жестоко он обращался со мной, после того первого раза, когда он отнёсся ко мне с добротой и терпеньем! Как он насмехался надо мной, отвергал и презирал меня! Мне пришлось ощутить на себе и силу его ноги и жёсткость тыльной стороны его ладони. Как он отталкивал меня от себя, как падала я на каменный пол, как раз за разом слышала его раздражённый приказ идти к другому! Порой, очевидно, потеряв терпение, он даже сам, заковав предварительно в цепи, швырял меня кому-нибудь!

Но сколь многому я научилась там, в том месте! И как редко мы были там одеты, за исключением, возможно, тех ситуаций, когда нас учили тому, как надо облачаться в различные предметы одежды, и тому, как вызывающе и изящно их следует снимать. Но самое главным, было то, что я изучила там о самой себе, о том, что со мной могли сделать мужчины, и о том чем я, к моей тревоге и позору, могла стать в их руках. Как ужасен был этот сон! Как неловко и как страшно было узнать, что ничего не можешь поделать с собой! И какой несчастной и смущённой я почувствовала себя, когда узнала, что подобная информация, такая тайная, интимная и деликатная, оказалась публично зарегистрирована в бумагах, сопровождавших меня.

Свет казался нестерпимо ярким. Даже притом, что мои веки были плотно сжаты, он причинял мне боль. Я что, забыла задёрнуть шторы? Надо проснуться!

Потом в памяти всплыла комната. Меня вызвали в неё. Там ещё были служащие дома и кто-то ещё, посторонние. Я выступала перед ними. Они меня обсуждали, а затем делали какие-то приготовления. Что-то мне приказали выпить, отчего моё сознание сразу начало куда-то уплывать и дальнейшее я наблюдала, словно со стороны, как будто это происходило не со мной, а с кем-то другим. Последнее что мне запомнилось, это как мне на голову надели капюшон, уложили на спину и заковали в кандалы руки и ноги. Уже в последний момент, перед тем как потерять сознание, я задрожала, внезапно осознав, что цепи надеты именно на меня, что я слышу их, чувствую их, и именно я, а не кто-то другой, ношу их.

Потом, сон превратился в какой-то прерывистый кошмар. Вот я очнулась в каком-то тёмном помещении, на ощупь определив, что лежу в низком узком пространстве с боков огороженном металлической сеткой, на какой-то решетчатой полке. Покачивало, словно я была на корабле. Жутко воняло. Со всех сторон слышались крики и стоны, других, таких же, как я. Больше всего меня напугала мысль, что из-за качки и запахов, меня могло вырвать прямо в капюшоне. Впрочем, вскоре я снова потеряла сознание.

Следующие проблески связаны с фургоном. Большой металлический ящик, в котором я очнулась в капюшоне и коротких цепях на руках и ногах. Иногда мне было жарко, иногда холодно. Когда я мёрзла, то сжималась в позу эмбриона, отчаянно кутаясь в то единственное одеяло, которое я нашла на железном полу. Большую часть времени я провела в бессознательном состоянии, из которого меня выводили пощёчинами, чтобы дать глоток воды и кусок хлеба. Потом я снова уплывала в беспробудный сон. Возможно, в этом сне мне давали какой-то препарат, подмешивая с мою еду или питьё. Я не понимала, где я была. Я не знал, куда меня везут. Честно говоря, в некотором смысле я даже не понимала, кем я была. Было такое ощущение, как будто меня каким-то образом лишили личности. Я знала, что я больше не была той, кем была прежде. Это осталось в моём прежнем, исчезнувшем мире. Это всё для меня осталось в прошлом. Кем я была? Чем я была? Чем я должна быть? Кажется, здесь, в этом мире, эти вопросы больше не были моей прерогативой. Их решали за меня другие.

Потом, фургон покинул нормальные дороги. Поверхность, по которой он ехал, казалась очень неровной. Кузов часто трясся и раскачивался, порой наклоняясь так, что меня бросало на стены и выводило из забытья. Всё моё тело было покрыто синяками и ссадинами, полученными в такие моменты. Как-то раз мне показалось, что он вот-вот перевернётся. В конечном итоге, спустя несколько дней, а возможно, и недель, мы достигли места своего назначения, чем бы оно ни было, и где бы оно не находилось.

Меня вытащили из фургона, руки и ноги связали, и только после этого с них сняли те цепи, в которых я провела всю дорогу. Затем меня плотно завернули в одеяло, которое к тому же обвязали в нескольких местах, надёжно закрепив на моём теле. Кстати, это было новое одеяло, не то же самое в которое я куталась, находясь в фургоне. Подозреваю, что старое одеяло, должны были сжечь, как и тщательно отмыть внутренности фургона, удалив все немногие, если таковые вообще имелись, следы моего там пребывания. Думаю, что там, по мере возможности, устранили даже остатки моего запаха, чтобы исключить возможность отслеживания с помощью животных. Я не понимала смысла таких предосторожностей. Казалось, по неким непонятным мне причинам, моя доставка должна оставаться тайной, а я появилась, словно из ниоткуда.

Меня подняли, судя по всему, закинули на плечо головой назад, и какое-то время несли в таком положении, которое почему-то, смутно казалось подходящим способом, которым следовало переносить таких, как я, каким бы это не выглядело позорным или смущающим для меня самой. Эта моя поездка закончилась быстро, довольно ощутимым ударом о какую-то твердую, возможно, деревянную платформу. Не спасли даже несколько слоёв одеяла. Немного позже меня пересадили на плетёную из прутьев поверхность, судя по всему, на дно своего рода большой прочной корзины, к которой я была притянута двумя ремнями. Один широкий ремень лёг на мои голени, другой затянули на моей шее, удерживая торс вертикально. Думаю, что корзина была квадратной, со стороной около ярда. Соответственно, я, замотанная в одеяло, оказалась прикреплена к её днищу и стенке, держа ноги плотно сжатыми. Капюшон с меня так и не сняли.

Какой странный это был сон!

Потом был рывок, тело налилось тяжестью, меня придавило к дну. Похоже, корзина полетела! Мне показалось, что звук, доносящийся сверху похож на биение крыльев гигантской птицы. Иногда я слышала крики больше всего похожие на птичьи, не только сверху, но и спереди и с боков. А затем я снова потеряла сознание.

Мне казалось, что я должна проснуться на моей собственной кровати, в моём собственном мире. Свет казался слишком ярким, даже через закрытые веки. С моей стороны было глупо вчера вечером забыть задёрнуть занавески. Лёжа на животе, я надавила кончиками пальцев на кровать под собой, ожидая почувствовать простыню, покрывавшую такой привычный для меня матрац. Но то, что оказалось под пальцами, было твёрдым, совсем не похожим на мою постель. Эта поверхность, совсем не проминалась и была тверда как камень.

Я по-прежнему не открывала глаз. Свет! Он до боли резал глаза, даже сквозь сомкнутые веки. Ну что за глупость! Забыть с вечера задёрнуть шторы.

Однако свет, как это ни странно, шёл не с того направления. Он должен был падать со спины и слева, именно там находилось окно, если смотреть с того положения в котором я всегда ложилась спать. Но сейчас это было не так. Свет шёл скорее спереди и слева. Это как же я должна была извернуться во сне? Я почувствовала себя полностью дезориентированной. Всё казалось, не так, как должно было быть. Всё отличалось! Всё было непривычно!

По мере того, как я пробуждалась, или думала, что пробуждаюсь, я всё яснее осознавала неправильность происходящего, и это меня пугало.

Я ещё не была готова открыть глаза.

Одна деталь из моего сна чётко врезалась мне в память. Там меня заклеймили. Клеймо было выжжено на моём теле. А ещё, почти с самого начала я там носила лёгкий, блестящий, шириной около полудюйма, плотно прилегавший к горлу ошейник. У него ещё сзади замок был.

Не открывая глаз, я медленно и с опаской потянулась пальцами вверх, к моему горлу. Наконец, подушечки моих пальцев коснулись горла. Оно было голым!

Снова, уже смелее, я ощупала шею. Никакой стали там не было. Я не носила кольца на шее. Никакого ошейника, или чего-то подобного, на мне не было. Моё горло было голым. Никакой запертой изогнутой стальной несгибаемой полосы не было. Ничто не обнимало мою шею! На мне не было ошейника!

Трудно описать последовавшие за этим эмоции.

Разве я не должна была почувствовать восторга, радости, облегчения? Возможно. Но вместо этого, как бы странно это не показалось, меня, лежащую там, в состоянии полусна-полуяви, внезапно охватило чувство острой непоправимой потери. Словно я внезапно оказалась изолирована от самой себя. Наедине с собой и в одиночестве одновременно. Это было подобно холодной и жестокой волне страдания, растущей внутри моего я. Как одинокий мучительный крик посреди отчуждения и страдания. Мне показалось, что, внезапно, я стала бессмысленной и ничтожной. Однако мгновением спустя, я постаралась, взяв себя в руки, почувствовать радость от случившегося, которую я и должна была ощутить. Немедленно я попыталась, управлять своими эмоциями, выправить их, сломать, перестроить и выровнять в соответствии с тем, что диктовалось мне традициями того общества, в котором проходила моя жизнь.

Да, какое облегчение я почувствовала! Как теперь всё было замечательно! Это был сего лишь сон! Мне ни о чем было волноваться. Всё уже закончилось. Теперь даже можно было открыть глаза.

Только почему поверхность, на которой я лежала, не казалась мягкой? И почему тот материал, которого касались мои пальцы, совсем не напоминает хлопчатобумажную простыню. Опять же свет какой-то неправильный. Наверное, я крутилась во сне. И что-то ещё казалось неправильным.

Снова перед мысленным взором как в калейдоскопе замелькали воспоминания о том сне, путешествие, металлический фургон, цепи, капюшон, корзина и ветер, сквозивший сквозь щели между её прутьями.

Почему-то мне казалось, что впервые за много дней в моей голове, наконец, прояснилось, что я снова, после долгого перерыва, пришла в сознание настолько, что я осознала себя собой, не запутанной и не больной. Ну да, голова действительно не болит. Сколько же времени я проспала? Похоже, что очень долго. Но поверхность, и в самом деле, неправильная, как и направление света. Полная дезориентация.

Наконец, я открыла глаза, и от потрясения у меня перехватило дыхание. Моё тело начало неудержимо трясти. Я лежала на камне. Именно он был под моими пальцами. И никаких простыней. Никакого матраца.

Я лежу на камне!

Я поднялась на четвереньки и осмотрелась. Похоже, что я находилась в, своего рода, пещере, вырубленной в горе, скале или утесе. Свет шёл не из окна, это был скорее большой проём, явно искусственного происхождения. Форма была слишком правильной. Даже больше это было похоже на дверь. По форме что-то среднее между полукругом и перевернутым «U», прямое горизонтальное основание, почти параллельные вертикальные стороны и полукруглый верх. Высотой этот проём был приблизительно футов шесть или семь, и семь — восемь шириной. А ещё он был зарешечен. Толстыми стальными прутьями, не меньше пары дюймом толщиной, усиленными через каждый фут тяжелыми крестовинами, торчащими на дюйм в стороны.

Внезапно моё сознание окончательно прояснилось, мысли стали яркими и чёткими. Оказалось, что я была одета в короткую коричневую тунику. Интересно, откуда она взялась? Фактически, это была не больше, чем тряпка.

Я никогда бы не надела на себя такой предмет одежды сама! Я никогда бы не позволила, чтобы меня увидели в таком откровенном наряде, настолько обнажённой, настолько выставленной на показ!

К тому же, это было поношенное и рваное. А ещё ужасно короткое. И ужасно тонкое. И никакого закрытия снизу. И это было всё, что на мне было надето!

Я была возмущена! Возможно, я сорвала бы это с себя, но у меня больше ничего не было. Кто посмел надеть на меня это непотребство?

Уверена, что не я!

Чувство острого замешательства, и затем возмущения охватило меня! Какое право имел тот, кто это сделал, брать на себя такие привилегии, и облачать меня, в такое короткое, такое жалкое и так откровенное одеяние. Это же всё равно, что публично унизить, оскорбить, опозорить меня!

Кто отважился на такое? За кого они меня принимали? Кем или чем по-ихнему я была?

Внезапно, меня словно молнией поразила мысль, вызвавшая у меня головокружение и напугавшая до колик. Ведь тот, кто это сделал со мной, должен был видеть меня обнаженной, причём полностью. Кем бы он ни был, уверена, это был мужчина. К такому выводу не трудно прийти, присмотревшись к тому наряду, что был на мне. Конечно же, только мужчина может выставить женщину в такой одежде, а потом ещё и рассматривать так выставленную женщину. Интересно, спросила я себя, понравилось ли ему то, что он видел. В этом я чувствовала себя необыкновенно уязвимой.

А вдруг я была изнасилована пока оставалась без сознания?

Сначала эта мысль шокировала меня. Однако потом многое начало всплывать в моей памяти. Многое вдруг стало очень реальным. Пришло осознание того, что я больше не была тем видом женщины, которая могла бы быть «изнасилована». Животное могло быть использованным, но уж конечно, никак не «изнасилованным».

Со мной могло быть сделано всё, что могло бы понравиться другим.

И внезапно, потряся меня до глубины души и окончательно смутив, внутри меня родилась, выросла, окрепла и перешла в уверенность, мысль о том, что я не должна более беспокоиться по поводу той тряпки, что оказалась на мне, а скорее наоборот, должна радоваться тому, что кто-то предоставил мне этот подарок, проявив чудеса снисходительности и мягкости, даже в случае этого крохотного обноска! По крайней мере, это хоть немного прикрывало меня. Было ли у меня право на что-либо? Нет, я не имела даже минимального права на что-либо или кого-либо. Конечно, я должна быть искренне благодарной даже за это, даже за столь немногое! Тем более что, даже это могло бы быть мне не позволено. Разве в своём сне, о своём нахождении в загонах, если, конечно, это был сон, не умоляла я о столь немногом, как лоскут шёлка?

Так кем я была? Чем я стала? Что-то внутри меня, как мне казалось, знало ответ.

Действие препарата ослабло. Но это вызывало ощущение запутанности и неуверенности в том, что произошло, а чего на самом деле не было, что было сном, а что реальностью.

Мне снились дом, загоны, цепи, фургон, странный полёт через холодные ветреные небеса? А сейчас я тоже сплю? Мне всё это снится? Может быть это безумие? А ведь и правда, не сошла ли я с ума? Или, возможно, я просто была дезориентирована тем препаратом, на котором меня держали? А что если я всё ещё нахожусь под его воздействием?

Почему-то на этот раз мне так не казалось. Камень, близко установленные прутья, открывавшаяся за ними перспектива, всё казалось очень реальным. Мне нужно было нечто, что могло бы доказать или опровергнуть мои страхи.

Где я была?

Действительно ли я больше не была той, кем, как предполагалось, я должна быть? Или моя реальность, как я подозревала, изменилась радикально и окончательно?

Мне нужно было это как-то выяснить!

Я встала на колени. Потом снова ощупала горло. Конечно, никакого ошейника там не было! Как сумасшедшая, трясущимися от волнения руками, я потянула вверх к талии подол короткой коричневой туники, обнажая левое бедро.

Да! Да! Да! Это было там! Маленькая, красивая метка, врезавшаяся в моё бедро, чуть ниже ягодицы. Я носила это в моей плоти! Это отмечало меня! Это было маленький красивый символ, который ни с чем невозможно было перепутать. Насколько красиво это выглядело! Как хорошо это меня отмечало! Это было моё клеймо, и оно действительно было на мне! Я была заклеймена!

Я снова встала на четвереньки, сотрясаемая, сгибаясь почти до пола, то смехом, то рыданиями! Я была переполнена восторгом, радостью, облегчением. Эти эмоции, вырвавшись из глубин моего я, взмыли вверх, как свет, как лава, как солнце над горизонтом, как наводнение, как прилив, как блеск сокровищ, как ураган, как пламя, сильные, непреодолимые, драгоценные! Я больше не была в одиночестве или изоляции внутри себя самой, не сознающей себя, потерявшей себя. Теперь можно забыть о крике одиночества и мучения. Я не была возвращена к своему прежнему бессмысленному существованию, к небытию, в котором я вынуждена была отрицать свою реальность, поскольку это было запрещено мне, должна была притворяться, что соответствую ложным стереотипам, наложенным на меня извне, и делать вид, что являюсь кем угодно, только не той, кто я есть. Теперь, здесь и сейчас, я была свободна быть той, кто я есть! Здесь человек не должен жить, словно в четырёх стенах, защищенный от солнечного света и дождя, здесь можно будет видеть правду такой, какая она есть, а не такой, какой она становится, пройдя через лабиринты подписанных протоколов, здесь можно будет дотронуться до реальных вещей, таких как трава и кора деревьев.

Я быстро встала на колени и, торопливо, украдкой, осмотревшись, одёрнула свою короткую тунику. Что, если меня кто-то мог увидеть? У нас тоже есть скромность! Я немного пригладила ткань с чем-то отдалённо похожим на гордость, которая, как мне запомнилось со времени обучения, нам не разрешалась.

Теперь я осмотрелась уже смелее.

Я была здесь, на самом деле здесь, где бы не находилось это место. Кошмар поездки, который начался, насколько я теперь понимала, с того момента, как мне ввели некое вещество, очевидно, остался позади. Кроме того, теперь, и я это могла сказать вполне определённо, расстройство восприятия, обусловленное седативным действием того препарата, на котором меня держали значительно ослабло. Очевидно, в течение некоторого времени мне его не давали. Кроме того, я больше не была закрыта капюшоном, и даже не прикована цепью. С меня даже ошейник сняли. Правда, я понятия не имела, где я могла находиться. В любом случае, я была уверена, что надобность в препарате отпала. Вообще-то, на мой взгляд, капюшона, закрытого фургона, и прочих мер, было бы вполне достаточно. Лично мне казалось, что меня могли бы перевозить совершенно открыто для всех, поскольку я, учитывая моё полное незнание этого мира, скорее всего, была бы просто не в состоянии определить своего местонахождения. К чему же тогда, все эти предосторожности, что были предприняты в моём случае? Мужчины даже не разговаривали, не то что со мной, но и поблизости от меня, за исключением нескольких случайно брошенных фраз. Этих их фраз, обрывков бесед, долетавших до меня, когда выплывая из мрака и приходя в полубессознательное состояние, я боролась с дурманом препарата, у меня практически ничего не получалось понять, не говоря уже о том, чтобы сделать вывод относительно того, откуда, куда и почему меня везли. Какая судьба меня ждёт? Что собираются сделать со мной? Для какой цели меня хотят использовать? Почему мне нельзя было позволить узнать хотя бы своё местонахождение? Интересно, задавалась я вопросом, какая разница, знают ли такие, как я, в каком месте они находятся или нет?

Тем не менее, как мне объяснили во время моего обучения, таких, как я, обычно предпочитают держать в неведении.

Однако теперь я была здесь, где бы не находилось это место.

Внезапно меня охватил испуг. Я оказалась здесь, во власти кого-то, кого я даже не знала.

Конечно, в конце концов, следует кое-что рассказать о том равнодушном мире, из которого меня выдернули. Не было ли для меня лучше вдруг проснуться на своих собственных простынях, на моей собственной кровати, как я это делала много раз раньше в той привычной для меня среде? Не был ли тот мир, несмотря на всю его лживость и лицемерие, его смехотворно утомительные отговорки и утомительно самодовольное фарисейство, более безопасным и надёжным местом? А можно ли назвать безопасным мир, в котором опасности, по большей части, невидимы и обладают отдалёнными последствиями, всего лишь крошечные дозы яда в пище, проявляющие себя только по истечении долгого времени, или смертельные газы, молекула за молекулой накапливающиеся в атмосфере? На самом деле, мужчины моего мира, в своём своекорыстие озабоченные только собственными делами, несомненно, большого масштаба, оказались готовы уничтожить свой мир, или как минимум позволить ему умирать. Признаться, я не думала, что мужчины этого мира позволят кому-либо разрушить их собственный мир. Природа и её истины, были слишком важны для них. Таким образом, можно понять, некоторую двойственность моих чувств. Несомненно, я была бы в большей безопасности в своём прежнем, бездушном, сером, загрязнённом мире, при условии соответствия его ценностям, боясь спрашивать и чувствовать, находить и знать. Тем не менее, я, как бы это ни показалось необъяснимо, не испытывала недовольства от того, что оказалась там, где я была. Я нисколько не сомневалась, что это место полно опасностей, фактически, их здесь даже больше, чем в моём прежнем мире, только опасности здесь, как мне кажется, по крайней мере, по большей части будут ясными и понятными. Столь же понятными как зубы льва, и ясными как остриё оружия. Впрочем, напомнила я себе, этот вопрос теперь был несколько академическим. Я больше не была в своём старом мире. Я находилась, нравится это мне или нет, к добру или к худу, здесь.

Я сразу определила, что эта крошечная коричневая туника была всем, что я носила. Конечно, на мгновение меня захлестнула волна смущения, а возможно, раздражения и даже ярости. Но это по большой части было наследство моего прежнего мира, пока ещё остававшееся во мне. А теперь я чувствовала благодарность. Безусловно, мне было совершенно ясно, что одета я была так, как это нравилось мужчинам. Какие же всё-таки животные эти мужчины! Какие они сильные и властные животные!

Но я не возражала. Внезапно оказалось, что я рада тому, что была красива и могла показать свою красоту. Если женщина красива, почему ей нельзя гордиться этим? Пусть даже мужчины вынуждают её, для своего удовольствия, продемонстрировать это! И не рады ли мы сами, быть выставленными на показ и быть замеченными ими? Разве при этом мы не находимся на своём месте в природе, как того и хотят от нас мужчины? Нужно ли прятать красоту из-за того, что она может стать предметом зависти для кого-то уродливого? Уверена, что здешние мужчины не разрешат сделать это, даже если бы я того пожелала. Но разве найдётся такая красавица, которая сама захотела бы спрятать свою красоту? Лично я была только рада, и даже гордилась тем, что была красива. Впрочем, я не могла не сознавать и опасности этого, поскольку красота женщины волнует и возбуждает мужчин. Мы, в конце концов, их естественная добыча. В таком мире, как этот, красивая женщина, или, по крайней мере, такая как я, без сомнения в довесок к своей желанности и уязвимости, получает страх и опасность.

Однако ещё в загонах мне сообщили, что далеко не все женщины этого мира были такими же, как я. Но тогда я не смогла узнать, были ли они многочисленны и насколько. Но мне довелось видеть их как-то раз. Две из них, презрительные и великолепные, посетили наши загоны. Как изящно, как надменно и привередливо, они прокладывали себе путь мимо нас! Позже я вкратце упомяну о них.

Но что-то заставляло меня подозревать, что даже такие женщины в мире, таком как этот, отнюдь не были в безопасности.

В любом случае я не сомневалась, что мужчины здесь знали, как следует одевать женщин, или, по крайней мере, мой вид женщин, при условии, что им вообще захочется их одевать.

На мне не было ошейника. Признаться, мне стало интересно, не была ли я освобождена. Да, я использовала выражение «освобождена». Просто не вижу, как в данном контексте я могла избежать его использования.

До последнего момента, как многие, наверное, заметили, возможно, где-то даже по-дурацки, я избегала того, чтобы явно говорить о моём статусе, и положении в этом мире, и что это значило для меня, но я полагаю, что для читателя это уже и так очевидно.

Я пишу это по-английски, конечно, поскольку по-гореански я ни писать, ни читать не могу. И при этом мне не кажется вероятным, что они разрешат мне этому научиться. Похоже, что они предпочитают сохранять меня, такой как есть, то есть неграмотной. Это обычное явление с женщинами или, учитывая наш статус, лучше сказать, с девушками или даже скорее девками, такими как я.

Возможно, уже стало очевидно, что мой статус в этом мире — это что-то, с чем читатель, скорее всего, окажется незнаком, возможно, даже нечто, что ему будет трудно понять. Не знаю.

Но могу предположить, что к настоящему времени, для всех уже очевидно, что я — кейджера, или са-фора. Но конечно для многих это не очевидно! Почему? Простите меня. Вам просто не известны эти слова. За исключением этих слов, конечно, я нисколько не сомневаюсь, что мой статус и моё положение, уже ясны для всех. Разве это не стало очевидно после разговоров о цепях, ошейниках и прочем? Кто-то может посчитать это ужасным. Но только не я. Я люблю это. В этом я нахожу свою завершённость, своё счастье, свою радость, своё удовольствие, наконец! Может быть, кому-то покажется, что это унизительно, и возможно так оно и есть, но для меня это — восхитительное, драгоценное, радостное унижение, которым я дорожу, и в котором я благоденствую и процветаю, и даже ценой своей собственной жизни, не желаю быть ничем иным.

Это — вершина нежности, страсти, преданности, повиновения, служения, красоты и любви. В этом я счастлива и удовлетворена, полностью, по-настоящему, тотально как истинная женщина, каковой я не смогла бы быть никаким иным способом.

Короче говоря, слово «са-фора» означает — «Дочь Цепи». С другой стороны слово «кейджера», безусловно, наиболее распространенное в гореанском языке выражение для таких, кто я, как многие уже, несомненно, догадались, означает — рабыня. Да, рабыня. В мужском роде — «кейджер». Множественное число первого слова — «кейджерае», а второго — «кейджеры». Вообще, слово кейджера — наиболее распространенное на Горе обозначение женщины, которая является рабыней, наиболее точно и правильно можно было бы, перевести на английский язык как «девушка-рабыня» или даже скорее «рабская девка». Дело в том, что в ошейнике все женщины — «девки». В целом на Горе, в большинстве случаев, рабство — это участь женщин. Есть, конечно, и рабы-мужчины, но в основном — это рабочие, кому в цепях и под плетями приходится трудиться в полях, карьерах, шахтах, на строительстве дорог и других тяжёлых и грязных работах. Некоторые женщины держат шелковых рабов, но это скорее редкость. С гореанской точки зрения, рабство больше подходит для женщины, а не для мужчины. Среди местных мужчин даже ходит поговорка, что все женщины — рабыни, просто некоторые из них ещё не в ошейниках. Конечно, теперь-то, в отличие от описываемого момента, я знаю, что на Горе есть много свободных женщин, в действительности, большинство женщин на Горе свободны. Кажется, за одним исключением, я имею в виду город, называемый — Тарна, но почему там установились такие порядки, я не знаю.

Пожалуй, самое время вернуться к моему рассказу.

Итак, я подумала, не была ли освобождена? Разумеется, отметина на моём бедре по-прежнему оставалась на своём законном месте. Но это, конечно, было вполне ожидаемо.

Я бросила взгляд на толстые прутья решётки. Как-то не намекали они на какую-либо свободу.

А ещё туника. Я автоматически разгладила подол своего откровенного наряда. Какая она короткая! Фактически, немногим больше, чем тряпка! Этот предмет одежды также не предполагал того, что я был свободна. Как уже было упомянуто, у туники снизу не было никакого закрытия, что является обычным делом в том, что касается рабских предметов одежды. Самые восхитительные, самые интимные прелести рабыни обычно оставляют незащищёнными. Она должна быть открытой, и постоянно осознавать, что открыта для своего господина, что не может не способствовать пониманию ею своей уязвимости, и оживляет, увеличивает, переполняет и углубляет и без того необыкновенную эмоциональность её природы. Она должна быть готова для своего хозяина в любое время дня или ночи, и в любом месте и любым способом, которого он может потребовать. Это помогает ей не забывать того, кем она является. За всё время моего обучения, изучая различные предметы одежды, подходящие для рабынь, я видела всего два вида, которые были закрыты снизу. Первый, был не больше, чем длинным узким шёлковым прямоугольником, который пропускался под поясом спереди, проходил между ног, плотно прижимаясь к промежности, а затем снова проталкивался под тем же поясом, но уже на спине. Вторым был «Турианский камиск» — более продуманная конструкция. Больше всего это походило на перевернутую букву «T», у которой перекладина имела скошенные края. Углы ножки «T» завязываются сзади на шее, сама она спускается спереди, затем, пройдя между ног, прижимается сзади к спине, а края перекладины «T», возвращаются вперёд, обхватывая талию, и завязываются на животе. Узел также может быть размещён с боку, а иногда, если разрешено, такой камиск может быть подвязан пояском, чтобы лучше держался с одной стороны, а, с другой, чтобы подчеркнуть фигуру. Нас всему этому обучали, ведь мы должны знать, как правильно надеть тот или иной предмет одежды, если его нам бросили. Этот турианский камиск довольно сильно отличается от обычного рабского камиска. Последний немногим более чем прямоугольный отрез ткани с прорезью для головы в центре. Его надевают через голову и опоясывают на талии, обычно с одним или более оборотами верёвки. Обычный камиск, конечно, снизу никак не закрывается. Подобное прикрытие, насколько я поняла, крайне редко разрешают таким женщинам, как я. Ожидается, что мы почти всегда должны быть немедленно доступны тем, кто обладает исключительными правами на нас.

И это хорошо помогает нам понимать, кто мы такие!

Я стянула вниз и пригладила подол туники ещё туже и тщательнее. Понятно, что нося такую короткую тунику нужно соблюдать определённую осторожность. Нас, кстати, обучали и тому, как следует правильно и изящно двигаться в такой одежде. Особое внимание уделялось такой, казалось бы мелочи, как приседание, чтобы поднять упавшие предметы.

Конечно, теперь я была рада тому, что получила тунику, даже, несмотря на её открытость. Поскольку, я вспомнила, что вполне могла, не получить и этого. Правда, несколько омрачало мою радость понимание того, что её пришлось бы снять по первому же щелчку пальцев. Признаться, я попробовала было ещё раз почувствовать себя немного возмущенной таким откровенным нарядом, являющимся всем, что мне было позволено, таким коротким, и фактически бывшим немногим более чем тряпкой, но хватило меня всего на пару мгновений. Честно говоря, я была очень довольна им. Да, я была рада носить такие вещи. Они выгодно подчёркивали мою фигуру. И я знала, что мужчины находили меня в них возбуждающе красивой. Так что у меня не было желания возражать против этого. В конце концов, я была женщиной. И между прочим, если быть полностью откровенной, такие предметы одежды возбуждали меня не меньше, чем мужчин. В общем, мне нравилось носить их.

Но на мне не было ошейника. Так может меня освободили? Однако одежда этого не предлагала, как и решётка в дверном проёме. Для себя я решила, что лучше всего будет вести себя так, как мне преподавали в загонах, по крайней мере, до тех пока не станет ясно, освобождена я или нет. При воспоминании о загонах, я непроизвольно вздрогнула всем телом. Дважды, за время обучения, мне не посчастливилось почувствовать плеть, оба раза это были единичные удару. Не хотелось бы мне повторения того опыта.

И всё же, не могли ли меня освободить?

Внезапно я рассмеялся, осознав всю нелепость этой мысли. Это же не были мужчины моего мира! Такие мужчины, как они никогда не освободили бы такую как я. Они предпочитали видеть нас такими, какие мы есть, то есть своей собственностью. В этом мире я был той, кто я есть. И это окончательно.

Я поднялась на ноги и, подойдя к решётке, встала там, сжав прутья руками. Снаружи, открывался такой прекрасный вид, что дух захватывало. Горы. Вершины многих из них были покрыты снежными шапками.

Я замерла в благоговейном трепете. Я даже представить себе не могла, что этот мир мог быть настолько прекрасным.

Ну что я видела до сих пор? Загоны, несколько залов, подвал с конурами, проблеск окружающего мира в неплотно притворенную дверь фургона, да и то в состоянии наркотического бреда.

Посмотрев вверх, я обнаружила узкую прямоугольную щель в полукруглом своде проёма, в которую, по-видимому, уходила решётка, когда её поднимали на подобии ворот. Подозреваю, что где-то была спрятана система противовесов. Решётка вовсе не открывалась наружу на манер двери, как я сначала подумала. Там просто было некуда открываться. Подойдя сюда, я смогла разглядеть, что по ту сторону решётки имелся лишь узкий карниз, не больше ярда шириной. Судя по раскинувшемуся снаружи виду, крутым горам и долине терявшейся далеко внизу, под этим карнизом мог оказаться практически отвесный склон. Решив проверить, хватит ли у меня сил поднять решётку, я присела и, схватившись за одну из крестовин обеими руками, попыталась тянуть её вверх. Конечно, я меня ничего не получилось. Честно говоря, я и не ожидала, что ворота откроются, просто я подумала, что могла бы приподнять их немного, предполагая, что к решётке присоединены некие противовесы, и можно было бы сдвинуть её на дюйм, пока их не остановило бы какое-нибудь стопорящее устройством, скажем, замок, засов или шпингалет. Но я не смогла сдвинуть прутья даже на долю дюйма. Если там и была система противовесов, то, для того чтобы их сдвинуть с места требовалась сила большая, чем моя собственная.

Тогда я обернулась и уделила внимание той камере или пещере, в которой оказалась в заключении. Это было помещение приблизительно прямоугольной формы, двадцать на пятнадцать футов, и высотой от восьми до десяти футов. Конечно, это нельзя было назвать конурой. Даже для клетки это казалось мне великовато. Не похоже, что эта ниша была вырублена для содержания таких, как я. Здесь легко можно было разместить и надёжно удерживать нескольких мужчин. Стены и потолок, были довольно грубыми и неровными. Помещение явно было вырублено в скале с использованием весьма примитивного инструмента. Я внимательно осмотрела заднюю стену. Признаться, я подумала, что там мог бы иметься некий другой вход, возможно маленькая железная дверца, но там ничего не было. Дело в том, что во многих клетках, сконструированных для таких, как мы, предусмотрены две двери, большая и маленькая. Просто большая дверь или ворота требуются чтобы внутрь могли войти мужчины, если они того пожелают, а такие как, мы, обычно входим и выходим через маленькую дверцу, на четвереньках, или, если будет приказано, на животе. Предполагается, что это полезно в качестве напоминания нам нашего статуса. Кроме того, очевидно, что через такой низкий и узкий проём невозможно проскочить быстро, если кому-то придёт в голову, попытаться убежать. Добавлю, что когда рабыня появляется из клетки на четвереньках или на животе её легче взять на поводок. Но это к слову о клетках. Я же была больше знакома с конурами. Это вообще зачастую очень маленькое помещение. Встать во весь рост там не получится. Одна сторона в них обычно зарешечена, таким образом мы, находясь внутри, всегда видимы нашим надсмотрщикам.

У задней стены лежала небольшая охапка сена и, чему я особенно обрадовалась, одеяло. Тяжёлое, чёрное. И, наверняка, тёплое! Помимо спальных принадлежностей, в пещере нашлись три сосуда. Два из них были сделаны из обожжённой глины, простые желтоватые, хрупкие на вид, со колами по краям. Возможно, от них избавились на какой-нибудь кухне. Другой был более тяжелым, сделанным из беловатого материала типа фарфора. Желтоватые сосуда стояли у одной стены, а белёсый у другой. Заинтересовавшись, я подошла к стене, в первую очередь к той, левой, если смотреть от решётки, у которой были глиняные сосуды. Один из них оказался неглубокой чашей, в которой я обнаружила корку хлеба и немного каши, а также, к своей радости, горстку сушёных фруктов. Их часто включали в нашу диету, и они были для нас на вес золота. Во втором сосуде, поглубже, похожем на древнегреческий кратер, была налита вода. У другой стены моей камеры, правой, если смотреть от входа, стоял пустой беловатый сосуд большего размера. Нетрудно догадаться для чего. Признаться, я была благодарна за его присутствие. Такие удобства нам далеко не всегда разрешают.

Интересно, где же я очутилась?

Вернувшись назад к решётке, сквозь её прутья, я снова с восхищением принялась любоваться красотой горного пейзажа. Это только разожгло моё любопытство на предмет ближайшего окружения, и я, схватившись за решётку, прижалась к ней лицом. Просунуть голову между прутьями я не смогла, поскольку стояли они слишком близко друг от друга. Тогда я прижалась щекой, сначала левой, потом правой, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь поблизости. Всё что, я смогла увидеть, это только то, что узкий карниз, уходил в обе стороны и терялся из виду за углом.

Затем я прижалась к решётке всем телом. Это заставило меня почувствовать, насколько тверды были её прутья по сравнению с мягкостью моего тела. Это сразу возбудило меня, и заставило почувствовать неловкость. Но я только сильнее прижалась к стали. Её твердость, внезапно, показалась мне могущественной и восхитительной. Это заставило меня острее ощутить свою слабость. Какой беспомощной я чувствовала себя позади этой решётки. Её прутья были столь строги и тверды, столь бескомпромиссны и несгибаемы. И они держали меня внутри. В этом, как мне кажется, я нашла некие фигуры, образы или символы, в значении которых я сама не была до конца уверена. Твёрдость прутьев и мягкость моего тела, насколько они отличались, и всё же, так или иначе, тонко и многозначительно дополняли друг друга. А ещё, вот они прутья, и я за ними, совершенно беспомощная в своей мягкости. Какими мощными были эти прутья! Как крепки и оттого совершенны! Я прижалась к ним щекой и телом, счастливо, радостно, благодарно, с сознанием того, что мне никогда не сломать их.

Я немного отстранилась, но не выпустила прутьев из своих рук. Эта камера или пещера, как нетрудно догадаться, в действительности была создана не для такой, как я. Она была слишком большой и крепкой. Но это не мешало ей держать меня, или такую как я, спокойно и эффективно, как и тех, для кого она было изготовлена. Хотя я и была намного меньше их, я даже мечтать не могла о том, чтобы протиснуться между прутьев, слишком близко они были установлены.

Отсюда я могла увидеть немногим более участка карниза и гор по ту сторону долины. Я не исключала возможности того, что моя камера была не единственной вырубленной в этой горе вдоль того узкого прохода, часть которого я видела сквозь решётку. Это казалось мне очень вероятным, и даже более чем вероятным. Скорее всего, это была лишь одна из многих вдоль этого карниза. Могли быть даже другие такие карнизы, вырубленные в скальном массиве, выше и ниже меня, с подобными пещерами-камерами.

На мгновение мелькнула мысль закричать и позвать кого-нибудь. Но я так и не закричала. И, наверное, это к лучшему. Женщина, такая как я, как нетрудно догадаться, является объектом для наказания. Прежде всего, я не знала, могла ли я звать кого бы то ни было или нет. Я не получала явного разрешения говорить. За время моего обучения мне дважды, по несколько дней каждый раз, запрещали говорить. В течение долгого времени мне приходилось, когда жестами, когда хныканьем и другими подобными методами, извещать о своих потребностях, например, что хочется поесть или наоборот облегчиться, и так далее.

Да, эта камера вполне удержала бы мужчин, подумала я. Точно также, здесь можно было бы держать животных, и даже больших животных. Интересно, держали ли когда-либо за этой решёткой животных. Конечно, я имела в виду животных иного вида, не того, к которому относилась сама. Оглянувшись назад, я бросила взгляд на фарфоровый горшок, стоявший справа у задней стенки. Меня обрадовало, что он был здесь. Значит, ожидалось, что я буду использовать его. Нам сразу объяснили, мы, как и животные других видов, должны использовать в качестве удобств углы клеток, коробки, дренажные стоки и тому подобные вещи. Я, конечно, уже прошла через то, что называлось «испорченной клеткой». Если внутри места обитания не было предусмотрено никакого подходящего сосуда, то мне не надо было «терпеть», иногда в муках, пока не появится кто-либо из надсмотрщиков, и не отведёт к подходящему месту для облегчения нужды, а следует использовать задний правый угол конуры. Правда узнала я это не сразу. Крайне неприятно, когда тебя тыкают лицом почти в экскременты, а затем тащат за волосы на четвереньках в задний правый угол, и тыкаться носом уже там, где, как недвусмысленно указывает надсмотрщик, находится соответствующее место для этого. Поверьте, одного раза было достаточно. Мы быстро учились на собственном опыте.

Я снова посмотрела на горы. Мои пальцы крепко сжимали прутья решётки.

Здесь, в этом мире, я была животным. Я должна была повиноваться. На моём теле выжгли клеймо. На меня могли надеть ошейник. Меня могли купить и продать. Со мной могло быть сделано всё, что захотят другие. Меня доставили сюда, в этот мир, назначив мне эту судьбу.

Горы, раскинувшиеся от края до края, были необыкновенно красивы. Интересно, где я очутилась? Впрочем, где бы я не находилась, я была совершенно счастлива.

Переполненная захлестнувшими меня эмоциями, я просунула руку сквозь прутья и протянула её к горам. Насколько великолепны они были! Я снова втянула руку внутрь и положила её на крестовину решётки. Как ни странно, я до сих пор так и не увидела ни охранника, ни надсмотрщика.

Отступив немного назад, я потянула вниз подол моей короткой туники. На мгновение ткань плотно облегла моё тело. Такое движение, натягивание юбки вниз, как я это только что сделала, в сочетании с робким выражением лица и застенчивой позой, кстати, может быть весьма провокационным. Женщина, делая это с видимой скромностью, на самом деле подчеркивает свою фигуру. Таким способом, она может намекнуть на тайное богатство своей страны, приглашая к его завоеванию. Я думала об этом, кстати, даже в моём прежнем мире, но я ни разу не решилась на такое там. Впрочем, у меня там всё равно не было подходящего для этого наряда, кроме как, разве что в моих мечтах. Кроме того, там я была человеком, а не животным. И что немаловажно, кому там можно было адресовать такое приглашение? Несомненно, там тоже должны были быть те, хотя бы некоторые, кто, возможно, мог бы взять меня в свои руки, но я их так и не встретила.

Насколько я знала, меня не трогали, с тех самых пор как я покинула дом, в котором обучалась. То лекарство или наркотик, которым меня пичкали, подавило мои потребности. Однако теперь действие препарата значительно ослабло. Я бодрствовала, была полностью в сознании. Честно говоря, я даже чувствовала голод, только не тот который можно было утолить кашей из глиняной чаши в углу. Я была готова встать на колени перед решёткой и, просунув руку между прутьями, просить о милости. Признаться, я не думала, что мне пришлось бы просить слишком долго. Я была довольно популярна среди охранников в загонах. По крайней мере, использовали они меня часто. Такие женщины, как я, кстати, частенько конкурируют между собой за внимание мужчин. Возможно, нам стоило бы делиться друг с дружкой, но каждая из нас хочет того, что она может получить, так что, зачастую мы ведем себя так, чтобы получить всё, что мы можем. Таким образом, самая острая конкуренция обычно разворачивается среди самих «сестёр». И в этой конкуренции, по крайней мере, в том доме, на этапе обучения, я наслаждалась тем, что очевидно было необычным успехом. Помимо моего возможного чисто эстетического интереса для мужчин, я не сомневалась в том, что этот успех в значительной степени был вызван моим быстрым приведением в готовность, потребностями и страстью, явный прогресс в чём был уверенным, глубоким и необратимым. В общем, к концу моего нахождения в том доме, прежде всего, как мне кажется, благодаря моему разожжённому аппетиту и страсти, приведших к моей полной неспособности контролировать свои реакции, моей неспособность управлять собой в руках мужчин, я получала то, что было расценено как гораздо большее внимание, чем я заслуживала. Это до некоторой степени компрометировало прогресс в обучении других. Само собой, подобное не могло вызывать любовь ко мне, среди моих коллег по обучению. Иногда мне доставалось от них, а дважды я была сильно избита. В любом случае, к моей тревоге, незадолго до того, как меня забрали из дома, охранникам было дано распоряжение, держаться от меня подальше. Как не печально, но больше мне не было разрешено, своими запахами и внутренним жаром, обещанием моей безудержной реакции, своей возможной красотой и нетерпеливыми мольбами отвлекать охранников от их обязанностей. Кроме того, это свидетельствовало о том, что я была готова покинуть дом. В конце концов, хватало огней, которые следовало раздувать в других животах. Других тоже следовало подготовить к отъезду. Не то чтобы мной полностью пренебрегали, ведь такое пренебрежение может привести к чрезвычайным мучениям, скорее моё использование было ограничено или скорее нормировано. Но, по секрету говоря, далеко не все охранники соблюдали графики, предупреждения и предостережения. Не раз, поздней ночью, когда другие спали, я была разбужена тихим постукиванием по прутьям решётки и вызвана из конуры, чтобы служить на полу прямо перед нею, при свете затемнённого фонаря, а потом быть возвращенным обратно в конуру. С какой благодарностью я выползала оттуда и как неохотно возвращалась назад.

От приятных воспоминаний моё лицо расплылось в улыбке, а пальцы нетерпеливо вцепились в прутья. Несомненно, здесь, в этом месте, тоже должны быть мужчины, подобные тем, которых я знала в доме.

Опять вспомнилось, как охранников в доме, в конце моего обучения предупредили держаться то меня подальше. В чём-то это мне даже понравилось. Мужчины не были подвергнуты таким ограничениям в отношении кого-либо из других девушек в моей группе. Я была единственной! Какой особенной почувствовала я себя в тот момент! О, как я хотела охранников! Как красиво я их упрашивала! И, чем дольше я оставалась неудовлетворенной, тем отчаяннее и жалобнее становились мои мольбы. Помниться, не раз я ползала перед ними на животе, целуя их ноги, заливаясь слезами, выпрашивая их прикосновение. Но в целом мне не приходилось попросить очень долго. «Искусительница», частенько говорили многие из них, имея в виду меня. Сжигаемая тем огнём, что полыхал внутри меня, я хотела их, и они, со своей стороны часто снисходили до моего использования. О, да, я была полна потребностей и красива! К тому же, я схватывала на лету всё, чему нас обучали. Я хорошо справлялась со своими уроками. В общем, я была как минимум одной из лучших учениц. Охранников предупредили не трогать меня! Это что, была моя вина, если я хорошо выглядела, стоя на коленях у их ног? Неужели это меня следовало обвинять в том, что мужчины нашли меня интересной, возможно даже беспокоящей и искушающей? А не надо было изначально проводить столько времени со мной! Это был их выбор! Я даже рассмеялась от таких воспоминаний. Насколько популярна я была среди них! Разве что, за одним исключением. Я имею в виду того, чью плеть я поцеловала первой. Интересно, почему он обращался со мной с такой жестокостью? Впрочем, какое это теперь имеет значение? Кому он нужен! Зато, какой особенной была я, если к концу обучения они вынуждены были предупредить охранников игнорировать меня. Они не должны были отвечать на мои стенания и красоту. Я уже была готова и горяча в своих кандалах. Интересно, были ли другие, что обучались также успешно?

Я не сомневалась, но что буду в состоянии удовлетворить запросы тех мужчин, которые живут в этом месте. Разве я не была оценена и куплена для этого места? Разве я не была лучшей в обучении?

Часто, в моём прежнем мире, я чувствовала скованность и неуверенность в том, что касалось отношений с мужчинами, и того как следует вести себя с ними, я имею в виду в реальности. Конечно, я была знакома с протоколами нейтрализма, глупыми, внутренне противоречивыми догмами унисекса, изобретенными, очевидно, людьми столь же слабыми в логике как и те, кто породил жалкие нелепости «персонизма» с его выдумками, ложью, отговорками, множеством тонких хрупких раковин, скрывающих тлеющие глубины разнообразия, реальности, сексуальности в пределах каждого отдельно взятого человека. Но насколько утомительно и тяжело было жить, делая вид, что являешься только поверхностью, без внутреннего мира, без внутренней реальности. Порой я спрашивала себя, были ли те, кто проповедовал нам такие глупости, такими сами, одномерной поверхностью, или они просто врали? Может они были совсем другими видами человеческих существ? Возможно, некоторые из них действительно были пустыми? Если так, то для них было бы естественно предположить, что другие тоже должны быть столь же пустыми как они. Но лично я не думала, что люди могли быть одномерными или полыми, даже те, кто говорил об этом. Нет, я была уверена, что мы все были очень реальными. Просто некоторые из нас боялись исследовать эту реальность. Просто некоторые из нас могли бы чувствовать, что было бы безопаснее притворяться, что её не существует, и отрицать это.

Судя по всему, приближался вечер, дело шло к закату. Я по-прежнему стояла, сжимая прутья.

В моём прежнем мире я была очень неуверенной в плане отношений с мужчинами, я не знала, как строить отношения с ними. Впрочем, многие полны неуверенности и смущения в таких вопросах. Мне казалось, что такие как я, и мужчины того мира, не имеют никаких точек соприкосновения. Мы были чужаками, противоположностями друг другу. Это выглядело почти, как если бы мы жили в разных реальностях. Словно мы были всего лишь образами, контурами, тенями, маревом. Но здесь, в этом мире, у таких как я, похоже, была идентичность, явная, реальная, поддающаяся проверке. Здесь я была кем-то, или чем-то очень реальным, столь же реальным как камень вокруг меня, столь же реальным как решётка моей камеры. Здесь, в этом мире, не было ничего загадочного в том, как такие как я должны относиться к мужчинам. Здесь не было никакой неуверенности. Здесь все сомнения рассеялись, а смущение исчезло. В этом мире я должна вставать на колени перед мужчинами. Я должна служить им. От меня требовалось угождать им, прилагая к этому все свои способности, любым способом, которого они могли бы пожелать.

Я сжала прутья в руках. Прижалась к ним левой щекой. Все мои мысли были о мужчинах этого мира. Как ещё женщина, такая как я, могла бы относиться к таким мужчинам? Я подозревала, что они найдут меня удовлетворительной. Я была уверена, что у меня получится понравиться им. Теперь я знала, как мне следует относиться к мужчинам. Теперь я знала, что мне следует делать. Меня этому обучили. Неуверенность и двусмысленности остались в прошлом.

Я не думала, что здесь у меня могут возникнуть трудности с тем, чтобы понравиться мужчинам. Точно так же, как у меня не было никаких трудностей в отношениях с мужчинами в доме. Правда, с одним исключением. Интересно, почему он так ненавидел меня? Неужели его так раздражало то, что я не могла не быть тем, чем я была?

Охранники в доме, ближе к концу моего обучения, были предупреждены держаться от меня подальше. Мне не казалось вероятным, что это произошло бы здесь. По-видимому, там была особая ситуация, где требовалось рациональное распределение ресурсов, где были и другие, которых необходимо было обучать. Но сюда-то меня везли не в рабские загоны. Если бы я стала популярна здесь, то не думаю, что велика вероятность того, что мужчин начнут предупреждать оставить меня в покое. В этом просто не было бы никакого смысла. Скорее меня бы просто стали чаще использовать. Если кто-либо и должен был бы быть расстроен в такой ситуации, так это, по-видимому, будут другие, такие как я, но, в этом случае, пусть они сами следят за собой! Я была вполне готова к конкуренции!

Не было ли позорно то, что у меня появлялись такие мысли? Во что я превратилась? Впрочем, я знала во что. Да, я была уверена, что смогу угодить мужчинам!

Я прислонилась к прутьям, мечтательно щурясь. Во всяком случае, я приложу к этому все силы. Я и раньше знала, что всегда хотела нравиться мужчинам и служить им. Это казалось мне правильным с точки зрения природы. Но теперь, внезапно и чудесно, я оказалась в мире, где я буквально должна делать это. В этом мире мне не оставили никакого выбора в вопросе. Здесь я была объектом для наказаний. А мне совсем не хотелось быть наказанной. Тем более, я не хотела, чтобы меня убили.

Держась за прутья решётки, я любовалась открывавшимся за узким карнизом пейзажем, величественными горами, поднимавшимися над широкой долиной, покрытым частыми мазками облаков небом над вершинами, подсвеченными последними лучами заходящего солнца.

Насколько красив был этот мир! Безусловно, в нём я не была важна. Я была меньше, чем ничем в это мире.

Снова всплыл в памяти мой прежний мир, его дома и улицы, его дороги и знаки, его вечная толпа и люди, многие из которых столь замечательны и важны, но в тоже время сколь многие из них несчастны и печальны. Вспомнилась их манера одеваться, выглядящая отсюда столь неестественной, если не эксцентричной. А ещё тщеславие, бесконечные войны, раздражающая агрессивность его материализма, надругательство над серьезным интеллектом и подлинными чувствами, опустошенность и отчуждённость, деструктивность, жалкие попытки побега от реальности с помощью ядовитых стимуляторов, банальной электронной безвкусицы, нежелание посмотреть внутрь себя или вперёд, культура эгоизма, комфорта и развлечений. Нет, я вовсе не была разочарована тем, что оказалась здесь. В моём прежнем мире мне говорили, что я важна, как это говорят каждому в том мире, но почему-то там я себя таковой не ощущала. Здесь я знала, что не была важна, но надеялась, что я могла бы что-то значить, по крайней мере, когда-нибудь, совсем немного, для кого-нибудь. Человек не может быть важен, если он не на своём месте.

Но насколько ужасным, пугающим оказался этот мир! Здесь, на меня первым делом, в буквальном смысле, надели ошейник, стальное кольцо, которое я не могла снять! Зато как я дорожила этим!

О, здесь были опасности, и я в этом не сомневалась. И я даже не знала, сколько их и какого они сорта. Какой же невежественной я была!

Но я на самом деле не считала, что была недовольной тем, что оказалась здесь. Я даже не возражала против решётки, правда. Такой как я следовало ожидать, что её будут держать в подобном месте. Конечно, мне не стоило бы надеяться на то, что мне позволят бегать по округе и делать всё что вздумается.

Вспомнились некоторые из моих подруг, оставшихся в прежнем мире. Мы, жили вместе, а с некоторыми из них я вместе училась. Но было интересно, с какой точки зрения думала я о них сейчас. Теперь я уже не думала о них, как о едущих в автобусе, занимающихся в классах, в библиотеке, в лабораториях, бродящих со мной по широким, ярко освещённым коридорам и залам того или иного торгового центра, разглядывая кричаще-безвкусные вывески ресторанов, основным мотивом которых было то, с какой скоростью вам подадут безвкусную еду. Нет, теперь я скорее думала о том, как они могли бы выглядеть, если бы, как я сама, были принесены в этот мир. Как смотрелись бы три ряда бренчащих колокольчиков повязанных на левой лодыжке босоногой Сандры? А разве Джин не выглядела бы потрясающе в обычном камиске, неся на голове кувшин с водой и придерживая его одной рукой? Нас этому обучали. И конечно Присцилла была бы привлекательна одетая в крохотный лоскут жёлтого шелка, единственное, что ей позволили бы носить. А Салли, хорошенькая круглолицая малышка Салли, такая легковозбудимая, болтливая, и вечно неуверенная в своей внешности, настолько, что привыкла цинично относиться к ценности своего очарования, вот бы ей на время сменить свой шкаф с нарядами на простой ошейник, и занять своё место на полу у ног мужчины. Пусть бы она, стоя на коленях, к своему ужасу обнаружила, что все её предыдущие оценки своей желанности и привлекательности были неверны в корне, и что в таких вопросах многое зависит от здоровья мужчин, от их близости к природе и властности. Да, теперь я думала о своих подругах, скорее, в категориях моего нового мира. Я даже задумывалась над тем, по какой цене они могли бы уйти, оказавшись на полке невольничьего рынка. Конечно, все они были прекрасны, и я уверена, все они хорошо смотрелись бы в ошейниках. Так что у меня не было сомнений в том, что они все, все мои хорошенькие подружки, мои самые лучшие подружки, принесли бы превосходную прибыль своим владельцам. Мужчины захотели бы их всех.

А что, если мне пришлось конкурировать с ними за расположение рабовладельца? Тогда совсем другое дело! В такой ситуации каждый сам за себя.

Внезапно я услышала, как издалека, откуда-то справа, прилетел пронзительный крик, больше всего напоминающий птичий. Вцепившись в прутья и прижавшись к ним щекой, я попыталась разглядеть, что же это могло быть. Но ничего не увидела, что бы это ни было, оно находилось вне поля моего зрения. Да, этот звук был похож на далекий птичий крик, но мне показалось, что он был слишком мощным для птицы.

Мгновением спустя, раздался тот же самый крик, на этот раз ближе и ещё громче. Я снова прижалась к решётке, но с тем же результатом. Всё что я увидела, это небо и облака. Интересно, кто или что могло издать этот звук?

Мысленно я вернулась на свой прежний мир, вспомнив некоторых из тех мужчин, которых я там знала. Как бы они смотрелись, одетые не в закрытые, стесняющие движения, эксцентричные наряды, предписанные им их культурой, а свободную естественную одежду, вроде тех же туник, хламид или плащей различных видов, которые я иногда видела в доме, от которых можно было моментально, красиво и смело избавиться, освободив тело для действия, для преследования, борьбы, купания, боя и наконец для использования таких как я. Но тогда было бы естественным думать и о женщинах моего мира, или, по крайней мере, о некоторых из них, одетых так, как была одета я, а иначе мысли о мужчинах моего мира в одеждах этого мира казались мне довольно глупыми и невероятными. Это просто не подходило для них. Сомневаюсь, что они смогли бы носить это гордо, если они вообще смогли бы это носить. Подумалось, что они, учитывая то, каковы они были, могли оказаться недостойными таких одежд. Впрочем, возможно, я несправедлива к мужчинам моего прежнего мира. Несомненно, даже там, где-нибудь должны жить настоящие мужчины. К тому же, честно говоря, я не думала, что мужчины моего прежнего мира действительно столь уж отличались от здешних мужчин. Существенные различия, конечно, было, но я уверена, что они были не биологическими, а культурными. Помнится, в загонах мне первым делом дали выпить какую-то жутко горькую дрянь, цель которой, насколько я поняла, состояла в том, чтобы предотвратить оплодотворение. Это предполагало, что местные мужчины могли иметь детей от таких женщин, как я, а значит, мы, несмотря на кажущиеся существенные различия между нами, фактически являлись существами одного и того же вида. Различиями между мужчинами этого мира, столь уверенными в себе и смелыми, властными и сильными, естественными и свободными, и теми, что остались в моём прежнем мире, так непохожими на них, насколько я понимаю, в первую очередь лежали в плоскости воспитания и культурного развития. В моём прежнем мире природу боялись. Её отрицали и искажали. Цивилизация противопоставлялась природе. Но в этом мире природу принимают такой, какая она есть и наслаждаются ей. Её не искажают и ни отрицают. Здесь, цивилизация и природа находятся в гармонии. Здесь, цивилизация видела свою задачу не в том, чтобы осуждать, унижать и бороться с природой, со всеми печальными последствиями таких усилий, а скорее исполнять её законы и следовать ей, во всём её богатстве и разнообразии, увеличивая и украшая её торжество традициями, практикой и институтами.

Вдруг снова, на сей раз намного ближе и оттого показавшийся ещё более пронзительным и ужасным, раздался тот же крик. Он донёся откуда-то справа. Скорее всего, его источник находился не дальше, чем в ста ярдах от меня. Я поражённо замерла перед решёткой, неспособная даже пошевелиться. Сказать, что я была напугана — это не ничего сказать. А затем от страха у меня перехватило дыхание. Мои пальцы вцепились в прутья так, что побелели суставы фаланг. Перед моими глазами, мимо пещеры справа налево, в нескольких ярдах выше уровня карниза, и приблизительно ярдах семидесяти дальше, пронеслось гигантское похожее на ястреба создание. Чудовищная, колоссальная птица невероятных размеров! Размах крыльев этого монстра должен был быть не меньше сорока футов! Трудно передать словами ужасность, размер, скорость, дикость, мощь, свирепость совершенно ясную хищную и плотоядную природу такого существа! Но самым невероятным для меня оказалось то, что я за те мгновения, что птица находилась поле моего зрения, я успела рассмотреть, что на этом монстре была сбруя и седло, в котором возвышалась фигура мужчины в шлеме!

Я чуть не упала в обморок перед решеткой. Я готова была целовать прутья, насколько благодарна я была им за то, что они отделяли меня от этого!

Фигура, сидевшая верхом на крылатом монстре, даже не взглянула в сторону горы, карниза и моей камеры. Какое было дело тому, кто летел на этом, до того что могло быть здесь. Действительно, что могло быть здесь важного и достойного внимания? Не я же, вцепившаяся в прутья, и только поэтому удержавшаяся на ногах!

Какие мужчины жили здесь! Мужчины, которые могли справиться с такими созданиями!

Я почувствовала, как кружится моя голова. Моё тело тряслось от страха. Наконец, ко мне вернулась способность двигаться, и я отступила назад. Моя рука рефлекторно дёрнулась вверх, и пальцы коснулись горла. Конечно, там должен быть ошейник! Но его не было. В испуге я схватилась на кромку моей короткой туники. Конечно, жест, учитывая длину туники, совершенно бесполезный, но мне в тот момент очень хотелось ещё хоть немного больше прикрыть себя. Через тунику я прижала ладонь левой руки к бедру. Там пряталась крошечная отметка, идентифицирующая для любого, у кого мог бы возникнуть интерес к этому вопросу, то, к какому виду я принадлежала. Кончиками пальцев другой руки я снова ощупала горло. Сейчас оно было обнажено, но я не думала, что это может быть надолго в таком месте, как это, где жили такие мужчины.

Внезапно кое-что из моих воспоминаний, или того, что ими казалось, о моём путешествии сюда, обрело большую ясность. В самом его конце, когда меня связанную по рукам и ногам, завернули в одеяло, и посадили на плетёную поверхность, очевидно, в своего рода корзину, у меня было ощущение того, что она поднимается и летит по воздуху. Мне казалось, что я слышала глухие удары, теперь я не сомневалась, что это были хлопки крыльев огромной птицы. А ещё те крики, похожие на птичьи. Теперь понятно, какому существу они принадлежали, и кого здесь использовали в качестве грузового транспорта.

Эта гигантская птица напугала меня до дрожи в коленях. И я оказалась имуществом в месте, где существовали такие монстры, и мужчины, которые могли справиться с ними. Мне было страшно. Я вдруг представила, что может сделать со мной такой хищник. Я не хотела стать его добычей или быть скормленной ему. Впрочем, было маловероятно, чтобы меня купили и с такими предосторожностями доставили сюда, так далеко, для такой цели.

Но, как бы странно это не прозвучало, а возможно, даже необъяснимо, я почувствовала себя возбуждённой, причём в самом интимном смысле этого слова.

Снова вернувшись к решётке, я обхватила прутья руками. Опять мне вспомнились мои подруги. Интересно, думали ли они сейчас обо мне. Задавались ли они вопросом, хотя бы иногда, что случилось со мной. Теперь я уже не была той, кого они знали. И знали бы они, насколько я отличалась от себя прежней. Интересно, что бы они подумали, если бы увидели меня сейчас, в такой тряпке, в таком месте, пленницей, и даже более чем пленницей, животным и собственностью, за решеткой. Не думаю, что им могло бы прийти в голову, что их подружка теперь была совсем иной, не такой, какой они её когда-то знали. Что теперь она совершенно отличалась, что теперь она стала объектом для ошейника, что она носила клеймо. Смогли бы они когда-нибудь осознать и принять, что теперь она должна повиноваться мужчинам, ублажать их и служить им? Нет, по-видимому, такого они бы себе даже представить не смогли. Но мне нетрудно было понять их. Зато, как взволновало меня то, что я оказалась здесь, а ещё больше то, кем я стала здесь. Я видела огромных размеров птицу во всём её великолепии, мощи и дикости. И я видела того всадника, даже не обратившего своего внимания на меня, надёжно удерживаемую в одной из клеток. Насколько экзотичен был этот мир! Насколько красив он было! И как возбуждал и волновал он меня! Как отличался он от того, к чему я привыкла! И я была здесь, той, кем я была.

Я прижала к прутьям своё дрожащее тело. Интересно, спросила я себя, снова, могли ли мои подруги понять, чем должна быть такая женщина, как я, в мире, таком как этот. Возможно, подумалось мне. В конце концов, они тоже женщины.

На что это было бы похоже, внезапно задумалась я, если бы мне пришлось конкурировать с ними? Конечно, все они были по-своему прекрасны. А что если их тоже доставили сюда? Что если мы внезапно оказались бы рядом, противостоя друг дружке? Да, подумалось мне. Мы бы точно начали конкурировать. Мы все постарались бы стать лучшими и самыми приятными! Нет, в женском коллективе, когда все в ошейниках, наедине в наших запертых, зарешеченных апартаментах мы вполне могли бы по-прежнему оставаться друзьями, беседовать, сплетничать, делиться своими навыками и интимными подробностями. Но как мы могли быть чем-то иным перед мужчинами, кроме как конкурирующими друг с дружкой рабынями? И как бы мы повели себя после этого потом, оставшись снова наедине? Могу себе представить это общение! Примерно так:

— Я понравилась ему больше!

— Нет, я! Он уделял мне больше внимания!

— А Ты видела, как он смотрел на меня?

— Нет не замечала.

— Я хочу тот шёлковый шарф!

— Нет, это мой!

— О, Ты здорово смотрелась стоя на коленях, когда прислуживала!

— Я стояла на коленях, как положено!

— Нет!

— Да!

— Рабское мясо в ошейнике!

— Сама рабское мясо!

— Рабыня!

— Сама такая!

— Зато именно меня будут обучать танцам!

— Но не прошлой ночью!

— Господин отвлёкся!

— Но он отвлёкся не на тебя!

— Ну и что, зато я смогу добиться большего успеха!

— Конечно, сможешь, иначе тебя просто выпорют, рабыня!

В этом месте должны быть другие женщины, такие, как я, внезапно пришло мне в голову! Конечно, я не могла быть единственной! В моей группе, доставленной с Земли вместе со мной, было шестьдесят женщин, насколько мне удалось это выяснить. Нас разделили на десять учебных подгрупп по шесть человек в каждой. И к каждой подгруппе был приставлен отвечавший за неё надсмотрщик. Занимались подгруппы иногда вместе, иногда отдельно, под опекой, большой группы дрессировщиков, которые, то появлялись, то исчезали, часто сменяя друг друга, обучая нас различным предметам. Немного изучив наш новый язык, мы, конечно, смогли общаться между собой, поскольку это не запрещалось, и таким образом узнали много чего друг о друге. Среди нас было пятеро, кто говорил на английском как на родном языке, и несколько других, которые знали его как второй или третий. Однако на цепи в коридоре и на ранних стадиях нашего обучения мы были отделены друг от друга. Из тех пяти, для кого английский был родным, две девушки были из Америки, включая меня, две из Англии и одна из Австралии. Среди других земных языков, представленных среди нас, были французский, немецкий, голландский, итальянский, греческий, испанский, два диалекта китайского и японский. Помимо нас в тех рабских загонах, которые очевидно были очень большими, обучалось множество других женщин, для которых родным был язык этого мира. Мы, землянки, на их фоне оказались крайне малочисленным меньшинством. Местные девушки и женщины, уроженки этого мира, показались нам невероятно красивыми, но и мы не расценивали самих себя, как сильно уступавших им в этом, особенно после того, как в нашем обучении наметился значительный прогресс. Замечено, что любая женщина становится красивее по мере обучения. И здесь дело даже не с том, что она учится двигаться, заботиться о внешности и прочем, но, как мне кажется, важнее то, что она оказывается на своём естественном месте предписанным ей природой, из неё уходит напряжённость и неразбериха, она начинает осознавать, кем является на самом деле, постепенно становясь более верной себе. Красота, как известно, начинается внутри. Некоторыми из наших преподавателей оказались женщины этого мира, того же самого вида что и мы. Они тоже были в ошейниках, и они тоже являлись объектами для наказания. Учили нас самым разным предметам. Что-то касалось чисто домашних обязанностей, таких как выпечка хлеба, шитьё и стирка одежды. Другие уроки касались таких, с нашей точки зрения, по крайней мере, тех, кто был родом с Запад, более экзотичных занятий, как подходящие методы омовения мужчины, что вообще было преподано нам одним их первых, и правильное использование языка. Последнее умение особенно полезно, когда, например руки связаны за спиной. Но я упоминаю всё это, прежде всего, чтобы прояснить, что количество женщин в загонах было очень большим. К тому же оно постоянно менялось, как качественно, так и количественно. Периодически привозили новых закованных в цепи женщин и девушек, наивных, неосведомленных, испуганных, таких же, какими когда-то были мы сами, в то время как другие невольницы, уже прошедшие обучение, исчезали, по-видимому, забранные в другие места содержания, возможно, туда, где они должны были ожидать своего показа и продажи. Какое превосходство мы чувствовали по отношению к новым девушкам, появлявшимся среди нас, и с каким страхом ждали того времени, когда нас, как достаточно обученных, могли бы забрать из безопасности загонов, и увести в незнакомый, чужой мир, к той судьбе, которую мы едва могли себе представить. Нет, я не думала, что могу оказаться в этом месте единственной представительницей того вида женщин, каковым теперь являлась. Роль и место, отведённое для моего вида в этом мире, мне были предельно ясны. Так что не приходилось сомневаться в том, что мы были довольно многочисленны в целом. Правда, я не думала, что здесь может оказаться много таких как я, в данном случае подразумевая землянок. Мы, насколько я успела разобраться, были скорее редкостью, хотя, как мне кажется, уже не такой экзотикой, как это было в недавнем прошлом. Нам уже дали понять, что некоторые мужчины фактически предпочитали именно нас. Похоже, рынок для нашего вида, хотя и остававшийся довольно скромным, развивался быстрыми темпами. Видимо наши предшественницы здесь доказали, что мы могли представлять интерес, и, судя по всему интерес немалый.

Конечно, далеко не все женщины здесь, были такими, как я. Как я уже упоминала, мне довелось видеть двух их них. Они совершили что-то вроде экскурсии, в сопровождении гидов и охранников, по той части загонов, которая была более или менее чистой и презентабельной. Очевидно, они были весьма уважаемыми посетительницами. Женщины эти были богато одеты, а их лица даже были скрыты под вуалями. Я не исключала, что они могли быть совладельцами того предприятия. Но, конечно, знать это наверняка я не могла. Никто не собирался просвещать нас в этих вопросах. Мы склонились перед ними, в нашей наготе и ошейниках до самых животов. Перед теми женщинами мы были меньше чем грязь, мы были животными, вещами, которые презирают и брезгуют, имуществом, недостойным того, чтобы на него обращали внимание такие высокие существа. Однако я помню, что меня охватило удивление, когда одна из них проходила мимо меня, и я увидела, как под кромкой величественного развевающегося одеяния, мелькнула до того скрытая под тканью лодыжка, которая могла бы превосходно выглядеть окружённая рабской сталью. Я с уверенностью могла утверждать, что в кандалах она выглядела бы изумительно. Шочему бы нет, разве она не женщина? Когда они миновали меня, то я, набравшись смелости, чуть-чуть оторвала голову от сырого камня и посмотрела им вслед. Насколько высокомерны они были, в их многослойных вуалях, в тяжёлом блеске их великолепной, тщательно продуманной и украшенной одежды! Как прекрасны, и как высоки по сравнению с нами! Но так ли сильно эти женщины отличались от нас? Признаться, меня брали сомнения относительно этого. Пусть их разденут, сердито подумала я, поставят на колени, наденут ошейники, и дадут почувствовать удар тугой плети! Я готова была поспорить, что тогда они будут повиноваться, точно так же быстро как и мы, и отчаянно стремиться к тому, чтобы ими не были недовольны.

Разве они не знали, что мужчины были их естественными владельцами, и что они могли бы, так же легко, как и мы, если бы только мужчины этого захотели, оказаться в цепях и ошейниках?

Однако юридически, социально, институционально и культурно, мы не были такими же, как они. Как и они не были такими, как мы. Между нами разверзлась пропасть непередаваемой глубины и ширины.

Позже я вкратце вернусь к тому, что произошло, когда одна из этих женщин вернулась и встала передо мной. Возможно, она заметила или почувствовала, что я посмела поднять голову и посмотреть на них. Не исключено и то, что она заподозрила о появлении у меня подобных, совсем неподобающих для рабыни мыслей. Впрочем, могло быть и так, что во мне было что-то, что вызвало её раздражение, когда она проходила мимо. Возможно, мучимая любопытством и нетерпением поскорее увидеть свободных женщин этого мира, поскольку я никогда прежде их не видела, я позволила себе некий изъян в своей позе, скажем, неверный наклон моего тела, ошибку с положением локтей около себя, или в касании лбом пола. Опять же это могло простой прихотью с её стороны, или тактический манёвр вроде выборочной проверки с целью оценки качества нашего обучения. В общем, не знаю истинной причины её действий, да думаю, что это не особо и важно. В любом случае, и по любой причине, она вдруг вернулась, а я ещё не успела до конца опустить голову. Меня застали врасплох! У меня даже дыхание перехватило от страха и нехороших предчувствий, и я быстро уткнулась головой в пол. Вот только было уже слишком поздно. Несовершенство в моей позе было обнаружено! Так же, как стало очевидным и моё любопытство, а любопытство, как здесь говорят, не подобает таким, как мы. Признаться, мне даже самой интересно, кто в этом далёком мире может оказаться более остро и искренне, пытливо и восхитительно любопытен, чем мы! В конце концов, раз это так естественно для женщин вообще, то, конечно, это будет ещё более естественно для нас, тех, кто является самыми женственными из всех женщин. Обещаю, позже вернуться к этому инциденту, и вкратце рассказать о нём, поскольку это может пролить свет на некоторые аспекты гореанского общества.

Но меня, конечно, беспокоило вовсе не то, были ли здесь такие женщины, Они, несомненно, были, и жили в своём собственном мире, с моим почти не пересекавшемся. Скорее моё беспокойство касалось тех женщин, которые могли бы быть здесь, и были такими же, как я! Вот с ними мне пришлось бы конкурировать.

Порой, мне самой казалось странным то, во что я превратилась! Интересно, что могли бы подумать мои подруги, Сандра, Джин, Присцилла и Салли, увидь они меня у ног мужчины, одетую так, как я была одета сейчас, и со страстью, подобающей женщине моего вида, обихаживающую его. Впрочем, окажись они здесь, сомневаюсь, что у них было бы время на удивление или возмущение, их бы очень скоро научили делать то же самое! Для них здесь тоже были приготовлены цепи и плети.

Но что если бы они увидели меня такой, оставаясь в безопасности моего прежнего мира, запертые в том мраке, удерживаемые в пределах тех стен? Интересно, что бы они почувствовали тогда, были бы они поражены, или потрясены, или шокированы, или встревожены. А что было бы с ними, если бы они увидели, как охотно, нетерпеливо и радостно я делала это! Однако я склонялась к тому, что они, тем или иным образом, уже через пару мгновений, под той искусственной скорлупой, что наросла под влиянием пропаганды, образования и среды, на неком глубинном уровне, ощутили бы нечто совершенно другое, не шок, не стыд, не возмущение, а что-то по-настоящему другое, что, возможно, вначале может даже напугать их, что-то вроде потрясения от понимания, непередаваемого словами трепета узнавания. Я даже готова была предположить, что следующим, что они могут почувствовать будет зависть к открытости и естественности, красоте и справедливости этого. Действительно ли это может показаться им таким уж странным и необъяснимым? Не думаю, что это настолько трудно понять. Да и не приходилось ли им в своих мечтах, бывать в таком месте? Вот я легко могла бы представить их здесь, каждую из них в своём ошейнике, как они застенчиво посмотрев одна на другую, счастливо опускают глаза вниз, не осмеливаясь, встретиться взглядам друг с дружкой. У них, как и у меня, не было бы никакого выбора, кроме того, чтобы быть теми, кто мы есть. В такой ситуации мы могли бы даже встречаться с ними изредка, возможно, во время каких-нибудь поручений, например стирки белья в ручье или общественном бассейне, и обсуждать тех, кто владел полными права на нас. Я нисколько не сомневалась, что если бы они узнали обо мне, то в душе они позавидовали бы мне, тому, насколько свободной я здесь стала, и тому, что я могла делать. Кроме того, разве не было естественно, то, что мы должны принадлежать таким мужчинам! Но, боюсь, что они, такие мужчины, скорее всего, держали бы нас порознь одну от другой. Наша группа, несомненно, была бы разбита, как это и произошло с той группой, в которой меня сюда доставили. Мы нашли бы себя разделенными, каждая со своей судьбой, но при этом каждая из нас совершенно одинаково строила бы свои отношения с мужчинами, совершенно разными мужчины во всём, кроме того факта, что мы были их собственностью, а они теми кто владел всеми правами на нас?

Однако моих подруг здесь не было.

Каким странным казалось мне то, чем я стала. Впрочем, я всегда знала, кем я была в своём сердце.

Быстро темнело. Воздух становился всё холоднее. Меня не могло не радовать то, что позади меня у дальней стены лежало одеяло.

Признаться, я скучала по моим подругам. И мне даже было жаль, что они не могли узнать о моей свободе и радости. Однако я не могла не признать и тех опасностей и страхов, что таил в себе этот мир. Я вздрогнула, вспомнив пролетевшую мимо гигантскую птицу и неизвестного воина в шлеме, сидевшего на ней верхом. Боюсь, понравиться такому мужчине будет нелегко. К тому же, такие как он, наверняка держат наготове плети для таких, как я. Меня возбуждала полнота и красота жизни, которую я, даже находясь здесь за решёткой в этой вырубленной в скале камере, ощущала значительно острее, чем когда-либо чувствовала это в моём прежнем мире.

Я чувствовала себя необузданной, возбуждённой и живой! А ещё, несмотря на клеймо, откровенную тунику, камеру, решётку, я чувствовала себя свободной, свободнее, чем я когда-либо могла почувствовать себя прежде.

Я не сомневалась, что здесь были женщины, которые знают больше меня, и не просто об этом мире и его особенностях, но и о том, как служить мужчинам. Я только недавно покинула загоны, а там мне ясно дали понять, что никогда нельзя считать, что моё обучение закончено. Тем более, что все мужчины весьма отличаются один от другого!

Но я не боялась других женщин, поскольку была уверена в своей готовности конкурировать с ними!

В загонах я не страдала от недостатка популярности. Пусть теперь другие женщины ревнуют ко мне! Разве, я уже не столкнулась с подобным во время моего обучения. Меня это нисколько не заботило. Пусть они не любят меня! Плевать! Они не захотят мне помогать? Тогда и я не стану помогать им! И пусть они не поделились бы со мной своими тайнами. Зато и я не выдала бы им своих секретов, если, конечно, мне удалось бы обнаружить что-нибудь этакое! Или мы могли бы заключить сделку и обмениваться такими вопросами на взаимовыгодной основе. Такие секреты, как не трудно догадаться, могут оказаться ужасно важными для таких женщин, как мы. Какими забавными порой нас находят мужчины! И какие же они всё-таки монстры!

Но в этом мире я не могла не чувствовать себя необратимо, глубоко и непередаваемо женственной.

Я никогда не сознавала, живя в моём прежнем мире, настолько важен, замечателен и прекрасен был мой пол. Настолько особенен, великолепен и нежен он был, и как отличался он от пола мужчин. Лишь попав сюда, впервые за свою жизнь, я наслаждалась тем, что была женщиной. Прочь отлетела вся шелуха той декларируемой нелепости о неуместности наиболее фундаментального факта связанного с моим существом. Унесло безумие новомодных заявлений об одинаковости. Здесь я наслаждалась своим отличием от мужчин, впервые с удовольствием и радостью, принимая то, чем была.

По-прежнему стоя у решётки, держась за прутья, я любовалась темнеющим небом.

О, я не боялась конкурировать с другими женщинами. Я была уверена, что смогу побороться за расположение, внимание, за подачки наконец, такие как кусочек пищи, брошенный мне, когда я стою на коленях, прикованная цепью у стола, как это иногда делалось во время обучения, когда охранники устраивали пирушку, или за грубую ласку мужской руки и тому подобные вещи. Я смогу конкурировать! Я уже была популярной! И я не боялась других!

И снова мои мысли вернулись к моим подругам, Сандре, Джин, Присцилле и Салли. Они были привлекательными. За них заплатили бы хорошие деньги. А что, если бы мы оказались в одном и том же доме? О, я могла бы представить себе это. Я уже думала об этом прежде. Тогда бы мы были рабынями, все мы. И у меня снова не возникло ни тени сомнений относительно того, что в такой ситуации, когда мы все оказались бы в шёлке и ошейниках, мы, несмотря на всю нашу дружбу, быстро оказались бы настроены друг против друга. Просто, в прежней жизни не нашлось того мужчины, который смог бы встав между нами, разделить нас. Однако теперь такой мужчина нашёлся бы быстро, да ещё такой, который был бы плоть от плоти этого мира. О, как бы мы тогда конкурировали за его внимание! Как стремилась бы каждая из нас стать первой, стать его фавориткой! Как боролись бы мы за его расположение, за его прикосновение, за возможность быть прикованной цепью в ногах его постели! Какими ревнивыми стали бы мы, и как обижались бы друг на дружку! А со временем могли бы даже прийти к тому, что начали бы ненавидеть своих бывших подруг! С каким трепетом и нетерпением могли бы мы ждать, стоя на коленях, его решения относительно того, которая из нас должна быть закована в наручники этой ночью и послана в спальню владельца. С какой яростью могли бы мы, выглядывать из-под наших одеял, крутясь на циновках, смотреть в сторону другой циновки, той, которая осталась незанятой, той, которая была пуста.

Но я, конечно, надеялась, что мне не придётся конкурировать с моими подругами, за которых я была бы только рада, окажись они здесь, потому что я нисколько не сомневалась, что они, пройдя соответствующее обучение, точно так же, как и я, смогут стать грозными конкурентками, очень умными и провоцирующе восхитительными обольстительницами, способными, я уверена, конкурировать даже с женщинами моего прежнего мира. Но я не думала, что велика вероятность того, что кто-нибудь из таковых тут найдётся, или, по крайней мере, что их будет много. Здесь, в этом мире, мне казалось более вероятным, что я должна буду конкурировать с женщинами этого мира.

Горы по ту сторону долины уже почти скрылись в темноте.

Да, не приходилось сомневаться, что именно женщинам этого мира мне предстоит составить конкуренцию. И я была уверена, что преуспею в этом. Я прошла обучение. Я нравилась охранникам, за исключением того, чью плеть я поцеловала первой, того, кому мне хотелось понравиться больше всего, можно сказать на грани мучения.

Я не боялась находящихся в собственности женщин этого мира! Я показала бы им, на что способна оказавшаяся в собственности девушка с Земли!

Но потом я испугалась. Ведь если я не понравлюсь другим женщинам, если они не будут добры ко мне, если они не станут помогать мне, то окажется ли тогда моя жизнь, до некоторой степени, подвергнута опасности? И что если они начнут наговаривать на меня, например, сообщив мужчинам, будто бы я стащила что-либо с кухни? Мне не хотелось бы быть выпоротой или даже убитой. Так может быть, лучше притвориться их подругой? Это, казалось бы, выглядело более безопасным вариантом. Но как смогла бы я в такой ситуации добиваться расположения мужчин? Втайне? А разве женщины ничего заподозрят? Конечно, заподозрят, поскольку они такие же женщины! Кроме того, они многое смогут понять по реакции на меня мужчин. Но ведь если я не буду удовлетворять мужчин подлинно и самозабвенно, даже находясь на виду у других женщин, то разве в этом случае я не подвергнусь риску наказания? Конечно!

На мгновение я потерялась, не зная, какой вариант для меня лучше! Но затем я спросил себя, в чьих, в конечном счёте, руках власть? Конечно, в мужских. И с какой целью я была доставлена в этот мир? В чём теперь был смысл моего существования? Служить мужчинам и доставлять им удовольствие, конечно! Это было теперь тем, для чего я жила. Значит, мужчины должны защитить меня от других женщин. Разумеется, другие женщины будут моими соперницами. Это вполне ожидаемо. Значит, наилучшей тактикой моего выживания здесь, будет игнорировать женщин, и приложить все возможные и невозможные усилия, чтобы угодить мужчинам, и будь что будет. Я не должна позволить себе проиграть. Я должна быть великолепной. Я должна стремиться к тому, чтобы быть превосходной. Но, честно говоря, я хотела нравиться мужчинам даже не столько ради своей безопасности, или потому, что это было вопросом выживания, лучшего обращения, питания, или условий содержания, или ради моего тщеславия и чувства превосходства над конкурентками, сколько потому, что они, в конечном итоге, были мужчинами, а я женщиной. Я хотела быть собой в этом мире. И это был мир, в котором я впервые почувствовала, что такое было возможно.

Интересно, усмехнулась я, могли ли женщины, такие же землянки как я, оказаться не представляющими интереса для здешних мужчин, если мы были доставлены сюда практически из сексуальной пустыни, в которой нам прежде никогда не разрешали быть самими собой, где мы жили мучимые жаждой и голодом, не зная того, что мужчины, такие как здесь существуют в реальности.

Я по-прежнему стояла у решётки. Снаружи почти совсем стемнело. Я опёрлась локтями на крестовины и, обхватив ладонями прутья над головой, прижалась к прохладному железу левой щекой. Мои предплечья при этом высунулись на ту сторону решётки. Теперь, решив в уме все мучившие меня вопросы, я чувствовала себя мечтательно уверенно.

Да, несомненно, у меня будут соперницы.

Но я не волновалась! Пусть они остерегаются! Я не боялась их! Они были для меня ничем! Я превосходна, и я в этом была уверена. В конце концов, в загонах я была популярна. К тому же, девушка должна блюсти свои интересы! А ещё у меня были отчаянные, категорические потребности, требовавшие удовлетворения. И я хотела быть превосходной, великолепной!

Здесь мне ничего было бояться.

Внезапно откуда-то справа от меня, из темноты вынырнула ужасная крупная треугольная голова, не меньше двух футов шириной. Яростно блеснули глаза. Последовал быстрый выпад к решётке. Тяжёлые прутья вздрогнули, с отвратительным скрежетом когти зверя процарапали по стали. В самый последний момент я успела отпрыгнуть назад, завалившись спиной на пол. Крик ужаса застрял в моём горле. В промежуток между прутьями просунулась распахнутая пасть, свернули белые клыки. Зверь со злобным рычанием пытался протолкнуть морду дальше внутрь, но у него ничего не получалось. Яростное рычание, щелчки зубов, блеск глаз. Наконец, ко мне вернулась способность двигаться, и я, перекатившись на живот, вскочила на четвереньки, и с испуганным криком, отползла подальше от этого длинного похожего на ящерицу шестилапого монстра. Животное, не теряя надежды добраться до меня, подсунуло голову под самую нижнюю крестовину решётки и попыталось поднять её.

Из моего горла вырвался отчаянный вопль!

Помниться, я оказалась неспособна сдвинуть ворота даже на дюйм. Но на моих глазах эта ужасная треугольная морда, подняла решётку выше, чем на три дюйма! Но затем, к моему облегчению, послышался металлический стук. Решётка ударилась о некий засов, брус или рычаг. Монстр не смог бы пролезть в зазор под воротами. Впрочем, как не смогла бы сделать этого и я. Тогда, в расстройстве и ярости зверь прижал морду к прутьям и распахнул пасть. Пространство вокруг меня наполнилось злобным рычанием, отражавшимся от стен пещеры, и оттого становившегося громче и страшнее. Я перевернулась на живот и зажала руками уши. Глаза я тоже закрыла. Меня трясло от ужаса. Даже сквозь прижатые к голове ладони я слышала, как скрипели ворота. Это животное давило на них всем своим весом. Я рыдала. Казалось, воздух в камере дрожит от ярости взбесившегося зверя. Но он так и не смог прорваться внутрь. Наконец, всё стихло. Я отпустила уши и открыла глаза. Всё кончилось. Но ещё некоторое время я могла только дрожать, не в силах пошевелиться. Сомневаюсь, что у меня получилось бы устоять на ногах, захоти я в тот момент подняться. Никогда прежде я не видела такого животного. Впрочем, не так много мне удалось рассмотреть в этот раз, учитывая темноту и моё состояние, немногим более чем очертания тёмной, свирепой, гигантской фигуры, пытавшейся достать меня. Я зарыдала от облегчения. Прутья выдержали! Какое-то время была не в силах заставить себя, приблизиться к решётке. Думаю, что в тот момент потребовались бы верёвки или цепи, чтобы заставить меня сделать это, хотя, возможно, хватило бы щелчка пальцев владельца. Но главное, что прутья выдержали. И насколько благодарна я была им за это! Через некоторое время, когда я, наконец-то, смогла достаточно уверенно контролировать своё тело, я поднялась на четвереньки и, не переставая трястись, подползла к решётке, позаботившись, само собой, чтобы не оказаться к ней слишком близко. Опасливо посмотрев влево и вправо, я облегчённо вздохнула. Никаких признаков этого зверя.

Пожалуй, можно было расслабиться, бояться больше ничего.

Неуверенная, что смогу устоять на ногах, я, как была, на четвереньках отползла к дальней стене клетки, и уже оттуда снова посмотрела на решётку. Она выдержала!

Было уже совсем темно. Моё тело дрожало. Теперь от озноба. В камере было холодно, что, несомненно, было ожидаемо, ведь в горах по ночам тепло не бывает даже летом. Но ощупь я нашла одеяло и, завернувшись в него, встала на колени лицом к выходу.

Я знала, что одеяло можно было использовать, чтобы дать мой запах животному и поставить его на мой след, но я решила не беспокоиться по этому поводу! Какой у меня был выбор? В любом случае мне пришлось бы использовать его. Я нуждалась в нём. Я замёрзла! Тем более что у них было другое одеяло, то, в которое меня завернули перед тем, как усадить в корзину. Наверняка его сохранили. Конечно, можно было надеяться, что со временем его используют для других девушек. Кроме того, мой запах, несомненно, остался в этой камере, там, где я лежала или наступала. В этом мире мне не позволили носить обувь. Это объясняли тем, что нет смысла тратить её впустую на животных. А ещё нам говорили, что это помогает нам лучше понять, что мы — животные, а также служит, чтобы противопоставлять нас тем, кто выше нас, свободным женщинам. Но лично я думаю, что это ещё и способствует тому, чтобы нас было легче отследить, ведь от босых ног остаётся гораздо больше запаха.

Кроме того, учитывая, насколько я была напугана, а также озябла, одеяло в некотором смысле давало мне чувство защищённости, ограждая меня от холода и опасности.

Такая мелочь как одеяло может быть драгоценной для женщины, особенно учитывая то, во что я была одета, а ведь могла не быть одета вовсе. Так что я в любом случае была вынуждена использовать одеяло. Те, кто оставил меня в этой камере, несомненно, знали это. До какой же степени они контролируют нас и управляют нами! Да, мой запах останется на каждой ворсинке тяжёлой ткани, но, тем не менее, я должна была завернуться в него. А разве у меня был какой-то выбор? Я должна была использовать его, если только не собиралась замерзать.

Я не волновалась по этому поводу! У меня даже мысли не возникало о побеге. Куда мне было бежать в таком мире? Я уже догадалась, а позже узнала наверняка, что в этом мире для такой, как я нет никакой надежды на побег. Мы — рабыни, и останемся рабынями, если наши владельцы не решат иначе. Впрочем, в этом мире есть известная поговорка: «только дурак освободит рабыню». Не могу не согласиться с этим высказыванием. Разве может умный человек, которому повезло владеть одной из нас, поступить подобным образом? Тем более что нас можно продать.

Я никогда прежде не слышала, чтобы среди млекопитающих было такое существо, если оно, конечно, было млекопитающим. Длинное крупное тело внушало ужас. Весить оно могло не меньше пятисот фунтов. И я была уверена, что разглядела шесть лап. Я даже представить себе не могла, что такие животные могут существовать.

Теперь я понимала, что моя ошибка состояла в том, что части моего тела, локти и предплечья, оказались за пределами решётки. Да, я была уверена, что именно это было неверно с моей стороны. Я, вполне обоснованно предположила, что моя камера в этой горе была не единственной. Наверняка, на разных уровнях здесь имелись другие камеры, возможно даже сотни. И конечно в некоторых из них могли бы быть обитатели вроде меня. Но я не слышала, чтобы это животное атаковало прутья других решёток.

Откуда я узнала, что это не было некое дикое животное, обитавшее в этих горах и пришедшее на этот карниз в поисках добычи? Полагать так у меня были разные причины, даже если не принимать в расчёт одну главную. Прежде всего, если бы имело место то, что карнизы были частью его охотничьей территории, то к настоящему времени зверь уже бы выяснил, что у него нет возможности попасть внутрь. Скорее всего, он бы уже давно исследовал их, проверил и убедился, что они надёжно заперты, и не был бы столь возбуждён или разъярён. Затем, здесь должны присутствовать мужчины, по крайней мере, иногда устраивать обходы, причём вооружённые мужчины, несомненно, умеющие пользоваться оружием, так что мне не казалось вероятным, что такому животному, крупному, хищному и явно опасному, позволили бы заглядывать в эти места безнаказанно. Конечно же, это должны были отогнать или убить.

Но всё это ерунда, поскольку была ещё одна, явная причина, которая не оставляла никаких сомнений в том, что это мог быть просто дикий зверь которого чувство голода вынудило зайти на этот карниз в поисках еды. Причина эта состояла в том, что на животном был ошейник. Утыканный шипами, широкий, как минимум в фут шириной ошейник, спереди которого свисало кольцо. Несомненно, помимо всего прочего он защищал горло зверя от его сородичей или каких-либо иных животных. Тот факт, что зверь появился после наступления темноты, позволял предположить, что его выпустили в качестве охранника, для ночного патрулирования карнизов. Я вздрогнула, подумав о том, что могло бы стать со мной, окажись я ночью вне камеры. По-видимому, нам не разрешалось высовывать за решётку даже часть тела. Я была уверена, что именно это привело животное в ярость.

Я уже решила, что мне не ничего было бояться? Но тогда как быть с тем, что в этом мире есть такие животные? Несомненно, их можно обучить выслеживать, и даже убивать нас. Почему-то никаких сомнений не возникло в том, что они будут эффективными, чуткими и неутомимыми охотниками.

Каковы в таком случае могли бы быть шансы на побег для такой, как я? И это помимо того, что я была одета соответствующим образом, заклеймена и в любой момент могла бы оказаться в ошейнике!

Мой запах уже остался на том одеяле, что было на моих плечах, и ещё на том, в которое я была завёрнута в корзине. Это не считая того, что я достаточно наследила в камере!

Я заплакала от охватившего меня чувства полной беспомощности.

Что это были за животные?

Возможно, они помогали поддерживать здесь порядок. Не хотелось бы оказаться пищей для одного из них!

Впрочем, не для того же меня с такой таинственностью и в такую даль доставили сюда, чтобы просто накормить такое животное. Как и не на корм тому гигантскому крылатому хищнику, похожему не ястреба, которого я видела незадолго до заката. Нет, это не имело бы никакого смысла. Это не могло бы быть тем, ради чего меня выбрали и купили. Но тогда с какой целью я была приобретена? Конечно, было сомнительно, что это было сделано просто в тех же целях, в каких такую, как я, могли бы получить, скажем, купив с торгов или на невольничьем рынке. Покупатели выставили достаточно жёсткие требования, которые, кстати, было трудно удовлетворить совместно в одном товаре, поскольку они оказались достаточно противоречивыми. Они хотели земную женщину, со средним или выше среднего знанием их языка, но при этом ту, которая была бы почти полностью не осведомлена об этом мире и его особенностях. То есть она ничего не должна знать о городах и странах, о географии этого мира, его истории, политике и тому подобных вещах. Фактически им была нужна та, кто пока ещё ни разу не была вне загонов.

Я протянула руку в сторону, и коснулась пальцами края миски с водой. У меня пока не было никакой определённой информации относительно того, разрешено ли мне в этом месте во время еды пользоваться руками. В загонах нам время от времени разрешили это делать, но чаще это было запрещено. А вот как вести себя здесь я пока не знала. Следует заметить, что будет отнюдь не забавно сделать что-то, что было не позволено. Много раз мне и моим подругам по учебной группе приходилось есть и пить лёжа на животе или стоя на четвереньках. Иногда мы должны стоя на коленях, изгибаться и опускать лица в корыто для кормления, в то время как наши руки были закованы в наручники за спиной. Порой, когда нас приковывали цепью у столов пирующих охранников, еду нам бросали, но можно ли брать её руками или нет, предупреждали заранее. Много раз я, прижимаясь щекой к колену охранника, поскуливала, выпрашивая, чтобы меня покормили с руки. Чаще мне приходилось прямо ртом подбирать кусочки, брошенные на пол передо мной расщедрившимся мужчиной. Однако я понятия не имела, какие именно правила могли бы действовать здесь. Решив не рисковать, я легла на живот и попила, припав губами к поверхности воды. Учитывая то, кем я была, такой способ показался мне самым безопасным. Вода оказалась несвежей и холодной. Трудно сказать, как долго она простояла в миске. Тем же способом я поела, быстро расправившись с кашей и коркой хлеба. Кусочки сушёных фруктов я оставила, решив съесть их позже. И дело было не в том, что я опасалась, что за мной могли подсматривать, или того, что по маслянистым следам еды на моих пальцах или по запаху вполне можно было вычислить, использовала я руки или нет. И даже не в том, что я боялась, что позже мне могли задать вопрос, и по моей реакции, по выражению лица, состоянию тела, по самым тонким нюансам и движениям, прочитать и определить лгала я или нет. Всё было проще, причина была в том, что я не знала, было ли мне это разрешено.

Такие, как я быстро учатся понимать, что это может значить. Пусть другие проверяют на себе. Те, кто постоянно живёт под угрозой наказания, поймут, что я имею в виду. Пусть другие учатся на своих ошибках.

Я встала на колени и плотнее завернулась в одеяло. Снаружи быстро холодало, и в камере уже стало довольно холодно. Я была необыкновенно благодарна тем, кто оставил здесь одеяло.

При этом я понимала, что его могли запросто забрать у меня, но отчаянно надеялась, что этого не случится. Мне совершенно не хотелось лежать в одной только тунике на этом холодном каменном полу, поджав колени и обхватив себя руками, и дрожать от озноба. Впрочем, и тунику, насколько я знала, у меня тоже могли отобрать.

Что ждало меня здесь? Что они хотели меня? Что я должна буду делать?

Увы, ответов на эти вопросы у меня не было. Но я надеялась, что ничего такого, чего следовало бы по-настоящему бояться. Знала бы я в тот момент, как я ошибалась.

Протянув руку в темноту, я почувствовала грубую, ребристую поверхность скалы.

В камере имелось три сосуда, по одному для еды и воды, и ещё один, больший по размеру, стоявший у левой стены, если смотреть от меня, стоявшей на коленях лицом к решётке, в качестве удобств. Чашки меньшего размера были глиняными, скорее всего, попавшими сюда с какой-нибудь кухни, когда от них отказались по причине плохого состояния. Обе имели множество сколов по краям, а миска для еды к тому же была треснута. Большой горшок для отходов был сделан из некого похожего на фарфор или фаянс материала. Ни один из этих сосудов не был металлическим. За исключением прутьев решётки внутри моей камеры вообще не было никакого металла, который мог бы быть использован, скажем, в качестве инструмента для подкопа. Мне даже ложку не дали, которую, при наличии фантазии можно было бы использовать для такой цели. Хотя, какой от неё мог быть прок? Разве что немного поцарапать каменные стены?

Я стояла на коленях в полной темноте, закутавшись в одеяло, и гадала, где я оказалась, и что меня ожидало.

Я была абсолютно беспомощна в этой камере. Я надёжно удерживалась за решёткой. Я была полностью во власти других. Чего они хотели от меня?

Внезапно я почувствовала безотлагательные позывы и, отбросив одеяло, устремилась к противоположной стене, неловко щупая перед собой руками в темноте, в поисках большего из трёх сосудов.

Через некоторое время я вернулась на прежнее место. Я успела к горшку вовремя. Это было важно. Не хотелось бы быть наказанной ещё и за это. В загонах я привыкла пользоваться для такой надобности горшками и дренажами. Если в конуре для подобных целей ничего предусмотрено не было, то подразумевалось, что следует использовать дальний правый угол, если смотреть от входа, если, конечно, это не было запрещено дополнительно.

Одним из первых уроков, который нам пришлось извлечь в загонах, это то, что никому из нас не позволено достоинство или личная жизнь. Вспомнился тот охранник, плеть которого я поцеловала первой, и который по неким причинам, в отличие от других, так жестоко обращался со мной. Несколько раз именно он оказывался тем, кто, как казалось, с раздражением вызывался «выгуливать меня». Несколько раз я вынуждена была садиться перед ним на корточки над дренажём и облегчаться. И пусть я была рабыней, но мне всё равно этот процесс казался позорным и смущающим. Перед кем угодно, только не перед ним, не перед тем, кто был столь драгоценен и особенен для меня, кто фигурировал в моих самых беспомощно сладострастных и смиренных мечтах, тот, чью плеть я поцеловала первой в этом грубом и прекрасном мире! Почему он так ненавидел меня? Почему он заставлял меня делать это? Почему он так желал моего позора и так оскорблял меня? Может он именно так он хотел думать обо мне или запомнить меня такой, грязным, жалким, бессмысленным животным, облегчающимся перед ним по его команде?

Невольница обычно тщательно очищает себя после этого, если, конечно, не получит иного приказа, что, кстати, бывает крайне редко, из-за соображений гигиены, а так же исходя из постулата, что она должна быть в любой момент готова для использования владельцем. В этой камере, для такой цели, по-видимому, предназначалась сено и вода, чем я и воспользовалась. И в этом не было ничего необычного. Сено требовалось оставить в горшке. Нас, кстати, выдрессировали следить за своей чистотой. Причём за недостаток этого наказывали плетью. Рабыня не свободная женщина, она должна следить за собой, прикладывая к этому максимум усилий. Она должна постоянно быть свежей, отдохнувшей, чистой и привлекательной.

Снова завернувшись в одеяло, я села в угол, прижавшись спиной к дальней от входа стене. В одеяле было тепло, но при этом, внутри него, в своей откровенной тунике, я всё равно чувствовала себя совершенно голой.

Под одеялом, кончиками пальцев левой руки, чуть приподняв край туники, я ощупала бедро. Крохотная метка быстро нашлась на своём месте. Моё клеймо. Под одеялом я чувствовала себя очень мягкой и уязвимой. Поняв руку вверх, не вытаскивая её из-под одеяла, я коснулась горла. Там не было ошейника.

Внезапно я вжалась в стену. На мгновение у меня перехватило дыхание. Животное, так напугавшее меня некоторое время назад, снова появилось по ту сторону решётки. Это было похоже на пятно мрака на фоне темноты. Я с трудом могла разглядеть его, но знала, что оно стоит там. Я чувствовала его тяжёлый звериный запах, слышала его дыхание. Монстр ткнулся мордой в решётку. Раздался глухой грохот и предупреждающее рычание, заставившее меня ещё плотнее прижаться спиной к стене. А затем послышалось негромкое удаляющееся постукивание когтей, и всё закончилось.

Я с трудом перевела дыхание, постепенно отходя от потрясения.

Когда у меня не осталось сомнений в том, что всё позади, я снова легла на живот перед миской для еды. Наклонив голову, я аккуратно откусила кусочек от одной из доставшихся мне долек сушёных фруктов. Я медленно прожевала его, и склонилась за новой порцией. Я дорожила каждым откушенным кусочком, ела тщательно пережёвывая, растягивая удовольствие. Впрочем, как бы я не старалась не торопиться, но вскоре закончилась первая долька, затем вторая, и точно так, же и третья. Такие лакомства, кусочки сушёных фруктов, для нас почти драгоценность. Я берегла их до последнего. Я была благодарна за то, что мне их оставили.

Когда со дна тарелки исчез последний кусочек, я поднялась на четвереньки, одеяло при этом повисло с моей спины по обе стороны. Вдруг, странный звук привлёк моё внимание и заставил обернуться и посмотреть в сторону решётки. Это было похоже на приглушённый расстоянием, отдалённый тоскливый вой. Трудно сказать, был ли это ветер или некое животное.

Внезапно стало страшно и ужасно одиноко.

Мне хотелось надеяться, что здешние мужчины окажутся добрыми. Я готова была приложить все возможные и невозможные усилия, чтобы не вызвать в них недовольства.

Конечно же, они будут добры! Они должны быть добрыми! Не они ли накормили меня? Разве не дали они мне одеяло? Конечно, это было свидетельство их доброты. А мой запах всегда можно было взять любым другим способом. Ведь это они положили три дольки сушёных фруктов в тарелку с едой!

Но я видела огромную птицу и ужасного зверя, что, внушая страх, патрулировал узкий карниз. Я опасалась, что мужчины в этом месте могут оказаться весьма строги к таким, как я, к своим рабыням.

Я легла на спину, и вскоре сон окончательно сморил меня.

Глава 9

Я лежала на животе, на каменном полу вырубленной в скале камеры, головой к дальней стене, широко разведя ноги. Мои руки были распростёрты вверх и в стороны. Довольно трудно быстро встать из такого положения. Я вслух медленно и громко считала до тысячи. Я начала считать, когда услышала, как ворота опустились на место, и клацнул замок. Я понятия не имела, будет ли меня кто-нибудь слушать и в течение какого времени, но не исключала того, что кто-то мог бы остаться, чтобы проверить, как выполняется его команда. Это обычная практика в таких местах. Каждый заключённый или заключённая обязан считать медленно и громко. Лишь досчитав до тысячи, человек может подняться и перенести от решётки, где их оставили, миски с водой и едой, а также чистый горшок. Точно также все знают, что их следует поставить перед решёткой, как только услышат определённый сигнал, в данном случае звон подвешенного рельса, долетевший откуда-то издалека. По сигналу требовалось не только поставить пустые сосуды в нужное место, но и принять то положение, в котором я лежала, и в котором чувствовала себя совершенно беспомощной, ногами к выходу из камеры. Меня проинструктировали относительно этих правил утром следующего дня после моей первой ночи проведённой здесь. Говорила женщина, которой я так и не увидела, а слышала только голос, доносившийся откуда-то снаружи. Соответственно, я до сих пор, не видела никого из моих тюремщиков. Я даже не знала, принадлежал ли тот женский голос той, кто была свободна или той, кто являлась такой же невольницей, как и я. Но у меня не было никаких сомнений относительно того, кем была здесь я, даже, несмотря на обнажённость моего горла. Но если честно, мне казалось более вероятным, что говорила со мной рабыня. Просто я усомнилась, что свободную женщину в мире, таком как этот, могли бы привлечь к столь непритязательной задаче, как присмотр за заключенными.

О свободных женщинах я судила по тем двум из них, что посетили наиболее презентабельные места рабских загонов, и которых я видела там, а также по тем замечаниям охранников, что я слышала позже. В основном это были довольно грубые шутки и язвительные комментарии, но судя по ним, это были надменные, самодовольные, неудовлетворённые, избалованные и властные штучки. Кстати, многие из охранников предупреждали меня, чтобы я держалась как можно дальше от таких существ, а если встречи избежать не получается, то вести себя предельно осторожно. Особенно охранники упирали на то, что свободные женщины склонны быть невероятно жестокими, мелочными и мстительными к таким, как я, к кому они, несомненно, по неким своим причинам, относились с чрезвычайным презрением и ненавистью.

— Насколько они отличаются от нас! — вздохнула я как-то раз, ещё в те времена, когда проживала в загонах.

— Да не так уж сильно они от тебя отличаются, — усмехнулся один из охранников.

— Точно, если их раздеть, поставить на колени, и надеть ошейник, — поддержал его другой, — то их от вас не отличишь.

Признаться, я была рада тому, что он сказал это, поскольку фактически он озвучил мои собственные смелые мысли, пришедшие мне в голову ранее. Я и сама уже много размышляла над этим вопросом, но мне, конечно, хватило ума держать их при себе и не озвучивать выяснившуюся параллельность наших взглядов. Одно дело, когда об этом говорят мужчины, и совсем другое, если подобное мнение выскажет рабыня. Правда, я не думала, что он изобьёт меня за это, но наверняка-то не знала. Так что я предпочла благоразумно промолчать. Но, конечно, меня их слова порадовали. Впрочем, насмешливый взгляд мужчины, брошенный на меня в тот момент, заставлял предположить, что своих мыслей я от него не скрыла. В любом случае меня он не ударил.

Но как высокомерно, как величественно, выглядели те женщины, и как красиво они были одеты, какие дорогие вуали скрывали их лица! Мне рассказывали, что многие из них носят своего рода платформы на ногах, бывает даже высотой до восьми — десяти дюймов, чтобы увеличить их кажущийся рост, а заодно защитит их туфли от грязи на улицах, или, например, на сырых полах загонов. Те две, которых я видела, однако, были обуты в обычные «уличные туфли» без задников. Подозреваю, это обеспечивало им лучшую опору в загонах, где в некоторых местах камни были сырыми, если не сказать мокрыми. Кому как не нам знать об этом, когда мы ходили там босым, а зачастую и ползали на животе. Зато, какими невозмутимыми и красивыми казались они в своих вуалях и одеждах!

По своей неосторожности, мне не повезло попасть на глаза одной из них. Это произошло в загонах, когда я осмелилась посмотреть на свободных женщин, которые только что прошли мимо меня. Одна из них, та, что шла первой, обернулась как раз в тот момент, когда я приподняла голову, и застукала меня. В этот момент я заметила, как напряглось её тело и каким гневом и ненавистью сверкнули её холодные глаза, смотревшие на меня поверх вуалей. Я задрожала и замерла, пытаясь не шевелиться. Сказать, что я была испугана, это ничего не сказать. А она вернулась и встала передо мной, стоявшей перед ней в позе почтения, согнутой и беспомощной, как та, кем я была, как покорная рабыня. Я была ничем. А она, величественная и прекрасная, была всем. Я скрючилась перед ней, несчастная, дрожащая, беспомощная, отчаянно надеющаяся на то, что ей не придёт в голову приказать избить меня. Она постояла передо мной некоторое время. Я не смела шевелиться. Я едва осмеливалась дышать. Один из охранников даже попробовал отвлечь женщину от меня, попытавшись переключить её внимание на новую модель полки для удовольствий. Но женщина осталась стоять передо мной, я предполагаю, презрительно глядя на меня с высоты своего роста.

Тогда охранник попытался объяснить:

— Она — всего лишь неосведомленная земная шлюха.

— Но она быстро учится, — заверил её другой.

Я была благодарна этим мужчинам. Интересно, мелькнула у меня мысль, а если бы я не была столь популярна, оказались бы они столь же великодушными. Я понимала, что они пытались защитить меня. Но одновременно меня пугало то, что они посчитали такую защиту необходимой. Что же она могла сделать со мной, если бы захотела?

— На колени, — скомандовала мне женщина.

Я вскарабкалась на колени, боюсь, сделав это менее изящно, чем могла бы, но надо помнить, как я была напугана происходящим. Я прямо кожей ощущала исходившую от неё ненависть и презрение.

— Расставь колени, — зло бросила она. — Ещё шире!

Немедленно подчинилась. Слезы обиды покатились по моим щекам. Одно дело так стоять на коленях перед мужчиной, и совсем другое перед женщиной.

— Это — земная шлюха? — уточнила женщина.

— Да, — подтвердили ей.

— Я так и подумала, — кивнула она. — Все они никчёмные и глупые, — заявила она.

Я стояла перед ней на коленях, не осмеливаясь даже пошевелиться.

— Да, она точно с Земли, — усмехнулась женщина, задумчиво осматривая меня. — Это сразу видно. Посмотрите, какая она простая и уродливая. В ней же нет ни капли изящества и умения держать себя! Землянки — худший товар из всех возможных! Разве настоящий мужчина мог бы заинтересоваться ими? Неудивительно, что на рынках их единицы. В них же ничего нет! Землю едва ли можно назвать хорошей почвой для рабынь. Мне никогда не понять, почему мужчины озаботились захватом этих рабынь. Там же нет ничего, что могло бы представлять интерес, только жалкая посредственность, в лучшем случае, при большой удаче, можно найти девку просто средней привлекательности. Земные женщины — убогое сырьё, третьесортный товар, самый низкокачественный товар. В лучшем случае из них могли бы получиться девки циновки-и-чайника, низкие рабыни, поломойки, прачки и тому подобные. Вообще не понимаю, что в них находят мужчины. Их же нельзя даже начать сравнивать с гореанской женщиной. Вот посмотрите, например, на эту неосведомленную, нахальную мелкую шлюху, этот бессмысленный кусок рабского мяса, дрожащий в её ошейнике! Впрочем, думаю, что из неё можно было бы извлечь пользу, но для этого её снова надо познакомить с куском раскалённого железа!

— У нас есть несколько новых рабов мужчин в загоне номер два, в секции Бата, — сообщил ей другой охранник, тот, чью плеть я поцеловала первой.

Женщина недовольно повернулась, чтобы посмотреть на того, кто посмел прервать её, и, внезапно, на мгновение, показалась озадаченной. Думаю, что она его раньше не видела. Этот охранник, был сильным и по-своему красивым гореанским мужчиной. На мой взгляд, он был самым привлекательным из всех охранников. Для меня он по-прежнему оставался самым привлекательным мужчиной из всех, кого я когда-либо видела. Я чувствовала слабость в коленях когда оказывалась поблизости от него. Напомню, именно его плеть я поцеловала первой, оказавшись в этом мире. Ошейника именно такого мужчины могла бы страстно желать любая женщина! Почему он был так жесток ко мне? Я хотела всего лишь нравиться ему и дарить удовольствие, как рабыня, которой я и была. Настроение женщины резко изменилось.

— О-о? — лукаво протянула она.

— Не знаю, будет ли вам это интересно, — продолжил мужчина. — Но это — шёлковые рабы-мужчины, с приятными лицами, хорошо сложенные очаровательные парни, ласковые, чувственные, безопасные. Они отлично обучены быть рабами женщин.

— Ага! — воскликнула она, словно заинтересовавшись.

Я замерла. Во мне не шевелился ни один мускул. Я твердо стояла на коленях. Ну почти. Мои колени были широко расставлены. Я не смела встречаться с ней взглядом. Пожалуй, это слишком самонадеянный поступок для рабыни посмотреть в глаза свободного человека, если только на это не получено ясного разрешения или приказа.

Внезапно женщина словно забыла о моём существовании!

— Они относятся к тому сорту, — добавил мужчина, — с кем леди могла бы поболтать в течении своего дня, рассказать о своих мыслях, обсудить события, посплетничать, и даже поделиться секретами деликатного свойства. Они хорошо обучены быть рабами женщин. И они будут превосходно выглядеть в шёлке у вашего рабского кольца. Вы могли бы гордиться ими, тем как они торопливо будут исполнять ваши поручения, поддерживать в порядке ваши апартаменты и обслуживать ваших подруг.

Но я надеюсь, они не слишком мужественны, не так ли? — осведомилась она и добавила: — Я считаю мужественность настолько неприятной и вульгарной.

Лгунья, подумала я, лгунья! Я почти физически ощутила, как под плотными одеждами её голое тело, трепетало от его близости! Неужели она не понимала, что для такого мужчины она не могла бы представлять никакого иного интереса кроме как быть захваченной, раздетой и удерживаемой в клетке для возможной продажи?

— Вам нечего бояться, — поспешил заверить её охранник. — Они отобраны исходя из особенностей их характера. Они настоящие рабы женщин.

Признаться, в тот момент я ощутила, что она, как и любая гормонально нормальная женщина, с презрением относилась к подобным существам.

— Надо будет обязательно, посмотреть на них, — промурлыкала женщина.

— Тогда следуйте за мной, — пригласил мужчина.

Женщина повернулась следом за охранником, судя по всему выкинув такую мелочь, как я, из головы. Как я благодарна была ему, что он отвлёк её от меня! Обо мне забыли! Причём внешне всё выглядело так, что охранник был заинтересован только в демонстрации товаров дома.

Я чуть-чуть довернула голову и отметила, что женщина последовала за тем мужчиной, плеть которого я, попав в этот мир, поцеловала первой. Он шествовал впереди, даже не оглядывался на неё. Несомненно, я должна была бы радоваться такому развитию ситуации, облегчённо вздохнуть, поскольку это избавило меня от того, что, возможно, могло стать самым неприятным из того, что могло случиться со мной здесь. Как мне повезло, что он, при исполнении своих обязанностей всегда бывший столь нетерпеливым и рациональным, напомнил ей о предполагаемом маршруте ее осмотра. Несомненно, я радовалась тому, что по некому случайному совпадению, он оказался рядом. Но почему-то одновременно с облегчением я почувствовала внезапную волну неподдающейся контролю ненависти и ревности к ней, к той, кому было позволено следовать за ним! И она торопливо и достаточно кротко следовала за ним. Кстати, это отметили и охранники.

Вторая женщина, её сопровождающая, тоже семенила следом. Наконец, они скрылись за поворотом.

— Интересно, как бы она сама смотрелась на прилавке? — буркнул один из охранников.

— Я бы предположил, что недурно, — усмехнулся другой.

— Ты думаешь, что она смогла бы танцевать? — спросил третий.

— Конечно, — пожал плечами второй. — В женщине это на уровне инстинктов.

— При условии, что ей это было преподано, — заметил первый мужчина.

— Она давно нуждается в ошейнике и вкусе плети, — проворчал второй.

— В этом они все нуждаются, — добавил третий, — в ошейнике и вкусе плети, а именно она в особенности.

Затем охранники посмотрели на меня, по-прежнему стоявшую перед ними на коленях, настолько красиво, насколько могла.

— Не обращай внимания на то, что она тут наговорила, — бросил мне первый из них.

— Точно, — поддержал его второй охранник.

— Ты красивая, — заверил меня третий.

— И вообще здесь мы решаем, кто красив, а кто нет, — заметил первый.

— А Ты красива, — сказал второй, — и даже очень.

— Верно, — согласился с ним первый.

— Я могу говорить? — поинтересовалась я.

— Нет, — почти хором ответили мне они.

— Слышали мы о ней, — усмехнулся первый из охранников, посмотрев в ту сторону, где скрылась процессия.

— Говорят, от неё отказался её предполагаемый компаньон, — сообщил второй. — У мужика просто крышу сорвало от хорошенькой рабыни с Земли.

Возможно, я не должна бы, но я была рада услышать это. Её предполагаемый компаньон предпочел ей, такую как я, девушку, привезённую с Земли! Ну и кто из нас после этого действительно низкокачественный товар!

Мне даже стало любопытно, была ли та рабыня просто взята или куплена мужчиной без её на то желания, или она сама призывно улыбалась и позировала перед ним, найдя его крайне интересным и предложив ему себя как рабыня, пообещала ему такие удовольствия, которые лежат вне интересов и кругозора свободной женщины. А мы, знаете ли, способны на такое. В любом случае, мы лучше её!

— Если бы женщины с Земли не были столь горячи, желанны и красивы, если бы они не были превосходным рабским товаром, действительно превосходным рабынями, то никому бы в голову не пришло тащить их на Гор, — заметил третий.

— Верно, — подтвердил первый из охранников.

Признаться, я хотела бы выразить им за их слова свою благодарность и восторг. А ещё мне хотелось задать им тысячу вопросов!

— Можно мне говорить? — снова попросила я. — Разрешите мне говорить.

— Нет, — услышала я прежний ответ.

Так что пришлось мне оставить все мои вопросы при себе. Тем более, что в этот момент раздался звон, звавший нас к нашим занятиям.

Я ревновала к тому, что свободная женщина ушла рядом с охранником, но я не опасалась, того, что он мог бы увлечься ею. Это ведь было совсем не то же самое, как если бы она была голой рабыней в ошейнике, которую он мог бы просто прижать спиной к решётке, приподнять, чтобы её ноги оторвались от пола, и использовать её по прямому назначению для удовольствия господина.

Нас построили и провели в учебный класс. При этом руки мы держали сжатыми на тыльной стороне шеи. Это приподнимает грудь и даёт нам возможность лучше почувствовать ошейник.

Вот так прошло моё первое знакомство с той необъявленной войной, которую свободные женщины ведут с рабынями. И у меня никогда не получится забыть это.

Досчитав до тысячи, я поднялась на ноги и, подойдя к решётке, выглянула наружу. Опять тот же пейзаж, небо, горы, облака, карниз.

Первым делом я перенесла вглубь камеры, поставив у левой стены, миски с водой и едой. К моему удовольствию, в тарелку с едой опять положили три небольших дольки сушёного фрукта, называемого здесь лармой. Потом пришла очередь горшка, который я поставила у правой стены. Судя по тем звуками, которые я услышала, по карнизу провезли, одну за другой две тачки. Первой была та, на которой везли горшки, а следовавшая за ней вторая с едой и водой. Наверняка я, конечно, не знала, но предположила, что их толкали две женщины, привязанные или прикованные к тачкам. Слышать мне, правда, довелось только одну женщину, да и то, фактически только однажды, когда она, оставаясь невидимой, инструктировала меня по правилам поведения в этом месте. Если точнее, то слышала я её ещё раз, на следующее утро после её инструктажа, но в ответ на мой жалобный вопрос, когда я, согласно её требованию, лежала ногами к решётке, она произнесла только одно слово: — «Нет». Я не знала, был ли поблизости мужчина, но предположила, что он вполне мог бы сопровождать их, поскольку решётка была поднята слишком легко. В самый первый день моего здесь пребывания я сама попробовала поднять эту решётку, в надежде сдвинуть её хотя бы на дюйм, пока она не упрётся в засов или некое иное запирающее устройство. У меня не хватило сил даже на то, чтобы пошевелить её. Зато то шестилапое животное своей мордой легко подняло ворота дюйма на три — четыре прежде, чем они ударились об ограничитель. Честно говоря, я сомневалась, что даже объединённой силы двух женщин, хватило бы, чтобы выполнить такую задачу, по крайней мере, это не было бы сделано столь легко, как это произошло. К тому же кому-то ведь надо было ещё забирать и ставить на место посуду. Разумеется, там мог быть какой-нибудь рычаг или некое иное приспособление, которого я изнутри видеть не могла, но которое позволило бы справиться с подобной задачей даже мне. Возможно также, что был некий способ, присоединить противовесы, посредством которых решётка легко поднималась, и тогда не требовался бы мужчина или сила того монстра, который так испугал меня ночью. Однако я не слышала каких-либо звуков свидетельствовавших об использовании рычага или противовесов. Другой причиной, которая заставляла меня думать, что там мог быть мужчина, было то, что власть предоставленная женщинам, обычно исходит от мужчин и, в конечном счёте, мужчинами и поддерживается. Так почему бы две женщины, такие как я, не могли выполнять свою непритязательную работу под присмотром мужчины? Возможно, они даже были прикованы к своим тачкам цепями. Возможно, я смогла бы оттолкнуть женщину, или даже женщин, что было маловероятно, но мне нечего было даже мечтать о том, чтобы справиться с мужчиной. Тем более, пытаться ускользнуть от него. Моё тело самой природой не было предназначено для того, чтобы позволить мне это. У меня просто не было ни единого шанса избежать его власти, лишь только его руки сомкнулись бы на мне. Впрочем, о чём это я? На том карнизе, что идёт вдоль камер, даже не было особой потребности в присутствии мужчин. Куда отсюда можно было бы уйти? А ещё там был зверь. Да и мужчины, наверняка были где-то поблизости.

Вернувшись к решётке, я снова принялась рассматривать местность снаружи.

Я по-прежнему не знала, можно ли мне пользоваться руками во время еды. Эти сведения не были включены в мой «инструктаж», который мне устроили на следующее утро после первой ночи проведённой в этой камере. Фактически тот инструктаж состоял только в оглашении списка общих правил нахождения в этой горной тюрьме. На второй день, лежа ничком на полу с широко расставленными руками и ногами, головой к дальней стене камеры, я спросила разрешения говорить. Было очень много чего, что мне хотелось бы знать, и не только такие мелочи, как могу ли я использовать руки для еды, но то, где я оказалась и не только это.

— Я могу говорить? — поинтересовалась я.

— Нет, — отрезала женщина.

Так что я обязана была соблюдать тишину. Сказанное мне «Нет», было однозначным. Та, которая говорила в тот момент, насколько я понимала, действительно имела надо мной серьезную власть. Я обязана была повиноваться ей точно так же, как если бы она была мужчиной. За её спиной, как нетрудно догадаться, стояла власть мужчин.

Как Вы уже, несомненно, к настоящему времени догадались, от таких женщин, как я, обычно ожидается, что они будут спрашивать разрешение прежде, чем заговорить, и, как нетрудно догадаться, никто не гарантирует, что такое разрешение обязательно будет получено. А раз оно не получено, то, конечно, следует помалкивать.

Такое простое решение, конечно, очень удобно для владельца, и, кроме того, является одним их множества способов, которые столь ясно помогают нам держать в памяти наш статус.

С того момента, как я очнулась в этой камере миновало уже пять дней.

За прошедшее время я неоднократно видела, как то одна, то сразу несколько гигантских птиц, прилетали, или улетали из долины, раскинувшейся между той горой, в которой была вырублена моя камера и горами вдалеке. Порой птицы проносились на огромной скорости, направляясь влево, а иногда гиганты били по воздуху с неторопливой ленцой. Несколько раз долину покидали целые отряды. Дважды услышав бой барабанов, и подбежав к решётке, я видела, как мимо моей камеры пролетал строй из двух десятков таких крылатых монстров, бивших крыльями в такт ритму отбиваемому барабанщиком. А один раз, крупное формирование, состоявшее, возможно, не меньше чем из двухсот таких птиц, устроило в небе настоящие манёвры. Иногда всадники бросали своих птиц в резкие головокружительные развороты, плавные подъёмы и крутые пике, иногда отдельные птицы врывались в меньшие группы, чтобы затем присоединиться к их строю. В полёте всадники обменивались пронзительным свистом. А в конце этого захватывающего дух представления, все птицы выстроились в ровные колонны и под величественный, почти церемониальный рёв труб направились к местам базирования. Это было похоже на парад устроенный в небе. Иногда я видела, что под улетающими и прилетающими птицами висели корзины, когда открытые, а когда закрытые. Я была уверена, что меня сюда доставили именно таким способом. И, конечно, я не могла не задаться вопросом, не были ли грузом тех контейнеров другие, такие же, как и я. Как-то раз я наблюдала и более печальную картину. Десяток птиц возвратились в раздробленном строю. Было заметно, что некоторые из них летели с трудом, прикладывая неимоверные усилия, чтобы удержаться в воздухе. Кое-кто из всадников практически лежали в своих сёдлах. На других были заметны бинты, мужчины явно были тяжело изранены. Но некоторые были привязаны, чтобы держаться в седле вертикально, по-видимому, из гордости не желая склониться перед усталостью и ранами. Часть птиц несла по два всадника. У некоторых мужчин недоставало оружия и щитов, многие были без шлемов. Я разглядела их длинные развевающиеся на ветру волосы.

Чем это была за местность, спрашивала я себя. Каков род занятий людей населявших её? Могло ли быть так, что жители этой горной долины, скрытой от меня карнизом занимались сельским хозяйством. Может быть, там раскинулись пастбища, на которых пасутся стада? Возможно, там разводили животных, которых пасли в долине, или даже на склонах среди гор, на высоких удалённых лугах, которые отведены под летние выпаса. Однако то, что я смогла разглядеть из камеры, заставляло предположить, что экономика этой местности выходит за рамки того, что могло бы быть приписано к пасторальной простоте пастухов и сельскому быту фермеров. Не раз я наблюдала как чаще парами и тройками, но иногда и целыми десятками, возвращались всадники, позади сёдел, которых были привязаны раздутые вьюки и мешки, а прямо с лук сёдел демонстративно свисали связки золотых сосудов и канделябров, поблёскивавших в лучах солнца. Иногда они возвращались с товарами иного вида, живыми, соблазнительными, фигуристыми и раздетыми. Эти товары были привязаны к кольцам, что имелись по бокам их сёдел, руки с одной стороны, а ноги с другой, на животе или не спине. Признаться, меня чрезвычайно взволновал вид этих пленниц. Было интересно, сколько из них останется здесь, а скольких продадут, несомненно, как и золото с серебром, на различных рынках. А ещё меня мучило любопытство, сколь многие из этих пленниц были такими женщинами, как я, а сколько из них ещё недавно, возможно, всего несколько дней назад, носили тяжёлые, сложные, великолепные украшенные одежды и вуали свободных женщин этого мира. Я не сомневалась, что последние очень скоро оказавшись в таких же туниках, как на мне, заклеймённые и стоящие на коленях под плетью, поймут насколько резкое изменение произошло в их жизни. Раздетые донага они не смогут создать особых трудностей мужчинам в оценке своих качеств. Даже интересно, как прежние свободные женщины будут чувствовать себя, оказавшись в обществе таких как я. Возможно, некоторые из них могут быть оскорблены, узнав, что их объективная ценность теперь оказалась меньше той, что присвоена некоторым из тех женщин, которых они ещё недавно так презирали, и среди которых они теперь стали всего лишь ещё одним лотом. А кое-кому, скорее всего, предстоит пережить настоящее потрясение, узнав, что они теперь фактически обладали объективной ценой, причём оценивают их на тех же самых условиях, и в тех же самых размерностях, что и тех, на кого они прежде смотрели с таким презрением. Однако я не думала, что они будут возражать, узнав, что у них теперь есть цена. В конце концов, все они были женщинами. Я даже закусила губу, так мне хотелось сравниться с ними. Нас всех могли бы построить вдоль стены и оценить. Дело в том, что в моём прежнем мире я, если можно так выразиться, считалась бесценной, таким образом, фактически ничего не стоила, поскольку цены у меня не было. Но в этом мире, всё было по-другому, я знала, что у меня есть ценность, практическая цена, основанная на том, сколько мужчины готовы заплатить за меня. Эта цена, насколько я понимала, вероятно, будет колебаться и зависеть от состояния рынка.

Нет, сказала я себе, это место не может быть неким типичным примитивным сообществом, занимающимся животноводством, гоняя стада на пастбища, разводя сады и пропалывая огороды. Скорее, это были чем-то в некотором роде, большим. Это было, образно говоря гнездо орлов.

Вот, например, я. Какой умной, замечательной и особенной я расценивала себя в моём прежнем мире. А потом меня оттуда забрали и перенесли сюда. И здесь я оказалась на своём месте, только не в политическом смысле, а в самом прямом, на моём истинном месте.

И действительно моя жизнь кардинально изменилась. Уже вскоре после моего прибытия в этот мир у меня не осталось никаких сомнений относительно того, что я должна буду здесь делать. Мне это ясно дали понять в загонах. Меня учили готовить и убираться, шить и стирать, в общем, выполнять многочисленные домашние работы. Кроме того, конечно, помимо этих домашних премудростей, полезных для любой женщины, меня обучали ублажать и служить, и, насколько я могу судить, с гораздо большим рвением, чем предыдущим навыкам. За то недолгое время, что я провела в этом мире, я освоила неисчислимые методы этого, чувственные и интимные. Я научилась двигаться, стоять, правильно опускаться на колени. Теперь я знала, как применять духи и косметику этого мира, как носить шёлк и железо. И я научилась доставлять удовольствие мужчинам, действительно удовольствие. Насколько всё это отличалось от моего прежнего мира!

Моя жизнь полностью изменилась.

Оказавшись здесь, я заняла своё место. Я узнала, что стала животным, собственностью, имуществом, во всём зависимым от желания других.

Но что я делала здесь, в горах, конкретно в этом месте? Меня доставили сюда тайно. Я не была принесена сюда, как те другие, которых я видела, привязанной к кольцу сбоку от седла, уравновешенная другой такой же, привязанной с другой стороны, или беспомощно переброшенной через седло, и выставленной на показ, наряду с другими трофеями.

Я даже не была из этого мира. Я не была ни крестьянской девушкой, пойманной посреди поля, ни богатой женщиной, уроженкой этого мира, украденной прямо из её спальни. Наверное, с их точки зрения я даже не была добычей. За меня заплатили.

Так что я здесь делала? Понятно, что меня доставили сюда, по крайней мере, частично, с той же целью, что и любую другую, такую, как я. Это казалось ясным исходя из отношения и интереса тех незнакомцев, очевидно покупателей, которые меня осматривали и оценивали в загонах, и перед которыми я выступала в одном только ошейнике. Но, в то же время, я не думала, что это было единственным соображением моей доставки сюда, и даже не главным. Уверена, что должно было быть что-то ещё, чего я пока не знаю.

Я размышляла над этой загадкой, стоя у решётки и опираясь на прутья.

Я была женщиной с далекого, очень отличающегося от этого мира, мира банальности, блеска и лицемерия, мира, боящегося подлинности и правды, того в котором люди боятся понимать и чувствовать.

Какой особенной, замечательной и умной считала я себя в том мире. А потом, кто-то один или даже несколько, оказавшись в том же самом мире, моём прежнем мире, заметил меня и принял решение. И вот я здесь. Не больше чем животное, собственность. Не было ли сделано мною что-то, часто задавала я себе вопрос, что могло повлиять на это решение? Может быть, я ненароком задела кокого-то, не того человека, или позволила выйти наружу тихому раздражению. Возможно, кому-то просто не понравилось выражение гнева на моём лице. А может, что-то в моём поведении намекнуло на наличие во мне слишком большого количества самодовольства или благодушия, или позволило предложить некий намёк на незаслуженное превосходство, или несколько презрительное отношение к другим. Как бы то ни было, но решение было принято, и я оказалась здесь, чтобы стать той, кем я теперь была, ничем во власти того, кто владеет правами на меня. Возможно, кого-то это позабавило. Впрочем, всё могло быть и не так, возможно, я сама имела прямое отношение к своему здесь присутствию, просто потому, что я была женщиной представлявшей интерес для мужчин, и кто-то из оценщиков заметил это, и определил, что я превосходно подхожу по определенным критериям. Я бы не исключала того, что, будучи обнаружена, я была внесена в какие-нибудь списки, ко мне присматривались, следили, прикидывали, обращая внимание не столько на то, кем я была тогда, сколько на то, чем я после соответствующего обучения, могла бы стать. Но каким образом, часто спрашивала я себя, те, кто интересовался такими вопросами и для кого они были, несомненно, просто бизнесом, могут оценить такие потенциальные возможности? Они что, представляли меня голой, или прикидывали, как я могла бы смотреться в шёлке, чувственно двигаться, стоять на коленях, в цепях, и так далее? А как они узнали о моей страстности, о моём жаре, о расстройстве, обо всём, что я так рьяно пыталась скрыть от всех остальных? Или это были предано им, тем, кто мог это рассмотреть, мной самой, неосознанно, в малейших движениях тела, в тонких выражениях лица? Какой они видели меня? Соблазнительным имуществом, просто пока ещё не находящимся в собственности, или может животным, одиноким и бессмысленным, тем, которое пока ещё не нашло своего хозяина?

Как скучно мне было в моём прежнем мире! Как мало для меня он означил! Какой неудовлетворенной и разбитой я там была! Я была словно крошечный обломок, плывущий по течению, бесцельный, гонимый волнами и ветром.

Но кто-то уже принял решение, и я очнулась в этом мире. Теперь я умела носить шёлк и железо.

С одной стороны мне было страшно находиться здесь. Зато теперь я больше не плыла по течению, не больше, чем эти прутья решётки. Я больше не была оторвана от истин и путей природы. Я была здесь и, хотелось мне того или нет, была той, кто я есть, окончательно и бесповоротно, женщиной, в самом полном значении этого слова. И во мне не было ни капли недовольства.

Внезапно долину пересекла ещё одна огромная птица, на сей раз, двигаясь вправо, очевидно, возвращаясь к месту своего базирования. Этот гигант не нёс на себе выставленных напоказ трофеев. То, что на длинных ремнях свисало с седла, больше напоминало почтовые или курьерские сумки. Всадник не был вооружён. А птица размером была несколько меньше, чем многие из тех, кого я видела до сих пор. И размах крыльев был меньше. Насколько я могла судить, это давало её преимущество в маневре.

И всё же интересно, что было основным занятием живших здесь мужчин. Какому типу мужчин здесь принадлежит такое имущество, как я? Кому принадлежу лично я? Мне хотелось бы принадлежать одному мужчине, служить ему, отлично и искренне, всеми способами, и я, как и мы все, надеялась быть единственной его собственностью моего вида. Но я боялась, что у таких мужчин, как эти, могло бы быть по несколько таких, как я. Мог ли такой мужчина удовлетвориться одной из нас? Что, если его вкус или настроение поменяется? Конечно, я постаралась бы быть такой, чтобы мой владелец не чувствовал потребности в других, в действительности, я попыталась бы быть такой, чтобы он не хотел даже думать о других. И разве мы не дороги? Не будет ли это аргументом для владельца, не держать больше чем одну из нас, по крайней мере, в одно и то же время? Впрочем, мужчины здесь, насколько я могла судить, исходя их того, что я видела из камеры, предпочитают не платить за своих женщин, по крайней мере, не за всех из них. Очевидно, они просто берут тех, которые им понравились.

Я вздрогнула. Мне вспомнились трофеи, которые я видела, трофеи, такие, как я, и трофеи иного вида.

Как пугали меня те мужчины, которых я видела, укротившие таких монстров, как эти могущественные птицы!

Я была рада, что уже научилась носить шёлк и железо.

Боюсь, это место было гнездом орлов.

Глава 10

Я вскрикнула от неожиданности, пораженная внезапным ударом железного прута по прутьям решётки и рычанием животного. Я даже не смотрела в ту сторону. Меня захватили врасплох. Я не ожидала этих звуков. Отскочив к дальней стене камеры, я прижалась к ней всем телом. Возможно, со стороны могло показаться, что я пытаюсь продавить себя сквозь скалу. Оглянувшись назад, я бросила дикий взгляд поверх плеча. На фоне неба ясно выделялись контуры двух фигур.

— Пожалуйста, нет! — закричала я на своём родном языке, но в следующий момент в муке осознала, что такая ошибка могла бы стоить мне порки.

Я видела там животное, невысокое, но массивное, длинное и тяжёлое, того самого шестилапого монстра, с треугольной, похожей на змеиную, головой. Оно стояло там, сразу за решёткой. Рядом со зверем возвышалась фигура тучного, крупного мужчины, одетого в полутунику, опоясанную широким кожаным ремнём. Руки толстяка прикрывали кожаные краги. В левой руке он сжимал поводок, удерживая животное рядом с собой. Металлический прут, которым он ударил по прутьям, теперь висел сбоку на перевязи, переброшенной через плечо. Таким орудием можно было бы даже остановить мужчину. На его поясе висело кольцо с ключами и плеть. Я слышала, как тяжёло сопело и порыкивало животное. Забренчали ключи, мужчина снял кольцо с ними со своего ремня и отошёл в правую сторону, если смотреть из камеры, и скрылся из виду. Теперь я его не видела, но слышала. Судя по звуку, он открыл некую панель, а потом послышался скрежет и щелчок вставленного и повёрнутого в замке ключа. Похоже, что там, невидимый из камеры, находился запирающий механизм, как можно предположить размещённый в прикрытой дверцей нише. До некоторой степени я уже была знакома с этими звуками и действиями, поскольку камеру уже открывали несколько раз по утрам. Правда, в те разы я, предупрежденная звоном сигнального рельса, беспомощно распластанная лежала на полу, ногами к входу. Однако этот мужчина пока не потребовал от меня таковых действий. Прекратив бесплотные попытки вдавить себя в скалу, я присела у задней стены, развернулась и, посмотрев наружу, увидела, что мужчина снова появился в проёме. Ключи уже висели на его поясе. Он бросил взгляд сквозь решётку, и на мгновение наши глаза встретились. Но я сразу опустила голову, неспособная выдержать его взгляда. Я видела, как мужчина перехватил поводок правой рукой и, наклонившись и ухватившись левой за низ решётки, одним движением поднял её. Ворота с металлическим скрежетом скользнули вверх и встали на стопор. У меня перехватило дыхание. Очевидно, это требовало значительных усилий. Но как легко он это сделал! Теперь я была уверена, что он, или кто-либо другой, такой же сильный, как он, сопровождал женщин ранее. Животное опустило голову и двинулось вперёд. Это было быстрое, почти незаметное движение, немногим больше чем согнутое колено одной лапы, но его хватило, чтобы у меня вырвался мучительный стон. Оставалось надеяться, что зверь был достаточно дисциплинирован, или, если что, у мужчины хватит сил, чтобы удержать его. Однако никакой гарантии этого у меня не было. Животное выглядело мощным и тяжёлым и, к тому же, имело опору и усилие шести когтистых лап. Я надеялась, чтобы поводок не порвётся. А услышав угрожающее рычание, я бросила полный мольбы, беспомощный взгляд на мужчину, его хозяина, а возможно, и моего тоже. Я не осмеливалась посмотреть в глаза животного, опасаясь, что это может быть воспринято как вызов и спровоцировать нападение. Этому монстру ничего не стоило порвать меня в клочья, или перекусить пополам. Снова, на какое-то мгновение, словно в ужасе прося его держать зверя, мои глаза встретились с глазами того здоровяка, а затем я быстро опустила взгляд. Это был мужчина, весьма типичный для этого мира, как по размеру, так и по силе. Но также, и это было ещё более типичным для этого мира, и это недвусмысленно читалось в его глазах, в нём не было, ни капли нерешительности и смущения, зато чувствовалась неделимая природа его характера, твердость, простота и ясность его воли. Он не принадлежал миру, в котором мужчины, благодаря своей вере в обман и ложь, подвергнувшись коварным и лицемерным программам обработки сознания, оказались обескровлены и ослаблены. Но в этом мире мужчины удержали свою власть. Они не сдали, ни своей мужественности, ни своего естественного доминирования. В его глазах я прочитала твердость характера и силу воли, которые ничем не уступали стали. Из его глаз на меня по-своему смотрела неприхотливая, спокойная, серьезная, простая, строгая, суровая и бескомпромиссная жестокость природы.

Перед таким мужчиной следовало стоять на коленях. Что я и сделала, выпрямив спину, но склонив голову. Колени я расставила так широко, как смогла.

Мне хотелось попросить его о разрешении говорить, но, одновременно, пугала сама мысль о том, чтобы это сделать. А ещё я хотела попросить у него прощения за то, что вскрикнула на моём родном языке. В конце концов, это не был его язык, а теперь именно его язык должен быть для меня обязательным. Наш язык тот, на котором говорят наши владельцы.

Послышался низкий рокочущий звук. Это зарычало животное, и я заметила, что оно сделало шаг в мою сторону.

Я подняла взгляд и посмотрела на мужчину державшего поводок, а затем испуганно наклонилась вперёд, прижавшись лбом и ладонями к каменному полу в общем выражении почтения. Моё тело неудержимо дрожало.

— Поднимись, — приказал он на своём языке.

Я снова посмотрела на него, и испуганная, присела перед ним полу на коленях, полу на четвереньках. Я выполнила его приказ немедленно. Он принадлежал к тому виду мужчин, впрочем, как и большинство в этом мире, которому женщина повинуется незамедлительно.

Два быстрых жеста последовали один за другим. Сначала мужчина указал на левое плечо, где, будь на мне туника особого рода, находился бы раздевающий узел, а затем широко развёл пальцы и, держа руку ладонью вниз, указал на пол. Я моментально стянула с себя тунику через голову и, раздевшись перед ним и повернувшись к нему спиной, распласталась на животе, раскинув ноги и руки в стороны.

Некоторое время ничего не происходило, по-видимому, меня лежащую ничком на полу подвергли осмотру и оценке. Но затем я почувствовала то, что заставило меня испуганно заскулить. Животное начало, довольно грубо, тыкаться в меня своей мордой. Ощущение холодного, любознательного носа двигавшегося вдоль моего тела трудно было назвать приятным.

— Не шевелись, — потребовал мужчина.

Как будто я в тот момент могла бы пошевелиться!

— Я могу говорить? Позвольте мне говорить! — попросила я.

— Нет, — отрезал он.

Я заплакала, вынужденная молчать.

— На самом деле он сейчас не занимается тем, что берёт твой запах, — пояснил мужчина. — Ему просто любопытно.

Я дрожала всем телом, исследуемая зверем. Постепенно он добрался до головы, и я почувствовала его зловонное дыхание.

— Позже, — продолжил мужчина, — после того, как тебя назовут, Ты будешь представлена нашим питомцам в слиновых загонах.

В тот момент я не поняла того, что он имел в виду, но позже мне это стало ясно, и даже слишком ясно. Конечно, имя было важно, поскольку оно служило, в сочетании с другими командами, для того чтобы направить ищейку на охоту.

Само собой, я понимала, что на данный момент у меня не было имени, а так же и то, что это значило. Его фраза рассеяла любые возможные сомнения относительно моего статуса. Моё клеймо, столь значимое, оставалось в полной силе.

Вдруг я почувствовала, как его рука легла на моё тело. В ответ я немного приподняла тело, в умиротворяющем жесте.

— Кейджера, — хихикнул он.

Это — одно из слов в языке владельцев для женщин, таких как я. Точнее, насколько я знала, это — безусловно, было наиболее распространенное слово в их языке для таких женщин, как я. Первые слова, которые мне пришлось выучить в этом мире, были: «Ла кейджера». Что означало: «Я — кейджера», или «Я — рабыня».

Мужчина подобрал тунику, которую я сняла, и сложил её несколько раз, пока не получился небольшой квадрат.

Мне не было дано разрешение говорить, таким образом, я не могла даже попросить прощения за то, что вначале рефлекторно закричала в моём родном языке. С другой стороны, мне показалось, что был настроен пропустить мою оплошность мимо ушей. Во всяком случае, меня не пнули и не шлепнули.

Я полагала, что он должен был знать, что я родом не из этого мира. В конце концов, моя реакция, при данных обстоятельствах, я имею в виду его внезапное появление, громкий удар по прутьям, его животное и так далее, была бы достаточно невинной и вполне естественной.

Безусловно, и я нисколько не сомневалась в этом, со временем, даже такие рефлекторные выкрики, я буду произносить на языке моих владельцев, том языке, который позже станет и моим.

Мужчины этого мира ужасно строги к нам, но лишь немногие из них по-настоящему жестоки. Они находят удовольствие в разностороннем совершенстве нашей службы, как интимном, так и самом тривиальном, а также в нашей преданности и любви, но никак не в нашей моральной и физической боли. Эти мужчины держат своих животных в прекрасной дисциплине, как это им подобает, но при этом, в целом, хорошо с ними обращаются.

Я прямо кожей ощущала его глаза, исследующие меня.

— На колени, лицом ко мне, — скомандовал мужчина.

Как только я поднялась, он всунул плотно свернутую тунику глубоко в мой рот, а я, как это от меня и ожидалось, прикусила ткань зубами.

Мужчина встал и, окинув меня, стоящую перед ним на коленях, взглядом, прокомментировал:

— Хорошенькая.

Я посмотрел на него с благодарностью, при этом предположив, что не будь я таковой, то меня, скорее всего, не доставили бы сюда. Я давно пришла к выводу, что местные мужчины были склонны выбирать именно таких «хорошеньких». Им нравился этот вид. Интересно, что живя в моём собственном мире, я никогда не думала о себе, как о особо привлекательной девушке, по крайней мере, в целом. Особенно меня не радовало моё тело, которое я иначе как ошибкой природы не считала, хотя оно, если можно так выразиться, приближалось к статистически нормальной для человеческой женщины фигуре. Однако здесь, как выяснилось, нормальная женщина с хорошей женственной и соблазнительной фигурой, неважно по какой причине, ценилась значительно выше, чем её мальчикоподобные плоскогрудые сёстры. Конечно, я не имела ничего против подобного подхода. Более того, это тешило моё тщеславие. С другой стороны, такая моя желанность, и я вынуждена была это признать, могла подвергнуть меня серьёзной опасности.

— Хотел бы я иметь тебя в своих кандалах, — сказал мне как-то один из охранников.

— И я тоже, — поддержал его другой.

— И я, — рассмеялся третий.

Признаться тогда меня это признание напугало. Оказывается, очень много мужчин, причём таких мужчин, как эти, жестоких и сильных, настоящих хищников, плотоядных животных, хотели видеть меня в своих кандалах!

— Ты из рабского мира? — меж тем спросил меня мужчина и, встретив мой озадаченный взгляд, пояснил: — Из места под названием «Земля»?

Я кивнула.

— А такие, как Ты там ещё есть? — полюбопытствовал толстяк.

Мои глаза наполнились слезами, но я снова кивнула, вызвав его довольный смех. Мужчина щёлкнул пальцами и жестами указал, что я должна встать и, держась правой стороны, покинуть камеру. Не заставив себя долго ждать, я вскочила на ноги и, прижавшись к правой стене, опасливо посматривая на шестилапое животное, направилась к выходу.

И вот, наконец, я вне камеры! От открывшейся красоты захватывало дух. Воздух бодрил. Ветер играл моими волосами. Я изо всех сил вцепилась зубами в свёрнутую тунику.

Шагнув вперёд и посмотрев влево и вниз, я застонала, карниз обрывался отвесно, а под ним, футах приблизительно в сорока или пятидесяти был виден другой, такой же карниз, а под ним ещё один, и ещё. Бросив взгляд вверх, я увидела ту же отвесную стену, заканчивающуюся острой гранью верхнего карниза. Здесь, ниже и выше меня, могло быть не меньше дюжины таких карнизов. Также, впереди и позади меня виднелись другие проёмы, большинство из которых было закрыто решётками. Насколько я поняла, это место действительно было своего рода тюрьмой. Почувствовав головокружение, я отступила от края карниза и прижалась к скале правым боком. Но когда я, наконец, посмотрела вперёд, у меня перехватило дыхание. Там, в сотнях ярдах впереди, в том направлении, куда вёл карниз, высилось огромное, величественное строение, которое, казалось, вырастало из самих гор. Его башни терялись среди облаков. Судя по тому, что его окружала стена, это была своего рода крепость или цитадель. Снова переведя взгляд влево, я присмотрелась к долине раскинувшейся внизу, и теперь видимой полностью. С высоты можно было разглядеть возделанные поля. Но когда я оглянулась назад, я вздрогнула. Там стоял мой тюремщик, и держал на коротком поводке своё внушающее ужас животное. Позади них можно было рассмотреть, что карниз тянется дольше и теряется, уходя за поворот горы. В скале справа от меня я увидела закрытую на замок дверцу, за которой, судя по всему, скрывался механизм удерживавший решётку. Сама дверца, не говоря уже о механизме, спрятанном за ней, была недоступна изнутри камеры. Впрочем, даже если бы заключённым удалось вырваться из-за решёток, их ждали только отвесные склоны горы с обеих сторон и сорок — пятьдесят футов до следующего карниза. Кстати, карниз тоже был вырублен в этой огромной скале. Я чувствовала его шероховатую твердую поверхность, холодившую мои босые ноги.

Я снова оглянулась назад, посмотрев на надзирателя и его животное. Странно, подумалось мне, хотя я оказалась вне камеры, на мою шею не накинули ни кожу, ни цепь. Животное было на поводке, а я нет.

Кстати, в загонах, мне преподавали, как изящно ходить, опускаться на колени и позировать, будучи взятой на поводок. Иногда нас выводят на улицу таким способом. Кроме того на поводок можно взять за запястья или лодыжки. В этом случае девушке-правше обычно присоединяют поводок к правой руке или ноге, а для левши соответственно, наоборот.

Смысл взятия на поводок, конечно, редко заключается в том, чтобы удерживать или контролировать женщину, поскольку все мы существа довольно рациональные, и знаем, что должны повиноваться. Здесь дело скорее в желании владельца прояснить, чья она собственность и показать её. Также, возможно, стоит упомянуть, что взятие на поводок оказывает на женщину глубоко эротический эффект, сильно возбуждая её своей значимостью и символизмом доминирования над ней. В этом отношении поводок во многом близок к ошейнику. Ну и конечно он подчёркивает бесспорный факт, и это то, что следует открыто признать, лишения женщины свободы. Он держит её. Она — его пленница. Она на его поводке.

Но я не была взята на поводок. Конечно, подумала я тогда, наверное, в этом не было особой необходимости, имея дело с такой, как я. Это могло бы понадобиться для свободной женщины, или новообращённой девушки, или наивной и неосведомленной, но не для такой, как я, уже имеющей некоторое понимание мира, в котором оказалась и того, чем здесь была.

Однако скоро мне предстояло изучить, насколько неправа я была! Скоро мне предстояло узнать, сколь многому может научить меня такой простой аксессуар, как поводок!

Мужчина смотрел на меня. Я сразу выправила тело. Мы же не свободные женщины! Мы не можем позволить себе быть неряшливыми или неопрятными. Мы должны всегда выглядеть превосходно, и если стоять или идти, то с великолепной осанкой. Я откинула волосы за спину и немного пригладила их. У нас тоже есть своё тщеславие. Его понимающая усмешка показала мне, что он рассматривал меня как рабыню. Я видела, что он ожидает от меня только абсолютное повиновение и отлично знает, что получит его.

Нет, не было никакой необходимости в том, чтобы брать меня на поводок. Я понимала, в каком мире оказался, и чем я здесь была. Насколько наивной я была тогда! И сколь многому мне ещё предстояло научиться!

Передо мной тянулся карниз, где-то в конце которого возвышалась крепость или цитадель. Клочья облаков были разбросаны вокруг холодных шпилей и башенок этого строения.

Надзиратель резким движением опустил решётку камеры. Клацнул замок, автоматически заперев её в нижнем положении. Мужчина жестом показал мне, что следует идти вперёд. Стоило ему это сделать, как его шестилапый спутник издал угрожающее рычание и натянул поводок, ринувшись в мою сторону. Спотыкаясь и не переставая опасливо оглядываться, я поспешила по узкому карнизу в указанном направлении.

Туника по-прежнему оставалась зажатой между моих зубов. Попутно я бросала заинтересованные взгляды в камеры, мимо которых мы проходили. Большинство пустовало. Однако попадались и занятые. В некоторых сидели угрюмые мужчины, одетые в обрывки того, что когда-то, возможно, было униформой. Их запястья и лодыжки были закованы в кандалы. В других находились мужчины без кандалов. Видела даже двух человек, что сидя по-турецки, играли в какую-то игру, используя вместо фигур обрывки ткани. Другие стояли около прутьев, но руки наружу не высовывали.

— Привет, маленькая таста, — шутливо поприветствовал меня один из узников, и я поспешила поскорее пройти мимо него.

Таста — своего рода маленький, сладкий леденец, обычно продаваемый на ярмарках и других увеселительных мероприятиях. Чаще всего он крепится на палочке. Мужчины зачастую используют это название в качестве вульгарного эпитета для таких женщин, как я. Вторым распространённым выражением является «вуло». Вуло — маленькая, слабая, похожая на голубя птица, обычно белого окраса, являющаяся наиболее распространенным в этом мире видом домашней птицы, разводимой ради нежного мясо и яиц. Общеизвестна полная их неспособность спастись от ястребов и других видов хищных птиц, которые легко могут разорвать вуло в клочья.

Проходя мимо другой камеры, в которой содержались мужчины я услышала ехидный вопрос:

— Эй, Ты случайно не к нам её ведёшь?

Снова я прибавила шаг, чтобы поскорее миновать шутников. Сразу пришло в голову, что меня вполне могут, учитывая то, кем я была, бросить к ним в камеру, для удовлетворения их потребностей, или просто развлечения ради.

Однако далеко не в каждой занятой камере содержались мужчины. В некоторых находились женщины, такие же, как и я. Они, часто забившись в самые дальние углы камер, смотрели на меня, и я не могла не заметить, какой страх плескался в их глазах. Это страх пугал меня, ведь они могли бы знать о характере этого места куда больше моего. Кое-кто из этих женщин и девушек были одеты в такие же туники, как и та, что сейчас была у меня во рту, неизменно короткие и открытые, относящиеся к тем предметам одежды, которые мужчины считали подходящими для таких женщин, как я. На других были надето то, что казалось просто тряпками, немногим более чем обноски, которые, возможно, отказались бы использовать даже на кухне для мытья полов. Были и те, на ком тряпки фактически являлись та-тирой, скандальным рабским нарядом, по сути той же тряпкой, но искусно расположенной на теле так, чтобы максимально подчеркнуть прелести женщины. Я была уверена, что эти женщины были такими же, как я. На это недвусмысленно указывали ошейники, окружавшие их шеи. В основном это были ошейники обычного вида, плотно охватывающие горло, узкие полосы стали. Но, по крайней мере, две девушки носили более свободные ошейники круглого сечения. Это были так называемые турианские ошейники. Разумеется, их тоже невозможно было стянуть.

Однако встречались камеры, в которых сидели женщины без ошейников. Но, во-первых, эти были раздеты, а во-вторых, они были закованы в сирик.

Сирик — стандартный аксессуар для лишения женщины подвижности, обладающий довольно широким спектром возможностей. Обычная конструкция его такова: ошейник с которого свисает довольно длинная вертикальная цепь, к которой крепятся две меньших горизонтальных цепи, посередине верхняя с браслетами для запястий, и к последнему звену, нижняя с ножными кандалами. Женщины очень красиво смотрятся в этом. В загонах меня тоже научили привлекательно носить эти цепи.

Поскольку на женщинах не было ошейников, тот, что был элементом сирика — не счёт, я предположила, что они могли бы быть свободными.

— Не смотри на нас, шлюха! — заверещала одна из тех, что сидели в камере, подтвердив мою догадку.

Я поскорее отвела взгляд.

Интересно, как она чувствовала себя, запертая в рабскую сталь. Несомненно, она не могла не понимать, что удерживалась здесь в ожидании своей обработки. Рабовладельцы зачастую так поступают для своего удобства. Иногда пленницу держат вот так, в заключении в течение многих дней, давая ей время на то, чтобы глубже и полнее осознать то, что вскоре должно случиться с ней. Не думаю, что она останется такой же властной, после того как на её бедре появится, что, как я подозревала, может произойти очень скоро, такая же отметина, как моя, идентичная по содержанию, если не по форме.

В другой камере я увидела четырёх девушек в белых шёлковых туниках. Эти носили ошейники, что позволяло заключить, что они были такими же, как я, но пока с небольшим отличием. Комбинация ошейника и белого шёлка указывала на то, что они могли бы быть рабынями-девственницами. «Девка белого шёлка», так здесь называют таких рабынь. А про ту, что уже не девственница, иногда говорят: «девка красного шёлка». Само собой, это не следует буквально относить к цвету их одежды. Рабыни белого шёлка, как нетрудно догадаться — явление очень редкое. Но, очевидно, существует определённый сегмент рынка и для таких. Самые дорогие из таких рабынь, насколько я знаю, это те, которые росли с самого рождения в уединении, фактически удерживаясь в полном невежестве относительно существования мужчин. Потом, когда они входят в подходящий возраст, их продают, естественно не уведомляя сам товар, невидимым покупателям. Позже таких девушек усыпляют и забирают из привычной для них среды, чтобы пробудить уже в новой обстановке, по выбору покупателя. Именно там им предстоит узнать, что они — женщины, и что в мире есть мужчины, и эти мужчины их владельцы.

Внезапно я почувствовал горячее дыхание зверя на моих икрах, а затем горячая пасть сомкнулась на моей щиколотке. Совсем легонько, только дав ощутить остроту своих зубов. Я тревожно заскулила и поспешила добавить шаг. Но идти становилось всё труднее. Карниз пошёл вверх, и становился всё круче. Я уже начала задыхаться. Я опасалась, что тот темп, который меня заставляли держать, может привести к повреждению подошв моих ног.

В тот момент, когда я торопливо семенила мимо одной из клеток, парень, сидевший там, засмеялся. На мгновение во мне вспыхнуло раздражение. Конечно, в таком поспешном движении было мало достоинства!

Они что, думают, что я способна долго выдержать такой быстрый темп? Я обернулась и поверх плеча бросала взгляд назад на надзирателя. Но тот только махнул рукой, намекая на то, что я должна спешить. Казалось, он с трудом удерживал в руке поводок животного, которое рвалось вперёд.

Конечно, я поспешила. Мои ступни были исколоты, ноги начали болеть от напряжения. Стон отчаяния вырвался из моей груди. Воздуха попадавшего через ноздри явно не хватало. Я изо всех сил пыталась протянуть ещё хоть немного воздуха сквозь тряпку, затыкавшую мой рот. Слезы застили мои глаза.

Я не понимала, как мне, учитывая постоянно растущий уклон и нехватку дыхания, поддерживать взятый темп.

Ещё один из заключенных засмеялся надо мной! Эх, показала бы я им!

Тогда я решила осторожно замедлиться. Просто это надо сделать постепенно, почти неощутимо, тонко, чтобы они не смогли бы заметить это! Таким образом, у меня должно получиться, по-своему, одурачить их.

В конце концов, я не была наказана за то, что рефлекторно крикнула на родном языке. Мне дали тунику и одеяло. В миске для еды постоянно появлялись дольки фруктов. В камере имелась солома для моего комфорта и чистоты! Даже горшком обеспечили! Так не может ли случиться так, что эти мужчины слабы, или, если не слабы, то, по крайней мере, терпимы, и относятся к таким, как я с пониманием и добротой?

Тогда, конечно, будет несложно одурачить их.

Нужно только подходить к этому делу с умом и осторожностью.

Сзади послышался тихий звук, заставивший меня обернуться и на ходу посмотреть через плечо. Моё сердце чуть не остановилось! Он снял плеть со своего пояса и распустил её ремни. Несмотря на всю трудность, усталость и боль, плача от страха, я увеличила скорость даже выше той, которую держала прежде. Я боялась почувствовать плеть. Я уже поняла, что такой мужчина, как тот, что шёл позади меня, мужчина этого мира, ни на мгновение не смутится использовать свою плеть на такой женщине, как я.

Я заливалась слезами, но торопливо перебирала ногами по карнизу, помня о животном наступающем мне на пятки и надзирателе с плетью в руке.

— Поспеши, маленькая кейджера, — послышался насмешливый голос из одной из камер, поддержанный смехом нескольких других мужчин.

Я плакала! От боли, от усталости, от обиды.

Я торопливо семенила мимо решёток, понукаемая идти ещё быстрее, чувствуя на своих ногах горячее дыхание животного, нетерпеливо царапавшего когтями каменную поверхность карниза. Оно ещё то и дело норовило куснуть меня за пятки.

Я стонала. Я рыдала. Как я могла идти ещё быстрее? Внезапно, позади меня, словно выстрел, хлопнула плеть.

Оказывается, можно идти быстрее!

Я услышала чей-то смех из камеры. Несколько мужчин столпились по ту сторону решётки. Я поймала на себе их заинтересованные взгляды. Какими большими они казались по сравнению со мной!

— Дай её нам! — крикнул один из них.

Да, они были намного больше меня. И как пугала меня мысль, что я могу быть брошена к ним в камеру.

Плеть выстрелила снова, напугав меня до дрожи в коленках. Я споткнулась, но устояв на ногах, вернула равновесие и поспешила дальше. В страхе чуть не закричав, я почти выронила тунику изо рта. Торопливо запихав комок ткани назад, я понадеялась, что это не будет сильно заметно. Я не хотела быть избитой. В этом мире такие женщины, как я, находятся в полной власти мужчин!

Внезапно, слева от меня, из-за кромки карниза донёсся пронзительный крик, сопровождаемый хлопающими звуками. Поток воздуха бросил меня вправо, припечатав к стене утёса. Огромная тень на миг закрыла небо. Я видела, как мех на животном лёг вправо, словно прижатый ураганным ветром. Даже надзиратель замер, казалось, приготовившись к тому, что и его швырнёт к скале. Я, съёжившись у каменной стены, обеими руками держала тунику во рту, глуша рвущийся наружу вопль.

Затем гигантская птица резко повернулась через крыло, и, скользнув сначала вниз и в сторону, несколькими ударами мощных крыльев забросила себя вверх, казалось, к самым вершинам, выше терявшихся в облаках шпилей цитадели. Прежде чем исчезнуть вдали, всадник оглянулся и поднял руку, приветствуя моего тюремщика. На лице надзирателя мелькнула усмешка, и он, подняв свою плеть, вернул приветствие. Как выяснилось, такие мужчины могли пошутить, только шутки их были им под стать.

Надзиратель выразительно посмотрел на меня, давая понять, что пора продолжать движение. Я подскочила и поспешила дальше вверх по карнизу.

Похоже, ко мне шутка не имела никакого отношения. Я случайно оказалась впутанной в отношения двух мужчин.

Одно было хорошо, после проделки того шутника мне было позволено идти медленнее. Подозреваю, мой тюремщик в тот момент просто планировал некую месть своему знакомому. Он даже довольно хихикнул, возможно, в ходе своих размышлений, найдя подходящее решение. Казалось, на какое-то время он почти забыл обо мне. Как бы то ни было, я была благодарна за такую отсрочку.

К сожалению, всё хорошее быстро кончается, и вскоре я услышала его раздражённое ворчание, словно он напоминал самому себе о своей задаче, которая, насколько я понимала, имела отношение к доставке кейджеры. Снова за моей спиной выстрелила плеть, заставляя меня подниматься быстрее. Похоже, звук плети, подстегнул и его шестилапого спутника, опять начавшего прихватывать зубами мои пятки. Мне казалось, что я не смогу даже попытаться развить большую скорость! Хотелось кричать, протестовать, умолять о хотя бы небольшой снисходительности, но мне не давал этого сделать кляп.

Возможно, это и было назначением кляпа, подумала я, своеобразным проявлением доброты, лишавшим меня способности протестовать или умолять, а значит и не дававшим повода ударить плетью не по воздуху, а по мне, за то, что я посмела это сделать.

Что за нравы были у мужчин в этом месте? Была ли у меня хоть какая-нибудь надежда на снисхождение? Могли ли они быть настолько владельцами?

Конечно, любая невольница понимает, что удалить кляп без разрешения нельзя. Это будет слишком серьезным нарушением.

— Кейджера! — громко крикнул один из мужчин в камере, мимо которой мы как раз проходили, по-видимому, чтобы сообщить о моём приближении тем, кто сидел в камерах дальше по карнизу.

— Кейджера! — услышала его повторный восклицание уже позади себя, а затем этот крик, донёсся спереди, снова и снова, переданный по цепочке и повторенный много раз.

Теперь все мужчины в камерах, мимо которых я проходила, стояли у решёток, провожая меня глазами. Однако, к моему облегчению, даже прижимаясь к прутьям, никто их них не высунул руки наружу и не попытался схватить меня. Подозреваю, что они опасались, что их могло оторвать животное, сопровождавшее надзирателя. Помнится, в загонах мы кейджеры, стоя на коленях или корточках, иногда просовывали руки между прутьев решёток наших конур, пытаясь дотронуться до охранника, и тем самым привлечь к себе его внимание. Признаться, для меня стало весьма тревожным и пугающим опытом, оказаться в обратной ситуации, когда уже я шла вдоль решёток и существовала вероятность того, что можно оказаться в пределах досягаемости внушающих страх и по-настоящему опасных обитателей камер. Не очень-то приятно было чувствовать себя чем-то вроде куска мяса, висящего перед оголодавшими мужчинами, до которого они лишь чуть-чуть не могут дотянуться!

— Дай её нам! — крикнул один из пленников, но плеть хлопнула снова, и я прибавила шагу.

Наконец, камеры остались позади! Я продолжала подниматься вверх по карнизу, и теперь было совершенно ясно, что он ведёт к цитадели.

Справа стена утёса, слева обрыв, а позади — зверь, приводивший меня в ужас, и властный мужчина с плетью в руке, которая то и дела подобно выстрелу разрывала воздух за моей спиной. Меня пасли как домашнее животное!

Подошвы моих ног горели. Я с трудом втягивала в себя воздух. Каждое движение отдавалось острой болью. Снова и снова я чувствовала зубы, хватающие меня за пятки.

Я даже не была из этого мира! Как они смеют так обращаться со мной? Какое они имеют право так поступать со мной! Меня похитили из моего мира! Я не просила, чтобы меня приносили сюда!

Но затем, я вспомнила, что теперь была кейджерой, и что со мной можно было сделать всё что угодно.

Всё-таки я упала. Отчаянно, собрав последние силы, я вскарабкалась на ноги.

— Быстрее, кейджера, — грозно рявкнул мужчина за моей спиной, сдерживая зарычавшего зверя.

И я снова вынуждена была торопливо переставлять ноги. Меня душили рыдания. Здесь не было никакого достоинства. Меня пасли, как животное! Меня, как свинью, гнали вверх по склону, и я даже не знала, куда и зачем!

Наконец, с трудом переводя дыхание и пытаясь удержать кляп во рту, я упала на колени перед каменной стеной, в которую упёрся карниз. Дальше была только скала, поднимавшаяся вверх, возможно футов на сто, и переходящая в стены цитадели. Идти дальше я не могла. Просто некуда было идти, если только не назад по карнизу. Я бросила отчаянный взгляд назад, на надзирателя и его животное, смотревшее на меня с нескрываемой злобой. Неужели оно не понимает, что дальше дороги нет? Мужчина меж тем вытащил из своего кошелька, висевшего на поясе, свисток, и выдул из него ряд пронзительных звуков. Ответ на его сигнал прилетел сверху. Это очень напоминало обмен паролем и отзывом. Позже я узнала, что эти звуки, или их комбинации, означали буквы алфавита. Таким образом, сигналы, как пароль, так и отзыв, были не просто набором беспорядочных звуков, а словами или фразами. Эти фразы менялись ежедневно, а иногда и чаще.

Животному, слух которого, несомненно, был острее человеческого, эти звуки удовольствия явно не доставили. Зверь зло рыкнул и закрутился на месте.

Сверху послышался скребущий звук, и я увидела, как высоко вверху из стены выдвинулась деревянная платформа, в которой посередине имелось прямоугольное отверстие. Из этого отверстия появилась веревка, на конце которой было что-то закреплено. Покачиваясь на ветру, она начала быстро спускаться вниз, возможно, разматываемая с барабана лебёдки. Вскоре верёвка была уже в пределах досягаемости надзирателя. На конце было что-то наподобие стремени, а чуть выше — холщовый мешок. Мужчина махнул рукой, указывая, что я должна приблизиться к нему. Опасливо, не ожидая ничего хорошего, я подошла к нему. Надзиратель раскрыл мешок и, скатав края, разложил его на поверхности карниза. Дно, как оказалось, не было сплошным, а имело два отверстия. Следующим жестом он недвусмысленно дал мне понять, что я должна поставить ноги в эти отверстия. Стоило мне войти в мешок, как мужчина потянул материю вверх, пока она плотно не прижалась ко мне снизу. Затем он раскатал края, натянув мешок на меня, при этом мои руки оказались внутри. Когда надзиратель затянул рамень, закрепив его пряжкой, то я, хотя мои ноги торчали из отверстий, оказалась полностью беспомощной. Мой испуганный взгляд метался то на тюремщика, то на его шестилапого спутника, то вверх на платформу, видневшуюся далеко в вышине. Я пыталась дать понять, что хотела говорить. Но мужчина только поправил свернутую тунику в моём рту, засунув её глубже. Намёк на то, что говорить мне не позволено, был ясен без слов. Всё что я могла, это только жалобно посмотреть на него поверх кляпа. Но он не обращал на мои умоляющие взгляды никакого внимания. Отступив от меня, надзиратель, занялся своим животным. Он отстегнул поводок от ошейника и прикрепил его к своему поясу. Затем мужчина вернулся ко мне, и дважды потянул за верёвку, которая сразу, изрядно напугав меня, начала подниматься. Я дико замотала головой и захныкала. Конечно, я не смела выпустить кляп изо рта. Теперь мои руки были внутри мешка, так что никакого способа вернуть его на место, или даже поймать у меня не было. Я боялась даже думать о том, что могут сделать со мной за то, что я позволю ему упасть, или хотя бы попытаюсь вытолкнуть. К тому же, это была единственная моя одежда в этом месте, что делало её для меня непередаваемо драгоценной, уже не говоря о том, что мне не хотелось быть наказанной. Кроме того, не стоит забывать, что те с кем я имела дело, не были земными мужчинами. Если бы я потеряла одежду, то трудно было сказать, когда мне предоставят другую, да и предоставят ли вообще.

Внезапно я почувствовала, что мои пальцы ног оторвались от камня. Рефлекторно дёрнув ногами, я попытался потянуться ими вниз, в надежде коснуться твёрдой поверхности, но всё было тщетно. Нагруженная моим весом верёвка теперь стала тугой. Я чувствовала, что поднимаюсь. Я увидела, что надзиратель, уже находившийся ниже меня, поставил левую ногу в стремя, и левой же рукой ухватился за верёвку над своей головой, а затем начал подниматься в воздух. Мешок крепился к кольцу, вплетённому в верёвку, посредством собственного карабина, так что даже если девушка во время подъёма начала бы извиваться и дёргаться, мешок останется надёжно закреплённым на верёвке. По крайней мере, я надеялась, что эти кольца выдержат. А ещё мне хотелось надеяться, что веревка окажется достаточно прочной для нашего общего веса.

Посмотрев вниз, я увидела как животное, оставшееся внизу, ещё некоторое время провожало нас взглядом, а затем развернулось и потрусило назад по карнизу, возможно, возвращаясь к своему логову, а может, чтобы патрулировать окрестности. Мешок немного покачивался на верёвке. Возможно, если бы не масса мужчины, стабилизировавшая верёвку, то раскачивание могло быть куда больше и пугающей. Со стремени, кстати, можно даже пользоваться мечом. И его не случайно присоединили к верёвке ниже мешка, во-первых, это облегчало защиту груза, а во-вторых, чтобы стабилизировать мешок, а если потребуется, то и поддержать или успокоить. Впрочем, я и сама старалась успокоиться, и даже не шевелить ногами, не желая проверять на своём опыте прочность колец, которые держали мешок на месте. Фут за футом, немного покачиваясь, веревка шла вверх. Вскоре карниз остался многими ярдами ниже меня.

Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Хотя я и не слышала ни треска рвущейся холстины, хруста прядей верёвки или ремней, но чувство страха меня не покидало. Посмотрев вверх, вдоль верёвки, я не заметила никаких признаков обрыва или расплетания прядей. Всё говорило о том, что и кольца, и верёвка, и ремни надёжны и должны выдержать наш вес. Это придало мне уверенности, а вместе с уверенностью пришло любопытство. Я не была так высоко прежде, по крайней мере, без капюшона и в сознании. А посмотреть здесь было на что. Передо мной раскинулась величественная панорама. Вершины гор складывались в хребты, позади которых виднелись другие горы, дальше и выше тех, что были вблизи. Некоторые вершины были покрыты белыми, сверкающими на солнце снежными шапками. Я обхватила себя руками, и покрепче прикусила тунику зубами. Горный воздух бодрил, но всё же был довольно холодным. А горы были прекрасны.

Через некоторое время я уже смогла расслышать скрип крутящегося барабана лебёдки. Посмотрев вниз, насколько смогла, конечно, я заметила, что надзиратель, скорее всего, тоже любуется горами. Признаться, это поразило меня до глубины души, ведь я считала его грубым бесчувственным мужланом. Возможно, в некотором смысле мы оба чувствовали свою незначительность перед этими горами, и оба видели их удивительность и красоту.

Бросив взгляд вверх, я отметила, что до платформы осталось всего несколько футов, Правда, в квадратном отверстии, сквозь которое мне предстояло попасть наверх, я увидела не лебёдку, как ожидала, а шкив, подвешенный к треноге, через который была переброшена верёвка. Выше платформы стены цитадели уходили дальше, подпирая облака. Возможно, мы чувствовали себя маленькими и незначительными перед горами в их широком безмолвном великолепии, но здешние мужчины сделали себя частью этого. Они, подобно орлам, в этом первозданном великолепии построили здесь для себя логово, настоящее орлиное гнездо.

Наконец, меня втянули сквозь прямоугольное отверстие. Правда подъём на этом не остановился, и меня подняли ещё футов на десять, остановив почти у самого шкива. На некоторое время меня оставили висеть там. Надзиратель перешёл на платформу, едва только стремя поднялось на один уровень с её поверхностью. Первым делом произошёл обмен приветствиями между тюремщиком и мужчинами, стоявшими на платформе и одетыми в алые туники. Не было никаких сомнений, что эта одежда была чем-то вроде местной униформы или мундира. Я рискнула предположить, что это были стражники или солдаты. Лишь когда надзиратель закончил с рукопожатиями и приветствиями, послышался скрип лебёдки и верёвка поползла вниз. Когда мои ноги оказались достаточно близко к поверхности, тюремщик дотянулся до меня и, подхватив мешок, затащил на платформу. Устоять на ногах получилось с трудом, и не с первого раза. Верёвку опустили ещё на ярд или около того, обеспечив достаточную слабину. Затем мужчина отстегнул карабин мешка от кольца верёвки. Едва меня полностью освободили от верёвки, я поспешила опуститься на колени, как мне и подобало, поскольку я находилась в присутствии мужчин. Кроме того, мне казалось, что так я буду устойчивее и подальше от открытого в пропасть отверстия.

С платформы открывался прекрасный вид на горы. Надзиратель, кстати, также как и я, на некоторое время задержал свой взгляд на окружающем нас великолепии. Однако, остальные из тех, кто стоял на платформе, не уделяли им особого внимания. Несомненно, для них это был просто привычный вид. Я бросила взгляд на своего сопровождающего, а затем быстро опустила голову. И он, и я, оба мы любовались красотой гор, когда нас поднимали на верёвке. Возможно, в тот короткий момент, когда мы висели между землей и небом, между мирами, в своего рода эстетической пустоте, искусственном вакууме, между нами на миг установилось некое равенство. Но вот мы прибыли на платформу, на её твёрдые брусья и доски. Он твёрдо стоял на ногах, а я на коленях. Опять нас разделили вселенского масштаба различия. Я была кейджерой, а он был свободным мужчиной.

— Это что, одна их тех, кто была куплена? — осведомился один из солдат.

Судя по его интонации, можно было заключить, что эти мужчины редко покупали своих женщин.

— Да, — кивнул тюремщик.

— И для какой же цели? — поинтересовался солдат.

Я сразу нетерпеливо навострила ушки.

— Понятия не имею, — пожал плечам мой сопровождающий.

Интересно, задумалась я, могло ли статься, что он действительно этого не знал?

Другой солдат, присев около меня, намотав мои волосы на кулак, довольно резко запрокинул мою голову, давая возможность всем оценить черты моего лица. С нами можно обращаться подобным способом, точно так же, как в моём прежнем мире, можно было бы обращаться, скажем, с лошадью. Не стоит обвинять их в этом. Как не стоит уделять этому особого внимания. В этом мире, как я уже упоминала, мы, женщины, такие как я, фактически считаемся животными.

— Неплохо, — прокомментировал тот, который удерживал меня за волосы.

— Точно, — согласился с ним второй.

— Когда их покупаешь, — усмехнулся третий, — по крайней мере, видно то, что Ты получаешь.

— Полностью с тобой согласен, — поддержал его первый.

Кое-кто из мужчин засмеялся. Это было, насколько я понимаю, своего рода скабрёзная шутка, но ведь здесь не было, ни одной свободной женщины, которых она могла бы оскорбить или шокировать. Моё присутствие не в счёт. Я была кейджерой.

Понятно, что женщин обычно раздевают для детального исследования прежде чем купить. Мужчины предпочитают видеть то, что они получают, целиком и полностью. На Горе говорят: «Только дурак купит одетую женщину». Пожалуй, трудно спорить с этим утверждением.

Кстати, я сама уже через это прошла. Прежде чем меня приобрели, я прошла через пристальное исследование, при котором уделялось внимание каждой детали. Дело дошло даже до моего выступления перед потенциальными покупателями, бывшего почти хореографической постановкой, предназначенной для того, чтобы мои особенности, выражение лица, отношение, движения, очарование и прочие качества могли бы быть оценены по достоинству.

Есть теория, которая подразумевает, что слишком обнажающие одежды, в которых обычно держат кейджер в этом примитивном воинственном варварском мире, мире, в котором рабство закреплено законом, а красавицы расцениваются как одна из форм добычи, делают именно их, рабынь, желанными объектами захвата, пленения и воровства, что по-своему служит чем-то вроде защиты для свободных женщин в их тяжёлых одеждах сокрытия и вуалях. Впрочем, несомненно и то, что существует несколько причин того, что кейджер одевают в такие приметные и откровенные одежды. Одна, чаще всего упоминаемая причина, состоит в том, что это даёт видимое различие в столь глубоко расслоённом обществе между нашим нижайшим положением, отмеченным нашими тряпками или короткими туниками, и благородством свободных женщин, выраженным в сложности, богатстве и витиеватости их аксессуаров. Становится маловероятным, что нас могут перепутать с нашими свободными сёстрами. Однако, я небезосновательно подозреваю, что самые существенные причины, имеют отношение к удовольствию мужчин, которым нравится одевать нас, если вообще одевать, в те наряды, которые обладают максимальными информативными, символическими и возбуждающими эффектами, действующими не только на них, но, и даже прежде всего на самих рабынь. Довольно трудно быть одетой определенным образом, и не постичь при этом со всей ясностью и обоснованностью, что Ты красива и желанна, и являешься собственностью. Это понимание, в свою очередь, увеличивают живость сексуальной реакции. В результате, одежда рабыни, в конечном итоге, воздействует не только на тех, кто видит её, но и на ту, кто носит её, на саму рабыню непосредственно. Что касается причины упомянутой первой, той, что касалась защиты свободных женщин, то я думаю, что в этом определённое рациональное зерно есть. Например, в ситуации связанной с вероятным преследованием или охотой на захватчика, когда отступление с места захвата должно быть произведено максимально быстро, одежды сокрытия, как их часто называют, могут несколько задержать охотника. Кто же захочет рискнуть своей жизнью за женщину только, чтобы позже вернувшись в лагерь, раздеть и обнаружить, что куда лучший экземпляр, можно было бы за несколько медяков купить у какого-нибудь захудалого странствующего торговца? Кому хочется выставить себя дураком? Нет, разумеется, ему может и повезти, и его аркан затянется на настоящем призе. Но даже в этом случае, разве это не будет просто удачным стечением обстоятельств, и не будет ли он сам, в некотором смысле, просто удачливым дураком? Само собой, профессиональные работорговцы в этом мире традиционно много внимания уделяют этим вопросам, выделяя немалые средства на сбор информации и шпионаж. Ходят слухи, что они иногда работают в тесной кооперации со свободными женщинами, которые владеют общественными ваннами, термами и тому подобными заведениями, посещаемыми свободными женщинами. Конечно, при захвате городов, или в тщательно спланированных набегах, на отдельные виллы или башни, совершённых отрядами из нескольких мужчин, много времени может уйти на сортировку пленниц на полевых девок, рабынь для кухни и прачечной, девок чайника-и-циновки, рабынь башни, рабынь для удовольствий и так далее. В захваченном городе женщину можно раздеть или просто приказать ей раздеться самой. Вот тогда можно спокойно решить, накинуть ли её на шею свою верёвку или, в некоторых случаях, связать её, а затем вставить в прокол в носу кольцо, к которому может быть пристёгнут поводок. Иногда у одного воина может быть несколько пленных женщин, торопливо семенящих следом за ним, на поводках, зажатых в его кулаке. Когда город взят дисциплинированной силой, то женщин зачастую просто связывают до полной беспомощности и оставляют некую метку, оставив в таком месте, где их легко может подобрать трофейная команда и вернуть оригинальному захватчику. Метки могут быть самыми разными. Иногда это могут быть имя или символ, написанный прямо на теле пленницы. Иногда к ней могут прикрепить некий символ, скажем, бирку, висящую на проволоке, пропущенной через прокол в мочке уха женщины.

Стоит отметить, что женщины моего мира, по большей части не прячут лицо под вуалью. Таким образом, мужчины с Гора, прибывающие на Землю, несомненно, с разными целями, одной из которых, как выяснилось, является приобретение женщин для этого мира, женщин, которым предстоит стать, такими как я, не сталкиваются с большими трудностями в оценке и выборе товара. Не сомневаюсь, что им даже доставляет удовольствие, сделать это совершенно открыто. Насколько всё это удобно для них! Ведь товар, если можно так выразиться, представлен лицом.

Какая культура, часто спрашивала я себя, позволяет своим женщинам так откровенно выставлять себя напоказ, так нагло, так публично и удобно для осмотра мужчинами? И что это за женщины? Неужели у них, так надменно демонстрирующих себя, не возникает никаких подозрений относительно того, как они предстают перед мужчинами? Они что, хотят оскорбить мужчин? Или хотят поиздеваться и подразнить мужчин? А может в своей неудовлетворённости они хотят бросить мужчинам вызов? Или же на самом деле они, на неком тайном уровне, хотят, чтобы мужчины взяли их в свои руки и принудили делать то, что они, мужчины, хотят? Так не мечтают ли они на неком подсознательном уровне о железе и цепях?

Не без огорчения я теперь вспоминала, как нравилось мне в моём прежнем мире, дразнить парней. Однако теперь я уже принадлежала мужчинам.

Солдат выпустил мои волосы, и я поскорее опустила голова. Платформа, на которой я стояла на коленях, представляла собой квадрат со стороной около двадцати футов, а отверстие в центре — прямоугольник приблизительно четыре на пять футов. Она выдвигалась из стены цитадели. Возможно, эта платформа была достаточно большой, чтобы на неё могла сесть одна из тех огромных птиц, что я во множестве видела за последние дни. Насколько я смогла рассмотреть, тренога, сооружение из трёх мощных брусьев и шкива, облегчавшего движение веревки, была разборной и могла быть легко, как установлена, так и демонтирована. Позади платформы, возвышались двойные ворота, створки которых в данный момент были открыты внутрь. Конструкция ворот была такова, то платформа, если тренога не была установлена, могла выдвигаться и убираться, независимо от положения створок ворот. В каждой из двух створок имела дверные проёмы меньшего размера, через которые мог бы пройти только один человек. Похоже все эти меры позволяли несколько вариантов использования ворот. Самые очевидные, это когда ворота закрыты и платформа убрана, ворота закрыты — платформа выдвинута и ворота открытые, а платформа либо выдвинута, либо убрана. Не хотелось бы мне оказаться на этой платформе, в тот момент, когда ворота будут закрыты, а платформа начнёт задвигаться. Внезапно, стоило мне только об этом подумать, платформа действительно начала пятиться в цитадель. Я заскулила, конечно, не смея подняться с колен. Посмотрев вверх, я увидела, как стена, тяжёлая и угрожающая, сначала надвинулась на меня, а потом исчезла, сменившись каменным потолком, из продолговатой щели которого, торчали устрашающего вида шипы, большой решётки. Мне даже страшно было себе представить, что было бы с тем, кто оказался бы под теми шипами, когда решётка будет сброшена. Как только край платформы поравнялся с внутренним порогом ворот, раздался грохот, и движение прекратилось. Теперь мы находились внутри воротного коридора. Кстати, в этом положении установленная на платформе тренога не мешала закрыть ворота, так что разбирать её особой нужды не было. Затем я увидела, как с грохотом и лязгом тяжёлая решётка пошла вниз и остановилась, только когда шипы вошли в свои гнезда в каменном пороге. Оглянувшись, я рассмотрела и лебёдку, стоявшую позади, внутри воротного коридора. Наконец, грохнули, закрывшись, створки ворот.

Стоя на коленях на платформе, а наблюдала, как задвигается пара массивных толстых засовов, медленно скользивших вдоль внутренних поверхностей ворот. Должно быть, они весили не одну сотню фунтов. Но вот они остановились, заняв своё место внутри устрашающих размеров железных скоб.

Теперь ворота были закрыты, и надёжно заперты. Тяжёлые ворота, высокие. Когда их закрывали, я успела рассмотреть, что толщиной они были не меньше фута. Внешние их поверхности были облицованы медными листами, судя по всему, чтобы защитить дерево от огня.

Как беспомощно чувствовала я себя, стоя на коленях на платформе, упакованная в мешок, с плотно прижатыми к торсу ремнём плечами рук. Ещё один ремень, затянутый на моей шее, закреплял горловину мешка.

Тяжелые доски, которые покрывали платформу, были грубы. Мои колени и пальцы ног горели от множества впившихся в них заноз. Впрочем, подошвы ног горели ничуть не меньше, после прогулки по шершавой поверхности карниза. Тут и там на платформе виднелось множество глубоких полукруглых каверн, то ли следы ударов неким оружием, то ли когтей тех гигантских птиц.

Я не знала, где я оказалась! Я не просила, чтобы меня сюда приносили! Что я здесь делала? Это даже не был мой мир! Мне было страшно. Каким далёким теперь казался мне мой собственный мир и моё прошлое.

— Я сообщу им, что Ты здесь, — бросил один из солдат, покидая платформу.

А мы остались, похоже, чего-то или кого-то ожидая, и понимание этого ничуть не ослабляло моих дурных предчувствий.

Что я здесь делала? Почему мне не досталась такая же судьба как другим девушкам, рутинно обработанным и быстро проданным с аукциона некому лицу, предложившему самую высокую цену, чтобы заковать их в наручники и увести свою босоногую собственность, испуганную, но надеющуюся, к своему новому месту жительства? Как так вышло, что моя судьба столь отличается от их?

Мы ждали на выдвинутой платформе. Не знаю, сколько мы прождали, но мне казалось, что время тянется невыразимо медленно.

Мои руки находились внутри мешка, где уже стало довольно жарко, но кожа моих обнаженных ног ощущала прохладный горный воздух. Лёгкий сквозняк, словно играя моими волосами, перекинул их на лицо. Я немного тряхнула головой, постаравшись откинуть волосы от глаз. Руками-то я воспользоваться не могла.

— Спокойно, маленькая вуло, — бросил один из мужчин, при этом он сам зачесал мои волосы за спину, убрав их с моего лица своей большой рукой.

Я посмотрела на него с благодарностью, и сразу опустила голову. Господа часто бывают добры к нам, поскольку мы настолько беспомощны, и в конце концов, принадлежим им. Но при этом, они всегда — господа.

Я была благодарна за его незначительное проявление доброты. Прикосновение, улыбка, леденец, печенье, так много значат для нас. Мы — кейджеры.

В моем прежнем мире мне не хватало идентичности. Возможно, не только мне, но всем нам. На Земле роли и маски помогали обойтись без идентичности, убежать от реальности. Конечно, нам всем говорили, что мы были реальными, но стоило нам поинтересоваться относительно того, что было той реальностью, как мы получали уклончивые ответы. Полагаю, что мы, и сами знали это, ведь когда мы пытались коснуться той воображаемой реальности, наши руки проходили сквозь неё, как сквозь пустоту. Оказывается, её там не существовало. И если мы были её частью, то тогда не существовало и нас. Но мы-то знали, что были настоящими, чем-то иным, чем-то вне масок и ролей. Не все горят желанием исчезнуть под маской или даже прятаться за ней. Казалось, что мы все чего-то ждали. Предполагалось, что мы, молодые ждали. А реальность была за углом. Существование и правду следовало отложить ещё на один день, каждый день на следующий день. Таким образом, мы ждали, и отвлекали себя слащавой ложью. Но где был конец всего этого? Так может, были реальны те, кто старше нас? А не могло ли случиться так, что старшие тоже ждали? Не смущались ли и он признать это? И были ли наши родители реальны? Раскрыли ли они за свои более долгие жизни те тайны, которые они отказывались нам показать? Наверное, это ужасно, заглянуть за маску и ничего там не увидеть. Маски тоже могут быть жадными. Сколько криков было заглушено масками? А сколько тех, кто уже не кричит, не сознавая того, что уже сам стал маской, и что теперь не является ничем кроме маски?

Мы ждали возвращения ушедшего солдата.

Почему получилось так, что я оказалась здесь? Не было ли то, что я оказалась здесь безумием? Но ведь я здесь. И здесь у меня есть реальность. Здесь у меня есть идентичность. Здесь нет никаких проблем с идентичностью. Мне больше не нужно ждать в неком продуваемом всеми ветрами месте, на неком одиноком мосту или углу оживленной улицы, надеясь встретить себя. Это рандеву уже состоялось. Здесь, наконец-то, я была чем-то реальным. Здесь у меня была идентичность, и это была идентичность столь же реальная как у собаки или свиньи. Я была кейджерой.

Услышав шаги, а подняла взгляд, но тут же его опустила.

— Веди её, — приказал солдат, остановившийся дюжине футов от нас, обращаясь к моему тюремщику.

Я даже ахнуть не успела, как очутилась на ногах. Надзиратель, стоявший позади меня, ухватившись за карабин, прикреплённый к мешку, легко вздёрнул меня на ноги. Меня сразу повело в сторону. Я испугалась, что сейчас упаду. Мои руки были прижаты к телу, и у меня не было никаких шансов как-то остановить или смягчить падение. Но тунику я изо рта не выпустила. К этому моменту она уже была насквозь мокрой и в ней должны были остаться отпечатки моих зубов.

Мой сопровождающий пристегнул карабин лёгкого поводка к маленькому кольцу, имевшемуся на ремне мешка, под моим подбородком. Это событие заставило мои мысли нестись вскачь, порождая самые мрачные предчувствия. Он не брали меня на поводок, там, снаружи, на карнизе. Была ли нужда в этом сейчас? Конечно, нет!

Что же это за место? Что меня здесь ждёт? Этот поводок, конечно, был пристёгнут не для показа, только не здесь и не сейчас. Я отлично поняла, что его цель — управление девушкой, контроль девушки! Или возможно инструктаж девушки! Я уже знала, сколь многое может понять женщина, оказавшись на поводке. Но почему я должна была быть взята на поводок? Внезапно мне стало очень страшно. Внезапно осознала, что попала ещё в большую зависимость от них.

Меня взяли на поводок!

Неужели они думают, что я новообращённая девушка? Хотя, возможно, здесь, в этом месте, я действительно была новичком! Здесь я была неосведомленной рабыней, пока не осознающей свою новую среду обитания и характер здешних мужчин. А может они опасаются, что я могу попытаться убежать или по какой-то причине броситься наутёк? Возможно, ожидается какая-то ситуация, в которой я, охваченная паникой, могла бы, не в силах контролировать себя, попытаться сбежать? Впрочем, теперь, даже если бы я захотела и посмела это сделать, то у меня ничего не получится. Я была на поводке.

Или то, что я оказалась на поводке, должно было научить меня чему-то? Разве я ещё недостаточно изучила, что значит быть рабыней? Очевидно, они проследят, чтобы я поскорее это поняла.

А может меня не взяли на поводок на карнизе, потому что там могла быть не так страшно, не так пугающе, и не так опасно, как здесь? Куда же меня привезли? Что здесь собираются со мной сделать?

Солдат повернулся и зашагал прочь. Надсмотрщик последовал за ним, и мне ничего не оставалось, кроме как поспешить за тянущим меня поводком.

Если бы мужчина решил, что я должна идти впереди, то, скорее всего, он использовал бы для крепления поводка карабин на задней стороне мешка.

Для поводков мужчины этого мира зачастую используют довольно длинную верёвку, шнур или цепочку, а для удобства держат их в руке смотанные петлями. Длинный поводок может служить для связывания невольницы. Кстати, в большинстве своём женщины, если им предстоит идти на поводке, предпочитают следовать за господином, а не идти перед ним. Дело с том, что, шагая впереди, рабыня рискует, если она, скажем, делает это недостаточно красиво, почувствовать свободный конец поводка, использованный в качестве плети. Это — второе преимущество длинного поводка, благодаря которому, владелец, если пожелает, может наказать свою нерадивую собственность. В общем, я, как и большинство, предпочитала следовать за мужчиной.

Опять приходилось спешить. Солдат и надсмотрщик, сжимавший в руке поводок, двигались быстро. Обычно ожидается, что мы будем следовать на соответствующем расстоянии, но далеко не всегда бывает легко выдерживать такой интервал, по самым разным причинам, таким как толпа на улице или скорость держателя поводка. Пару раза меня дергали вперёд так, что я чуть не упала. Поводок часто натягивался втугую. Меня вели по узким проходам. Иногда они были перекрыты решётками с запрещающими знаками и, чтобы пройти требовался пароль. Дважды по пути нам попались женщины, такие же, как и я, но в ошейниках, немедленно опускавшиеся на колени в позу почтения, когда мужчины проходили мимо них. Обе были в коротких туниках, с разрезами по бокам до самой талии. Вообще за всё время нашего движения по этим проходам или улицам мы встретили не так уж много людей, и среди них одного ребенка. Кстати, в другое время я должна была бы встать на колени и перед ними, поскольку они были свободными людьми. Судя по их безразличным взглядам, бросаемым на меня, мм приходилось видеть много женщин, ведомых так же как я. Поводок снова туго натянулся, дёрнув меня вперёд так, что я чуть не потеряла равновесие. Пришлось поспешить.

Не думала, что держать оборону в таких проходах было бы трудно.

Вскоре мы добрались до большой, массивной двери, почти ворот, которую перед нами открыли только после обмена паролями через небольшое окошко, открывшееся внутрь. За дверью находилась комната с высоким сводчатым потолком, очевидно помещение охраны. Внутри дежурили несколько мужчин в алых туниках, у стен стояли столы и скамьи, а с потолка свисали цепи. Выглядело так, что здесь нам необходимо было получить некие бумаги. Один из мужчин, подойдя ко мне, прикрепил тот карабин, что имелся на мешке сзади, к кольцу на одной из висевших цепей. Сопровождавший меня тюремщик, смотал поводок вокруг моей шее, довольно туго, подоткнув под витки свободный конец, чтобы не разматывались, и направился к одному из столов, сопровождаемый солдатом. Как только они оставили меня, двое мужчин посредством цепи, к которой я была теперь прикреплена, начали фут за футом поднимать меня вверх, пока я не оказалась ярдах в пятнадцати над полом, и где-то в трети пути от потолка. На этом подъём закончился и они закрепили цепь. Вот так, вися и покачиваясь, мне предстояло ожидать, пока мой сопровождающий закончит все формальности у одного из столов. Сверху я видела, как он извлёк некие бумаги из своего кошеля и передал их офицеру. Я заключила, что, скорее всего, это были мои бумаги.

Надо признать, что я чувствовала себя ужасно беспомощной, подвешенная таким образом, между полом и потолком. Никакой опоры, и никакой возможности убежать. К тому же, находясь на такой высоте, даже если бы у меня не был заткнут рот, было бы не реально с кем-либо общаться. Приходилось ждать в полном одиночестве. Ждать к удовольствию других.

Надзиратель и солдат, пришедший с ним, всё ещё стояли перед одним из столов.

Вначале я задёргалась, но заметив, что один из солдат смотрит вверх, испугалась и замерла. У меня уже было некоторое представление, ещё со времени моего нахождения в загонах, относительно того, как эти сильные мужчины относятся к борьбе, или даже её попытке, с моей стороны, как впрочем, и со стороны любой кейджеры. Я постаралась успокоиться и не шевелиться, конечно, насколько это было возможно.

Наверху было жарко. Я ещё сильнее прикусила кляп, отчаянно боясь выронить его. Витки поводка, обмотанные вокруг моей шеи, доставляли неудобство.

Услышав скрип двери, я посмотрела вниз и увидела, как в помещение, стараясь держаться незаметно, как это и подобало таким, как она, вошла женщина с кувшином, одетая в короткую тунику. Она бросила взгляд вверх, но сразу опустила глаза, явно потеряв ко мне интерес. Похоже, что в этом месте ей приходилось видеть множество женщин, возможно даже свободных женщин, подвешенных таким образом, с помощью мешка и цепи. Готовые цепи позволяли предположить, что здесь это было обычным зрелищем. Как нетрудно догадаться, такое устройство было весьма эффективно. С другой стороны я предположила бы, что оно разработано, прежде всего, для свободных женщинам, пленниц или новообращённых кейджер, которые ещё не до конца поняли значение их ошейников. Признаться, я не думала, что данное устройство было необходимо для такой, как я. Конечно, я не так много времени провела в рабстве, и меня ещё можно считать новой кейджерой, но, то обучение, что я прошла в загонах, было весьма эффективно. Пусть я и недолго пробыла в этом мире, но что такое дисциплина я уже знала отлично.

Кейджера, вошедшая с кувшином, была в ошейнике, конечно. Я смогла рассмотреть его даже с такой высоты. Плоский, узкий, порядку полудюйма шириной, плотно прилегающий, в общем, самый обычный ошейник. Женщина была блондинкой. Я отметила это с некоторым презрением и, чего уж там, немного с ревностью. Возможно, это было что-то вроде комплекса доставшегося мне в наследство от моего прежнего мира. Дело в том, что в этом мире, мужчины, как оказалось, предпочитают скорее брюнеток. Считается, хотя я и не знаю насколько это правда, что они намного легче и быстрее возбуждаются, и оттого оказываются беспомощнее и любвеобильнее на мехах. Однако, что и говорить, светлые волосы, по-настоящему светлые волосы, довольны редки в этом мире, за исключением некоторых регионом, впрочем, как и в моём прежнем мире. Результатом этой редкости, как нетрудно догадаться, становится некоторое увеличение их ценности на рынке, за исключением северных областей, где такой цвет волос весьма распространён. Волосы кейджер, выставленных на продажу, кстати, никогда не окрашивают, или, если так получилось, что они уже окрашены, то это ясно даётся понять покупателям. Просто если гореанин полагает, что его обманули, то он, насколько я понимаю, может доставить немало неприятностей. Что же касается страсти, то я полагаю, что блондинки, по крайней мере, если ими должным образом управлять и держать под соответствующей дисциплиной, также отзывчивы и любвеобильны. Они просто обязаны быть таковыми. Фригидность не разрешена кейджерам. Мы же не свободные женщины. Если это кого-то интересует, то я могла бы упомянуть, что в загонах насмотрелась на блондинок, ползавших на животах и, со слезами на глазах, умолявших охранников о прикосновении, ничуть не хуже брюнеток или рыжих. Думаю, что на самом деле всё зависит не от цвета волос, а от каждой отдельно взятой женщины. Мимоходом можно упомянуть, что на многих невольничьих рынках, самыми дорогими женщинами являются те, чьи волосы имеют тёмно-рыжий оттенок. Этот цвет чрезвычайно ценят у кейджер. Так что продавец, не привязанный к какому-либо конкретному месту, если захочет обмануть покупателей и поднять цену невольницы, скорее, окрасит её волосы в тёмно-рыжий цвет, а не в белый.

Судя по тому, что я видела со своего положения, офицер, сидевший за тем столом, за которым решались проблемы с моими бумагами, пребывал в некоторой растерянности, которую мой сопровождающий никак не мог рассеять.

К своему раздражению, я отметила, что тот мужчина, который до того проявлял интерес ко мне, теперь не сводил глаз с блондинки. Но я-то была привлекательнее, чем она! Женщина перелила немного жидкости из кувшина в один из сосудов на столе. И я была уверена, что эта плутовка отлично знала о том, что он её рассматривает! Внезапно он шагнул и встал совсем вплотную к ней. Женщина подняла голову и, посмотрев в его глаза, развернулась и поспешно направилась к боковому проему, занавешенному расшитой бисером портьерой. Солдат не мешкая, последовал за ней.

Я непроизвольно заёрзала в мешке. Этот мужчина был красавчиком. Не то что уродливый, отталкивающий и грубый гигант-надзиратель. Было бы приятно оказаться в его руках! Возможно, мне стоило бы немного побольше подвигаться перед ним, словно неосторожно.

У меня даже вырвался негромкий стон. Нет, не такой, каким дают понять, что я пытаюсь привлечь к себе внимание. На самом деле, я, конечно, не пыталась привлекать к себе внимания! Я только что издала тихий звук, который на самом деле ничего не означал.

А когда я краем глаза заметила, что один из мужчин внизу посмотрел вверх, я немного подвигала ногами, то сведя их вместе, то слегка разведя, шевеля пальцами ног, и немного сгибая колени. У меня соблазнительные ноги, в этом я была уверена. Я не думала эта демонстрация, даже притом, что совершенно случайная, останется незамеченной такими мужчинами. А я всегда могла бы притвориться, что они меня неправильно поняли. Разумеется, такая защита кейджеры вряд ли окажется для неё эффективной. Действительно, станут ли такие мужчины выяснять, правильно они меня поняли или нет?

— Как её зовут? — полюбопытствовал мужчина, стоявший подо мной, и у меня даже душа в пятки ушла.

— Никак её не зовут, — недовольно буркнул надзиратель.

Признаться, рада я была необыкновенно. Он проявил ко мне интерес. А имя действительно важно. Ведь по нему можно будет отследить девушку. Кроме того, оно полезно, если требуется вызвать её, послать кому-нибудь и так далее. Однако, на данный момент, как я только что узнала, у меня не было имени. И возможно, это даже хорошо, подумалось мне. Эти мужчины, или, по крайней мере, некоторые из них, являлись владельцами чудовищных животных. А значит, и я в этом нисколько не сомневалась, они будут превосходными и суровыми владельцами и для других видов животных, например, соблазнительных маленьких животных, таких как я. Как удачно это для меня! Ведь будь у меня имя, ему было бы несложно потребовать меня к себе. Получается, что у меня меньше поводов для страха, что меня вызовут на меха таких зверей! Но как же мне хотелось иметь имя, хотя я и понимала, что это будет всего лишь рабская кличка, которая к тому же предоставит меня удобству и удовольствию рабовладельцев. Как ещё я могла бы быть вызвана? А ещё его можно было бы написать на черепке, брошенном в урну для жеребьёвки. А ведь я уже много дней провела без мужской ласки! Кто-то должен смилостивиться над бедной кейджерой!

Я предположила, что у меня будет земное имя, раз уж я была землянкой. Эти имена расцениваются здесь не иначе как рабские клички. Иногда их даже дают гореанским девушкам в качестве наказания. Конечно же, я даже не думала возражать. Я только надеялась, что это будет симпатичное имя. И конечно, такое, которое сразу скажет гореанскому владельцу: «рабыня».

Между тем, все дела за столом, очевидно, были улажены, и мы получили разрешение продолжать движение. Наконец-то, меня поставили на пол. Наконец-то я снова почувствовала под ногами твёрдую поверхность! И я снова очутилась среди мужчин. Какой маленькой я казалась себе рядом с ними. Внезапно меня охватил страх. Я больше не была защищена высотой. Впрочем, защита и безопасность этого высокого убежища были весьма призрачны, поскольку полностью оставались на усмотрение других. Мужчины могли предоставить мне их, а могли и забрать, немедленно, стоит им только захотеть.

Поводок был размотан с моего горла и снова крепко зажат в руке моего сопровождающего. Только после этого меня отстегнули от цепи.

Мой тюремщик и солдат, его сопровождавший, и принялись чём-то совещаться, но я особо не вслушивалась. Дело в том, что я заметила, как один из солдат, красавец мужчина, тот самый который смотрел на меня и спросил моё имя, не сводит с меня оценивающих глаз. Я отвела взгляд и вскинула голову. Пусть знает!

Какое мне до него дело! Но он только хлопнул себя по бедру, по-видимому, найдя это забавным. Он что, думает, что я ещё не изучила свой ошейник?

Внезапно я испугалась. А что если он однажды заставит меня дорого заплатить за это выражение лица и за этот жест?

Однако в этот момент мой тюремщик, продолжил путь, следуя за солдатом.

Поводок натянулся, и мне ничего не оставалось кроме как поспешить за ними. А сзади раздался весёлый мужской смех. Честно говоря, в тот момент я больше всего боялась, что они могли запомнить меня.

Мы прошли через двери. Правда, это снова больше напоминало тяжёлые ворота, чем обычные двери.

Я следовала за мужчиной на поводке, по длинному, слабо освещенному проходу, который в нескольких местах был перегорожен, в данный момент незапертыми воротами, некоторые из которых представляли железные решётки, а другие были действительно воротами из дерева, укреплённого металлом. Последние были снабжены узкими прорезями на высоте примерно восемь — десять футов от пола. Позднее я узнала, что это были бойницы, используемые для стрельбы из арбалета. С внутренней стороны створок ворот имелись платформы, на которых должны были стоять стрелки. В то время я не заметила, но были ещё и другие бойницы. Они располагались в стенах наверху, и из них можно было обстреливать пространство перед воротами, если противники добьются сомнительного успеха и доберутся да них. Подозреваю, что в том проходе, а возможно, и вообще во всех этих укреплениях в целом, не было такого места, которое не могло бы быть поражено стрелами и болтами как минимум с двух направлений. Кроме того, через такие отверстия можно было поливать врагов различными агрессивными жидкостями, вроде смолы, кислоты или кипящего масла.

Миновав очередные ворота, мы внезапно оказались в темноте. В абсолютной темноте. Несколько минут мы пробирались через многочисленные больше похожие лабиринты проходы. Иногда нам приходилось останавливаться перед теми или иными воротами, в которые нас впускали только после обмена паролями и отзывами. Думаю, что там были и боковые ответвления, поскольку иногда я ощущала движение воздуха. Если не знать схемы этого лабиринта, то, как мне кажется, можно многие дни потерянно и беспомощно бродить здесь. Один раз я чуть не закричала от ужаса, но кляп, в который я вцепилась ещё отчаяннее, задавил мой вопль, пропустив наружу только тихое мычание. Я почувствовала, как моего бедра коснулся густой сальный мех большого любопытного животного, вероятно такого же, с которым я познакомилась незадолго до того на карнизе. Я понятия не имею, сколько их было в том проходе, но много. И хотя я не могла ничего видеть, но запах их я ощущала часто. Животные вели себя тихо. Лишь однажды я услышала стук когтей одного из них по камню. Ни разу не сверкнул отблеск света в их глаз, потому что в тех проходах не было ни искры света, который можно было бы отразить. Тем не менее, солдат и надзиратель продолжали уверенно двигаться вперёд. Не знаю, помнили ли они эти проходы наизусть, или шли на ощупь, ориентируясь по знакам на стенах или на мостовой. Лично меня направлял поводок. Если бы я не шла вслед за натяжением, то меня нужно было вести неким другим способом. Обычно, на небольшое расстояние рабыню ведут, взяв за волосы, согнув в талии и держа её голову у бедра. Само собой, мы предпочитаем поводок.

Возможно, подумала я, причина, по которой меня взяли на поводок, как раз в том и состояла, что они не хотели, чтобы я потерялась в этой темноте или не поранилась, столкнувшись со стеной, или не бросилась в панике бежать, поняв, что коридор кишит животными, задачей которых, несомненно, было не пропустить любого, кому вход сюда был запрещён. Такие соображения показались мне вполне вероятными и разумными.

Эти мои догадки, несомненно, были верны, но, как я узнала позже, лишь отчасти. У поводка имелись и дополнительные цели, которые стали мне ясны позже.

Несколько раз я запиналась, теряла равновесие, и приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы восстановить его, не грохнувшись на камни. Это не так-то легко было сделать, учитывая, что я не могла использовать руки, плотно прижатые к телу внутри мешка. Оказавшись в таком приспособлении, не только чувствуешь себя совершенно беспомощно, но и становишься очень чувствительной к беспомощности. Чувствуешь себя очень уязвимой. Остаётся только покорно следовать за поводком. Дважды мне всё-таки не удалось устоять на ногах, и я упала, больно ударившись в темноте о камни мостовой. Но поводок тянул меня за собой, и у меня не оставалось иного выбора, кроме как неловко вставать снова спешить за мужчинами.

Мои ноги устали. Подошвы стоп саднило ещё со времени ходьбы по карнизу. Странная это получилась, долгая, утомительная и таинственная прогулка. Но рано или поздно, должны же мы были, наконец, добраться до её конца! В темноте я часто ощущала, что мы поднимались, но трудно было сказать, как высоко мы могли забраться.

Наконец, пройдя через очередную дверь, мы оказались в освещённом проходе, и хотя освещён он был тускло, только двумя факелами, по одному в каждом конце, но даже этот свет резал мне глаза и заставлял отчаянно щуриться. Впрочем, не только мне, поскольку мужчины остановились, выждав некоторое время, чтобы дать глазам приспособиться.

Но когда мои глаза, наконец, привыкли к свету, я отпрянула назад, до предела выбрав слабину поводка. Дело в том, что мы стояли всего в нескольких футах от глубокой впадины, простиравшейся на всю ширину коридора, и приблизительно на пять — семь ярдов в длину, заканчиваясь лишь на несколько футов не доходя до следующей двери, на том конце прохода. Перейти на ту сторону впадины можно было только по узкой выдвигающейся металлической балке, толщиной не меньше двух дюймов, лежавшей параллельно стенам коридора.

Я отрицательно замотала головой. Дико, жалобно, умоляюще. Даже если бы я не была упакована в мешок, мне ни за что не пройти по этой ужасающе узкой балке, зная, что под ногами пропасть. В лучшем случае, при условии, что мои руки были бы свободны, и под угрозой плети, я, возможно, осмелилась бы попытаться медленно переползти по ней на животе, отчаянно цепляясь за неё всем, чем только можно, и трясясь от ужаса. Меня начало потряхивать. У меня уже не было уверенности, что смогу долго оставаться на ногах, настолько они ослабли, и настолько объята страхом я была.

Распахнутыми от ужаса глазами, я уставилась на солдата и надзирателя, и жалобно заскулила. Вдруг мои ноги подкосились, и я осела на мостовую. Стоять я больше была не в силах. Нечего было даже думать о том, чтобы попытаться встать. Всё на что меня хватило, это вскарабкаться на колени и прижаться головой к камням. Я ни слова не могла вымолвить, поскольку рефлекторно вцепилась зубами в кляп. Но мои действия, несомненно, были более чем красноречивыми. Я даже стоять не могла!

Подозреваю, что мой сопровождающий ожидал от меня чего-то подобного. В конце концов, я была не первой кейджерой, которую он привёл в это место. В любом случае он не выразил мне как-либо своё недовольство, не приказал мне подняться на ноги и не стегнул меня концом поводка. Возможно, он ничего другого от меня и не ожидал. А разве гореанская девушка повела бы себя как-то по-другому? Я так не думаю.

Впрочем, реакция всё-таки последовала. Хриплый смех мужчины, который многое прояснил. Так это, получается, была шутка? Ну конечно! До меня внезапно дошло, что он и не ожидал, что я смогу перебраться на ту сторону преграды. Возможно, конечно, некоторые женщины могли бы справиться с этим, и даже в такой упаковке, но я точно не была одной из них.

Солдат, на моих глазах, стремительно перебежал по балке на ту сторону. Надо признать, что я была поражена тем, с какой лёгкостью он это сделал. Но тут моё удивление снова сменилось страданием, поскольку надзиратель шагнул ко мне, наклонился и, подхватив меня, совершенно беспомощную, перебросил через плечо. Мне оставалось только ещё сильнее сжать зубами кляп, чтобы не закричать от страха и не уронить его вниз, в глубину провала. Мужчина нёс меня головой назад, как и положено носить таких женщин, как я. Мы беспомощны в этом положении, не видя, куда нас несут. Когда он ступил на балку, у меня перехватило дыхание. Дышать я смогла начать, только когда мы достигли другого края. К моему облегчению, мы там оказались очень быстро. Тюремщик преодолевал этот узкий мостик, так же стремительно, как это сделал до него солдат. Едва очутившись над ямой, я разглядела блики мерцающего света факелов, отразившегося от торчащих на дне, приблизительно в сорока футах ниже, многочисленных клинков. Возможно, эта балка была достаточно широкой и крепкой для тех, кто приучен к этому, но она казалась мне ужасно узкой, особенно если учесть глубину под ней, уже не говоря об острых клинках. Конечно, я знала, что мужчины в цирке ходили и по ещё более узким и менее устойчивым поверхностям. Но ведь пол под теми поверхностями не был утыкан ножами. Одного вида этих клинков мне хватило, чтобы зажмуриться, и не открывать глаз, пока мы не достигли противоположного конца коридора. Мост со звоном дрожал и вибрировал, под ногами надзирателя.

— Жди здесь, — приказал солдат.

Тюремщик поставил меня на колени около стены и поднял цепь, лежавшую рядом, присоединённую к кольцу в стене. Карабин на мешке защёлкнулся на звене цепи, и я оказалась прикована к стене.

Солдат ушёл, а мы остались ждать.

— Ну что, понравился тебе наш маленький мостик? — поинтересовался надзиратель.

Я отрицательно покачала головой.

— Поверь, в этом месте есть и куда худшие вещи, — предупредил меня он и, поймав мой испуганный взгляд, уточнил: — Ты ведь собираешься быть хорошей маленькой кейджерой, не так ли?

Конечно, я принялась кивать головой.

— Интересно всё-таки, почему тебя купили, — задумчиво проговорил мужчина, глядя на меня сверху вниз.

Я растерянно посмотрела на него. Этого я и сама не знала.

— Нет, Ты, конечно, смазливая, — признал надзиратель.

Я быстро опустила голову. Следует быть осторожной, когда слышишь такое признание от такого мужчины. В конце концов, пряжки мешка были в пределах его досягаемости, а никак не моей.

— Мы сейчас находимся около одной из высоких террас, — сообщил он.

То-то мне показалось, что я почувствовала свежий воздух, сквозивший из-под двери.

— Ты ведь не так долго была кейджерой, не так ли? — осведомился мужчина и, дождавшись моего отрицательного жеста головой, спросил: — Надеюсь, Ты знакома с сигналами кляпа?

Я промычала один раз. Если женщине заткнули рот, то одно мычание или поскуливание означает «Да», а два «Нет».

— Уже лучше, — усмехнулся надзиратель.

Оставалось надеяться, что он не ударит меня за мою недогадливость.

— Ты хочешь их использовать, не правда ли? — поинтересовался он.

я проскулила один раз. Конечно! Конечно!

— Хорошо, — кивнул он. — Ты долго пробыла кейджерой?

Я проскулила дважды.

— Значит, тебе ещё многому предстоит учиться, — заметил мужчина.

Однократное мычание с моей стороны, было признанием его правоты.

— Внутри, — сказал он мне, — Ты окажешься в присутствии офицера. Понимаешь?

Я промычала один раз, хотя в действительности до конца не понимала смысла того, что он говорил. Единственное, что, как мне показалось, я поняла, что где-то внутри, возможно, по другую сторону этой двери, находится человек, занимающий некую значимую должность в этом месте, и перед которым мне вскоре предстояло появляться. Как нетрудно догадаться, для меня это было весьма пугающей информацией.

— Ты хочешь жить, не так ли? — полюбопытствовал мой тюремщик.

На этот раз в моём однократном мычании не прозвучало ни капли неуверенности. Оно было искренним и пылким. Слезы брызнули из моих глаз.

— Ну вот и хорошо, — усмехнулся он.

Ожидание затягивалось.

— Значит, Ты не знаешь, зачем тебя купили? — уточнил он.

Я проскулила дважды, и умоляющими глазами посмотрела на него.

— Вот и я не знаю, — развёл руками толстяк. — Возможно, просто потому, что Ты привлекательная.

Я испуганно опустила взгляд.

— Да, Ты привлекательная, можешь не сомневаться, — заверил меня он.

Я тихонько проскулила, скорее от страха, чем в ответ на его слова.

Я едва могла двигаться в мешке, посредством которого я была прикреплена к стене. Мужчина смотрел на меня с высоты своего роста. Я была полностью в его власти. Но он не расстегнул мешок. Интересно, не могла ли я быть в некотором роде особенной. В загонах, конечно, никто не считал меня чем-то особенным, кроме, разве что того, что обо мне говорили, что я представляю «особый интерес» для сильных мужчин, или, как они грубо шутили, называя меня «соблазнительницей», «тастой» или «сладостью».

Я с жутью посматривала на дверь. Меня мучил вопрос, что же находилось там, за ней.

Вдруг из-за двери, предположительно, с нескольких ярдов позади ней, донёсся удар гонга. Я затравленно посмотрела на надзирателя.

— Спокойно, — бросил он мне, — нас позовут через несколько енов.

Потом мужчина отстегнул карабин поводка от кольца на ремне под моим подбородком, но не убрал, как я было подумала. Он приподнял мой подбородок, опоясал мою шею и защёлкнул карабин прямо на ремне. Таким образом, поводок превратился во что-то вроде кожаного ошейника, плотно прилегавшего к моей шее. Наверное, между петлёй и моим горлом оставалось не больше половины дюйма. Тюремщик резко расширил петлю, так, что карабин ударился по кольцу, вплетённому в поводок и служившему своеобразным ограничителем. Теперь у меня появилось что-то около дюйма слабины в пределах петли. Само собой, у меня не было шанса стянуть с себя такую привязь.

— А теперь, внимание, — сказал мужчина, и несильно дёрнул за поводок.

Я уставилась на него в ужасе. Расширяться петля могла до ограничителя, оставляя около дюйма свободного пространства между моим горлом и кожей, зато при затягивании никакого иного ограничения кроме моей собственной шеи предусмотрено не было. В том виде, в каком в данный момент использовался поводок, он представлял собой ошейник-удавку. Это совершенно отличалось от прежней конструкции, когда карабин был пристёгнут к ремню мешка.

— Ну и как, нравится тебе ошейник-удавка? — язвительно поинтересовался надзиратель и, дождавшись моего двойного стона, пояснил: — Их обычно используют для опасных рабов-мужчин, иногда для новообращённых девушек, бывает для высокомерных свободных женщин, чтобы они поскорее растеряли своё высокомерие, а иногда для неосведомленных или глупых девок. Порой подобным устройством пользуются женщины, для того, чтобы контролировать других женщин, поскольку их сил бывает недостаточно.

Я растерянно посмотрела на него. Признаться, такой ошейник пугал меня.

— Как по-твоему, это необходимо для такой как Ты? — поинтересовался он моим мнением.

Конечно, я промычала дважды.

— Нет, — кивнул толстяк. — Вот и я так думаю. Но мне показалось, что для тебя будет полезно, почувствовать это и понять, что здесь к тебе такое может быть применено.

Я вздрогнула. Вообще-то, мне уже приходилось встречаться с ошейниками-удавками, поскольку они иногда использовались во время моей дрессировки в загонах. Честно говоря, они приводили меня в ужас. Вкратце я ещё вернусь к этому вопросу в следующий раз.

— Хорошо, — улыбнулся мужчина, — вижу, что Ты умная кейджера, и что с пониманием у тебя всё в порядке. Только не стоит этого так бояться, или, по крайней мере, не надо бояться больше, чем это необходимо. А теперь я немного изменю это.

Надзиратель пристегнул карабин к кольцу.

— Вот так, — сказал он, снова дергая за поводок.

На этот раз петля не сжалась на моём горле. Теперь она было приспособлена так, чтобы быть нормальным ошейником. Я даже посмотрела на него с благодарностью. Конечно, я по-прежнему не могла стянуть это с себя.

— Так лучше, не правда ли? — осведомился тюремщик.

Я с облегчением похныкала один раз.

— Похоже, Ты теперь уже не боишься поводка, не так ли? — спросил он.

Двойное мычание.

— Напрасно, — протянул мужчина, и я озадаченно уставилась на него, не понимая, что может быть страшного в обычном поводке.

Но надзиратель не обратил внимания на мои взгляды, занявшись другим делом. Вначале, он отстегнул карабин мешка от цепи.

Я больше не была прикреплена к стене. Затем я почувствовала, что он расстегнул пряжку на мешке. Я заскулила, прося его поговорить со мной.

— Подозреваю, что тебя беспокоит гонг, — предположил толстяк.

Одиночным мычанием я подтвердила его догадку.

— Это был только первый сигнал, — отмахнулся он, так ничего толком и не объяснив.

Едва мешок, освобождённый от креплений, свалился с моего торса, мужчина сразу поставил меня на четвереньки. Моё тело, привыкшее к теплу, внезапно покрылось гусиной кожей от озноба. А всего-то несколько мгновений назад я, изнывавшая от жары внутри мешка и от давления ремня на мои руки прижатые вплотную к телу, мечтала поскорее избавиться от этой «одежды». Теперь моё блестящее от пота тело, страдало от холода, стоявшего в коридоре. Тюремщик, потянул за поводок, заставил меня проползти немного вперёд, ровно настолько, чтобы мои ноги освободились от мешка. Сам мешок надзиратель подобрал, аккуратно свернул и отложил в сторону. Закончив с мешком, он поднял поводок и смотал его петлями, выбрав слабину.

Мы снова замерли в ожидании. Только теперь я была полностью голой и стояла справа от него на четвереньках. Туника всё также оставалась у меня между зубов.

Заметив, с какой опаской я посматриваю на закрытую дверь, толстяк усмехнулся и сказал:

— Помни, что Ты хотела жить.

Я проскулила один раз, в знак согласия. Он смерил меня взглядом. Так мужчины, такие как он, часто смотрят на таких женщин, как я.

— Маленькая смазливая самка слина, — улыбнулся надзиратель.

Хотя я уже успела познакомиться со слином, с тем самым зверем, который патрулировал карниз, но в тот момент, я ещё не знала, что это был именно слин, да и слова этого до сих пор не слышала.

Кстати, на Горе обитает множество разновидностей слинов, приспособленных к разнообразной среде обитания. Самым крупным из них, насколько мне известно, является лесной слин. Также есть песчаные, снежные, и даже несколько видов водных, а точнее морских слинов. Они очень разнятся по окрасу, повадкам и размеру. Но есть несколько пород, которые отличаются довольно маленькими размерами, пушистой шерстью и изяществом. Таких животных иногда держат в качестве домашних любимцев, наподобие земных кошек.

Впрочем, даже не зная, кто такой слин, нетрудно было догадаться, что под выражением «Маленькая смазливая самка слина» следует понимать некое домашнее животное. Я стояла на четвереньках, в каком виде, очевидно, мне предстояло пройти через дверь, ведомой на поводке. Разве можно было ещё яснее дать мне понять, что я была животным?

Тогда я ещё не знала о том, что некоторые рабовладельцы имеют обыкновение, обычно налагая это в качестве наказания, запрещать своим невольницам вертикальное положение и использования человеческой речи. Они должны передвигаться на четвереньках или на животах, общаться только знаками, поскуливанием и стонами, и так далее, оставаться голыми, за исключением ошейников, не пользоваться руки во время еды, в общем, вести себя как четвероногое животное. Само собой используют их тем же способом. Для подобного рода наказаний у гореан есть разные названия, самое распространённое: «наказание самки тарска». Тарски — это похожие на свиней животные. Самцы клыкастые и могут вырастать до весьма солидных размеров. Дикие тарски — животные территориальные и славятся злобным характером. Немало охотников потеряли свои жизни, охотясь на них. Самки размером меньше и клыков у них нет. Доминирующий самец держит их в своей стае, или, если можно так выразиться, в гареме.

— Ты понимаешь что такое поводок? — поинтересовался мужчина.

Я промычала один раз.

— Интересно, — хмыкнул он, а затем, внезапно, без предупреждения, резко дёрнул поводок вверх.

Кожаный шнур врезался в шею под моим подбородком и вздёрнул меня на колени. Я только и успела бросить на него дикий взгляд, пока толстяк на мгновение жёстко задержал меня на месте. Затем мужчина, с лёгкостью и непринужденностью, рывками поводка, начал бросать меня из стороны в сторону. Я то оказывалась ничком на каменном полу, то врезалась в стены, то замирала перед самым краем провала. Наконец, он бросил меня спиной на твёрдый камень и поставил свою, обутую в сандалию ногу мне на живот. Я в ужасе смотрела на возвышавшегося надо мной мужчину. Не успела я прийти в себя, как последовал новый рывок поводка, на этот раз сопровождаемый несильным пинком его ног, перекативший меня сначала на один бок, потом на другой, а в конце бросивший на живот. О, какими твёрдыми были камни! Я дрожала всем телом, ничком лёжа перед ним. Я была в полной его власти. Как оказывается легко мной можно управлять при помощи поводка, даже притом, что мои руки свободны! Меня пробил холодный пот. Не знаю, как мне удалось не выпустить изо рта, зажатую там тунику. На моей спине стояла его нога, удерживая меня в подчинении, прижимая животом к камню. Вдруг поводок снова натянулся, заставив меня выгнуть спину назад и запрокинуть голову. Кожа снова вдавилась в шею под моим подбородком. Опытный господин, управляя женщиной с помощью поводка, всегда избегает оказывать давление на горло. Это может быть чрезвычайно опасно! Давление ошейника любого вида, всегда должно быть направлено на шею высоко под подбородком, либо сзади, либо на боковую поверхность шеи. Мне оставалось только радоваться тому, что надзиратель отрегулировал поводок так, чтобы он больше не был ошейником-удавкой, иначе, я, скорее всего, уже была бы мертва. Конечно, большинство ошейников, как и тот, что в данный момент был на мне, с учётом внесённого изменения, удавками не являются. Такие ошейники, как нетрудно догадаться, могут быть чрезвычайно опасными. В действительности, большинство рабовладельцев избегают использовать их. Они предпочитают выдрессировать своих девушек до такого совершенства, что у них не возникает необходимости в таком устройстве, и конечно, сами девушки идут на многое в усердии и совершенстве своего служения, чтобы избежать применения к ним такого устройства. Но вообще-то имеется масса других устройств таких же, или даже более эффективных используемых при обучении девушки, например такие простые вещи как наручники и стрекало. Впрочем, даже если используется ошейник-удавка, рабыня знает, что в целом у неё нет особых причин для страха, при условии, что она не проявляет ни малейшей капли упорства или непослушания. В противном случае, ей, конечно, есть чего бояться и без петли на шее.

Затем надзиратель свободным концом поводка, сначала связал мне руки за спиной, а потом скрестил мои лодыжки и, до боли подтянув их вверх, привязал к запястьям. Я попыталась дёрнуться, но оказалась совершенно беспомощной. Всё что мне оставалось, это покорно лежать перед ним на животе, выгнувшись дугой, потому что мои запястья были связаны с лодыжками.

Насколько же я была напугана, управляема и контролируема!

— Теперь Ты понимаешь, что значит поводок немного лучше, не так ли? — спросил надзиратель.

Я жалобно проскулила один раз. Теперь-то я знала, что никогда прежде не понимала, что значит поводок и какова его власть надо мной. И это притом, что мужчина отрегулировал его всего лишь как обычный поводок. Я даже представить себе боялась, что было бы со мной, если бы он оставил его в манере ошейника-удавки!

Вот так, я получила дополнительные знания. Подозреваю, что он решил, что я в них нуждалась. Конечно, толстяк был прав, ведь эти знания делали меня лучшей кейджерой, чем я была до того.

Другим устройством, которое может использоваться для обучения, показа, контроля и так далее, является рабская сбруя, к которой также может быть присоединён поводок, но при этом он не касается горла. Кроме того, такая сбруя, хорошо подогнанная по фигуре рабыни, может выглядеть на ней чрезвычайно привлекательно. Обычно на такой сбруе имеется два кольца, одно спереди и одно сзади, для присоединения поводка.

Наконец, тюремщик развязывал мне руки и ноги и жестом показал, что я должна снова встать на четвереньки, и как только я это сделала, мужчина выбрал слабину поводка, и повернул меня головой к двери.

Мне предстояло войти в эту дверь на четвереньках и ведомой на поводке. Я была рабыней, по сути, животным, соответственно меня и собирались представить тому, кто находился по ту сторону двери, как животное. Разве что поводок теперь был обычным. Для меня не требовался ошейник-удавка.

— Скоро, маленькая таста, — усмехнулся надзиратель. — Уже скоро.

Мы ждали. Мои колени и ладони рук, болели от долгого стояния на шершавом камне. После короткого инструктажа об использовании поводка на моём теле появилось немало синяков и ссадин, которые теперь тоже давали о себе знать, отдаваясь тупой болью.

Мне в очередной раз продемонстрировали, кем я была, позволив ещё яснее почувствовать это на своей коже. Теперь я стала большей кейджерой, чем была этим утром.

Думаю, это было своеобразным проявлением доброты со стороны надзирателя. Он просто хотел, чтобы я выжила.

Вдруг из-за двери, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, донёсся удар гонга. Дверь открылась.

— Вперёд маленькая таста, — скомандовал мужчина, натягивая поводок, и я поползла к дверному проёму.

Глава 11

Первое, что я почувствовала, миновав дверь, это свежий воздух. Ветер тут же принялся играть моими волосами, забросив их за спину. На мгновение подняв голову, я поняла, что оказалась на круглой мощёной камнем площадке, довольно большой, не меньше сорока ярдов в диаметре. Очевидно, это была крыша бастиона или башни, примыкавшая к другой башне, из которой мы вышли, наподобие балкона. По периметру, развёрнутые наружу, стояли, различные сооружения оборонительного характера, частично подвижные, а частично стационарные, имевшие крыши. Над площадкой, поддерживаемые столбами, вибрировали многочисленные нити тонкой проволоки, отбрасывавшие почти невидимые тени.

Поразило распростёршееся над головой небо, необыкновенно яркого голубого оттенка, по которому плыли эскадры облаков. Воздух этого мира, чистый и свежий, здесь был чист и свеж особенно.

На противоположной, дальней от двери, стороне этой площадки, ближе к зубцам, огораживавшим внешний край окружности, имелось каменное возвышение, к которому вели три ступени. На вершине этого постамента возвышался стул, больше похожий на трон.

Я ползла вперёд немного впереди надзирателя, который, с поводком в руке, шагал слева от меня.

— Стоять, — негромко скомандовал он, натягивая поводок.

Я замерла, подняв голову, чтобы осмотреться. На террасе в данный момент находились несколько человек, в основном собравшихся около возвышения, а частью прямо на нём. Взгляды всех их были обращены на меня. Поняв, что являюсь объектом их пристального внимания, я поскорее опустила голову.

Я не понимала, чего они ждут от меня. Что я должна делать?

Затем мой сопровождающий, к моему удивлению, снял поводок с моей шеи. Возможно, он получил некий знак с постамента. Этого я знать не могла, поскольку смотрела вниз, оставаясь на четвереньках с опущенной вниз головой.

Чего они хотели от меня? А ещё меня мучил вопрос, была ли я достойна того, чтобы оказаться здесь. Действительно ли я настолько хороша? Смогу ли я оправдать их ожидания? Мой опыт, полученный в загонах, вроде бы свидетельствовал о том, что я могла бы быть способна на это. Там я была весьма популярна, по крайней мере, среди большинства, если не считать единственного исключения.

Оставалось надеяться на то, что те, кто принял решение о моей доставке сюда, знали своё дело. Я не хотела умирать!

Я понимала, что в этом месте есть множество других женщин, несомненно, женщин этого мира. Как они будут рассматривать меня? Нетрудно было предположить, что, скорее всего, они будут относиться ко мне как к чему-то мелкому и незначительному, что гораздо ниже их, даже если их собственные хорошенькие шейки окружены сталью ошейников.

Кстати, помимо меня самой на этой террасе присутствовала ещё одна женщина. Она была одета в алый шёлк и богато украшена драгоценностями. И на ней не было вуали. Её лицо, как и моё собственное, было обнажено. Любой мог рассматривать его, как им это нравилось. Женщина стояла на коленях, слева от стула или, может быть трона, к которому она была прикована цепью за шею. С другой стороны от трона, положив крупную треугольную голову на лапы, лениво разлёгся шестилапый зверь, мало чем отличавшийся от того, с которым я познакомилась на тюремном карнизе. Он тоже был прикован цепью. То, что зверь находился по правую руку от стула, а женщины только по левую, показывало, что она была ниже его. В этом мире такой символизм был очень важен.

На троне восседал мужчина в богатых алых с пурпурным одеждах. Обращали на себя внимание необыкновенно широкие плечи и большие руки этого человека. Кроме того, он был поразительно красив. Ноги были обуты в золочёные сандалии, а на голове, пересекая лоб, красовался золотой обруч.

Мужчина небрежным жестом дал мне понять, что я должна подняться. Теперь я стояла приблизительно в пятидесяти футах перед возвышением.

Затем мужчина на троне указал, что я могу вытащить тунику изо рта, что я с благодарностью и сделала, зажав в правой руке комок промокшей насквозь ткани. Далее он перекинулся парой фраз с одним из мужчин, стоявших около него. Среди них, кстати, был и тот солдат, который сопровождал нас досюда, но разговаривал он не с ним.

Я старалась стоять перед ними наилучшим образом. Насколько, пришла мне в голову мысль, отличалось это от моего прежнего мира. Как далеко я оказалась от магазинов и торговых центров. Интересно, как стояли бы перед такими мужчинами, истинными владельцами женщин, мои прежние подруги Джин, Присцилла, Сандра и Салли.

Я решила, что мужчина на троне остался доволен мной. Во мне крепла уверенность, что его комментарий, обращённый к товарищу, стоявшему рядом с ним, был благоприятным ко мне. Зато женщина, стоявшая на коленях слева от него, очень довольной не выглядела. Это, конечно, было очко в мою пользу. Она явно не хотела, чтобы я присутствовала здесь. В этом я была уверена. С каким раздражением анна смотрела на меня! Впрочем, мне она тоже не понравилась. Пусть лучше за собой смотрит, и бережёт своё место на цепи! Я уже ненавидела её!

Обведя глазами собравшихся здесь мужчин, внимательно рассматривавших меня, я встала ещё прямее и изящнее.

— Шлюха, — выплюнула женщина.

Я сделала вид, что не услышала её комментария. Вероятно, она должна была быть высокой рабыней, раз у нее было разрешение говорить. Безусловно, такое разрешение может быть немедленно отменено, достаточно одного слова. Если мужчины не желают нас слушать нас, нам ничего другого не остаётся, кроме как молчать.

В какой-то момент мне казалось, что я смогла ощутить интерес проявляемый мужчинами ко мне. Это было похоже на дуновение тёплого ветра, на волну желания. Честно говоря, это заставило меня почувствовать некоторое облегчение. Теперь я была ещё более уверена, что работорговцы, захватившие меня, туго знали своё дело, по крайней мере, внешне всё говорило за это. Похоже, я была именно той, то кого вполне могли бы ожидать заслуженного появления на прилавке невольничьего рынка. Интересно, а только ли я знала тогда о том, что и «внутренне», если можно так выразиться об этих вопросах, я была из тех, кто заслуженно стоял бы на таком месте, что в действительности, я была той, кто, в некотором смысле, принадлежал этому прилавку. Не получилось ли так, что они узнали об этом, и даже лучше меня самой, по неким намёкам, которые я им дала, и о которых сама даже не догадывалась? Это казалось очень даже возможным. Насколько же тогда были они квалифицированны? Можно не сомневаться, что весьма квалифицированны. И уж тем более, нечего было сомневаться в результатах тех исследований, что с беспощадной тщательностью были проведены в загонах, окончательно прояснив такие вопросы. Причём исследования были не только проведены, но все результаты, касающиеся этих вопросов, первоначально к моей тревоге, поскольку я считала их своими интимными и тщательно хранимыми тайнами, были безжалостно запротоколированы в моих бумагах.

Мужчина на троне смерил меня взглядом и снова сказал что-то стоящим рядом с ним. Те, по-видимому, выполняя распоряжение, отстегнули цепь от ошейника чудовищного животного и сняли ошейник с шеи женщины. Шестилапый монстр, лежавший справа от трона, лениво зевнул, встал и встряхнулся. Женщина так и осталась стоять на коленях, рядом с подлокотником трона.

Думаю, не надо объяснять, насколько меня не обрадовал тот факт, что животное освободили от привязи. Однако никого из остальных, казалось, это не встревожило.

Мужчина на троне махнул мне рукой, давая понять, что я должна подойти ближе. Я сделала несколько нерешительных шагов в сторону возвышения. Но внезапно мои ноги словно приросли к полу, не желая двигаться. Я вскинула руки к лицу, закрыла ими глаза, и испуганно закричала. Я боялась даже пошевелиться! Животное, мягко переступая своими лапами, спустилось с постамента и оказалось рядом со мной. Извиваясь словно змея, оно сделало несколько кругов вокруг меня, и остановилось за моей спиной.

Со всех сторон послышались смешки. Похоже, мой испуг только позабавил их! Сделав над собой усилие, я убрала руки от лица и открыла глаза. Я всё ещё была жива!

— Глупая девка, — презрительно скривила губы женщина.

Есть существенная разница между смертельным броском такого животного, прямым, свирепым, яростным, диким, жестоким, жадным, делаемым после нескольких разведывательных выпадов, и тем как оно подошло ко мне в тот раз. Но я-то об этом тогда ничего не знала. Впрочем, я думаю, что даже те, кто знаком с этим миром, вряд ли остался бы хладнокровным, наблюдая его приближение, особенно если бы сам был таким животным, как я.

— Не бойся, — успокоил меня человек, сидевший на троне, и я одарила его благодарным взглядом. — Он не тронет тебя. Если только я не прикажу ему это сделать.

Моё спокойствие мгновенно сменилось испуганным оцепенением, но я нашла в себе силы кивнуть, показывая, что поняла его.

— Насколько я понял, она мало что знает о нашем мире, — подсказал надзиратель, и я обратила внимание, что некоторые из мужчин стоявших рядом с троном обменялись взглядами.

— Она глупая, — снова влезла со своим презрительным комментарием женщина.

Мне стало интересно, не потому ли они отпустили зверя, возможно, зная о том, что его любопытная натура заставит его подойти ко мне, что хотели устроить мне своего рода тест, своеобразную оценку степени моего знания этого мира и его реалий.

Я вздрогнула, ощутив дыхание животного на моих икрах.

— Подойди ближе, — велел мужчина, сидевший на троне.

Сделав несколько шагов вперёд, я замерла, не дойдя нескольких футов до первой ступени возвышения, остановленная его предупреждающим взглядом.

— Положи тунику, — приказал он, — и медленно повернись один раз.

Я послушно выполнила его команду и, сделав полный оборот, снова замерла лицом к нему.

— Ты обучена? — осведомился мужчина.

— До некоторой степени, Господин, — осторожно и несколько удивлённо отозвалась я, поскольку подозревала, что он должен был знать это.

— Ты знаешь, где тебя обучали? — спросил он.

— Нет, Господин, — ответила я.

— А знаешь ли Ты, где находишься сейчас? — уточнил мужчина.

— Нет, Господин, — повторила я прежний ответ.

— Насколько я понимаю, Ты умеешь двигаться способом, который может оказаться небезынтересным для нас, — усмехнулся он и, поймав мой испуганный взгляд, спросил: — Это ведь весьма уместно для той, кем Ты являешься, не так ли?

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Тогда, начинай, — потребовал мужчина на троне, и я, не мешкая ни секунды, приступила к исполнению примерно той же композиции, что демонстрировала в доме, из которого была продана, перед агентами или покупателями.

— Ого! — выдохнул один из мужчин.

Таким как мы следует уметь демонстрировать себя, причём наилучшим образом, как товар, которым мы собственно и являемся. Большую часть того, что я исполнила на той террасе, мне было преподано в загонах, но кое-что также было добавлено мной самой. Это пришло из моего собственного я, и это было всего лишь повторением тех движений, которые я пробовала ещё в моём прежнем мире, перед зеркалом, в одиночестве моей спальни. Иногда во время таких тайных представлений, а в действительности, танцев женщины как она есть и кем она на самом деле является, такой дерзкой и нахальной, но настоящей и честной, и одновременно такой трогательной и уязвимой, полной потребностей, а главное полностью и абсолютно отличающейся от мужчин, я внезапно отворачивалась от зеркала, заливаясь слезами и крича от позора, испуганная, несчастная и смущённая тем, что я оказалась одной из тех женщин, которые могли бы быть столь желанными и прекрасными, но для моего мира, столь законченно и запретно женственными. Однако позже, я снова вставала лицом к зеркалу, решительно и невозмутимо, окончательно и даже сердито, принимая истинность того, что я была, есть и должна быть женщиной, полностью женщиной, в каждом движении, во всём захватывающем многообразии, во всём богатстве, уязвимости и изумительности.

— Превосходно! — воскликнул кто-то из присутствующих.

Как же рада я была! Хотя, конечно, весьма опасно это, показывать свою истинную женственность перед сильными мужчинами. Но здесь у меня не было никакого иного выбора. Я должна быть той, кто я есть.

Мое выступление должно было быть завершено «движениями на полу», и я сначала опустилась на колени, потом на четвереньки, а затем на живот и на спину.

— Великолепно! — не выдержал ещё один мужчина.

— Замечательно! — поддержал его второй, а многие из собравшихся ударили себя по левым плечам, выражая тем самым своё одобрение.

Я отметила, какая ярость пылала в глазах, смотревшей на меня женщины в алом шёлке, стоявшей на коленях по левую руку от сидевшего на троне мужчины.

— Прекрасно! — послышался чей-то восхищённый возглас.

Я лежала перед постаментом, распластавшись на спине, с трудом переводя дыхание. Моё тело, даже несмотря на прохладный ветер, гулявший на такой высоте, покрылось потом. Я повернула голову вправо и посмотрела на восседавшего на троне человека.

— Превосходный, великолепно, — галдели окружавшие его мужчины.

Однако прочитать выражение лица того, кто сидел на троне, у меня не получалось.

Перевернувшись на живот, и опираясь на вытянутые руки, я приподняла торс над полом и посмотрела на него. Достаточно ли хорошо у меня получилось? Сочтёт ли он меня приемлемой?

Мужчины, столпившиеся вокруг стула, тоже выжидающе смотрели на его обитателя. Но он молчал и задумчиво рассматривал меня. Я отвела глаза, уставившись вниз и вправо, неспособная выдержать его пристального взгляда.

— Пусть её накормят, — наконец, сказал он.

Я рухнула на живот. Мои руки подкосились, более не в силах держать вес моего тела. Я лежала перед возвышением и дрожала. Меня собирались накормить, а значит, оставить в живых, по крайней мере, на какое-то время. Всё выглядело так, что мужчина на троне не остался мною недовольным. А чувствовала, что это решение было одобрительно встречено всеми присутствовавшими на террасе, несомненно, за одним исключением.

Женщина, одетая в алый шёлк поднялась на ноги, не особенно заботясь о том, чтобы скрывать своё раздражение. На её шее красовался узкий ошейник, который прежде был прикрыт более широким и тяжёлым ошейником, к которому была прикреплена цепь. Признаться, я была рада увидеть на ней этот ошейник. Значит, она тоже была не более чем рабыней! Кейджера направилась в сторону маленького стола, стоявшего под крышей одного из оборонительных орудий. Женщина вытряхнула что-то из матерчатого мешка в мелкую миску, а затем нацедила туда немного воды из глиняного кувшина, и принялась перемешивать полученную массу. Держа миску в левой руке, правой она, к моей тревоге, подняла со стола длинный гибкий прут стрекала, и направилась ко мне. Признаться, вид этого инструмент в её руке не принёс мне радости. Вернувшись к постаменту, женщина поставила миску на мощёный камнем пол перед ступенями, немного правее центра, если смотреть с моей стороны, и недвусмысленно указала на пищу стрекалом. Я поднялась на четвереньки и, подползя к миске, наклонилась над ней.

— Что Ты думаешь о ней, моя дорогая Дорна? — задал ей вопрос мужчина, сидевший на троне.

— Она ничего не стоит, — презрительно бросила та.

— Ну, возможно, не совсем бесполезна, — предположил он.

— Она достойна только расчёсывать волосы истинной женщине, да и то только в лучшем случае, — заявила та, которую, как выяснилось, звали Дорна.

Мужчина в ответ только усмехнулся.

— Отдайте её мне, как рабыню рабыни, — попросила она, — чтобы я могла делать с ней всё, что мне понравится.

— Для неё есть другое назначение, — сообщил ей мужчина, — и я не думаю, что Ты останешься недовольна этим.

— О? — заинтересованно протянула рабыня.

— Сама увидишь, — не стал удовлетворять её любопытства тот.

Честно говоря, этот разговор несколько встревожил меня.

— Продолжай есть, — бросила мне женщина.

И я снова уткнулась лицом в миску, в которой была рабская каша.

Конечно, еда в миске была самой настоящей, хотя и простой и безвкусной, однако цель этого кормления, прежде всего, была символической или ритуальной. Меня кормили, как существо определённого вида, определённым способом, и определенным сортом пищи. У меня не было никаких заблуждений или иллюзий относительно того, чем я была, как я питалась, и что именно я ела. Другим уроком, пусть и неочевидным на первый взгляд, но который можно было бы отметь, было то, что в плане своего питания я полностью зависела от других, и не только относительно качества, количества и характера пищи, но даже и относительно того, буду ли я питаться или нет. Впрочем, в этом я ничем не отличалась от любой другой рабыни, даже самой, что ни на есть высокой, которая в плане еды точно также зависит от мужчин. Люди этого мира уделяют много внимания традициям и символизму. Это всё необыкновенно значимо и важно для них. Существует великое множество правил поведения, традиций, церемоний и тому подобных обычаев, причём, весьма разнообразных и значительно отличающихся друг от друга в зависимости от местности.

Я услышала мужские шаги позади меня.

— Головы не поднимать, — прикрикнула на меня Дорна, и кое-кто из мужчин засмеялся.

Я продолжала ловить губами комки каши. Замечу, что женщина питающаяся таким образом невероятно уязвима. Не раз в бытность мою в загонах я была захвачена врасплох, склонившись над такой миской.

Тот, чьи шаги я слышала позади меня, прошёл мимо и поднялся на возвышение. Очевидно, он только что вышел на эту площадку. Переговорив с обитателем трона, мужчина ушёл. Насколько я могла сказать, он обратил на меня минимум внимания, если вообще обратил. В действительности, он, возможно, едва заметил меня. Я была не ничем. Что важного могло быть в кейджере, которую кормят у подножия возвышения?

— Вылижи миску, — приказала Дорна, и я послушно сделала это.

Я была зла на неё, но не показывала виду, ведь в её руке было стрекало. Но разве моё выступление не заинтересовало мужчин? А может, она добилась бы большего успеха? Или её прелести были интересней для мужчин, чем мои? Однако это я питалась стоя на карачках, а она была той, кто держит стрекало. Зато я могла доставить удовольствие мужчинам! Пусть заберут у неё стрекало! Пусть дадут нам конкурировать на равных!

— Подними свою голову, — бросила Дорна и, усмехнувшись, добавила: — Как же глупо Ты выглядишь!

Её замечание касалось комков каши налипших на моё лицо.

— Принеси мясо, — приказал мужчина, сидевший на стуле.

Рабыня с плохо скрытым раздражением развернулась и направилась к маленькому столу, спрятанному под крышей оборонительного орудия.

Меня удивило, что мужчина с такой очевидной терпимостью отнёсся к, казалось бы очевидному, проявлению раздражения, если не дерзости, со стороны рабыни. Неужели она не боялась, что её шелка будут отобраны у неё, а сама она может быть привязана к кольцу и наказана плетью? Я не сомневалась, что она уже успела почувствовать на себе плеть. Об этом говорило хотя бы то, как красиво она двигалась. Мы все должны двигаться красиво, мы же не свободные женщины. Если мы не будем этого делать, мужчины и их плети, проследят за тем, чтобы мы побыстрее исправили свою походку. Но, несмотря на внешние проявления её раздражения или даже злости, повиновалась она действительно с готовностью. Да, подумала я, несомненно, она знала, что такое плеть, и всё же было бесспорно и то, что её поведение оставляло желать лучшего. Возможно, она слишком надеялась на свой статус высокой рабыни, каковой статус, судя по всему, у неё действительно был. А может она была высокой свободной женщиной, и её владелец позволял ей вести себя так, как она это делала, находя это в некотором роде забавным, в виду полной нелепости этого, а она, не понимая шутки, не осознавала, что в любой момент могла быть брошена на колени, как униженная, презренная, покорная, плачущая рабыня? В любом случае она, похоже, привыкла к тому, что к ней относятся с некоторой снисходительностью, а возможно даже с попустительством. Но как она осмеливалась использовать такую широту терпимости, которую ей, казалось бы, предоставили? Конечно, она была высокой рабыней. Но разве, в конечном итоге, не была она до последней клеточки такой же, как и мы? И не случается ли так, что высокая рабыня одного мужчины, для другого становится не больше чем самой нижайшей из его невольниц, чьё место в стойлах, чья обязанность убирать навоз за животными, и обслуживать его грубых работников. А разве не случается так, что даже для того же самого мужчины она, ещё вечером высокая рабыня, на следующее утро становится самым последним из его животных занятым на мойке посуды?

Дорна вернулась с небольшим блюдом, в котором лежало несколько кусочков мелко порезанного мяса. Блюдо она вручила мужчине, сидевшему на троне. Мы с ним обменялись взглядами. Он смотрел на меня сверху вниз, с высоты своего положения, а я снизу, стоя на четвереньках, у подножия постамента его трона.

— У неё красивые волосы, — заметил он.

— Мои лучше, — заявила женщина.

Мы обе были тёмными брюнетками. Фактически, цвет наших волос был почти одинаков, ну, возможно, её чуть темнее. Внезапно я поняла, что и цвет наших лиц также мог быть подобен. Это сразу натолкнуло меня на мысль, что, возможно, мы обе относились к тому «типу», к которому мужчина, сидевший на троне, мог испытывать влечение. Некоторых мужчин, как может показаться, влечёт к определенным «типам» женщин. В этом мире у мужчин не возникает особых трудностей в нахождении женщин тех типов, которыми они могли бы заинтересоваться. Здесь хватает рынков, некоторые из которых даже имеют определённую специализацию, угождая особым запросам. Соответственно, любой имеет возможность посетить разные рынки, и рано или поздно почти наверняка найти себе товар, прикреплённый к тому или иному кольцу, по своему вкусу. Кроме того, в качестве альтернативы, чтобы не тратить время на ходьбу по рынкам, можно оставить работорговцам «список пожеланий», если можно так выразиться. Подозреваю, что некоторые женщины с Земли, обязаны своим клеймом и ошейником, да и самим присутствием в этом мире, тому факту, что они, сами того не зная, оказались, в силу некого особого сочетания своих свойств и особенностей, в той или иной мере удовлетворяющими требованиям таких списков. Разумеется, эти женщины были поставлены определенным клиентам. Если подумать, то в этом факте можно найти утешение или даже преимущество, ведь получается так, что им почти наверняка предстоит узнать, что они именно то, или почти то, что жаждет получить мужчина.

Признаться, я полагала, что моя фигура могла бы даже превосходить её, по крайней мере, с точки зрения, насколько я успела изучить, вкусов и предпочтений мужчин этого мира.

Сидевший на троне бросил один кусочек мяса на пол, и мне ничего не оставалось, кроме как подойти к подачке на четвереньках и, изогнувшись, подобрать её губами. Следующий брошенный кусочек лёг на первую ступень постамента. Подняв и его, я подняла взгляд на мужчину. Я стояла ладонями на ступени, а коленями на поверхности террасы.

Следующий кусочек он бросил мяса на вторую ступеньку. Переступив руками и ногами на шаг вперёд я покорно взяла и это. Не трудно было догадаться, что меня приманивают наверх. Наконец, мясо упало на поверхность возвышения, прямо перед его троном. Заползя на постамент, я приблизилась к сидевшему и, склонив голову, подхватила кусочек губами. Честно говоря, я была благодарна за это, ведь я не ела мяса, с того самого дня, как меня забрали из загонов. Сквозь свои рассыпавшиеся волосы, я посмотрела на возвышающегося надо мной мужчину. Я была нага, и хотя моя шея не была окружена ошейником, но клеймо на моём бедре говорило само за себя.

Несколько раз за время моего нахождения в загонах мне удавалось получить леденец, карамель, а однажды кусочек кекса. Впрочем, я, конечно, не надеялась на то, что меня угостят такими лакомствами здесь, по крайней мере, не в этот раз.

Теперь мужчина держал кусочек мяса между пальцами. Намёк был понятен, мне следовало приблизиться к нему и взять корм с его руки. Я подползла и, встав перед ним на колени, даже осмелилась положить руки на его левое колено. Дорна, высокая рабыня, стоявшая слева от подлокотника трона, теперь оказалась немного впереди и правее меня. Я, насколько смогла, изящно вытянула шею, попытавшись достать до мяса, но не дотянулась. Мужчина немного отодвинул руку, а когда я озадаченно посмотрела на него, он спросил:

— Ты ведь из мира называемого «Земля»?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Что Ты успела узнать о нашем мире? — поинтересовался он.

— Очень немногое, Господин, — призналась я.

— Но Ты узнала, что здесь тебе надо повиноваться, не так ли?

— Да, Господин, — согласилась я.

— А остальные женщины вашего мира тоже послушны? — осведомился он.

— Некоторые, несомненно, Господин, — осторожно ответила я.

— Но Ты к таковым не относилась, — предположил мужчина.

— Нет, Господин.

— Однако здесь тебя быстро научили повиноваться, я прав? — спросил он.

— Да, Господин, — признала я.

— И теперь Ты повинуешься великолепно, не так ли?

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Мгновенно и без сомнений? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — поспешила, заверить его я, и, наконец, получила кусочек мяса, положенный прямо мне в рот.

Я прожевала и проглотила предложенное угощение, и с благодарностью подняла глаза на мужчину. Мне хотелось надеяться, что я заинтересовала его. Такие женщины, как я, в этом мире, должны нравиться мужчинам и дарить им удовольствие. Это — то, для чего мы существуем.

— Не интересуйтесь ею, — попыталась отвлечь его Дорна. — Она совершенно не достойна вашего внимания. Она — ничто, всего лишь шлюха с Земли.

Но широкоплечий мужчина не отрывал от меня своего пристального взгляда. Какой крохотной чувствовала я себя рядом с ним. Помнится, надзиратель в разговоре упомянул его как «офицера». Я подозревала, что эти огромные руки знали толк в обращении с оружием. Они выглядели такими грубыми и сильными. Я боялась даже представить себе, что со мной стало бы, окажись я в этих руках, почувствуй я их на своём теле. Однако я не сомневалась, что при первом же его самом лёгком прикосновении отвечу на него как кейджера.

Едва подумав об этом, я тут же опустила голову, поскольку ощутила, что он это тоже понял. Можно было не сомневаться, что ему ничего не стоило прочитать такую женщину как я. Несомненно, в своё время он поработил многих из нас, унизив до беспомощных, бьющихся в конвульсиях, умоляющих рабынь.

— У неё нет статуса, даже как у рабыни, — не успокоилась Дорна. — Выбросьте её из головы, Господин. Она всего лишь землянка, причём абсолютно ничего из себя не представляющая.

Такая настойчивость рабыни у мужчины на троне вызвала только улыбку.

— Они все самые холодные из холодных, — продолжила гнуть свою линию женщина.

Кое-кто из мужчин ответили на это замечание взрывом смеха. Похоже, они на своём опыте испытали насколько «холодны» женщины с Земли, а возможно, даже и владели ими. Я бы не удивилась, если бы узнала, что дома их с нетерпением ожидали именно такие женщины. Признаться, меня брали сомнения, что нас похищали и привозили на эту планету по причине нашей холодности. Скорее как раз таки по другой причине, обратной. Я опустила голову ещё ниже, почувствовав, что краснею.

— Иногда женщины узнают о своём огне, только оказавшись в ошейнике, — заметил офицер.

— Ага, я слышал об одной такой, — усмехнулся один из мужчин стоявших подле него, — кажется, её назвали «Дорна».

Его слова были встречены весёлым смехом собравшихся. Не смеялась только сама Дорна, которая раздражённо тряхнула головой, отводя взгляд в сторону.

— Ты, правда, «холодная», маленькая кейджера? — спросил меня мужчина.

— Я так не думаю, Господин, — осторожно ответила я.

Интересно, существуют ли в природе женщины, которые не стали бы «горячими» оказавшись в ошейнике.

— Да они самые горячие из всех горячих, — засмеялся кто-то.

— Тут всё зависит от каждой отдельно взятой женщины, — заметил другой мужчина, и, пожалуй, с этим я не могла не согласиться.

Конечно, я не верила, что женщины моего мира были поголовно холодными. Даже те из них, кто таковыми казались, оказались вполне себе горячими, как только их доставили в этот мир, и тому было много причин. Здесь они оказались в правдивом мире, биологически естественном, мире, в котором природа была поставлена во главу угла, ей наслаждались, её прославляли, а не отрицали или осуждали, и уж точно не пытались объявить вне закона. Здесь естественная сексуальность была чем-то само собой разумеющимся. Более того, от нас она требовалось. Например, здесь нам не нужно было делать вид, что мы разделяем патологии одинаковости, бесполости и персонизма. Здесь мы оказались на том месте, которое было предписано нам природой, и которому мы принадлежали. Фактически, оказавшись здесь, мы, долгие годы, жившие в сексуальной пустыне, неудовлетворённые и разбитые, иссушённые и голодные, наконец, оказались в оазисе изобилия. Как нетерпеливо мы набрасываемся на пищу! Как жадно мы утоляем свою жажду! Впрочем, нам ещё и не оставили особого выбора в этих вопросах. Здесь от нас требуется быть горячими. Точно так же, насколько тотальная страсть и полная капитуляция были, фактически, запрещены нам на нашем прежнем мире, настолько же здесь они требуются от нас. У кого-то есть отговорки или сомнения? В ком-то ещё остались следы варварских программ обучения, которыми нас обрабатывали, пока мы были наивными детьми? Такое отговорки и сомнения, такие следы прежней жизни, могут быть быстро выбиты плетью.

— Все они холодные, — стояла на своём Дорна.

Рука офицера поднялась и потянулась ко мне. Я с опаской смотрела на эту руку. Но вот она мягко опустилась и коснулась моего тела. У меня перехватило дыхание. Я отпрянула, закрыла глаза и задрожала. Непроизвольный стон вырвался из моей груди. Я честно пыталась держать себя в руках.

Он должен убрать руку! Он должен! Он должен!

— А в цепях она была бы ещё горячее, — донёсся до меня чей-то насмешливый голос.

Уже в следующий момент я почувствовала, что ещё чуть-чуть, и я сама прижмусь к его руке, прижмусь к нему, чтобы снова и снова отчаянно целовать его.

Наконец, он смилостивился надо мной и убрал руку. Когда снова осмелилась поднять взгляд, мои глаза широко распахнулись, и я страстно поцеловала и облизала его руку, повисшую перед моим лицом.

— Они все — бессмысленные шлюхи с горячими животами! — проворчала Дорна. — Всё, на что они способны, это крутиться, дёргать ногами, кричать, вопить, задыхаться и умолять на мехах!

— Их можно много для чего использовать, — заметил один из мужчин, — но даже то, что Ты перечислила, это уже немало.

— Это точно, — засмеявшись, поддержал его другой.

— Рабский живот! — выплюнула женщина.

— А мне показалось, что Ты только что заявила, что они все холодные, — напомнил ей мужчина, сидевший на троне.

— Нет, — тут же пошла на попятный Дорна. — Скорее, все они тривиально, бессмысленно горячи.

— И они самые горячие из горячих, — заявил другой мужчина.

— Всё зависит от конкретной женщины, — повторился его сосед, и снова его слова показались мне верными.

— Зато они самые низкие из низких! — буркнула женщина.

— А вот это верно, — согласился с ней офицер.

— Верно, — поддержал его кто-то из стоявших рядом.

— Ты считаешь себя самой низкой из низких? — спросил у меня мужчина.

— Я не знаю, Господин, — честно ответила я.

— Так и есть, — заверил меня он.

— Да, Господин, — вынуждена была согласиться с ним я.

Если у меня прежде и были какие-то сомнения относительно того, какое место я занимаю в этом мире, то теперь их у меня не осталось ни одного.

Дорна довольно рассмеялась.

Мужчина на троне всё ещё державший на ладони левой руки блюдо с несколькими кусочками мяса, взял один из них большим и указательным пальцами правой руки и протянул мне.

Взяв губами предложенное угощение и съев его, а посмотрела на офицера. Сейчас меня больше всего интересовало, коснётся ли он снова меня. Вместо ответа я получила ещё один кусочек мяса.

— Ты получаешь свою пищу у мужчин, — указал мне он.

— Да, Господин, — кивнула я, и он поднял с блюда ещё кусочек.

— Вы только посмотрите на неё! — презрительно воскликнула женщина. — Она питается с руки!

А я тем временем аккуратно взяла следующий кусочек из пальцев мужчины.

— Давай, жри, маленькое земное животное! — издевательски засмеялась Дорна.

Но в этот момент, внезапно, офицер резко повернулся к своей рабыне и смерил её взглядом. Женщина мгновенно побледнела. Стрекало было вырвано из её руки. И тогда гордая Дорна упала на колени рядом со мной и, вытянув шею, сердито, не в силах скрыть гнева, точно так же, как и я взяла пищу с руки.

— Ты получаешь свою еду у мужчин, — сообщил мужчина гордячке, теперь стоящей на коленях около меня.

— Да, Господин, — признала она.

И это признание, насколько я поняла, дорогого ей стоило. Мужчины, стоявшие вокруг нас, засмеялись, а некоторые одобрительно ударили себя по левым плечам.

Чтобы мясо не пропадало, сидевший на троне, последние три кусочка по очереди бросил на пол возвышения. Первый достался шестилапому зверю, который мгновенно смёл его языком, едва ли успев почувствовать его вкус. Второй упал передо мной, а третий перед Дорной. Мы обе опустились на четвереньки и склонили головы, чтобы подобрать ту подачку, которую нам щедро предоставили.

— Могу я подняться, Господин? — спросила рабыня, посмотрев на офицера.

Хотя Дорна и считала себя высокой рабыней, но как выяснилось, она сочла разумным, при данных обстоятельствах, попросить разрешения.

— Да, — кивнул мужчина, и женщина тут же вскочила на ноги.

А я осталась стоять на четвереньках. Взгляд, которым наградила меня Дорна, был полон ярости. Можно было не сомневаться, что ей не доставило удовольствия стоять рядом со мной на колени и питаться так же, как я, подбирая подачки, брошенные на пол, как это можно было бы ожидать от низкой девки. К тому же на глазах других мужчин. Ведь это далеко не то же самое, как если бы она это делала обнажённой наедине с ним.

Я видела, что женщина была рассержена на меня дальше некуда. Конечно, ведь она винила меня в своём оскорблении. Кроме того, у меня закралось подозрение, что Дорна могла, по неким причинам, ревновать ко мне. Но разве я виновата в том, что могла бы красивее или желаннее, чем она? Может она негодовала на меня, за тот интерес, что мужчины проявили ко мне? Или опасалась, что я могла вскружить голову мужчине, сидевшему на троне? Может, дело было в этом? И Дорна просто боялась, что из-за меня, могла потерять место его привилегированной рабыни, если, конечно, она ей вообще была? Я сомневалась, что она могла бы быть потомственной рабыней, если только не в том смысле, что каждая женщина в некотором смысле является потомственной рабыней. Возможно даже, что когда-то она была высокой свободной женщиной. Но теперь, конечно, кем бы она ни была в прошлом, она уже пришла к своему ошейнику. Возможно, теперь её жизнь совершенно отличалась от той, которую она вела в прошлом. Не исключено, что когда-то она даже могла обладать того или иного рода властью, возможно даже имея в подчинении мужчин. Но теперь у неё не было иного выхода, кроме как повиноваться мужчинам, стремиться угодить им и надеяться, что ей не откажут в еде. А может, она ненавидела меня, просто за то, что я была с Земли. Для меня не была новостью, эта ненависть, которую питали к нам многие женщины этого мира. Быть может, они считали нас своими соперницами или кем-то в этом роде? И причина их негодования была в том, что многие мужчины этого мира ценили нас, но при этом, надо заметить, держали нас под строжайшей дисциплиной как и положено держать превосходных рабынь. Мужчины хотели видеть нас своими рабынями и делали всё, чтобы это именно таковыми мы и оставались.

Увы, на Земле мало что может подготовить женщину к гореанской действительности.

— Вернись к подножию ступеней и встань там, — приказал мне офицер.

Как была, на четвереньках, я повернулась и сползла вниз по ступеням на прежнее место, и только после этого встала на ноги.

— Принеси рабское вино, — велел он своей рабыне.

Моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Дорна, так и не успокоившаяся, спустилась по ступеням с постамента трону и снова направилась к тому же столу.

Надо признать, что я была рада, но старалась не показывать этого, застенчиво опустив головы и глядя в пол перед собой. Конечно, мне уже давали рабское вино, ещё в загонах, но не моим делом было привлекать к этому их внимание. Кстати, я была уверена, что данный вопрос был отмечен на моих бумагах. Возможно, эти мужчины просто хотели быть стопроцентно уверенными в данном вопросе. Или они просто могли захотеть, чтобы я выпила рабское вино у них на глазах, или чтобы лишний раз позабавиться, или из-за символичности этого акта.

Эффект рабского вина, по крайней мере, того, которое применяется повсеместно, насколько мне объяснили, длится неопределённое время, но обычно рабовладельцы освежают его хотя бы раз в год. Думаю, что в данном случае, большее значение имеет не столько его медицинский эффект, сколько символический. Эффект такого вина или препарата снимается только «освободителем». Само вино, конечно, можно было бы подсластить, но обычно оно подаётся в оригинальном вкусе, то есть до отвращения горьким, что является, насколько я знаю, следствием того, что его основной ингредиент, корень сипа, имеет именно такой отвратительный вкус. «Освободитель» или, по крайней мере, то вино, в котором он растворён, называемое ещё «вином размножения» или «вторым вином», на вкус достаточно приятен. Разведение рабов, как и разведение большинства других домашних животных, находится под тщательным контролем. Оплодотворение обычно происходит в тишине, в том смысле, что речь запрещена. Кроме того рабы обоего пола чаще всего скрыты под рабскими капюшонами. Отобранные на племя раб и рабыня не должны знать друг друга. Считается, что это полезно с точки зрения устранения или хотя бы снижения возможных осложнений эмоционального характера. Вязка всегда происходит под наблюдением рабовладельцев или их агентов, с обязательной регистрацией данного факта на надлежащих бумагах.

Конечно, была рада. Ведь точно так же, как моё кормление было признаком того, что меня решили оставить в живых, по крайней мере, на какое-то время, так и их решение дать мне рабское вино, можно было интерпретировать, как что-то вроде подтверждения моей желанности, как признак того, что эти мужчины нашли меня небезынтересной как кейджеру, даже притом, что я была землянкой.

Наконец, подошла Дорна и вручила мне кубок. Я была столь же превосходной, как и женщины этого мира! До последней клеточки! Я была уверена в этом!

На Дорну я даже не взглянула. Кто она такая, чтобы смотреть на неё?

Я стояла перед возвышением и не отрывала глаз от него, от мужчины, сидевшего на троне. Чем ещё могла быть женщина моего мира перед такими мужчинами, кроме как их рабыней?

И они могли иметь нас только таковыми! Лишённые выбора мы будем служить им, покорные, послушные, робкие и ошеломлённые. Они были нашими владельцами. Заботило ли их то, какие секреты мы скрывали в наших сердцах? Знали ли они, что мы сами хотели, чтобы они взяли нас в свои руки, командовали нами и оценивали? Было ли им известно, что мы сами хотели быть объектами такого желания, что сами хотели, чтобы нас упорно искали, а найдя властно, использовали для своего наслаждения? Догадывались ли они, что мы уже видели их своими владельцами, в тысяче своих тайных мечтаний? Понимали ли, что мы родились для них, что без них мы навсегда останемся незаконченными? Лично я попросила бы у них только одного, не оставить мне иного выбора, кроме как служить таким мужчинам и любить их.

— Пей вино, шлюха! — прошипела Дорна.

Но я смотрела не на неё, а на мужчину, сидевшего на троне. Внезапно я почувствовала себя очень сильной и значительной, хотя и была столь маленькой и слабой. Я пробудила интерес в этих мужчинах как кейджера. Я была уверена в этом. Так пусть теперь Дорна боится за своё место на цепи! Я готова, радостно и нетерпеливо, конкурировать с ней за привилегию стоять на коленях перед такими мужчинами!

Словно салютуя, я подняла вино вверх и немного в направлении офицера, и посмотрела на него поверх края кубка. Мои глаза говорили ему, и думаю красноречиво, сообщая о том, о чём он несомненно, знал и сам, что здесь перед ним стоит рабыня.

А затем я начала пить. Ужасная горечь! Я дрожала от этой горечи! Я вцепилась в кубок обеими руками, чтобы не выронить его.

— Не вздумай пролить хоть каплю, — предупредила Дорна.

Из моих глаз побежали слёзы.

— Быстрее рабыня! — прикрикнула она, видя что я остановилась. — Ещё быстрее!

И я снова поднесла кубок к губам. Это вино показалось мне ещё более горьким, чем то, которое давали мне в загонах.

— Поторапливайся, — понукнула меня женщина.

У меня уже не было сил проталкивать в себя эту гадость.

— Быстрее, — требовала она.

Я посмотрела на неё, пытаясь разглядеть в ее глазах хоть каплю милосердия, но она была последней, в ком можно было это найти.

— Пей, шлюха, — усмехнулась Дорна.

Вначале я попыталась быстро залить в себя жидкость, чтобы успеть проглотить её прежде, чем успею полностью почувствовать вкус. Напрасная надежда. Теперь приходилось смаковать каждый глоток.

Но вот большая часть препарата была во мне. Я стояла, держа кубок в руках, дрожала и кашляла. Вокруг меня слышался смех. Но на дне кубка ещё оставалась жидкость. Совсем немного. Я даже могла видеть дно кубка.

Я снова посмотрела на Дорну, но она была беспощадна.

— Допивай, — бросила она. — Осуши кубок. До последней капли.

И я допила всё, действительно, до последней капли. Лишь после этого Дорна забрала кубок из моей руки и унесла его, а я замерла перед мужчинами, стоя наполовину согнувшись вперёд. Во рту всё ещё стояла горечь. Казалось, словно моё нёбо, язык и губы были облеплены крошечными грязными влажными зёрнами. Дрожащей рукой я стёрла слезы, залившие моё лицо. Наконец, мне стало легче, и я опустила руки, выпрямилась и осмотрелась. Мне показалось, что мужчины теперь смотрели на меня несколько иначе. Несомненно, сейчас я стала для них такой, что они хотели меня ещё больше, или, возможно точнее будет сказать, что фактически они просто стали более уверены в этом. Не стала ли я теперь, ещё очевиднее, чем прежде, для них игрушкой или имуществом, чем-то, что могло бы быть объектом небрежного удовлетворения, чем-то, что могло бы быть использовано походя, для развлечения, без страха каких-либо неудобных последствий?

Посмотрев на мужчину, сидевшего на троне, я почувствовала себя ещё в большей степени чем прежде покорной и уязвимой рабыней.

— Пусть на неё наденут ошейник, — сказал он.

У меня перехватило дыхание. Рука непроизвольно поднялась и коснулась горла.

— У нас есть разные ошейники, — напомнила Дорна.

— Обычный ошейник подойдёт, — кивнул офицер.

Я не ожидала, что буду носить что-либо иное кроме обычного ошейника, но конечно же, их существует множество разных видов. Самым распространённым является «обычный ошейник», который чаще всего, в разных его вариантах, представляет собой плоскую полосу металла, плотно прилегающую к коже. «Турианский ошейник» и его варианты, более свободен и в сечении не плоский, а округлый. Оба типа ошейников запираются на замок, который принято держать сзади. На Дорне, кстати, был «обычный ошейник». Помимо двух упомянутых основных типом, есть и другие ошейники, например, декоративные, удерживающие, учебные и ошейники для наказания.

— Бывший в употреблении ошейник? — уточнила Дорна.

— Конечно, — усмехнулся мужчина.

Мне окончательно давали понять, что я не была сколь-нибудь особенной или значимой, как я думала или надеялась, что могла бы быть.

— У нас они все с именами, — сообщила женщина.

Естественно, я ожидала, что меня как-то назовут. В конце концов, рабыне полезно иметь кличку. Так легче обращаться к ней, подзывать её и так далее. Но мне хотелось надеяться, что мой владелец подойдёт к этому вопросу с некоторой заботой, как он мог бы сделать это имея дело с каким-нибудь другим видом домашнего животного. Я рассчитывала, что выбранное для меня имя будет подходить мне, по крайней мере, с его точки зрения, и в конечном итоге, рано или поздно будет написано на ошейнике. Разумеется, далеко не на всех ошейниках написано имя рабыни. Надписи на многих просто извещают: «Я — рабыня того-то», «Я принадлежу тому-то», «Верните меня тому-то», или «Я — собственность такого-то» и так далее. Но если на ошейнике присутствует имя девушки, то её легче отслеживать и контролировать. В конце концов, богатому мужчину могут принадлежать сто или больше женщин. На типичном ошейнике можно прочитать что-то вроде: «Меня зовут Тула. Я — рабыня того-то». Но теперь выяснилось, что ко мне не собираются присматриваться, и подбирать имя, которое могли бы написать на ошейнике, новом ошейнике, личном ошейнике, как я втайне надеялась. Оказалось, что моим именем, независимо от того, каким оно будет, станет то, которое было написано на том ошейнике, который мне наденут. Таким образом, если можно так выразиться, не надпись на ошейнике будет функцией имени, а имя будет функцией того что уже было написано на ошейнике!

— Что Ты можешь предложить? — поинтересовался офицера, в голосе которого мне послышались нотки удивления.

— Она с Земли, — пожала плечами Дорна.

— И что из того? — уточнил он.

— Полагаю, — скривилась женщина, — что земное имя лучше всего подойдёт для земной шлюхи.

— Неужели Ты сделаешь с ней такое? — спросил мужчина.

— Конечно, — заверила она его, — и никакого вреда ей от этого не будет.

Офицер засмеялся, заставив меня почувствовать неловкость.

— Тем не менее, — сказал мужчина, сидевший на троне, — она, как оказалось, уже неплохо познакомилась с нашим миром, по крайней мере, она необычно хорошо овладела нашим языком, за столь короткое время. Я бы даже сказал, что она, несмотря на её прошлое, довольно умна. Это ясно уже из её бумаг. Возможно, мы могли бы проявить к ней снисхождение и доброту, и не поступать с ней так жестоко.

— О нет, Господин, — моментально встряла Дорна. — Она родом оттуда, так что её имя должно ясно давать понять это. Пусть она носит то имя, которое будет ясно указывать на её происхождение, чтобы мужчины знали, какого отношения она заслуживает и как следует обращаться с ней.

— За что Ты так ненавидишь тех, кто происходит с Земли? — полюбопытствовал мужчина, сидевший на троне.

— Если бы не один из тех, кто прибыл оттуда, — воскликнула рабыня, — я не была бы здесь в прозрачном шёлке с ошейником на горле!

— Один от них поработил Тебя? — уточнил офицер.

— Нет, — уже спокойнее ответила она, — но, если бы не он, я могла бы до сих пор быть Татрикс в своём городе!

— Только все твои планы пошли прахом, — заметил мужчина на троне.

— Мужчина с Земли пустил их по ветру, — сказал кто-то из присутствовавших.

— Теперь твой город очень отличается от того, каким он был прежде, — добавил офицер.

— И признай, что тебе здорово повезло, что Ты оказалась здесь и в ошейнике, — усмехнулся другой.

— Радуйся тому, что живёшь, — бросил ей третий.

Честно говоря, я ничего не поняла из их разговора.

— Однако сейчас мы занимаемся этой маленькой кейджерой, — напомнил офицера, возвращая своё внимание ко мне.

Дорна обожгла меня яростным взглядом. Происходящее меня пугало, и я, непрошеная, опустилась на колени.

— Неплохо у неё получается стоять на коленях, — похвалил один из мужчина.

Само собой, я встала в правильное положение. Глядя на мужчину, сидевшего на троне, я задавалась вопросом, пошлёт ли он за мной этим вечером. Одна мысль об этом заставляла меня дрожать в предвкушении.

Думаю, Дорна подозревала о том, что я что чувствовала по отношению к тому мужчине, что сидел на большом стуле.

— Значит, Ты полагаешь, что ошейник с земным именем для этой девки будет подходящим? — спросил офицер у своей рабыни.

— Самым подходящим и соответствующим, Господин, — заверила его она.

Говорила она это таким медоточивым голосом, что у меня сразу возникли опасения, что ничего хорошего меня не ждёт, особенно когда я припомнила её замечание в том, что это даст понять мужчинам, как ко мне следует относиться.

— Ну что, дадим ей земное имя? — спросил офицер у стоящих вокруг мужчин.

— Сделай так, Капитан, — сказал один из них, причмокивая губами.

— Да, Капитан! — одобрительно проговорил другой.

Во многих земных женских именах, как я уже к тому времени поняла, местные мужчины видят экзотический подтекст. Они склонны считать их сексуально возбуждающими, а потому, наравне с определенными именами этого мира, расценивают как подходящие в качестве рабских кличек. Честно говоря, причина этого так и осталась для меня загадкой. Может быть, дело в том, что они непривычны для слуха здешних мужчин. А возможно, из-за того, что эти имена попали сюда вместе с женщинами, принёсенными в этот мир, чтобы стать рабынями. Ведь зачастую их продавали под старыми именами, которые они затем носили как рабские клички, оставленные для удобства рабовладельцев. Разумеется, причина может быть и более простой, например, потому что землянки оказываются превосходными рабынями. Правда, встречаются некоторые имена, которые характерны как для этого, так и для моего прежнего мира, что поднимает интересные этиологические вопросы. Так же есть имена этого мира, которые считаются именами свободных женщин, но которые также, часто даются рабыням в качестве клички. Яркий тому пример — «Дина». И кстати, нет ничего необычного в том, чтобы дать гореанское имя, земной девушке принесённой сюда. И в этом нет ничего странного, поскольку местные имена по-своему красивы и, естественно, более знакомы рабовладельцам. Кроме того, такие имена иногда помогают новообращённой рабыне быстрее адаптироваться к своему новому статусу и состоянию. И действительно они зачастую помогают ей освободиться от запретов и усилить её сексуальную отзывчивость. В других случаях для женщины моего мира оказывается проще, нося земное имя, и неважно то же самое, которое когда-то было её собственным или любое другое распространённое на Земле, но теперь данное ей как рабская кличка, признать себя, а фактически и быть, всего лишь порабощённой особью фауны попавшей в чужеродную среду, отобранную и отмеченную таковой посредством этого имени. Контраст между знакомым именем, связанным с её прежним миром, и новой реальностью, в которой она оказалась, может быть и ошеломляющим и стимулирующим. В этом свете по-своему интересен вариант, при котором земные имена накладываются на женщин этого мира. Вероятно, это своеобразный способ сообщить им, что от них теперь ожидается большая страстность, и что отныне они должны расценивать себя, в лучшем случае, как самую низкую из рабынь. Безусловно, со временем, по мере того, как мы изучаем наши ошейники и условия существования, роль имени сводится к минимуму. И, конечно, в данном случае наиболее важным является то, что мы отлично знаем, что любое имя, которое мы носим, каким бы оно не было, в конечном итоге, не более чем рабская кличка. Многие имена, кстати, являются возбуждающими и красивыми.

— Ладно, так и поступим, — заключил офицер и, повернувшись к рабыне, бросил: — Выбери какой-нибудь ошейник с земным именем.

— Да, Господин! — нетерпеливо отозвалась Дорна, торопясь всё к тому же столу.

Не трудно догадаться, что там могло быть несколько ошейников, на которых были выгравированы имена, бывшие земными, или могли сойти за таковые.

Уже через пару мгновений Дорны вернулась к постаменту с обычным плоским ошейником, отполированным до блеска, и весьма привлекательным, кстати. Ошейник был закрыт, но с него на шнуре весело два крошечных ключика.

— Превосходно, — похвалил её мужчина, сидевший на троне, когда женщина показала ему стальное кольцо.

Затем она продемонстрировала ошейник всем остальным стоявшим рядом с ним.

— Весьма подходящий, — прокомментировал кто-то.

— Действительно, — согласился другой мужчина, Дорна поспешила спуститься по ступеням и похвастаться своим выбором перед мужчинами собравшимися вокруг меня.

Кто-то из них засмеялся.

— Не дурно, — признал один.

— Довольно неплохо, — улыбнулся второй.

— Замечательно, — поддержал третий.

— Великолепно, — восхитился четвёртый.

Обойдя всех женщина поторопилась назад к трону, и мужчина сидевший на нём отомкнул замок ошейника, снял с него шнурок с ключами и швырнул их одному из мужчин что стояли у возвышения. Вероятно, парень, что так ловко поймал ключи, должен был поместить их в некое хранилище, или передать кому-либо, отвечающему за их хранение. Самой мне, конечно, место их хранения было не известно. Ошейник он вернул Дорне, которая быстро сбежала по ступеням с постамента и замерла рядом со мной, стоящей на коленях.

Бросив взгляд на ошейник, который мне теперь предстояло носить, я посмотрела на мужчину, возвышавшегося на стуле.

— У тебя теперь есть имя, — сообщил он. — То самое, которое написано на ошейнике.

— Да, Господин, — понимающе кивнула я, хотя, конечно, в данный момент я знала только то, что оно у меня есть, но какое именно, понятия не имела.

— Прочитай-ка его! — приказала мне Дорна, держа ошейник перед моим лицом.

— Я не могу, — призналась я, не в силах разобрать ни одной знакомой буквы, текст был абсолютно для меня не читаем.

— Она — неграмотная, — пояснил офицер.

— Об этом было сказано в её бумагах, — пожал плечами другой.

— Глупая неграмотная рабыня! — презрительно бросила женщина.

Мужчина на троне окинул меня взглядом, и сказал:

— Ты принадлежишь городу. Это ошейник государственной рабыни.

Это было то, чего я никак не ожидала! Признаться, я даже толком не понимала, что это могло означать, принадлежать сообществу, городу или государству. Кто же в таком случае будет моим владельцем? Государство? Но тогда кому я должна служить? И что делать? Впрочем, я не сомневалась, что меня вскоре проинструктируют.

— Подготовь ее к ошейнику, — приказал офицер.

— Вниз, на четвереньки, шлюха, — скомандовала мне Дорна, и я немедленно встала на руки и колени.

Женщина обошла вокруг меня спереди и вручила открытый ошейник надзирателю, который привёл меня сюда и теперь стоял по левую руку от меня. Затем она присела рядом со мной и освободила мою шею от волос, зачесав их вперёд так, чтобы они свисали перед моими плечами. Теперь моя шея была полностью обнажена, а Дорна, поднявшись на ноги, встала немного впереди и справа от меня.

— Она готова к ошейнику? — спросил мужчина, сидевший на троне.

— Да, — ответила рабыня.

— Тэнрик, — позвал офицер.

— Да, — откликнулся мой сопровождающий.

— Ты готов надеть на неё ошейник? — спросил его мужчина.

— Так точно, Капитан, — доложил надзиратель, которого, как я теперь знала, звали «Тэнрик».

Впрочем, мы всё равно никогда не обращаемся к свободным мужчинам по их именами, только через обращение «Господин». Точно так же мы обязаны обращаться и к свободным женщинам не иначе, как «Госпожа».

— Тогда надень на неё ошейник, — приказал офицер.

И я почувствовала прикосновение холодной стали к моей шее и услышала щелчок замка. На мне был ошейник. Я стояла голой на четвереньках, на террасе перед возвышением, посреди варварского мира. Я была рабыней в ошейнике.

Послышался смех Дорны. Была ли она настолько выше меня? Разве она не носит ошейник так же, как и я?

— Она соблазнительно выглядит в ошейнике, — прокомментировал кто-то.

— Как и все они, — заметил другой, отчего Дорна дёрнулась и раздражённо отвернулась.

— Она в ошейнике? — уточнил мужчина, сидевший на стуле.

— Да, Капитан, — ответил Тэнрик.

Я пришла к выводу, что всё это было частью ритуала надевания ошейника, целью которого было не оставить у меня сомнений в том, что лёгкое, несгибаемое, блестящее кольцо теперь украшает моё горло.

— На колени, — скомандовал офицер мне.

И я, стараясь делать это как можно изящнее, поднялась на колени, приняв подобающую мне позу. Мне было известно, насколько красива я была в ошейнике в этой позиции. В загонах у меня была возможность рассмотреть себя в зеркалах.

— Сними ошейник, — приказал мне мужчина.

Я озадаченно уставилась на него, но так и не смогла прочитать его глаза. Но таким как мы не стоит ждать повторения команды, и я честно попыталась снять с себя ошейник. Конечно, у меня ничего не получилось, несгибаемое стальное кольцо было заперто надёжно. Весело захохотала Дорна. Я недовольно покосилась на неё. Пусть бы сама попробовала снять свой ошейник! Интересно, смогла бы!?

— Ну что, не получается? — поинтересовался мужчина, сидевший на троне.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Не забывай об этом, — посоветовал он.

— Да, Господин.

— Ты привлекательная, — похвалил меня офицер.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Отведи её к кольцу, — приказал он, махнув рукой влево от себя.

Я успела только пораженно взглянуть на него, как надзиратель схватил меня за волосы и почти волоком, поскольку я не успевала переставлять ноги и руки, потащил в сторону, где в пол было вмуровано кольцо, к которому, поставив меня на колени, прикрепили мои связанные запястья. Я бросила дикий взгляд через плечо. Тэнрик стоял позади меня, а в руке у него была рабская плеть, пять широких ремней.

— Господин!? — ничего не понимая, вскрикнула я.

В этот момент подошёл другой мужчина, и перебросил мои волосы со спины вперёд, приведя их к тому виду, в каком они были в момент надевания ошейника.

— Пожалуйста, не надо, Господа! — взмолилась я.

— Ты думаешь, что мы слабы? — спросил мужчина, занимавшийся моими волосами.

— Нет, Господин! — закричала я. — Нет, я так не думаю, Господа!

Я видела здесь шестилапого зверя, видела огромных птиц. На моих глазах воины улетали, чтобы возвратиться с добычей, привязанной к сёдлам, с серебром, золотом и женщинами. О какой слабости он говорит?

Внезапно моя спина взорвалась болью. Плеть упала, выбив из меня дикий крик и слёзы. Я уже была знакома с плетью. Дважды, по одному удару каждый раз, за время моего нахождения в загонах довелось мне почувствовать, так что я знала каково это. У меня не было ни малейшего желания повторять тот опыт.

Плеть снова обрушилась на мою беззащитную спину. А ведь в загонах использовали всего лишь одноременную плеть. Когда тугая кожа повстречалась с моей спиной в третий раз, я повалилась на живот, не в силах больше оставаться на четвереньках. Я не могла поверить тому, что чувствовала.

Мне уже приходилось слышать об этой плети, о пяти широких тугих кожаных ремнях. Женщины говорили, что её разработали специально для таких как я. Однако до сих пор ни разу мне не доводилось почувствовать её на себе. Следует отличать рабскую плеть от множества других инструментов для наказания, в частности от «змеи», ужасного кнута, иногда используемого на мужчинах, под ударами которого может умереть даже крепкий мужчина. Пятиременная плеть, вниманию которой, к моему ужасу и страданию, меня подвергли, причиняет ужасную боль, но не наносит незаживающих ран. Собственно, для того она и разработана, чтобы приносить страдания, а не повреждения. По большому счёту, она даже не оставляет следов на товаре, которые могли бы уменьшить его ценность.

Снова удар, и новый взрыв боли.

— Пожалуйста, остановитесь! — прорыдала я.

В чём моя вина? Я же ничего не сделала!

— Пожалуйста, остановитесь, Господа! — задыхаясь от плача, умоляла я.

Как естественно получилось у меня, обратился к ним «Господа»! Конечно, к настоящему времени я знала, кто были моими естественными господами, я в этом мире, в действительности, даже и господами юридически. В этом мире основообразующие законы природы и фундаментальные биологические отношения господства и подчинения не были сфальсифицированы. Более того, они были интуитивно распознаны, признаны и подтверждены жителями этого мира. Но я уверена, что даже если бы во мне не было понимания того, кем я была, понимания пришедшего ко мне ещё в моём родном мире, понимания которого я достигла задолго до того, как меня перевезли сюда, но едва ли решилась бы признаться в этом там, но которое здесь приняла уже с точки зрения фактической, значимой и соответствующей законности моего состояния и статуса, в тот момент обратилась бы к ним не иначе как «Господа». Думаю, что любая женщина, даже самая бесчувственная, даже самая глупая или тупая, даже самая убеждённая, стойкая и распропагандированная выкрикнула бы то же самое. В такие мгновения обман рассеивается. В такие мгновения наружу выходят и берут верх самые фундаментальные глубокие отношения. Уверена, что в такие мгновения почти любая женщина увидела бы сквозь розовые очки иллюзий, которые на неё надели, сквозь ложь, которую ей преподавали, сквозь лицемерие программ воспитания, что позади фальсификаций и увёрток «общечеловеческих ценностей» скрывается, если можно так выразиться, «Реалполитик» природы, со всей её целесообразностью и практицизмом. И в этом мире, по крайней мере, по отношению к таким женщинам как я, не существует никаких «общечеловеческих ценностей». Мы поставлены на коленях. На нас надеты ошейники. Мы находимся на своём месте. Мы повинуемся. Мы служим.

На мою спину обрушился новый удар плети.

Я извивалась на животе, и холод камней подо мной резко контрастировал с тем огнём, который танцевал на моей спине. Еда и вода в камере, и даже те драгоценные кусочки сушёных фруктов, как оказалось, ничего не значили. Точно так же, как и одеяло, и даже горшок! Как я могла принять такую ерунду за доказательство своего особого статуса, специального режима, моей собственной особенности, или, если смотреть более широко, мягкого отношения к женщинам в этом месте? С чего это я интерпретировала такие мелочи, как признаки мягкости или терпимости? Мне что, кто-то дал понять, что это признаки их слабости или, скажем, некой доброты, которую я могла бы быть в состоянии, со временем, при некоторой хитрости и уме, эксплуатировать к моей пользе? И вот теперь из глупой рабыни выбивали эти иллюзии!

Очередной удар плети, как молния вонзился в моё тело, вспыхнув миллионом искр в глазах, и вырвав из меня лишь стон. У меня больше не было сил даже на то, чтобы кричать. Я была беспомощна. Я ничем не могла себе помочь. Я абсолютно зависела от других. Я была в руках рабовладельцев.

Ещё четыре раза подала плеть, жаля кожей, обжигая огнём, взрывая болью, мою спину.

Наконец всё кончилось. Я лежала на животе у кольца, к которому были привязаны мои скрещенные запястьях. Мне с трудом удавалось пропихивать в лёгкие, вдруг ставший вязким воздух. Мои щёки были мокрыми от слёз. Впрочем, не только щёки, даже камни подо мной и верёвка на моих запястьях были влажным от них. В одном месте, там, где слеза проскользнула между витками верёвки тыльная сторона запястья блестела от влаги.

Но главное, плеть убрали.

Внезапно до меня дошло, что это избиение не было чем-то личным. Например, я, по крайней мере, насколько я знала, не вызвала чьего бы то ни было неудовольствия, никого не оскорбила, если только не другую кейджеру. Я ничего не сделала, в прямом смысле этого слова, что могло бы вызвать или послужить причиной избиения. Правда следует отметить, что для избиения рабыни причины не требуются. Если рабовладелец желает, он может просто избить её по своей прихоти. В конце концов, она всего лишь рабыня. Точно так же, насколько я могла сказать, эти мужчины не питали ко мне какой-либо личной неприязни. С их точки зрения, я была всего лишь домашним животным. Значит, избиение, по всей видимости, не было ни карательным, ни даже дисциплинарным. А также оно, как мне казалось, не было произвольным, устроенным под влиянием момента. Скорее оно было похоже на ритуальное или институциональное, и, по-видимому, было намеренно поучительным. Да, эта порка была болезненной, но конечно короткой и строго дозированной. И мне даже не сообщили о её цели. От меня не потребовали просить о наказании, объяснять его причину перед или во время порки, громко считать удары и так далее.

Наконец, меня освободили от кольца, а затем развязали руки.

Но я по-прежнему осталась лежать у кольца. Мне не сообщили, могу ли я двигаться.

Во мне крепла уверенность, что это избиение было, если можно так выразиться, частью официального ритуала моего введения, таким образом его цель, намерение и объяснение не были ни беспрецедентны, ни необычны. Это должно было с самого начала помочь мне яснее понять определенные уроки, например, что я была объектом приложения плети, что мужчины в этом месте были способны к использованию её на мне, что, если они посчитают целесообразным или почувствуют желание, то сделают это не задумываясь. Позже я узнала, что этот урок действительно не был ни беспрецедентен, ни необычен, и многие считают полезной такую вводную порку рабыни, особенно когда она оказалась в новом доме.

Я вскрикнула от боли, поскольку надзиратель схватил меня за волосы, вздёрнул на четвереньки и поволок назад к возвышению.

— Ты хочешь, чтобы тебя избили снова? — спросил мужчина, сидевший на троне, когда я замерла у подножия постамента.

— Нет, Господин! Нет, Господин! — поспешила заверить его я, глядя на него сквозь слёзы застилавшие глаза и волосы свисавшие перед моим лицом.

— На колени, — приказал он, а когда я приняла положенную позу, спросил: — Кому Ты принадлежишь?

— Государству, Господин, — ответила я, хотя так и не поняла какому именно, и что это означает.

— Важна ли Ты? — осведомился офицер.

— Нет, Господин, — признала я.

— Голову на пол, — скомандовал он. — Руки на затылок.

Я заплакала, но покорно выполнила приказ.

— Тэнрик, — позвал главный здесь мужчина.

— Да, Капитан, — отозвался надзиратель.

Я вскрикнула. Послышался довольный смех Дорны.

— Держи руки на затылке, — предупредил Тэнрик.

— Да, Господин, — всхлипнула я, и тут мои глаза полезли на лоб. — Ой!

— Не дёргайся! — буркнул толстяк. — Руки на место.

— Да, Господин, — простонала я.

— Ну что, чувствуешь это? — поинтересовался Тэнрик.

— Да, Господин! — выдохнула я, пытаясь не шевелиться. — Да, Господин!

— А ну не дёргайся, — повторил надзиратель.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Разреши ей уже, — усмехнулся офицер.

— Можешь двигаться, — бросил мне Тэнрик.

И тогда, с благодарным стоном, почти вне себя, я начала двигаться. Моё дыхание стало прерывистым и тяжёлым.

— А она соблазнительная маленькая штучка, — заметил мужчина на троне.

— Это точно, — поддержал его один из тех, кто стоял около него.

— О-о-охх! — вырвалось у меня я.

— Посмотрите на эту земную шлюху! — призвала Дорна.

Я начала беспомощно вскрикивать.

— Вы только послушайте её! — рассмеялась женщина, и я попытался сдерживать свои крики.

— Гляньте, как она задёргалась, — послышался мужской голос.

— Она уже не может себя контролировать, — прокомментировал другой голос.

— Верно, — поддержал третий.

— Кейджера, — одобрительно сказал четвёртый.

— Она самая, — засмеялся пятый.

— Она соблазнительно смотрится в ошейнике, — заметил второй.

— Как и все они, — напомнил ему третий.

— Правильно, — согласился четвёртый.

Послышалось сердитое фырканье Дорны и смех мужчин. Однако на неё сейчас обращали намного внимания.

— О-о-охх! — сдавленно простонала я.

— Какая она соблазнительная кейджера, — похвалил кто-то из мужчин.

— Ага, — согласился второй.

— О-о-о-оу! — не в силах больше сдерживаться завопила я в голос.

— Вот! — засмеялся третий. — Она на краю!

— Теперь она уже не сможет вернуться, — поддержал первый.

— Она зашла слишком далеко. Теперь она полностью в руках Тэнрика. Всё теперь она себя больше не контролирует!

— Да нет, — не согласился третий. — Она пока на краю.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Пожалуйста-а-а!

— Ну что, видишь? — послышался довольный голос первого.

— Теперь да, — признал третий.

— Пожалуйста-а-а, Господи-ин! — завыла я.

— Капитан? — спросил надзиратель.

— Давай, — бросил офицер.

— О-о-охх! — вырвалось из меня.

— Всё, теперь она точно потеряна, — усмехнулся один из мужчин.

— Точно, — поддержал его другой.

— Харр! — внезапно, то ли закричал, то ли зарычал Тэнрик, но этот звук больше был похож на звериный, чем на человеческий.

Я вскрикнула на этот раз от боли. Его руки сжимали меня как тиски. Я не удерживалась более беспомощно, даже когда меня закрепили на станке для клеймения. А мужчина бился об меня сзади снова и снова.

Но вот руки разжались и всё закончилось. Меня, способную только тихо скулить, оставили на полу перед постаментом.

— Хорошо, — хрипло выдохнул Тэнрик, даже, как мне показалось, с нотками благодарности в голосе, поднимаясь на ноги.

— Считаешь кейджеру удовлетворительной? — уточнил мужчина с трона.

— Да, она потекла даже от такого способа и в такой обстановке, — ответил надзиратель. — Боюсь себе представить, до чего она дойдёт, в других обстоятельствах, и если будет больше времени.

— Значит, Ты думаешь, что ей недалеко до точки, за которой она станет полностью беспомощной? — осведомился офицер.

— Именно так, — заверил его Тэнрик.

Я лежала перед возвышением, и с горечью и стыдом слушала, как меня обсуждали. Это делалось совершенно публично и откровенно. Неужели они забыли о моём присутствии? Разве они не видели, что здесь присутствовали другие? Обо мне говорили так же открыто и откровенно, как будто я была животным. Но внезапно, я вновь осознала, что собственно я и была животным. Это заставило меня задрожать. Конечно, мне уже приходилось чувствовать себя в такой беспомощной модальности. Просто я была ошеломлена, узнав, что я могу стать даже больше животным, чем была. Но что я теперь могла с этим поделать? Кем я теперь была? В загонах я узнала, о своей необычной потенциальной способности к жизненности, которая каким-то образом смогла выжить под напором коварной пропаганды, беспощадно обрушивавшейся на меня с самого детства и, несмотря на все антибиологические ценности, все внушённые запреты, отговорки, колебания и чувство вины, скрываясь и развиваясь, вырасти в первобытную, мощную, естественную, здоровую отзывчивость. Теперь та программа обработки сознания и её последствия постепенно, фрагмент за фрагментом разрушенная, была с меня сорвана. И вот посреди её руин появилась я, как невинная красавица, вышедшая из морской пены. Правда, я появилась в качестве чего-то более реального, а не мифического, чего-то, что очутилось в очень реальном мире, мире, в котором, как мне довелось узнать, я являлась определенным видом имущества, уязвимого, драгоценного и прекрасного, а также узнать и то, что мир этот совершенно реален, хотя и очень отличается от того, к которому я привыкла.

— Какая же она никчёмная! — презрительно бросила Дорна.

— Ну, не совсем, — усмехнулся кто-то из мужчин, вызвав понимающий смех остальных.

— Присмотритесь к её телу, — сказал другой.

Я стояла на коленях и, как могла, прикрывала своё тело. Я чувствовала, что покраснела до корней волос. Прижимая ладони к грудям, я отчаянно хотела скрыть от них, насколько твёрдыми были мои соски. Они стали невероятно чувствительными. Поднять голову я не решалась.

— Позиция, — скомандовал мне мужчина с трона.

У меня не было иного выхода, кроме как повиноваться, причём немедленно. Я встала на колени прямо, откинувшись на пятки. Теперь мои руки лежали на бёдрах, а колени были широко расставлены. Но головы я так и не подняла.

— Подними голову, — последовала команда сверху, не оставлявшая мне выбора.

Я подняла голову. В моих глазах стояли слезы. Я стояла на коленях, рабыня в ошейнике перед рабовладельцами.

— Вы только посмотрите на неё, — призвал один из присутствующих, по-видимому, имея в виду состояние моего тела.

— Да, есть на что посмотреть, — засмеялся его товарищ.

— Она что, правда недавно стала рабыней? — недоверчиво спросил другой.

— Её совсем недавно забрали из загонов, — сообщил офицер.

— То есть к нам она попала со своей первой розничной продажи? — уточнил один из стоявших за моей спиной.

— Да её клеймо ещё дымится, — выдал кто-то известное высказывание.

— Её доставили сюда в капюшоне, всего несколько дней назад, — сказал Тэнрик.

— Признаться, мне трудно поверить, что она плохо знакома со своим ошейником, — заметил тот, что стоял позади меня.

— Поверь, это полностью удостоверено, — заверил его другой.

— Я видел её бумаги, — подтвердил надзиратель.

Я знала, что на меня существуют некие бумаги, но, конечно, не видела их, да и прочитать не могла. Такие бумаги, насколько я поняла, начинают заполняться на любую рабыню с момента её прибытия в загоны, то есть с момента, когда началось её значимое существование, существование рабыни. Ничто из того, что было в её жизни прежде, не учитывается. Никого не интересует ни наше происхождение, за исключением того что мы с Земли, ни наши истории, ни прежняя жизнь. У этого нет никакой уместности или важности. Это всё осталось в нашем прошлом. Мы больше не свободные женщины. Всё, что интересует мужчин — это то, что мы — просто рабыни, и наши качества как рабынь. В этих бумагах указано много чего полезного с точки зрения работорговцев. Обычно там можно найти те сведения, которые могут быть более или менее детализированы, например, тип клейма, особые приметы, многочисленные измерения, вид пройденного обучения и так далее. В бумагах имеется также графа, в которую вписываются продажи, когда девушка переходит из рук в руки. Есть даже графа для замечаний, где указывается разная информация, которая может показаться полезной.

— Тогда уже скоро, — сказал тот, что стоял сзади, — она ничего не сможет поделать с собой.

— Она горячая, — кивнул другой. — Рабски горячая.

— Так это же превосходно, — добавил третий, заставив меня покраснеть ещё больше.

— Точно, — поддержал четвёртый, окидывая меня оценивающим взглядом, — горячая рабыня.

Могли ли они говорить обо мне так? Ну конечно, я же была животным!

— Представьте, чем она станет, когда в ее животе по-настоящему вспыхнут рабские огни, — усмехнулся Тэнрик.

— Гляньте, — засмеялся четвёртый, — она уже боится!

— Ага, но она ещё и заинтригована, — отметил третий.

— Правда, — подтвердил второй. — Она хочет это. Она уже хочет этого.

— Точно, беспомощно и отчаянно! — поддержал его четвёртый.

— Да! — рассмеялся третий.

Я старалась не встречаться взглядом с глазами любого из этих мужчин. Но как у них получалось так легко прочитать меня? Неужели могло быть что-то большее? Могла ли я быть ещё беспомощнее, чем была теперь?

О каких «рабских огнях» они говорили? Я не осмеливалась даже думать об этом.

— Она легко может стать серебрянотарсковой девкой, — заметил надзиратель.

Я не поняла смысла его фразы, но пришла к выводу, что под серебряным тарском подразумевались деньги и хорошая цена за меня.

Но продавалось не только моё лицо и тело, не только красота, если она была, не только поведение и таланты, способности и интеллект, чувства и эмоции, служение и удовольствие! Продавалась также моя страсть, мой жар. И для продажи это могло быть усилено! И мужчины могли купить это! И покупали вместе с остальной частью меня. Именно вся она, рабыня целиком продаётся и покупается.

— Ого, гляньте на неё! — ткнул в меня пальцем засмеявшийся человек.

Боюсь, что в этот момент всё моё тело горело в затухающем возбуждении, и было алым от стыда. Могла ли я что-то поделать с этим, если моё тело было настолько живым и настолько в их власти? Кроме того, разве это не они, мужчины этого мира, сделали так многого для того, чтобы привести меня к этой беспомощности?

Они же сами не позволили мне спрятаться от самой себя! Они сами вынудили меня быть собой — рабыней!

— Она — земная шлюха, — прошипела Дорна. — Все земные шлюхи таковы. Они все такие!

— Лично я не возражаю, — заявил Тэнрик.

— И я тоже, — поддержал его кто-то из мужчин, а остальные засмеялись.

Интересно, что я должна была делать по её мнению? Может она полагала, что мне следовало постараться быть безразличной и холодной и, таким образом, в некотором абсурдном или извращенном смысле, попытаться поддержать честь женщин Земли? Так это не так-то просто было сделать после того, как в загонах многие из моих комплексов и запретов были силой вырваны из меня, в результате чего была освобождена моя природная сексуальность, а затем ей разрешили и даже поощрили вырасти, расцвести и созреть. Что я могла поделать теперь, когда мои рефлексы были фактически заточены, если можно так выразиться, для большей чувствительности. Я теперь была знакома с тем, что такое возбуждение и отзывчивость. Я даже прошла через обучение, больше похожее на дрессировку. Кроме того, я была кейджерой! Не доставь я удовольствия, и меня просто строго накажут, а могут даже убить.

Итак, я стояла перед ними на колеях, нагая, в положении подчинения и зависимости, рабыня в ошейнике. У меня даже было имя, только я пока не знал какое.

— Горячая, соблазнительная шлюха, — прокомментировал кто-то.

Моё тело больше не было моим, теперь оно принадлежало рабовладельцам. Я должна повиноваться. Я должна служить. Как далеко-далеко теперь был мой прежний мир, как далеко-далеко теперь оказались его магазины, бутики и торговые центры! Интересно, как смотрелись бы мои прежние подруги Джин, Сандра, Присцилла и Салли, стоя на коленях, как я. Несомненно, почти так же.

— Полюбуйтесь на выпоротую рабыню! — смеялась Дорна. — Полюбуйтесь на использованную рабыню! Посмотрите на земную рабскую шлюху!

Я смотрела вперёд, прямо перед собой, не обращая на неё внимания.

— Как Ты себя чувствуешь, кейджера? — язвительно поинтересовалась Дорна.

— Я повинуюсь! Я попытаюсь угодить! — ответила я.

— А в твоём мире женщины встают на колени вот так перед своими владельцами? — спросила она меня.

— Возможно, некоторые, — предположила я. — Я не знаю!

— А Ты сама? — не отставала от меня рабыня.

— Нет, — ответила я.

— Что же не так с мужчинами твоего мира? — осведомилась Дорна. — Они — не мужчины?

— Я не знаю! — пожала я плечами.

— Значит, Ты не вставала перед мужчинами на колени, — заключила она.

— Нет, — повторила я.

— Но теперь Ты это делаешь, — усмехнулась женщина.

— Да, — признала я.

— Да, что? — зло переспросила рабыня.

— Да, Госпожа? — уточнила я.

— Да! — рявкнула она.

— Да, Госпожа, — повторила я.

Как оказалось, я должна была говорить с ней, используя обращение «Госпожа». Конечно, она не была свободной женщиной, это скорее указывало на то, что я был намного ниже её. Я не думала, что она могла бы быть для меня «первой девкой». Это было бы страшно. Скорее, в данном случае я просто была низкой рабыней, а она — высокой. Возможно, ещё немаловажную роль играло то, что я была Земли, и ей хотелось услышать от меня обращение «Госпожа». Судя по всему, она ненавидела Землю и тех кто был родом с Земли. Насколько я поняла, кто-то из землян однажды оказался виновником изменения её статуса. А теперь перед ней оказалась одна из представительниц того мира, к тому же всего лишь беспомощная кейджера. Оставалось надеяться на то, что мужчины защитят меня от неё. В конце концов, именно они были владельцами нас обеих.

— Земная рабыня! — презрительно выплюнула Дорна.

— Да, Госпожа, — испуганно прошептала я.

Было верно что, именно этим я и была, а точнее, это было всё, чем я была.

Дорна развернулась и взлетела по ступеням постамента. Меня не особенно взволновало выражение, которое мелькнуло на её лице за мгновение до того, как она отвернулась от меня. Поднявшись на возвышение, женщина встала на своё прежнее место слева от большого стула, а затем, повернувшись и посмотрев на меня сверху вниз, обратилась к мужчине, сидящему на троне:

— Она самая низкая из низких, не так ли, Господин?

— Да, — кивнул тот.

Дорна расплылась в довольной улыбке и, склонившись, что-то зашептала ему на ухо, отчего офицер тоже улыбнулся. Рабыня сбежала вниз на площадку и, зайдя мне за спину, вдруг схватила мои волосы и намотала их на свои руки, крепко удерживая мою голову в своём захвате. Я задрожала. Затем Дорна резко повернула мою голову вправо, задержав в этом положении, выставив напоказ левую сторону моего лица, обращённую к трону. Она выпутала левую руку и, удерживая мои волосы в правой, кончиками пальцев, сложенных в кольцо, немного оттянула мочку моего левого уха. Выглядело это так, словно она была работорговцем или помощником работорговца, привлекавшим внимание к некой детали, которая могла бы представлять интерес для покупателя. Однако в тот момент я ещё не понимала смысла того, что она делала.

— Ну как, симпатично? — поинтересовалась женщина.

— Да, — ответил тот, кого называли капитаном.

Дорна снова намотала мои волосы на левую руки, и повернула мою голову теперь влево, таким образом, демонстрируя офицеру правую сторону моего лица. Опять она, не обращая внимания на мои слёзы, оттянула мочку моего, на этот раз правого уха, там же способом, которым она это делала с левым.

— Неплохо? — спросила женщина.

— Пожалуй, да, — согласился мужчина на троне.

Тогда она повернула меня лицом к трону и, обеими руками, резко и безжалостно дёрнула назад, запрокидывая мою голову, и закричала:

— Пусть ей проткнут уши!

Послышались крики протеста и тревоге. Некоторые из мужчин стоявших вокруг нас явно не обрадовались такому предложению.

Но Дорна не собираясь сдаваться, всё также удерживая мою голову до боли оттянутой назад, снова прокричала:

— Пусть ей проткнут уши!

— Да! — внезапно, еле слышным голосом поддержал её предложение один из мужчин.

— Она слишком хороша, — заметил другой.

— А почему бы и нет? — спросил третий.

— Ты можешь вообразить, как она будет выглядеть? — поинтересовался четвёртый.

— Просто превосходно, — заверил его пятый.

— Она всего лишь с Земли, — напомнил шестой.

— Конечно, — кивнул второй.

— Пусть ей проткнут уши! — уже громче заявил первый.

— Да! — нетерпеливо воскликнула Дорна.

На некоторое время повисла тишина.

— Да, — улыбнулся мужчина, сидевший на троне, задумчиво глядя вниз на меня.

В его взгляде было столько властности, собственничества и желания, что я, даже удерживаемая за волосы, чуть не упала в обморок.

— Да, — повторил он с мечтательным выражением на лице, — пусть её уши будут проткнуты.

— Отлично! — радостно закричала Дорна, отпуская мои волосы, отступая в сторону и с триумфом глядя на сверху вниз.

— Превосходно, отлично, замечательно, — послышались довольные мужские голоса и удары раскрытых правых ладоней по левым плечам.

Я плохо понимала то, что происходило. На Земле я так и не решилась проткнуть уши, хотя время от времени рассматривала возможность этого. У меня просто не хватило смелости на это. Полагаю, что подсознательно это казалось мне слишком варварским и слишком чувственным актом. В конце концов, тогда я не была собственностью. Мне почему-то казалось, что такой акт выставляет на всеобщее обозрение некоторые личные тайны. Это было бы словно признание подлинной сущности, привлечение внимания к тому, что спрятано внутри, выставление своего тайного «я» публично, как предложение себя для неволи, в некотором смысле прошение об ошейнике. Так что, у меня не было никаких возражений против прокалывания моих ушей. Означало ли это, что я была столь очевидно рабыней? К тому же я полагала, что они имели в виду некое обычное прокалывание ушных мочек, а не какое-нибудь гротескное увечье. Правда, я, конечно, не знала того, что под этим подразумевалось здесь. Зато я знала, что мужчины этого мира, со всем своим варварским животным огнём и страстью, властностью и доминированием, любили и желали женщин, наслаждались ими и ценили их, а потому последнее что они захотели бы сделать с женщиной — это уменьшить её красоту или ценность. Даже самые суровые и наиболее страшные из их приспособлений и способов наказания и дисциплины разработаны с расчётом избежания повреждений и увечий. Вообще, эти мужчины, насколько я их успела изучить, всегда требуют, чтобы их женщины поддерживали себя, настолько желанными, привлекательными и красивыми, насколько это возможно. Именно такими они хотят нас видеть, и в случае необходимости готовы даже на наложение наказания, чтобы мы остались такими, какими им нравимся. Безусловно, я была столь несчастной женщиной Земли, что совершенно не возражала против того, чтобы быть желанной и красивой. Скорее я стремилась быть такой, чтобы за меня могли бы назначить самую высокую цену на сцене торгов. Фактически, будучи рабыней в душе, я ещё на Земле хотела быть такой, желанной и красивой, той, за которую страстные мужчины могли бы предложить достойную цену. Вот только меня беспокоил тот смысл, который, как я заметила, вкладывали мужчины в свои ответы на предположение о прокалывании моих ушей. Из их реакции, слов и интонаций слишком ясно следовало, что они, по некоторым не вполне понятным мне причинам, придают необыкновенно важное значение этой простой, варварской, непритязательной детали, как проколы в ушах, предназначенные для крепления определенных украшений. Это наталкивало на мысль, что, как только мои уши будут проколоты, я стану, по крайней мере, с их точки зрения, чем-то очень отличающимся от того, чем была.

— Подойди сюда, — приказал офицер, я было дёрнулась, но посмотрев не него, поняла, что но обращался к Дорне.

— Господин? — удивилась она.

Мужчина указал ей на место на возвышении перед стулом, и рабыня, в движениях которой появилась некоторая скованность, намекавшая на испуг, поспешила туда и встала на колени. Офицер жестом показал, что она должна встать ближе к нему, а когда та оставаясь на коленях, передвинулась почти вплотную, наклонился вперёд и, взяв её голову в руки, отбросил волосы за спину.

— Господин? — неуверенно пробормотала Дорна.

Мужчина, меж тем, повернул её голову из стороны в сторону, и задумчиво проговорил:

— Хм, симпатично.

— Нет! — испуганно прошептала женщина. — Нет!

Но офицер уже повернулся к одному из своих помощников, что стояли сбоку, и сказал:

— Пусть проткнут уши и ей тоже.

— Нет! — вскрикнула Дорна. — Нет!

Невольница вскочила на ноги, развернулась и бросилась бежать, но споткнувшись, неловко завалилась прямо на ступени, скатившись к подножию постамента. Она поднялась на ноги и, сжавшись, посмотрела на мужчину, сидевшего на троне.

— Нет! — в отчаянии выкрикнула Дорна. — Нет!

Офицера смерил её взглядом.

— Нет, пожалуйста, не надо! — попросила та, уже не кажась такой надменной, высокомерной, властной и холодной.

Теперь она выглядела как та, кем была, всего лишь женщина в руках мужчин. Офицер продолжал молча и пристально смотреть на неё. Тогда женщина встрепенулась, гордо выпрямилась, словно она могла бы быть кем-то, кроме той кем она была.

— Никогда! — заявила она. — Никогда!

— Может быть, Ты предпочла бы пойти к кольцу, — усмехнулся мужчина, кивнув в сторону того кольца, к которому я ещё недавно была привязана за руки.

Дорна отпрянула, ошеломлённо уставившись на него.

— Я — Дорна, — дрожащим голосом напомнила она.

— Это может быть изменено, — пожал мужчина плечами.

— Я — высокая рабыня! — заявила женщина.

— Это тоже нетрудно изменить, — заметил он.

— Нет! — мотнула она головой.

— А не хочет ли Дорна пойти к кольцу? — поинтересовался офицер.

— Нет! — вздрогнула рабыня.

— Что? — переспросил он.

— Дорна не хочет идти к кольцу, — пошептала женщина.

— Мне показалось, что тебе было забавно, когда к кольцу была привязана земная рабыня, — усмехнулся мужчина.

— Будьте милосердны, — попросила Дорна.

— Впрочем, она всего лишь земная рабыня, — не обращая внимания на её просьбу, задумчиво проговорил мужчина.

— Да! Да! — закивала головой рабыня.

— Но Ты, несомненно, извивалась бы у кольца, точно так же, как и она, — заметил он.

В тот момент мне не хотелось бы встречаться взглядом с любым из присутствовавших мужчин. Я испуганно дрожала, стоя на коленях у подножия постамента. Мы с Дорной были единственными женщинами на этой террасе, причём обе были рабынями.

— Пожалуйста, нет, Господин! — сказала она, и я отметила, что она назвала его «Господином».

— Возможно, тебе понравится побыть у кольца, а потом быть публично использованной, как только что сделали с ней, — предположил мужчина, сидевший на троне.

— Нет, Господин! — вскрикнула Дорна.

— Твой шёлк легко отобрать у тебя, — напомнил ей офицер.

— Пожалуйста, нет, Господин! — повторила она.

— Его можно даже отдать земной рабыне, — добавил он, таким тоном, словно обдумывал такую возможность.

— Нет, Господин, пожалуйста, не надо! — простонала женщина, бросив дикий взгляд на меня, в котором я прочитала неподдельный страх.

— Земную девку можно сделать высокой рабыней, а тебя низкой, — продолжил мужчина.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — всхлипнул Дорна.

— Слово «Господин» хорошо звучит на твоём языке, — похвалил он.

— Да, Господин! — сказала она. — Спасибо, Господин!

— Жаль только, что, как мне кажется, Ты произносишь его не достаточно часто, — покачал головой офицер.

— Простите меня, Господин! — испуганно сказала рабыня. — Я постараюсь улучшить своё поведение, Господин!

— Дорна хочет остаться в своём шёлке? — уточнил мужчина.

— Да, Господин! — воскликнула она, но, натолкнувшись на его пристальный взгляд, исправилась: — Дорна хочет остаться в шёлке!

Женщина отчаянно прижала к себе надетую на ней шёлковую тунику.

— Впрочем, возможно у меня есть идея получше, — глубокомысленно проговорил он.

— Господин? — опасливо спросила Дорна.

— Пожалуй, нам стоит заковать тебя в цепи и вернуть в Тарну, — предположил офицер.

Едва услышав эти слова, рабыня, побледнев, как полотно, бросилась на колени и закричала:

— О нет, Господин!

— А что, им может понравиться увидеть тебя снова, — усмехнулся он.

Только, похоже, самой женщине эта идея не понравилась, поскольку она начала плакать и дрожать. Теперь, стоя на коленях у подножия постамента, она выглядела маленькой, жалкой и женственной.

— Подними голову, — приказал ей мужчина, а когда она подняла на него свои полные слёз глаза, повторил: — Им может понравиться увидеть тебя снова внутри их стен.

— Не-е-ет, — зарыдала Дорна.

— Интересно, как бы это могло бы быть? — спросил он. — Возможно, они проведут тебя позади процессии, по улицам города. Ты будешь на поводке идти голой, закованной в цепи, мимо свистящей толпы, понукаемая уколами копий и подгоняемая ударами плетей. А после публичных оскорблений, должны быть пытки и кол. Нет, по-видимому. Это было бы слишком просто. И даже слишком благородно. Ты ведь теперь просто невольница. Тогда, возможно, они могли бы прибить тебя гвоздями к большим воротам или доскам объявлений. Придётся подождать несколько дней, прежде чем умереть таким способом. Кровотечение там большого не будет. Или можно поступить быстрее, бросив тебя на съедение слинам, голодным уртам, или например, к змеям или пиявкам.

— Нет, — заплетающимся языком пролепетал женщина. — Пожалуйста, нет.

— Хотя тебя могли бы даже оставить в живых, — заметил офицер. — Они могут посадить тебя в клетку и выставить на базарной площади, чтобы другие могли бы извлечь урок из твоей судьбы. Или тебя можно заковать в дюжину цепей и бросить в самую глубокую темницу города. Возможно, со временем, о тебе забыли бы все, за исключением разве что надзирателя и тюремных уртов. А ещё тебя могли бы заковать в цепи и держать в общественных тарсковых загонах, в грязи, в течение многих лет, чтобы Ты там, под насмешки горожан, соперничала с тарсками за объедки.

Дорна опустила голову, дрожа всем телом.

— Разумеется, — добавил мужчина, — раз уж Ты теперь всего лишь рабыня, им могло бы показаться забавным, держать тебя на цепи в алькове самого низкого борделя города для свободного использования любым и всеми способами. А ну подними свою голову!

Женщина посмотрела вверх. Её лицо было залито слезами.

— Твоё лицо обнажено, — указал он. — Лица рабынь должны быть обнажены, чтобы даже мельчайшие изменение выражения их лиц могли быть прочитаны.

Рабыня снова затряслась от рыданий.

— Больше, Ты не сможешь прятаться за серебряной или золотой маской.

— Нет, Господин, — сквозь рыдания выдавила она.

— Твоё лицо обнажено, — сказал он, — как подобает лицу рабыни.

— Да, Господин, — признала Дорна.

— Но есть и другой весьма интересный вариант, — продолжил свои размышления мужчина на троне, — помимо твоего простого возвращения в Тарну в цепях.

— Господин? — спросила она, явно не ожидая ничего хорошего.

— Мы можем вернуть тебя тому, у кого украли, — сообщил офицер.

— Нет! — вскрикнула рабыня в ужасе. — Нет! Нет!

Внезапно, она упала на четвереньки, заползла по ступеням на постамент и распласталась на животе перед мужчиной, сидевшем на троне. Дорна в страхе принялась снова и снова прижиматься губами к его ногам, покрывая их пылкими безумными поцелуями.

— Нет, — всхлипывала она в промежутках между поцелуями. — Пожалуйста, нет, Господин!

— Похоже, Ты даже не знаешь, как надо целовать ноги мужчины, — заметил офицер.

Женщина заскулила, а затем принялась изящно, кротко, нежно, покорно, преданно, со всей заботой, вниманием и изысканной чувственностью, языком и губами обслуживать его ноги и сандалии.

— Уже лучше, — похвалил мужчина.

Признаться, меня поразил тот ужас, что продемонстрировала эта рабыня. Одна мысль о том, что её могут вернуть некому бывшему владельцу, у которого, насколько я поняла, она была украдена, была для неё явно ужаснее, чем в общих чертах обрисованный мужчиной набор вариантов расправ, которые могли последовать после того, как она была бы возвращена в Тарну, некий город, в котором ей очень не рекомендовалось бы появляться.

— Думаю, что возвращение к твоему бывшему владельцу может тебе понравиться, — предположил офицер, — Ведь это он первым захватил тебя и надел на тебя ошейник.

— Нет! Не надо! — взмолилась рабыня.

— Ходят слухи, что он — один из самых лучших фехтовальщиков в мире, — заметил мужчина.

Дорна рыдала, не переставая целовать его ноги.

— Разве это не он перебил свиту из сотни мужчин, чтобы достичь занавесок твоего паланкина и сорвать их? — осведомился он, однако женщина не подняла головы, но заметно вздрогнула. — Ведь это именно он сорвал с тебя маску?

— Да, — шёпотом ответила невольница.

— А не Ты ли, оставаясь тогда свободной женщиной, встала перед ним на колени в пыли около паланкина, чтобы целовать и слизывать кровь с его меча?

— Да, — всхлипнула она.

— Интересно, что он заинтересовался тобой, — усмехнулся мужчина.

— Господин? — спросила она, немного приподнимая голову.

— Его меч, мог бы завоевать для него многих женщин, — пояснил офицер, — женщин, особенности которых не составило бы большого труда определить.

Я рискнула предположить, что он имел в виду таких женщин, как я — рабынь, подобающе одетых, легко и откровенно, женщин в чьём очаровании, не могло бы возникнуть никакого сомнения.

— А может быть, он знал, что Ты была настолько красива? — поинтересовался мужчина.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила Дорна.

— Признаться, я так не думаю, — сказал он. — Но, не приходится сомневаться, что он был доволен тем, что увидел.

— Возможно, Господин, — осторожно сказала женщина.

— Но он, должно быть, изначально собирался использовать тебя для некой другой задачи, — предположил офицер. — Он мог иметь в виду для тебя некое использование.

— Господин? — не поняла она его намёка.

— Впрочем, первое использование, как мне кажется, состояло в том, что Ты просто должна была, голая и в ошейнике, нести за ним его щит.

— Это было вторым использованием, — смущённо призналась Дорна.

— Ну конечно, — усмехнулся мужчина. — Думаю, что тебе доставит удовольствие снова принадлежать ему.

— Нет! — в панике замотала головой рабыня.

Признаться, меня саму тоже пугала мысль о таком владельце, который мог внушить такой ужас. Я задрожала. Каким видом мужчины он мог бы быть? Для нас, как для рабынь, конечно, является подобающим и нисколько не необычным, испытывать страх перед нашими владельцами, особенно если мы подозреваем, что могли бы допустить некоторую небрежность или, возможно, быть несколько менее, чем совершенными в некотором отношении, поскольку мы, в конце концов, всего лишь их рабыни. Мы полностью и во всём зависимы от них, а в их руках неограниченная власть над нами. Проще говоря, они — рабовладельцы.

— Кажется, вы с ним даже имели много общего, — заметил офицер.

— Не возвращайте меня ему, — заплакала она.

— Ты даже считала себя почти такой же, как он.

— Нет, нет! — поспешила заверить его Дорна.

— Нет? — переспросил он.

— Нет, — мотнула она головой. — Я — женщина.

— Ага, значит, теперь Ты понимаешь это? — уточнил офицер.

— Да! — воскликнула Дорна.

— Кажется, что он знает, как надо держать рабыню, — усмехнулся мужчина, сидевший на троне, заставив свою невольницу вздрогнуть. — Может он хотел от тебя что-нибудь, помимо того, для чего обычно используют рабынь?

— Я не знаю, — ответила невольница.

— Похоже, мы здесь были слишком снисходительны к тебе, — покачал он головой.

— Нет, нет, — прошептала Дорна.

Лично мне не казалось вероятным, что это было то место, в котором мужчин можно было бы обвинить в излишне мягком отношении к своим рабыням.

— Интересно, что же нам с тобой делать, — задумался офицер.

— Не возвращайте меня ему, я прошу вас! — взмолилась она.

Трудно было не заметить, до какой степени она была испугана. Что же за человек был её владелец, если она так его боялась? Её реакции мне, даже не знавшей его лично, хватило, чтобы начать дрожать. Мне передался её страх. Я приходила в ужас от одной мысли о таком мужчине. И кем же были тогда, подумалось мне, эти мужчины, что они смогли украсть женщину у такого монстра. Разумеется, вся история целиком мне была не известна, и возможно, её бывший владелец не был осведомлён о личности похитителя. А могло быть и так, что местные мужчины просто купили её, или отбили позже у другого, того кто был настоящим похитителем. Вообще-то, между тем мужчиной, которого она так панически боялась и этим местом, она могла перейти из одних рук в другие дюжину раз, как и любое другое имущество.

— Итак, как мне поступить с тобой? — осведомился мужчина, сидевший на троне.

— Оставьте меня себе! — попросила Дорна.

Конечно, она не посмела просить своей свободы. Какой оскорбительной и абсурдной была бы такая просьба, обращённая к таким мужчинам, как эти. Мы носили наши ошейники, носим и продолжим их носить в будущем. Мы нравимся им в наших ошейниках, и они находят нас в них драгоценными. В этом мире освободить нас было бы столь же абсурдно и бессмысленно, как отпустить на волю собаку или лошадь в моём прежнем мире. Здесь говорят, что только дурак освобождает рабыню. Пожалуй, это верно.

— Оставьте меня себе, Господин, — взмолилась женщина. — Оставьте меня, Господин.

И она снова опустила голову и принялась умоляюще и покорно, со слезами на глазах, отчаянно и пылко, облизывать и целовать его ноги, в надежде умиротворить и угодить ему. На мой взгляд, это у неё получалось неплохо. Мой испуг не препятствовал мне пристально наблюдать за ней. Я была только что надевшей ошейник кейджерой, порабощённой земной девушкой. Про таких как я говорят «её клеймо всё ещё дымится», как, кстати, и сказал один из этих мужчин. Конечно, оно было свежим. Мне ещё многому предстояло научиться. Так что мне кровь из носу необходимо было знать подходящие умиротворяющие действия, чтобы быть в состоянии погасить раздражение и успокоить этих нетерпеливых мужчин, этих требовательных и властных рабовладельцев. В конце концов, это, прежде всего, в моих собственных интересах, как и в интересах любой девушки. Ведь бывает и так, что возможность ублажить и умиротворить мужчину, равнозначна грани между жизнью и смертью, между приказом ползти к мехам, и быть там бесспорно порабощённой и использованной, полностью завоеванной и благодарной, и тем, чтобы отправиться в клетку к голодному слину.

Через некоторое время Дорна робко подняла голову, несомненно, озабоченная тем, чтобы исследовав лицо хозяина, найти там некий намёк, относительно его настроения, некий след, хотя бы крохотный, который мог бы подсказать ей, какова будет её судьба.

Что до меня, то я сама совершенно ничего не мог определить по его лицу. Мысли и настроение этого мужчины оставались для меня тайной.

— Проткните мои уши, Господин! — внезапно попросила Дорна.

— Что-что? — слегка опешив, переспросил офицер.

Рабыня поднялась перед ним на колени, и чётко проговорила:

— Я прошу проколоть мои уши, Господин! Я прошу этого!

Она повернула голову из стороны в сторону, отчаянно и умоляюще демонстрируя себя. Затем женщина указала на мочки своих ушей и заявила:

— Пусть моя красота, если таковая имеется, будет усилена серёжками!

Мужчины встретили заявление Дорны смехом, но та не обратила на это никакого внимания.

— Разве вам не любопытно узнать, на что я могла бы быть похожа в сережках, Господин? — поинтересовалась Дорна.

— А Ты не боишься, что это может зажечь твой живот? — вместо ответа спросил офицер.

— Пусть он горит! — отмахнулась она.

— Тебя уже не волнует, насколько больше рабыней Ты после этого станешь? — осведомился мужчина.

— Нет, Господин! — ответила женщина.

— Возможно, в таком случае, стоит проколоть твои уши, вставить серьги, а потом вернуть твоему бывшему владельцу, — предположил он.

— О, пожалуйста, нет! — снова заплакала Дорна и упала на живот.

— Интересно представить, что будет сделано с тобой тогда, — усмехнулся офицер.

— Я ваша рабыня, Господин, — прошептала она. — Со мной может быть сделано всё, что Господин пожелает.

Судя по всему, Дорна, скорее всего не была государственной рабыней. Тот мужчина, что сидел на троне и был её владельцем. Правда, я даже имени его не знала. Зала только, что в этом городе он был офицером, по крайней мере, к нему обращались как к капитану.

— Как, по-твоему, твоё поведение было допустимым? — спросил мужчина.

Дорна подняла голову, и блеснув полными слёз глазами, признала:

— Я вызвала неудовольствие. Прошу простить меня, Господин. Позвольте мне исправиться. Я прошу разрешить мне начать сначала. Позвольте мне доказать Господину, насколько хорошей рабыней я могу быть.

— На колени, — скомандовал он, и женщина мгновенно поднялась и замерла перед ним на коленях.

— Говори, — бросил он.

— Я прошу проколоть мне уши, — попросила рабыня, но тут же, столкнувшись с его пристальным взглядом, исправилась: — Дорна просит проколоть ей уши. Дорна, скромная и презренная рабыня Господина, просит проколоть ей уши.

— Однако уже было решено, — заметил капитан, — что Дорне проткнут уши.

— Да, Господин! — кивнула она.

— Чего же, в таком случае, хочет Дорна? — осведомился мужчина.

— Чтобы Господин оставил её себе! — ответила невольница.

— Понятно, — усмехнулся он.

— Позвольте мне доказать вам, что я теперь другая рабыня, — попросила женщина. — Позвольте мне доказать Вам, что я не бесполезна в Вашем ошейнике!

— Возможно, я приму решение сегодня вечером, — пожал плечами офицер, — после того, как твои уши будут проколоты.

— Да, Господин! — воскликнула Дорна.

— Мне самому интересно, — улыбнулся мужчина, — посмотреть на то, как Ты будешь выглядеть в серёжках.

— Да, Господин.

— Вы только посмотрите, Дорна стоит на коленях, — воскликнул Тэнрик.

— И послушайте чего она просит, — усмехнулся другой мужчина.

— Хотел бы я увидеть её в серёжках, — мечтательно сказал третий.

— Она просто принадлежит им, — засмеялся четвёртый.

— Обнаженное лицо и серёжки, — проговорил пятый, — как далеко это лежит от серебряной или золотой маски.

— Она могла бы стать интересной рабыней, — заметил третий, — я имею в виду, обычной рабыней.

— Это точно, — поддержал его второй.

— Я прошу позволить мне доставить удовольствие Господину, — сказала Дорна.

— Нет, вы это слышали? Дорна просит позволить ей ублажать мужчину, — усмехнулся Тэнрик.

— Сомневаюсь, что она предвидела такой оборот, когда убегала из Тарны, — усмехнулся мужчина.

— Даже представить себе не могла, — засмеялся четвёртый.

Не знаю, слышала ли Дорна комментарии мужчин, но если и слышала, то не подавала виду, или не обращала внимания. Всё её внимание в тот момент было приковано к тому, в чьей полной власти она находилась, и чьей беспомощной рабыней она была.

— Ты думаешь, что способна на то, чтобы доставить удовольствие мужчине? — спросил офицер.

— Да, Господин, — поспешила заверить его она.

— И Ты хочешь остаться здесь?

— Да, Господин!

— По крайней мере, на какое-то время? — уточнил мужчина.

— Да Господин! — воскликнула Дорна.

— Хорошо, сегодня вечером, — сказал он, — я дам тебе возможность заслужить это.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня.

— На основании твоего сегодняшнего выступление я решу, есть ли какой-либо смысл в сохранении тебя среди моих женщин.

— Да, Господин, — склонила голову Дорна.

— Вы понимаешь, что это значит?

— Да, Господин.

— И Ты думаешь, что справишься с этим? — полюбопытствовал офицер.

— Я приложу все усилия, чтобы Господин остался доволен мною, — пообещала она.

— Значит, Ты будешь пытаться быть приемлемой? — уточнил он.

— Да, Господин, — заверила его Дорна.

— Но я требую от моих женщин быть больше чем просто приемлемыми, — предупредил капитан.

— Об этом известно среди нас, Господин, — улыбнулась рабыня.

— Это будет проверка, и Ты сознаёшь это? — осведомился мужчина.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Какого уровня, как Ты думаешь, тебе требуется достичь, чтобы пройти эту проверку? — поинтересовался офицер.

— Я знаю, что должна быть превосходной! — всхлипнула женщина.

— И Ты думаешь, что у тебя может получиться достичь такого уровня? — осведомился он.

— Я приложу все усилия, Господин, — пообещала Дорна.

Офицер махнул рукой, подзывая к себе одного из мужчин, того, которому он бросил ключи от моего ошейника, а когда тот приблизился к трону, сказал, указывая на Дорну:

— Забери эту рабыню, и пришли её мне сегодня вечером, вымытую, надушенную, в серьгах, но в одной только вуали.

— Да, Капитан, — кивнул мужчина и, повернувшись к Дорне и указывая на понятую крышку люка, расположенного около стены и ведущего на лестницу, гаркнул: — Рабыня!

— Да, Господин, — отозвалась Дорна, но, прежде чем встать, она быстро опустила голову и поцеловала каждую из ног мужчины сидевшего на троне, и прошептала: — Спасибо, Господин!

Затем она вскочила на ноги и поспешила к лестнице. Она даже попытки не сделала, чтобы промедлить и заставить себя ждать. Она была рабыней, и этим всё сказано.

Теперь я снова оказалась в центре внимания, что меня, конечно, напугало, и я немедленно подправила свою позу, доведя ей до совершенства, как мне казалось, но под пристальным взглядом мужчины, сидевшего на троне, я испуганно расставила колени ещё немного шире. Чувствуешь себя ужасно уязвимой, стоя на колени перед мужчинами в такой позе. Это со всей ясностью даёт понять, что ты — рабыня, а также какого вида рабыней ты являешься.

Я не знала, ни того, где я была, не своего имени, ни того, почему меня купили. А то, что он офицер в разговоре с Дорной, перед тем как она вызвала его неудовольствие, упомянул, что она не будет рассержена моей дальнейшей судьбой, оптимизма мне не прибавляло. Впрочем, это могло просто означать то, что я не буду введена в его владение.

Пока единственное, что я знала наверняка, это то, что в этом месте, безотносительно того, что это за место, я являюсь собственностью государства. Дорны больше не было на террасе, так что она о моей судьбе узнает нескоро, по крайней мере, не немедленно. Разумеется, не было никакой гарантии того, что мы с ней больше не встретимся на одном поле. Возможно, подумала я, с трудом проглатывая вязкую слюну, она не будет слишком рассержена нашей встречей. Я уже рассматривала её как свою соперницу, и ничуть не сомневалась, что и она думала обо мне в той же плоскости, даже притом, что я была всего лишь новой рабыней. Честно говоря, даже в загонах я смотрела на других женщин, как, несомненно, и большинство из них на меня, как на конкуренток. Однако я рискну предположить, что это достаточно естественно для женщин, даже в моём прежнем мире. Даже те, кто кажутся настроенными откровенно враждебно к мужчинам, как бы это, возможно, парадоксально не выглядело, желают нравиться им. Возможно, это своего рода неявно выраженное признание того, что мужчины для них — владельцы. Впрочем, на Горе подобный вопрос не стоит, по крайней мере, в отношении таких женщин, как я и Дорна. В этом мире для всех очевидно, что мы — рабыни, а мужчины наши владельцы, которым мы должны нравиться и угождать. Так что, кейджеры склонны отчаянно соперничать между собой не только в пределах одного дома или хозяйства, но и везде, где мы можем повстречаться, идя на цепи, стоя прикованными к одной стене, спеша по поручениям, следуя за своими владельцами. Например, оказавшись на сцене аукциона, мы обычно стремимся уйти по самой высокой цене. Думаю, что дело здесь не только в том, что мы хотим быть купленными владельцем побогаче, что позволяет надеяться, на то, что наша жизнь может быть легче, но и в том, что в это вовлечено личное тщеславии. Каждая из нас хочет быть самой драгоценной и самой дорогостоящей. Возможно, не столь уж это отличается от моего прежнего мира, за исключением разве что того, что здесь женщины продают себя не сами, и прибыль достаётся не им. Вот интересно, много ли женщин на Земле, на самом деле, женились по любви и только по любви? Разве не рассматриваем мы предварительно много других вопросов, таких как состояние финансов нашего потенциального супруга, его образование, семейные связи, его положение в обществе, местожительства, предполагаемые перспективы его карьеры и так далее? Но то на Земле, а здесь, как я уже сказала, мы не продаём себя, пожиная при этом прибыль. Нет, здесь нас продают другие, и именно этим другим достаётся вся прибыль. Именно они делают на нас деньги. Наша роль в этом процессе сведена к роли товара, который должен быть приятен на глаз и на ощупь, и повиноваться с совершенством.

— А она неплохо стоит на коленях, — прокомментировал мужчина, разглядывая меня.

— Она с Земли, — пожал плечами другой.

— Ага, — кивнул третий.

— А где это? — поинтересовался четвёртый.

— Где-то на юге, — ответил ему третий.

— Нет, — усмехнулся второй. — Это — мир.

— Мир? — озадаченно переспросил третий.

— Да, другой мир, — кивнул второй.

— Ты уверен? — уточнил четвёртый.

— Конечно, — подтвердил второй.

— Не говори глупостей, — скептически отмахнулся третий.

— Нет, — сказал офицер. — Он прав.

— На тарне туда можно долететь? — полюбопытствовал четвёртый.

— Нет, — усмехнулся второй, — только на кораблях.

— Ты имеешь в виду невольничьи корабли? — спросил третий.

— Возможно, среди прочих, — ответил второй.

— Тарн не захочет терять землю из виду, — заметил четвёртый, словно напоминая своим товарищам о чём-то.

— Конечно, — поддержал его третий.

— Если это — другой мир, то, как туда могут доплыть корабли? — поинтересовался четвёртый.

— Это — специальные корабли, — объяснил ему второй. — Они плавают на облаках как другие корабли по воде.

— О-о, — протянули его собеседники.

Мне уже приходилось слышать подобные беседы в загонах, особенно среди охранников низшего звена. Насколько я поняла, мужчины этого мира сильно разнятся по степени их образованности и информированности. Некоторые казались весьма осведомлёнными о природе моего мира, его цивилизации, о взглядах на отношения полов и так далее. В то время как другие были на удивление не информированными и наивными. Я подозревала, что мужчина, сидевший на троне, и конечно офицеры более высоких рангов, а также и охранники высшего звена в загонах, были из тех для кого большая часть соответствующей информации о мире моего происхождения была открыта. Этот мир казался мне неким технологическим парадоксом. С одной стороны, я была доставлена сюда с помощью технологий, которые на данный момент, по крайней мере, в некоторых областях, значительно опережали технологии моего собственного мира. И одновременно с этим многие люди здесь, если вообще не подавляющее большинство, казались незнакомыми с его характером, а по большому счёту, были абсолютно не осведомлены о самом его существовании. А какой удивительно парадоксальной выглядела моя ситуация! Здесь, в этом мире, где мужчины были настолько гордыми и дикими, несломленными, свободными, могущественными и вспыльчивыми, в этом мире, по-видимому, в целом примитивном, но столь роскошном и варварском, в этом мире кожи, шёлка и железа, а не пластмасс и синтетики, страсти и любви, а не фригидности и лицемерия, энтузиазма и умения, а не скуки и гаджетов, в этом мире, где мужчины укротили могучих монстров, и были готовы по первому слову схватиться за оружие, я стояла голой и в ошейнике на коленях перед мужчинами, как рабыня в каком-нибудь варварском племени. И при этом было очевидно, что я не могла бы оказаться здесь никаким иным образом, кроме как в силу продвинутых технологий. Всё было почти, как если бы я каким-то волшебным способом была переброшена в прошлое, в мир, совершенно отличающийся от моего собственного, мир, особенности которого я должна изучить как можно быстрее и в котором мне необходимо научиться, если хочу выжить, быть послушной и услужливой. Одна беда, здесь не было никакой магии, никаких зачарованных колец или волшебных палочек. Здесь всё было предельно реально, столь же реально как камень, холодивший мои колени, столь же реально как отметина на моём левом бедре. Конечно, принести меня сюда можно было только с помощью сложных технологий, но стояла-то я на коленях, в буквальном смысле стояла на коленях, и на моём горле ошейник, самый настоящий! Это ясно указывало на то, что высокие технологии не были собственностью всех мужчин этого мира, а, в лучшем случае, лишь части из них. Имело право на существование и другое предположение, что данная технология могло быть предоставлена другими, скажем, союзниками или сообщниками не из этого мира. Пожалуй, такое было даже более вероятно.

— А какое нам дело, — спросил присоединившийся к беседе Тэнрик, — до того места, из которого она происходит, где бы эти земли ни были, на юге, за морем или в любом ином месте, да хоть в другом мире, да где бы то ни было?

— Нам до этого никакого дела нет, — поддержал его третий.

— Точно, нам вполне достаточно того, — усмехнулся четвёртый, — что это место оказалось подходящим садом, в котором можно сорвать рабские фрукты, отличным полем, с которого можно собрать хороший урожай рабынь, пастбищем со стадами, из которых можно набрать рабского мяса.

— Верно, — кивнул второй.

— Главное что из земных женщин получаются хорошие рабыни, — заявил надзиратель.

— Превосходные рабыни, — поправил его третий.

— Не могу не согласиться, — поддержал его Тэнрик.

Я предположила, что именно в этом была причина. И всё же я думаю, что, в конечном итоге, дело было не в географии, а в биологии, не в происхождении, а в природе. Если мы становились хорошими рабынями, то это, скорее всего, не имело никакого отношения к тому факту, что мы были родом с Земли, даже учитывая её ужасные программы промывания мозгов. Причина была в том, что мы были женщинами. В конце концов, есть женщины и есть мужчины.

— Соблазнительная кейджера, — констатировал второй.

— Не буду спорить, — согласился третий.

— И правильно сделаешь, — усмехнулся четвёртый.

Я стояла на колени перед ними и ощущала себя совершенно беспомощно. Я остро чувствовала свою наготу, свой ошейник, своё клеймо.

— Да, — выдохнул Тэнрик.

Какой беспомощной я была!

И как пугало меня происходящее. Мужчины этого мира не сдали своего суверенитета.

— Она очень желанна, — заметил третий.

— Это верно, — признал второй.

Да, мне было страшно, но одновременно, я был довольна. Какая женщина не жаждет слышать, что она желанна? Вот только женщины здесь должны бояться своей желанности. Ведь мужчины здесь не сдали своего суверенитета!

В их руках была власть, а женщины, по крайней мере, такие как я, не имели даже её толики. Они могли сделать с нами всё, что им захочется и нравится. Мы были рабынями. Они были рабовладельцами.

Подходили ещё мужчины, некоторые из них обходили меня по кругу, рассматривая со всех сторон. Я не осмеливалась встречаться с ними глазами. Кейджера чувствует, когда её оценивают, откровенно и открыто, от волос на голове до кончиков пальцев её ног.

— Великолепные волосы, — сказал кто-то из вновь прибывших.

— Не великолепней её фигуры, — заметил другой.

Они оценивали меня как имущество или животное, стоявшее перед ними. Впрочем, почему как? Я и была и тем и другим.

— Превосходно, — похвалил один мужчин.

— Согласен, — сказал другой.

— Но это — позор, что мы заплатили за неё, — заявил Тэнрик.

— Верно, — послышались сразу несколько голосов.

Похоже, они предпочитали бы добывать себе женщин иными способами, возможно, охотясь и преследуя их. Вероятно, для них это и было своего рода игра, охота или спорт. Возможно, им было интереснее и почётнее загнать свою добычу в свои сети или ловушки, пленить женщину в тот момент, который они выберут сами, когда жертва уже уверена, что она спасена. А может их развлекает получить их как трофей в лихом набеге, или похитить под покровом ночи, связав по рукам и ногам, и заткнув рот, в её же собственной кровати, насладиться ужасом жертвы и её телом, чтобы затем, накинув на голову капюшон, привезти в своё орлиное гнездо. Или же они предпочитают завоевать свои трофеи мечом, лицом к лица с противником, в открытом бою, на войне, возможно как в качестве попутной добычи, а возможно, даже и основной цели таких усилий. Дело в том, что женщины в этом мире, причём не только такие, как я, но даже и свободные женщины, считаются привычным и законным видом военной добычи, такой же, или даже более желанной, чем золото, серебро, дорогие ткани и прочие трофеи. В действительности в этом мире даже войны велись ради того, чтобы получить нас. Они часто упоминаются под названием «рабские войны».

Наконец, мужчины расступились. Многие, как оказалось, весьма заинтересовались мной. Мне даже стало любопытно, пошлют ли меня к кому-либо из них. Интересно, а не мог ли тот мужчина, что сидел на троне когда-нибудь, вспомнив обо мне, потребовать прислать меня в его спальню, возможно, в том же виде, в каком он захотел увидеть Дорну, в сережках и одной вуали? Уж конечно, я постаралась бы доставить ему удовольствие. Но при этом я панически боялась почувствовать не себе такие руки, как у него. А ещё я опасалась, что могла бы начать биться в конвульсиях при первом же его взгляде.

Следует понимать, что мы принадлежим им полностью.

Я робко подняла глаза, чтобы взглянуть на того, кто сидел на большом стуле. Но он уже отвернулся к другим, и разговаривал с ними, и предмет их обсуждения, насколько я поняла, не имел никакого отношения ко мне. Волна раздражения пробежала по мне. Вот только что я была центром внимания, а теперь они обо мне словно забыли. Было странно стоять на коленях столь заметно и открыто, и быть всеми позабытой. Конечно, такие как я хорошо знакомы с правилом незаметности обслуживающей рабыни. Этому меня научили ещё в загонах. Служить следует кротко, скромно, опустив глаза вниз. Если не служишь, то следует тихо и почтительно встать на колени, либо позади, либо в стороне от столов. А вот когда вызовут для дальнейшего обслуживания, например, взглядом или щелчком пальцев, следует поскорее вскакивать на ноги и спешить опуститься на колени рядом с клиентом, возможно, чтобы очистить стол или принести и подать, снова стоя на коленях, крошечные чашечки крепкого кофе, или, как его здесь называют, чёрного вина, вместе с маленькими серебряными бокалами бело-жёлтого шербета.

Вот так я и стояла на коленях, в правильной позе, голая и всеми забытая.

Мои мысли вернулись в прошлое, в мой старый мир, в мою прежнюю жизнь, к моим урокам и одноклассницам, в магазины и торговые центры, у моим подругам, Джин, Присцилле, Сандре и Салли.

Мои волосы, разбросанные по плечам ветром, гуляющим по террасе, легонько щекотали мою кожу. Несколько прядей трепетали перед моим лицом. Но я не решалась нарушить положение, чтобы зачесать их назад.

Кожу на спине саднило от обрушенных на неё ударов плети. Мою шею охватывал стальной ошейник, который я не могла снять.

— Рабыня, — внезапно позвал меня мужчина, сидевший на троне.

— Да, Господин! — с готовностью и даже нетерпеливостью отозвалась я и снова почувствовала на себе его пристальный взгляд.

— Как Ты, несомненно, уже поняла, — сказал он, — твоя судьба решена.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

Этот человек относился к тому виду мужчин, к которым, как мне кажется, даже свободная женщина, не нашла бы в себе сил, чтобы не обратиться к нему «Господин».

— Может быть, Ты даже предположила, какая именно? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила я.

Впрочем, мои мысли уже мчались вскачь, перескакивая с одного варианта на другой. Ещё в загонах я узнала, что была необычно красива и желанна. Кроме того, я быстро и чрезвычайно хорошо училась. И, хотя моя новая жизнь часто меня пугала, в целом, я любила её. Ведь здесь со мной был мой пол, впервые за всю мою ставший по-настоящему значимым. Правда, сама я больше не была важна сама по себе, и меня расценивали как некий ничего не значащий пустяк, просто недоразумение. Зато значение моего пола было признано сильными мужчинами, которые будут бескомпромиссно владеть им и эксплуатировать его. Можно сказать, что в неволе я нашла свою жизнь и своё предназначение. Это как будто, я впервые в моей жизни, пришла в свой дом, оказавшийся в таком непередаваемо далёком месте. Я была, как однажды пошутил один их охранников в загонах, «рождена для ошейника». Я не забыла его слов. Кстати, он потом добавил: «Так же, как все женщины».

В общем, что меня ждало, я не знала, но была уверена, что, учитывая мою красоту и желанность, а также мои таланты, даже такие, какими они были теперь, что это будет что высокое. Я думал о себе с точки зрения высокой рабыни, девушки большой ценности, той, которой могли позволить даже сандалии, не говоря уже о дорогих шелках и, возможно, даже золотом ошейнике. Разве та женщина, Дорна, высокая рабыня, не выказала ко мне дикую ревность? Возможно, я могла бы стать старшей рабыней в рабских покоях. Я могла бы рассчитывать на дальнейшее обучение. Меня могли бы с гордостью показывать знакомым господина, или, как государственную рабыню, иностранным дипломатам или торговцам. Я не должна была бы бояться плети как обычная девка. Меня могли бы часто вызывать к постели высокопоставленных мужчин, чтобы под перезвон колокольчиков извилисто проскользнуть в их объятия.

— Остерегайся рабыня, — предупредил меня офицер, — исходить из ложных предпосылок. Можно сделать неверный шаг.

— Господин? — не поняла я.

— Капюшон на неё, — приказал он.

Кто-то, стоявший позади меня, кого я не видела, накинул капюшон на мою голову и, натянув мне на лицо, закрепил пряжкой под подбородком. Через мгновение я почувствовала, как взлетаю вверх, поднятая чьими-то руками, возможно, надзирателя. Полёт закончился быстро, толчком мужского плеча в мой живот. Я оказалась на плече мужчины, наверняка головой назад. Из-за капюшона, уже через мгновение я была полностью дезориентирована.

Некоторые капюшоны представляют собой, довольно жестокие приспособления, но тот, что надели на меня, оказался простым, обычным капюшоном, который даже не включал в себя кляп, как неотъемлемую часть конструкции. Капюшоны, конечно, намного эффективнее, обычных повязок на глаза. В загонах нам иногда проходилось долгие часы стоять на коленях в таких капюшонах, не шевелясь, поскольку это запрещено. В таких случаях мы даже не знали, наблюдали за нами или нет. Могли ли мы изменить позу и избежать наказания, поскольку никто не нас не видит? А что если, кто-то наблюдает? И тогда за любое движение последует жестокое наказание? Мы не знали. Стоя на коленях в капюшоне, мы становились неподвижными и необыкновенно послушными. Такие капюшоны много для чего используют. Иногда нас упаковывают в них перед передачей покупателю или клиенту. Например, я, во время моей поездки, сюда находилась в нём почти постоянно. Соответственно я понятия не имела, как я здесь очутилась, и где это место расположено. А ещё, как я уже указала, такие устройства часто используются во время вязки рабынь.

Наконец, меня поставили на ноги. Мне показалось, что стояла на деревянной поверхности, своего рода доске. Руки были свободны, но, конечно, я не получала разрешения на то, чтобы снять капюшон.

— Иди вперёд, — приказал голос.

Доска казалась достаточно широкой, должно быть, двенадцать или четырнадцать дюймов шириной. Несколько раз я чувствовала её края, наступая на них, то одной ногой, то другой.

— Хорошо идёт, — прокомментировал чей-то голос.

Конечно, ведь за время, проведённое в загонах меня научили как надо правильно ходить. Я продолжала идти вперёд, хотя и чувствовала себя не очень неуверенно, поскольку мне показалось, что доска начала покачиваться под моим весом.

— Господа? — опасливо позвала я.

— Продолжай, — услышала я требовательный мужской голос, и почти сразу команду: — Стой!

Естественно я остановилась.

— Сними капюшон, — потребовал голос.

Расстегнув пряжку под подбородком, я стянула капюшон со своей головы. Отчаянный крик вырвался из моей груди. Я закачалась и дико замахала руками. Подо мной разверзлась глубокая, в несколько сотен футов, пропасть со скалистыми утёсами на дне.

Немедленно, сделав несколько быстрых устойчивых шагов, ко мне подскочил надзиратель, схватил меня, перекинул через плечо моё дрожащее тело, развернулся и вернул к подножию возвышения.

— Остерегайся делать неверные шаги, — снова предупредил меня офицер.

— Да, Господин! Да, Господин! — закричала я, падая на живот, поскольку от испуга держаться вертикально была не в силах.

Я извлекла урок. Это было не то место, и не те мужчины, среди которых будет мудро приходить к ложным выводам и делать неверные шаги.

Тюремщик, с некоторым трудом, разогнул мои пальцы и, вырвав из них капюшон, вручил его кому-то позади меня.

— Тэнрик, — окликнул его мужчина, сидевший на троне.

— Да, Капитан, — отозвался надзиратель.

— Свяжи её, — приказал офицер и добавил: — По рукам и ногам.

Мои руки мгновенно оказались скрещены за моей спиной, на них тут же легла верёвка, секунда, рывок и узел надёжно затянут. Нетрудно догадаться, что такая сноровка была результатом большого опыта в таких делах. Затем, то же самое было проделано с моими лодыжками, связанными другим шнуром.

— Отнеси её к парапету, — последовала новая команда, как только Тэнрик закончил меня связывать

Надзиратель поднял меня, на этот раз просто на руки, и отнёс к краю площадки, на которой мы собрались. Здесь ветер чувствовался гораздо резче. В ужасе я жалобно заскулила.

— Посмотри вниз, рабыня, — приказал мне мужчина с трона.

— Пожалуйста, нет, Господин! — простонала я.

— Команда должна быть повторена? — осведомился он.

— Нет, Господин! — заплакала я и, повернув голову, бросила взгляд вниз, на острые грани скал в сотнях футов подо мной.

— Достаточно, — сказал офицер.

Я сразу зажмурилась, и плотно прижала голову к груди надзирателя. Меня трясло как в лихорадке.

— Ты понимаешь, что нам ничего не стоит сбросить тебя вниз, на скалы? — спросил мужчина, сидевший на троне.

— Да, Господин! — ответила я, даже не открывая глаз.

— Слины приходят туда ночью, в поисках тел, — добавил он.

— Да, Господин, — всхлипнула я, так и не в силах открыть глаз.

Наконец, меня забрали от края стены и снова уложили перед постаментом. Я лежала на боку и с облегчением чувствовала под собой твёрдую каменную поверхность террасы!

— Ну что, теперь Ты понимаешь, что значит быть рабыней в этом месте? — спросил офицер.

— Да, Господин! — дрожащим голосом ответила я, с ужасом глядя на этого человека.

— И Ты постараешься быть хорошей рабыней, не так ли? — уточнил он.

— Да, Господин! — поспешила заверить его я. — Да, Господин!

Мужчины снова переключили всё своё внимание на другие дела, оставив меня лежать на боку в одиночестве. Я была уверена, что теперь они закончили со мной, по крайней мере, в целом. Правда, для меня оставалось загадкой, почему меня не унесли или не увели в какое-нибудь подобающее место?

В любом случае, теперь я уже не была столь уверена в том, что мои задачи здесь, очевидно уже определённые, будут столь же высокими и бесспорными, как я до сего времени себе представляла.

Но теперь я совершенно не хотела даже приближаться к краю стены. Доска, по которой мне пришлось пройти, была достаточно широкой и, объективно, идти по ней труда не составляло, даже в капюшоне. Похоже, что у мужчин этого мира нет страха перед такими узкими проходами. Они просто привыкли к ним. Для них это немногим сложнее, чем для меня пройти по широкому тротуару в моём прежнем мире. Тут многое зависит от того, к чему человек привык, с чем он знаком. Многие из «высоких мостов» в таких городах, как этот, большинство землян, по крайней мере, первоначально, оценили бы как весьма небезопасные, поскольку их ширина колеблется в пределах четырёх — пяти футов, а под ними открывается просто пропасть, зачастую пересечённая лабиринтом других мостов. Но эти люди, выросшие в таких местах, просто не уделяют им внимания. Назначение этих высоких мостов, как мне кажется, двойное. Во-первых, они прекрасны с точки зрения эстетики, ведь их узоры на фоне неба, между устремлёнными ввысь цилиндрическими зданиями, подобны затейливому кружеву, а такие вещи важны для этих людей, у которых, по-видимому, необычайно развито эстетическое восприятие. А во-вторых, чисто утилитарное назначение, связанное с соображениями обороноспособности, поскольку их легко защищать. Каждая из этих башен, представляет своего рода цитадель, крепость или форт. Конечно, первое время пересекать эти мосты для меня было кошмаром. Иногда я просто переползала по ним на четвереньках, едва способная двигаться. Часто я старалась пройти другим маршрутом, чтобы избежать хождения по ним, даже притом, что мне приходилось бежать бегом, срывая дыхание, чтобы выполнить в срок поручение, например, доставить тубус с посланием, привязанный к моей шее. А ведь в такие моменты мои руки были закованы в наручники за спиной, а каждая минута задержки это повод для наказания, за то что тратила время попусту. Признаться, я всё ещё чувствую себя неуверенно на таких мостах. Иногда мужчины находили в моих страхах повод для развлечения. Впрочем, моя реакция, как мне сказали, не была чем-то беспрецедентным, скорее наоборот, это было обычным делом среди девушек моего вида, я имею в виду тех, кого привезли с Земли, чтобы сделать из них рабынь. Но к счастью от нас и не требуется беззаботность и лёгкость хождения по высоким мостам, характерные для уроженцев этого мира. Здесь от нас ожидается нечто другое.

Итак, я лежала на каменном полу, на боку, беспомощно связанная по рукам и ногам. На какое-то время мужчины оставили меня в покое, занявшись своими делами. В поле моего зрения попала крошечную туника, так и оставшаяся лежать на том же месте, где была положена мною. Я лежала спокойно, стараясь не делать ничего, что могло бы привлечь ко мне внимание. Со мной могло быть сделано всё что угодно и когда угодно, стоит только захотеть другим. Я была рабыней. Правда, однажды, заметив, что один из мужчин смотрит на меня, я немного вытянула пальцы ног, и даже лодыжки, а также втянула живот, таким образом, подчеркнув талию и линию ног, выставив изгибы своей фигуры в лучшем свете. Не думаю, что я это сделала, потому что хотела использовать все доступные мне средства, имевшиеся в моём распоряжении, ради улучшения своей жизни и статуса, тем более что для перечисления этих средств хватало пальцев одной руки: красота, страсть и служение. Скорее дело было в том, что под глазами мужчины, особенно такого мужчины, я ничего не могла поделать с собой. Моё тело вело себя как тело рабыни, и помимо моего желания представляло меня как рабыню, которой я, собственно, и была. Мужчина понимающе засмеялся, заставив меня покраснеть, и пристыжено отвести взгляд.

Вскоре на террасу вернулся тот человек, что увёл отсюда Дорну. На этот раз он появился в сопровождении какого-то грязного мужлана в кожаном фартуке и небольшим набором инструментов в руке.

Увидев того мужчину, который уводил Дорну, мои мысли немедленно перекинулись на неё. Вспомнилось, что сегодня вечером, она должна будет служить как рабыня, которой она и была. Возможно, уже теперь она готовилась к своей «проверке». Нет, скорее, поскольку она была высокой рабыней, её готовили к этому рабыни низших рангов. Уверена, что она будет стремиться покорно и рьяно пройти эту проверку. Подозреваю, что судьба её может сложиться весьма печально, если она провалит свою «проверку».

Насколько я поняла из разговоров, где-то в другом месте и в другое время, она была не только свободной женщиной, но и очень важной персоной. Они даже говорили о каких-то масках из серебра или золота. Конечно, здесь и сейчас её лицо было обнажено, а она была всего лишь одной из рабынь.

Вновь прибывший мужчина, судя по его одежде, правда, узнала я это позже, когда запомнила цвета разных каст и научилась по ним различать их представителей, являлся членом касты кожевников. Для многих гореанских городов характерна кастовая структура общества, которая играет существенную роль не только в социальном плане, но и с политической точки зрения. Кожевники — относятся к «низким кастам». Высшими кастами обычно считаются пять: Воины, Строители, Врачи, Писцы, и Посвященные. Посвященные иногда считаются самой высокой из этих пяти высших каст, а Воины чаще всего занимают должности администраторов и Убаров городов. Очень не просто в таком мире, как этот, отстранить от власти тех, кто искусен в работе с оружием. Если им не дать власть, они просто возьмут её сами. Однако в кастовой структуре хватает своих двусмысленностей. Например, некоторые относят Торговцев к высшим кастам, а другие этого не делают. Иногда Работорговцев считают подкастой Торговцев, и иногда как отдельную касту, и так далее. Для этого общества потеря касты обычно расценивается как очень серьезная ситуация. Впрочем, каста есть не у всех. Царствующих Жрецов, например, кем бы они ни были, нельзя отнести к какой-либо касте. Как про них говорят, они «выше касты». Точно так же нет касты у преступников и рабов. Считается, что преступники оставили свою касту и, таким образом, стали «вне касты». Ну, и конечно, рабы, которые относятся к разряду домашних животных, просто «ниже касты» или, возможно, лучше будет сказать, «в стороне от касты» или «отдельно от касты». Думаю, что есть и другие категории, которые также не принадлежат к какой-либо касте. Кто-то мог не быть воспитан «в касте», кто-то мог быть изгнан из касты, вышел сам или отказался от инициации и так далее. Кроме того, хватает групп людей, таких как варвары, дикари и тому подобные сообщества, социальная организация которых не основана на кастовом делении. Далеко не всё в этом мире, как впрочем, и в любом другом, просто и понятно, и может быть легко разложено по полочкам.

— Дорна уже стала проколотоухой девкой? — спросил мужчина, сидевший на троне, обращаясь к тому, что вернулся и привёл кожевника.

— Да, Капитан, — ответил тот.

Офицера чуть заметно улыбнулся, а остальные встретили эту новость смехом. Кое-кто даже ударил по левым плечам в знак одобрения. Это ещё раз подтвердило мой вывод о том, что простое прокалывание ушей в этом мире расценивается, по какой-то непонятной мне причине, как весьма значимый акт.

— Рабыня, — позвал меня офицер.

— Да, Господин, — откликнулась я, выгнув шею, чтобы посмотреть на него из того положения, в котором я лежала.

При этом он не приказал мне встать на колени. Выходило, что в его интересах было оставить меня в прежней позе. Конечно, подняться на колени, будучи связанной по рукам и ногам, довольно трудно, но не невозможно. Было бы приказано, и я бы это сделала, да ещё постаралась, чтобы это получилось настолько быстро и изящно, насколько возможно. От нас ожидается, что мы будем повиноваться без колебаний и моментально, и при этом, конечно, не забывая того условия, что это должно быть сделано максимально красиво, насколько это возможно. Как я уже заметила, эти люди имеют чрезвычайно развитое чувство прекрасного. Они требуют от своих рабынь красоты во всём, как во внешности, так и в движениях.

— Дорна, — заговорил он, — провела в рабстве больше времени, чем Ты, поэтому именно её уши сегодня стали первыми, которые были проколоты.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Соответственно, — продолжил офицер, — даже притом, что она — высокая рабыня, а Ты — низкая, в данный момент, именно Ты, поскольку твои уши ещё не прокололи, в тысячу раз выше её.

— Да, Господин, — ответила я.

Признаться, я была, весьма озадачена этим. Разве что ещё яснее стала очевидная культурная важность проколотых ушей в этом мире.

— Однако, — добавил мужчина, — как только твои уши будут проткнуты, Ты снова станешь в тысячу раз ниже её.

— Да, Господин, — кивнула я.

Офицер повернулся к мужлану в засаленном фартуке и приказал, ткнув пальцем в меня:

— Проткни ей уши.

Конечно, будучи связанной по рукам и ногам, я не могла сопротивляться. Кожевник положил свой набор инструментов подле меня и, развязав тесёмку, развернул его.

— Поставьте её на колени, — буркнул он.

Надзиратель схватил меня за волосы и, не обращая внимания на то, что причиняет мне боль, рывком вздёрнул меня в коленопреклонённое положение.

— Разведи колени, — напомнил мне Тэнрик.

— Придержи её голову, — попросил кожевник надзирателя, который опустился на колени позади меня, запустил руки в мои волосы, и сжал так, что нечего было и думать о том, чтобы пошевелить головой, не причинив себе дикой боли.

Мне хватало и той боли, которую он причинял, просто удерживая меня.

— Ты и Ты, возьмите её за руки, — продолжил распоряжаться рабочий. — Держите её на коленях.

Два товарища присели с двух сторон от меня и вцепились в мои руки. Теперь тогда удерживалась на месте, верёвками на руках и ногах, и тремя мужчинами, державшими меня за волосы и за руки. Их пальцы сомкнулись на моих плечах так жёстко, что у меня не было сомнений, что на коже останутся синяки. Честно говоря, мне эти предосторожности казались не только чрезмерными, но и ненужными. Прокалывание ушей само по себе не вызывало у меня большого страха. Однако насколько я поняла, в этом мире многих женщин это могло повергнуть в шок и панику. Не исключено, что они вопили и пытались отбиваться, что впрочем, было абсолютно бесполезным занятием. Теперь до меня ещё с большей очевидностью начала доходить значимость проколотых ушей в этом мире. Это заставило меня почувствовать себя неуютно. Если бы я действительно правильно поняла значение этого акта, то возможно, я сама ожидала бы этого с ужасом и пыталась сопротивляться. Однако я понимала всю бессмысленность, глупость и неэффективность этого занятия. Но в тот момент я ещё сомневалась в своих выводах. Как рабыне мне казалось вполне соответствующим, что мои уши будут проколоты, как и то, что мужчины решили сделать это со мной потому, что они этого пожелали. Для меня не остался не замеченным тот факт, что это делалось со мной, стоящей на коленях. Это ясно давало мне понять, что прокалывание было чем-то, что могло быть сделано только с рабынями. Кроме того, надзиратель, поднявший меня с пола, приказал мне расставить колени. Таким образом, во время всего процесса, я должна была стоять в позе совершенно определенного вида рабынь. Это как бы связывало воедино прокалывание моих ушей и вид рабыни, к которому я принадлежала.

Кожевник вытащил из своего набора, блеснувшую на солнце, длинную иглу. В следующий момент я почувствовала, как он туго натянул вниз мочку моего левого уха, и мгновенную боль от прокола. Судя по тому, как мужчина протёр ухо своим пальцем, там вступила капля крови. Потом он вставил в прокол крошечный предмет, миниатюрную стальную булавку с шариком на конце, которую другой стороны мочки защёлкнул маленьким диском. Затем все эти операции были повторены с моим правым ухом, в мельчайших деталях, вплоть до вытирания капли крови.

Наконец меня отпустили и даже позволили лечь на спину. Кожевник деловито протёр свою иглу и воткнул на место, после чего свернул набор и завязал тесьму. Особой боли не было, хотя каждый укол я почувствовала. А теперь я ощущала крошечные стерженьки, продетые сквозь мочки моих ушей. Странное это было чувство. Места проколов немного побаливали, но я знала, что это быстро проходит.

— Теперь Ты проколотоухая девка, — усмехнувшись, сообщил мне мужчина в фартуке.

— Да, Господин, — согласилась я.

Я со страхом осознала, что в таком виде нравлюсь ему ещё больше.

— Ты не должна тревожить проколы, — предупредил меня офицер.

— Да, Господин, — понимающе ответила я.

Судя по всему, некоторые женщины, несомненно, уроженки этого мира, возможно, впадая в истерику, могли попытаться вырвать такие украшения из своих ушей.

Мужчина в фартуке встал и, ловко, одной рукой, поймав монету, брошенную ему тем товарищем, который привёл его сюда, поклонился, и ещё раз окинув меня оценивающим взглядом, покинул террасу.

Один из мужчин смерил меня взглядом и презрительно усмехнувшись, бросил:

— Проколотоухая девка.

Я отвернула голову в сторону, не смея встречаться с ним взглядом.

Внезапно, я с удивлением ощутила в себе нечто новое, растущее, поразительное и интересное. Я почувствовала сильный жар. Это было словно языки пламени плясавшие внутри меня. Я лежала на каменной террасе, маленькая, беспомощная, голая, связанная рабыня целиком во власти мужчин. Было ли во мне теперь что-нибудь особенное, отличавшее от других?

— Тэнрик, — послышался резкий голос офицера.

— Да, Капитан! — откликнулся надзиратель.

— Сейчас не время для развлечений с рабынями, — сказал мужчина, сидевший на троне.

— Понятно, Капитан, — сказал Тэнрик.

Через мгновение, казалось, порядок был восстановлен. Хотя, это замечание было явно адресовано Тэнрику, но очевидно, предназначено оно было не только для него, или точнее не столько для него в частности, но, и для всех присутствовавших.

Насколько я поняла, из этого замечания, было определённое время, когда, таких как я могли бросить для развлечения мужчин, но в данный момент оно ещё не настало. Также, я пришла к выводу, что дисциплина в этом месте была предельно строгой и суровой. Такая дисциплина характерна для армии, распространена среди Воинов, необходима для набега, обязательна для сражения, без которой невозможны решительные скоординированные действия ситуациях на грани жизни и смерти. Эта дисциплина закаливается долгой воинской жизнью, в течение многих недель, месяцев и даже лет, достигая той крепости, которая необходима в невыносимых лишениях и напряжении военных кампаний, маршей и сражений.

Я немного приподнялась на локтях, и осмотрелась вокруг. Кое-кто из мужчин всё ещё рассматривал меня. Но сейчас было «не время для рабынь», а значит, они ничего не должны ничего предпринимать. По крайней мере, не теперь. Значит, в данный момент я была в безопасности.

Я испуганно отвела взгляд от глаз одного из мужчин. Его глаза были похожи на глаза хищника. Наверное, таким может быть взгляд льва на свою добычу.

Но теперь я была в безопасности.

Впрочем, не только он, но и все остальные мужчины здесь смотрели на меня глазами львов. Я задрожала. Как страшно должно быть для любой женщине, и не только для такой, как я, оказаться среди таких мужчин!

Я вдруг почувствовала себя деликатесом, который, если бы не слова того, кто восседал на троне, в настоящий момент уже был схвачен и сожран. Однако в этом мире, несомненно, было много таких деликатесов, одетых в шелка, надушенных, причёсанных, очаровательно фигуристых, выдрессированных, жаждущих угодить таким мужчинам. Разве нельзя их найти в любой таверне? Честно говоря, я когда-то надеялась, что меня могли послать в такую таверну. Ходили слухи, что таких девушек как я, привезённых с Земли, часто покупают держатели таверн.

Я лежала перед постаментом связанная, беспомощная, но в данный момент, очевидно, пребывающая в относительной безопасности. При этом я чувствовала себя, несколько сердитой, во мне родилась некоторая неудовлетворенность и даже раздражение.

Каким видом женщины была я?

Но насколько радостно мне было от того, что теперь я была в безопасности! Теперь они не могли меня тронуть! Но почему тогда, в моём животе полыхает огонь?

Мои уши прокололи! Теперь у меня было некоторое понимание того, что это могло значить для таких мужчин, как они. Я чувствовала крошечные стерженьки в мочках моих ушей.

Но зато я была в безопасности. Какое это было облегчение! Но одновременно с этим во мне росло раздражение.

Я откинулась на спину. Мои скрещенные запястья оказались под поясницей, отчего моё тело немного выгнулось. Приподнятый живот оказался выше головы. Я сделала два или три быстрых глубоки вздоха, и немного подвигала плечами, размяв затёкшие мышцы. Потом я согнула ноги в коленях, совсем немного. Я сделала это, даже несмотря на то, что знала, что глаза некоторых мужчина были обращены на меня. Каким глупым был мой поступок. Разве я не понимала, что это привлечет внимание к моим ногам, а, следовательно, и ко мне самой? Но конечно это всё было довольно невинно и неумышленно, или, по крайней мере, должно было так казаться. Что за женщина посмела бы выставлять себя в таком виде перед такими мужчинами? Ведь даже при всей внешней невинности и непреднамеренности, это мало отличалось от действий беспокойной, неудовлетворённой, стосковавшейся, умоляющей рабыни, пытающейся привлечь к себе внимание. Конечно, этого можно было бы ожидать только от наивной и опрометчивой, или же от рассеянной и беспечной рабыни. Неужели она не понимала, как такие сигналы не могут быть не замечены? Разве она не понимала насколько опасно подавать их, и таким тонким способом зажигать в мужчинах их страсть и потребности? Какой глупой должна быть такая женщина! Ведь мужчины просто не могли неверно истолковать эти движения, какими бы он не выглядели невинный и ненамеренными! Неужели она надеялась, что в них могли бы не рассмотреть движений рабыни?

Я взглянула на одного из мужчин. Честно говоря, я до сих пор до конца не уверена в том, что тогда произошло. Может быть, выражение раздражения или недовольства на мгновение исказило моё лицо, или мелькнула тонкая торжествующая улыбка, перед тем как я отвернула голову в сторону. Я была уверена, что мне нечего его опасаться. Он не мог заняться мной сейчас! Мне трудно объяснить и понять даже теперь что произошло в тот момент. Возможно, что я сделала что-то, что могло передать, или, выглядеть так, что передало, моё презрение к ним, мою радость оттого, что я не была схвачена и использована и, одновременно, наслаждение своей неприкосновенностью от их хищничества. Возможно, я, по-своему, насмехалась над ними. Конечно, это было ошибкой. Это была та ошибка, которую я вряд ли решусь повторить.

— Ах Ты шлюха! — рявкнул тот на кого я посмотрела.

— Ой! — вскрикнула я от боли в боку, в который врезалась его нога.

— Бросить ее слинам! — заорал другой, и боль вспыхнула в другом боку.

— Нет, пожалуйста, Господа! — заверещала я.

Ещё два пинка обрушились на моё тело, взорвавшись болью и взорвав отчаянный крик.

— Получай, рабыня! — выкрикнул кто-то ещё.

— О-ой! — заревела я.

— И ещё! И ещё! — слышались крики со всех сторон, и вслед за каждым в моё тело втыкалась чья-нибудь нога, заставляя кричать рыдать, и просить пощады.

— Принесите плеть! — услышала я чей-то злой голос.

— Нет, не надо, Господа! — прорыдала я.

— Вот она, — крикнул мужчина.

— Пожалуйста, нет, Господа! — взмолилась я.

Теперь на меня обрушилась плеть!

— Что я сделала? — выкрикнула я.

— Глупая рабыня! — заорал на меня один из мужчин.

— Лживая рабыня! — закричал другой.

А плеть падала на меня снова и снова.

— Простите мне, Господа! — стенала я, извиваясь под плетью, вскрикивая и дёргаясь от каждого удара. — Простите меня! Простите меня, Господа!

— Достаточно, — наконец объявил мужчина, сидевший на троне. — Она ещё плохо знакома со своим ошейником, а потому наивна.

— Ей следует учиться быстрее, — проворчал один из моих мучителей.

— На колени, рабыня, — приказал офицер.

Я задёргалась и, с трудом поднявшись на колени лицом к возвышению, тут же опустила голову на пол.

— Жалко выглядишь, земная девка, — заметил он.

— Простите меня, Господин, — простонала я. — Простите меня, Господин!

— В будущем, Ты постараешься больше не вызывать недовольства у мужчин, не так ли?

— Да, Господин, — поспешила заверить его я. — Да, Господин!

— Тэнрик, — позвал офицер.

— Да, Капитан, — ответил толстяк.

— Подними государственную рабыню, — попросил мужчина.

Тэнрик поднял меня на руки. Мой вес был для него ничем.

— Ее нужно отправить вниз, на попечение хозяина подземелий.

— К Тарску? — удивился надзиратель.

— Обидно, — буркнул кто-то.

— Какая жалость, — покачал головой один из мужчин, причём, как ни странно тот, который, только что порол меня плетью.

— Она смазливенькая, и я думаю, что она быстро научится служить, — вступился за меня его сосед. — Может, к кому-нибудь другому?

— Конкретно эта была приобретена, не из-за того что она смазлива, — пояснил капитан, — хотя я не думаю, что Тарск будет против особенностей её лица и фигуры.

— Я тоже так не думаю, — проворчал кто-то.

— Тарск — просто счастливчик, — послышался чей-то голос с нотками зависти.

— Её купили, прежде всего, из-за её неосведомлённости, — напомнил им офицер.

— Она уже не столь неосведомлённая, какой была всего несколько енов назад, — усмехнулся надзиратель.

— Это точно, — засмеялся один из них.

— Какие будут у неё обязанности? — поинтересовался другой.

— Она будет одной из подземных рабынь, — ответил мужчина, сидевший на троне, — Будет жить в конуре, и служить как все остальные, выполнять то, что поручит Тарск.

— А помимо этого, какие-нибудь особые обязанности? — не отставал всё тот же мужчина.

— Об этом Тарска уже известили, — ушёл от ответа офицер.

— Понятно, — протянул любопытный.

— И Тарск проследит, чтобы она исполняла их, — заверил его капитан.

— И, несомненно, все другие тоже, — понимающе кивнул мужчина.

— Само собой, — улыбнулся мужчина, сидевший на троне, и переждав пока стихнет смех, добавил: — Спуск чист, до самого дна.

Я почти ничего не поняла из того, о чём они говорили. Я была несчастной, связанной, выпоротой рабыней. Я знала только, что должна стремиться угождать мужчинам. О, как я старалась бы! Сколько сил я приложила бы! Пожалуйста, Господа, думала, я буду стараться, я попытаюсь стать лучше! Пожалуйста, Господа, не бейте меня больше! Я покорная! Я попытаюсь быть самой лучшей!

Капюшон лёг на мою голове, надвинулся на лицо, отрезав меня от света, сомкнулся на шее, и я почувствовала, как затянулся ремень, и застегнулась пряжка под моим подбородком.

Почему они сделали это?

Я почувствовала, что надзиратель повернулся со мной на руках. Он сделал несколько шагов, повернул ещё раз, потом опять несколько шагов, опять поворот и снова движение, и так несколько раз. Иногда мне казалось, что он поворачивает назад. В других случаях он несколько раз вращался на одном месте, в разные стороны и с разной скоростью. Не знаю, зачем это было нужно, ибо я была полностью дезориентирована уже в самом начале. Я не представляла, где я находилась относительно постамента, и даже около него или вдали. Я могла быть где угодно, как у центра террасы, так и у самого парапета.

Почти из-под меня послышался звук вытаскиваемого и откладываемого в сторону камня, одного, потом другого. Затем я услышала внизу звук, похожий на скрип петель поднимаемого люка, который, по-видимому, скрывался под вытащенными камнями.

Тэнрик усадил меня на камни. Почти сразу я почувствовала, как под моими подмышками просунули концы верёвки и натянули её так, что она туго прижалась к моей груди.

— Что насчёт её туники? — поинтересовался надзиратель.

Моя туника осталась в нескольких футах от возвышения. Капитан пожелал, чтобы я была обнажённой, когда медленно крутилась перед ним. Ничего удивительного, ведь таким образом женщину легче оценить. У выступлений подобного рода есть много названий. Иногда это называют «танцем показанной рабыни», хотя на самом деле, это не совсем танец. Есть ещё названия «движения прилавка» или «движения круга», на основе того факта, что такие движения зачастую требуют проделывать на рабских прилавках невольничьего рынка или внутри выставочного круга. Бывает, что их называют «движения клетки», поскольку их часто исполняют в демонстрационных клетках перед аукционом, и так далее. Если мужчина «вызывает» эти движения, то об этом иногда говорят как проведении девушки «через позы». Возможно, проще всего будет думать о них как о движениях демонстрации или показа. Собственно их самая очевидная цель в том и состоит, чтобы помочь ясно продемонстрировать и оценить красоту рабыни, показав и увидев её во множестве движений, положений и поз.

— Эту отдадут другой, — сообщил офицер.

— Теперь Тарск будет решать, нужна ли ей одежда вообще, — послышался чей-то смех.

— Верно, — поддержал его другой.

Меня подвинули немного вперёд, и я с ужасом почувствовала, что мои пятки повисли в воздухе. Я рефлекторно поджала ноги, но меня продвинули дальше, и снова под моими ногами оказалась пустота. Я заскулила, и подтянула ноги к себе, почти полностью согнув колени, но они уже не находили опоры. Когда силы кончились, и мои ноги сами опустились вниз, я почувствовала, как моя правая голень коснулась чего-то деревянного. Пряжку на капюшоне расстегнули, но сам капюшон снимать не спешили. Верёвка, пропущенная под моими подмышками, ещё сильнее натянулась, вдавившись в кожу на груди и на боках. Судя по тому, как верёвка надавила на рёбра, её концы были в руках у одного человека. Я ощутила, как чья-то рука легла на верх капюшона, и приготовилась к тому, что его сейчас с меня снимут. Но вдруг, без предупреждения, меня резко толкнули вперёд. Я вскрикнула от страха. Капюшон остался в руке мужчины, а я, пролетев около ярда, остановилась, повиснув на верёвке. Запрокинув голову, я испуганно посмотрела вверх. Всё что можно было увидеть с этого места, это только люк надо мной, кусочек неба, два конца верёвки, идущие вверх и нескольких стоящих мужчин. Я понятия не имела, в каком месте террасы находился этот лаз. Всё, что мне было известно, это то, что я находилась внутри своего рода металлической трубы около ярда диаметром, собранной их секций. Я разглядела, что секции были соединены заклёпками. Будь я свободна, возможно, у меня получилось бы контролировать спуск в таком устройстве, но я была связана.

— Господа! — в отчаянии закричала я.

И тут я увидела, что один из концов веревки был выпущен из руки и полетел вниз. Верёвка, обжигая кожу, заскользила по моему телу, вперёд под левой рукой, поперёк груди, и назад и вверх, наполовину повернув меня, под правой.

— Пожалуйста, не-е-ет! — завопила я проваливаясь в пропасть.

Я скользила вниз по трубе, и прямоугольник неба надо мной становился всё меньше, пока совсем не исчез, а через мгновение погас даже полумрак, и я вращаясь и вереща от ужаса, с всё нарастающей скоростью понеслась вниз.

«Спуск чист до самого дна», вспомнила я. Вероятно, это означало наличие разные уровней, доступных с этой трубы. По-видимому, основной целью этого спуска было быстрое и секретное перемещение воинов между уровнями. Кроме того, это могло бы служить для экстренной эвакуации с поверхности. Такой способ перемещения, конечно, более защищён и менее подвержен для обстрела, по сравнению с лестницами. Помимо этого, это давало возможность быстро грузить трофеи. Предположим, что возвращающиеся из набега воины, подвергаются упорному преследованию. Разве это не самое подходящее место благополучно передать награбленные сокровища? Возможно, пленная свободная женщина могла бы лелеять надежду на спасение, но ровно до того момента, когда она одетая только в рабские наручники, беспомощно заскользит вниз, по винтовой трубе к тому, что станет её судьбой в недрах этого города. Точно также, посредством верёвок внутри этой трубы можно перемещаться вверх. Таким способом, обороняющиеся могут неожиданно появляться на любых уровнях, отбивая их у захватчиков.

— Господа! Господа! — рыдала я, уносясь всё ниже и ниже.

Мой спуск продолжался в кромешной темноте. Труба явно имела спиральную конструкцию. Иногда спуск замедлялся, я иногда труба резко уходила вниз. Порой меня начинало швырять из стороны в сторону. Я задыхалась, кричала и плакала.

Не знаю, сколько времени занял этот спуск. Несомненно, не так много, как мне показалось. Иногда у меня возникало ощущение, что он никогда кончится. Темнота, движение, ужас. В таких условиях трудно оценить время.

Внезапно я почувствовала, что врезалась в крепкую, но податливую сетчатую поверхность. Затем близко друг к другу расположенные шнуры окружили меня со всех сторон, туго натянулись, и я закачалась взад-вперёд. Похоже, ловушка закрылась моим весом.

Глава 12

Я покачивалась взад-вперёд, плотно оплетённая шнурами, понятия не имея, где находилась. Было сыро и совершенно темно.

Некоторое время я лежала абсолютно неподвижно, потом зашевелилась, попытавшись немного изменить положение и перевернуться на бок, чтобы ослабить давление на мои связанные конечности.

Темно, хоть глаз выколи! Всё равно, что в капюшоне. Судя по звуку, донёсшемуся снизу, там была вода, причём в ней что двигалось.

Нетрудно догадаться, что переплетённые шнуры, очевидно, были сетью некоторого вида. Перебрав пальцами, я установила, что сеть была сплетена из прочных верёвок, толщиной порядка полдюйма. Несомненно, она могла бы послужить и для того, чтобы удержать кого-то намного большего, тяжёлого и сильного чем я. С другой стороны, шнуры не были грубыми. Такие пленницы, как я, вряд ли могли бы порезаться или ободраться о них, даже если бы начали биться в панике. Эта сеть была сплетена не из тех ужасных грубых верёвок, что иногда используются в узлах наказания, которые используются для приведения в чувство непослушных рабынь. Когда женщина обмотана ими с головы до пят, то такие верёвки причиняют такую боль, что она едва смеет шевелиться.

Ячея сети составляла что-то около четырёх дюймов, а по форме была ромбовидной или квадратной. Такая ячея позволяла ловить не только предметы моего размера, или большие, но также и те вещи, которые могли бы быть значительно меньше. А мягкость шнуров, несомненно, имела отношение к тому факту, что часть улова этой сети могли составлять такие рыбки, как я. Сомневаюсь, что подобные нежности брались бы в расчёт в отношении пленника мужчины. Наша ценность напрямую зависит от нашей привлекательности. На наших телах редко, если когда-либо вообще можно найти отметины, если только они не сделаны целенаправленно, как скажем, те, что оставлены раскалённым железом в целях идентификации. Мужчины полагают, что глупо оставлять на теле рабыни иные отметины, ведь это может понизить её цену. Даже ужасная пятиременная рабская плеть разработана так, чтобы избежать повреждения кожи рабыни и не оставлять на ней незаживающих шрамов. Последнее чего стоит бояться невольнице, так это повреждения во время наказания, конечно, не по причине жалости или слабости, а в порядке защиты инвестиций рабовладельца. У мужчин и без этого более чем достаточно, намного более чем достаточно, уверяю вас, средств для нашего наказания. Я это проверила на личном опыте.

Возможно, есть смысл сделать короткое отступление и упомянуть о сетях. Судя по всему, я оказалась поймана в сеть общего назначения, такую которая могла бы служить для множества целей, например, для передача груза с одной стороны пропасти на другую, или, скажем, с одного корабля на другой. Товар в такой широкоячеистой сети можно легко контролировать и видеть его состояние. В этом плане она отличается от многих типов рабских сетей, которые зачастую сотканы с такой мелкой ячеёй, что в неё едва можно просунуть пальцы. Смысл этого, прежде всего в том, чтобы сразу внушить рабыне её беспомощность, а также, возбудить любопытство прохожих, как потенциальных покупателей, относительно характера содержимого сети. Кстати, некоторые аукционисты предпочитают выводить женщин на сцену торгов одетыми, чтобы затем, постепенно удалять предметы одежды, по мере того как предложенная цена увеличивается. Есть также множество сетей, разработанных для ловли различных животных. Но я, пожалуй, ограничусь теми, которые разработаны чисто для поимки рабынь. Разумеется, они столь же эффективны и при захвате свободных женщин, и даже более эффективны, чем применительно к нам, ведь помимо сети, женщина путается ещё и в своих собственных тяжелых одеждах сокрытия, если, конечно, она не попалась в сеть в будуаре или в ванне. Интересно, что зачастую эти одежды, которые, как предполагается, должны препятствовать похищению, делают женщину ещё уязвимее для него. По иронии судьбы в данной ситуации, легко одетая рабыня, благодаря своей быстроте и не стеснённости имеет больше шансов ускользнуть от похитителя, тогда как свободная женщина, скорее всего, просто запутается и упадёт. Конечно, «свободная женщина» способна сравняться с подвижностью рабыни, это собственно с ней в дальнейшем и происходит, когда её избавляют от излишних запретов в её одежде, правда, это ей уже ничем помочь не может, поскольку, к тому времени, она уже и сама становится рабыней. Фактически, сети, которые я имею в виду, являются сетями пленения, разработанными специально для поимки рабынь, или, возможно лучше будет сказать шире, для захвата женщин. Эти сети мало весят, их легко бросать, и по краям на них навешены грузы. Чаще всего они делаются круглыми приблизительно восемь — десять футов в диаметре, с квадратной или ромбовидной ячеёй около двух дюймов. Для плетения обычно используют шёлковые шнуры. Метают их так, чтобы в полёте они вращались. Это похоже на внезапно появившееся странное облачко, затенившее над вами солнце. Сначала оказываешься в тени такого облака, потом оно внезапно опускается, обволакивая со всех сторон, и ты понимаешь, что поймана. Если ты в этот момент бежишь, то немедленно валишься на землю, запутанная и беспомощная. Кто-то ещё пытается вскочить, но только чтобы обнаружить, что не в состоянии этого сделать. Другие начинают дёргаться и срывать её с себя, ещё больше запутываясь. В любом случае всякое сопротивление уже бесполезно. Остаётся только лежать и смотреть на своего похитителя сквозь мелкое сито шёлковых шнуров. А если начнёшь дёргаться, так можно ещё и получить чувствительный пинок. Через мгновение мужчина уже затягивает сеть, окончательно превращая попавшуюся женщину в свою пленницу. Дальше он может транспортировать её прямо так, в сети, а может и выпутать, заковать в кандалы или связать, как ему будет удобно. Теперь это его дело, поскольку пленница принадлежит ему. Вначале я предположила, что у рабыни, учитывая её лёгкую одежду больше шансов, ускользнуть от похитителя, чем у свободной женщины. Отчасти это, конечно, верно, но необходимо добавить, что это вопрос относительный, просто пример для сравнения. По большому счёту, ни рабыне, ни свободной женщине особо не на что надеяться, если они оказались в ситуации, когда охотник выбрал её в качестве своей добычи. Мы меньше мужчин, слабее, мы не столь быстры, как они. Таким образом, мы находимся на своём месте, предопределённом нам природой, и занимаем это место, вне независимость от того, что может быть её таинственными целями. Сети, конечно, это только один их способов приобрести женщин. Чрезвычайно распространены и такие простые охотничьи инструменты как лассо или арканы. Есть ещё бола, но они больше распространены в южном полушарии. Не хотелось бы мне попасть на глаза охотников использующих такое оружие, обычно бросаемое в ноги жертвы, и притягивающее одну к другой. Я слышала, что ещё безжалостнее поступают с женщинами в месте, называемом дельтой Воска, там просто их просто ошеломляют палкой бросаемой в голову. Воск, насколько я понимаю, это что-то вроде потока воды, ручья или реки.

Я неподвижно лежала в покачивающейся сети. В этом месте было сыро и холодно.

Вообще-то, в целом, в плане избегания захвата скорее свободная женщина имеет преимущество перед рабыней, поскольку не считается домашним животным. Вот простой пример, предположим, что некий город пал, организованное сопротивление его защитников в основном подавлено. В такой ситуации, мужчине надо быть готовым к тому, что свободную женщину ему придётся искать и преследовать, в конце концов, в данный момент она всё ещё остаётся свободным человеком, с другой стороны он не ожидает, что его ждёт утомительное преследование рабыни. Ему достаточно просто приказать ей остановиться, продемонстрировать себя и, если она ему понравится, потребовать подставить руки для его цепей, наручников или верёвки. В такой ситуации рабыня, если она достаточно умна, покорно поспешит к своему новому владельцу. Ведь она получила приказ свободного мужчины! Будет ли она терять время и прижиматься к стене, у которой её поймали? Разве она не рабыня? Может, следует повторить ей команду? Если рабыня разумна, то она встанет на колени у его ног, склонит голову в почтении, и примется робко облизывать и целовать его ноги, возможно, пыльные, вымазанные пеплом и кровью. Теперь у неё есть новый владелец! Так не должна ли она спешить к своему месту у его ног, точно так же, как поспешило туда домашнее животное любого другого вида, подозванное словом, свистом или щелчком пальцев? Она просто не посмеет не повиноваться. Она знает, что может последовать за этим. Она — домашнее животное, у которого просто сменился хозяин. Поэтому она обязательно, покорно встанет перед ним на колени. Она без сомнений примет, как и должна, свои новые оковы.

Я снова услышала плеск воды снизу. Там явно что-то было. Судя по всему до поверхности воды было не больше нескольких футов. Возможно, я висела над тем, что могло быть сточным колодцем крепости. Хотя, судя по отсутствию запаха, это скорее мог быть своего рода бассейн или резервуар, с запасом воды. Трудно сказать. Но, у меня не было сомнений, что я находилась значительно ниже уровня улиц крепости или города.

Я немного потянулась и покрутила конечностями, разминая затёкшие мышцы. Мои лодыжки и запястья были связаны, так что ни на что другое я была не способна. Фактически, я была абсолютно беспомощна. Нечего было даже надеяться освободиться своими силами. Когда мужчины, живущие в этом мире, связывают женщину, то она остаётся связанной. Это я хорошо изучила за время, проведённое в загонах. Одним из моих первых уроков там стало то, что меня связали по рукам и ногам, а затем приказали освободиться. Не меньше ана я дёргалась и извивалась под наблюдением смеющихся охранников, пока, наконец, не заплакав от бессилия, не запросила пощады:

— Простите меня, Господ! Я не могу освободиться сама!

— Не забывай об этом, — строго сказал мне охранник.

— Хорошо, Господин, — со слезами на глазах, пообещала я.

В тот раз я ожидала, что меня сразу развяжут, но они оставили верёвки на мне на времени ужина, а потом и на всю ночь. Они освободили меня и остальных только утром, позволив облегчиться и ползти на четвереньках к миске с моей утренней кашей. Мои мускулы за ночь настолько одеревенели, что даже ползти получалось с трудом.

Однако больше всего меня интересовал вопрос, что меня здесь ждало. Я поняла, что мне предстоит быть подземной рабыней, но я понятья не имела, что это могло означать. Смотрителя подземелья мужчины называли «Тарск». Интересно, на что они намекали?

Исходя из длительности спуска сюда, от которого моё тело до сих пор горело, можно было предположить, что я нахожусь намного ниже уровня улиц крепости или, возможно, города, а поскольку спуск был наклонным и не всегда спиральным, то и в сотнях ярдов от той башни, с которой меня сюда сбросили. Я подозревала, что подземелье или подземелья должны быть где-то поблизости.

Темнота. Холод. Что ждёт меня здесь? Помимо этого в голове роились десятки других вопросов.

Почему те мужчины купили именно меня? Почему не какую-нибудь другую? Почему они вообще меня купили, ведь насколько я поняла, они редко тратились на то, чтобы покупать женщин, предпочитая другие способы их приобретения? Почему они хотели девушку, которая была бы не осведомлена или почти не осведомлена о местных реалиях?

Как мне хотелось оказаться как можно дальше отсюда!

Предположительно, я была красива. Но тогда, для чего может быть использована моя красота в этом месте? В подземельях? Кроме того, мне говорили, что я полна жизненности, причём необычайно, даже по меркам этого мира. Конечно, в моём собственном мире моя жизненность и сексуальность осуждалась, снижалась, отрицалась и умерщвлялась. Я долго скрывала эти свои качества от остальных. Я даже пыталась стыдиться их. Насколько странным кажется теперь мне мой прежний мир, в котором, от людей требуется притворяться холодными и бесчувственными, в котором их приучают стыдиться своего здоровья. Женщин, питавших к мужчинам такие же чувства, какие были у меня, поносили всеми возможными эпитетами, лишь бы унизить, исказить, изуродовать и сломать их, в конечном итоге сделав бесчувственными. Неужели, часто спрашивала я себя, мы представляли такую опасность для мощнейшей и всепроникающей программы промывания мозгов? Разве для них было недостаточно того, чтобы они осуществляли почти тотальный контроль над СМИ и образованием? Почему они так боялись тишайшего шёпота правды? Неужели для них это действительно было настолько опасно? Или они хотят просто подавить любое мнение, любые вопросы и мысли? Было ли действительно столь необходимо закрыть «свободный рынок идей», оставив его только на бумаге? Как крошечны и незаметны генетические коды организма! Их едва можно обнаружить с помощью самого чувствительного оборудования. Каким чахлым ростком была правда! Как смогла прорасти былинка среди камней? Одна крохотная, зелёная былинка среди камней? Получается, это её они боялись столь сильно? Но настолько же прекрасным может быть простой стебелёк зелёной травы на фоне серых камней! Честно говоря, мне не казалось, что чувства, такие как мои, на самом деле так уж угрожали предписанным «движениям». Или эти чувства настолько затрудняли для них продолжение подмены общих интересов, своими собственными? Конечно же, я не мешала им делать этого. Разве не казались эти тонкие ростки правды забавными, в своей слабости и малости, на фоне массивных наслоений лжи? Кого они могли напугать? Они были настолько крошечными, эти ростки правды. Впрочем, не исключено, что они были правы. Возможно, даже маленькая правда может быть опасна. В кромешной темноте огонёк спички виден издалека. Для стога соломы может быть достаточно даже самой крохотной искры. В конце концов, уже были случаи, когда скромная, по сравнению с историческим опытом целых эпох, правда, подрывала мифы, на которых базировалось понятие о мире. Разве луны Юпитера не разрушили теорию прозрачной сферы? Так может тогда, стоит уничтожить телескопы, раз уж они позволяют видеть правду? Через них слишком далеко и слишком ясно видно. Они слишком глубоко позволяют изучить реальность. А разве горстка найденных окаменелостей не опрокидывала понятий об истории мира? Так может тогда вообще запретить людям исследовать землю под своими ногами, ведь может случиться так, что они узнают о том, на чём они действительно стоят. Как коварны могут оказаться скромные, повторяющиеся элементы здорового организма, компоненты его естественного биологического развития. Как тихо и тонко, и в то же время как настойчиво и стойко противостоят они пропаганде искажений законов природы и попыток конституировать её. Но природа не умеет читать. Так что она не знает, чем она должна быть. Она просто позволяет другим читать её, если они посмеют. Как будет странно, если мы действительно станем концом истории, если наше слабое понимание окружающего мира, наши требования, брошенные в пустоту, приведут к концу нашей вселенной. Мы, знакомые с взлетом и падением империй, свидетели постройки пирамид, шедшие по улицам Вавилона и Ниневии, слышавшие поступь легионов и видевшие отплытие Великой Армады, можем застать этот момент, так и не познав того, что могло стать вершиной и значением вечности.

Итак, предположительно, я была полна жизненности, причём необычайно даже по меркам этого мира. Я была палимпсестом, пергаментом, с которого стёрли одни тексты, написав поверх них другие. Но здесь с меня соскоблили всё, что было написано на мне в моём прежнем мире, с целью скрыть главные истины. Все поздние наслоения были вычищены и отброшены, чтобы выставить напоказ тот бесконечно более драгоценный текст, о наличии которого я сама давно подозревала.

Каким освобождением стало для меня, прибытие в этот мир, где я, наконец-то, смогла быть собой, той, кем я действительно была!

Безусловно, наличие жизненности ожидается в рабыне. На рынках нас могут даже проверить на это. Глубокая сексуальность, острая сексуальная чувствительность и отзывчивость, не поддающаяся контролю, не просто разрешена рабыне, она от неё требуется. Это — одно из качеств, ради которых нас покупают. Мы, знаете ли, рабыни, а не свободные женщины.

Но для чего может пригодиться моя жизненность, если таковая вообще существует, в таком месте?

А ещё мне хотелось почувствовать на своём теле руки мужчины. Я хотела стенать, лёжа в его руках. А вместо этого я висела в сети связанная и замёрзшая.

Я снова задёргалась, пытаясь размять затёкшие мышцы, и приняв другое положение, тихонько всхлипнула.

— Там кто-то есть! — послышался чей-то голос.

Это был женский голос, доносившийся из темноты откуда-то справа от меня.

— Да, — пораженно отозвалась я, и услышала, как справа скрипнул металл.

— Я знала, что что-то спустилось в сеть, — проговорила женщина. — Я была уверена, что слышала это.

Насколько смогла, я повернулась в сторону голоса и сказала:

— Это была я.

— Вы тоже оказались во власти этих скотов? — спросила она, но я промолчала, не зная, кто был там в темноте.

В темноте снова скрипнул металл, похоже цепь.

— Вы тоже во власти этих существ? — повторила свой вопрос женщина.

— Полностью, — ответила я.

— Вы в цепях? — полюбопытствовала она.

— Я связана, — сообщила я, — по рукам и ногам.

— Да, они хорошо умеют нас связывать, — проворчала скрытая в темноте женщина.

— Да! — не могла не согласиться я.

— Меня бросили в тюрьму, — сообщала она мне.

Это её заявление показалась мне достаточно странным, поскольку её голос звучал совершенно спокойно. Говорила она тихо, а значит, была совсем рядом со мной. Только видеть я её не могла. Было темно, хоть глаз выколи.

— Ничего, я скоро должна быть на свободе! — заверила меня женщина.

Признаться, я не была уверено относительно того, как мне следует интерпретировать это утверждение, исходящее из темноты и неизвестно от кого.

— Как я презираю этих дураков! — воскликнула она.

Конечно, я не осмелилась ни поддержать, ни как-то ответить на её слова.

— Как ужасно они с нами обращаются! — выкрикнула женщина и, не дождавшись моей реакции, спросила: — А с вами они хорошо обращались?

— Меня выпороли, — пожаловалась я, не уточняя, что это произошло даже дважды.

— Бедняжка! — посочувствовала она. — Так Ты должно быть из низшей касты! Меня бы они не посмели выпороть!

После такого заявления говорившей, я подумал, что хорошая порка могла бы многому её научить.

— У тебя необычный акцент, — отметила женщина.

— Я издалека, — уклончиво ответила я.

— Ты одета? — полюбопытствовала она.

— Пожалуйста! — простонала я.

— Животные! — буркнул голос из темноты.

— А где мы? — поинтересовалась я.

— В подземельях, — пояснила женщина. — Думаю где-то под цитаделью, ниже уровня крепости. Честно говоря, не знаю. Это место — настоящий лабиринт! А какой выкуп они запросили за тебя? — внезапно осведомилась она и, не дождавшись моего ответа, добавила: — В любом случае, не такой большой, как за меня. Так Ты, значит, издалека?

— Да, — сказала я и, чтобы сменить тему, спросила: — А Вы не знаете, в каком мы городе?

— Нет, — ответила женщина. — Меня привезли сюда, обмотав голову моими собственными вуалями!

Я решила помолчать, понимая, что мне не стоило бы говорить с ней дальше, даже притом, что мы оказалось в одинаково затруднительном положении.

— А как тебя сюда привезли? — не отставала от меня заключённая.

— Моё лицо тоже скрыли, — пришлось ответить мне, правда, не уточняя того, что большую часть моего путешествия на мне был рабский капюшон.

Чем дальше, тем меньше нравилась мне наша беседа.

— Зато ни одно из этих животных, даже не бросило взгляда на моё лицо, — хвастливо заявила она.

Само собой, я не могла рассчитывать на такое. Я была и есть, открыта для мужчин, я принадлежала им, я являлась бесправным объектом их желаний и прихотей, меня можно было выставлять напоказ также часто и обыденно, как и любое домашнее животное любого другого вида, и это, насколько я понимаю, было естественно и уместно. Фактически, я только что выступала перед мужчинами, демонстрируя при этом не просто проблеск моей красоты, если таковая имела место, но подлинно, подробно, провокационно выставляя себя напоказ в продуманных позах, не оставлявших скрытой ни одной детали моей внешности, могущей представлять для них интерес. Фактически, я сделала то же самое, что исполнила бы, стоя закованной в цепи на платформе торгов, перед тем как быть в буквальном смысле переданной в руки покупателя, как соблазнительное маленькое нежное животное, или, возможно, быть уведённой за пурпурную занавеску, для более интимной проверки. Во время таких показов, в действиях, движениях, необыкновенно важную роль играет грация и ритм. Представляет интерес вся женщина, двигающаяся, живая, дышащая, энергичная. Женщине, знаете ли, необходимо не только красиво выглядеть, но и быть красивой.

— Насколько я понимаю, — сказала заключённая, — с тобой они поступили иначе.

— Да, — вздохнула я.

— Значит, мужчины рассматривали, твоё лицо? — уточнила женщина.

— Да, — признала я.

— Они не посмели бы рассматривать моё лицо! — уверенно заявила она и тут же спросила: — А что-нибудь они большее, чем это они увидели?

— Я голая, — призналась я.

— Бедняжка! — посочувствовала женщина, но в её голосе мне послышались радостные нотки, из чего я заключила, что конкретно эта информация её не огорчила.

— Но Вы же тоже в их власти! — воскликнула я, пытаясь принять сидячее положение.

— Нет, нет! — закричала она, и я услышала металлический грохот.

По-видимому, пленница вцепилась в прутья и дёрнула их на себя. Похоже, мои слова привели её в бешенство. Потом решётка грохнула снова, и справа от меня послышался скрип металла. Мне показалось, что снизу опять плеснула вода. Возможно, что-то или кто-то всплыл на поверхность привлечённый звуками.

— Я из высшей касты! — выкрикнула женщина. — Я не должна быть здесь! Они не имеют права удерживать меня здесь! Это оскорбительно!

Я не стала ничего говорить ей, а просто откинулась на спину, прижав к сети свои связанные руки.

— Мужчины — дураки! — закричала пленница.

Странно, подумала я, почему дураки — мужчины, если не они, а именно она оказалась в этой тюрьме.

— Они — дураки! — всхлипнула она.

Вообще-то, мужчины, которых я встречала в этом мире, дураками показались. Точнее, они были совсем не дураками. Меня часто пугала их сила и интеллект. Фактически, теперь, на их фоне, многие мужчины моего мира казались мне идиотами. Здешние мужчины были уверены в себе. Они не были запутаны, обескровлены, подорваны и повреждены больным обществом. Здесь они не отказались от своего естественного животного великолепия.

— Как я ненавижу мужчин! — выкрикнула пленница. — Как я презираю их!

Конечно, я не ответила на этот выпад. А, что если она была провокаторшей, подосланной, чтобы проверить меня, возможно, даже попытаться безжалостно заманить меня в ловушку, спровоцировав на какое-нибудь небрежное, гордое, праздно высокомерное замечание? Кроме того, и что было ещё важнее, я не питала никакой ненависти к тем мужчинам, которых я повстречала здесь, и уж подавно не презирала их. Скорее речь шла о моём восхищении ими и чувстве благодарности к ним. А ещё они волновали меня как женщину, причём так, что никто из мужчин моего прежнего мира не мог бы сравниться с ними. В действительности я относилась к ним с глубоким уважением и изрядной долей страха. В конце концов, это были мои владельцы.

— Впрочем, что может такая как Ты, из низшей касты, — проговорила моя собеседница, немного успокоившись, — знать о женщинах моей природы и чувствительности? Как могут такие как Ты, понять чувства таких как я?

— С большим трудом, несомненно, если вообще смогут, — заверила я её, возможно с некоторым раздражением в голосе.

— Не бойся, — сказала она. — Я буду проявлять к тебе терпение. В конце концов, несмотря на различия в наших кастах, мы оказались сёстрами по несчастью, страданию и горю.

Я промолчала.

— Ведь у нас обоих есть наша драгоценная свобода, — добавила женщина.

Я не стала отвечать и на это её заявление. Разумеется, оно казалось странным, учитывая то, что моя собеседница находилась в своего рода клетке, а я лежала в сети, связанная и голая. Однако я поняла, что женщина имела в виду свободу в неком ином, более глубоком смысле, и это заставляло меня чувствовать себя крайне неловко. Из её слов следовало, что в этом мире она была, в некотором смысле, важной персоной, «свободной». С другой стороны, что для этого мира, в некотором смысле, было также важно, и более чем важно, я не была «свободной». И дело здесь было даже не в том, что мою шею плотно охватывал запертый ошейник, а моё бедро было помечено клеймом, прекрасно и безошибочно показывавшее всем, кем я являлась. И не в том, что моя природа была такова, что бросала меня, беспомощную и любящую, к ногам мужчин. Скорее причина была в том, что в полном согласии с законами этого мира, с полного одобрения его традиций, практик и институтов, во всём обилии его действительности, я была «не свободной». Я была животным, собственностью, рабыней.

У меня был небольшой опыт, если это можно так назвать, общения со свободными женщинами. Как я уже упоминала, ранее я столкнулась с двумя из них, в загонах, и приятным этот опыт не назовёшь. Я уже знала, что от этих высоких существ меня отделяла непреодолимая пропасть, неизмеримая пропасть, разверзшаяся между непритязательными домашними животными, одним из видов которых были рабыни, и высотой и славой свободного человека.

— Из какой Ты касты? — поинтересовалась женщина и, не дождавшись моего ответа, заявила: — Я из Торговцев.

— Но Торговцы не относятся к высшим кастам, разве нет? — уточнила я, поскольку слышала противоречивые сведения о Торговцах.

— Конечно, относятся! — возмутилась она, и попыталась угадать: — Полагаю, что Ты из касты Кожевников. Нет, скорее даже ниже. Ты — одна из тех грубых девок, что работают в поле. Уверена, что Ты из Крестьян.

Я снова ничего ей не ответила.

— Да, несомненно, это так, — заявила она, по-видимому, удовлетворенная своим выводом.

Крестьяне в целом расцениваются как самая низшая из каст, хотя, почему это должно быть так, я так и не смогла понять. Эту касту иногда даже называют «волом, на котором держится Домашний Камень». Я толком не уяснила, что такое Домашний Камень, но пришла к выводу, что он, чем бы он ни был, является чем-то очень важным в этом мире. Так что, если это утверждение истинно, то фактически, Крестьяне — это каста, на которой держится Домашний Камень, а значит, по крайней мере, в моём понимании, они должны быть очень важной кастой. В любом случае мне казалось, что Крестьяне — одна из, если не самая значимая из каст этого мира. Трудно даже перечислить сколь многое от них зависит! Кроме того, я уверена, что сами они отнюдь не считают себя самой низшей из каст. Если честно, то я сомневаюсь, что найдётся такой гореанин, который готов признать свою касту самой низшей. Мне просто кажется несколько маловероятным, что представитель какой-нибудь касты примет это сомнительное звание. Думаю, что большинство каст расценивают лучшими по отношению к другим, или как минимум равными по значимости. Например, можно не сомневаться, что Кожевники будут лучше работать с кожей, чем Кузнецы, а Кузнецы, по-видимому, лучше справятся с металлом, чем Кожевники, и так далее. Но люди, в конечном итоге, нуждаются в продукции каждой касты.

— Да, — уверенно заявила женщина, — Ты из Крестьян.

Оставалось только пожелать ей не попадать в руки крестьян. Насколько я понимаю, они не склонны относиться терпимо к лени и дерзости высокомерных городских свободных женщин. Говорят, им даже нравится использовать таких, если они, тем или иным путём, получают их, в качестве полевых рабынь. Мне стало интересно, каково было бы моей собеседнице, скрытой от меня в темноте, почувствовать на себе, что значит, до седьмого пота мотыжить грядки, работать в поле, тянуть за собой плуг под плетью грубого мужлана, или заползать в темную, низкую конуру на ночь, возможно, подгоняясь тычками палки. Со временем, быть может ей разрешили бы спать прикованной цепью в ногах её владельца, или в пределах досягаемости по его усмотрению. Однако я подозревала, что было бы опасно посвящать её в свои мысли. Безусловно, мы были обе были в темноте, и друг дружку не видели, но всё же она была свободна, я а в неволе.

— Ты только не расстраивайся, из-за того, что Ты всего лишь из Крестьян, — попыталась сгладить ситуацию женщина. — Про эту касты можно сказать очень много хорошего.

— Да, — согласилась я. — Когда люди едят, им стоит почаще задумываться о том, кого они должны благодарить за это.

— Конечно, — признала она, что вероятно было весьма великодушным жестом с её стороны. — Подозреваю, что тебя схватили где-то на проселочной дороге, и возможно даже, изнасиловали в ближайшей канаве.

— Возможно, — не стала разуверять её я.

— А я стала жертвой тщательно продуманного заговора и запутанной интриги, с целью получения трофея знатного происхождения ради выкупа, — поведала мне пленница.

— О-о? — заинтересованно протянула я.

— Кстати, раз уж Ты из простых Крестьян, — заметила женщина, — тебе есть чего бояться.

— Почему это? — осведомилась я.

— Не думаю, что они держат тебя ради выкупа, — сказала она. — Ну, Ты меня понимаешь.

Не дождавшись моего ответа, моя собеседница продолжила:

— Мне право неловко обращать на это твоё внимание, но Ты должна быть готова к такой возможности, моя дорогая. Эти мужчины — животные, но животные сильные! Они могут приготовить для тебя другую судьбу, ту о которой мы не осмеливаемся даже думать!

— Что? — уже с откровенным страхом спросила я.

— Какая же Ты тупая, дорогуша, — усмехнулась она, и намекнула: — Ты из низшей касты. Неужели так трудно догадаться?

Но я опять промолчала.

— Ошейник! — трагическим шёпотом проговорила женщина.

Признаться, я облегчённо вздохнула. Тон её голоса заставлял меня опасаться, что она имела в виду, что-то иное, ужасное, например скармливание тому шестилапому хищнику, с которым я столкнулась на карнизе. А раз так, то чего мне было опасаться? Я ни в коей мере не собиралась вызывать неудовольствия у мужчин, по крайней мере, настолько, насколько это было в моих силах. Причём, я была настроена угождать моим владельцам даже не столько из соображений простого благоразумия, чтобы избежать наказания или даже смерти, сколько по причине того, что я действительно, подлинно, искренне хотела доставлять удовольствие мужчинам. Что-то во мне, ещё со времени созревания, а может и раньше, жаждало служить мужчинам, любить их, беспомощно, тотально. Да, я признаю это, и в этом мире такое признание ничего для меня не стоит! Я хочу доставлять удовольствие мужчинам! Можете меня за это осуждать, если хотите, но я такая, какая есть! Впрочем, возможно, вы просто не знаете мужчин, тех, которые живут в этом мире! Достаточно одного их присутствия, чтобы я стала податливой, покорной и послушной. Пусть их свободные женщин пытаются разглагольствовать и противоречить им, в надежде, что смогут сделать их несчастными, если у них на это имеются какие-то странные причины, но лично я перед такими мужчинами могу быть только собой, рабыней.

— Да, — прошептал голос из темноты, — ошейник!

Но я уже была в ошейнике! Я чувствовала его, даже теперь, на моей шее. Правда, как мне сообщили, это был государственный ошейник, а я вовсе не стремилась принадлежать государству. Я предпочла бы принадлежать конкретному мужчине, частному лицу. Я хотела быть сокровищем для него любить его от всего сердца и служить ему. Возможно, если бы он был очень доволен мною, то не бил бы меня или не стал продавать.

— О моей красоте ходило много слухов, так что у меня никогда не было недостатка в пылких парнях, соперничавших друг с другом за место моего поклонника, — поведала мне моя собеседница. — Они заваливали меня подарками, в то время как я ничего им не давала! И вот однажды, один из таких, не самый назойливый и известный, предложил мне посетить вместе с ним магазин ювелира, недавно открывший двери в нашем городе, чтобы я смогла бы выбрать для себя самое прекрасное из дюжины рубиновых ожерелий, которое он обещал купить мне не раздумывая. Он был весьма таинственным молодым человеком, изредка общавшимся со мной, при этом всегда скрывая лицо под маской, что но объяснял тем, что его высокое рождение не должно быть открыто, и поэтому, назначая мне рандеву, он попросил оставить его в тайне. Естественно, это возбудило моё любопытство. А когда он показал мне одно из предложенных ожерелий, я испугалась, что у меня закружится голова.

— И что произошло дальше? — полюбопытствовала я.

— Я дала согласие на тайное свидание с ним, в тот же самый день, немного позднее, — продолжила женщина. — Я даже отказалась от своего паланкина, приказав своим носильщикам ждать меня, а сама прошла через парк пешком. Я даже покружила немного по аллеям, хотя до того магазина было не больше четверти пасанга.

Я решила, что это было не очень далеко, хотя в тот момент, разумеется, я никакого понятия не имела о мерах расстояний принятых в этом мире.

— Мы встретились с ним в задней комнате магазина, спрятанной от солнечного света и суматохи улицы. Он снова пришёл на рандеву в маске, а я, само собой, была скрыта вуалью. В той комнате, при свете прекрасных золотых ламп, мне продемонстрировали дюжину ожерелий. Я хорошо представляла себе цену таких предметов, о надо признать, оказалась под впечатлением. Конечно, я выбрала самое большое и самое красивое.

— Пожалуйста, продолжайте, — нетерпеливо попросила я, поскольку моя собеседница на некоторое время замолчала.

— Оно состояло из более чем ста рубинов, — сообщила она.

— Пожалуйста, — повторила я.

— Тогда мой поклонник спросил меня: «Могу ли я надеть это на вашу шею?» Я не увидела в этом для себя никакого вреда, при условии, конечно, что это будет сделано поверх моих одежд и вуалей, тем более, что самой мне застегнуть ожерелье было трудно. Ну Ты меня понимаешь.

— Конечно, — заверила её я.

— Там в комнате было зеркало, так что я не только чувствовала, но и видела, как он подошёл ко мне сзади и, разместив ожерелье на моей шее, застегнул замок. Дело в том, что никогда прежде мужчина не надевал на меня ничего подобного. Признаться, мне показались тревожными те ощущения, которые я испытала при этом.

Она опять помолчала, но на этот раз я не стала понукать её.

— Я рассматривала себя в зеркале, и восхищалась тем, как красиво я выглядела! — наконец, продолжила она. — Как поразительно прекрасно смотрелось на мне это ожерелье, с его многочисленными мягко поблёскивавшими нитями. А он по-прежнему стоял почти вплотную позади меня, и это заставляло меня чувствовать себя неловко. Я не могла понять тех эмоций, что вызывало во мне его присутствие. Боюсь, в тот момент у меня перехватило дыхание. Мужчина был так близко, что я даже почувствовала некую слабость. «Оно симпатичное», — сообщила я ему, постаравшись, чтобы мой голос звучал пренебрежительно. «Мне нравится всё, что нравится вам», — заверил он меня, и при этом его голос показался мне очень глубоким и сильным. Повторяю, он стоял почти вплотную сзади меня. И тогда он положил свои руки мне на плечи. Благодаря зеркалу я видела, как он держал меня. Мои ноги задрожали и чуть не подогнулись от слабости. Комната была закрыта, и я понимала, что, если он захочет, то я окажусь в его власти. Конечно, я была уверена, что он не может воспользоваться своим преимуществом и сделать что-то тревожащее, например, прикоснуться губами к моему плечу. В конце концов, он был джентльменом. Но всё же он стоял слишком близко, и казался таким сильным. Должен ли джентльмен выглядеть таким? Мне казалось, что нет. Но он заставил меня почувствовать себя неловко. Я решила, что мне не нравятся эти эмоции, и что следует научить его уважать женщин. Следовало напомнить ему о том поведении, которое от него ожидалось. Я должна была поставить его на место. Мне вдруг захотелось подразнить и помучить его. И тогда я сказала: «Подозреваю, что Вы хотели бы быть вознагражденным за ваш подарок. Возможно, вам хотелось бы, чтобы я на мгновение опустила свою вуаль, чтобы Вы могли взглянуть на моё лицо». «Смею ли, я надеяться на это?» — спросил он. «Нет, — отрезала я. — И отпустите меня!». Говорила я резко и решительно, и мужчина немедленно убрал свои руки с моих плеч и отстранился. Мне ещё показалось, что на его губах на мгновение промелькнула улыбка, но я решила, что должно быть ошиблась. Снова полюбовавшись на своё отражение в зеркале, я пришла к выводу, что это ожерелье мне идёт. «Я ухожу сейчас же», — заявила я. «Конечно», — не стал протестовать он.

— И Вы не отблагодарили его за ожерелье? — удивилась я.

— Конечно, нет, — фыркнула женщина. — Такие как он, обязаны делать такие подарки, такой как я.

— То есть Вы даже на мгновение не опустили свою вуаль? — уточнила я.

— Конечно, нет, — раздражённо бросила она. — За кого Ты меня принимаешь? Я по-твоему свободная женщина или нет?

— Конечно, да, — поспешила успокоить её я.

— Я пересекла зал магазина и вышла на улицу. К счастью, на расстоянии не больше, чем в несколько ярдов я увидела общественный паланкин, что не могло меня не порадовать, ведь это значило, что мне не придётся идти пешком по мостовой и пачкать свои уличные туфельки. Мой поклонник тут же махнул рукой, подзывая его ко мне, и сунул монету в руку первого носильщика. Я демонстративно не входила в паланкин, нетерпеливо ожидая, пока мужчина не подаст мне руку. А когда он сделал это, то я уселась внутри, поправив свои одежды и вуали. Всё на что я расщедрилась для него, был лишь презрительный взгляд. Пусть он пострадает, помучает себя, гадая, чем он вызвал моё недовольство. А у меня оставалось ожерелье, так что, не имело никакого значения, увижу ли я его снова. С моей точки зрения сделка была выгодной. Однако с другой стороны, этот шут показался мне интересным. И был явно богат, раз мог позволить себе купить и подарить такое ожерелье. И как знать, как далеко могла простираться его щедрость в дальнейшем, и что можно было бы поиметь с такого как он, особенно если подойти к такому вопросу с умом, на какие редкие и драгоценные подарки, можно было бы его раскрутить, простым обещанием своего расположения? Уверяю тебя, моё расположение не так-то легко заслужить, если это вообще возможно. Пусть это ожерелье будет всего лишь первым в последовательности, подумала я, из более богатых и с большей надеждой и отчаянием предложенных подарков, первым из многих предложенных мне поощрений. Таким способом я могла бы дать ему ясно понять, что у него остаётся надежда добавить некий дополнительный вес, некое очарование, возможно даже некую убедительность к своим просьбам. Он был в маске, что позволяла предложить его знатное происхождение, возможно одно из самых высоких в городе. В таком случае, решила я, можно будет даже позволить нашим отношениям развиваться, несмотря на, возможные трудности или препятствия, связанные с кастами. Хотя конечно, в таких вопросах нужно соблюдать осторожность, ну Ты сама знаешь. Конечно, он попытался скрыть своё лицо, чтобы избежать публичного позора, в случае моего отказа, который как он, конечно, понял, вполне мог последовать. Я была уверена, что он вернётся, ведь он, несомненно, он был сражён мною, как может быть сражён мужчина свободной женщиной знатного происхождения. В конце концов, я была не одной из тех пышных, едва одетых маленьких шлюх, чьей работой является обслуживание мужских инстинктов. Такую бессмысленную мерзость слишком легко заиметь. Их можно задёшево купить в любом городе, причём зачастую прямо на улице.

— Да, это точно, — вынуждена была признать я.

Мне говорили, что многие из нас не относились к разряду дорогих товаров. Правда, я понятия не имела, насколько дорогой могла бы быть я сама, особенно с учётом некоторых особенностей, имеющих отношение ко мне, прежде всего моей новизны в этом мире, и вытекающего из этого незнания его реалий, наложенное на довольно искусное владение языком, необычное для столь недолгого срока его изучения. Разумеется, предположительно, если верить охранникам из загонов, я была весьма соблазнительной особой, и конечно, благодаря обработке, которой меня подвергли, чрезвычайно беспомощной и сексуально отзывчивой. Такие особенности могли бы значительно поднять мою цену. Я, конечно, не знала, какую цену за меня уплатили, но не думала, что отдали меня слишком дёшево. Впрочем, я также не сомневалась в том, что моя цена могла бы быть излишне высокой.

Со слов надзирателя я знала, что могла бы легко стать «серебрянотарсковой девкой», но я даже не понимала, что это могло бы означать. Нет, я, конечно, догадывалась, что это, скорее всего, означало, что при продаже меня кому-либо, тот должен был заплатить «Серебряный тарск», но при этом у меня не было никакого ясного представления относительно вовлечённой ценности. Покупательной способности этого самого «серебряного тарска» я не знала. Однако можно было предположить, что это должна быть хорошая цена за такую как я. И эта цена, насколько я поняла, имела непосредственное отношение не столько к моей внешности, сколько к тому, что пряталось внутри меня, к моей легкой возбудимости и быстрому зажиганию, и неподдающейся контролю, неудержимой страсти. Впрочем, и моя красота, если, конечно, она была, вероятно, не уменьшала мою цену. Надеюсь, что читатели, если таковые найдутся, поскольку я не знаю, дойдёт ли до них моя рукопись, не будет шокированы этими моими рассуждениями. Точно так же, как мужчины выбирая одно животное для скачек, купят то, которое развивает большую скорость, а для перевозки тяжестей предпочтут то, которое сильнее и выносливее, точно так же, они будут выбирать другое животное за его красоту и страстность, имея в виду использование на мехах в своём любовном гнёздышке. До некоторой степени это всё ещё тревожило меня, но я вынуждена была признать свою беспомощность в этих вопросах. И, как я уже говорила, дело было не столько в том, что я знала, что должна доставить максимум удовольствия владельцу и пылко ответить на его прикосновения, если не хотела поставить свою жизнь под угрозу, поскольку являлась собственностью, сколько в том, что я себя уже практически не контролировала. Мужчины сделали это со мной. Теперь я принадлежала им полностью. Пусть это поймут те, кому дано понять, что это значит, а кто не в состоянии этого понять, пусть идут куда подальше. Разве у них есть другой выбор? Впрочем, как и у меня.

— В принципе, не имело значения, — сказала она, — какова могла бы быть его каста, если только она была достаточно высокой, поскольку я сама из Торговцев, одной из самых высоких каст, если не самой высокой, за исключением разве что Посвященных.

Как раз про Посвященных я знала немного, если не сказать — ничего. Единственное о чём меня проинформировали в этой связи, это то, что, таким как я не разрешилось входить в их храмы, дабы мы их не осквернили. Обычно, если мужчине требовалось посетить храм, то он приковал свою рабыню снаружи, или оставлял её в специальном загоне вместе с другими животными.

— Так вот, — продолжила женщина после недолгого молчания, — независимо от того, какой была его каста, предполагая, конечно, что это была одна из высших, для нас было бы практично рассмотреть возможность отношений свободных компаньонов. И если его каста считалась более высокой по сравнению с моей, ошибочно, конечно, то я, в таких отношениях, казалось бы, повышала бы свою касту. А с другой стороны, почему бы мне, не воспользоваться своей красотой и не достичь самых высоких каст, принимая во внимание, конечно, что Торговцы не были оценены по достоинству, как самая высокая из каст, разумеется, не считая только Посвященных.

Вот тут мне стало ясно, что на самом деле, она сама не слишком верила, несмотря на все её заявления, что Торговцы были высшей кастой. Уж слишком ей не терпелось «повысить касту». Интересно, что за любовь была в этом? Почему ей так хотелось поднять касту? Конечно, с моей точки зрения, в этом не было никакой важности или смысла. Лично мне кастовые соображения казались искусственными и довольно бессмысленными, за исключением того, что они отражали наборы занятий связанных с той или иной кастой. Даже если предположить, что в касте что-то было. Почему она должна была полагать, что наделена правом, повысить свою касту? Что в ней было такого особенного? Почему дочь Торговца должна стремиться к более высокой касте? В чём смысл? Почему ей должны позволить повысить касту? Почему она не хотела искать любовь в своей собственной или даже в низшей касте? Почему она не хотела искать любовь везде, где она могла бы её встретить вне зависимости от касты? Впрочем, я не была гореанкой, а она, в конце концов, была свободной женщиной. Так почему бы ей не заключить сделку или не запланировать улучшить своё положение в обществе? Но как это отличалось от положения рабыни, чьё положение в обществе закреплено, столь же прочно, как ошейник на её горле. Она не может продать себя, но может быть продана. Она обязана служить любому, даже самому низкому владельцу с той же самой страстью, преданностью и совершенством как правителю города. Честно говоря, я иногда задавалась вопросом, не способствует ли существование кейджер стабильности этого мира. Мужчина, получающий от женщины всё, вряд ли будет неудовлетворен, жесток и переполнен злобными амбициями. Наоборот, он будет счастлив, а от счастливых мужчин в целом маловероятно ожидать серьезных побуждений к разрушению общества. Ну и, конечно, рабыня надеется найти своего любимого господина, того, кому она жаждет служить покорно, старательно, благодарно, радостно и во всём изобилии своей женственности, и кто будет заботиться о ней, любить её и дорожить ею как лучшей рабыней из рабынь. Это объектом его плети она хочет быть. Однако при всей нежности их отношений, он никогда не позволит ей забыть, чей ошейник она носит. И рабыня любит его за это, за его силу и за его право полностью и бескомпромиссно распоряжаться ею.

Интересно, была ли в свободной женщине, столь надменно говорившей из темноты, хоть какая-нибудь женственность или понятие женственности вообще?

Лично мне показалось, что у неё не было никакого понятия относительно того, что значит быть женщиной. Несомненно, если выкуп за неё будет заплачен, то она так никогда этого и не узнает.

Пряталась ли рабыня в глубинах её сердца? Не могло ли быть так, что она просто не понимала того, где на самом деле могло быть её истинное счастье?

— Да, — сказала она, — Торговцы и есть самая высокая из каст, за исключением только Посвященных, конечно.

Посвященным, насколько я поняла, был предписан целибат, по крайней мере, так предполагается.

— О да, подумала я! Он должен вернуться! — продолжила свой рассказ моя собеседница. — В конце концов, он был сражен мною! И я, даже не посмотрев в его сторону, устроилась в паланкине. Пусть он подрожит. Пусть он пострадает! Мимоходом я отметила, что паланкин выглядел каким-то странно тяжеловесным. Конечно, именно мужчина должен был закрыть дверцы, что он и сделал, со словами: «Не сомневаюсь, что выкуп за тебя будет большим». «Что?» — не поняла я, быстро поворачиваясь к нему, но дверцы паланкина уже захлопнулись. Последнее, что я услышала, был двойной стук засовов, скользнувших на место, после чего внутри паланкина внезапно стало абсолютно тихо. Я сползла со скамейки на колени и постучала в дверцы. Мои удары я слышала совершенно отчётливо, но снаружи не долетало практически ни звука. Сказать, что я испугалась, это всё равно, что не сказать ничего. Вдруг паланкин подняли, и он начал перемещаться. Я потеряла равновесие и неловко завалилась на бок. Выпрямившись, я закричала, и начала в панике метаться внутри тесного пространства, стуча во все стенки, пол и даже потолок. Но паланкин продолжал, как ни в чём ни бывало, двигаться, не знаю куда. А я сходила с ума внутри, дико метаясь, как пойманное в ловушку животное. Я звала носильщиков, но те либо не могли, либо не хотели меня слышать. Единственное, чего я добилась своими отчаянными воплями, отражавшимися от стен паланкина, это сорванный голос и боль в ушах. Вскоре я осознала, что какими бы громкими не были мои крики, снаружи их едва ли кто-то мог услышать. Оторвав драпировку с одной из стенок паланкина, я обнаружила под ней железо. У меня уже не было сомнений, что за ним был слой какого либо звукоизолирующего материала, снаружи обшитый лакированным шпоном, так что никто даже не подозревал, что было внутри. Я качнулась в сторону и навалилась на створки дверей. Они даже не пошевелились. Оторвав шёлковую обивку, я обнаружила железо и под ней. Можно было не сомневаться, что их конструкция была такой же как и конструкция стенок. Дверцы были плотно закрыты и заперты. Я попыталась просунуть пальцы в притвор, но у меня ничего не получилось. Пальцы нащупали кожаное уплотнение. Несмотря на все мои попытки навалиться на них или бить, двери стояли как вкопанные. Я отбросила в сторону подушки паланкина и сорвала обивку дна — пол железный. Оторвав шёлк с потолка, обнаружила металл и там. Наверняка, где-то могли быть каналы, позволявшие проникать воздуху внутрь, но гасить звуки, не давая им выходить наружу. Упираясь в пол, я попыталась надавить руками вверх. Ничего! Я снова пыталась кричать, звать на помощь, угрожать. Я обещала награду! Я уговаривала! Но паланкин продолжал двигаться, время от времени поворачивая, то в одну сторону, то в другую. Скорее всего, меня несли уже не по оживлённым улицам, а по каким-нибудь переулкам. Мой голос окончательно охрип от криков. Горло саднило, я едва могла говорить. Ткань на кончиках пальцев и ладонях моих перчаток испачкалась и порвалась от трения по твердым поверхностям. О мои дорогие перчатки! Они были уничтожены! А суставы моих пальцев и кулаков были сбыты почти в кровь постоянными ударами в стены, пол и потолок паланкина, куда-то не останавливаясь двигавшегося и, то и дело, поворачивавшегося то вправо, то влево. Но я уже не обращала внимания на боль в руках, я стояла на коленях на сброшенных на пол матраце и покрывалах и в расстройстве и бесполезном гневе молотила в стену и двери. В конце концов, совершенно опустошенная и несчастная, я бросилась на живот и зарыдала.

— Продолжайте, — нетерпеливо попросила я, после короткого молчания.

— Представьте мои чувства! — сказала женщина. — Я оказалась в железном ящике и меня уносили неизвестно куда!

— Вы были беспомощны, — констатировала я.

— Впервые в моей жизни, — буркнула она. — Позже, паланкин, очевидно, был погружен фургон и, несомненно, прикрытый тентом или просто брезентом, вместе со мной вывезен из города. Измотанная свалившимся на меня несчастьем и бесплотными попытками вырваться, я в конечном итоге заснула. Сколько я проспала — не знаю, но, несомненно, не один ан. Проснулась я от толчка, должно быть в тот момент, когда паланкин вытаскивали из фургона. Дверцы открылись, и я услышала насмешливый мужской голос: «Выходи, приехали». Осторожно подползя к порогу паланкина, я выглянула наружу. Там было темно. Мы находились в каком-то полуразрушенном сарае. В дверной проём я смогла разглядеть разваливающиеся стены и остатки крыши. Похоже, я оказалась где-то в сельской местности. Сквозь прорехи в крыше были видны луны, заливавшие бледным светом внутренности сарая. Тут на мою шею набросили петлю, верёвка натянулась, и мне ничего не оставалось, кроме как выйти из паланкина. Мужчина, в руках которого была верёвка, остался позади, удерживая меня на месте. Остальные похитители, человек шесть или семь стояли передо мной. Причём тот, что заманил меня в магазин, стоял чуть впереди остальных, и напротив меня. Он по-прежнему оставался в маске. Похоже, что именно он был среди них за главного. «Что всё это значит? — спросила я. — Вам это не сойдёт с рук! Вы заплатите за это!». Я почти срывалась на крик. «Освободите меня!» — потребовала я. «Держи рот на замке» — спокойно бросил мне мужчина в маске. И он сказал это мне, свободной женщине! «Я буду делать то, что захочу!» — заявила я. «А Ты хочешь сохранить свою одежду?» — язвительно поинтересовался один из мужчин. Послышались смешки остальных. «Я — свободная женщина» — прошептала я. Тот, который был в маске, и которого я по-дурацки приняла за сражённого мной простака, принялся с явным интересом рассматривать мою фигуру. Я, подсвеченная лунным светом, была хорошо видна ему, лишь местами мою фигуру перечёркивали тени от обрешётки развалившейся крыши сарая. Конечно же, он был свободным и мог бы относиться ко мне с уважением, поскольку я тоже была свободна. Но он откровенно, с головы до пят, разглядывал меня в лунном свете, заставляя чувствовать себя крайне неловко. «Неважно, какой величины выкуп Вы желаете получить, он будет заплачен быстро» — заверила его я. «Давай мы её разденем, — предложил один из этих скотов, — и пусть она нам послужит в качестве рабыни, до тех пока выкуп не будет заплачен. Всё равно об этом никто не узнает. И она же сама, в своём тщеславии, никогда не расскажет о том, что с ней было сделано». Я и раньше не могла сдвинуться с места из-за верёвки на моей шее, а теперь и вовсе мои ноги словно приросли к земле. «Конечно, не скажет, — усмехнулся другой, — ведь если она осмелится на такое, то, несомненно, её упекут в рабские загоны и продадут вне города». Я вздрогнула. Можешь представить себе, какой ужас охватил меня в тот момент! От одной мысли, что я могу оказаться в руках таких животных, у меня начиналась паника! Нет, Ты только представь себе! Меня, свободную женщину, могли держать в качестве рабыни? Но я не такая! Даже мысль об этом была непереносима для меня! Она бросала меня в дрожь! Я чуть не упала в обморок. «Вы только посмотрите, — засмеялся один из них, — как она желает служить!» «Нет, Нет!» — выкрикнула я, но мужчины только громче засмеялись. Как они могли так неправильно понять мою реакцию? «Ты быстро начала бы увлажняться и течь, как только оказалась бы голой в цепях, красотка» — заявил другой похититель. «Нет!» — воскликнула я. «Можешь даже не сомневаться, стоит тебе только один раз почувствовать плеть, и Ты сама поспешишь служить», — заверил меня третий. «Нет, нет» — бормотала я, почти теряя сознание и едва способная говорить. «Интересно» — задумчиво проговорил их лидер. Он что, также, неверно истолковывает мои реакции? «Я — свободная женщина!» — попыталась настаивать я, но тут же в ужасе шагнула назад, поскольку мужчина в маске, вожак похитителей, вытащил нож. Я вовсе я не собиралась прижиматься к тому мужчине, что стоял позади меня, держа в руке верёвку, что была на моей шее. Просто у меня не было иного выбора. Мне пришлось прижаться к нему спиной отступая под угрозой оружия. «Пожалуйста!» — только и смогла выдавить из себя я, низом живота почувствовав острие ножа сквозь слои моих одежд. Мужчина сделал резкое боковое движение, заставив меня негромко вскрикнуть. На моей одежде появился разрез пару хортов шириной. «Держи руки по бокам» — приказал мне их лидер, просовывая свой нож под мои одежды. Затем я почувствовала, как острие слегка прижалось, к низу моего живота. «Пожалуйста!» всхлипнула я. Но мужчина только усилил нажим, вынуждая меня ещё сильнее прижаться к тому, который стоял сзади меня. Я буквально была пришпилена к нему остриём ножа. «Ну что, есть у неё живот?» — осведомился один из мужчин. «Ой!» — выдохнула я, задрожав всем телом. «Похоже на то» — ответил ему из вожак, и они опять засмеялись. «Надеюсь — соблазнительный?» — полюбопытствовал другой разбойник. «Вот сейчас и поглядим» — усмехнулся третий. «Руки по бокам!» — не терпящим возражений голосом предупредил меня мужчина в маске, и я почувствовала, что нож повернулся под моими одеждами, лезвием вверх. О том насколько остр был этот клинок я уже поняла по тому с какой лёгкостью он только что рассёк несколько слоёв ткани. У меня не было никаких сомнений относительно того, что мужчине достаточно будет одного движения вверх, чтобы вскрыть мои одежды от паха до горла. Я напрягалась и заплакала. Но он убрал нож из-под моих одежд и вложил его в ножны. Мои руки тут же самопроизвольно метнулись к прорехе, попытавшись прикрыть обнажившийся низ живота. У одного из мужчин даже вырвался возглас разочарования. «Руки по бокам» — напомнил мне мой похититель, и я снова вернула руки на прежнее место. Однако прорезь теперь была хорошо скрыта, поскольку я успела затянуть её одеждами. «Цену рабыни легче всего установить, когда она полностью обнажена, — глядя мне в глаза, объяснил мой похититель, — однако ценность свободной женщины, той, за которую требуют выкуп, зачастую лучше сохраняется, если проявить уважение к её скромности». «И то верно» — поддержал один из его подельников. Не знаю почему, но в тот момент я почувствовала раздражение. «Держи руки по бокам» — снова повторил мужчина в маске. Конечно, я подчинилась, и в то же мгновение почувствовала, как на моё тело лёг широкий кожаный ремень. Его довольно туго затянули, и застегнули пряжку, расположенную на спине. С руками, плотно прижатыми к телу, я почувствовала себя совершенно беспомощной. Позже я узнала, что на этом ремне сзади имелось кольцо, посредством которого меня можно было прикрепить к различным предметам, таким как другие кольца в стенах или столбах. Верёвка так и осталась на моей шее. «Ну и на какой выкуп мы можем рассчитывать за тебя?» — поинтересовался мой похититель. «Я бесценна» — заявила я. «Тем не менее, — усмехнулся этот зверь, — мы будем думать о тебе с точки зрения конечной суммы». «Меня будут искать армии!» предупредила я. Один из негодяев рассмеялся, но другой заметил: «Можно не сомневаться, что искать её будут упорно». «Не беспокойся, леди, — насмешливо сказал мой похититель. — У нас есть, превосходное место, в котором тебя никто никогда не найдёт».

В этом месте женщина снова надолго замолчала, и я услышала, как в темноте громыхнула решётка. По-видимому, пленница в раздражении опять попыталась трясти прутья, бесполезно, разумеется. Вслед за лязгом решётки, я расслышала металлический скрип. Так скрипит цепь, на которой подвешен некий тяжёлый предмет, раскачивающийся из стороны в сторону. Я, конечно, не могла знать, каким именно способом она была лишена свободы, однако, исходя из того, что уже узнала об этом мире, нисколько не сомневалась, что это было очень эффективно. Кроме того, снизу то и дело доносился плеск воды. Звук, свидетельствовавший о том, что там было что-то большое, чьё любопытство было возбуждено нашим присутствием здесь.

— Затем он протянул руки к моей голове, — наконец продолжила моя собеседница, — и я была беспомощна перед ним, удерживаемая в неподвижности широким ремнём на теле, и верёвкой на шее. Его пальцы коснулись моей вуали! «Нет!» вскрикнула я. Он отстегнул булавки, но придержал вуаль на месте, не давая ей упасть. «Нет!» взмолилась я. Какой беспомощной я была! Ему ничего не стоило обнажить моё лицо просто по прихоти! «Помнится, у тебя не возникло желания, — заметил он, — опустить вуаль, даже на мгновение, и позволить мне взглянуть на твоё лицо». «Нет!» всхлипнула я. Конечно, он намекал мне на моё собственное поведение в магазине. Это испугало меня ещё больше. Моя вуаль удерживалась на месте только его руками, и он мог удалить лёгкую ткань в любой момент и любым способом, стоило ему только этого пожелать. «Ну раз уж тебе так не хочется, чтобы я опустил твою вуаль, — усмехнулся мужчина, — тогда пусть она будет поднята». Сказав это, главарь похитителей перекинул мою вуаль через голову и завязал на моей шее, закрыв лицо полностью и ослепив меня. Прямо сквозь ткань глубоко в мой рот был втиснут кляп, и закреплён на месте повязкой завязанной на затылке. Затем он натянул мой капюшон вперёд и привязал его под моим подбородком. Но верёвка так и осталась на моей шее. Меня подняли и усадили на деревянный пол. К моему ужасу подол моих одежд была задран и с меня сдёрнули туфли и чулки. «А ножки у неё что надо», — услышала я чей-то голос. Сказано это было с одобрительными нотками. «Рабские», — поддержал его другой мужчина. «Точно», — согласился третий. Я попыталась поджать ноги, но кто-то из них удержал их на месте, скрестил и, уложив правую поверх левой, связал моим же чулком. «Туфли дорогие, со сложной вышивкой, — послышался с некоторого удаления голос их лидера, — несомненно, в городе нет другой такой пары. Их сразу опознают, так что это будет самым лучшим знаком того, что она в наших рука». Затем его голос раздался уже рядом со мной, и обращался он тоже ко мне: «Одно мычание или поскуливание означает „Да“, два — „Нет“. Поняла меня?». Я проскулила один раз. Насколько я поняла, это был своеобразный способ общения с заткнутым ртом.

В этом она была права. Подобный код, обычно используется в этом мире. Во всяком случае, в загонах от меня именно так требовали отвечать, когда во время моего обучения тренировали носить различные кляпы и повязки на рот. Точнее об этом меня предупредили, уже когда заткнули мне рот в первый же раз. Понятно, что свободным женщинам такие способы могли быть в новинку. Разумеется, они не глупы, по крайней мере, не больше, чем другие женщины, и быстро обучаются этому. В конце концов, можно не сомневаться, что большинство рабынь когда-то были свободными женщинами. Относительно кляпов будет интересно упомянуть такой метод, как «затыкание рта желанием владельца», при котором женщине просто запрещают говорить, за исключением, конечно, мычания или скуления в ответ на прямые вопросы. Помимо этого, «желанием владельца» женщина можно быть также и «связана», то есть, держать свои конечности в определённом положении, например, скрещенные запястья за головой или за спиной, как если бы они были связаны на самом деле. Само собой разделять их ей запрещено без соответствующего разрешения. А вот почему одно мычание используется для «Да», а два — для «Нет», я не знаю. Возможно, дело в том что большинство людей обычно думают о таких ответах, с точки зрения «Да» или «Нет», а не «Нет» или «Да». По крайней мере, мне не кажется, что это как-то связано с большей частотой утвердительных ответов на вопросы по сравнению с отрицательными. Например, на вопрос: «Ты хочешь иметь одеяло в своей конуре?» более вероятно услышать жалобный утвердительный ответ, тогда как на вопрос: «Ты хочешь плети?» скорее можно ожидать искреннего «Нет».

— Наконец с моей шеи сняли петлю, — продолжила незнакомка, — и подняли на руки. «Мы ожидаем, что Ты будешь послушна», — сообщил мне их лидер. Судя по тому, с какой стороны доносился его голос, на руках меня держал кто-то другой. «Если же Ты послушной не будешь, или захочешь доставить нам неприятности, — добавил он, — одежду с тебя снимут, и Ты будешь выпорота, как если бы была рабыней. Ты меня поняла?» Конечно, я предполагала, что он блефует, но с таким мужчиной, с такими мужчинами, такими скотами и негодяями, уверенности я не чувствовала, а потому проскулила один раз. «Убери её» — приказал вожак своему подчинённому. Я зарыдала и задёргалась, но всё было напрасно. Меня куда-то понесли, а потом уложили, я думаю, в ящик или сундук. Затем послышался стук крышки и клацанье замков. Я насчитала четыре щелчка. Потом сундук был погружен на повозку и меня куда-то повезли. Несколько раз меня перекладывали из одного ящика в другой, а сам ящик часто переставляли с одного транспортного средства на другое. Рот мне освобождали только с наступлением темноты и только для того, чтобы накормить и напоить. Не раз меня транспортировали по воздуху.

Меня, кстати, тоже, перевозили по воздуху, по крайней мере, один раз. Я хорошо помню охватившее меня при этом чувство беспомощности, свистящий ветер и раскачивание корзины. Похоже, достичь этого места, этого очевидно далёкого от остального мира орлиного гнезда, можно было только воздушным путем. Женщина утверждала, что была одета. Из-за темноты знать это наверняка я не могла, но не думала, что она меня обманывала. Наверное, можно было считать, что ей крупно повезло, ведь большинство принесенных сюда женщин, которых я видела сквозь решётку во время моего нахождения в камере, вырубленной в скале, были доставлены либо раздетыми, либо скудно одетыми пленницами. Работорговля, отлов рабынь и их обработка, судя по всему, были одним из основных занятий в этом месте. Как я уже упоминала в этом мире, женщины считаются одним из видов трофеев. Возможно, позднее женщин вывозили на далёкие рынки, расположенные вне этих гор.

— Я часто вспоминаю, — всхлипнула пленница, — что они сказали, что у них для меня подготовлено место, в котором меня никто и никогда не найдёт!

Я услышала, как она снова встряхнула решётку.

— О, да! — вдруг выкрикнула женщина. — Здесь я, конечно, в их власти! Здесь мне нечего рассчитывать на спасение!

И у меня не возникло ни малейшего сомнения в этом утверждении.

— А что с рубиновым ожерельем? — полюбопытствовала я.

Полагаю, что это была очень красивая вещь, и немалой ценности к тому же.

— Эти слины оставили его на мне! — зло выкрикнула она. — Я носила его вплоть до моего прибытия сюда. Думаю, это было их шуткой, что я должна была демонстрировать всем окружающим, висевшую на моей шее приманку, которую они положили в свою ловушку, и из-за своего страстного желания обладать которой, я и оказалась в их власти! Их шутка закончилась только перед тем, как меня посадили сюда. Только перед этим с меня сняли то ожерелье.

— И Вы не знаете, где оно теперь? — поинтересовалась я.

— Нет, — буркнула моя собеседница. — Возможно, что оно снова используется ими. Возможно даже, что прямо сейчас оно лежит в ловушке, приманивая новую жертву. Они — умные негодяи!

Последнюю фразу женщина выкрикнула внезапно громко, сопровождая встряхиванием решётки. Звуки, которые я услышала потом, говорили, что она заплакала.

Следует признать, что ловушка, в которую она попалась, действительно, была подстроена весьма умно и ловко. Здешние мужчины, как выяснилось, оказались, очень квалифицированными в подобных делах. Захват, сокрытие следов, транспортировка и многие другие сопутствующие мероприятия, всё говорило об отработанных методах, богатом опыте и сообразительности занимавшихся таким бизнесом.

Судя по тому, что рассказала пленница, смело можно было сделать вывод, что она богата. Следовательно, за неё можно было ожидать значительный выкуп, несомненно, гораздо больший, чем она, или почти наверняка, любая другая женщина, могла бы принести на торгах. Если бы это было не так, то, на мой взгляд, казалось маловероятным, что мужчины стали бы держать её здесь, в ожидании денег. Скорее они просто продали бы её, индивидуально в розницу или оптом, вместе с другими. Как выяснилось, она была свободной женщиной. Я же, с другой стороны, относилась к тому виду женщин, для которых более подобало принадлежать, о чём я знала даже в моём прежнем мире. Сложилось так, что я очутилась здесь, на Горе, и действительно принадлежала. Разумеется, я предпочла бы принадлежать одному владельцу. Кое-кто из читателей, кстати, мог бы подумать, что все мы предпочитаем выбрать себе своего собственного владельца, причём, не просто частного, но отдельного господина, для которого можно было бы быть единственной собственностью этого вида, но это не так. Думаю, что лично я предпочла бы выбрать своего собственного владельца сама. И это, скорее всего, был тот перед, кем я стояла на коленях ещё до того, как моё тело привыкло к железным узам, тот, кого я так и не смогла забыть, но кому так не и смогла понравиться, тот, чью плеть я поцеловала первой. Однако, по крайней мере, некоторые из нас, предпочли бы не иметь права выбора своего собственного владельца, а принадлежать тому, кто выберет их сам, кому они должны будут стремиться угождать со всем обилием своей порабощённой женственности, желают они того или нет. Честно говоря, если бы не встреченный мною особый мужчина, тот которого я так и не смогла забыть, то и я сама, возможно, предпочла бы именно этот, последний вариант. Единственное на что мне хотелось бы надеяться в этом случае, это оказаться в собственности доброго господина, или, по крайней мере, настолько доброго, насколько это было совместимо с ясной строгостью отношений, в которых мы стояли бы друг к другу. Я хотела бы заслужить любовь своего владельца, кем бы ни оказался. А попросила бы его только о том, чтобы мне была предоставлена возможность служить и любить. Я жаждала служить и любить. Но, как бы то ни было, не мы выбираем себе владельцев. Это — владельцы выбирают нас.

— Тсс! — внезапно зашипела женщина. — Кто-то приближается!

Я принялась извиваться, пытаясь насколько это возможно, учитывая мои связанные руки и ноги, принять сидячее положение. Сеть начала раскачиваться.

Я прислушалась, однако ничего не услышала. Само собой видеть я ничего не могла.

Я замерла, изо всех сил напрягая слух. Если моя собеседница действительно что-то расслышала, то её чувства, должно быть, стали значительно острее после нескольких дней проведённых в этом месте. Вероятно, она уже, так или иначе, научилась обнаруживать и интерпретировать малейшие звуки, долетающие из темноты. Единственное, что слышала я, это движение чего-то в воде где-то внизу, но этот звук я уже слышала и прежде.

Потом мне показалось, что я разглядела вдалеке тусклый отсвет.

Что будет со мной? Я помнила, как мужчина на стуле заметил, что Дорна, высокая рабыня, не будет рассержена тем, что мне назначено. Это воспоминание совсем не добавляло мне оптимизма.

Свет стал ярче. Его источник приближался.

— Он идёт, — прошептала женщина из темноты, и я снова услышала тихий скрип металла.

Мне показалось, что по проходу шли, как минимум, двое, но после долгого пребывания в темноте, я уже ни в чём не могла быть уверенной.

Интересно, для чего можно было использовать мою красоту, если таковая имела место, а также беспомощность моих сексуальных рефлексов, само собой разумеющихся в рабыне, в таком месте, как это?

Впрочем, можно не сомневаться, что меня известят о моих обязанностях! И очень скоро. Источник света стал ещё ближе.

Я даже не знала своего имени! Правда, я знала, что оно у меня было. Его мне дали мои владельцы, но даже не озаботились тем, чтобы сообщить его мне самой. Сказали только, что оно указано на моём ошейнике. И это всё, что я знала. Но я даже не могла его прочитать.

Теперь уже и я смогла расслышать тихие и необычные звуки, доносившиеся из прохода. Я непроизвольно задрожала, в ожидании того, что приближалось ко мне.

Вспомнилась девушка на поверхности, рабыня, которую выпороли и послали вниз, в подземелье. Каким ужасом она была объята! У меня не было сомнений, что она приложит все возможные усилия к тому, чтобы ей остались довольны.

Свет приблизился настолько, что я уже уверенно смогла различить в проходе две фигуры. Первой шла женщина в короткой одежде. Ну как в одежде, скорее в тряпке, совершенно не скрывавшей ей изумительной фигуры. Можно было не сомневаться, что она была рабыней. Именно она несла факел. А вот относительно фигуры двигавшейся позади неё, я уже не была так уверена. Признаться, я даже не могла сказать наверняка, была ли она человеческой! Это было что-то большое и широкое, но при этом на странно коротких ногах. Фигура шла полусогнувшись, словно не могла выпрямиться во весь рост, и даже скорее не шла, а волочила ноги или ковыляла с приставными шагами. Я отчаянно щурила слезившиеся от света глаза, пытаясь рассмотреть получше приближавшихся. Даже такой тусклый факел казался слишком ярким на фоне предшествовавшей темноты. Женщина подходила всё ближе. Фигура, кем бы она ни была, следовала за ней, покачиваясь из стороны в сторону, и издавая странные звуки, как будто принюхиваясь, отфыркиваясь и похрюкивая. Теперь я уже не предполагала, что это мог бы быть человек.

Наконец, женщина остановилась.

Она стояла всего в нескольких шагах от меня перед низкой стенкой, шедшей по кругу вдоль уходящей вверх стены какого-то круглого похожего на колодец помещения, почти в центре которого висела я пойманная в сеть.

Теперь у меня появилась возможность рассмотреть, куда же я попала. Помещение было футов шестьдесят пять — семьдесят в диаметре. Несколькими ярдами ниже, свет факела отражался от тёмной поверхности воды. Мои глаза уже адаптировались к свету, и я разглядела, что от моей сети в сторону прохода у которого стояла женщина, тянулись несколько верёвок. Справа от меня снова раздался скрип железа, и я быстро обернулась в ту сторону. Именно с этого направления прежде доносился голос свободной женщины. От увиденного у меня даже дыхание перехватило. Там, в нескольких футах от меня, висела узкая цилиндрическая клетка с коническим верхом. От вершины конуса вверх, теряясь в темноте, уходила массивная цепь. Клетка была высотой примерно шесть футов и около двух — трёх диаметром, а внутри неё стояла женщина в одеждах сокрытия и плотной вуали, просто повязанной так, чтобы скрывать её лицо, а не приколотой булавками, как это принято. Дорогие и некогда красивые одежды сокрытия теперь были грязными и обтрёпанными по краям. Маленькие кулаки моей собеседницы сжимали прутья решётки. Это именно ими она время от времени бесполезно проверяла на прочность место своего заключения. На её руках не было перчаток, что, должно быть, стало для неё некоторой потерей скромности, но я не видела в этом повода для удивления. Во время транспортировки ее запястья, скорее всего, не раз связывали спереди или сзади, а мужчины этого мира, насколько я уже успела их изучить, редко накладывают свои путы поверх таких аксессуаров, как перчатки или чулки. В целом они предпочитают связывать обнажённые конечности, чтобы можно было проверить и испытать узлы на голой коже. Прежде всего, это надёжнее, поскольку между телом и верёвкой не остаётся ни одного слоя ткани. Помнится, она говорила, что туфли с неё сняли, чтобы использовать в качестве доказательства её захвата. Также, насколько я помню, лодыжки ей связали её же собственными чулками. В этом тоже нет ничего необычного. Охранники в загонах рассказывали, что похитители зачастую связывают свободных женщин, используя их собственные чулки, словно предназначенные для удобства похитителей, один для лодыжек, а второй для запястий.

Свободная женщина в клетке торопливо стянул свои одежды немного ниже. Несомненно, её ужасно беспокоило то, что её ноги не были прикрыты. В конце концов, она же не была рабыней. Это нас, как я уже упоминала, чаще всего держат босыми.

— Эй, что это на твоей шее? — внезапно воскликнула свободная женщина. — Я вижу это сквозь сеть! Он блестит! Это — ошейник! Так Ты — рабыня! Рабыня!

Я была слишком напугана, чтобы отвечать ей. Конечно, с одной стороны я и не говорила ей, что не была рабыней, но с другой стороны я не развеяла её заблуждения относительно этого вопроса. Оставалось надеяться, что это не будет считаться ложью. Наказания за ложь для таких как я могут быть ужасны.

— Лживая рабыня! — выплюнула она.

— Нет, Госпожа! — по-настоящему испугалась я. — Пожалуйста, нет!

— Ах Ты, смазливая рабыня! — сорвалась на визг женщина в клетке.

Хотелось надеяться, что она не затаит на меня зла. Какое ей, свободной женщине, могло быть дело до того, что я могла бы стоить хороших денег на рынке?

— Коварная, лживая рабыня! — надрывалась она.

— Нет, Госпожа! — попыталась протестовать я.

— Смазливая лживая шлюха! — продолжала кричать моя бывшая собеседница.

— Простите меня, Госпожа! — взмолилась я.

— Накажите её! Избейте её! — потребовала она, повернувшись в сторону прохода.

— Пожалуйста, нет, Господа! — заплакала я, пытаясь вывернуть шею и посмотреть поверх плеча.

— Коварная, смазливая, лживая рабыня! — никак не могла успокоиться свободная женщина.

— Простите меня, Госпожа! — заливаясь слезами, попросила я.

— Вы только посмотрите на её уши! — внезапно воскликнула она. — Они проколоты!

По-видимому, свет факела блеснул на крохотных стальных капельках головок булавок, закреплённых в мочках моих ушей. Подозреваю, что эти гвоздики были не столько украшениями, сколько устройствами предохранявшими проколы, появившиеся в моей плоти после иглы кожевника, от зарастания. Их следовало удерживать на месте, до тех пор, пока ранки в мочках не заживут окончательно, и эти части моего тела не будут готовы к креплению в них украшений желаемых владельцем. Но даже эти крошечные устройства делали предельно я ясным то, что мои уши были проколоты.

— Избейте её! — заверещала свободная женщина.

— Пожалуйста, нет, Госпожа! — взмолилась я, поворачиваясь к свету, поскольку почувствовала, как сеть, в которой я находилась, посредством верёвок начали подтягивать к стене.

Как же мне не хотелось снова быть избитой!

Сеть уже почти вплотную приблизилась к стене. Факел оказался совсем рядом и его свет стал казаться слишком ярким.

— Закрой глаза, — потребовала женщина с факелом.

Мне ничего не оставалось, как закрыть глаза. Впрочем, сделала я это не без облегчения и благодарности. Во-первых, свет резал глаза, а во-вторых, я была напугана. Но в то же время, надо признать, мне было безумно любопытно и хотелось посмотреть. Но теперь, разумеется, мне не оставили никакого выбора. Была команда. Я должна повиноваться. Я — рабыня.

Я почувствовала, как сеть перетащили через низкую ограждающую стенку, а затем опустили вниз, уложив меня спиной на пол уже в проходе. Похоже, женщина поднесла факел к моему лицу. Даже сквозь закрытые веки я различила его красноватый свет. А ещё его тепло приятно согрело кожу. Сбоку послышалось фырканье, шаркающие шаги и ворчание. Я задрожала, но мои веки остались закрыты. Но вот слои сети откинули стороны, и я услышала как чей-то голос:

— Посмотрим, на что похож объект.

Речь говорившего была почти нечленораздельной. Едва ли человеческое горло могло издавать подобные звуки.

— О, симпатичный объект, — хрипло прокомментировал странный голос.

Я почувствовала, как что-то большое, больше похожее на лапу, зачёсывает мои волосы назад. Потом мою голову повернули из стороны в сторону, и запрокинули назад.

— Ушки проколоты, — констатировал рыкающий голос.

— Верно, — подтвердила женщина.

Очевидно, теперь они окончательно, объективным осмотром, вблизи, определили, что мои уши действительно были проколоты, и что предметы, которые были видны издалека, крепились именно в проколах.

— Проколотоухая девка, — нечленораздельно произнёс голос.

— Точно, — подтвердила его спутница.

— Ты — проколотоухая девка, — сообщил мне голос.

— Да, Господин, — прошептала я, не открывая глаз.

— Ты настолько низкая? — спросило оно.

— Да, Господин, — шёпотом ответила я.

— Можешь открыть глаза, — разрешила мне женщина.

Я открыла глаза, но тут же заморгала против света. Её я видела довольно хорошо, поскольку она стояла надо мной, держа факел в поднятой руке. Брюнетка, отметила я, действительно с отличной фигурой и очень красивая. Носила она та-тиру — рабскую тряпку. Горло охватывал ошейник, узкий и плотно прилегавший, ничем не отличавшийся от того, что был на мне. Ничего удивительного, ведь ошейники этого вида чаще всего можно увидеть на многочисленных кейджерах этого мира. Большинство из нас носит именно такие. Но особенностей лица крупной косматой головы, нависавшей прямо надо мной, я разглядеть не могла. Факел находился сразу за фигурой, и лицо оказалось в тени. Всё что я знала, это то, что оно могло говорить. Но я понятия не имела, было ли это существо человеческим. Однако я была уверена, что, кем бы он ни был, он был свободен. В отличие от женщины в ошейнике, которая стояла позади него и держала факел в поднятой руке. Вот она точно была рабыней.

— Развяжи её ноги, — прорычал голос, и существо немного распрямилось.

Женщина установила факел в держатель на стене около выхода из прохода, и присела около моих ног. Массивная полусогнутая фигура опять оказалась между мной и источником света, и я смогла рассмотреть только гротескную тень, выглядевшую как нечто среднее между валуном и животным.

— Ты не должна смотреть в его лицо, — шепнула мне рабыня, — если только он не скомандует тебе сделать это.

— Госпожа? — переспросила я.

— Ему не нравится, когда рассматривают его лицо, — предупредила она.

— Он что, зверь, который служит хозяину подземелья? — поинтересовалась я.

— Он и есть хозяин подземелья, — всё также шёпотом ответила женщина. — Все рабыни, находящиеся здесь, всё равно, что его собственные. Здесь его слово — закон для нас. Ему следует повиноваться с совершенством во всём, немедленно, не переспрашивая и без сомнений. Здесь, в этом месте, для нас он — господин.

— Господин, — испуганно повторила я.

— Да, — кивнула рабыня. — Здесь его власть над нами — полная, всеми способами, как власть владельца! Мы — его полностью, и он может сделать с нами всё, чего бы ему ни захотелось.

— Но моим владельцем является государство, — вспомнила я.

— Здесь он — и власть, и государство, — отрезала женщина, заставив меня задрожать. — Подземелья и мрак — его мир. И его власть здесь распространяется не только на таких как мы, но также и на всех заключённых.

— Заключённых? — удивлённо переспросила я.

— Конечно, — ответила она. — Таким образом, в этом месте поддерживается порядок.

— А он хоть человек? — опасливо спросила я.

— Да, — кивнула она.

— О чём вы там болтаете? — послышался хриплый голос, больше похожий на рык какого-то животного.

— Ни о чём, Господин, — отозвалась рабыня.

— Ни о чём? — грозно спросил он.

— Всего лишь бессмысленная рабская болтовня, — поспешила заверить его женщина.

— Что Ты там ей наговорила? — прорычал надсмотрщик.

— Только самую малость, — ответила невольница. — Она ведь тоже хочет жить.

— А ноги Ты её уже развязала? — осведомился мужчина.

— Я пытаюсь это сделать, Господин, — сообщила она.

Женщина, согнув спину, стояла на коленях у моих щиколоток, и безуспешно старалась развязать узлы своим тонкими пальчиками. Не так-то легко для неё оказалось распустить узлы затянутые мужскими руками.

— Подожди, — буркнул хозяин подземелий.

— Господин? — откликнулась рабыня выпрямляясь.

— Тебе не кажется, что она очень чувственна, женственна и как-то слишком напряжена?

Я озадаченно уставилась на невольницу.

— Пожалуй, да, Господин, — задумчиво ответила та, окинув меня пристальным взглядом.

— Её лодыжки всё ещё связаны? — поинтересовался мужчина.

— Увы, Господин, — сказала рабыня, с нотками страха в голосе.

— Тогда, пока воздержись от того, чтобы развязывать её, — бросил он.

— Да, Господин, — облегчённо вздохнула рабыня.

— Ты, недавно прибыла в наш мир, не так ли? — спросил меня он.

— Она что, не из Крестьян? — сердито спросила свободная женщина из своей клетки, подвешенной над тёмной водой.

Но на неё никто не обращал внимания.

— Да, Господин, — ответила я.

— Но тебе уже научили обращаться к мужчине «Господин», — заметил хозяин подземелий.

— Да, Господин, — признала я.

— Этот мир очень отличается от твоего, правда? — прохрипел он.

— Да, Господин.

— Но Ты учишься соответствовать ему, не так ли? — уточнил мужчина.

— Да, Господин! — поспешила заверить его я.

— И в этом мире Ты — собственность, не так ли?

— Боюсь, что да, Господин, — прошептала я, но он не издал ни звука, и я быстро исправилась: — Да, Господин.

— И это всё, что Ты есть?

— Да, Господин, — признала я, и это было верно.

— Твои ноги крепко связаны, не правда ли? — осведомился мужчина.

Я немного пошевелила ногами. Насколько же беспомощной я была! Насколько надёжно держали меня эти шнуры!

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Прежде чем мы развяжем её ноги, — прохрипел он, — пусть она посмотрит на моё лицо.

— Да, Господин, — кивнула рабыня, стоявшая на коленях рядом с моими щиколотками.

Опираясь на локти связанных рук, я немного приподняла торс над полом.

— Смелее, — успела шепнуть мне рабыня, вставая с колен.

Женщина подошла к факелу, горевшему позади монстрообразной фигуры, и вытащила его из держателя. Меж тем мужчина приблизился ко мне, но его лицо пока оставалось в тени. Я чуть попятилась, кожей локтей и ног ощущая шнуры сети подо мной. Как ужасно, оказывается, быть рабыней! Насколько беспомощны мы! Его лицо было уже совсем рядом с моим. И в этот момент женщина переместила факел так, что он оказался у парапета немного позади меня. Теперь черты лица хозяина подземелий попали в пятно света.

Не в силах сдержать рвущийся наружу крик ужаса, я задёргала связанными конечностями, в попытке отползти назад. Его рука, легла на мою лодыжку, и вернула меня на прежнее место. Несколько мгновений я извивалась и дёргалась, но затем замерла, в страдании и недоверии глядя вверх мимо факела. Я почувствовала на себе его тяжёлую, больше похожую на лапу животного, руку. И она двигалась по моему телу. Я задрожала.

— Какая у неё гладкая кожа, — прохрипел хозяин подземелий.

Затем он сгрёб мои волосы рукой и рывком посадил меня перед собой. Мужчина не проявил ко мне ни малейшей нежности. Его рука сжимала мои волосы так, что мне казалось, что он вот-вот их вырвет. Но я даже не думала жаловаться. Рабыня — не свободная женщина. Ей нечего ожидать мягкого обращения. К тому же, я не хотела получить пощёчину. Всё что мне оставалось это терпеть, отчаянно сжимая кулаки и зажмурив глаза. Хозяин подземелий подтянул мою голову почти вплотную к своему лицу. Я даже смогла почувствовать на своём лице тепло воздуха вылетавшего из его ноздрей. У меня перехватило дыхание. Душили рыдания. Горячие слёзы вытекали на щёки из-под моих плотно сжатых век.

— Открой глаза, — потребовал он.

Я почти кожей ощущала его раздражение. Его рука ещё сильнее сжала мои волосы, надёжно удерживая меня на месте. Нечего было даже думать о том, чтобы вырваться из его захвата. Я была связана по рукам и ногам. У меня не было никакой возможности оттолкнуть его от себя, или даже попытаться сделать это. Я не могла ни вскочить, ни убежать. Мужчина довернул кисть, ещё сильнее натягивая мои волосы, выдавливая из меня рыдания и даже мысли о попытке сопротивления. Я замерла, изо всех сил стараясь не шевелиться. Малейшее движение причиняло дикую боль.

— Ну же, смелее! — шёпотом поощрила меня рабыня.

— Команда должна быть повторена? — раздался нетерпеливый рык прямо перед моим лицом.

— Нет, Господин! — простонала я.

Наконец, собрав в кулак всю свою волю, я открыла глаза и, подтверждая свои самые ужасные ожидания, впервые, полностью увидела лицо хозяина подземелья. Именно во власти этого я оказалась! Моё тело неудержимо затряслось, словно в конвульсиях, и я потеряла сознание.

Глава 13

Моё пробуждение трудно было назвать приятным, учитывая то, что в сознание меня привели пинком ноги.

— Подъём, — услышала я рычащий голос, — впечатлительная шлюха.

— Я не сплю, Господин! — всхлипнула я, и тут же закричала, потому что на мой бок снова обрушился удар ноги.

Я лежала животом на шнурах сети посреди полутёмного прохода. Мои руки и ноги по-прежнему были связаны.

— На колени, — прорычал мужчина.

— Господин! — взмолилась я.

Однако я не заметила, чтобы у хозяина подземелий появилось желание отменить свой приказ, либо оказать помощь. Пришлось прикладывать все силы, и пытаться подняться самостоятельно. Дважды я валилась на бок, издавая стоны боли. Каждый раз, оказываясь на боку, я со страхом ожидала очередного удара. Рабовладельцы редко проявляют терпение к нам.

— Господин! — снова взмолилась я, но мужчина не издал ни звука.

Намёк был более чем ясен, и я снова принялась извиваться, пытаясь выполнить его приказ. Наконец, с трудом переводя дыхание, со ссадинами на трясущихся от страха коленях и локтях, я сделала это!

Теперь перед ним на коленях стояла голая, испуганная, связанная по рукам и ногам рабыня. И этой рабыней была я.

Я опустила голову, не осмеливаясь снова взглянуть на этого чудовищного человека с его отвратительным лицом. Рабыня, стоявшая поблизости с факелом в руке, предупредила, что мне не стоит рассматривать его, если только он не потребует этого от меня сам.

Хозяин подземелий встал прямо передо мной, и в поле моего зрения оказались его сандалии. Я наклонилась вперёд, согнувшись в талии, и прижалась губами к его сандалиям. Таким способом я, девушка, попавшая в этот экзотический мир и ставшая здесь рабыней, стремилась умиротворить того, кто в этом месте являлся моим господином.

— Женщины твоего мира тоже пытаются вот так умиротворять своих мужчин? — полюбопытствовал мужчина.

— Некоторые из них, несомненно, Господин, — ответила я, не поднимая головы.

— Но это редкость, не так ли? — уточнил хозяин подземелий.

— Я не знаю, Господин, — ответила я.

— Зато это не редко приходится делать в этом мире, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — не могла не признать я.

— И теперь Ты принадлежишь этому миру, — сказал мужчина.

— Да, Господин, — согласилась с ним я.

— У тебя хорошо получается целовать и облизывать, — похвалил он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

Честно говоря, я сказала я это вполне искренне, поскольку ничего не имела против того, чтобы подобным образом отдавать почтение мужчинам, скажу больше, я любила это делать. Не знаю почему, но мне казалось, что это очень правильным и подобающим для меня. Таким смиренным действием я словно признавала и отдавала честь не только мужеству данного человека и данного господина, но, в некотором смысле, всем кто относил себя к мужскому полу, их энергии, власти, доминированию, причём делала это со всей любовью, радостью и нежностью моей женственности. В этом простом акте было что-то глубоко символичное. А ещё я находила это очень трогательным. Конечно, такое действие может быть выполнено во многих очень разных ситуациях, при различных обстоятельствах и условиях. Иногда рабыня делает это от робости или даже в ужасе. Иногда это сопровождает мольбу о пощаде, возможно даже о жизни. И в данный момент я адресовала такое внимание этому мужчине, которого и человеком-то с трудом можно было назвать, который больше напоминал какого-то монстра. И, тем не менее, мне казалось что именно этим способом я должна была выразить своё почтение, даже ему, даже такому как он, фактически чудовищу, продемонстрировав таким образом, что я рабыня и желаю ему угодить. В конце концов, я была объектом его доминирования, точно так же, как если бы он был тем, кто купил меня на невольничьем рынке.

Хозяин подземелий наклонился и, подняв меня, снова усадил, прижав меня спиной к парапету, отделявшему проход от колодца.

— Сможешь развязать её ноги? — спросил он у рабыни.

— Я так не думаю, — шёпотом ответила та.

Действительно, все её попытки справиться с узлами оказались бесполезными. Это просто было ей не по силам.

Зато мужчине, наклонившемуся надо мной, потребовалось всего лишь мгновение на то, чтобы распустить узлы. Его огромные руки сделали это без малейших усилий.

Когда, сняв с меня верёвку, он поставил меня на ноги, стоять я смогла с трудом.

— Мы покажем ей бассейн, — прохрипел этот монстр.

Я всячески избегала смотреть на него, держа глаза в сторону.

— Да, Господин, — кивнула рабыня с факелом.

Мы все втроём встали около ограждения. Причём я всё ещё покачивалась, не в силах устойчиво держаться на ногах. Теперь я разглядела в стене окружавшей колодец тёмные провалы другие проходов.

— Избейте её! — снова потребовала свободная женщина из своей клетки.

Хозяин подземелий смерил её презрительным взглядом, а сопровождавшая его рабыня просто подняла факел повыше.

— Она сказала мне, что была свободной женщиной! — заявила моя бывшая собеседница.

— Ты говорила ей это? — спросил меня монстр.

— Нет! — испуганно замотала головой. — Этого я ей не говорила!

— Думаешь, что Ты — свободная женщина? — уточнил он.

— Нет, Господин! — поспешила заверить его я.

— Кто Ты? — строго спросил мужчина.

— Рабыня, Господин! — почти выкрикнула я.

— Что-нибудь ещё? — добавил он.

— Нет, Господин, — ответила я, — только рабыня и ничего больше!

— Но Ты позволила ей думать, о тебе как о свободной женщине, не так ли? — осведомился урод.

— Да, Господин, — со стоном выдавила я из себя.

— Вот видите! — обрадовано воскликнула свободная женщина.

— Ты должна была немедленно сообщить ей, что Ты только рабыня, — заметил хозяин подземелий.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я.

— А ещё она утверждала, что она из Крестьян! — сообщила женщина из клетки.

— Нет! — запротестовала я. — Никогда я этого не говорила!

— Однако Ты позволила ей верить в это, — скорее утвердительно, чем вопросительно заметил хозяин подземелий.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Тебе не стоило этого делать, — развёл он руками.

— Я плохо знакома с вашим миром, Господин! — попыталась оправдаться я.

— Ты должна была изучать наши правила быстрее, — пожал плечами монстр.

— Да, Господин, — признала я.

— Следовательно, Ты должна быть наказана, — заключил хозяин подземелий.

— Да, Господин, — испуганно сглотнула я.

— Она что, даже не из Крестьян? — изумлённо поинтересовалась женщина.

— Нет, — прохрипел мужчина. — Она всегда была «внекастовой».

— То есть, она не была, даже когда-то, в какой-нибудь из самых низких каст? — озадаченно переспросила моя бывшая собеседница.

— Она всегда была «внекастовой», — подтвердил хозяин подземелий, и добавил: — Полностью.

Я чувствовала, что свободная женщина была поражена этим открытием.

— Как животное? — уточнила она, как только смогла говорить.

— Да, — буркнул мужчина.

Мне сразу вспомнились женщины моего прежнего мира. Конечно, подавляющее большинство из нас не могли бы похвастаться принадлежностью к какой-либо касте. Каким естественным в этом случае казалось то, что на нас должны были надеть ошейники! Впрочем, даже если бы у нас были касты, то вряд ли наши касты уважались бы этими мужчинами. Они просто отняли бы их у нас, сделав своими рабынями. Помнится, в моей учебной группе было две девушки из Индии, обе очень красивые. Уверена, что и их здесь никто не стал бы рассматривать как-то по-другому, по сравнению с любой другой из нас, будь она из Германии, Японии, Соединенных Штатов или некого другого места. Мужчины просто лишили бы касты, после чего они так же, как и все мы стали бы только рабынями, быстро научившись лизать и целовать плеть также изящно и старательно, как и любая из нас. И, кстати, большинство рабынь на этой планете, конечно, я имею в виду тех, что родились в этом мире, когда-то имели касту, но будучи порабощены этой касты лишились. И вообще, лично я думаю, нет никаких каст и кастовых различий, а есть только мужчины и женщины.

— Она что, варварка? — осведомилась женщина в клетке.

— Да, — снизошёл до ответа хозяин подземелий.

Подозреваю, что он вообще стал говорить с ней только потому, что она была свободной.

— Я знала это! — обрадовалась она. — Я догадалась об этом по её ужасному акценту.

— Она хорошо говорит, — проворчал мужчина.

Акцент у меня, несомненно, был, и я этого не отрицала. Но с другой стороны, следовало признать и то, что я неплохо говорила на общем языке, особенно учитывая, что пробыла я в этом мире весьма недолго. Можно было бы упомянуть, что, несмотря на то, что основной язык на Горе один, но, насколько я заметила, у него существует множество разнообразных акцентов. Например, произношение мужчин в загонах резко отличалось от того, как говорили вполне те, с которыми я столкнулась на поверхности башни. Кроме того, даже среди жителей одного региона существуют классовые и кастовые различия, накладывающие свой отпечаток на речь людей. Кстати, я слышала, что моё произношение классифицируют не иначе как «рабский акцент», и таких акцентов, насколько я знаю, тоже несколько. Однако откуда свободной женщине знать о таких деталях? Возможно, если бы она увидела меня в рабской тунике, стоящей перед ней на коленях, то она могла бы прийти к такому выводу. Не думаю, что когда-нибудь смогу полностью избавить свою речь от «рабского акцента». В конце концов, я же не изучала этот язык с детства, как учится говорить ребёнок. Кроме того, в гореанском хватало слов и комбинаций слов, которые я, следует признать, при всём моём желании не смогла бы произносить как носитель языка. Ну и конечно, в моменты сильного волнения, возбуждения или испуга я путалась, и моё произношение выдавало меня с головой. Также, мне сказали, что во сне я бывало, говорила на родном языке. Помимо акцента, существовало и немало других нюансов, как физических, так и психологических, по котором можно было определить моё происхождение. Среди них шрамы от прививок и две маленьких пломбы в зубах. Последние свидетельства, конечно, могли быть обнаружены, только когда потенциальный покупатель проверял состояние моих зубов. Добавим сюда то, что я была совершенно не осведомлена о тысяче вещей, общеизвестных уроженцам этого мира. У меня просто не было возможности изучить многое из этого, в частности, а не понимала потайного смысла многих выражений и сигналов. И изучить это теперь у меня не было ни малейшего шанса, поскольку преподавать их рабыням — запрещено. Впрочем, куда важнее акцента или знаний об особенностях окружающей действительности, было то, что я знала, кто я есть. Даже самые информированные и искушённые женщины этого мира, знаете ли, пройдя через порабощение, немедленно и, несомненно, к своему ужасу, становятся, не больше чем собственностью, животными, тем, что должно служить, тем, с кем может быть сделано всё, что понравится владельцу.

— Эй, — позвала свободная женщина.

— Что? — буркнул хозяин подземелий.

— Что за ерунду Вы несёте? — спросила моя бывшая собеседница. — О каком таком «другом мире» вы разговаривали?

— Это не ерунда, — проворчал мужчина. — Она на самом деле родом из другого мира.

— Я что-то слышала об этом, — пробормотала свободная женщина. — Только не знаю, насколько это правда?

— Правда, — рыкнул хозяин подземелий и, погрузив руку в мои волосы, подтащил меня вперёд, буквально впихнув в свет факела, и прижав бёдрами стенке ограждавшей колодец.

Не могу сказать, что мне понравилось стоять так у этого невысокого барьера. Малейший толчок или неосторожное движение, и я перевалилась бы через ограждение и полетела в тёмную воду. Впрочем, мужская рука, вцепившаяся в мои волосы, надёжно удерживала меня, при этом заставляя чувствовать себя ещё беспомощнее, тем более что мои собственные руки всё ещё были крепко связаны за спиной.

— Вот подтверждение, — сообщил мужчина и, потянув за волосы, ещё сильнее прижал на меня к барьеру, а затем, запрокинув мою голову, чтобы лучше был виден мой ошейник, прохрипел: — Варварская рабская девка.

— Избить её! — потребовала свободная женщина, воздевая руки. — Избить её! Как же оскорбила она меня, позволив считать её свободной и думать, что у неё есть каста! Насколько унижена я была, разговаривая с той, кто был всего лишь кейджерой!

Хозяин подземелий ещё дальше оттянул мою голову назад, выдавив из меня стон боли.

Он подержал меня в таком положении в свете факела, словно демонстрируя голую, связанную и варварку-рабыню в стальном ошейнике перед другой женщиной.

— Наглая рабыня! — надрывалась свободная женщина. — Бесстыжая рабская девка!

Она с такой злостью трясла решётку, что клетка начала раскачиваться на цепи.

— Подумать только! — кричала пленница. — Я разговаривала с варваркой-рабыней!

До сего момента, я даже представить себе не могла, что в женщине может быть столько злобы, гнева и ярости.

Но ведь я, правда, не знала, что я мне делать в той ситуации! Я очень испугалась, оказавшись связанной в темноте. Впрочем, кого это волнует? Я просто обязана была знать то, что мне следовало делать! Но она сама почти до дрожи в коленях напугала меня своими предположениями относительно ожидавшей меня судьбы. И, тем не менее, разве я не знала различий между таким как я и такими как она? Неужели я не понимала, что мне в лучшем случае могли бы предоставить привилегию, почтительно склонив голову, не встречая её глаз и даже не смея заговорить с нею, прислуживать ей за столом? Причём, если бы там присутствовали мужчины, а она оказалась бы гостеприимной хозяйкой, то делала бы я это в короткой тунике, чтобы доставить им удовольствие. А если бы её понятия об этикете оказались более строгими, то она, скорее всего, потребовала бы, чтобы обслуживая её, я оделась в длинное скромное белое платье без рукавов, а мои волосы были бы собраны в хвост, чтобы ничто во мне, за исключением разве что, ошейника не отвлекало мужчин. Само собой, она не захотела бы оставить меня без ошейника, хотя и не могла не знать какой эффект он оказывает на мужчин, недвусмысленно указывая на то, что та, кто носит его, является кейджерой, и по большому счёту, принадлежит им. Большинство предметов одежды рабынь, кстати, рукавов не имеет. У меня нет никаких точных объяснений этого, но как мне кажется, это просто ещё один способ подчеркнуть различия между рабыней и свободной женщиной. Могу также предположить, что это имеет отношение к обнажению плоти, что для рабыни, фактически считающейся домашним животным, расценивается не только как приемлемое, но и как подобающее. Возможно, это также один из способов постоянно напоминать рабыне о том, что она — рабыня. Контраст с одеждами сокрытия очевиден. Кстати, хотя я ни разу не носила одежды сокрытия, но уверена, что они должны быть ужасно неудобными, особенно летом. Вообще-то, летом, в жару свободные женщины, оставшись в одиночестве в своих апартаментах, зачастую носят платья подобные комбинациям или ночным рубашкам. Бывает, что устроившие набег работорговцы захватывают их врасплох именно в таком состоянии, в очаровательных интимных нарядах. При этом внешность женщин, одетых так по-домашнему, может оказаться настолько привлекательной, что им иногда разрешают оставаться в этом даже в клетках охотничьего лагеря. В таких предметах одежды их могли бы также выставить на сцену аукциона, в самом начале торгов, конечно. Возможно, было бы разумно упомянуть, что гореанские мужчины находят привлекательной и сексуально волнующей всю женщину, каждую её часть, а не только, скажем, ноги, грудь, ягодицы и так далее. Они могут дико возбудиться, увидев обнажённое горло, запястье или щиколотку, ну и, конечно, руки или что-либо другое. Также, каким бы это не показалось удивительным для мужчин Земли, по крайней мере, для некоторых из них, гореан интересует то, что происходит, если можно так выразиться, внутри неё. Я имею в виду внутренний мир женщины, её мысли, чувства, эмоции и желания. Эти женщины — собственность, а мужчины, как известно, всегда проявляют большой интерес к тому, что им принадлежит. Почему бы нет? Ведь рабыни принадлежат им, они их имущество. Думаю, что никто не станет оспаривать того факта, что средний гореанский рабовладелец знает о своей рабыне или рабынях гораздо больше, чем среднестатистический муж знает о своей жене. Фактически он знает её от и до, если можно так выразиться. Многие ли из супругов, например, смогут похвастать, что разговаривали со своей стоящей на коленях обнажённой женой в течение двух или даже трёх часов к ряду? Конечно, так мужчина очень много сможет узнать о своей женщине, причём очень быстро. Рабыня целиком обнажена перед своим владельцем, и не только в том, что касается её прекрасного тела. Она ничего не может поделать с этим, и полностью выставляет напоказ свою душу, поскольку она не может не говорить. Она обязана раскрывать себя перед своим господином с каждым разом всё больше и больше, независимо от своего желания. И ничего нельзя с этим поделать, ведь такая беседа, конечно, может быть направлена вопросами и командами, а в случае необходимости и ударами хлыста или стрекала. Женщина, которой так управляют, над которой так жёстко доминируют, не может держать двери своего сердца закрытыми. Она должна распахнуть их, рано или поздно, желает она того или нет. Она не может не осознать, что она беспомощна. Она должна обнажить всю себя перед своим господином, и на меньшее он просто не согласится. Таким образом, рабовладелец изучает её, а она, стоящая перед ним, на коленях, понимает, что изучается. Кроме того, подобная практика оказывает свой эффект на рабыню. Посредствам этого женщина, несмотря на то, кем она могла бы быть первоначально и чего хотеть, попадает во всё большую зависимость от своего хозяина, становясь все больше его. После всего-то нескольких дней такой подневольной и долгой близости, невольница начинает находить владельца неотразимым, она уже сама нуждается в том, чтобы отдать ему себя полностью. Однако господин может ещё долгое время отказывать рабыне в физическом контакте, прежде чем настанет тот день, когда он хлопнет плетью и разрешает ей ползти к его ногам, поскольку она сама отчаянно жаждет сделать это, и умоляет позволить служить ему. Она носит его ошейник, так почему бы господину не разрешать ей доставить ему удовольствие? Рабыня просит владельца доминировать над ней, бросить её к его ногам, делать с ней всё, что ему понравится, использовать её для своего удовольствия.

— Она ещё плохо знакома с нашим миром, — несколько сердито проворчал хозяин подземелий.

— Она должна узнать его лучше! — выкрикнула свободная женщина.

— Верно, — признал мужчина.

— Она глупая! — заявила пленница. — Она тупая!

— Она более чем умна, — не согласился с ней монстр, — учитывая, конечно, кто она есть — рабыня.

Разумеется, он ждал меня здесь, и несомненно был ознакомлен с содержанием моих бумаг. Ну, что ж, приятно было узнать, что они думали, что я достаточно умна, хотя бы как рабыня. Нет, правда, приятно! Такое качество, насколько я узнала, значительный повышает цену девушки. Мужчины этого мира предпочитают умных женщин. Они утверждают, что из таких получаются лучшие рабыни. Но как они заставляют нас служить и повиноваться! Но не надо забывать и о том, что от умной рабыни и ожидают большего, и требования предъявляют пропорционально её интеллекту. Ему словно бросают вызов и эксплуатируют его. Так, вначале она может быть его стенающей жертвой, ведь обращаются с ней с нетерпеливой суровостью и ожидают от неё столь много, но вскоре, по мере того, как женщина, подобно цветку вырастает, распускается и расцветает в неволе, она делает своего владельца радостным получателем её любви и страсти. Будучи умной, она извлекает для себя гораздо больше из бескомпромиссной законченности её состояния и получает удовольствие от доминирования над ней. В конце концов, от неё и ожидается, что она будет служить с чувственностью, деликатностью, усердием и тонкостью, лежащими вне кругозора простых женщин. Как ни парадоксально это звучит, но именно наш ум делает нас ещё большей собственностью рабовладельцев. Впрочем, от любого хозяина вполне можно было бы ожидать, что он захочет получить больше и даже вправе потребовать этого, от умного животного, чем от того которое окажется не столь сообразительным. Умной рабыней легче управлять, зачастую достаточно всего лишь взгляда или жеста, потому что мы схватываем на лету то, что от нас требуется. Точно так же и наши тела имеют тенденцию быть более чувствительными, что помещает нас в ещё большую власть наших владельцев и тех наказаний и удовольствий, которые они захотят на нас наложить. А если женщина попытается скрыть свой интеллект, чтобы от неё не ожидали столь многого, её ждёт плеть. Наша задача в том и состоит, что мы должны быть прекраснее и лучше тех женщин, что оказались не столь умны. Но следует ожидать и того, что за наши ошибки или недостатки спрашивать с нас будут куда строже, поскольку ожидают от нас большего знания и понимания. Также не лишне будет отметить, что умные женщины обычно умеют лучше выглядеть, чем их менее умные сёстры, а это особенность, которая не может быть оставлена без внимания владельцев, и соответственно, делает их ещё более вероятными кандидатками для верёвок и цепей работорговцев. Зачастую умные женщины оказываются и гораздо более беспомощными и отзывчивыми в руках господина. Думаю, это связано с тем, что они находятся в большем контакте со своим внутренним «Я» и своими скрываемыми потребностями. Кроме того, они меньше склонны становиться жертвами негативистских программ образования. Если женщина достаточно умна, то она зачастую знает, что она теряет и чего она хочет, тогда как её менее умная сестра чаще оказывается немногим больше чем невольной жертвой предписаний, традиций и патологий нигилистской культуры, в пределах которых она, сама того не ведая, живёт словно заключенная в тюрьму.

— Я — свободная женщина. Хотя и беспомощна в данный момент, — льстиво сказала пленница, — а Вы — свободный мужчина. Меня оскорбили и унизили. Я полностью завишу от вас в том, что касается защиты моей чести.

— Рабыня-варварка будет наказана соответственно, — пообещал он.

— Превосходно! — обрадовалась женщина в клетке.

Хозяин подземелий, несмотря на всю ту власть, которой он здесь, несомненно, обладал, и над рабынями, и над заключенными, как мне показалось, был склонен относиться к этой свободной женщине с уважением. Возможно, это было результатом влияния местной культы, или же он мог, как это не покажется странно при его гротескной внешности, чувствительным к некоторым тонким канонам аристократизма. Кстати, я заметила, что охранники в загонах тоже выказывали большое уважение к свободным женщинам. Безусловно, те свободные женщины были довольно важными персонами, и уж, конечно, не были пленницами. Правда, следует упомянуть и о том, что это уважение нисколько не помешало им чуть позже, когда женщины покинули дом, отпускать в их адрес сальные шуточки, касающиеся довольно прозрачных намёков относительно того, как они могли бы выглядеть, будучи голыми и прикованными к кольцу в полу. Ну и конечно, с каким бы уважением не относились в этом мире к свободным женщинам, к рабыням это не относится. Ни одному мужчине этого мира, в том числе и хозяину подземелий, не пришло бы в голову расценивать меня кроме как ту, кем я была, то есть рабыню. Насколько же отличались мы от свободных женщин! Но при этом не надо забывать, насколько искусственны, хрупки и культурно сомнительны, были различия между свободной женщиной и рабыней. Интересно, понимают ли свободные женщины, что это различие обусловлено не природой, как например доминирование и подчинение, а простым желанием мужчин? Неужели им невдомёк, что высокий статус свободной женщины просто разрешён им, и, по большому счёту зависит от прихоти мужчин? Уж очень тонкая линия, пролегла между свободной женщиной и рабыней, столь же тонкая как рабский шёлк. Уж очень небольшое расстояние разделяет их и нас, возможно, короче трёх звеньев, соединяющих браслеты рабских наручников.

— А что слышно о моём выкупе? — осведомилась свободная женщина. — Он уже доставлен?

— Нет, — ответил хозяин подземелий.

— Сколько же мне ещё ждать? — возмутилась она и, схватившись за прутья снова встряхнула решётку.

— Откуда мне знать, — буркнул мужчина.

— Ну, так идите и спросите! — потребовала пленница.

Хозяин подземелий насупился, но ничего не ей не ответил. Не думал, что он был доволен. Монстр выпустил мои волосы, и я немедленно опустилась на колени около его ноги и опустила голову.

— Спросите! — повторила свободная женщина и, не дождавшись ответа, снова встряхнула решётку и закричала: — Ускорьте этот вопрос!

Мужчина не счёл нужным отвечать и на этот её выпад, и тогда она сменила тактику.

— Пожалуйста, мой прекрасный товарищ, — заканючила пленница.

— Подними-ка факел, выше, — приказал хозяин подземелий красивой темноволосой рабыне стоявшей подле него, проговорив это медленно, словно нехотя.

Никто из них не обращал на меня внимания, словно на время позабыв о моём существовании, так что я осмелилась поднять голову и осмотреться. Однако если бы в этот момент надзиратель опустил взгляд на меня, то я, конечно, немедленно бы отвернулась и уставилась в пол перед собой. Я нисколько не жаждала встречаться с ним взглядом, он ведь мог решить, что я проявляю высокомерие. А кроме того, я совсем не горела желанием снова созерцать его лицо.

Где-то в высоте, отражая свет факела, мерцали капли покрывавшие потолок колодца.

Внезапно хозяин подземелий, это волочащее ноги существо, очевидно, чем-то заинтересовавшись и захотев рассмотреть поближе, издал непонятный горловой звук. У рабыни, державшей факел, перехватило дыхание. Похоже, она тоже что-то заметила. Свободная женщина в клетке отпрянула от решётки.

Мужчина указал на основание клетки. Кстати, к этой клетке, как и к сети, в которой висела я, шли несколько верёвок, с помощью которых, насколько я понимаю, посредствам некого механизма, вроде лебёдки, её можно было бы подтянуть к проходу.

— Что не так? — спросила свободная женщина.

Судя по её словам и тону, можно было заключить, что у неё и самой могла быть некое понимание того, что именно могло бы быть не так.

— Отвяжи ткань от щеколды, — потребовал надзиратель.

— Нет! Пожалуйста, не надо! — простонала она, однако неповиновение выказать не решилась.

Очевидно, попасть или выбраться из этой клетки можно было только через днище, которое открывалось и закрывалось на шарнире подобно люку. Вероятно, женщина привязала что-то, может быть полосу ткани, оторванную от подола её платья, чтобы таким способом предотвратить открытие пола. Шнур, посредством которого можно было дистанционно открыть щеколду, тянулся к крюку, вмурованному в стену прохода. Женщина, стоявшая в клетке и нервно комкавшая в руках полосу ткани, совершенно ясно представляла себе, что если потянуть за этот шнур, то люк под её ногами распахнётся. А ведь клетка висела над водой.

— Пожалуйста, нет! — взвизгнула она, увидев, что надзиратель протянул руку к шнуру, управлявшему замком.

— Как, — хриплым голосом спросил хозяин подземелий, — должен заключенный, даже это свободная женщина обращаться к своему тюремщику?

— Сэр! — тут же выкрикнула пленница.

— Кажется, Ты до самого последнего момента, изволила опускать эту учтивость, — заметил он.

— Сэр, сэр, сэр! — заплакала женщина.

— Тебе бы следовало понимать, — сказал ей надзиратель, — что в этом месте Ты всё равно, что принадлежишь мне.

— Да, сэр! — всхлипнула пленница.

— Держись за прутья, — приказал ей он.

Зарыдав, женщина отчаянно вцепилась в прутья решётки. Судя по её реакции, я пришла к выводу, что ей уже приходилось испытывать что-то подобное прежде.

Хозяин подземелий резко дёрнул шнур, послышался щелчок замка, и дно клетки распахнулось и повисло на петле. Пленница завизжала от ужаса. Стопы её ног задёргались ниже клетки, но затем женщине, цеплявшейся за прутья руками и ногами, удалось вскарабкаться повыше.

Лоскут ткани, плавно извиваясь в воздухе, полетел вниз. И практически мгновенно я услышала звук стремительного движения, плеск воды, суматоху, треск разрываемой ткани и злобные визги. Из-за ограждения я не могла видеть того, что там происходило, однако от отчаянного, полного ужаса вопля свободной женщины, я чуть снова не упала в обморок.

Надзиратель же подошёл к колесу, торчащему из стены, и, неторопливо поворачивая его, постепенно, фут за футом, опустил клетку к воде.

— Сэр, сэр! — вскрикивала свободная женщина, по мере того как поверхность воды становилась всё ближе.

— Покажи рабыне бассейн, — бросил хозяин подземелий.

— Встань к ограждению, рабыня, — скомандовала мне брюнетка с факелом.

Я поднялась на ноги, но была настолько напугана, что едва могла стоять. Как же мне не хотелось приближаться к этой стенке! Я до дрожи в коленях боялась перевалиться через неё. А что, если я потеряю равновесие? Ведь мои руки связаны за спиной! Как я смогу удержаться?

— Ближе! — приказала мне рабыня.

Подойдя вплотную к парапету и посмотрев вниз, я сразу отпрянула назад, задохнувшись от ужаса. Рвущийся наружу рефлекторный крик застрял в горле. Но я ещё что, а свободная женщина в клетке была близка к истерике.

— Смотри! — потребовала рабыня.

Выбора у меня не было, пришлось снова подойти к ограждению и посмотреть вниз. Вода бурлила. В свете факела металось несколько тёмных лоснящихся фигур. Я никогда не видел ничего подобного прежде. По виду они напоминали грызунов, но для грызунов были слишком большими. В то же время они совершенно не походили на тех шестилапых существ, что я видела на карнизе и на платформе башни.

— Урты, — прокомментировала рабыня с факелом.

Некоторые из этих тварей, прижав уши к голове и блестя влажным мехом, выпрыгивали из воды, пытаясь добраться до клетки, которая, наконец, прекратила опускаться. Свободная женщина, висевшая внутри, поджала ноги и выла дурным голосом.

На моих глазах на воде появился бурун, быстро приближавшийся к клетке, а затем поверхность словно взорвалась. В воздух, целиком вылетев из воды, взвилось одно из этих животных. Шея вытянута, челюсти распахнуты, передние лапы прижаты вдоль тела, задние — вытянуты назад. Стремительная хищная фигура, взлетев почти на ярд над тёмной поверхностью бассейна лишь чуть-чуть не дотянувшись до клетки, на миг, казалось, зависла в воздухе, а затем, с недовольным рычанием, рухнула обратно в воду, выбросив вверх фонтан брызг и подняв волну, разбежавшуюся в разные стороны, отразившуюся от стен и превратившуюся в мелкую рябь. Брызги долетели до клетки, намочив ноги свободной женщины. Да что там до неё, если даже я почувствовала, как несколько капель попали на мою кожу. За первым ещё несколько животных, одно за другим попытались допрыгнуть до заветной цели. Уходя под воду и оплыв на несколько ярдов, они снова и снова, набрав разгон, вылетали из воды, чтобы, в конечном итоге, в ярости и злобе падать обратно в бассейн. Темноволосая рабыня подняла факел выше и отвела руку назад, чтобы огонь не погас под напором летевших в нашу сторону брызг. Одна из тварей, по-видимому, оказавшаяся самой сильной, смогла выпрыгнуть выше других и зацепиться зубами за нижний обруч решётки. Несколько мгновений тело урта раскачивалось, свисая с клетки. Затем животное принялось перебирать передними лапами, в попытке найти точку опоры, и забраться в клетку, но когти лишь бесполезно царапали металл повисшего днища, раскачивая его на петле. Свободная женщина заходилась в крике. Урт огрызнулся на пленницу, но тем самым, разжав челюсти, лишился опоры, и с рычанием и визгом, грохнулся в воду. А ведь его челюстям не хватило каких-то дюймов, чтобы достать ног заключённой. Видя относительный успех своего товарища, ещё одно животное повторило попытку и выпрыгнуло из воды. Этот не смог зацепиться, но его челюсти клацнули фактически уже в пределах открытой клетки. Не все животные прыгали, некоторые терпеливо лежали на в воде, напряженно неподвижные, полупогруженные, широким кругом охватившие висящую клетку. В свете факела можно было разглядеть их нетерпеливо шевелящиеся ноздри, блестящие глаза и уши, прижатые к бокам покрытых лоснящимся мехом голов, и все эти головы были ориентированы в сторону клетки.

Свободная женщина не могла подняться выше. Она отчаянно цеплялась руками за прутья, рыдая и истерично вскрикивая, как маленькая, мокрая, дрожащая испуганная птица. Следующее, выпрыгнувшее из воды животное, поймало кромку её рваных одежд. Раздался треск рвущейся ткани, и урт с клочком материи в зубах, сопровождаемый паническим воплем пленницы, рухнул обратно в тёмный бассейн. На мгновение мелькнула обнажённая голень женщины. Про себя я отметила, что ноги у неё заслуживали пристального внимания мужчин. Думаю, что они могли бы счесть её вполне приемлемой в качестве рабыни.

Наконец, хозяин этих подземелий начал медленно вращать колесо в другую сторону, постепенно поднимая клетку, пока та не оказалась на одном уровне с парапетом. Свободная женщина весела внутри, по-прежнему поджимая ноги. Мужчина оставил колесо в покое и, взявшись за шнур, потянул за него, поставив пол клетки на место. Впрочем, достаточно было ещё одного рывка, чтобы открыть его снова.

— Отпусти решётку, — приказал он свободной женщине. — Встань на ноги в центре клетки, руки прижми к бокам.

Пленница дрожала всем телом, но повиновалась. Шнур, шедший от рук мужчины к щеколде, был натянут в тугую. Малейший рывок и подпружиненная щеколда выскочит из гнезда, открыв дно клетки и сбросив её беспомощную заключённую в холодную тёмную воду, прямо в зубы нетерпеливо ожидающих животных.

— Ты никогда больше, — прохрипел мужчина, — не попытаешься заблокировать замок.

— Да, сэр, — прошептала она.

— Клетка должна быть готова к открытию, — продолжил надзиратель, — в любое время, даже когда Ты спишь. Ты меня поняла?

— Да, сэр, — еле слышно выдавила из себя женщина.

Насколько беспомощна она была! Насколько уязвимой становится любая женщина, оказавшись в таком заключении!

— Заруби себе на носу также и то, — предупредил он, — что изначально эта клетка предназначена для голой, закованной в цепи, выбритой налысо рабыни.

Рискну предположить, что нагота заключенной в такую клетку рабыни, помимо обычных целей, например, избежать пачканья одежды, постоянно напоминать ей, кто она есть и так далее, служит также и для того, чтобы избежать соблазна воспользоваться одеждой для блокировки замка. Подозреваю, что и выбритая голова, кроме целей обычного наказания, должна служить для предотвращения попытки использования волос для того, чтобы привязать щеколду. Стоит отметить, что голову рабыням выбривают не только ради наказания. Иногда это делается в целях гигиены, как например, при перевозке на невольничьих судах, или для личной безопасности, как на фабриках. Впрочем, девушку могут обрить и просто для того, чтобы получить её волосы, которые потом можно продать, например, посредникам, которые имеют дело с изготовителями катапульт и прочих осадных машин. Верёвки, сплетённые из нашей «шерсти», как это иногда упоминается в торговых сделках, очевидно, ценятся значительно выше пеньковых, когда речь идёт об использовании их в качестве такелажа катапульт. Рабыням, кстати, обычно, позволяют отращивать длинные волосы, поскольку это, во-первых, очень красиво, а во-вторых, с ними много чего можно сделать, как с точки зрения косметической, если можно так выразиться, так и с практической, подразумевая использование на мехах. Рабыню можно даже связать её же собственными волосами. Ну и конечно, заковывание заключённой в такую клетку рабыни, особенно если бы её руки скованы сзади, а щиколотки вплотную друг к дружке, должно было сделать для неё невозможным какое-либо вмешательство в открытие дна и предотвращение своего падения, когда дно уже открыто. Само собой, это помимо таких тривиальных соображений, как демонстрация того, что эта женщина — рабыня и увеличения её привлекательности.

— Меня что, посадили в рабскую клетку? — изумилась свободная женщина.

— Да, — кивнул хозяин подземелий.

— Но я — свободная женщина, — воскликнула она. — Я протестую!

— Твой протест принят к сведению и отклонён, — пожал плечами мужчина.

— Могу я оторвать руки от боков? — осведомилась пленница.

— Нет, — отрезал надзиратель, и ей ничего другого не осталось кроме как стоять в центре клетки, держа руки по бокам и со страхом смотреть на туго натянутый шнур. — До сих пор мы относились к тебе довольно снисходительно. Но, я смотрю, Ты решила злоупотребить нашей мягкостью. Так вот, если Ты ещё раз посмеешь вмешаться в функционирование клетки, то окажешься в ней в том же самом виде, в каком туда сажают рабынь. Ты будешь закованной в цепи, голой и обритой наголо. Ты меня поняла?

— Да, сэр, — всхлипнула она.

— Теперь можешь пользоваться своими руками, — разрешил надзиратель.

Моментально, со вздохом облегчения, женщина подняла руки и вцепилась в прутья. Похоже, что её приводила в трепет даже мысль о том, что она вынуждена стоять на полу клетки, который по большому счёту, был не столько полом, сколько люком.

— На тебе нет перчаток, — заметил мужчина. — Твои руки обнажены.

— Да, сэр, — признала пленница.

— Так же, как и твои ноги, — добавил он.

— Да, сэр.

— И, надеюсь, Ты понимаешь, что твоё лицо может быть точно также обнажено и показано любому желающему.

— Да, сэр, — простонала она.

— Так же, как и твои одежды могут быть отобраны у тебя, выставив твоё тело на всеобщее обозрение, — прохрипел надзиратель.

— Да, сэр, — всхлипнула женщина.

— То есть Ты понимаешь всё это? — уточнил он.

— Да, сэр, — задрожала пленница.

— В таком случае, веди себя хорошо, — посоветовал ей хозяин подземелий.

— Да, — шёпотом ответила она.

— Да, что? — строго переспросил мужчина.

— Да, сэр, — моментально исправилась моя бывшая собеседница.

Надзиратель вернулся к колесу, торчавшему из стены и несколькими поворотами, поднял клетку гораздо выше того места, где она висела вначале. У женщины вырвался мучительный стон. По мере того как клетка поднималась различные веревки, в том числе и шнур, открывающий щеколду, разматывались со своих мест крепления. Причём, когда клетка замерла, на крюках осталось ещё достаточно витков. Теперь клетка покачивалась на цепи, лишь немного не доставая до высокого сводчатого потолка. Свет факел едва достигал такой высоты. Если надзирателю вздумалось открыть замок сейчас, то женщина, возможно, пролетела бы ярдов двадцать прежде, чем удариться о поверхность воды.

— Сэр! — долетел до нас с высоты умоляющий голос пленницы, искажённый эхом отражавшимся от каменных стен колодца. — Сэр! Пожалуйста, сэр!

Хозяин подземелий задрал голову и посмотрел вверх на покачивавшуюся там клетку. Сопровождавшая его рабыня подняла факел повыше.

Предполагая, что демонстрация или, не знаю уж, что это было на самом деле, касательно свободной женщины, а, возможно, и меня самой, закончилась, я сочла за благо опуститься на колени. Признаться, мне просто было трудно стоять на ногах. Меня настолько потрясло увиденное, что мои колени дрожали и подгибались. Кроме того, в присутствии свободных людей, это было наиболее подходящее и общепринятое положение для рабынь. Когда свободный человек входит в комнату, то мы обычно становимся на колени, если только в этот момент не служим кому-либо ещё. Даже если рабыня лежит голой на мехах, то она обычно встаёт на колени перед господином, возможно только для того, чтобы быть опрокинутой обратно на них.

— Как идут переговоры относительно моего выкупа? — спросила женщина.

— Я даже не знаю, идут ли такие переговоры вообще, — ответил ей он.

— Что? — поражённо воскликнула пленница.

— У меня нет никакой информации, имеющей отношение к этому вопросу, — пояснил мужчина.

— Но обо мне не могли забыть! — закричала моя бывшая собеседница.

— А мне почём знать, — пожал плечами надзиратель.

— Но ведь, переговоры продолжаются! — прокричала сверху женщина.

— Возможно, — хмыкнул он.

— В этом самом городе! — добавила пленница.

— Нет, — усмехнулся надзиратель. — Такие переговоры, если бы они имели место, проводились бы в другом месте, возможно даже в тысячах пасангов отсюда.

Насколько я поняла, подразумевалось очень большое расстояние.

— Получается, что никто не знает, что я здесь? — спросила она.

— Нет, — подтвердил мужчина. — О том, где тебя искать, никто не знает.

— Сколько же мне придётся здесь просидеть? — осведомилась свободная женщина.

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Может, несколько лет, а может всю жизнь.

Я услышала, как женщина, висевшая под потолком в клетке, тревожно вскрикнула, встряхнула решётку, а потом в бессилии заплакала. Но тут рабыня осветила меня факелом, и я сразу склонила голову.

— Встать, — скомандовал хозяин подземелий.

Я с трудом поднялась на ноги, настолько быстро, насколько смогла. Если женщина не хочет проблем, то для неё будет разумно повиноваться мужчинам этого мира немедленно и так превосходно, как это только возможно.

Надзиратель подобрал верёвку, которой были связаны мои лодыжки и, продев её сквозь мои связанные за спиной запястья, приказал:

— Прогнись в талии.

Как только я наклонилась, он пропустил оба конца сложенного вдвое шнура между моих ног, а затем один конец продел под ошейником и связал его с другим. Теперь я не могла разогнуться, вынужденная сохранять позу подчинения. Это — весьма распространённый способ связывания, зачастую используемый и тогда, когда девушка стоит на коленях, очень полезный, если надо преподать ей, что такое почтение. При подобном способе связывания, но при котором рабыня ещё и обездвиживается, используется короткая привязь, идущая от её связанных щиколоток к её ошейнику спереди. В этом случае любое давление, которое может возникнуть, если рабыня попытается распрямиться, придётся на заднюю часть шеи. Как известно, гортань легко можно повредить, а потому следует всячески избегать приложения усилий на неё. Впрочем, подобные предосторожности касаются любых других видов домашних животных, а не только рабынь. Во время моего обучения в загонах, на меня иногда надевали ошейник-удавку. Можете мне поверить, что повиновалась я немедленно, послушная любому даже самому малейшему давлению. С другой стороны такие аксессуары, насколько я понимаю, редко, если вообще когда-либо, применяется к рабыням, особенно к тем рабыням, которые стараются быть красивыми, нежными и чувственными. Их используют, насколько я понимаю, для агрессивных животных, таких как те шестилапые животные, с которыми мне довелось познакомиться, или возможно для могучих воинов, попавших в плен, или сильных упорных рабов из карьеров или шахт, короче, тех для управления кем может потребоваться подобное жестокое устройство. А мы в них не нуждаемся! Мы знаем, кто господин. Уверяю вас, для того, чтобы мы покорно шли за хозяином, достаточно поводка и ошейника, ну, поначалу, может быть, ещё плети или стрекала. Честно говоря, я полагаю, что этого можно достичь даже быстрее и эффективнее, если мы, идя на поводке, не будем бояться за наши жизни, а сконцентрируемся на том, что делаем. Если рабыня обеспокоена такими вещами, ей нечего бояться. Поверьте, плеть или хлыст, дают мужчинам более чем достаточный контроль над нами.

— Ой! — вскрикнула я.

Мужчина схватил верёвку, соединявшую мои руки с ошейником, и резко дёрнул меня в сторону прохода. По инерции сделав несколько шагов и, чуть не споткнувшись, я остановилась в тёмном коридоре. Надзиратель и рабыня пока ещё оставались позади меня у ограждения колодца. Об этом я могла судить по свету факела. Само собой, из такого положения, в которое меня согнули, подвешенную под потолком клетку я видеть не могла.

— Я могу говорить, Господин? — спросила рабыня с факелом.

— Да, — буркнул мужчина.

— Вы думаете, что выкуп за неё заплатят? — поинтересовалась она.

— Будем надеяться, что да, — хмыкнул хозяин подземелий, — по крайней мере, для неё так будет лучше, поскольку она вызвала моё недовольство.

— Да, Господин, — вздохнула женщина и, освещая дорогу факелом, последовала за надзирателем, который, подволакивая ноги, вошёл в проход

Рабыня могла похвастать длинными волосами. Ей не дали даже ленточки, чтобы как-то подвязать их или украсить, так что они тёмным водопадом стекали на её плечи и закрывали большую часть спины. Признаться, я завидовала её волосам, и нисколько не сомневалась, что, выведи её на торги, и она уйдёт по самой высокой цене. Мне даже стало интересно, неужели количество красавиц в этом городе пиратов и воинов, настолько зашкаливало, что даже такой экземпляр, как она, способная в другом месте стать драгоценным камнем чьей-нибудь коллекции или кульминацией аукциона, трудилась здесь, во мраке городских подземелий, словно была самой низкой из рабынь, подвластной мрачному лабиринту, контролируемому монстром. Однако она по определению не могла быть самой низкой из рабынь, поскольку на это место претендовала я сама, хотя бы потому, что мои уши были проколоты, что в этом мире, как оказалось, являлось вопросом большой значимости. Также, у меня не было повода для особой к ней жалости, страха или отвращения, как и нужды оплакивать уникальность её судьбы, из-за того монстра, к которому она адресовала обращение «Господин», поскольку это ничем не отличалось бы от моего собственного ему служения и почтения.

Меня, согнутую в три погибели, начало трясти от страха. Что это было за место? Как получилось, что мои руки связаны за спиной, на моей шее ошейник, а я стою, согнувшись в поясе в положении подчинения, и даже не могу поднять головы! Как это может быть? Как далеко-далеко позади остался мой мир! Но зато, вместе с ним остались в прошлом смущение, холодность, пустые претензии, мелочность, бессмысленность и нереалистичность моей прежней жизни! В этом совершенно реальном месте, на этой далёкой планете, я оказалась, впервые в моей жизни, очень реальной. Более того, теперь я стала чем-то слишком реальным. И у меня больше не было ни малейшего сомнения относительно реальности моего существования или моего значения. Нет, это всё осталось далеко в прошлом. Теперь я была чем-то совершенно реальным и совершенно незначительным, настолько незначительным, насколько это только возможно. У меня теперь была своя идентичность, настолько непритязательная, насколько это только можно представить. Это было так же ясно, истинно, несгибаемо и бесспорно, как ошейник на моём горле.

Монстр, или кем он там мог бы быть, вошел в проход. Рабыня последовала за ним, держась позади. Надзиратель задержался перед дверцей закрывавшей нишу в каменной стене, отпер её и, открыв, и продемонстрировал мне несколько рычагов, одни из которых опустил вниз. Полосы прутьев выскочили из стен и, упав вниз, вошли в гнёзда в парапете, наискосок перечеркнув пространство вокруг бассейна. Теперь вся область бассейна была окружена внезапно появившейся решёткой. Мужчина потянул второй рычаг, и следом за этим с грохотом опустились стальные прутья, отсекая от бассейна коридор в котором мы находились. С того места, где я была и из того положения в котором стояла, я, конечно, не могла видеть, но судя по долетевшим до меня звукам, можно было заключить, что и другие проходы, скорее всего, были запечатаны таким же образом. Судя по тому, что рычагов было несколько, мне показалось вполне вероятным, что отсюда можно было бы перекрывать проходы по одному на выбор, а не только как сейчас, все одновременно. Вероятно, в этой нише находилась основная панель управления, отвечавшая за контроль всех смежных проходов. Не трудно догадаться, что если все в данный момент коридоры были перекрыты решётками, а наклонные прутья перекрыли доступ к парапету, то круговой проход вокруг водоёма оказался полностью изолированным. В свете факела я могла видеть небольшой участок прохода по ту сторону решётки. Тем временем послышался скрежет ещё одного опущенного рычага. Конечно, в тот момент я не могла знать его назначения, но уже через пару мгновений это стало для меня очевидным. Судя по тому, что я услышала фырканье, клацанье и царапанье когтей по камню, а затем, к своему ужасу, увидела с другой стороны решётки блеск отразившегося во влажных глазах одного из крупных, похожих на грызунов существ, света факела, этот рычаг привёл в действие некий механизм, открывавший доступ из бассейна в проход. Во мраке, едва рассеиваемом мерцающим пламенем, позади этого животного угадывались тёмные туши других его собратьев. Потом, я увидела несколько отвратительных морд, прижатых к прутьям разделявшей нас решётки. Я догадалась, что при желании этих тварей, можно было бы запустить в любой из коридоров, достаточно было только открыть и закрыть те или иные ворота. Позже, мне объяснили, что отсюда же обеспечивался доступ к местам их постоянного обитания. Наверняка, это была одна из многих различных областей в «подземельях», впрочем, смею вас заверить, ни лучшая и ни худшая, по сравнению со всеми остальными. В целом, «подземелья» представляют собой почти целый город, расположенный ниже основного города. Уверена, что там хватило бы места для размещения многих полков, и у меня нет никаких сомнений, относительно того, что они могли бы стойко, проход за проходом, оборонять это место. Впоследствии я хорошо изучила отдельные части этих подземелий, однако доступ в большинство их областей был для меня строжайше запрещён. В конце концов я была не более чем рабыней.

— Иди впереди нас, — велел мне хозяин подземелий.

— Да, Господин, — поспешила откликнуться я.

— Здесь поверни влево, — через некоторое время направил меня он, а потом команды посыпались одна за другой: — Тут направо. Теперь налево…

Вскоре я была полностью сбита с толку и дезориентирована. Единственное, что мне, нагой, связанной, вынужденно опустившей голову вниз рабыне оставалось, это торопливо семенить по тёмным коридорам, следуя сыпавшимся на меня сзади приказам.

— Харта! — периодически подгонял меня мужчина. — Пошевеливайся!

И я спешила, как только могла и даже больше, чем могла.

В целом, я могла видеть немногим более каменного пола под моими ногами, и искажённые тени передо мной, мою собственную и его, скользящие наполовину по полу, наполовину по стене правее меня.

— Здесь налево, — послышался приказ сзади. — Теперь прямо!

— Да, Господин! — вскрикивала я каждый раз, слыша хрипящий, булькающий голос.

То тут, то там в стенах прохода, по которому меня вели, я замечала другие ходы. Некоторые из них были закрыты решётками, за которыми мне удавалось разглядеть лишь темноту коридора, уходившего куда-то вбок, но по большей части это были просто железные двери, запертые засовами и замками. Возможно, за ними также скрывались подобные проходы. Иногда камень под моими ногами сменялся стальными решётками мостков. Но, я понятия не имела, что и какой глубины могло находиться под большинством таких настилов или мостков. Однако далеко внизу под одним из переходов мне послышался звук движущейся воды, а проходя по другому, мне показалось, что я услышала что-то похожее на отдалённый рёв. Я не могла знать причин этого звука, возможно, это был шум ветра или воды странным образом усиленный и искаженный в туннелях, или, не исключено, что до меня донеслись крики некого животного или даже нескольких.

— Замри! — резко бросил монстр, шагавший позади меня.

Я остановилась немедленно, и не удержалась непроизвольного испуганного крика! Из одной из сторон прохода, стремительно, с ударившим по ушам грохотом и скрежетом, вылетел ряд заострённых металлических кольев. Причём ближайшие из них промелькнули и замерли в каких-то дюймах от моего тела. Почувствовав внезапную слабость в ногах и не в силах стоять, я стекла на колени.

— На ноги, — словно сквозь вату донеслось до меня.

Я с трудом, поднялась с пола на дрожащие ноги и уставилась на острия кольев, поблёскивавших на в свете факела.

— В подземельях, — заговорил мужчина, — таких устройств множество. О некоторых тебя известят. Относительно расположения других Ты будешь оставаться в неведении, причём даже о тех, которые находятся в тех проходах, с которыми тебе предстоит ознакомиться. Кто может знать, взведены они или нет? Так что, это прежде всего в твоих интересах ограничить свои передвижения предписанными маршрутами строго в предписанное время. Ты всё поняла?

— Да, Господин, — пролепетала я.

— Хорошо, что Ты подчинилась незамедлительно, — добавил он.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я. — Спасибо, Господин.

Конечно, нас первым делом приучили повиноваться мгновенно. Истинная ценность такого обучения лучше всего познаётся в такой ситуации, в которой я только что оказалась. Впрочем, пусть это и не так очевидно на первый взгляд, его ценность проявляется ещё и во избежание того, что может грозить ещё большими опасностями, например, такими как недовольство вызванное у рабовладельца. Увы, мы не те, кто мог бы быть здесь первыми, по крайней мере, не женщины подобные мне. Мужчины — вот кто является настоящими хозяевами этого мира.

Судя по движению тени, надсмотрщик отошёл в сторону, к стене. Я не могла видеть того, что он сделал, но заострённые колья спрятались в стены.

— Вперёд, — приказал он, — иди впереди нас.

— Да, Господин, — откликнулась я.

— Харта! — понукнул мужчина хриплым голосом. — Харта!

— Да, Господин! — всхлипнула я.

Иногда, мы проходили над пропастями, пересекавшими тоннели, по узким металлическим мостам. На моё счастье эти мосты не были такими узкими как тот «мост», бывший немногим более чем плоский рельсом, что вёл на верхнюю платформу башни или бастиона. Всё же эти мосты, хотя и пугали меня, но были не столь ужасающими. Их ширина колебалась в промежутке между двенадцатью и восемнадцатью дюймами, заставляя меня тщательно выверять каждый свой шаг. У меня даже мысли не возникало, чтобы задержаться, страх перед монстром, шагавшим позади меня, не располагал к этому. Его я боялась куда больше, чем узкие мосты.

Кстати, эти мосты удерживались на месте посредством металлических стержней, вставленных в проушины. При необходимости любой из стержней мог быть удалён с той или иной стороны, и мост повисал вниз, или можно было, выбив обе оси, вытащить его на уступ или даже сбросить его вниз в проём. Я понятия не имела, насколько глубоки были эти пропасти. Впрочем, учитывая узость моста, один единственный защитник мог обороняться на нём против нескольких противников, поскольку те могли нападать на него только поодиночке.

Монстр позади меня и сопровождавшая его красотка-рабыня с факелом, легко пересекали их. А вот я, уроженка Земли, чувствовала себя крайне неуверенно на таких переходах, таких привычных и безопасных для местных жителей. А ещё мне никак не удавалось выкинуть из головы, внезапно появившиеся из стены грохочущие колья. Я не сомневалась, что подобные устройства были в изобилие разбросаны по этим тоннелям. Кроме того, прежде мне приходилось читать о различных ловушках, вроде вылетающих клинков или открывающихся подземельях, также весьма распространённых в подобных местах. Естественно, в тот момент я была в ужасе от того, что должна была двигаться вперёд. Мне приходилось постоянно напоминать себе, что я была не свободным человеком, а всего лишь домашним животным и, следовательно, надежда на то, чтобы остаться в живых у меня имелась только при условии полного послушания, абсолютной покорности и безупречного служения. Кстати, здесь я не касаюсь тех ловушек, что предназначены специально для ловли рабов, поскольку они являются предметом для отдельного разговора. Упомяну лишь, что некоторые из них представляют собой относительно мягкие устройства, цель которых состоит только в том, чтобы просто стеснить свободную женщину, лишив подвижности до тех пор, пока не появятся охотники и не заберут её. Другие, с проволочными петлями, пружинами и стальными челюстями, специально сконструированными для перехвата убежавших рабов мужчин, могут быть весьма жестокими. Существуют меньшие по размеру и облегчённые версии таких ловушек, предназначенные для беглых рабынь. Попав в некоторые из этих устройств, оказавшись в окружении колючей проволоки и клинков, нельзя даже пошевелиться, не порезав себя в лоскуты. Однажды, во время обучения, меня аккуратно поместили внутрь одной такой ловушки, а затем оставили там сидеть больше часа. Это, наряду с тысячей прочих соображений, как материальных, так и социальных, помогло внушить мне полную безнадежность даже думать о попытке побега.

— Замри, — внезапно приказал мне хозяин подземелий, едва мы пересекли один из таких мостов.

Остановилась я немедленно и, затаив дыхание, испуганно осмотрелась вокруг себя. Но мужчина просто вытащил стержни из их мест и втянул мост на нашу сторону пропасти и закрепил его там так, чтобы нельзя было задвинуть на место, предварительно не отперев.

В нескольких ярдах впереди, я увидела то, что выглядело как проход в большую полость, скорее всего, вырубленное в скальном массиве помещение. Судя по идущему оттуда свету, там горели лампы. На пороге комнаты мы остановились. Действительно, свет внутри исходил от двух ламп, установленных в держателях на стенах. Хорошенькая темноволосая рабыня тут же погасила свой факел, воткнув его в чан с песком, стоявший около входа. Комната выглядела довольно примитивно. Стены, у одной из которых стояли несколько шкафов, представляли собой простой, грубо обработанный камень, такой же, как в проходах. Примерно в центре возвышался грубообтёсаный плоский камень, служивший столом окружённый не менее грубыми скамьями. На столе стоял большой кувшин, лежала разделочная доска и несколько небольших глиняных мисок. В стороне, у другой стены я рассмотрела кучу мешков и какие-то коробки, над которыми были развешены верёвки, несколько цепей и кандалов. Так же рядом с ними висели стрекало и плеть. В глаза мне сразу бросилось множество колец тут и там вмурованных в стены и пол, ещё два свисали с потолка. Вдоль одной из стен, прикованные к ней цепями, расположились пять женщин, до нашего появления лежавших либо сидевших, но стоило нам войти, тут же вставших на колени и согнувшихся в позицию почтения. Кстати, я заметила, что у каждой имелось одеяло, и это не могло меня не порадовать. Слева от входа помещение наклонно расширялось и там, в стене, имелось несколько маленьких зарешеченных дверей, закрывавших конуры, вырубленные в скале. За решетками, тоже в цепях, я рассмотрела трёх женщин — брюнетку и двух блондинок, также стоявших на коленях головой вниз, выражая почтение. Уверена, что во всех этих трёх занятых клетках или конурах, я обнаружила одеяла, что тоже было замечательно. Дальше налево вдоль стены хранились небольшие крепкие рабские клети, наваленные одна на другую. В данный момент все были пусты. Насколько я поняла, здесь было что-то вроде места их хранения.

— На колени, — скомандовал хозяин подземелий, и я моментально подчинилась, но, поскольку стоять на коленях прямо не могла, то вынуждена была согнуться, при этом крепкое кольцо, вмурованное пол, оказалось в каких-то дюймах от моего лица.

— А вы можете поднять свои головы, — небрежно бросил мужчина остальным присутствовавшим здесь рабыням, которые, насколько я поняла, являлись его подопечными.

Видеть я не могла, но буквально кожей почувствовала, как взгляды женщин, едва получивших разрешение стоять на коленях вертикально, сразу же скрестились на мне, рассматривая и оценивая мою, всё ещё склонившуюся перед кольцом фигуру.

— Это — новая девка, — незамысловато представил меня хозяин этих подземелий, своим рокочущим, словно вода или лава, прорывающаяся сквозь теснину, голосом, отчего речь его была почти нечленораздельной.

— Нам можно говорить, Господин? — спросила одна из женщин у стены, как и остальные прикованная к ней сразу двумя цепями, одной за шею, другой за левую лодыжку.

— Да, — кивнул он.

— Как её назвали? — поинтересовалась кейджера.

— Как тебя зовут? — переадресовал её вопрос мне хозяин подземелий.

— Я не знаю! — ответила я, дрожащим от испуга голосом.

— Но ведь это написано на твоём ошейнике, не так ли? — уточнил мужчина.

Оказывается, этот монстр даже не удосужился прочитать мой ошейник, притом что, пока я беспомощно лежала перед ним связанная, тщательно исследовал проколы в моих ушах, очевидно, очень заинтересовавшие его. Помимо ушей он своими крупными сильными грубыми руками, которые, наверное, лучше было бы назвать лапами, настолько тяжёлыми и волосатыми они были, с необыкновенной полнотой и тщательностью исследовал и оценил мои формы, «рабские формы», как их часто тут называют. А вот идея прочитать ошейник ему даже не пришла в голову. Вероятно, предположила я, моё имя для него было совершенно не важно, или даже ему было неинтересно, имелось ли у меня имя вообще. В конце концов, кого заботит, какую кличку могли бы дать собаке или лошади? Хотя, не исключено, что он просто не умел читать!

— Да, — согласилась я. — Думаю, что да!

— И каково оно? — уточнил мужчина.

— Я не знаю! — призналась я.

— Тебе не сообщили?

— Нет, — сказала я.

— Тебе показали ошейник?

— Да, — ответила я.

— Значит, Ты не умеешь читать, — заключил надзиратель.

— Не умею, — признала я.

— Она — неграмотная! — усмехнулась одна из рабынь.

— Это просто оскорбительно для нас, то, что она будет находиться с нами! — возмущённо заявила другая.

— Поберегись, — рыкнул на неё хозяин подземелий.

— Простите меня, Господин, — мгновенно отозвалась та.

— А из какой она была касты? — поинтересовалась третья женщина.

— Не из какой, — снизошёл до ответа хозяин этих мест. — Она всегда была бескастовой.

— Ой! — дружно воскликнули женщины, в явном замешательстве.

— Она настолько низкая? — недоверчиво переспросила первая из рабынь.

— Да, — подтвердил мужчина.

— Каким же был её Домашний Камень? — задала вопрос вторая женщина.

— Она родом из мира, где нет Домашних Камней, — ответил хозяин подземелий.

Я почувствовала, что данная информация была встречена с недоверием. Но ведь то, что я родилась в мире, не имевшем Домашних Камней, не было моей виной, независимо от того, чем они могли бы быть!

— Так она не из нашего мира? — уточнила одна из женщин, стоявших на коленях в конурах, та, что была темноволосой.

В этих камерах, впрочем, как и в большинстве им подобных помещений подобного назначения, даже женщина не может выпрямиться во весь рост. Искоса посмотрев в её сторону, я увидела, тени прутьев, перечеркнувшие её лицо и тело. Брюнетка стояла вплотную к решётке, держась руками за прутья, и я пришла к выводу, что это не было запрещено.

— Верно, — подтвердил возвышавшийся надо мной мужчина.

— Господин разыгрывает своих девушек, — с укоризной в голосе предположила одна из тех прикованных к стене женщин.

— Нет, — буркнул тот.

— Знала я одну такую рабыню, — проворчала рабыня, также стоявшая у стены. — Её продали на том же самом аукционе, что и меня, причём она ушла за большие деньги.

— С ними такое часто, — не без горечи заметила её соседка.

— Некоторым мужчинам такие нравятся, — добавила ещё одна, до сих пор молчавшая. — Они даже специально ищут их на рынках.

— Ну да, в некоторых городах они популярны, — поддержала третья.

— Это всего лишь вопрос спроса и предложения, — поспешила успокоить их первая. — Просто, такие как она — большая редкость.

— Да, их не часто встретишь, — согласилась вторая. — Но их с каждым годом становится всё больше.

— Должно быть их привозят всё больше и больше, — добавила четвёртая.

— Это точно, — вздохнула первая.

— Кому может понадобиться варварка? — пробурчала одна из тех, что находились в конурах.

— Похоже, на таких как она существует определённый спрос, — ответила на её замечание вторая.

— Насколько я понимаю, мужчины необыкновенно строги с ними, — заметила первая.

— Да, я тоже об этом слышала, — добавила третья, заставив меня задрожать, и вдруг поинтересовалась: — А что это там у неё под волосами?

Хозяин подземелий аккуратно собрал мои волосы в кулак и поднял их над моей головой. Как только волосы натянулись в тугую, я почувствовала словно сотни крохотных иголок воткнулись в кожу по бокам моей головы, впрочем, особой боли это мне не причиняло.

— Да! — закричала одна из женщин. — Вы только посмотрите на это! Видите!

— У неё что, уши проколоты? — уточнила другая.

— Да, — ответил надсмотрщик.

— Мало того, что она варварка, так она ещё и проколотоухая девка! — воскликнула другая.

— Точно! — поддержала её третья.

— Но Вы же не будете держать такую шлюху вместе с нами! — попыталась возмутиться ещё одна рабыня.

— Нет! — выкрикнула третья.

— Нет! — вторила ей невольница из конуры.

— Я вот думаю, не пригласить ли мне сюда кожевника, — буркнул хозяин подземелий.

— Господин? — озадаченно проговорила одна из женщин.

— Затем чтобы проколоть уши вам всем, и подвесить в них такие же украшения, — пояснил он.

— Нет, Господин! — почти хором воскликнули сразу несколько рабынь.

— Простите нас, Господин! — закричали другие.

Все женщины испуганно сжались и отпрянули назад, те, что стояли у стены, прижались к самым кольцам, к которым они были прикованы цепями, те, что были заперты в конурах, вглубь помещений, подальше от решёток. И только я осталась на прежнем месте, у кольца в полу, у которого меня поставили.

Во мне крепла уверенность, хотя, конечно, не исключено, что я могла ошибаться, что в их реакции на угрозу хозяина подземелий присутствовали не только возмущение и ужас. Думаю, что я ощутила в их реакции, было вовлечено кое-что ещё. Я была уверена, что чувства этих женщин были смешаны и весьма противоречивы. Безусловно, я нисколько не сомневалась, что с одной стороны они боялись, и боялись панически, самой мысли о прокалывании их ушей, но, одновременно с этим, с другой стороны, на неком, более глубоком уровне, я чувствовала, что они были до глубины души очарованы и взволнованы самой возможностью этого. Думаю, что их это беспокоило, волновало и необыкновенно возбуждало. Я поняла это, посмотрев исподлобья, по тому, как некоторые, стоя на коленях, прижавшись спиной к стене, отчаянно задрожали, а пальцы других непроизвольно взлетели к мочкам их ушей, словно они уже сейчас могли бы ощутить подвешенные там украшения. В общем, мне казалось, что чувства этих женщин по отношению прокалывания их ушей оказались глубоко неоднозначными. Не была ли их дрожь результатом понимания ими того, насколько привлекательными они могли бы стать для мужчин, носи они подобные украшения, насколько могло бы это увеличить их желанность для рабовладельцев? В конце концов, разве все они не были рабынями? Разве они сами не хотели быть возбуждающими желание красотками? И в то же время, они ведь не могли не понимать тех опасностей и ужасов, которые последовали бы после того, как они станут столь отчаянно желанными, преследуемыми и восхитительными. Так не были ли они заранее, в глубине своей душе, готовы быть такими, настолько востребованными? И как только они осмеливались быть таким приметными, теми, кто подобно пене на поверхности воды оказывается на виду, кого первыми выхватывают из толпы пленниц, оценивают, заковывают в цепи и первыми бросают на меха? Разве не они были теми, над кем плеть щёлкала громче всего? Разве не они, постоянно находясь в полуобморочном состоянии от ужаса и понимания того, какими глазами могли бы смотреть на них мужчины, при этом осмеливались быть теми, кого грубо выталкивали на сцену торгов, чтобы услышать мужчин, выкрикивающих от вспыхнувшей страсти и соперничающих за то, чтобы владеть ими?

— Приготовь новой девке немного каши, — прохрипел хозяин подземелий.

— Да, Господин, — откликнулась брюнетка, сопровождавшая нас с факелом.

Монстр присел рядом со мной и, отвязав верёвку, что соединяла мои запястья с ошейником, вытянул её наружу, протащив между моих ног. У меня вырвался непроизвольный стон, когда мужская рука коснулась внутренней поверхности моего левого бедра. Я почувствовала, как меня охватывает возбуждение. Насколько же не контролируемы потребности у рабынь! Я замерла, не поднимая головы, лишь задрожала всем телом. Мне трудно описать словами то, какой ужас внушал мне этот человек. Меж тем, он просунул вытащенную из-под меня верёвку через кольцо, вмурованное в полу прямо передо мной, затем пропустил её под моим ошейником, потом ещё раз сквозь кольцом и завязал тугим узлом. Теперь я была прикреплена за ошейник к кольцу двойной петлёй. Единственное, что я могла, это поднять голову, да и то очень немного. Расстояние между моим ошейником и рабским кольцом составляло не больше фута. Как только узел был затянут, я почувствовала, что мужчина развязал узел, стягивавший мои запястья. Затем он переместил их вперёд, скрестил и туго связал перед моим телом. Моё сердце провалилось и забилось где-то в районе пяток. Сбоку послышалось шуршание, это рабыня брюнетка, стоявшая несколько в стороне, всыпала какую-то смесь в миску, собираясь приготовить еду для меня.

— Господин? — отважилась я подать голос.

Меня охватил ужас от осознания того, что теперь осталось только перебросить мои волосы вперёд, через плечи, обнажив спину. Именно это и произошло уже через мгновение, вырвав из меня стон отчаянья.

Я услышала журчанье воды. Темноволосая рабыня подошла к столу и налила немного воды в миску.

— Может быть, Ты предпочла бы отложить наказание на завтра? — поинтересовался у меня надсмотрщик.

— Нет, Господин, — выдохнула я.

Теперь мне хотелось поскорее закончить с этим.

Монстр отошёл от меня куда-то назад от меня, не трудно догадаться, что к стене. Когда он всего через пару мгновений вернулся ко мне, я с трепетом увидела на полу передо мной тень от плети, свисавшей из его руки. Я не отрывала глаз от этой тени, ожидая того момента, когда отбрасывавшая её плеть начнёт подниматься. Я собиралась закрыть глаза только в тот момент, когда она станет падать вниз. Честно говоря, меня обрадовало то, что я могла видеть эту тень. Зачастую нам не позволяют знать тот момент, когда на нас обрушится удар плети. Поверьте, в этом случае наказание становится гораздо более страшным! Особенно, если мы не знаем назначенное количество ударов! Так что, можно считать милосердием ситуацию, когда нас заранее ставят в известность относительно число ударов, и наносят их с предсказуемой периодичностью. Иногда от нас даже требуют считать эти удары, конечно, до тех пор, пока мы в состоянии это делать. Порой, мы также должны, если в состоянии, комментировать причину каждого удар, естественно, когда такие причины для них есть. Понятно, что в подобных эпизодах взаимоотношений рабыни и господина существует множество различных путей поддержать беседу. Вот, например: «Почему тебя избили?» — вопрошает хозяин, «Чтобы я не забывала о том, что я — рабыня» — отвечает его собственность. Случается и так, что мы сами должны попросить о своём наказании. Как же это ужасно, ползти к мужчине с плетью в зубах.

К своему удивлению, я увидела плеть, лёгшую на каменный пол рядом со мной. Я чуть не свалилась в обморок. Неужели меня не будут бить? Конечно же, та свободная женщина никогда не узнает об этом! Но тут в памяти всплыло, как этот монстр уверял её, что я буду наказана, и моё сердце снова упало. Мужчины этого мира не имеют склонности бросать свои слова на ветер. У меня не может быть никакой надежды на пощаду. Я буду наказана.

Но тогда, в чём причина этой задержки?

Вдруг, я почувствовала на себе его руки, сначала повалившие меня на бок, а затем, опрокинувшие на спину. Моя голова легла прямо подле кольца, к которому я была привязана за ошейник. Мужчина склонился надо мной. Нет, он не должен, мысленно воскликнула я. Пожалуйста, нет! Я упёрлась в него своими связанными руками, совсем легонько. Конечно, я не смогла бы оттолкнуть его от себя, даже если бы у меня хватило смелости на то, чтобы попытаться сделать это. Скорее мой жест был не более чем слабым, бесполезным, фактически инстинктивным протестом. Мне оставалось только надеяться, что я не буду избита за это. Я мгновенно отдёрнула пальцы назад, и отвернула голову в стороны, не в силах смотреть в нависшее надо мной лицо или морду. Я была полностью в его власти. Он мог сделать со мной всё, чего бы ему ни захотелось. Мне сообщили, что я принадлежала государству, и в этом месте, как я уже поняла, именно он представлял это государство. Здесь он был для меня всё равно, что хозяин, со всеми привилегиями, правами и полномочиями, и перед ним я была ничем, беспомощна и бесправна, со всеми вытекающими из этого в этом мире последствиями. Практически, здесь, в этом странном месте, я была его собственностью, то есть, фактически, я ему принадлежала.

Он положил свою лапу мне на голову, приподнял немного и повернул лицом к себе, но я так и не разомкнула своих крепко зажмуренных век. Прямо надо мной послышался странный звук, то ли хриплое сопение, то ли глухое ворчание, словно рядом со мной находилось какое-то крупное животное. Я даже могла почувствовать его тяжёлое дыхание на своей коже. Почему это не начиналось? Насколько беспощадным будет то, что меня ожидало? Хоть бы он проявил ко мне жалость! Я была всего лишь рабыней!

Вдруг он издал негромкий звук, что-то отдалённо напоминавшее хмыкание от удовлетворенного любопытства. Я ничего не понимала. Послышалось бульканье, темноволосая рабыня принялась размешивать воду в миске с кашей.

Монстр вернул меня на колени, ткнув головой в пол рядом с кольцом, и перебросил вперёд прядь волос, прилипшую к спине.

Снова мои волосы оказались разбросаны по полу передо мной.

— Её каша готова, — сообщила брюнетка.

Мне было не понятно, для чего мужчина только что переворачивал меня на спину. Похоже, его мучило любопытство. Но на предмет чего?

— Будет лучше, — послышался его рокочущий голос, — отложить еду на последок.

— Да, Господин, — не могла не признать я его правоты, понимая, что в противном случае, могла оказаться не в состоянии удержать еду в себе, даже такую простую и пресную, какую обычно дают рабыням.

С ужасом я увидела, как на полу передо мной скользнула хищная тень. Плеть снова была в его руке.

— Эта рабыня, — обратился он к другим женщинам, находившимся в комнате, — провинилась. Она, оказавшись в темноте, не прояснила своего статуса, своего рабства, перед свободной женщиной. Она позволила свободной женщине непринуждённо общаться с ней, не зная того, кем она является. Она повела себя так, что женщина не только думала, что перед ней свободная, но даже и предположить, что она принадлежит к некой касте.

Искоса взглянув в сторону стены, я заметила, что невольницы в замешательстве переглядываются. В этот момент до меня внезапно дошло, для чего я была уложена на спину. Мужчина прочитал мой ошейник. Значит, этот монстр умеет читать. Теперь он знает моё имя, то, которое мне дали, написанное на моём ошейнике, и которое, возможно, носили многие другие до меня! В памяти всплыло, что кое-кто из охранников в загонах предпочитали не начинать официальной порки женщины до тех пор, пока они не узнали её клички, конечно, в том случае, что эту кличку ей уже дали. Понятно, что это не касалось нескольких предостерегающих ударов, отпускаемых мимоходом, время от времени. Дело в том, что в этом мире наказание зачастую рассматривается как нечто довольно личное, как что-то исходящее от конкретного рабовладельца к конкретной рабыне. Это своего рода путь к тому, чтобы сделать этот процесс для женщины более значимым. Кроме того, знание имени, если таковое имеется, облегчает, особенно в ситуации загонов, где невольниц великое множество, отслеживать проступки и сообщать о них другим, дабы сделать последующие наказания значительно более суровыми, если выяснится, что рабыня оказалась не в состоянии извлечь урок из своих прежних взысканий. Я по-прежнему не знала своего имени, зато его знал он.

— Почему она так поступила? — решилась спросить одна из женщин, сидевшая у стены.

— Почему Ты это сделала? — переадресовал мне её вопрос хозяин подземелий.

— Я испугалась! — ответила я. — Я растерялась, я не знала, что мне делать в такой ситуации! Я должна была лучше знать это! Я обязана была знать лучше!

— Но Ты не решила, что была такой же, как она? — уточнил надсмотрщик.

— Нет! — поспешила заверить его я.

— То есть, Ты ясно понимаешь, что Ты — только рабыня, животное и ничего больше?

— Да, Господин! — подтвердила я.

— Она — новая рабыня, — сказал хозяин подземелий, обращаясь к женщинам, находившимся в помещении.

— Пусть она получше изучит свой ошейник! — заявила одна из них.

Я вздрогнула, почувствовав, как ремни плети коснулись моей спины.

Действительно, я была всего лишь новой рабыней, и, несомненно, мне ещё многому предстояло научиться. Но я не думала, что была настолько незнакома с ошейником. Уверена, во мне имелось, впрочем, как и в любой женщине, инстинктивное понимание ошейника и его смысла. Более того, где-то в глубине души я ощущала, что понимала это даже до того, как он оказался на моей шее. В конце концов, разве я не рассматривала возможность этого бессчётное количество раз в своих мыслях? Разве я не носила его в тысячах своих снов? Безусловно, у него множество смыслов, значимых и сложных, тонких и глубоких, которые только со временем, постепенно, могли проясниться для меня, к пониманию которых я смогу прийти, понять и полюбить.

— Господин, — встряла рабыня, которая носила факел, — может быть, раз уж она — новая рабыня и пока не достаточно знакома с правилами, стоит на сей раз пропустить наказание.

В то же мгновение в комнате повисла напряжённая тишина.

— Простите меня, Господин! — воскликнула женщина, опускаясь на колени и, раскинув по камням свои красивые волосы, склоняя голову до пола.

— В следующий раз Ты ведь будешь знать лучше, как поступить, не так ли? — спросил хозяин подземелий, обращаясь ко мне.

— Да, Господин! — заверила я его.

— Сколько ударов Ты должна получить? — поинтересовался он.

Если в ответ на подобный вопрос кейджера называет слишком малое количество ударов, она почти наверняка получит много больше того, что было запланировано изначально. Если же она предложит мужчине больше, чем он предполагал, возможно в надежде получить меньше, то, скорее всего, получит именно столько, сколько попросила. Обычно владелец уже держит в уме некоторое количество ударов, кажущееся ему подходящим. Рабыня никогда не получит меньше чем запланировано, но она запросто, особенно если попытается умничать и влиять на этот вопрос, может получить гораздо больше.

— Столько, сколько Господин пожелает, — ответила я той фразой, которую я изучила ещё в загонах.

Я — рабыня, а рабыня не может играть в игры с рабовладельцем. Всё зависит от него. Всё зависит от его желания. Я — рабыня.

Я в страхе зажмурилась, увидев тень падающей плети.

Десять плетей. На меня обрушилось десять ударов плети.

Я пролежала у кольца ещё несколько минут, вытянувшись на животе. Не только мои щёки были мокрыми от слёз, но даже камень около кольца. Мне было больно. Моё тело содрогалось от рыданий. Всё же, надо признать, что он не был жесток со мной. Боль от ударов была острой, но сами удары были аккуратными и чистыми. Они были милосердно распределены по моему телу, кроме того, они наносились с равномерными интервалами и в предсказуемое место. Особенно страшно, когда, в качестве части наказания, кейджера не знает, куда и когда упадёт следующий удар. По своему это было милосердием с его стороны, как следует меня наказать, но не использовать при этом всю свою мужскую силу. Только последний, десятый удар, причём о том что это последний, мужчина поставил меня в известность перед тем, как его нанести, действительно позволил мне ощутить крохотную частицу той реальной силы, с которой, если бы он так решил, мог бы меня бить. Я дико вскрикнула, настолько непереносима была боль от этого удара, но сразу же захлебнулась своим криком, будучи не в состоянии даже кричать. Широко раскрыв глаза, не в силах поверить в произошедшее, я привстала на четвереньки, но уже мгновение спустя снова растянулась на животе.

— Пощадите, Господин! — прорыдала я. — Пощадите, Господин, пожалуйста пощадите!

Однако порка уже закончилась. Десятый удар был последним. Тем не менее, я, не переставая взахлёб рыдать, причитала:

— Пожалуйста, не бейте меня больше, Господин! Пожалуйста, Господин, не надо больше меня бить!

В этот момент для меня стало совершенно ясно то, что, он мог сделать со мной даже столь малой толикой своей силы. Можете мне поверить, я была отлично наказана уже первыми девятью ударами, но последний, десятый удар сказал мне куда больше первых девяти. Фактически, он сказал: «Берегись, пусть это будет для тебя самым тонким намёком на то, что может быть сделано с тобой». И вот теперь, уже несколько минут я лежала у кольца, глотая слёзы и приходя в себя. Теперь я хорошо усвоила этот урок. Я была всего лишь наказанной рабыней. Но урок, мною из этого извлечённый конечно распространялся, как это несомненно и предполагалось, далеко за границы ситуации данного случая. Он касался куда большего, чем такая мелочь как допущенная мной ошибка, когда я, будучи растерянной и испуганной и, оказавшись в темноте наедине со свободной женщиной, не дала ей ясно понять своего статуса. Он сообщал мне, что я не просто являюсь объектом для наказания, но и непременно буду наказана тогда, когда это будет необходимо. Этот урок ещё больше укрепил во мне понимание условия моего существования, то есть полной неволи, и очевидных сопутствующих обстоятельств этого, тех что имеют отношение к тому, чтобы быть в подчинении рабовладельцев, полностью и во всём. И наконец, мне преподали нечто большее о плети. Теперь я понимала, и куда лучше, чем прежде, что она могла сделать со мной. И это заставляло меня бояться её ещё больше, до дрожи в коленях, до ужаса, до паники. Теперь я боялась даже смотреть в её сторону.

— Поднимись на колени, варварка, — довольно мягко велела мне брюнетка.

С трудом, упираясь связанными передо мной рукам, я поднялась на колени, при этом оставаясь согнутой в три погибели, ибо моя шея по-прежнему оставалась привязанной к кольцу.

— Питайся, варварка, — приказала рабыня, поставив передо мной неглубокую миску с кашей.

Мне оставалось совсем немного опустить голову и, само собой, не пользуясь руками, покорно съесть предложенное угощение. Впрочем, ела я даже с жадностью, нетерпеливо и с благодарностью. Но в какой-то момент времени, я замерла, оторвавшись от слизывания каши с краёв миски и своих губ, и задрожала. Я вдруг осознала, что существует множество других способов наказания, намного более пугающих и не менее эффективных, которым я могу быть подвергнута, стоит только у мужчин появиться желанию на это. Издав горестный стон, я вернулась к поглощению пищи. Мои слезы капали прямо в миску с кашей. Моё наказание, насколько я поняла, информативное и важное для меня, с точки зрения надсмотрщика, несомненно, было относительно лёгким, почти небрежным. Мой проступок, как оказалось, к моему счастью, не был расценен как что-то особо ужасное, особенно для новообращённой рабыни. В конце концов, мне даже не отказали в еде.

— Ой! — внезапно поражённо ойкнула я и, напрягшись, спросила: — Господин?

Пальцы моих связанных рук напряглись, искривились и задрожали.

— Господин? — повторила я.

— Ты можешь продолжать питаться, если хочешь, — бросил он.

— Ох! — выдохнула я, понимая, что, конечно, есть я не смогу!

Веревка, связывавшая мой ошейник с кольцом в полу, туго натянулась. Мужчина собрал мои волосы и, убрав их от ушей, пробормотал:

— Проколотоухая девка.

— О-ох! — простонала я, ощущая на себе его подобный железу захват. — Господин!

Какими абсурдными в этот момент мне показались мои прежние страхи, когда перед самой поркой он уложил меня на спину! Какое вообще право я имела ожидать для себя такое достоинство! Насколько абсурдной была эта мысль для рабыни! Вероятно ли то, что нас могли бы бросать на спину ради нашего достоинства? Конечно, нет! Рабыням не позволено достоинство. Это оставлено для свободных женщин. Скорее уж дело в том, что уложив рабыню на спину, если того пожелает владелец, он может прочесть самые тонкие нюансы выражений её лица, её беспомощность, её страх, её радость, её наслаждение, её уязвимость, её надежды и просьбы! Мужчина просто не может не восхищаться оказавшимися под его торжествующим пристальным взглядом беспомощно открытыми чертами, не любоваться на бесчисленные тонкие выражения, мелькающие на её покрасневшем лице, не обращать внимания на трепет тела, на её восторг и страх. Владельцам не чуждо получать удовольствие от тщательного исследования любой из нас в нашем страдании, нашем экстазе и беспомощности, и они наслаждаются стонами и криками, обнажёнными перекошенными лицами своих рабынь, заключенных в тюрьму их рук.

Монстр издал низкий, рычащий, почти звериный звук. Должна ли я сопротивляться ему изо всех своих сил? Будет ли это иметь какое-либо значение в конечном итоге? А что если я буду просто избита за демонстрацию малейшего сопротивления, которое он запросто может не счесть забавным во всей его тщетности.

Я всхлипнула. Смог ли он прочитать во мне признаки моей растущей беспомощности?

Я такая рафинированная, утончённая, нежная! Как такое могло происходить со мной? Но затем я вспоминала, что я — рабыней. Из меня вырвался тонкий, беспомощный вскрик, звук слабости, но одновременно ещё и своеобразной мольбы.

Пожалуйста, только не останавливайтесь, Господин! Впрочем, он и не собирался останавливаться, а мне оставалось радоваться тому, что в его сердце, как и в сердцах остальных таких мужчин, не было места такому понятию как милосердие.

— Посмотрите на рабыню! — воскликнула одна из женщин у стены.

А моё покорение тем временем шло своим чередом.

— Господин! — всхлипнула я, чувствую себя оскорбленной, опозоренной и униженной.

А уже через несколько мгновений я начала терять контроль!

— Ох! — простонала я. — О-о-ох!

Его победа надо мной была близка.

Пришло осознание того, что ещё немного и я буду ничем, всего лишь кончающей рабыней.

— Господи-и-ин! — заверещала я.

— Аргх, — послышался из-за моей низкий горловой звук, словно сзади стоял лев, рвущий своими челюстями окровавленную плоть добычи.

И в этот момент я полностью отдалась ему. Это было моё глубочайшее подчинение, моя полная капитуляция. Я ничего не могла с собой поделать. Я была рабыней, простой рабыней, покорённой в очередной раз.

Ещё некоторое время я пролежала около кольца. Мужчина подошёл к одной из крохотных рабских клеток, лежавшей по левую руку от меня и оттянул её немного вперёд и вправо, освободив тем самым подход к незанятым конурам. Затем он отошёл к столу и принялся просматривать какие-то бумаги, не исключено, что мои.

Тем временем темноволосая рабыня приблизилась ко мне и присела рядом. Оказывается она принесла влажное полотенце, которым и стёрла кашу с моего лица, а также и с волос. Боюсь, что когда я извивалась и задыхалась, я опускала голову слишком низко, а поскольку около меня стояла миска, то и мои волосы оказались измазаны кашей.

— У тебя хороший живот, — заметила женщина. — Горячий живот. Просто превосходный живот для рабыни.

— Спасибо, Госпожа, — шёпотом поблагодарила я.

Конечно, я и сама знала, что меня легко было возбудить, что моё тело было необычайно отзывчивым, и что порой достаточно было нескольких мгновений, чтобы сделать меня совершенно беспомощной. Разумеется, такие рефлексы и всё что с ними связано, ожидается от рабыни. Её вообще могут избить, если она окажется несоответствующей этим критериям. Кейджер даже специально дрессируют, дабы развить в них эти рефлексы. Что поделать, мы же не свободные женщины. Кроме того, если кому-то это интересно, как я уже упоминала ранее, сексуальная отзывчивость в рабыне открыто расценивается, как желательное свойство, наряду с умом и красотой. Если все эти три свойства имеются у одной невольницы, то её цена возрастает, и значительно. Так что, сексуальная живость и не поддающаяся контролю отзывчивость для рабыни не считается поводом для затруднения или чем-то позорным или постыдным. А вот что касается сексуальной инертности и фригидности, то здесь они вовсе не расцениваются ни как сопутствующая особенность, ни, тем более, как достоинство. Мы же не свободные женщины. Точно так же, и это достаточно естественно, наша сексуальная отзывчивость не является тем, что следует скрывать, кроме, разве что от свободных женщин. В действительности, нам стоит поскорее привыкнуть к тому, что придётся слушать, как эту особенность будут открыть обсуждать, особенно в тех ситуациях, когда рассматривается наша продажа. Естественно, раз уж это одно из наших свойств, находясь на аукционной площадке, следует быть готовой к тому, чтобы услышать, как об этом во всеуслышание объявляют потенциальным покупателям. Как уже было сказано, рабыня продается целиком, вся, каждая её часть, каждая особенность. И мужчины хотят и покупают рабыню целиком, всю её, каждую её часть и особенность.

Я лежала у кольца. Он не позволил мне сохранить ни частицы достоинства. Впрочем, как рабыня, я и не была наделена правом на какое-то там достоинство. Мне просто никто не оставил права выбора. Он захотел и взял у меня всё. Разумеется, я должна была отдать ему всё просто по щелчку его пальцев. Я была рабыней, и этим всё сказано.

Смотрела ли брюнетка на меня меня с упреком? Не знаю. Я не встречалась с ней взглядом. И она не стала задерживаться рядом со мной. Закончив своё дело, женщина встала и отошла в сторону, откуда до меня донёсся лёгкий перезвон звеньев цепи.

Конечно, наверное, я должна была бы упрекать себя, но у меня не было ни малейшего желания так поступать. И дело было даже не в том, что я была рабыней, и значит, в таких вопросах мне оставалось только повиноваться, причём делать это со всем возможным совершенством, а скорее в том, что меня охватило чувство глубокой удовлетворенности, спокойствия и неги.

В следующее мгновение я услышала металлические щелчки и почувствовала, как на моих лодыжках сомкнулись стальные браслеты кандалов.

— Узлы, Господин, — позвала брюнетка.

Хозяин ямы встал из-за стола, подошёл и склонился надо мной. Как только верёвки, стягивавшие мои запястьях исчезли, на них тут же защёлкнулись металлические наручники, соединённые цепью с ножными кандалами.

Следом была отвязана и верёвка, соединявшая мой ошейник с кольцом в полу, и на моей шее появилось ещё одно стальное кольцо, поверх основного ошейника кейджеры.

К этому ошейнику была прикована та же самая цепь, которая соединяла между собой ручные и ножные кандалы. Мои лодыжки, запястья и шея теперь были на общей цепи. Меня заковали в сирик.

Как только хозяин подземелий проверил замки, я, повинуясь его сигналу, встала на колени. Затем он отошёл к столу и вернулся к своим делам. Я же перенесла своё внимание на брюнетку.

Как я могла настолько отдаться этому животному?! Однако в глазах рабыни я не заметила ни тени упрёка. И как же я была благодарна ей за это!

Она должна понимать, насколько я беспомощна в этом! Дело ведь даже не в том, что я рабыня юридически, а в том, что я, и это бесспорно, была рабыней по своей сути. В моём теле, уме и потребностях я была полной, прирождённой рабыней.

По-видимому, это было именно то, чем я была. И я ничего не могу с этим поделать, или как-то противостоять этому! Так что будьте ко мне снисходительны.

Однако в глазах этой рабыни не было даже ни малейшего намёка на укор. Мне оставалось только быть благодарной ей за это, в конце концов, зависть, злоба, мелочность, ревность и конкуренция — явления весьма распространённые в среде рабынь. Разве мы все не являемся конкурентками, в некотором смысле, в плане борьбы за расположение рабовладельцев?

— Мне можно говорить, Госпожа? — шёпотом спросила я.

— Конечно, — кивнула брюнетка.

— Скажите, Вы знаете моё имя? — всё также шёпотом задала я мучавший меня вопрос.

— Да, — ответила она, и пояснила: — Оно указано на твоём ошейнике.

Вероятно, женщина увидела его только что, хотя, я не исключала, что она могла разглядеть это и раньше, возможно проявив любопытство, когда хозяин подземелий, перед тем как избить меня, прежде не озаботившийся данным вопросом, обследовал мой ошейник. Выходит и она имела читать. В отличие от меня, неграмотной. Каким же низким был мой статус!

— Это ведь государственный ошейник, не так ли? — уточнила я.

— Да, — подтвердила она.

— Только не говорите мне моё имя, — испуганно прошептала я.

— Значит, тебе ещё никто не сообщил это? — спросила рабыня.

— Нет, — мотнула я головой.

— Тогда можешь не беспокоиться, — заверила меня она. — У меня нет ни малейшего желания быть брошенной на корм слинам.

Тут надо заметить, что имя девушки, если таковое ей позволено, дается ей мужчинами, соответственно, именно мужчины могут его озвучить, именно от них она должна услышать его впервые. Если в данном вопросе, вдруг будет проявлена некая невнимательность или оплошность, рабыне просто дадут новое имя, которое она уже услышит от рабовладельцев. Девушка, такая как эта брюнетка, знающая моё имя, должна бояться оказаться первой, сообщившей его мне. Впоследствии, конечно, это имеет никакого значения, ведь имя уже общеизвестно и привычно, как кличка любого другого животного.

— В клетку её, — бросил хозяин подземелий.

— На четвереньки, — скомандовала мне брюнетка.

Звякнув цепями, я поднялась на четвереньки. Темноволосая рабыня подошла к тесной клетке, открыла дверцу и, указав на вход, приказала:

— Заходи в клетку.

Подползя к клетке, я вошла внутрь. Как только мои ноги пересекли порог, дверца захлопнулась, превращая меня в беспомощную заключённую.

Оказавшись запертой внутри, я поднялась на колени, повернулась лицом к входу и тут же склонила голову, увидев, что мужчина подошёл к клетке, чтобы проверить надёжность замков. Удостоверившись, он вернулся к столу, а я осмелилась поднять голову и осмотреться. Я стояла на коленях перед решёткой. Пол и потолок клетки были из железных листов, а четыре стороны были набраны из кованых прутьев, крепких, около дюйма в диаметре, и часто установленных, с шагом приблизительно в три дюйма.

Прижавшись лицом к решётке, и вздрогнув, услышав металлический звон, это звенья цепи, соединявшей мои браслеты, коснулись прутьев, когда я схватилась за них руками, я посмотрела на брюнетку. В такой клетке нельзя было стоять вертикально, точно так же, как и невозможно было бы вытянуться полностью. Внутри можно было только стоять на коленях, сидеть или лежать, но свернувшись калачиком.

— Госпожа, — позвала я.

— Что, — откликнулась кейджера.

— Почему я здесь?

— По той же самой причине, что все остальные, — пожала она плечами. — Таково желание мужчин.

— Но что я должна здесь делать? — не отставала я.

— То, что тебе скажут, — ответила женщина.

— А здесь есть другие? — спросила я.

— Другие? — не поняла она.

— Мужчины, — пояснила я.

— Да, — кивнула брюнетка и, поймав мой жалобный взгляд, пояснила: — Охранники.

— Буду ли я доступна им? — поинтересовалась я.

— Это на усмотрение хозяина подземелий, — пожала она плечами.

Я на мгновение закрыла глаза.

— Но они живут не здесь. На самом деле охранники только появляются здесь время от времени. Нисколько не сомневаюсь, что они будут рады узнать о том, что к нашей компании добавилась ещё одна красотка.

— Значит, я здесь именно для этого? — уточнила я. — Для охранников?

— Возможность твоего использования ими — лишь эпизод. Фактически, этот район подземелий — представляет собой тюрьму, да ещё такую, в которой содержатся по большей части самые низкие и самые опасные заключённые, — сообщила мне женщина, заставив задрожать. — Здесь не так опасно, как может показаться, если, конечно, Ты будешь предельно осмотрительной.

Я с трудом проглотила комок, вставший поперёк горла.

— Конечно, того, что будет твоими обязанностями, я наверняка не знаю, — продолжила она, — но я бы рискнула предположить, что тебе, как всем остальным, поручат несколько коридоров, в которых Ты будешь исполнять определённые работы.

— Работы? — переспросила я.

— Разносить еду заключённым, пополнять цистерны, опорожнять вёдра отходов, приносить свежую солому, чистить клетки и тому подобные задачи. Ты же не ожидаешь, что это будут делать охранники.

— Нет, — признала я.

— Во многих городах, — сказала брюнетка, — такие работы исполняются свободными женщинами низких каст, но здесь это поручают рабыням. Знаешь почему?

— Нет, — мотнула я головой.

— Это своего рода символическое выражение того презрения, с которым относятся к этим заключённым, — объяснила она.

— Понимаю, — кивнула я, хотя, честно говоря, сомневалась, что подобный символ мог бы быть интерпретирован заключенными точно так же, как этого ожидали судебные власти или свободные женщины города, причём совершенно не важно о каком именно городе могла бы идти речь.

Я скорее предположила бы, что заключенному мужчине куда больше удовольствия доставит видеть мелькающие почти полностью открытые части тела рабыни, чем долго присматриваться к свободной женщине. Безусловно, совсем другое дело, если речь идёт о свободной женщине-пленнице или преступнице, приговоренной к заключению в тюрьму на какой-то срок, дабы служить там, и которой, возможно, запретили ношение вуали и даже обязали носить одежду, открывающую её лодыжки или даже икры взорам заключенных мужчин. Вот это бы им понравилось. Мне тут же вспомнились довольные вопли и свист заключенных там наверху, мимо которых меня провели по пути к крепости. Какими они показались мне энергичными и полными жизни! В какой-то момент, в чём-то к своему ужасу, я даже почувствовала себя почти как ощупанной и распробованной. А ведь я им даже не служила. В общем, мне показалось довольно парадоксальным что, то, что свободным мужчинам вне пределов тюрем доставляло удовольствие, я имею в виду быть обслуженным рабынями, внутри тюрьмы могло бы их как-то оскорбить.

— Кроме того, Ты можешь время от времени быть использована для того, чтобы помучить и подразнить их, — добавила рабыня, — чтобы они могли, в страдании и расстройстве, глубже прочувствовать свою беспомощность.

— Я понимаю, — прошептала я.

— Время, которое им отведено в подземельях, — сказала она, — предназначено не для наслаждения.

— Понятно, — кивнула я.

— Это — своего рода пытка, — усмехнулась женщина.

— Ясно, — отозвалась я.

— Но, в любом случае, не забывай о том, что Ты не должна вызывать неудовольствия у хозяина подземелий, — напомнила мне брюнетка.

— Да, Госпожа, — согласилась я.

— Поскольку тебя можно отдать не только охранникам, — усмехнулась она и, сделав паузу, добавила: — но и заключенным.

— Да, Госпожа, — простонала я.

— Эти могут просто разорвать тебя на кусочки, — пригрозила брюнетка.

— Да, Госпожа, — всхлипнула я.

— Но я полагаю, что с тобой не возникнет проблем, — заметила она.

— Спасибо, Госпожа, — выдохнула я.

— Как твоя спина? — поинтересовалась кейджера.

— Болит, — поморщилась я, и окликнула её, уже начавшую отворачиваться: — Госпожа!

— Что? — спросила она.

— Та свободная женщина сказала, что мой акцент ужасен. Всё действительно так плохо?

— Насколько же Ты тщеславна! — улыбнулась женщина.

— Пожалуйста, — взмолилась я.

— Скажи что-нибудь, — приказала она.

— Я — варварка, — сказала я. — Я родом с планеты, которую у нас называют «Земля». Меня и нескольких других доставили в этот мир, чтобы сделать рабынями. Я не знаю названия на того города, в котором я оказалась вначале, ни того, в котором нахожусь теперь. Я даже не знаю своего имени. В действительности, всё, что я знаю, это то, что я — рабыня.

— Ты говоришь очень даже не плохо, — заверила меня она.

— И мой акцент не столь ужасен? — не отставала я.

— Нет, — заверила она. — Это можно, по крайней мере, в данной ситуации, считать «рабским акцентом».

— Да, Госпожа, — не стала спорить я.

— Впрочем, — усмехнулась брюнетка, — и Ты должна это понимать, не имеет никакого значения, есть ли у тебя акцент и какого он вида. Какое значение имеет то, кто Ты, если Ты — рабыня. Видишь ли, в большинстве своём рабыни, например, как я сама, не имеют какого бы то ни было ярко выраженного акцента, или, по крайней мере, в обычном смысле этого слова. Но, можешь мне поверить, все мы — рабыни, причём полностью, такие же, как и Ты, и останемся таковыми навсегда. И для тебя ничего не изменится, даже если тебе удастся, и если владельцы позволят, избавиться от своего акцента.

— Я это понимаю, — поспешила заверить её я. — Госпожа.

— Да? — отозвалась она.

— Скажите, а хозяин подземелья действительно — человек? — шёпотом спросила я.

— Конечно, — ответила рабыня. — Он таким уродился и ничего не может поделать с этим.

Я опустила взгляд и уставилась в пол.

— Он не любит появляться на поверхности, — пояснила женщина, — несмотря на его ум и огромную силу, там его дразнят и высмеивают даже дети. Для него лучше находиться здесь.

— Мне становится плохо всякий раз, когда я смотрю на него, — чуть слышным шёпотом призналась я.

— Ну так и не смотри, — посоветовала мне брюнетка.

— А разве вам от его вида не становится плохо так же, как и мне? — поинтересовалась я.

— Нет, — покачала она головой.

— А почему они называют его «Тарск»? — спросила я.

— Странно, а мне казалось, что это очевидно, — хмыкнула моя собеседница.

— А что такое «тарск»? — не отставала я.

— Ты что, никогда их не видела? — удивилась она.

— Нет, — мотнула я головой.

— Это — животное определённого вида, — сказала женщина. — Вообще-то, я не считаю, что он на самом деле похож на тарска. В действительности мне кажется, что они называют его так, не потому что он похож на тарска, а потому что, он, в некоторой степени, по причине своего уродства, напоминает им о тарсках.

— Он отвратителен, — прошептала я.

— Лично я в этом не уверена, — не согласилась со мной брюнетка.

— Нет, он отвратителен, отвратителен! — настаивала я.

— К этому быстро привыкаешь, — пожала плечами рабыня.

— Никогда! — заявила я, и тут же поинтересовалась: — А к какому типу мужчин он принадлежит?

— На самом деле, он человек довольно мягкий, — ответила женщина, — за исключением тех случаев, когда он возбуждён. Он, безусловно, он очень строг, как владелец.

— Наверное, Вы должны ненавидеть его, — предположила я.

— Нет, конечно, — отмахнулась она.

— Но Вы же боитесь его, — сказала я.

— Разумеется, — кивнула брюнетка.

— Мне кажется, что у вас к нему отношение особого рода, — предположила я, основываясь на том, что именно она сопровождала его с факелом, помогала ему, кормила меня и так далее.

— Он укладывает меня спать в ногах своей постели, — заявила рабыня.

В ответ я непроизвольно вздрогнула.

— Ты же не собираешься составить мне конкуренцию за его расположение? — улыбнулась она.

— Нет, нет, нет! — поспешила заверить её я, не переставая дрожать.

— Но при этом Ты неплохо отдалась ему, — напомнила мне женщина.

— Я ничего не могла поделать с собой, — вздохнула я. — Ведь я рабыня. Любой мужчина может заставить меня сделать это!

— Неужели любой мужчина? — насмешливо переспросила брюнетка.

— Да!

— Даже тот, к которому Ты питаешь отвращение или терпеть не можешь? — уточнила она.

— Да!

— Даже тот, кого Ты не любишь, презираешь или ненавидишь?

— Да! — всхлипнула я.

— И отдашься ему полностью, даже против своего желания, без остатка, безгранично, будучи неспособна сопротивляться и как-то контролировать себя?

— Да! — прорыдала я. — Я не могу себя контролировать! Я беспомощна в их руках! Вы же сами должны понимать это!

— О, да, — усмехнулась она. — Я превосходно понимаю это.

Слеза побежала по пруту решётки, к которому была прижата моя правая щека.

— Ты прекрасна в своей жизненности, — сказала кейджера.

— А разве Вы — нет? Разве Вы не рабыня? — спросила я, посмотрев на неё сквозь слёзы, застилавшие мои глаза.

— Мужчины должны считать тебя очень красивой и очень ценной собственностью, — заметила она. — Нисколько не сомневаюсь, что на рынке Ты ушла бы по самой высокой цене.

— А разве Вы нет, рабыня! — проговорила я, глотая слёзы.

— Да, — согласилась она. — Я тоже. И я тоже рабыня.

Я немного склонила голову, почувствовав кожей лба два железных прута, к которым прижалась головой. Мои руки, закованные в цепи, до боли стиснули прутья.

— Ты думаешь, что Ты — единственная, чей живот кричит в темноте, умоляя о прикосновении мужчины? — поинтересовалась темноволосая рабыня. — Единственная, кому хочется встать на колени? Единственная, кто желает служить и любить, причём делать это всем своим существом, не сдерживаясь и не требуя ничего взамен? Единственная, кто благодарно кричит и извивается от надменного и нахального прикосновения того, кому она принадлежит?

Я снова подняла на ней свои заплаканные глаза.

— Мы не были бы теми, кем являемся, — сказала она, поймав мой взгляд.

— Да, — согласилась я. — И мы не можем быть ничем иным, кроме того, чем мы являемся.

— Мы — рабыни, — прошептала она.

— Да, — шёпотом подтвердила я.

— А теперь у тебя есть время, чтобы отдохнуть, — сказала мне рабыня.

— Я боюсь! — призналась я ей.

— У женщины есть много причин для страха, если она — рабыня, — пожала она плечами.

— Да, Госпожа, — не могла я не признать правоты женщины, которая уже

отвернулась и ушла в другой угол комнаты, оставив меня, закованную в сирик, в одиночестве стоять на коленях клетке, цепляясь за прутья решётки.

«Тарск», хозяин подземелья, или, если использовать его более точный титул, надзиратель темницы, по-прежнему оставался у стола. Мужчина сидел, поджав свои короткие ноги под лавку и склонившись всем своим непропорционально огромным, словно раздутыми, похожим на скалу торсом, над столешницей. Бумаги, которые, возможно, были моими документами, он уже отложил в сторону и теперь просматривал свиток, повернув его к свету маленькой лампы. В подземелье трудно было определить время суток, но, несомненно, было уже достаточно поздно.

Я села на пол клетки, поджав к груди колени. Размеры кандалов и ошейника сирика практически точно подошли к моим запястьям, щиколоткам и шее. Скорее всего, мои размеры сообщили сюда заранее. Я осмотрелась. Благодаря конструкции клетки я была выставлена на всеобщее обозрение. Нет, безусловно, меня было бы видно ещё лучше, если бы не решётка с толстыми и часто установленными прутьями. Существует великое множество вариантов рабских клеток, различающихся по количеству пленниц, на которое они рассчитаны, по форме, размеру и используемым материалам. Та, в которой оказалась я, была обыкновенной, можно сказать стандартной клеткой для одной персоны, представлявшей собой разумный компромисс открытости и безопасности. Безопасности не с точки зрения удержания заключённой внутри женщины, с этим могла бы справиться и куда более лёгкая конструкция, а с точки зрения того, чтобы не быть разломанной или утащенной ворами. Если рассмотреть все конструкции клеток, то на одном конце спектра окажутся клетки, разработанные, прежде всего, для демонстрации женщин, внутри которых рабыня удерживается так же беспомощно, как котёнок, но которые, как предполагается, они не смогут устоять перед мужчинами, имеющими соответствующие инструменты. Клетки этого вида обычно используются временно, в течение светового дня, во внутренних дворах или садах, когда поблизости находятся помощники работорговцев. Другой конец спектра займут тяжёлые клетки, с толстыми, до двух дюймов диаметром прутьями, расположенными с шагом в один дюйм, так что пленницу едва можно различить. Клетки того вида, в одной из которых в настоящее время заперли меня, иногда называют «дразнящими», из-за того, что находящаяся внутри женщина видна достаточно, чтобы пробудить интерес, но, по причине толстых и достаточно частых прутьев, недостаточно, чтобы сделать удовлетворительное суждение и её особенностях. Конечно, в случае возникновения интереса, работорговец всегда согласится выпустить обитательницу наружу для более тщательного изучения. Таким образом, очарование девушки, освобождённой из клетки и продемонстрированной во всей красе, гарантируют ей положительную оценку. Достаточно легко не проявить должного внимания, или даже пренебречь, или отвергнуть, то же самое очарование, когда красотка является — просто одной из многих других, скованных цепью, скажем, в павильоне торгов или на цементной полке открытого рынка. Но дайте покупателю теперь, когда его интерес возбуждён, а его внимание сосредоточено, тщательно исследовать обитательницу клетки. Как теперь относиться к её облику, волосам, нежному горлу, тонким запястьям, аккуратным лодыжкам, соблазнительным рукам и ногам, рабским формам ей фигуры? Таким образом, товар может стать превосходной покупкой, возможно, со временем способной превратиться в любимую рабыню, покупкой, которая, не обрати покупатель на неё внимание, могла бы остаться трагически незамеченной. Разумеется, мужчина мог бы купить её не для себя, а чисто в целях вложения денег или просто в качестве подарка другу. Существует также и множество других удерживающих устройств, вроде рабских сундуков или ящиков, и рабских мешков. Они, конечно, разработаны не для того, чтобы показывать рабыню, а предназначены для других целей, в частности для наказания или транспортировки. Кстати клетки того вида, в которой удерживалась я, тоже вполне подходят для перевозки рабынь. Понятно, что никакой необходимости в том, чтобы сидеть в клетке, закованной в цепи, у меня не было. Можно предположить, что это было сделано только для того, чтобы помочь мне не забыть о том, что я была рабыней. А вот одеяла мне не дали. Хотя у других они были. Оставалось надеяться на то, что мне выдадут его позже. В конце концов, здесь я была на положении новой девки. Всего, помимо меня в комнате находилось девять женщин: брюнетка, которая сопровождала надзирателя, три рабыни в конурах, брюнетка и две блондинки, и пять невольниц, прикованных цепями за шеи и левые лодыжки к стене. Причём две из женщин, сидевших в конурах, брюнетка и одна из блондинок, также были прикованы цепями. Я рискнула надеяться, что со временем, смогу быть признанной не только достойной одеяла, но и конуры, всё же таковых было пять, и две из них в данный момент пустовали. Однако, я не ожидала получить такую роскошь немедленно, в конце концов, пока я оставалась всего лишь новой девкой. И я не была уверен в том, что мне хотелось бы быть прикованной цепью к стене. Признаться, женщин, находившихся там, я боялся до дрожи в коленках. Всё же, я была варваркой, да ещё и с проколотыми ушами.

Я, свернувшись калачиком, легла на пол клетки. Сквозь решётку я видела, как рабыня, освещавшая дорогу факелом и заковавшую меня в сирик, погасила две настенных лампы, оставив тем самым горящей в комнате только одна крошечную лампу, ту, что стояла на столе, и при свете которой монстр читал свиток. Отблески света пламени этой лампы я могла видеть на прутьях конур и на звеньях тех цепей, что висели на стене. Впрочем, я недолго рассматривала цепи. Там же на стене, на крюке висела плеть, одного мимолётного взгляда на которую мне хватило для того, чтобы поскорее отвести глаза. Какой спокойной и тихой она казалась теперь. И всё же один её вид заставлял моё сердце колотиться от ужаса. Прошло не так много времени с того момента, как моя спина была объектом её приложения.

Брюнетка вытащила меховое покрывало из сундука и расстелила его около стола. Из того же самого сундука она вынула моток цепи и осторожно, по-видимому чтобы не потревожить монстра, разложила её от кольца к ногам постели. Затем женщина легла на меха у самого их края. Конечно, ведь у неё был такой высокий статуса по сравнению с нами! К слову, среди нас, меня и тех женщин, что сидели в конурах и были прикованы к стене, она была единственной, кому позволили одежду. Однако то, что она лежала в ногах мехов хозяина подземелий, вовсе не означало, что я завидовала этой её привилегии! Всё же он не был одним из тех властных и привлекательных зверей в человеческом обличии, вроде тех, кого я много раз здесь видела, и перед кем рабыня могла бы упасть в обморок от желания и слабости.

Мужчина немного прокрутил свиток, закатывая тот участок, который он уже прочитал и разворачивая новую порцию текста.

Рабыня в ногах его мехов, как мне показалось, уже задремала.

Я поднялась на четвереньки. Цепью от моего ошейника свисала вниз, по направлению к моим запястьям, а затем змеилась по полу к лодыжкам. Мне так много чего хотелось узнать в тот момент. Например, я не знала в подземельях какого города находилась. Мне не было известно название места этого мира, в котором я оказалась изначально. Я даже не знала своего собственного имени. Мне хотелось бы задать множество мучивших меня вопросов тому монстру, что сидел за столом. Но я не осмелилась на это, и снова легла на бок, приняв позу эмбриона.

Бросив взгляд вдоль стены, я столкнулась глазами с одной из сидевших там, уже закутавшихся в одеяла, женщин, губы которой презрительно скривились, формируя слова обращённые ко мне. Даже в тусклом свете крошечной лампы я смогла прочитать сказанное ею. «Проколотоухая девка!» — говорила она мне. Я быстро отвела взгляд в сторону. Я не сомневалась, что мне, скорее всего, придётся бояться её, впрочем, как и всех остальных. Мне следовало быть готовой к тому, что они могут не только ужасно обращаться со мной, что вполне ожидаемо, ведь с их точки зрения я варварка, новая девка и так далее, но вполне могут обмануть меня, тем самым подставив под наказание и порку.

Я немного поёрзала, пытаясь лечь поудобнее. Цепь отозвалась на моё движение тихим лязганьем.

Краем глаза поймав движение, я посмотрела в сторону стола, и увидела, что монстр отложил свиток и сдвинул лампу немного в сторону, ближе к краю. При этом, гасить её он не стал. Обернувшись и сев на скамью верхом, мужчина на какое-то время замер, пристально разглядывая брюнетку. Свет лампы, с того места, куда он её поместил, падал на меха и мягко подсвечивал лежавшее там тело. Думаю, что к этому моменту она уже крепко спала. Мужчина соскользнул со скамьи и, его странная фигура, огромный торс на коротких искривлённых ногах, сместилась к кольцу и лежащему рядом с ним концу цепи. Щёлкнул карабин, и цепь намертво соединилась с кольцом. Брюнетка слегка дёрнулась, издала тихий стон и невнятно вскрикнула, но так и не проснулась. Затем, с ясным, металлическим и отчётливым щелчком кольцо сомкнулось на её лодыжке, скрепляя рабыню с кольцом, вмурованным в пол. Не думаю, что эта процедура смогла выдернуть её из объятий сна, но подозреваю, что в некотором роде, на неком уровне, она поняла то, что оказалась на цепи. Не может ли быть так, что даже свободная женщина, на неком подсознательном уровне узнаёт о том, что её спящую приковали цепью к её собственной кровати? Не всплывает ли это в её сне? Не видит ли она себя во сне посаженной на цепь, проходя в ужас от такого кошмара? Уверена, что она будет со всей силой рациональности гнать из своего сознания саму возможность этого! Конечно, это был только сон! Но зато какой забавный! Но вот она просыпается и обнаруживает, что и вправду прикована цепью. Поскольку женщина спала, то цепь была сначала пристёгнута к кольцу, и только потом закреплена на её лодыжке. Если бы она бодрствовала, процедура, по-видимому, была бы проведена с точностью до наоборот. Когда женщина не спит, обычно в первую очередь узы присоединяются к её телу, так, чтобы она знала о том, что они на ней, что она связана или скована, а уже затем, когда она осознает себя объектом желания мужчины, другой конец прикрепляется, к тому, что выберет владелец.

Закончив с цепью, монстр, как ни в чём ни бывало, вернулся к прерванному чтению, предварительно вернув лампу на прежнее место.

Но ведь брюнетка теперь была прикована цепью!

Звякнув сириком, я перекатилась на спину. Но в этом положении остро ощущалась цепь, пересекавшая моё тело от ошейника к запястьям и дальше через живот, по внутренней поверхности правого бедра, спускавшаяся к моим лодыжкам. С горестным стоном я снова повернулась на бок.

Мысленно я представила, как пытаюсь бороться с удерживающими цепями и решётками, с окружающей меня действительностью. Как так получилось, что я смогла принять то, что со мной сделали? Как я могла хотя бы начать понимать то, чем я стала, кем я теперь была? Как смогла я пережить такой поворот, произошедший в моей жизни?

Я лежала на маленьком, квадратном, листе железа, огороженном со всех сторон железными прутьями. Здесь была посаженной в клетку рабыней. Могла ли она быть мной? Могла ли я быть ею?

Здесь, за решеткой, в этой тесной тюремной камере находилась рабыня, голая и закованная в цепи. Конечно, она не могла быть мной!

На ней был рабский ошейник и выжженное клеймо. Конечно, я не могла быть ею!

Но это была я!

Я заскулила, охваченная страхом. Я вынуждена делать то, что мне скажут. Я обязана повиноваться. Я должна бояться плети.

И тогда, испуганно задрожав, я вспомнила то использование, которому подверг меня этот монстр. О, у него отлично получилось подчинить меня своей воле! Воспоминания о пережитых ощущениях заставили тревожно забиться моё сердце. Даже теперь я начала непроизвольно извиваться.

А ещё они прокололи мои уши. Я почувствовала, что краснею, и боюсь это было заметно даже в темноте. По телу пробежала волна жара, и кожа покрылась бисеринками пота. Как я кончила под ним! Совсем как рабыня!

Он сделал меня своей! Я была завоевана и восторженна, разрушена и вновь возрождена, разорвана в мелкие клочки и собрана в единое целое, освобождена и порабощена, сломана и воссоздана. А в конце, изо всех сил пытаясь постичь произошедшее, я ошеломлённо поняла, что стала ещё большей рабыней, чем была когда-либо прежде. Самые безжалостные цепи, что держат нас в подчинении, они, знаете ли, сделаны вовсе не из железа. Эти узы выкованы не из самой прочной стали. Насколько же слабы эти вполне осязаемые атрибуты по сравнению с цепями желания, узами потребностей! Даже теперь, будучи вполне удовлетворённой тем, что произошло совсем недавно, я снова начала ощущать беспокойство, растущее в моём теле. Разумеется, в моём положении проявлять излишнюю назойливость может быть опасно. За это можно получить ещё одну порцию плетей. Но, конечно, во мне ещё только начинало расти понимание того, что мужчины могут сделать с женщиной, я находилась ещё в самом начале пути. Но насколько естественным мне показалось, стоило только понять это, вставать на колени и отчаянно умолять о прикосновении.

Лёжа в той клетке, я окончательно осознала себя рабыней, причём полностью. Это было тем, чем я должна быть, и чем я была.

Но какой удачей оказалось то, что меня должны были сделать тем, кем я была! Сколь немногим женщинам повезло оказаться поставленными на своё место, быть сделанными теми, кто они есть!

Меня назвали, но по-прежнему не знала своего имени.

Некоторое время спустя этот зверь, этот монстр, свернул свиток, завязав его шнурком.

Он немного пригасил лампу, но оставил её на столе. Теперь комната была освещена совсем тускло. Тень мужчины на стене, вдруг показалась мне какой-то дикой, искаженной, пугающей. Лишь один раз надзиратель мазнул взглядом по моей клетке, но я сделала вид, что сплю. Думаю, остальные рабыни в тот момент уже уснули. Сквозь полуприкрытые веки я видела, как он присел подле брюнетки, взял её за плечи и приподнял в сидячее положение. Негромко проскрежетала цепь. Женщина тихонько вскрикнула, но если и проснулась, то только наполовину. Руки рабыни поднялись вверх, это мужчина потянул её тунику через голову, а затем жалкий лоскут ткани отлетел в сторону. Монстр схватил брюнетку за плечи и подтащил к центру мехового покрывала. Цепь, до того лежавшая петлями на полу, распрямилась. Но потом, к моему ужасу, её руки обхватили тело монстра. Но, в конце концов, она была рабыней и должна была повиноваться! Послышалось довольное мужское ворчание и сдавленный женский крик. Не могу сказать, проснулась ли брюнетка к этому моменту окончательно или нет, но я с тревогой увидела, что она прижимается губами к его уродливому лицу. Ей приказали сделать это? Я не знала, по крайней мере, команды я не слышала. Однажды, ещё во время обучения, мне приказали страстно и с любовью поцеловать сандалию, снятую с ноги мужчины. Безусловно, для меня было уместно делать это, и я даже была рада делать это, поскольку это была сандалия мужчины. Более того, уже на той стадии моего обучения, я сама была готова умолять позволить мне сделать это, и даже сделала бы это с благодарностью, если бы только та сандалия была его, того, чью плеть я поцеловала здесь первой, но, увы, это было не так. В полумраке, разрываемом мерцающим огоньком крошечной лампы, я могла рассмотреть два прильнувших друг к другу, извивающихся тела. Он крепко сжимал рабыню своими руками. У неё не было ни шанса на спасение, даже не будь она прикована цепью. Но, как бы это кому-то не показалось странно, женщина сама прижималась к его гротескно искорёженному телу всей своей красотой, и даже делала это крайне нетерпеливо. Её формы были превосходны, даже для фигуры рабыни. У меня не возникало никаких сомнений относительно её ценности на рынке. Она была взята спящей, просто подмята им под себя. Он хотел её. И нет нужды говорить какие-то ещё слова, они будут излишни. Для рабовладельца мы являемся своего рода «удобством», полностью, как ему угодно, когда угодно и где ему захочется.

Я замерла в клетке лёжа на боку. Мне очень не хотелось бы загреметь цепью пошевелившись и тем самым помешать им, находившимся всего в нескольких футах от меня. По крайней мере я отлично слышала каждый их хрип, стон или сдавленный вскрик, какими бы тихими они не были. Иногда к звукам добавлялось бренчанье звеньев цепи. Да, это она была той, кого он выбрал спать у своих ног, но, я была уверена, будь на то его прихоть, он мог бы взять и уложить на это место и использовать любую из женщин находящихся в этом помещении. Конечно, они были государственными рабынями, но здесь, в подземельях, они были всё равно что его собственные кейджеры. Например, он мог вытащить одну из блондинок, сидевших в конурах, или воспользоваться услугами любой из женщин прикованных к стене, возможно даже той, которая дразнила меня. Любая из них была к его услугам, любая из них была в его власти. И даже я. Ему ничего не стоило открыть клетку и, выдернув меня наружу, использовать, как новую девку, варварку так, как он посчитал бы целесообразным, бросив на одеяло, а возможно и прямо на каменный пол.

Наконец, монстр выпустил женщину и оттолкнул её от себя. Она сползла с мехов, нашла свою тунику и, натянув её на себя через голову, снова заползала на край мехов и вытянулась в ногах мужчины. Я заметила, что брюнетка нерешительно протянула руку, словно собираясь коснуться его ноги, но остановив её в какой-то паре дюймов, отдёрнула назад.

Я не сомневалась, что у неё было имя. Только я не знала его, как не знала имён всех остальных, здесь присутствовавших. Я даже не знала, как звали меня саму!

Я лежала очень тихо, закованная в цепи, запертая в клетке. Какая же она была тесная!

Я значила не больше любой из женщин здесь находившихся. Я была не больше, чем рабыней. На самом деле, я, в некотором смысле, значила даже меньше чем они, поскольку была варваркой, да ещё и с проколотыми ушами.

Но я чувствовала себя странно взволнованной, моё тело непроизвольно двигалось и пошевеливалось.

Несмотря на то, что я был напугана тем, где я оказалась, в глубинах подземелий под крепостью или городом, во власти какого-то уродливого животного, я не ощущала в себе недовольства ни тем, что была перенесена на эту планету, ни тем, что меня сделали здесь рабыней, хотя и понимала каковы опасности этого положения. Даже увидев столь немногое, я успела влюбиться в этот мир, в его честность, в его правдивость и красоту. Конечно, клеймо и ошейник — это такая незначительная плата за разрешение оказаться здесь, ступать по его земле, дышать его воздухом. Здесь я научилась быть живой по настоящему, остро чувствовать и увлекаться со всей глубиной и широтой чувств. Я никогда не смогла бы поверить в возможность этого, оставаясь в моём прежнем мире. Кроме того, здесь, в этом месте, я впервые в своей жизни, пришла к пониманию самой глубинной своей сути, того, что было скрыто под налётом цивилизации, того, что являлось мне время от времени по ночам, заставляя вскрикивать во сне. Мне говорили, что я должна вести двойную жизнь. Меня убеждали, что я должна играть роль той, кем я не была. Но здесь я узнала, что должна жить правдой, должна быть верной самой себе, своей сущности. Здесь мне просто не оставили иного выбора, кроме как быть той, кто я есть.

И я была благодарна за это и довольна.

Впрочем, имели ли какое-либо значение мои размышления? Какое вообще значение имеет то, рада ли я, довольна или удовлетворена? Пожалуй, что никакого. Я — рабыня и должна служить. У меня нет выбора, от моего желания ничего не зависит, оно ничего не стоит. Зато насколько же это восхитительно для меня! Меня волнует, заводит, возбуждает, обостряет все мои эмоции, понимание того бескомпромиссного доминирования, которому я подвергаюсь. Я собственность и должна повиноваться, причём во всём и со всем возможным совершенством! И ничего иного меня не ждёт. Но даже если бы я не желала этого сама, то и в этом случае меня не ждало ничего иного. На моей шее красовался гореанский ошейник. Даже если бы я кричала и визжала, боролась и плакала, рвалась из цепей в бесплотных попытках освободиться, бросалась на прутья клетки, то и это ничего бы не изменило, за исключением того, что меня выпороли бы плетью, призвав к тишине.

Так или иначе, хотела я того или нет, это произошло со мной. Я здесь, и на моей шее гореанский ошейник.

Темноволосая рабыня, прикованная цепью за ногу, замерла в ногах хозяина подземелий. Я решила, что она уснула. Я была уверена, что и все остальные женщины уже спали. А вот у монстра, похоже, такой уверенности не было. Он поднялся, склонился над столом, взял в руку крошечную лампу, пламя которой еле тлело, и неторопливо, одну за другой обошёл все конуры, немного приподнимая лампу у каждой, проверяя своих подопечных. Со своего места я не видела двух из женщин, спавших в конурах. Должно быть, они лежали в дальних углах. Единственное, что я смогла там разглядеть это тени от решётки на стенах одной из конур. Зато мне была видна фигура третей женщины, закованной в цепи брюнетки. Тени от прутьев падали на её тело, перечёркивали его частыми полосами, шевелившимися в такт покачиванию лампы. Затем монстр, волоча ноги, проковылял к стене. Маленькая лампа поднялась, осветив стену и пять женщин, прикованных к ней цепями и лежавших в различных позах. Три из них расположились на своих одеялах, сложенных вдвое. Тела двух других были частично прикрыты отворотом одеяла. Одна из них натянула одеяло на живот, другая укутала икры. Одна из женщин, лежавшая поверх одеяла, немного приподняла голову, щурясь и моргая, посмотрела на подошедшего мужчину, но затем снова вытянулась на полу. Следует заметить, что такие ночные проверки являются довольно обычным делом в рабских загонах. Я и сама, первое время моего нахождения в загонах первичного обучения, не раз просыпалась и видела свет фонаря на стене конуры, разлинованной тенями решётки. Впрочем, уже спустя некоторое время мы все привыкли к подобному вниманию. Такие как мы быстро узнают о том, что их наличие в конуре с большой степенью вероятности будет проверено в течение ночи. Кроме того, каждая из нас знает, что ей как рабыне, такая роскошь как скромность попросту не разрешена, даже во сне её красота открыта, и может быть осмотрена сквозь решетку, исследована и оценена. Мы, если можно так выразиться, полностью открыты. Я слышала, что иногда покупатели тщательно исследуют нас именно спящих. Думаю, что те, кто покупал меня в загонах для доставки в это место, тоже могли, прежде чем принять решение, приходить и оценивать меня, пока я спала, возможно, даже не один раз. Говорят, что иногда работорговцы пробираются в спальню свободной женщины и тщательно исследуют её в тот момент, когда она спит, и на основании увиденного, судят о той ценности, если таковая вообще имеется, которую могла бы представлять женщина как рабыня. Как она двигается во сне, как она крутится или поворачивается с боку на бок, какие тонкие звуки при этом издаёт? Возможно, её движения и тихие стоны подскажут им о её предполагаемых потребностях и тайнах, представляющих для работорговца такой интерес. Он оценивает её, и решает: да, она — рабыня, нуждающаяся только в клейме и ошейнике, а значит, ему остаётся только решить, взять её немедленно, либо пока просто внести её имя в свой список, чтобы заняться ей позже, когда он сочтёт это удобным? На основе того, что мне известно, я даже готова предположить, что мужчины иногда могут находить довольно приятным, взглянуть на нас, погружённых в сон и беспомощных. Порой случается так, что мы можем спать и сами того не подозревая, пробудить желание мужчин, и кстати, иногда, я действительно просыпалась от того, что охранник тихонько постукивал по прутьям решётки и недвусмысленно давал мне понять, что хочет, чтобы я обслужила его. Конечно, я не сомневаюсь, что зачастую он заранее планировал этот визит, и даже с нетерпением ожидал того момента, когда он смог бы добраться до меня. Однако в других случаях я вполне обоснованно была уверена, что мое использование происходило под влиянием момента, случайно возникшего интереса. Но бывало и так, что я сама пребывала в тревожном ожидании того или иного охранника, чтобы прошептать ему слова мольбы и обратить на себя его внимание, не разбудив при этом других. Иногда мои просьбы оставались безответными, в других случаях мне шли на встречу. Брюнетка сказала мне, что в этих подземельях были и другие охранники. Несомненно, у них тоже были свои маршруты обходов для проверки клеток или каких-либо иных удерживающих устройств, которые могли бы находиться в этом месте. Правда, я сомневалась, что они будут проверять эту область. Здесь было место хозяина подземелий. Можно не сомневаться, что здесь он сам держал под строгим контролем удовлетворение женщин, и возможно даже под более строгим чем, их еда и узы.

Вдруг я увидела, что хозяин подземелий повернулся ко мне. Признаться, меня это очень напугало. Как я уже отмечала, одного его вида было достаточно, чтобы нагнать на меня страх. Однако я понимала, что мне, как одному из объектов его ответственности, наряду со всеми остальными, следовало быть готовой к тому, чтобы быть им осмотренной. Я тут же закрыла глаза и сделала вид, что сплю. Послышались шаги, и я поняла, что он приблизился к клетке. Я поняла, что он стоит не дальше чем в шаге от меня, на это указывал свет лампы, который чувствовался сквозь сомкнутые веки. Но он не отворачивался, чтобы уйти! Он стоял рядом уже дольше минуты. Тогда, я, испуганная, поднялась на колени и, столкнувшись с ним взглядом, опустила голову, коснувшись лбом железного пола, выполняя почтение.

— Почему Ты притворилась спящей? — спросил монстр.

— Простите меня, Господин, — попросила я, но мужчина молчал, и я продолжила: — Я испугалась. Простите меня!

— Как твой живот? — поинтересовался он.

— Моя спина, Господин? — уточнила я, думая, что, должно быть неправильно поняла его.

— Твой живот, — настаивал надзиратель.

— Господин? — переспросила я, но поняв, что правильно поняла, что он имеет в виду, ответила: — Он в порядке, Господин. Спасибо, Господин.

— У тебя горячий живот, — усмехнулся он, — особенно для той, кто ещё так плохо знаком с ошейником.

Я держала голову опущенной и молчала.

— Тобой легко можно будет управлять посредством этого, — заметил монстр. — Это ставит тебя в полную зависимость от нас.

— Да, Господин, — признала я.

— Думаю, что в начале, — продолжил он, — я разрешу мужчинам трогать тебя лишь изредка.

— Как Господин пожелает, — прошептала я.

— Мы посмотрим, как Ты будешь служить.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Подними голову, — приказал хозяин подземелий.

Я сделала, как было приказано, но избегала смотреть на него.

— Подними волосы и поверни голову в сторону, — потребовал он.

Я запустила скованные цепью руки в волосы и, подняв их, повернула голову щекой к нему.

— Проколотоухая девка, — пробормотал мужчина и, полюбовавшись на меня некоторое время, бросил: — Можешь опустить руки.

Движением головы я отбросила волосы вниз за плечи, немного пригладив их руками. Голову я продолжала держать поднятой, разрешения опустить её не было, но, конечно, на мужчину я не смотрела.

— Ты симпатичная, — похвалил он, и тут же неожиданно спросил: — А я симпатичен?

— Нет, — ответила я.

— А может, я всё же красив? — настаивал надзиратель.

— Нет, — повторила я. — Простите меня, Господин.

— За то, что Ты сказала правду? — уточнил он.

— Мнение рабыни ничего не стоит, — проговорила я.

— Почему Ты это сказала? — поинтересовался мужчина.

— Я не хочу оскорбить Господина, — объяснила я.

— Ты думаешь, что оказавшись в ошейнике, стала глупее, чем была до этого?

— Нет, — ответила я. — Надеюсь, что нет.

— Рабство имеет множество эффектов на женщину, — сказал монстр. — Оно смягчает её, усиливает её красоту, позволяет ей глубже чувствовать саму себя, доставляет ей удовольствие, увеличивает и значительно её сексуальные ощущения, тысячекратно увеличивает её способность любить, но есть один эффект, которого оно не имеет — рабство не снижает интеллекта женщины.

— Да, Господин, — не стала я оспаривать его утверждения.

— Почему бы это должно произойти? — спросил он.

— Я не знаю, Господин, — пожала я плечами.

— Вот, этого и не происходит, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин.

— Есть случаи, — добавил надзиратель, — когда мнение рабыни ничего не стоит, но бывает и так, что её суждение уже нельзя счесть пустым, бывают ситуации, в которых оно может быть единственно верно, глубоким, полезным. Вот такие дела. Точно так же, как в некоторых случаях к мнению урта, слина, или любого другого животного стоит прислушаться. Даже оно может оказаться верным, правильным и полезным. Ситуации, в которых мнение рабыни или любого другого животного, является ничего не значащим, это ситуации, в которых это всего лишь мнение рабыни или животного. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, Господин, — ответила я.

Мои мысли, как и мои чувства, никому не важны. Это всего лишь мысли и чувства рабыни. Как мужчины этого мира, эти монстры в человеческом обличии, так и не сдавшие своей мужественности, доминировали над нами! Как полно и бескомпромиссно они это делали с нами! Как восхитительно они доминировали над нами!

— Из умных женщин получаются превосходные, самые лучшие рабыни, — заметил он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Они понимают то, что с ними сделано, кто они теперь, чем они должны быть и так далее.

— Да, Господин, — прошептала я.

— И они быстрее осознают невозможность спасения собственными силами, и необратимость того, что с ними сделано им.

— Да, Господин.

Неужели он не понимал, сколько ещё было причин того, о чём он говорил? Разве он мог не понимать нашей потребности в господине, тоски по нему, жажды его? Разве он не понимал нашей потребности самоотверженно служить и беззаветно любить?

— Ты неплохо смотришься в цепях, — похвалил он.

— Спасибо, Господин.

— Ты принадлежишь им.

— Да, Господин.

— И Ты сама знаешь это, не так ли? — спросил мужчина.

— Да, Господин, — шёпотом признала я.

Да, я была именно такой женщиной. И даже если бы речь не шла о таких понятиях как желание отдавать себя полностью, служить любви самозабвенно, не думая о себе, а лишь с мыслью о счастье господина, я всё равно буду той, кто принадлежит цепям. Я знала, что была мелочной, тщеславной, эгоистичной, и не сомневалась, что, до некоторой степени, всё ещё таковой оставалась. У меня не было никаких сомнений относительно того, что, если бы мне, оказавшись здесь, позволили сохранить свободу, я не замедлила бы злоупотребить этим, и почти наверняка вела себя так же, как в моём прежнем мире. Соответственно, я не могла не признать, что мужчины, в своём высокомерии и гордости, не желая принимать подобное оскорбление и безумие с моей стороны, просто сделали меня рабыней, просто заклеймили и надели на меня ошейник. Теперь носила их цепи. Теперь я стала объектом для приложения их плети. Я должна была повиноваться им и ублажать их. Такое решение на мой счёт приняли мужчины.

— Господин! — позвала я.

— Что?

— Почему меня доставили сюда? — задала я мучавший меня вопрос

— Куда именно «сюда»? — осведомился надзиратель.

— В этот город, в это место, — уточнила я.

— Именно в этот особый город, и именно в это место? — переспросил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Ты узнаешь об этом своевременно, — ушёл он от ответа.

— Господин! — снова осмелилась позвать его я.

— Что ещё? — буркнул мужчина.

— Я не знаю своего имени, — пожаловалась я.

— Оно написано на ошейнике, — напомнил мне он, и жестом велел мне приблизиться к решётке.

Зажмурившись, я прижалась правой щекой к прутьям клетки. В следующее мгновение я почувствовала, как его, больше похожая на звериную лапу, рука сдвинула ошейник кейджеры вверх, вытащив его из-под ошейника сирика.

— Вот оно, — прохрипел хозяин подземелий, поднимая лампу немного выше. — Это твоё имя, на этом ошейнике, который Ты не сможешь снять со своей шеи.

Конечно же, я не могла снять с себя ошейник кейджеры! Такие ошейники сделаны вовсе не для того, чтобы любая девка могла избавиться от него. Они заперты на замок, который обычно находится под затылком и скрывается за волосами. Такие ошейники легки, плотно прилегают к коже, а ещё они привлекательны. Они красивы. И они не соскользнут со своего места.

Я и сама знала, что моё новое имя находилось на ошейнике, так что, в некотором смысле, моё имя было на мне, ясно и непреклонно, для любого желающего его узнать, любого, кто был грамотен, умел читать и имел возможность посмотреть на ошейник. Так девушка может быть легко опознана, запомнена, идентифицирована, отслежена и так далее. Ей отказано в убежище милосердии и защите анонимности.

Само собой, я не могла снять с себя и ошейник сирика. Он точно так же был сомкнут на мне и заперт на замок.

Этот монстр прекрасно знал это. Он просто решил ещё раз напомнить мне о моей беспомощности. Несомненно, с его точки зрения это был превосходный урок, который периодически следует преподавать рабыне, в особенности, такой как я, рабыне-землянке.

— Его показали мне, — сказала я, — но я не могу его прочитать. Я — неграмотная! И никто не сообщил мне, что там написано.

— Даже если бы Ты умела читать, — усмехнулся надзиратель, — то теперь у тебя не получилось бы рассмотреть его, ведь оно находится на твоём ошейнике.

— Пожалуйста, Господин, — заканючила я, не открывая глаз. — Мне хотелось бы узнать своё имя.

Конечно, я помнила, что впервые я должна услышать своё имя из уст мужчины.

— Ты просишь сообщить тебе твою рабскую кличку? — спросил хозяин подземелий.

— Да, Господин, — прошептала я. — Я прошу сообщить мне мою кличку.

— Это — варварское имя, — ухмыльнулся он, — короткое, соблазнительное и блестяще подходящее рабыне.

— Да, Господин, — нетерпеливо проговорила я.

Но мужчина молчал.

— Я прошу сообщить мне моё рабское имя, — взмолилась я.

— Это — «Дженис», — наконец огласил надзиратель.

— Да, Господин, — выдохнула я.

— Как тебя зовут? — переспросил он.

— Дженис, — ответила я.

— Это — имя из тех, с которыми рабыня превосходно извивается на мехах, — хмыкнул монстр.

— Да, Господин, — согласилась я, ещё острее чувствуя цепь, что спускаясь от запястий, касалась внутренней поверхности моих бёдер, а потом, теряясь под ягодицами, шла к моим скованным лодыжкам.

— Кто Ты? — строго спросил мужчина.

— Я — Дженис, Господин, — представилась я.

— А теперь спи, — велел мне он, — Дженис.

— Да, Господин, — сказала я, глядя как он развернулся и направился к своей постели.

Надзиратель задул крохотное пламя лампы, и комната погрузилась в полную тьму.

Я легла на бок и какое-то время не двигалась, но затем не выдержала и, подняв цепь, соединявшую мои руки, крепко прижалась к ней губами. Потом я также страстно, один за другим, поцеловала каждый браслет наручников, обхватывавших мои запястьях. Я по-прежнему оставалась неосведомлённой относительно многого в этом мире, но, по крайней мере, теперь для меня больше не было загадкой моё собственное имя. Отныне мне было известно, как меня звали. Я — Дженис.

Вскоре я провалилась в глубокий сон.

Глава 14

— Как всё-таки свободны рабыни! — восхищенно воскликнула она.

— Тсс, Госпожа, — предостерегающе зашипела я на неё.

— Ты не должна назвать меня «Госпожой»! — перейдя на шёпот, заявила она.

— Простите меня, — сказал я. — Это результат дрессировки, в силу привычки, такое обращение иногда непроизвольно выскакивает.

— И не проси у меня прощения, — снова зашептала моя собеседница. — Пожалуйста! Кто-нибудь может услышать! Думай обо мне как о рабыне находящейся под твоей ответственностью.

— Я попробую, — вздохнула я.

Мы возвращались с базара, где остались достопримечательности и шум, лотки и палатки, столпотворение и музыка. Признаться, мне доставляло удовольствие посещать ту часть города. Теперь мы поднимались по ступеням на верхние террасы и дворы. Оттуда открывался великолепный вид на горы.

— Знаешь, я так тебе благодарна! — прощебетала девушка.

Я вела её на поводке, шагая впереди. Руки моей спутницы были закованы в наручники за спиной.

— Это было ваше пожелание, — напомнила я. — Я всего лишь передала вашу просьбу надзирателю подземной тюрьмы. Если бы я не сделала этого или посмела отказаться выполнить ваше поручение, то я, скорее всего, рисковала заслужить серьезное наказание.

— Тем не менее, я тебе благодарна! — воскликнула моя подопечная. — Я уверена, что Ты могла бы и не передавать мои просьбы. Возможно, тебе, так или иначе, даже удалось бы избежать наказания за нерадивость. До того самого момента как тебе поручили заботиться обо мне, я даже никогда не видела хозяина подземелий вблизи. Вероятно, что он никогда бы ничего обо мне не узнал. Ты могла бы, например, сделать вид, что неправильно меня поняла или забыла, а то и просто сказать, что никаких просьб с моей стороны не было.

— В таких вопросах, — проворчала я, — ваше слово значило бы куда больше моего.

— Насколько же уязвимы рабыни! — восхищённо выдохнула она.

— Да, — вздохнула я, поднимаясь вверх по лестнице. — Мы очень уязвимы.

— Но Ты также могла бы передать мою просьба так, что её могли игнорировать или отклонить за излишнюю высокомерность, или что-то в этом роде.

Я предпочла промолчать и не вступать в дискуссию.

— Должно быть, Ты, когда рассказывала обо мне надзирателю тюрьмы, делала это с сочувствием.

Пожалуй, тут девушка, действительно, была не далека от истины. Она и в самом деле вызывала во мне жалость.

— Ой! — внезапно воскликнула она от боли.

— Может, Вы хотите передохнуть? — поинтересовалась я.

— Нет, — вздрогнув, ответила девушка, глядя на меня и немного приподнимая одна ногу над каменной ступенью.

— Просто ваши ноги ещё не загрубели, — посочувствовала я.

Моя подопечная была босой, конечно, что было в полном соответствии с её ролью.

— Может, всё-таки отдохнёте? — снова предложила я.

— Ой, — ойкнула она снова, но уже по другому поводу, — сюда кто-то идёт.

Кто-то оказался молодым мужчиной, спускавшимся по лестнице.

— А ну, рабыня! — прикрикнула я. — Хватит прохлаждаться!

Издав тонкий крик боли, она поспешила за мной вверх по лестнице, следуя за натянувшимся поводком. Рабыням не следует ожидать вежливого обращения. Парень оценивающе уставился на нас, как это здесь обычно делают мужчины, походя, как на кусок рабского мясо. Мы обе тут же опустили глаза вниз. Если бы он остановился, то нам следовало бы немедленно встать на колени.

— Как ваша нога? — осведомилась я. — В порядке?

— Да, — ответила она.

Я думаю, что в первый день, несколько дней назад, когда я увидела свободную женщину над бассейном, и стал тем самым днём, в который в ней началось преобразование. Для этого, несомненно, имелось несколько причин, не говоря уже о некотором созревании понимания ею, того, что она была в полной, фактической власти мужчин, несмотря даже на то, что считалась пленницей. В особенности, как мне кажется, ей пошло на пользу то, что она вынуждена была часто, недвусмысленно и почтительно обращаться к надзирателю не иначе, как «Сэр». Эта практика, в её существующей форме, была применена к ней в тот день, когда вскрылась её попытка заблокировать механизм отпирания клетки, который позволял в любой момент, бодрствовала она или спала, сбросить её в бассейн, на корм существам, которых частенько туда выпускали. А может быть, не менее значимым было то, что она осознала, что её, хотя и свободную женщину, посадили в клетку, предназначенную для рабынь. Понимание последнего, само по себе, оказывается, глубоко воздействует на сознание женщины. Фина, та самая брюнетка, любимица хозяина подземелий, которую он укладывал спать у своих ног, как-то поведала мне, что вскоре после того случая на время визита к бассейну надзирателя, который обычно присматривал за ней лично, девушка сама начала вставать в клетке на колени. Позднее, она начала, помимо любезности, выраженной в использовании при разговоре с ним обращения «Сэр», стала говорить с большим уважением и приставать с вопросами, когда она на это осмеливалась, с подходящим смирением. Кроме того, теперь при использовании слова «Сэр» в её голосе не было ни тени намёка на иронию или оскорбление, что имело место прежде, и это заметила даже я, в день нашей первой встречи в бассейне. Теперь она больше не проговаривала его подчёркнуто язвительно или презрительно. Нет, теперь это обращение слетало с её губ с искренностью, пониманием и уважением.

Помнится, однажды, во время нашего обучения, одна из девушек моей группы посмела произнести слово «Господин», обращаясь к кому-то из охранников так, что всем сразу стало ясно, что она имела в виду не то, что оно означает на самом деле, а насмешку над ним. Наказана она была, незамедлительно и ужасно, а потом долго рыдала и умоляла о милосердии, раскаиваясь и упрашивая того, чьё недовольство она вызвала, на этот раз произнося «Господин» с предельным страхом и подлинным почтением. Не трудно догадаться, что подобные оскорбления, не спускаются рабыне и не остаются безнаказанными, причём с наказанием не медлят ни на мгновение. Нам быстро дают понять, что любой владелец — действительно «Господин».

— Я устала, — наконец призналась мне девушка, с трудом поднимаясь по лестнице.

Думаю, что помимо усталости её мучила боль в сбитой ноге.

Я быстро окинула взглядом широкую лестницу, посмотрев вверх и вниз. За исключением нас двоих никого.

— Давай отдохнём, — предложила я, и моя подопечная со стоном опустилась на ступеньку.

— Смотри, — обратила, не без гордости, моё внимание она, — как я сжимаю ноги вместе и развожу в стороны. Разве это не привлекательно?

— Увидев это, — улыбнулась я, — как мне кажется, мужчины могут испытать желание схватить вас за щиколотки и развести ваши ноги в стороны самостоятельно.

— О-о? — протянула девушка, с нотками радости в голосе.

— Следует вставать на колени, скромнее, вот так, — пояснила я, опускаясь на широкую ступеньку и плотно сжимая ноги вместе.

— Я должна так стоять на коленях? — уточнила она.

— Конечно, — кивнула я, и девушка немедленно сменила позу на более скромную.

— Поскольку я держу вас на поводке, — тут же поправила её я, — Вы должны стоять на ступеньку ниже меня.

Моя спутница, со счастливым выражением на лице, опустилась ступенькой ниже.

— Но ведь обычно Ты становишься на колени перед мужчинами иначе, не так ли? — осведомилась она.

— Вы любопытны, — заметила я.

— Итак? — не отставала она.

— Да, — признала я. — Но вообще-то, я, в некотором роде, отношусь к тому виду рабынь, о котором, как мне кажется, Вы, как свободная женщина, никогда ничего не должны были слышать.

— Ты — рабыня для удовольствий, — услужливо подсказала она.

— Ага, то есть Вы всё-таки слышали о нас? — улыбнулась я.

— Конечно, — закивала девушка. — У моего братца целых две таких. Он настраивает их друг против друга.

— Животное! — проворчала я.

— Зато он всегда хорошо обслужен, — усмехнулась она.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — согласилась я.

— Все рабыни находящиеся внизу — рабыни для удовольствий, — сказала моя подопечная и добавила: — Фина рассказала мне.

— Фина сама тоже рабыня удовольствия!

— Конечно, — кивнула она.

— Хозяин подземелий на меньшее не согласился бы, — усмехнулась я.

— Конечно, — кивнула девушка. — Он — сильный и властный мужчина.

— Ага, и он пашет на нас, словно бы мы полевые рабыни! — сказала я.

— Ой, не так уж сильно вас нагружают работой, — засмеялась она.

— Возможно, — согласилась я и, выпрямившись стоя на коленях, улыбнулась.

— Я думаю, что хозяин подземелий — человек добрый, — заявила девушка.

— Вы просто не чувствовали на себе его плеть, — фыркнула я.

— Должно быть это так волнует — быть объектом приложения чьей-то плети, — промурлыкала моя собеседница.

— Я предпочитаю не думать о плети, — буркнула я.

Меня пугала уже сама мысль об этом.

— Но ведь это так волнующе, — не отставала она, — знать, что Ты должна угождать, и что Ты объект наказания.

Я предпочла промолчать.

— Разве нет? — настаивала моя подопечная.

— Да, — наконец признала я.

Почему она, свободная женщина, с таким любопытством вникает в это? И вообще, что могут понимать в этих вопросах, такие как, она?

— И всё же, я думаю, что хозяин подземелий — человек добрый, — повторилась она.

— Возможно, — не стала спорить с ней я.

— Ведь если бы он не был таковым, — продолжила развивать тему моя собеседница, — он ни за что не позволил бы нам пойти сюда или делать что-то подобное, не так ли?

— Да, — признала я. — По крайней мере, я так не думаю.

— Вот и я об этом, — торжествующе воскликнула она. — Итак, Ты же не так встаёшь на колени перед мужчинами, не так ли?

— Не так, — кивнула я. — Я — рабыня для удовольствий. Соответственно, ожидается, что перед мужчинами я буду стоять на коленях с широко расставленными ногами, если, конечно, мы находимся не в присутствии свободной женщины.

— Вот так? — нетерпеливо спросила она, принимая, как ей казалось, нужную позу.

Я быстро окинула взглядом лестницу, проверив, что мы здесь одни. Было довольно тепло, день не так давно перевалил за вторую половину.

— Нет, — ответила я и пояснила: — Надо шире.

— Ох! — задохнулась она, легонько задрожав, и раздвинула колени ещё.

— Да, — кивнула я. — Так правильно.

— Значит вот так? — уточнила любопытная. — Перед мужчинами!

— Ага, — отозвалась я, — или даже ещё шире, всё зависит от конкретного владельца.

— Ай-и, — восторженно прошептала она.

— Да, вот так ещё лучше, — отметила я, когда одно её колено свесилось со ступени.

— Насколько же чувствительными это заставляет вас быть! — восхищенно вздохнула девушка.

— Верно, — согласилась я с ней.

— И насколько вы уязвимы!

— И это правда, — кивнула я.

— Это так возбуждает, — тяжело задышав, призналась мне она.

— А ещё это помогает нам постоянно помнить, что мы — рабыни, а также какого именно вида рабыни, — сказал я.

— Это возбуждает, — повторилась девушка.

— Возбуждает? — переспросила я.

— Уверена, что назначение этой позы намного глубже простого символизма и ритуала, — заявила она, — или просто желания продемонстрировать рабыне её уязвимость.

— Возможно, — уклончиво ответила я.

— Наверняка, по крайней мере, частично это задумано, чтобы пробудить рабыню, сделать её восприимчивой, почувствовать свою беспомощность.

— Честно говоря, я нисколько не сомневаюсь в том, — сказала я, — что нечто вроде этих соображений принимается во внимание теми животными, которые вынуждают нас принимать перед ними такую позу.

— Ах! — вздохнула моя собеседница.

— Но это также имеет свой эффект и на мужчин, — заверила я её.

— Признаться, я рада слышать это! — промурлыкала девушка, и посмотрела вниз на свои колени.

Руки моей подопечной были закованы за спиной, а поводок, закреплённый на её ошейнике я не выпускала из руки.

— Дженис, — позвала она меня, закончив любоваться своими обнажёнными коленями.

— Что? — откликнулась я.

— А тебе нравится стоять перед мужчинами на коленях вот так? — осведомилась она.

— О, пожалуйста! — простонала я.

— Ну пожалуйста, скажи мне, — не отставала нахалка.

— Я обязана отвечать? — уточнила я.

— Я понимаю, что сейчас я не могу просто взять и приказать, чтобы Ты сделала это, — ответила она. — Сейчас я — ничто, практически как рабыня переданная под твою ответственность. Так было договорено, такое мне поставили условие. Ну пожалуйста, Дженис! Пожалуйста, скажи!

— Да, — ответила я. — Я действительно люблю так стоять на коленях перед мужчинами. Меня это возбуждает. Кроме того, я считаю, это правильным для меня. По-моему, это правильно и подходяще для меня.

— Наверное, это заставляет тебя чувствовать себя очень женственной, — заметила девушка.

— Да, это так, — не стала отрицать я. — Но это нормально для женщины, чувствовать себя женственной. В этом нет ничего неправильного.

— Я — женщина, — вдруг заявила она. — И я тоже хочу чувствовать себя очень женственной.

— Но Вы ведь — свободная женщина, — напомнила я ей, но увидев страдание в её глазах, решила продолжить: — Есть два пола. Одному предназначено доминировать, а другому — нет. Каждый должен быть верен своей сущности. В этом мире эта основополагающая истина была признана, и в части социальной сферы наделена статусом закона.

— Я хочу быть верной своему полу, — прошептала девушка, — по-настоящему верной ему. Полностью верной ему.

— Осторожней, — предупредила я её. — Вы — свободная женщина.

Некоторое время мы сидели молча.

— Свобода драгоценна, — нарушила я молчание.

— У меня уже была свобода, — вздохнула она. — Я знаю на что это похоже. Теперь я хочу любви.

— Вот я — рабыня, — сказала я. — И я так и не нашла любви.

Горькие воспоминания на миг охватили меня, но я постаралась поскорее выкинуть их из головы.

— Что-то не так? — спросила моя собеседница.

— Ничего, — отмахнулась я, глотая слёзы.

Я не обязана была говорить ей правду, в конце концов, в данный момент она была для меня ничем, всё равно, что рабыней.

— Я думаю, что Ты — настоящая рабыня, Дженис, — негромко проговорила девушка.

— Да, — признала я. — Я — настоящая рабыня. И я была ей даже задолго до того, как меня привезли сюда, и надели ошейник.

— И Ты любишь быть рабыней! — улыбнулась она.

— Это может быть ужасно, быть рабыней! — покачала я головой.

— Ты любишь быть рабыней! — повторила моя подопечная.

— Да, — согласилась я. — Я люблю быть рабыней!

Девушка опустила глаза вниз, на свои колени, расставленные настолько широко, насколько она смогла. Она была, что называется, «рабски одетой». Одно соблазнительное бедро, левое, когда она опустилась на колени, появилось из-под коричневой тряпки, которая была обёрнута вокруг талии и завязана на узел. На ней был импровизированный хальтер. Мы сделали его из полос, нарезанных из обычной коричневой тряпки, переплетённых между собой. По своей непритязательности и открытости, получившийся результат можно было считать предельно близким к рабскому хальтеру. Кстати, это именно я решила, что она должна быть одета в эти короткие лохмотья. И именно я решила, оставить её живот открытым, причём настолько, насколько это было возможно, не выходя за рамки приличий, рабских, конечно. Несомненно, планируя такую одежду, я выражала что-то вроде моего отношения к её статусу, статусу свободной женщины. Именно так я думаю о вашем статусе, и тех, кем вы действительно являетесь, о свободных женщинах! Отбросьте свои вуали и одежды, и мы посмотрим, чего вы стоите на самом деле! Вот тогда мы увидим, что вы ничем не лучше и не выше нас, ничем не лучше рабынь! Да, возможно, я воспользовалась подвернувшимся случаем и уступила искушению немного отмстить ей, и в её лице всем свободным женщинам. А кроме того, как часто рабыне выпадает шанс одеть свободную женщину так, как ей, рабыне, захотелось бы её одеть? А как часто ей предоставляется возможность провести по городу одну из них «рабски одетой», с руками, закованными за спиной в наручники, и взятой на поводок? Как вам такой поворот? Сказать, что хозяин подземелий, когда я показала ему получившийся результат, был поражён, это ничего не сказать. Конечно, он скептически хмыкнул, когда пришёл в себя. Возможно, прежде он представить себе не мог того, что эта свободная женщина, ещё не изучившая мягкости и беспомощности рабыни, фактически была привлекательной и желанной особой, по крайней мере, для её нынешнего статуса. Тем не менее, надзиратель позволил нам выйти из подземелий как есть. А она, похоже, вообще нисколько не возражала против всего этого, и даже в целом относилась к происходящему, как к восхитительному приключению. Возможно, она не сочла бы происходящее настолько восхитительным, если бы она понимала, как на кого теперь смотрели на неё мужчины. Разве не привело бы это её в ужас? Какая свободная женщина посмела бы появиться на улице, выглядя, как говорится «рабски желанной»?

Несколько дней назад её выпустили из рабской клетки, висевшей над бассейном, пересадив в клетку, установленную неподалёку от нашей комнаты. Надо признать, что это была довольно удобная клетка, около восьми футов шириной и высотой, и десять футов длиной. И хотя внутри имелись кольца, она не была прикована к ним цепью. Ей даже кинули соломы на пол, поставили миску для еды, кувшин для воды и отхожее ведро. Роскошь застеленного соломой пола, несомненно, являлась признанием её статуса свободной женщины. Однажды утром мне приказали сложить одеяло и выползти из конуры раньше, чем обычно. Я проследовала за хозяином подземелий к камере свободной женщины. Не могу сказать, что идя за ним, я чувствовала себя уверенно, всё же в тот момент я боялась её. Рабыням в этом мире быстро дают понять, что свободных женщин, по неким причинам, относящихся к своим порабощённым сёстрам с непередаваемой злобой и ненавистью, следует опасаться. Но та свободная женщина, с которой я столкнулась в клетке, сильно отличалась от себя самой, какой она запомнилась мне по нашей первой встрече. Она опустилась на колени ещё при нашем приближении.

— Я нет никакой информации о вашем выкупе, Леди, — своим скрежещущим голосом сообщил ей хозяин подземелий, на что девушка только молча кивнула головой.

Я встала на колени позади мужчины, по левую руку от него. Это — обычное место для ведомой рабыни. На мне была типичная рабская туникау, короткая и предельно открытая.

— Поздравляю вас с улучшением вашего поведения, — буркнул надзиратель.

— Спасибо, сэр, — кротко поблагодарила она.

— Можете мне поверить, что здесь не самое худшее место в этих подземельях, — продолжил он. — Надеюсь, Вы понимаете, что мы, если на то будет желание, можем вернуть вас в клетку над бассейном.

— Да, сэр, — ответила девушка, склонив голову.

— Ну что ж, учитывая, что Вы не невольница, не могу не одобрить вашего поведения, — констатировал мужчина.

Пленница подняла голову, и мне показалось, что вид у неё был весьма озадаченный.

— Когда женщина находится в неволе, — пояснил хозяин подземелий, — у неё нет абсолютно никакого выбора, кроме мгновенного и безусловного служения, со всем возможным совершенством.

— Сэр? — переспросила она.

— Дженис! — рявкнул мужчина.

— Господин! — вскрикнула я поражённо.

— Почтение! — скомандовал он.

А немедленно упала на колени, согнула спину, упёрлась ладонями в пол и ткнулась головой между ними.

— Лизать и целовать, — бросил господин.

Я стремительно подползла к нему и, испуганно склонив голову, принялась целовать и облизывать его ноги и сандалии.

— Достаточно! — буркнул он и приказал: — На место!

Я торопливо отползла назад и замерла в ожидании следующей команды, но он больше не обращал на меня внимания.

— Видите? — осведомился надзиратель.

— Да, сэр, — задрожав, ответила пленница.

— Как мне кажется, Вы уже поняли кое-что из того, что может означать быть во власти мужчин, — сказал он.

— Да, сэр, — ответила девушка.

— На будущее, имейте в виду, — прохрипел мужчина, — что Вы по-прежнему находитесь в их полной власти.

— Сэр? — непонимающе уставилась она него.

— Хотя впредь, — усмехнулся надзиратель, — более опосредованно.

— Я не понимаю, — растерянно пролепетала девица.

— Я — свободный мужчина, — пожал он плечами. — У меня нет никакого желания продолжать неопределенно долгое время заниматься вами лично. Это совсем не то же самое, как если бы Вы были моей рабыней, девкой, волосы которой я мог бы расчесать и с кого я мог бы, кормя её и поя, получать некое удовольствие. Вы понимаете о чём?

— Да, сэр, — неуверенно кивнула она.

— К сожалению, — продолжил он, — у нас здесь в подземельях нет свободных женщин, чтобы проявлять внимание к подобным вопросам….

— Я понимаю.

— Дженис, — сказал хозяин подземелий, обращаясь ко мне и тыкая пальцем в клетку, — это Леди Констанция из города Беснита.

— Господин, — прошептала я в страдании.

— Леди Констанция, — теперь он смотрел на пленницу, — это кейджера Дженис.

— Дженис, — повторила леди.

— Госпожа, — дрожащим голосом отозвалась я.

— Ты не должна назвать ее «Госпожа», — оборвал меня тюремный надзиратель и, повернувшись к свободной женщине, объяснил: — Забота о вас, по большей части, будет лежать на её плечах. Кроме того Вы не будете доставлять ей проблем, и будете во всём ей Вы повиноваться.

— Да, сэр, — проговорила пленница.

Трудно описать моё изумление в тот момент.

— Кстати, женщины — продолжил он, поразив меня тем, что обращаясь к нам обеим, использовал одно и то же выражение «женщины». Нет, я, конечно, понимала, что мы обе женщины, однако при этом, оставаясь, в некотором смысле, в пределах одного и того же пола, относились к двум полярно противоположным его разновидностям, она к свободной, а я к рабской. Впрочем, с другой стороны, для него мы обе были тем же самым, обе женщинами перед его мужеством, — вам не стоит обмениваться какой-либо политической или военной информацией.

— Я мало что знаю о таких вещах, — поспешила заверить надзирателя свободная женщина.

Что касается меня, то я в этих вопросах, конечно, была практически полной невеждой. Тем не менее, только что на наши возможные разговоры было наложено ограничение, и это ограничение, несомненно, следовало уважать. Это был не тот мир, в котором, такие как мы, она пленница, а я рабыня, осмелились бы нарушить подобное предписание. Думаю, никто из нас двоих не горел желанием быть брошенной, к примеру, к тем ужасным существам в бассейне.

Затем хозяин подземелий повернулся и похромал из комнаты в коридор. Едва он миновал меня, как я подскочила и бросилась следом за ним. Это был мой первый день моей службы при свободной женщине. Той же самой ночью, взяв для неё еду и воду, я вернулась к её клетке.

— Отойдите к задней решётке, — велела я пленнице и она безропотно мне подчинилась.

Конечно, Леди Констанция не встала на колени. Я ведь не была мужчиной. Однако я в тот момент для неё была всё равно, что надсмотрщиком. Подозреваю, что в действительности она пока не знала, как ей вести себя со мной. Впрочем, как и я понятия не имела, как мне вести себя с ней. Правда, хозяин подземелий говорил мне не стесняться ставить её на колени, тем самым помогая ей не забывать, что она — узница тюрьмы. Ключ от её клетки висел на шнурке у меня на шее. Поставив посуду с едой и водой на пол, я открыла клетку и, повесив ключ обратно на шею, внесла пищу.

— Здесь полно охранников, — сообщила я, хотя не сомневалась, что она и сама должна была знать об этом.

— Конечно, — понимающе кивнула девушка.

Теперь Леди Констанция не казалась ни особо надменной, ни высокомерной. Было очевидно, с нашей первой встречи над бассейном в ней произошли значительные преобразования.

— Не пытайтесь убежать, — на всякий случай предупредила я, в конце концов, дверь теперь была открыта.

— Не буду, — отозвалась она.

— Вы не сможете убежать, — пояснила я. — Побег отсюда невозможен.

— Я знаю, — вздохнула пленница.

— Встаньте на колени, — скорее попросила, чем приказала я, не ожидая, впрочем, ничего хорошего.

К моему облегчению Леди Констанция опустилась на колени. Чуть помедлив и дав ей, не сводившей с меня взгляда, постоять в такой позе нескольких мгновений, я подошла и поставила миску с едой и чашку с водой на пол перед нею.

— Пока не трогайте, — остановила я девушку, уже потянувшуюся к пище.

Она сразу отдёрнула руки и удивлённо посмотрела на меня, стоявшую рядом с её порцией.

— Снимите вуаль, — приказала я, исполняя требование моего господина.

Моя подопечная вытащила булавки с левой стороны и, обнажив лицо, опустила вуаль, а затем аккуратно и грациозно, перебросила ткань за плечо. Следом за вуалью на спину упал капюшон её одежд сокрытия, сброшенный ею с головы. Девушка смотрела на меня, и при этом, насколько я могла судить по её глазам, не была ни рассерженной, ни оскорбленной.

— Ты — варварка, — заключила она.

— Да, — признала я, — та самая, кого Вы потребовали наказать.

— Верно, — кивнула Леди Констанция.

— Меня выпороли плетью, — сказала я.

— Ты заставила меня обнажить лицом.

— Наверное, в тот раз Вы не ожидали оказаться в такой ситуации, — предположила я.

— Нет, — вздохнула девушка.

— Я — та самая, что так ужасно говорит, — напомнила я ей.

— Ты говоришь красиво, — поправила меня она.

— Но с акцентом, — пожала я плечами.

— Да, — не стала спорить пленница. — У тебя есть акцент.

— Рабский акцент! — буркнула я.

— Он очень красивый, — попыталась заверить меня она.

— Но от этого он не перестаёт быть рабским! — заметила я.

— Да, — улыбнулась Леди Констанция. — Это — рабский акцент.

— Вы думаете, что мой акцент приятен? — поинтересовалась я.

— Он очарователен, — ответила она.

— Мне кажется, что Вы пытаетесь лгать, — усмехнулась я.

— Нет, — замотала головой девушка. — Наоборот, я пытаюсь привыкнуть говорить правду.

— Почему? — несколько удивилась я.

— Это ведь не имеет значения, не так ли? — спросила она.

— Нет, — кивнула я. — Полагаю, что нет.

Леди Констанция украдкой бросила взгляд на еду.

— Но это — рабский акцент, — повторила я.

— Да, — согласилась девушка. — Это — рабский акцент.

Судя по всему, она не ела с прошлой ночи и должна была ужасно проголодаться.

— Вы можете поесть, — наконец, разрешила я, и моя подопечная, не теряя времени, набросилась на еду, но при этом, к моему удивлению и, признаться, раздражению, сделала это не без изысканности. Следовало признать, что в ней чувствовались порода и рафинированность, свидетельствовавшие о поколениях благородных предков, которых не стоило бы ожидать в женщинах в моего вида. Я рискнула предположить, что будь она рабыней, то её манеры, свидетельствовавшие о таком происхождении и воспитании, могли бы представлять интерес для многих рабовладельцев, что впрочем, в любом случае, ничем не облегчило бы её неволи и не сделало бы её меньшей рабыней. Точно так же и акцент характерный для высшей касты, при всей его элегантности и отточенности, не сделал бы её кем-то другим, кроме простой рабыни. Такие, как она учатся служить и повиноваться так же быстро, как любая из нас.

— Вы едите очень изящно, — не удержалась я от похвалы.

Настолько же естественными выглядели в ней эти рафинированность и элегантность. Несомненно, причиной этого было её происхождение.

— И ваше лицо не лишено привлекательности, — добавила я.

Конечно, то, что она должна была снять вуаль, выставляя напоказ своё лицо, было не моим желанием, а лишь переданным через меня требованием надзирателя, но, в принципе, это было не столь уж важно, как могло бы показаться. В конце концов, я была женщиной, а это совсем не то же самое, как если бы с неё сорвал вуаль мужчина, звероподобный похититель, сделавший это с единственной целью, оценить её перспективы с точки зрения ошейника. Кроме того, в большинстве своём свободных женщин не волновало то, что они представали с открытым лицом перед обслуживавшими их рабынями. Так что я была уверена, что снятие вуали по моему требованию, несомненно, вещи для свободной женщину статусной, не должно было стать унизительным или оскорбительным. Впрочем, она и не показалась мне ни потрясённой, ни встревоженной. У меня даже возникло ощущение, что она сама была заинтересована в том, чтобы ясно дать нам понять подлинность понимания ею той новой для неё ситуации, в которой она должна была повиноваться. А, может быть, она полагала, что для неё было бы правильно, по тем или иным причинам, не срывать своего лица?

Леди Констанция оторвалась от тарелки и робко посмотрела на меня.

— Я не лгу вам, — сказала я ей. — Я ведь не свободная женщина, а рабыня. Меня могут ужасно наказать за попытку сказать неправду.

Теперь в её взгляде мелькнула благодарность.

— Я привлекательна? — поинтересовалась она.

— Да, — кивнула я.

— Правда ли, что я красива? — спросила она.

— Было бы правильнее, если бы это суждение вынес кто-нибудь из рабовладельцев, — заметила я, а затем не без злонамеренности добавила: — когда Вы раздеты и стоите на рабском прилавке.

— Я красива? — попыталась настаивать Леди Констанция.

— Думаю, что — да, — ответила я.

Руки девушки взлетели к горлу, плотнее запахивая одежды.

— Ты думаешь…, что я могла бы…, - пролепетала она, заикаясь, — быть достаточно… красивой, чтобы быть… э-э… рабыней?

— Стыдитесь, — воскликнула я шокировано, — свободная женщина.

— Пожалуйста! — взмолилась пленница.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Я предположила бы, что — да.

Леди Констанция ещё крепче прижала к себе свои одежды и, задрожав, опустила голову.

— Заканчивайте с едой поскорее, — посоветовала я, а когда пленница вернулась к своей прерванной лёгкой трапезе, не выдержала и призналась: — У меня были мысли о том, чтобы позаимствовать пару кусочков из вашей порции, но я этого не сделала.

— Спасибо, — прошептала она.

— Здешняя диета, несомненно, сделала вас стройнее, — сказала я, — но я не думаю, что они планировали продать вас. Полагаю, они по-прежнему ждут выкуп за вас.

На этот раз Леди Констанция не подняла головы и не оторвалась от еды. Нет, вообще-то мне показалось, что она дёрнулась, словно собиралась поднять голову и заговорить, но она этого не сделала. Тогда я встала напротив неё и опустилась на колени. Я была просто уверена, что она хотела что-то сказать мне, но, похоже, у неё так и не хватило духу на то, чтобы заговорить.

Вскоре миска моей подопечной, которую я поставила перед ней, окончательно опустела, и она, отодвинув её от себя, взялась за кубок, в котором была только вода.

— Наверное, это не совсем то, к чему Вы привыкли, — предположила я.

— Я благодарю за еду, — сказала она. — Это — то же, чем питаетесь вы?

— Это лучше, — вздохнула я. — Зачастую нам достаются только рабская каша и галеты.

— Сожалею, — вполне искренне посочувствовала Леди Констанция.

— Мы — рабыни, — пожала я плечами и, взяв ей миску и кубок, поднялась на ноги. — Пища рабынь, разработана таким образом, чтобы сохранять нас здоровыми, стройными и энергичными, такими, какими нас хотят видеть рабовладельцы. Всё то же самое, как с любым другим животным.

— Животным! — у моей подопечной перехватило дыхание.

— Конечно, — кивнула я. — Кстати, точно так же, как и других домашних животных, рабовладельцы могут кормить нас с руки со своего стола, когда мы стоим подле них на коленях, или бросать на пол перед нами объедки. Иногда они могут дать леденец, печенье или что-нибудь ещё. Всё зависит от настроения господина.

Я уже поворачивалась, чтобы уйти, когда испуганно уставившаяся на меня девушка прошептала:

— Пожалуйста! — и стоило мне повернуться к ней лицом, спросила: — А правда, что рабынь заставляют делать различные упражнения?

— Мы должны тренироваться, — ответила я, — Да, это важно для мышечного тонуса, совершенства фигуры, энергичности и много другого. Нам не позволено пренебрегать такими вопросами. Рабовладельцы держат это под строжайшим контролем.

— А ещё я заметила, что Ты очень чистая, — сказала пленница.

— Мы же не свободные женщины, — усмехнулась я. — Мы обязаны мыться часто. Мы должны содержать себя опрятными насколько это возможно, чтобы господин был нами доволен.

— Я несчастна, — вдруг всхлипнула Леди Констанция и, заметив мой озадаченный взгляд, пояснила: — Я столько времени провела в тесноте без движения.

— Зато теперь у вас большая клетка, — заметила я.

— Я чувствую себя очень грязной, — пожаловалась пленница, на что я могла только пожать плечами. — Ты только посмотри на меня!

Я окинула её оценивающим взглядом и принюхалась.

— Я грязная, — заявила девушка.

— Ну, да, — вынуждена была признать я.

Её одежда, возможно, та самая, в которой она была одета в момент похищения, вследствие долгой носки, сна в ней, контакта с дном и прутьями клеток, была изрядно испачкана. В цвете материи теперь преобладали оттенки от грязно-серого до грязно-коричневого, а местами и просто чёрного. Изначальные цвета поблёкли, ткань измялась, кое-где протёрлась и изорвалась. В общем, её облик в этих вещах иначе как жалким назвать было трудно.

Насколько же отличалась её теперешняя внешность, подумалось мне, от той свободной женщины, которая когда-то давно вошла в тот роковой магазин в Бесните.

— Должно быть от меня воняет, — предположила она.

— Я — рабыня, — напомнила я. — Для меня было бы неразумно обратить на это внимание.

— От меня точно воняет, — заключила Констанция.

— Да, так оно и есть, — признала я и, видя какой несчастной она стала, поспешила её успокоить: — Не бойтесь. — Это совсем не то же самое, как если бы Вы были рабыней. Вы — свободная женщина. Вам же нет нужды под страхом наказания, вычищать себя до блеска, постоянно помнить о своей внешности, содержать в чистоте тело и так далее. Вам нечего бояться. За пренебрежение чистотой, Вас, как свободную женщину, никто не накажет.

— Возможно, — чуть слышно прошептала девушка, себе под нос, — было бы, лучше быть таковой, чтобы за пренебрежение к чистоте могли наказать.

— Что? — переспросила я, полагая, что ослышалась.

— Ничего! — как-то испуганно мотнула головой она, отпрянув к решётке, при этом её руки взметнулись вверх, а кончики пальцев прижались к губам, словно она хотела упрекнуть их за то, что они позволили вырваться наружу этим милым неосторожным словам.

Я задержалась напротив неё ещё немного, решив, что, возможно, она хотела сказать мне что-то ещё, но, так и не дождавшись, Леди Констанция промолчала, отвернулась и сделала шаг к двери клетки.

— Дженис! — окликнула меня заключённая в следующее мгновение.

Я снова обернулась.

— Я ведь могу называть тебя «Дженис»?

— Почему нет? — пожала я плечами. — Ведь это — моё имя.

— Сегодня утром, — потупив глаза, нерешительно заговорила она, явно пребывая в замешательстве, — Э…, Ты лизала… и целовала… э… ноги мужчины.

— Да, — кивнула я.

— А вот мне никогда не приходилось этого делать, — сказала Леди Констанция.

— Но Вы же, свободная женщина, — напомнила я и, прочитав нетерпеливое ожидание и интерес в её глазах, добавила: — Для рабыни в этом действии нет ничего необычного.

— Это очень символично, — прошептала девушка.

— Да, в это вовлечено много символизма, — не могла не согласиться я. — И дело не только в том, что это способ, которым данная женщина ясно и недвусмысленно демонстрирует своё отношение к данному мужчине, давая понять, что она — его рабыня, а он — её господин. Смысл этого намного глубже и шире. К примеру, это ещё и путь, который наша женственность использует в качестве возможности выразить, особым способом и особому владельцу, своё широчайшее и глубочайшее почтение и покорность к основам его мужественности. Таким образом, значение этого акта простирается далеко за границы отношений данной конкретной пары. Скорее он имеет отношение к отношениям между мужчинами и женщинами вообще, к отношениям между мужественностью и женственностью, непосредственно к законам природы.

От меня не укрылась прокатившаяся по её телу дрожь, хотя я и не могла понять причин её возбуждения.

— Дженис! — воскликнула Леди Констанция, и не дождавшись моего ответа, шёпотом повторила: — Дженис.

— Что? — спросила я и вдруг поняла, что она сейчас скажет совсем не то, что она, возможно, собиралась сказать изначально, хотя, безусловно, это могло иметь некоторое отношение с предметом её интереса.

Внезапно мне показалось, что из коридора долетел звук шагов, и я воскликнула:

— Кажется, идёт охранник! Быстро прячьте лицо!

Но девушка, не шевелясь, стояла и смотрела на меня, словно не слышала или не понимала.

— Быстрее, — простонала я. — Быстрее!

Тут пленница вышла из ступора и торопливо зарылась лицом в вуаль, удерживая комок ткани обеими руками.

— Фух! — облегчённо вздохнула я. — Он свернул в другой коридор! Но боюсь, он может вернуться в любой момент. Я должна поскорее возвратить ключ хозяину подземелий.

Моя подопечная опустила руки, и вуаль повисла перед её телом.

— Вы не спешили прикрыть себя вуалью, — укорила я Леди Констанцию. — Он мог увидеть ваше лицо.

— Возможно, я должна была позволить ему увидеть его, — пробормотала она.

— Не будьте же столь бесстыдны! — воскликнула я.

— Но ведь Ты же не прячешь своего лица, — заметила моя подопечная.

— Но я и не имею права на это, — напомнила я. — Я — ничто, всего лишь рабыня.

— Постой, не уходи! — остановила она меня в тот момент, когда я уже поворачивалась к выходу.

— Оставайтесь на коленях, — напомнила я, заметив её намерение подняться на ноги.

Леди Констанция послушно, оставшись в прежней позе, снова позвала меня:

— Дженис!

— Ну что?

— Я тоже хотела бы тренироваться! — вдруг заявила она.

— Трудно тренироваться в одеждах сокрытия, — заметила я.

— Возможно, что-то можно придумать, — предположила девушка.

— Возможно, — пожала я плечами.

— Ты говорила, что часто моешься, — вспомнила она. — А где?

— Здесь есть цистерна, — ответила я.

— А мне могут разрешить там помыться? — поинтересовалась Констанция.

— Но ведь там моются рабыни, — объяснила я. — Животные.

— Я не возражаю! — поспешила заверить меня узница.

— Возможно, я могла бы отвести вас туда, когда там никого нет, — предположила я. — Но вначале я должна буду спросить разрешения у хозяина подземелий.

— Пожалуйста, пожалуйста, сделайте это для меня! — обрадовалась леди.

— Хорошо, — пообещала я.

— Дженис!

— Да?

— Я хочу с тобой подружиться!

— Но между нами не может быть никакой дружбы, — удивлённо заметила я. — Вы свободны, а я — рабыня.

— Я не столь уж отличаюсь от Вас! — воскликнула пленница.

— О-о, я страшно далека от свободы! — грустно засмеялась я.

— Это не совсем то, что я имела в виду, — прошептала она, заставив меня всерьёз задуматься над её словами.

Однако, как бы я не поворачивала сказанного моей подопечной, понять я её не могла. Порой бывает трудно понять этих свободных женщин.

Закрыв дверь и заперев замок, я повесила ключ себе на шею.

— Вы можете подняться, — сообщила я узнице.

Накрепко запертая дверь. Тяжёлый замок. Толстые прутья. Она надёжно удерживалась внутри клетки.

Перед тем как выйти из комнаты, я обернулась, посмотрев на девушку, и обнаружила, что она осталась стоять на коленях.

К моему некоторому удивлению хозяин подземелий был даже обрадован пожеланием свободной женщины вымыться, и разрешал мне на следующий день, отвести Леди Констанцию к цистерне, в тот момент, когда та будет свободна.

Но с каким удовольствием мылась моя подопечная!

— Ну а теперь я достаточно красива, чтобы быть рабыней, как Ты думаешь? — спросила она меня немного позже, когда довольная, стояла на коленях около цистерны, отжимая воду из вымытых волос.

— Да, — кивнула я. — Думаю, что Вы неплохо смотрелись бы в ошейнике.

Леди Констанция радостно рассмеялась, а я окинула взглядом сваленные в кучу предметы её одежды. Ничего кроме отвращения они у меня не вызывали!

— Я постираю их для Вас, — предложила я ей.

— Нет! — вскинулась она. — Я сама их отстираю!

— Вы — свободная женщина, — напомнила я. — Свободные женщины, по крайней мере, такие как Вы, не занимаются подобными делами.

— Пожалуйста, — попросила моя подопечная. — Я хочу сама!

— Вы хотите работать? — удивилась я.

— Да, — ответила девушка. — Дай мне работу! Покажи мне те работы, что выполняют рабыни!

Я поражённо уставилась на неё.

— Ну тебя же обучали работать, я права? — осведомилась она.

— Да, — ответила я.

За время моего обучения мне пришлось научиться исполнять многочисленные работы, которые обычно рассматриваются, как рабские. Например, опытные рабыни, преподавали мне и другим как следует правильно шить, стирать, мыть пол, готовить еду, полировать металл и ухаживать за кожаными вещами. Когда кто-то покупает женщину, даже рабыню для удовольствий, обычно он как само нечто собой разумеющееся ожидает, что та знакома с такими работами. Да, даже от рабыни для удовольствий, которая, как предполагается, более знакома с методами доведения мужчины до полного безумия от страсти, может ожидаться исполнение работ вроде выпечки хлеба или починки одежды, под наблюдением хозяина или без оного, в зависимости от желания рабовладельца.

— Научи меня стирать! — попросила Леди Констанция. — Как стирают рабыни?

— Думаю, что тем же самым способом, которым стирают свободные женщины из низких каст, — растерянно ответила я.

— Ну покажи же мне, — принялась канючить девушка.

— Вставайте на колени около цистерны, — сказала я. — Завяжите волосы узлом на затылке, чтобы они не падали в воду и не намокали. Далее берём предмет одежды окунаем в воду, вытаскиваем, месим и бьём о камень, снова и снова. Просто мочим и бьём. Нелёгкий труд. Тяжёлый. Отнимает много времени. Начинайте.

Первым делом леди взяла свою вуаль и окунула её в воду.

На следующий день я пришла к её клетке раньше. Она сама меня об этом попросила. Надзиратель дал на это своё разрешение. Как только я вошла в комнату, девушка встала на колени и сняла вуаль, причём, даже не дожидаясь моего распоряжения сделать это.

— Приветствую, — поздоровалась я.

— Приветствую, — отозвалась моя подопечная.

— Я могу встать? — осведомилась она.

— Да, — разрешила я.

К моему удивлению, поднявшись на ноги, девушка сняла с себя верхнюю одежду и, отложив её в сторону, осталась стоять передо мной в лёгком, шёлковом, похожим на ночную рубашку, предмете нательного белья. Я не могла не отметить краткости этого платьица. Конечно, это не было, насколько я поняла, предметом одежды, которые позиционируются с рабскими. Однако мне сразу стало интересно, рассматривали ли свободные женщины, хотя бы иногда, себя в зеркале одевшись в такие одежды. Вспомнилось, как я сама, боже, как давно это было, задавалась вопросом, как я выглядела бы, будь мои запястья связаны, а на моей шее красовалась бы цепь. Затем пленница снова опустилась на колени.

— А что если сюда зайдёт кто-нибудь из охранников и увидит вас? — спросила я.

— Это не имеет значения, — легкомысленно отмахнулась моя подопечная.

— Не стоит совершать поступки, о которых потом можно пожалеть, — посоветовала я. — Неужели Вы не понимаете того, в какое состояние ваш вид, я имею в виду то, как Вы выглядите сейчас, может привести мужчину!

— В каком смысле? — спросила она.

— Лучше не спрашивайте меня, — предупредила её я. — Вы же свободная женщина!

Я даже не осмеливалась объяснять ей, какой мощью наполнено желание мужчин, что обитают в этих местах, беспощадных и властных.

— Дженис, — позвала она.

— Что? — откликнулась я.

— Я готова к упражнениям, — заявила Леди Констанция.

— Не говорите глупостей, — попыталась осадить её я.

— Но я сама ничего не знаю о таких вещах, — просительно уставилась на меня она. — Ну пожалуйста!

— Ну хорошо, — сдалась я, и уточнила: — Какого рода упражнения Вы хотели бы выполнить?

— Те, которые выполняют рабыни, — ответила пленница.

Я на секунду задумалась. На мой взгляд, её тело действительно нуждалось в некотором тренинге. Слишком долго она просидела узкой клетке почти без движения. Но почему, спрашивала я себя, ей так хочется пройти через комплекс упражнений, разработанный специально для рабынь? Лично для меня это было непостижимо. Но с другой стороны, кто из рабынь может похвастаться, что она могла командовать свободной женщиной? А на самом деле, не будет ли забавно устроить ей рабский тренинг?

— Встать! — скомандовала я. — Ноги поставить широко! Развести руки в стороны!

Боюсь, в тот раз я была к ней не слишком снисходительна. Впрочем, чем требовательнее я наседала на Леди Констанцию, тем нетерпеливей, тем рьяней, тем послушней, беспомощней и покорней становилась она. Впоследствии я отвела её к цистерне, что она могла сполоснуть тело и своё нижнее платье.

После того раз она делала показанные ей упражнения на регулярной основе. Но как-то раз она задала мне совсем странный вопрос:

— А что такое шаги рабыни? — спросила она меня.

— Это — движения, позиции, положения, позы и так далее, — подбирая слова, объяснила я, — специально разработанные, чтобы продемонстрировать рабыню во всей красе.

— Проведи меня через них! — тут же потребовала моя подопечная.

— Вы же свободная женщина, — опешила я. — Вы просите меня провести вас через шаги рабыни?

— Да! — закивала она головой.

— Да Вы с ума сошли!

— Ну пожалуйста! — затянула она свою привычную песню, уже изучив меня и зная, что я не смогу отказать.

— Вот так, — выдохнула я, спустя несколько минут, — рабыня может быть проведена через эти позы.

— Да, да! — воскликнула свободная женщина.

Глаза широко распахнуты. Дыхание срывается. Грудь тяжело вздымается в попытках протолкнуть воздух в лёгкие. Тело, лежавшей передо мной животом прямо на камнях девушки, блестит от пота.

— Разумеется, — сказала я, — если бы вас действительно проверяли в деле, то можно было бы ожидать некоторых отличий. Наверняка, Вы были бы обнажены и в ошейнике. На моём месте стоял бы мужчина с плетью или стрекалом в руке. Причём мужчина, скорее всего, был бы не один. Ну, и так далее.

— Понимаю, — с трудом переводя дыхание прошептала Леди Констанция.

— Тем не менее, — продолжила я, — думаю, теперь у Вас есть понимание того, что может быть вовлечено в этот акт.

— Да, — прошептала она в страхе. — Спасибо, Дженис.

— Наверное, теперь Вы сожалеете о своей просьбе, — предположила я.

— Нет, — покачала головой пленница.

— И Вы не чувствуете себя оскорблённой или униженной? — спросила я.

— Нет, — ответила она.

Пожав плечами, я покинула клетку, не забыв закрыть за собой дверь. Уже выходя в коридор, я оглянулась назад, констатировав, что узница всё ещё лежит на полу в своём крохотной платьице, которое она носила во время наших занятий. Высоко задравшийся подол нисколько не скрывал её прекрасных ног. Мне показалось, что Леди Констанция была изрядно напугана.

Испуг испугом, но уже на следующую ночь она заявила мне, что хочет узнать что-нибудь об интимных упражнениях рабынь. Я даже представить себе не могла, откуда она, свободная женщина, могла разузнать об их существовании.

— Насколько беспомощны вы! — шумно вздохнула моя подопечная, когда я закончила краткое описание так заинтересовавших её упражнений.

— Да, — не могла не согласиться я. — Мы, действительно беспомощны.

Когда в этот раз я оставила клетку и заперев дверь на замок, окинула узницу взглядом, она по-прежнему стояла на коленях.

— Я бы на вашем месте надела вуаль и одежды сокрытия, — не смогла я удержаться от совета.

— Дженис? — переспросила она, выходя из состояния глубокой задумчивости.

— Охранник обязательно зайдёт сюда во время обхода, — предупредила я. — Не думаю, что будет разумно позволить ему видеть вас, в таком виде.

— Почему? — спросила Леди Констанция.

— Думаю, для всех будет лучше, — пожала я плечами, — если он не узнает, насколько Вы красивая.

— Почему? — полюбопытствовала пленница.

— Он может принять Вас за рабыню, — объяснила я.

— Понимаю, — улыбнулась она.

— Разве вам не кажется, что это может быть ужасно, — поинтересовалась я.

— Не-а, — мотнула головой Леди Констанция.

— Ох, — выдохнула я.

— А что будет, если он так и сделает? — спросила она.

— О, Вы даже представить себе не можете того, что такое быть объектом необузданного, неистового, не поддающегося контролю мужского желания, — покачала я головой. — Вы просто не в состоянии понять того, что каково это, быть бесправным объектом такой жажды и страсти, которая может быть разожжена только женщиной, находящейся в неволе.

Девушка ошарашено уставилась на меня.

— Представьте себе, мужчины запросто могут убить за нас, — сказала я.

— Я понимаю, — испуганно прошептала она.

— За нас даже войны велись, — добавила я.

— Да, я знаю об этом, — кивнула моя подопечная.

— Безусловно, — усмехнулась я, — некоторые мужчины предпочитают золото, но даже золото обычно ценится не само по себе, а за то, что на него можно приобрести, в том числе и купить кого-то из таких как мы.

— Я понимаю, — шёпотом проговорила девушка.

— Несомненно, решётки защитили бы вас, — сказала я. — Вы всегда могли бы отходить к другой стороне всякий раз, когда охранник попытался бы до вас дотянуться. Признаться, я не думаю, что хозяин подземелий разрешил бы ему взять ключ.

— А что, если бы он смог открыть клетку? — полюбопытствовала узница.

— И взял бы вас как рабыню? — уточнила я.

— Да, — быстро закивала она головой.

— Спросите лучше о возможности чего-нибудь не столь ужасного, — простонала я.

— Дженис! — просительно протянула Леди Констанция.

— Если бы он взял вас, то, несомненно, обращался бы с вами так, словно Вы рабыня, — пояснила я.

— И что бы он делал при этом?

— Ну не знаю, — пожала я плечами. — Например, он мог бы оплеухой и сбить вас на пол, где Вы смогли бы быстро изучить то, что означает для мужчины, получить от вас удовольствие. И это было бы всего лишь началом.

— И я должна была бы обслуживать его?

— Причём очень продолжительное время, — заверила её я, — исполняя все его самые извращённые прихоти.

— Но Ты ведь не спрятана за решеткой, — заметила девушка, — значит ли это, что тебя часто и без разбора хватают все кому не лень.

— Для моего использования существует список, — пояснила я, впрочем, не уточнив, что, по моему мнению, в том списке моё использование было излишне строго ограничено. Как мне казалось, тому было две причины, во-первых, это сделало меня чем-то вроде приза за охранников, таким образом, удовольствие, которое они получали не столь часто как могли бы желать, служило своего рода инструментом их контроля, а во-вторых, служило инструментом уже моего собственного контроля. Само собой разумеется, эту вторую причину я крайне не одобряла, однако нисколько не сомневалась в её эффективности. Есть много способов управлять женщиной и, конечно, одним из них является контроль над её удовлетворением.

— В моем городе, Бесните, — удивлённо заговорила моя подопечная, — рабыни многочисленны. Мужчины их видят во множестве, не обращая на них особого внимания. В большинстве районов города невольницы могут ходить относительно безопасно.

— Несомненно, многие мужчины вашего города владеют собственными рабынями, — пожала я плечами, — либо имеют доступ к ним, возможно, в тавернах или борделях.

— Конечно, — согласилась Леди Констанция, и тут же осведомилась: — Но разве здесь, в городе над этими подземельями это как-то по-другому?

— Да, — кивнула я и не удержалась от улыбки. — В этом городе недостатка в рабынях не ощущается.

И, конечно, это было чистой правдой. Признаться, меня саму поразили количество и красота здешних рабынь. Вообще, этот город показался мне чрезвычайно богатым. Впрочем, для меня было вполне ожидаемо то, особенно если учесть натуру мужчин этого мира, что многие из его богатств будут носить ошейники. Надо заметить, что мне уже разрешали, как другим моим товаркам, конечно, время от времени и ненадолго покидать подземелья. Город наверху оказался очень красивым. Можно было сказать, что это была величественная и прекрасная друза драгоценных камней, выросшая высоко в горах.

— Значит ли это, что для рабыни можно быть не в клетке, и при этом быть в относительной безопасности? — спросила пленница.

— Полагаю, что да, — ответила я, — при условии, что она соответствующем ошейнике, свидетельствующем о её принадлежности и прочие условия.

— А тебе когда-нибудь разрешали выходить наверх? — полюбопытствовала она.

— Иногда, — ответила я.

— А в город? — уточнила Леди Констанция.

— Несколько раз, — кивнула я.

— Я могу встать на ноги? — осведомилась она.

Я окинула взглядом девушку стоявшую на коленях за решёткой и сказала:

— Да.

Узница поднялась и, подойдя вплотную к решётке, вцепилась в прутья и почти скороговоркой заговорила:

— Ты была так добра мне, Дженис. Ты разрешаешь мне мыться, Ты позволяешь мне стирать одежду, Ты даже научила меня упражнениям!

— Я это делала как рабыня, — пожала я плечами.

— Пусть так! — воскликнула она.

— На самом деле, это — хозяин подземелий, надзиратель здешней подземной тюрьмы даёт разрешение на такие вещи. В конечном счете, именно его слово остаётся последним.

Вдруг Леди Констанция, не сводя с меня взгляда, встала на колени перед решеткой. Что интересно, я от неё этого не требовала.

Заглянув в её глаза, я не заметила в них ожидаемой насмешки. Она, свободная женщина, стояла передо мной на коленях! Передо мной, перед рабыней! И я была не в состоянии осмыслить этого. Однако следует признать, что у меня, у рабыни, не вызвало неприятных ощущений, видеть свободную женщину вставшую передо мной в такую позу.

А ещё я не могла не рассмотреть блестевших в её глазах слёз.

— Дженис, — негромко сказала она.

— Что? — спросила я.

— Я прошу! — всхлипнула моя подопечная. — Я умоляю!

В первый момент я предположила, что она сейчас попросит карамель или что-нибудь из выпечки. Я даже подумала, что хозяин подземелий не откажет ей в такой малости. Всё же, её поведение в последнее время заметно улучшилось.

— Ну что? — подтолкнула её я.

— Я так давно не видела солнце, Дженис, — прошептала Леди Констанция. — Я так хочу увидеть солнце!

— Не поняла, — озадаченно пробормотала я.

— Я хочу выйти наружу, — сказала она. — Возьмите меня с собой наверх! Я хочу увидеть солнце! Я хочу посмотреть на небо!

— Как можно это сделать? — попыталась протестовать я. — Это же не торговый город, это совсем не похоже на центр международной коммерции. Там наверху логово бандитов, налётчиков и воинов. Там нет свободных женщин из других городов, бродящих в поисках достопримечательностей.

— Я много думала на этот счёт! — заявила девушка. — Меня надо переодеть!

— В кого переодеть? — не поняла я.

— В рабыню, конечно! — ошарашила меня моя подопечная. — Тогда я не привлеку к себе особого внимания. Ведь Ты сама говорила, что там наверху таких как Ты много.

— Ну да, их хватает, — не могла не согласиться я.

— Пожалуйста, Дженис! — взмолилась узница.

— У тебя нет ни единого шанса на побег отсюда, — напомнила я.

— Я знаю, — поспешила заверить меня она.

— А если Вы будете одеты как рабыня, — добавила я, — то таких шансов даже меньше.

— Я знаю, — кивнула девушка.

— И ваше тело будет практически обнажено, — предупредила я. — Так что любой мужчина сможет рассмотреть вас, просто случайно взглянув в вашу сторону.

— Я понимаю, — сказала она.

— И Вы считаете это приемлемым? — осведомилась я.

— Да!

— Не уверена, что Вы понимаете то, — сказал я покачав головой, — что это такое, быть осмотренной мужчинами, как рабыня.

— Ну пожалуйста! — принялась канючить пленница.

— Вам не будет разрешена вуаль, — сообщила я. — Ваше лицо будет обнажено, выставлено на всеобщее обозрение.

— Но меня ведь никто не узнает! — воскликнула она. — Ну как Ты не можешь понять? Они же не сообразят, что рассматривают свободную женщину, особенно такую как Леди Констанция из Беснита! Некоторые люди предпочитают прятать лицо под масками, чтобы не быть узнанными. Я же, наоборот, скрою свою личность, открыв лицо!

— Хорошо, что этого не слышит тюремный надзиратель, — пробормотала я.

— Ну так попросите его за меня, попросите его об этом, я прошу Вас. Пожалуйста, Дженис!

— Ну хорошо, я передам вашу просьбу, — сдалась я. — Но Вы уверены, если, конечно, хозяин подземелий согласится пойти вам навстречу, в том, что действительно готовы пойти на такое переодевание?

— Да! — чуть не закричала обрадованная Леди Констанция.

— Правда у нас нет подходящей для вас рабской одежды, — вспомнила я.

— Уверена, Ты что-нибудь сможешь придумать, — заявила она. — Подойдёт что угодно!

— Даже тряпка? — не удержалась я от некоторой язвительности.

— Да! — заверила меня она.

Признаться, идея мне нарядить свободную женщину в тряпку, показалась мне забавной!

— Вы должны будете носить ошейник, — напомнила я.

— Ошейник! — негромко вскрикнула девушка, испуганно прижав руку к горлу.

— Разумеется, — кивнула я.

Леди как-то сразу напрягалась и пошла на попятный:

— Никогда. Это невозможно!

Похоже, что моя подопечная ясно представляла себе символизм и значимость этого атрибута. В конце концов, она была свободной женщиной и уроженкой этого мира. Впрочем, я, будучи рабыней, понимала символизм и значение этого ничуть не хуже. Насколько чётко эта деталь отмечала разницу между нами, между рабыней и свободной женщиной!

— Это должно быть только так и никак иначе, — заявила я.

Узница задрожала. Мне показалось, что её мысли мечутся между двух взаимоисключающих требований и никак не могут выбрать что-то одно. Всё выглядело так, словно внутри неё боролись две женщины, одна, та, что хотела быть такой, какой от неё ожидалось, что она будет, а другая отчаянно хотела быть такой, какой она хотела быть.

— В этом городе девка без ошейника, — попыталась объяснить я, — немедленно привлечёт к себе внимание и вызовет подозрение.

Кстати, я нисколько не сомневалась, что подобное утверждение было бы истинно и для любого другого из городов и местечек этого мира. Действительно, как можно представить себе рабыню без ошейника? Мужчины просто не ожидают увидеть рабыню без этого атрибута.

— Я просто не осмелюсь вывести вас на поверхность, если на вас не будет ошейника, — предупредила её я.

— Не уверена, что наберусь храбрости на то, чтобы зайти настолько далеко, — прошептала Леди Констанция.

Мне оставалось только пожать плечами и облегчённо вздохнуть.

— Это действительно так необходимо? — спросила девушка.

— Абсолютно, — заверила я её.

— А какой должен быть ошейник? — уточнила она.

— Рабский ошейник, — ответила я, — обычный ошейник, как на любой рабыне.

— Нежели нельзя надеть что-то ещё? — поинтересовалась узница. — Что-то, что могло бы внешне напоминать такой ошейник?

— Нет, — отрезала я. — Это должен быть рабский ошейник. Только подлинный рабский ошейник.

Леди побледнела. Всё, подумала я не без облегчения, вот и конец этой истории. Но внезапно, на лице моей подопечной появилось выражение твёрдой решимости, девушка задрожала всем телом, и как мне показалось, это была дрожь восторга и возбуждения, словно она пришла к какому-то непростому решению, словно она решила перейти своего рода некий Рубикон.

— Конечно, — выдохнула пленница. — Конечно, я должна быть в ошейнике. Конечно! Надень его на меня! И пусть это будет ошейник настоящей рабыни. Конечно! Да! Надень на меня рабский ошейник!

— Эй, это должен быть подлинный рабский ошейник, — в который раз напомнила я. — Фактический рабский ошейник.

— Конечно, — кивнула она.

— И он будет на Вас. По-настоящему, а не понарошку, на вашем горле, — сказала я.

— Конечно, — согласилась Леди Констанция.

— И он должен будет быть заперт, — продолжила я. — И ни у вас, ни у меня не будет возможности снять его.

У меня не было никаких шансов уговорить Тарска на эту авантюру, если бы ошейник не был заперт на её шее, если она не была надёжно заключена в его пределах, да я, честно говоря, сама бы на неё не пошла. Это обстоятельство сделало бы мой контроль над ней полным. Случись так, что она хотя бы на ан сбежала из под моей опеки, и ответственность за это легла бы на мои хрупкие плечи, точнее упала бы на мою бедную спину, причём не один раз. Кроме того, это было бы ужасно опасно, в том случае, если бы кто-либо, например стражник, случайно или намеренно, решил бы проверить и обнаружил, что ошейник не заперт.

— Пусть он будет заперт! — сказала она. — И пусть я буду в нём абсолютно беспомощна!

— Вы что, правда согласны на то, что он будет заперт? — изумилась я.

— Да, — подтвердила Леди Констанция. — Я хочу быть беспомощной в нём!

— Именно такой Вы и будете, — покачала я головой.

— Да, — решительно кивнула головой узница. — Да!

— Пожалуй, хотя это — такая мелочь, которой Вы вряд ли когда-то интересовались, — сказала я, — но существует небольшая компенсация за это унижение.

— Какая же? — заинтересовалась моя подопечная.

— Рабский ошейник очень привлекательно смотрится на женщине, — сообщила я ей. — Те монстры, которые их придумали и сделали, несомненно, имели в виду этот аспект. Он значительно увеличивает красоту, привлекательность и желанность женщины.

— Конечно же, меня это не интересует, — заявила Леди Констанция.

— Конечно, нет, — поддержала её я.

— А как Ты думаешь, — тут же полюбопытствовала она, — я была бы привлекательна в таком ошейнике?

— И даже потрясающе соблазнительна, — польстила я ей. — В ошейнике Вы были бы сногсшибательны.

— О-о? — протянула Леди Констанция с нотками недоверия в голосе.

— Точно вам говорю, — заверила её я. — Но, Вы также должны быть готовы к тому как это воздействует на мужчин. Ведь ошейник говорит им, что Вы — та, кто принадлежит им, что Вы прекрасны и беспомощны, что Вы — кейджера, что Вы живёте для них, для служения им и для их удовольствия.

— Вероятно, это имеет и своё влияние на женщину, — предположила она.

— Да, так и есть, — поддержала её я, впрочем, решив не развивать эту тему дальше, как ненужную и, наверное, неподходящую, всё же она была свободной женщиной.

— Впрочем, такие вещи меня, конечно, не интересуют, — делано отмахнулась девушка.

— Конечно, нет, — не стала спорить я.

В конце концов Леди Констанция была свободной женщиной, а следовательно лгать ей не возбранялось, делать это она могла абсолютно безнаказанно. Что до меня самой, то изобличение во лжи, скорее всего, закончилось бы для меня беспощадной поркой.

— Пожалуйста, дорогая Дженис, — попросила узница, причём совершенно искренне. — Пожалуйста, передайте мою просьбу хозяину подземелий!

Я задумчиво смотрела на стоящую, на коленях девушку и размышляла. Честно говоря, мне не хотелось рисковать и гневить хозяина подземелий.

— Я так хочу увидеть солнце! — заплакала Леди Констанция.

А может быть были и другие причины, более веские чем эта, спрашивала я себя?

— Признаться, я не уверена в том, что нам стоит затевать это, — пробормотала я.

— Ну пожалуйста, Дженис! — всхлипнула пленница, и это перевесило чашу весов в её пользу.

— Хорошо, я спрошу его, — окончательно сдалась я.

Тем же вечером я, опустившись на колени перед хозяином подземелий, дрожа от страха, спросила:

— Господин, я могу говорить?

— Говори, — буркнул он, и я передала ему просьбу Леди Констанции, каждую секунду с ужасом ожидая его оплеухи.

— Она хочет увидеть солнце, — добавила я в конце.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся мужчина, — Вот только ещё больше она хочет обнажиться и посмотреть как украсят её тело рабские тряпки.

— Господин! — не удержалась я от восклицания, шокированная его словами.

— Что, разве не это не то, чего хотят все женщины? — осведомился он.

— Я не знаю, Господин, — пролепетала я.

— А тебе самой, этого не хочется? — поинтересовался мужчина.

— Да, Господин, — смело призналась я и, помолчав, добавила шепотом: — Но я — рабыня.

— Точно так же, как и все женщины, — проворчал надзиратель.

Я вздрогнула и опустила голову. Мне трудно было судить, насколько истинно было его утверждение. Конечно, некоторые из женщин, которые попали в одну со мной учебную группу, с яростью отрицали это, особенно в первые дни. Но порой, по ночам, до меня долетали их крики, в которых они, во сне, благодарили владельцев. Кроме того, обучались они быстро и старательно. А чуть позже мне частенько приходилось слышать их разговоры между собой, в основном касавшиеся того, с каким нетерпением они ожидали своей продажи, и обсуждения их надежд относительно будущих владельцев.

— Господин, — обратилась я к хозяину подземелий снова, — я могу говорить?

— Да, — ответил тот.

— Я не знаю причины, по которой меня сюда доставили.

— Потому, что тебе ещё не сообщили этого, — отмахнулся от меня надзиратель.

— Может я оказалась здесь, чтобы заботиться о свободной женщине, Леди Констанции? — попыталась я зайти с другой стороны.

— Нет, — буркнул он.

— Но для чего же тогда? — не отставала я.

— Ты узнаешь это своевременно, — сказал Тарск.

— Господин! — простонала я.

— Любопытство, — назидательно проворчал хозяин подземелий, — не подобает кейджере.

— Да, Господин, — прошептала я. — Простите меня, Господин!

А уже два дня спустя я первый раз завязала на узел тряпку, обёрнутую вокруг бёдер Леди Констанции, и, как только она выпрямилась, натянула через её голову хальтер.

— Ох! — только и смогла выговорить моя подопечная, стекла на колени и, поёрзав, уточнила: — А оно, правда, должно быть настолько узким?

— Конечно, — заверила её я.

— Но почему? — удивилась она.

— Чтобы показать вас с наилучшей стороны, — объяснила я.

— Понятно, — выдохнула девушка.

— Надеюсь, Вы не возражаете? — осведомилась я.

— Нет!

— Когда мы пойдём, попытайтесь следить за каждым своим движением, — напутствовала её я.

— Я постараюсь, — пообещала она.

Тряпка, опоясывавшая её бедра, не имела никакого закрытия снизу, в общем, полностью аутентичный предмет рабской одежды. Обычно рабыне отказано даже в минимальном прикрытии её интимных мест. Она должна быть уязвимой и доступной вниманию владельца немедленно и с минимумом неудобства для него.

— Я в ужасе, — заявила пленница.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Боюсь, что я даже не представляю, как в этом ходить, — призналась Леди Констанция.

— Уверена, что Вы знаете, как следует в этом ходить, — улыбнулась я.

— Как рабыня, — проворчала девушка.

— Это всего лишь означает, что идти надо свободно, легко, красиво, изящно, с непринужденностью и очарованием, демонстрируя окружающим свою радость от вашей неволи и женственности, не стесняясь своей женской уязвимости.

— Боюсь, у меня не получится, — вздохнула моя подопечная.

— Поверьте, у Вас не возникнет никаких трудностей с этим, — попыталась подбодрить её я.

— Это так отличается от того, к чему я привыкла, — сказала она.

— Да ладно, — отмахнулась я.

— Конечно, ведь в одеждах сокрытия мы должны двигаться степенно, с достоинством, тщательно выверяя шаг.

Интересно, а как ещё можно было ходить в такой сбруе, столь декоративной и тяжёлой, так ограничивающей и стесняющей движения? Хотя, конечно, куда деваться, если ты свободна.

Насколько отличались такие одеяния от привычной мне откровенной лёгкости рабских одежд, обычно открытых, мало что скрывающих, зато предоставляющих конечностям женщины предельную свободу движений. В результате оказывается, что в такой одежде рабыня может наслаждаться куда большей свободой, чем её свободная сестра. Безусловно, при этом её ошейник никуда не исчезает.

— Ты действительно думаешь, что в этом у меня всё получится? — спросила она меня с оттенком страха в голосе.

— Получится, — заверила её я.

— Думаешь, что найдётся кто-то, кто действительно сможет принять меня за рабыню? — уточнила моя подопечная.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — постаралась успокоить я её.

— Понимаю, — вздохнула девушка.

— Конечно, принимая во внимание тот факт, что Вы не прошли обучения и ни разу не чувствовали на себе плеть и прочие прелести дрессировки, — добавила я, — вашим движениям будет далеко до изящности и красоты более опытной девушки, той, кому полностью был преподан смысл её ошейника.

Мне вспомнилось, как мои собственные неказистые жесты и позы, доставшиеся мне в наследство из моего земного прошлого, были быстро и жёстко исправлены ударами стрекала в первые же дни нахождения в загонах. Мужчинам нравится, видеть перед собой красивых рабынь, причём красивых во всех деталях и малейших нюансах.

— Впрочем, — пожала я плечами, — я не думаю, что это будет иметь особое значение. Мы просто выдадим вас за новообращённую рабыню. Это обычное дело, так что всё будет в порядке. Если на вас и обратят внимание, то только чтобы отметить вашу волнующую привлекательность, да и то скорее с точки зрения вашего будущего потенциала, того что можно будет сделать из вас потом, чем того, что они могли получить бы сейчас.

— Что они могут получить от меня, и сделать из меня? — ошеломлённо переспросила леди.

— Да, — кивнула я.

— Понятно, — прошептала она.

Затем я продемонстрировала ей ошейник, который любезно предоставил хозяин подземелий.

— Как мне сказали, на нём написано имя — «Тута», — сообщила я.

— Ты не умеешь читать? — удивилась узница.

— Нет, — развела я руками.

Леди Констанция осторожно взяла ошейник и осмотрела его.

— Действительно, — кивнула она. — Здесь выгравировано «Тута».

— Мне жаль, что вам досталось такое имя, — посочувствовала я. — Признаться, я надеялась на что-то более аристократичное, более престижное.

— Ничего страшного, — поспешила успокоить меня «Тута». — Оно прекрасно.

— А мне сказали, что это — обычная рабская кличка, — несколько опешила я.

— Ну да, — согласилась пленница. — Мне много раз приходилось слышать его. Обычно так называют самых низких девушек.

— Простите, — вздохнула я.

— Самых чувственных шлюх, — кивнула она.

— Мне правда жаль, — сказала я.

— От него прямо пахнет сексом и рабством, — заметила девушка.

— Простите меня, — попросила я прощения, поскольку мне было крайне неудобно, словно это я сама выбрала ей это имя.

— Как от кличек «Фина» или «Дженис», — добавила леди Констанца, заставив меня опустить голову и уставиться в пол.

— Таков был выбор хозяина подземелий, — обиженно буркнула я.

— Он проницателен и у него превосходный вкус, — неожиданно заявила пленница.

Я подняла голову и ошеломлённо уставилась на неё.

— Мне оно нравится, — призналась моя подопечная. — Я уже люблю его. Оно отлично подходит мне. Звучит чудесно.

— Как только Вы наденете ошейник, — решила предупредить её я, — то, в целях нашей маскировки, Вы больше не будете Леди Констанцией. Я буду называть вас только «Тута».

Она тут же, без сомнений, замком вперёд накинула ошейник себе на шею и закрыла его. Послышался тихий, но отчётливый щелчок. Теперь ошейник, самый обычный и широко распространённый на Горе, плотно облегал её шею, оставалось только повернуть его замком назад, что она и сделала. Именно так в большинстве случаев и носят такие ошейники. Девушка улыбнулась мне и сообщила:

— Теперь я — Тута.

— Да, — согласилась я, — Вы — теперь Тута.

— А Тута хорошенькая? — с робкой улыбкой полюбопытствовала она.

— Тута красивая, — заверила её я.

Лицо моей подопечной залилось румянцем. Похоже, моя похвала доставила ей удовольствие. Она опустила голову, словно пытаясь спрятать покрасневшее от восторга, вызванного моим комплементом, лицо и спрятала руки за спину, словно не зная, куда их деть.

— Спасибо, — прошептала она.

Я встала и окинула её в головы до ног оценивающим взглядом. Девушка, с несколько испуганной улыбкой на лице, посмотрела на меня снизу вверх.

Мне подумалось, что, наверное, я могла бы быть не столь снисходительна с нею. В конце концов, Леди Констанция была свободной женщиной, а как часто рабыне перепадает возможность иметь такую как она в качестве своей подопечной?

— Встать, Тута, — внезапно бросила я. — Руки за спину, запястья скрестить, подбородок поднять. Я должна заковать ваши руки в наручники и взять вас на поводок.

У свободной женщины, Леди Констанции из Беснита, теперь переодетой в рабыню Туту, даже дыхание перехватило.

* * *

— Дженис, — обратилась ко мне моя подопечная.

— Что? — осведомилась я.

— Я ведь, как предполагается, не отношусь к тому виду рабынь, которые должны стоять на коленях таким образом, не так ли?

Мы стояли на колени на широких ступенях лестницы, ведущей на верхние террасы города. Колени «Туты» были широко расставлены, как ожидалось бы от рабыни для удовольствий.

— Нет, — ответила я, — раз уж вас никто не позиционирует с рабыней для удовольствий.

Леди Констанция тут же сжала колени, но мне почему-то показалось, что сделала она это несколько неохотно.

— Впрочем, — решила я прояснить для неё ситуацию, — так встать на колени вполне может любая рабыня, например, в качестве умиротворяющего жеста, чтобы погасить гнев господина, и заинтересовать мужчину, умоляя его, чтобы тот мог бы проявить снисхождение и обратил внимание на её потребности, или в других подобных ситуациях.

— Понятно, — кивнула девушка.

— Просто рабыне для удовольствий, — сказала я, — эта поза обычно предписывается, соответственно, отказ встать на колени должным образом для такой как я, является причиной для наказания.

— Наказания? — испуганно повторила она.

— Плеть или что-нибудь в этом роде, — пожала я плечами, — в зависимости от того, что придётся по вкусу рабовладельцу.

— Я поняла, — испуганно прошептала Леди Констанция.

— Выпрямите спину, — велела я. — Расправьте плечи, поднимите голову.

— Любуешься делом своих рук? — спросила она, выполнив моё требование.

— Да, — не стала отпираться я.

— Моё тело выставлено на всеобщее обозрение даже больше, чем у большинства рабынь, — заметила моя подопечная. — Не так ли?

— Всё же меньше чем у тех, кого оставили голыми, — поправила её я, Я расценил ее.

Признаюсь, я связала концы коричневой тряпки так низко на её бедрах, что их соблазнительное сужение к талии оказалось выставлено на показ и подчеркнуто.

— А что хальтер действительно слишком тугой? — поинтересовалась я.

— Я не возражаю, — пожала «Тута» плечами.

Этот топик, сымпровизированный из всё той же коричневой тряпки, что и юбка, в своей простоте и протёртых дырах, как мне хотелось бы верить, полностью подходил под определение «рабский хальтер».

Кроме того, если бы даже у кого-то возникли какие-либо сомнения относительно этого, они, конечно, были бы рассеяны той манерой, с которой эта деталь туалета была надета на мою подопечную. Высота кромки, плотность облегания и предельная дерзость, с которой этот топик облегал её прелести, оставляя крайне мало места для полёта фантазии относительно скрытых очертаний, указывали на то, с какой небрежной властностью были затянуты узлы. Разве она была одета не как рабыня? Тогда пусть мужчины посоветуют мне, как ещё могла бы одеться рабыня, чтобы вызвать их интерес и доставить им удовольствие. Ведь это во власти этих восхитительных и властных хищников мы все находимся.

— Ну и как? — полюбопытствовала Леди Констанция. — Я привлекательна?

— Лично я думаю, что да, — заверила я её.

— А как Ты думаешь, — уточнила пленница, — я смогла бы заинтересовать мужчин?

— Конечно, — кивнула я.

— Настолько, что они захотели бы заплатить за меня хорошие деньги?

— Конечно.

— Значит, я красива? — не отставала она.

— Да, Вы красивая, — подтвердила я.

— Действительно, по-настоящему, красивая?

— Да, Вы действительно красивы. И кроме того Вы ещё и тщеславны. Весьма тщеславны.

— Но рабыням же не запрещено быть тщеславными, не так ли? — поинтересовалась девушка.

— Возможно, — пожала я плечами. — Но Вы ведь не рабыня.

— Возможно, Ты ошибаешься, — загадочно улыбнулась она.

Я отвела взгляд. Какими порой надоедливыми могут быть эти свободной женщины!

— Я одета как низкая рабыня, не так ли? — осведомилась Леди Констанция.

— Да, — признала я.

— И тебе доставило удовольствие придумывать эти детали одежды и наряжать меня в них, я права? — не отставала от меня она.

Я повернулась и посмотрела на неё сверху вниз.

— Да, — не стала запираться я, — свободная женщина.

— Месть рабыни всем нам? — засмеялась девушка.

— Возможно, — буркнула я.

— Наверное, предполагалось, что я должна быть потрясена, шокирована и унижена? — спросила она.

— Может быть, — ушла я от прямого ответа. — А это было?

— Не-ет, — протянула моя подопечная.

— А кто же тогда шарахнулся назад, в тот момент, когда мы подошли к выходу из туннелей? — поинтересовалась я. — Вы были испуганы, Вы были в ужасе от того, что вас сейчас выведут на свет.

— Да, — призналась Леди Констанция. — В тот момент я боялась!

— Может, предпочитаете сидеть в клетке? — спросила я её тогда.

— Нет, — всхлипнула она.

— Тогда, свободная женщина, вам придётся выходить на свет в том виде, в котором Вы сейчас! — отрезала я.

* * *

В тот момент, я тащила её наружу за поводок, закованную в наручники, беспомощную и неспособную сопротивляться. Зато, как только «рабски одетая» узница оказалась за воротами туннеля, она, ослеплённая настолько, что была неспособна открыть глаз, запрокинула голову, подставив лицо под лучи солнца, внезапно показалась мне переполненной диким восторгом. Это случилось. Она стояла вне подземелий. Её босые ноги опирались на теплые камни мостовой. Свет солнца заливал её полностью, освещал и согревал её кожу. Его лучи, яркие, жгучие ласкали её практически обнажённое тело.

— Я покажу вам базар, — сообщила я.

— Эти предметы одежды делают меня привлекательной, не так ли? — осведомилась девушка.

— Вы привлекательны, так или иначе, — пожала я плечами, — и Вы были бы даже более привлекательной, если бы на вас не осталось ничего за исключением ошейника.

— Но они действительно, делают меня по- своему привлекательным, ведь так? — не могла успокоиться моя подопечная.

— Точно так же, как и любой другой предмет одежды подходящий для рабыни, — улыбнулась я, — они приковывают к себе внимание и разжигают интерес.

— Да! — выдохнула «Тута».

— Они скрывают и одновременно намекают, — пояснила я, — но, как и любой предмет одежды рабыни, они не имеют права вводить в заблуждение или обманывать. Это просто не позволено.

— Я отлично поняла, в чём заключается разница, — заверила меня она.

— Даже относительная скромность обычной рабской туники, — добавила я, — имеет свойство стимулировать интерес.

— Кто бы сомневался, — улыбнулась Леди Констанция.

— Я завязала хальтер так, чтобы поднять ваши груди повыше, — объяснила я, — тем самым подчеркнуть линию тела и показать вас как объект для чьих-то уз, но при этом, всем понятно, как и зачем это было сделано, а потому обмана здесь нет. Ведь все понимают, что произойдёт, и как они будут выглядеть, если их освободить, скажем, срезав хальтер. Кроме того, видимая линия очертаний тела — смотрится довольно естественно. Точно также она могла бы быть показана, если бы вас подвесили за запястья или бросили бы спиной на софу так, чтобы голову и ноги свисали с неё.

— Я всё поняла, — сказала Леди Констанция.

— Нисколько не сомневаюсь, что Вы выглядели бы в высшей степени восхитительно в большинстве тех предметов одежды, что разработаны для рабынь, — заверила её я. — Думаю, что, скажем, обычная короткая рабская туника без рукавов выглядела бы на вас сногсшибательно.

— Возможно, — не стала отказываться она. — Тогда давай будем выходить на поверхность почаще и каждый раз в новой одежде!

— Посмотрим, — пожала я плечами.

— Но я никогда не забуду, — заявила пленница, — как Ты нарядила меня сегодня!

— Вы имеете что-то против? — уточнила я.

— Нет, — мотнула головой моя подопечная. — Мне понравилось это!

— Тогда, может быть, — усмехнулась я, подпустив некоторой угрозы в голос, — в следующий раз, если хозяин подземелий разрешает нам повторить это приключение, я проведу вас по улицам с обнажённой грудью, позволив оставить из одежды только поясок и рабскую полосу спереди?

Девушка внезапно задёргалась, изгибая руки за спиной и пытаясь вывернуть их из наручников.

— Дженис! — воскликнула она. — Ты не можешь так поступить!

Ещё несколько мгновений я смогла удерживать на лице серьёзную мину, но потом рассмеялась.

— Ты дразнила меня! — догадалась девушка.

— Конечно, — прыснула я.

— Расскажи мне ещё о рабских одеждах, — попросила она.

— Вы отдохнули? — спросила я вместо ответа. — Глаза к свету привыкли?

— Да, — ответила Леди Констанция.

— Тогда мы можем идти, — сказала я.

— Ну пожалуйста, — подпустила в голос плаксивых ноток моя подопечная.

— Их очень много, — развела я руками. — Если рассказывать про каждую нам времени на прогулку не хватит. Все они имеют разное назначение и используются в разных ситуациях, например, для того чтобы продемонстрировать красоту рабыни, или унизить и высмеять её, выставив её мгновенную доступность. Разработаны предметы одежды для наказания, ограничивающие подвижность и так далее.

— Это же целый мир, — растерянно прошептала моя собеседница.

— Совершенно верно, — согласилась я. — Однако говоря о предметах рабских одежд, следует отметить, что в действительности, каковы бы они не были, о чём бы ни шла речь, о дорогом, богато украшенном платье с разрезом, высоко открывающим бедро, или о тонком шнуре под который заправлена рабская полоса, все они являются только тем, чем являются — рабской одеждой и ничем больше. В этом их главный смысл и значение, показать, что та, кто их носит — рабыня и ничего больше.

— Да! — понимающе кивнула Леди Констанция. — Это — именно так!

— Нам стоит поторопиться, если мы хотим хоть куда-нибудь успеть сегодня, — сказала я, трогаясь с места.

* * *

— Сегодня я видела, что некоторые рабыни ходят по улицам голыми, — сообщила мне девушка.

— Да, — кивнула я. — С нами такое могут сделать запросто.

— Значит, если бы я была рабыней, меня тоже могли бы выставить на улицу вот так? — спросила пленница. — Я права?

— Конечно, — согласилась я.

— Как же вы уязвимы, — посочувствовала она.

— Да, — не стала отрицать я.

Леди Констанция уставилась вниз, вперив взгляд в свои колени. Кстати они уже были сжаты не так, как вначале.

— Дженис, — снова вышла из задумчивости Леди Констанция, — а Ты ничего не слышала о моём выкупе?

— Нет, — вздохнула я. — Увы, нет.

— Может, обо мне все уже забыли? — предположила она.

— Нет, я уверена дело не в этом, — попыталась успокоить её я. — Главное не терять надежды!

— Что Ты можешь знать о моих надеждах? — буркнула Леди Констанция себе под нос.

Признаться, я не поняла причин её раздражения.

— Ну что рабыни, бездельничаем? — раздался над нами мужской голос.

— Нет, Господин! — вскрикнула я, взлетая на ноги. — Мы только что присели! Встать, ленивая Тута!

Я резко дёрнула поводок. Свободная женщина была поражена этим, но, послушная моей голосовой команде, хотя и понятия не имела о сигналах поводка, стремительно подскочила на ноги.

— Она что, не знает, как следует отвечать? — осведомился незнакомец, и в упор глядя на неё, спросил: — Что Ты должна была сказать?

— Да, Госпожа! — воскликнула свободная женщина.

— Просто она пока плохо знакома со своим ошейником, — поспешила объяснить я.

— Не стоит проявлять к ней снисходительность, — проворчал мужчина. — Это не самый лучший способ обучать рабынь.

— Да, Господин, — не могла не признать его правоты я. — Простите нас, Господа!

Я употребила множественное число, поскольку мужчин, подошедших снизу и одетых в туники и плащи, оказалось двое. Быстро склонив голову вниз и избегая их глаз, как это обычно делают рабыни, встретив на улице незнакомых свободных мужчин, повернулась и потащила за собой переодетую свободную женщину вверх по лестнице. Подозреваю, что мужчины некоторое время стояли и смотрели, как мы идём вверх по лестнице, а потом, когда мы скрылись за поворотом, неторопливо двинулись следом. Мы успели сделать всего по два или три шага, как я услышала за спиной голос одного из этих мужчин:

— Ты только посмотри, какая сладкая парочка десертов.

— Это точно, — поддержал его другой.

Через несколько минут, может три или четыре, мы вышли на самую широкую из верхних террас. В этой части города имелось множество других таких террас, но, ни одна из них не могла похвастать такой площадью, простором и роскошью. У меня же была своя причина для того, чтобы прийти именно сюда.

— Какой величественный вид! — воскликнула свободная женщина.

В памяти сразу всплыло, как она говорила мне, что её доставили в этот город с головой замотанной в её собственные одежды. Что до меня, то на мою голову натянули простой рабский капюшон, что, несомненно, было более соответствующе.

Я подвела свою подопечную к самой балюстраде, откуда мы могли бы полюбоваться пейзажем без помех.

— Дух захватывает! — воскликнула Леди Констанция. — Какая красота!

Открывшийся с террасы вид пьянил. Покрытые снежными шапками пики, тенистые долины, раскинувшиеся меж гор, мазки облаков то тут, то там раскиданные по холсту ярко-голубого неба. Какими незначительными почувствовали мы себя перед лицом величия природы.

— Дженис, — окликнула меня свободная женщина чуть позже.

— Что? — спросила я, отрываясь от созерцания.

— Ты помнишь, что мужчина на лестницы сказал нам в след?

— Не стоит вам интересоваться этим, — проворчала я.

— Я не совсем уверена, что поняла, что он имел в виду, — не отвязалась она.

— Наслаждайтесь лучше красотой гор, — недовольно посоветовала я, пытаясь замять этот разговор.

— Дженис! — запротестовала моя подопечная.

— Да просто вульгарное выражение, — отмахнулась я, — как «вуло» или «таста».

— Какие же это вульгарные выражения? — удивилась девушка. — Вуло — это птица, тасты — просто конфеты, часто накалываемые на палочку.

— Они становятся вульгарными выражениями, когда их адресуют рабыням, — объяснила я ей.

— А, понятно, — кивнула она.

— Если бы Вы были рабыней, — сказала я, — Вы бы быстро узнали, что мужчины могут называть нас рабским мясом, или своей вуло, или своей тастой, пудингом и так далее, то есть, откровенно говоря, тем, кем мы являемся.

— То есть Ты — сладкий десерт, Дженис? — поинтересовалась моя собеседница.

— Очень надеюсь, что — да, — улыбнулась я.

— А я? Я тоже — сладкий десерт? — вскинулась пленница.

— Возможно, если бы Вы были рабыней, — предположила я, — то, может статься, были бы именно такой.

— Понятно, — загадочно заулыбалась она.

— И для вас самой было бы лучше, приложить все возможные и невозможные усилия, чтобы быть таковой, — добавила я.

— Согласна, — кивнула Леди Констанция.

— Не оборачивайтесь, — прошипела я, — позади и немного справа стоит парень, который не сводит с вас своих глаз. Похоже, он уже сейчас готов признать вас сладким десертом.

— Как те мужчины на лестнице! — девушка тихонько прыснула смехом.

— Именно так, — подтвердила я и поспешила предостеречь: — Не оборачивайтесь!

— Как думаешь, он хотел бы, чтобы я была его сладким десертом? — полюбопытствовала Леди Констанция.

— Я бы этого не исключала, — ответила я.

— Здорово! — обрадовалась моя подопечная.

— Боюсь, Вы бы перестали думать, что это так здорово, если бы он уделял внимание к вам связанной и закрытой рабским капюшоном, — заметила я.

— Это подняло бы цену девушки, не так ли? — поинтересовалась она.

— Что? — не сразу поняла я, в какую сторону пошли её мысли.

— Ну, если бы она была сладким десертом, — пояснила пленница.

— Не будьте такой вульгарной, — возмутилась я.

— А разве это было бы не так? — осведомилась девушка.

— Можете не сомневаться, — буркнула я.

— Насколько же прекрасно здесь! — вздохнула Леди Констанция.

— Да, но пришла я сюда с определённой целью, — сказала я. — Мне надо кое-что проверить. Так что я отведу вас в сторону, к стене и прикую там на некоторое время.

— Прикуёшь? — опешила моя подопечная.

— Да, — кивнула я. — К одному из рабских колец. Но я скоро вернусь.

— А я могу задать вопрос относительно того, что Ты собираешься делать? — полюбопытствовала она.

— Нет, — отрезал я и с намёком добавила: — Тута.

— Да, Госпожа, — улыбнулась узница, демонстрируя, что намёк понят.

Отвернувшись от балюстрады, мы направились к стене, чтобы дойти до которой, нам требовалось пересечь всю широкую террасу.

— Смотрите прямо перед собой! — прошипела я, заметив, что её взгляд мечется из стороны в сторону, несомненно, она пыталась вычислить того парня, про которого я рассказала ей ранее.

Я уже успела пожалеть о том, что рассказала своей подопечной о его интересе к ней. Конечно, не было никакой необходимости в том, чтобы она, свободная женщина, узнала о том, что мужчина разглядывает её как рабыню, причём с явно выраженным интересом. Правда теперь она уже не стреляла глазами по сторонам, а смотрела прямо перед собой, но, было заметно, что это стоило ей приличных усилий. Она изо всех сил старалась быть послушной, в конце концов, именно в моих руках был поводок. По пути к стене нам требовалось пройти мимо богато декорированного фонтана состоявшего из больших чаш, расположенных в три яруса. Первая, самая верхняя, была установлена приблизительно в четырёх футах над поверхностью террасы, вторая, она же средняя — в трёх футах, а самая нижняя, соответственно, третья, стояла почти вровень с поверхностью.

— Дженис, а я могу попить? — спросила Леди Констанция.

— Да, — разрешила я, правда, кое-какие нотки в её голосе, вызвали у меня подозрение, а действительно ли она хотела пить, или это всё-таки было уловкой с её стороны, с целью осмотреться украдкой, в надежде вычислить того парня, о котором я ей рассказала.

Впрочем, сегодня, и правда, было жарковато. Моя подопечная остановилась у фонтана и обернулась. Ну точно, она окинула взглядом террасу. Вот плутовка!

— Увы, — картинно вздохнула она, — у меня не получится воспользоваться кубком или зачерпнуть воду ладошкой. Дженис, может, Вы поможете мне.

А потом, снова стрельнув глазами поверх первой чаши фонтана, сгоравшая от любопытства пленница, отчаянным шёпотом спросила:

— Кто из них?

— Вон тот, — кивнула я, — в алой тунике и плаще. Сюда смотрит.

Девушка мазнула взглядом в указанную сторону и густо покраснев, опустила голову.

— Какой красивый! — пролепетала она.

— Только не забывайте, что Вы в ошейнике, — шёпотом предупредила её я.

Она должна постоянно помнить об уместности её поведения!

— Так может, Вы поможете мне, Дженис? — нарочито громко, осведомилась плутовка.

— С чего бы это? — не менее нарочито возмутилась я.

Что это она себе позволяет? На лице Леди Констанции мелькнуло удивление, и она склонилась над чашей. Над верхней!

— Ой! — придушенно пискнула моя подопечная, отдёрнутая от чаши поводком.

— Вы что творите? — зашипела я на неё.

— Пить собиралась, — растерянно прохрипела девушка. — Я не понимаю….

— Надо опуститься на колени, — шёпотом объяснила я, — и пить из самой нижней чаши. Верхняя чаша для граждан и благородных гостей, вторая предназначена для постоянно проживающих в городе иностранцев и простых приезжих, ну а третья чаша, самая нижняя — для животных.

Леди Констанция встала на колени перед самой нижней чашей, той, что стояла почти вровень с поверхностью террасы и, согнув спину, отчего её скованные за спиной руки поднялись вверх, припала губами к воде. Напившись, она распрямилась и не вставая с колен посмотрела на меня. Девушка выглядела потрясённой до глубины души. В её глазах плескалось удивление и растерянность.

— Похоже, что прежде вам никогда не приходилась пить таким образом, — заметила я, — как рабыне, из самой нижней чаши.

— Не приходилось, — признала она.

— Вставайте уже, — сказал я ей.

Леди Констанция поднялась на ноги и шёпотом спросила:

— Он всё ещё здесь?

— Не знаю, — пожала я плечами.

— А он видел, что я пила таким образом?

— Понятия не имею, — ответила я. — Я же не смотрела в его сторону.

— Я бы наверное, умерла от ужаса, если бы увидела, что мужчины смотрят на меня, когда я пью таким способом, — простонала девушка.

— Просто не задумывайте об этом, — посоветовала я. — Для рабынь это обычный способ утолить жажду у общественного фонтана, бассейна и прочих мест.

Однако мою подопечную, похоже, мучили сомнения. Она не поднимала головы, казалось, вперившись глазами в какую-то точку на каменных плитах террасы, таких тёплых под её маленькими босыми белыми ногами.

— Кольца там, — указала я. — Мы воспользуемся вон тем, которое в тени.

Давление ошейника на шею девушки, передавшееся через поводок, быстро вывело её из задумчивости.

Несмотря на моё предупреждение смотреть только вперёд, моя подопечная принялась вертеть головой во все стороны, и даже оборачиваться, бросая взгляды через плечо. Понятно, что её интересовало, стоял ли тот парень в алой тунике всё ещё где-то поблизости. Кстати, выяснить это было не так-то просто. Чем ближе мы приближались к стене и предоставляемой ею тени, тем гуще становилась толпа. Помимо толпы дело осложнялось ещё и тем, что в этой части террасы было раскидано множество лотков, где желающие могли приобрести фрукты и цветы.

— Ох! — внезапно, послышался сердитый вскрик.

Боже, женский голос! Обернувшись, я увидела перед собой развивающиеся богато-украшенные одежды, и моё сердце упало и забилось где-то в районе пяток. Моя подопечная, несомненно, озабоченная только тем, чтобы высмотреть на террасе одетую в алую тунику фигуру, врезалась прямо в свободную женщину, гражданку этого города.

— Рабыня! — в ужасе взвизгнула закутанная в одежды сокрытия фигура. — Меня коснулась рабыня!

Моя подопечная стояла, покачиваясь, хватая ртом воздух, словно сбила дыхание от удара. Было заметно, что она ещё не до конца понимала то, что произошло. Я тут же, не мешкая, упала на колени. В конце концов, вокруг нас находились свободные люди.

— Грязная рабыня! Грязная рабыня! Грязная рабыня! — причитала женщина.

Вообще-то, этот эпитет, да ещё и повторенный многократно и с такой экспрессией, не стоило понимать буквально. Лично я не сомневалась в том, что моя в данный момент подопечная была гораздо чище, чем эта свободная женщина. Да Леди Констанция просто блестела от чистоты. Незадолго перед выходом она намылась до хруста. Только после ванны я завязала на ней рабские тряпки. Нет, есть, конечно, и грязные рабыни, например те, которым рабовладельцы, обычно в качестве наказания, запрещают ухаживать за собой, или рабыни, которых держат, также в наказание, в грязи, в загонах с тарсками или компостных ямах с навозом тарларионов, но это скорее исключение. Я также слышала истории про то, что среди Народов Фургона, кочующих по южным степям, рабыня, которая вызвала неудовольствие господина, может мгновенно оказаться завязанной в мешке с кизяком. Кстати, мне ещё говорили, что позволяет поддерживать среди кейджер Народов Фургона идеальный порядок. Впрочем, насколько я об этом могу судить, на этой планете превосходный порядок поддерживается среди всех кейджер. Рабовладельцы держат этот вопрос на строгом контроле. Наиболее распространенными атрибутами для того, чтобы призвать девку к порядку, конечно, являются стрекало и плеть. Как я уже упоминала ранее, за чистоту и всё что с ней связано, с рабыни обычно спрашивают очень строго, чего не скажешь о свободных женщинах. Так что вопли свободной женщины, как можно догадаться, были направлены не на то, чтобы дать объективную оценку текущего гигиенического состояния моей подопечной, а, скорее, для того чтобы выпустить пар, сбросив напряжение вспыхнувшее вследствие возмущения.

— Я не грязная! — возмущённо выкрикнула Леди Констанция, что, конечно, было грубой ошибкой.

— Неуклюжая, самка урта в ошейнике! — заверещала оскорбленная до глубины души женщина и, обведя начавших проявлять интерес окружающих взглядом, ткнула пальцем в мою подопечную и закричала: — Вы только посмотрите, она стоит! Она стоит!

— На колени, — простонала я, обращаясь к своей подопечной. — Встань на колени!

— Но ведь Вы точно также столкнулись со мной, как и я с вами! — возмутилась девушка.

О горе, подумала я. Она всё забыла! Она что, не понимает, во что она одета и что у неё на шее? Она же на поводке! Беда! Она ведёт себя, как свободная женщина!

Глаза свободной женщины сверкнули бешенством. Возможно именно в этот момент, как мне показалось, до моей подопечной наконец-то начало доходить, в какое положение она попала, и какая опасность ей грозит. Я вдруг прямо над моей головой послышался звон цепи. Она дёргала руки, пытаясь вытащить запястья из браслетов. Само собой, освободить руки из рабских наручников невозможно! Её руки так и остались за спиной! Насколько беспомощной она была, настолько же беспомощной, как беспомощна рабыня! Кроме того, похоже, девушка внезапно осознала, что она стояла посреди толпы, почти голая, выставленная во всей своей мягкости, неприкрытости и уязвимости. Когда до Леди Констанции всё это дошло, она медленно, словно впав в ступор, опустилась на колени.

— Принесите мне стрекало! — потребовала свободная женщина.

Моя подопечная бросала на меня встревоженный взгляд.

— Просите у неё прощения! — чуть слышно, так чтобы не услышали остальные, прошептала я.

— Но это же была не моя вина, — шепнула она в ответ.

— Стрекало! — сорвалась на фальцет взбешённая женщина.

— Это была не только моя вина, — попыталась настаивать моя подопечная.

— Стрекало, дайте мне стрекало! — визжала свободная женщина.

— Это была ваша вина, причём дважды, — простонала я. — Просите у неё прощения!

— Но она же не просит моего, — заявила Леди Констанция.

Кто-то из мужчин наконец принёс стрекало, вероятно, позаимствовав в одном из киосков. Это был узкий, гибкий, покрытый кожей прут, длиной около трёх футов. Свободная женщина тут же вцепилась в него.

— Проси прощения! — чуть не заорала я. — Немедленно!

— Простите меня! — внезапно сказала моя подопечная, обращаясь к свободной женщине. — Простите меня!

— Госпожа, — шёпотом подсказала я. — Госпожа.

— Простите меня, Госпожа! — повторила девушка.

— Значит, Ты просишь у меня прощения? — осведомилась свободная женщина с нотками фальшивой заинтересованности в голосе, явно провоцируя мою подопечную.

— Да, Госпожа, — поспешила заверить её Леди Констанция.

— О, да-а, — злобно протянула обиженная, — Ты ещё не так попросишь у меня прощения, уж поверь мне!

— Пожалуйста, Госпожа! — вступилась я. — Она находится под моим присмотром! Это была моя вина. Я плохо следила за ней!

Свободная женщина яростно сверкала глазами в мою сторону.

— Это была моя вина, — повторила я. — Избейте меня, вместо неё!

Не то, чтобы меня не пугала боль, просто, в конце концов, я уже испытала на себе и плеть и стрекало. Кроме того, для меня было ужасно сознавать, что Леди Констанцию могли избить. Этот опыт был не для такой как она. Всё же она была свободной женщиной!

— Э не-ет, — протянула женщина. — Это она стояла в моём присутствии! Это она осмелилась мне противоречить! Это она не смотрела куда идёт!

— Госпожа, я прошу вас! — взмолилась я. — Пожалуйста!

— Заткнись, шлюха в ошейнике! — рявкнула она на меня.

— Да, Госпожа, — ответила я, и.

Само собой, после этой команды я замолчала, а женщина, повернувшись к Леди Костанции, подпустив мёду в голос, спросила:

— Значит, глупая неуклюжая девка просит у меня прощения?

— Да, Госпожа, — со всей возможной скромностью ответила моя подопечная, последовав моему примеру.

— А вот мы сейчас и посмотрим! — закричала свободная женщина, и я, с ужасом увидев, как поднялась её рука, зажмурилась.

— Подождите, — послышался спокойный мужской голос. — Не стоит оставлять отметин на её коже. Это может снизить её рыночную стоимость.

Приоткрыв глаза, я увидела, как оскорблённая женщина резко повернулась к говорившему. Но руку она опустила. Похоже, мужчина обладал неким весом. На его левом рукаве, ближе к нижнему краю, красовался сине-жёлто-синий шеврон. Цвета касты Работорговцев! Не трудно догадаться, что перед нами стоял человек, бывший превосходным судьёй женской плоти.

— Я понимаю, Вы рассержены, — заметил он оскорбленной женщине. — Но Вы можете понизить её цену.

— Она бесполезна, — презрительно бросила та.

— Не скажите, — усмехнулся работорговец, — она может принести кое-какую пользу при продаже.

Затем мужчина повернулся ко мне и уточнил:

— Она плохо знакома со своим ошейником, не так ли?

— Да, Господин! — с благодарностью подтвердила я.

Затем он окинул оценивающим взглядом Леди Констанция и, усмехнувшись, посоветовал:

— Чем быстрее Ты изучишь свой ошейник, тем будет лучше для тебя, нежная маленькая вуло.

Девушка испуганно кивнула.

— А какое удовлетворение получу я? — возмутилась оскорблённая до глубины души свободная женщина, стискивая в руке стрекало.

— На живот, рабыня! — властно бросил работорговец Леди Констанции.

Девушка, не мешкая ни мгновения, повалилась на живот. Кстати, я сама чуть тоже не бросила себя животом на камни, хотя приказ меня не касался, а мужчина даже не взглянул в мою сторону. Было что-то такое в его голосе, что женщины вроде меня понимают нутром. Впрочем, это был голос, которому любая женщина повинуется на уровне инстинкта.

Даже свободная женщина, тискавшая в руке стрекало, в страхе прянула назад.

— К её туфлям, глупая неуклюжая девка, — приказал работорговец, — и проси у неё прощения как тебе подобает.

Немедленно, не пытаясь скрыть охватившего её страха, Леди Констанция извиваясь словно гусеница поползла вперёд и прижалась губами к туфлям свободной женщины, целуя их снова и снова.

— Я — глупая, неуклюжая девка, — всхлипнула моя подопечная. — Простите мне, я прошу Вас, прекрасная Госпожа! Пожалуйста, простите меня, прекрасная Госпожа!

Мне подумалось, что туфли, что ей пришлось целовать, могли быть очень похожими на тех, которые были на ногах самой Леди Констанции в тот день, когда её похитители. Кстати, пленницам и узницам редко позволяют оставить чулки, туфли или сандалии. Туфли самой Леди Констанции, если я правильно поняла, были использованы для того, чтобы дать недвусмысленный сигнал кому-то, что она оказалась во власти похитителей. Для рабыни, кстати, нет ничего необычного в том, чтобы обратиться к свободной женщине, пусть и скрытой под вуалью, как к «прекрасной Госпоже». Это один их способов попытаться польстить и успокоить её. Понятно, что чаще всего кейджера понятия не имеет, красива та или нет. Может статься, что окажись она на рынке и ей сильно бы повезло, если бы за неё дали несколько медяков, как за девку чайника-и-циновки, но в данном случае, основную роль играет то, что она свободна.

— Достаточно, — поморщилась свободная женщина, отступая на шаг назад и возвращая стрекало тому парню, который его принёс.

Работорговец сверху вниз посмотрел на Леди Констанцию, обессилено растянувшуюся на мостовой перед свободной женщиной. Я по-прежнему опустив голову стояла на коленях рядом со своей подопечной, сжимая поводок в руке.

— Если Ты хочешь выжить, — сказал он обращаясь к девушке, — тебе стоит быстрее изучить свой ошейник, маленькая вуло. Ты меня поняла?

Леди Констанция, испуганная до колик, возможно едва понимающая то, что она сделала и то, что было сделано с ней, а может быть и наоборот, понимая это слишком хорошо, повернула голова влево, и энергично утвердительно закивала.

— Благодарю вас, Леди, — сказал работорговец, слегка обозначив поклон, свободной женщине, столь глубоко оскорблённой моей подопечной, — от имени всех держателей живого имущества, за ваше понимание в данном вопросе, и за проявленную в этой ситуации мягкость.

— Это пустяк, — ответила ему она, но, я заметила, что голос её немного дрожал.

В конце концов, она, хоть и свободная, но всё же женщина, оказалась в присутствии такого мужчины.

— Вы, несомненно, столь же красивы, как и милосердны, — сказал он.

Рука женщины непроизвольно дёрнулась по направлению к лицу, словно в попытке проверить на месте ли её вуаль, правда мне показалось, что при этом ткань самую малость сдвинулась в сторону. Но затем, она поспешно исправила эту оплошность. Работорговец не дал ни малейшего повода к тому, чтобы можно было подумать, что он заметил её затруднение, лишь улыбнулся и сказал:

— Сегодня прекрасный день. Могу ли я получить привилегию сопровождать вас? В садах на террасах ниже зацвёл веминий.

— Конечно, — ответила женщина, и он протянул руку и взял её маленькую, затянутую в перчатку ладонь.

Кстати, на этой планете нет ничего необычного в том, что мужчина столь трепетно относится к таким обычным вещам, как цветы. Впрочем, не исключено, что в характере у всех мужчин найдётся аналогичная слабость. Я не знаю. Во всяком случае, здешние мужчины, или точнее большинство из них, возможно, по некой причине культурного характера, как мне кажется, не боятся этой части своего я или, по крайней мере, не делают попыток скрыть этого. Наверное здесь, учитывая культуру, в которой они выросли и проживают, культуру, в которой законодательно закреплены их естественные права, права мужественности и доминирования, они могут позволить себе быть цельными мужчинами, а не окультуренными или политизированными полумужчинами, того или иного вида. Конечно, сначала мне это показалось парадоксальным. Представьте себе, каково мне было обнаружить мужчин с такой огромной любовью относящихся к природе, и при этом совершенно не заботящихся о съёжившейся от страха женщине, закованной в цепи у их ног. Неужели нас, за то, кем мы были, расценивали, недостойными большего внимания, чем тонкие лепестки крошечного цветка? Неужели они знали нас настолько хорошо? Не был ли наш истинный характер настолько очевиден для них? А может, спрашивала я себя, они считали нас своими тайными врагами? Они думали, что мы ведём скрытую войну против них? Не понимали ли они также и того, что мы были тем тайным врагом, который, на самом деле, хочет капитуляции, подчинения и порабощения? Не понимали ли эти мужчины, что мы сами хотели проиграть тайную войну, быть побеждёнными, полностью, что мы сами жаждали завоевания и унижения, чтобы согнуть свои шеи перед ошейниками победителей для того, чтобы затем служить им в качестве их беспомощных рабынь? И прошло не так много времени, прежде чем я пришла к пониманию того, что это странное соседство, этот кажущийся парадокс, эта любовь к цветам и порабощение женщин, являются двумя сторонами одной монеты. И дело здесь не только и не столько в том, что они знают нас, и знают нас хорошо, знают о нашей мелочности и тщеславии, каковые свойства и бросают нас к их ногам. И даже не просто потому, что они знают нас, и знают это хорошо, что мы, будучи их врагами должны быть побеждены и брошены к их ногам. Они бросают нас к своим ногам, где нам и надлежит быть, просто, частично из-за их приверженности природе, а частично по причине их нежелания ставить её под угрозу. Просто они знают, что, если нас не удержать там, то мы уничтожим их самих. Мы презираем и ненавидим мужчины, слишком слабых для того, чтобы держать нас в рабстве, поскольку тем самым они не только предают себя, но и отказывают нам в нашей собственной природе. Мы хотим всего лишь принадлежать, служить и любить наших владельцев. Разве мы просим слишком многого?

Но внезапно, горячая волна рабского ужаса прокатилась по моему телу. Я была рабыней. Рабовладельцы могут сделать со мной всё, чего бы им ни захотелось! Я собственность!

Я смотрела вслед свободной женщине, что уходила прочь от нас. Её крошечная ладошка покоилась в руке работорговца.

Она что, сошла с ума, спрашивала я себя. Хотя, может быть, она хорошо знала его. Не исключено, что это был человек хорошо известный в городе. Возможно, он не представлял какой-либо опасности. Конечно, она должна была понимать значение тех трёх крохотных шевронов на его левом рукаве. Но неужели, понимая это, она не знала того, как он обращался с сотнями, а возможно и тысячами таких, как она, заковывая их в цепи и ошейники, оценивая и определяя порядок их продажи, и получая с этого прибыль?

Они уже почти пересекли террасу.

Интересно, задавалась ли она, скрытая под тяжёлыми одеждами и вуалями, идя с ним через террасу, вопросом, каково это чувствовать рабское железо на своих конечностях, каково это чувствовать под своими босыми ногами посыпанную опилками поверхность сцены рабского аукциона, каково это слышать призывы аукциониста, предлагающего её к вниманию покупателей.

— Они ушли, — шепнула я Леди Констанции, когда пара скрылась на лестнице. — Можно вставать.

Девушка поднялась на колени. Её качало из стороны в сторону. Она дрожала всем телом. Честно говоря, я сомневалась, что в данный момент она смогла бы стоять на ногах без посторонней помощи.

— Меня же могли избить, — прошептала она.

— Вы в ошейнике и одеты как рабыня, — напомнила я.

— Она могла избить меня стрекалом, — добавила леди тихим голосом. — Как простую рабыню!

— Конечно, — буркнула я. — И признаться, меня удивляет, что она этого не сделала.

— Почему? — спросила девушка.

— Стрекало не оставило бы следов на вашей коже, — объяснила я. — Точнее, от него остались бы полосы, которые, сошли бы в течение одного дня или чуть больше, и лишь в течение этого срока, возможно, имели бы некоторое влияние на вашу цену, а потом эти полосы исчезли бы без следа.

— Тогда, почему меня не избили? — удивилась моя подопечная.

— Возможно, мужчина опасался, что она не знала, как именно следует наносить удары стрекалом, — пожала я плечами. — Он мог решить, что женщина, будучи в бешенстве, так или иначе, могла серьёзно поранить вас. Возможно, он побоялся, что Вы могли лишиться зрения, что, само собой понизило бы вашу цену.

Леди Констанция вздрогнула.

— Однако, я думаю, — прошептала я, — что он, будучи работорговцем, заподозрил, что в действительности Вы могли быть не невольницей, а кем-то ещё, например, той кто Вы есть, простой пленницей. Я бы не исключала того, что он вмешался, чтобы избавить вас от унижения быть избитой как простая рабыня.

— Ты, правда, так думаешь? — спросила девушка.

— Да, — кивнула я. — Стал бы кто-нибудь в вашем городе возражать против того, что провинившуюся рабыню изобьют стрекалом или плетью?

— Нет, — признала она. — Если рабыня вызвала неудовольствие, она должна быть наказана. Это всем известно.

— Таким образом, — заключила я, — сомнительно, что они вмешались бы.

— Верно, — согласилась Леди Констанция.

— В конце концов, они просто не уделили бы этому особого внимания.

— И это правильно, — сказала моя подопечная. — Они почти не заметили бы этого, или, если заметили, то могли бы задержаться на мгновение, чтобы высмеять девку, поощряя её извлечь урок из наказания. И это — всё. Это всего лишь то, что должно быть сделано, поскольку это подобает рабыням. Они должны научиться не вызывать неудовольствия.

— Вот, то же самое относится и к данной ситуации, — заметила я. — В этом городе мне приходилось уже три раза видеть, как у всех на виду наказывали рабынь. Один раз на одной из нижних террас, и дважды на базаре. А как их подгоняли ударом, двумя ремня или стрекала, я уже и со счёта сбилась.

Девушка задрожала.

— Они — рабыни, — пожала я плечами.

— Конечно, — кивнула девушка, как вдруг на её лице мелькнула тень понимания, и она испуганно уставилась на меня: — Получается, что раз меня все принимали за рабыню, точно так же должны были поступить и со мной!

— Вот именно, — подтвердила я.

— И никому бы до меня дела не было!

— Конечно.

— А значит, меня, точно так же, как их, можно было бы избить, возможно, даже просто по чьей-то прихоти.

— Точно, — кивнула я.

— Как Ты думаешь, кто-нибудь ещё мог бы догадаться, что я не рабыня? — спросила Леди Констанция.

— Признаться, сомневаюсь в этом, — покачала я головой. — В конце концов, и он мог решить, что Вы невольница, просто новообращённая и не знакомая с ошейником.

— Но Ты думаешь, что он распознал мой истинный статус?

— Лично я думаю, что да, — кивнула я. — По всему видно, что он — опытный работорговец.

— А как по-твоему, относительно тебя самой у него были какие-либо сомнения? — поинтересовалась моя подопечная.

— Нет, — ответила я, чувствуя, что краснею. — Уверена, что относительно меня у него не было ни малейших сомнений вообще.

— Значит, меня вполне могли по-настоящему выпороть, — уже скорее с удивлением, чем со страхом проговорила она.

— Вы в состоянии стоять? — осведомилась я.

— Да, — кивнула девушка.

— Тебя следовало бы наказать стрекалом, — внезапно раздался мужской голос, явно обращавшийся не ко мне, а к моей подопечной.

Вздрогнув от неожиданности, мы уставились на говорившего. Хорошо, что мы не успели встать с колен, подумалось мне. У Леди Констанции перехватила дыхание, и она стремительно опустила голову вниз.

Перед нами стоял тот самый парень в алой тунике и алом же плаще, на которого я обратила внимание ещё у балюстрады, когда мы любовались горами.

— Подними голову, рабыня, — приказал он Леди Констанции.

Конечно, она не решилась ослушаться, хотя и на мгновение задержалась. Теперь девушка стояла на коленях с высоко поднятой головой, однако при этом старательно избегала встречаться с ним взглядом. Ей хватило один раз заглянуть в его глаза, чтобы понять, что чувствуешь когда тебе заглянули в душу. Она испуганно расправила спину, замерев на коленях, словно палку проглотила. Её рассматривали как женщину. Похоже, парень никуда не торопился. Он даже обошёл вокруг неё, а в конце, снова встав перед ней, прокомментировал, обращаясь уже ко мне:

— Красивое лицо. Неплохие рабские формы. Превосходные волосы.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Тебя следовало бы наказать стрекалом, — повторил он, — но этого не было сделано.

— Да, Господин, — пролепетала Леди Констанция.

Сказать, что я была поражена — не сказать ничего! Я впервые услышала, чтобы она использовала слово «Господин» обращаясь к мужчине.

— Как по-твоему, почему этого не сделали? — поинтересовался парень.

— Я не знаю, Господин, — растерянно ответила моя подопечная.

Тогда воин перевёл взгляд на меня.

— И я не знаю, Господин, — поспешила сказать я.

— Тебе неслыханно повезло, — сообщил он Леди Констанции.

— Да, Господин, — согласилась та.

— Лично я не был бы настолько снисходителен, — заявил молодой человек.

— Да, Господин, — с трудом проглотила она вставший поперёк горла комок.

Да, перед нами стоял один из тех гореан, которые никогда не будут испытывать каких-либо сомнений и моральных терзания, наказывая рабыню.

— Она уже обучалась под плетью? — осведомился он у меня.

— Нет, — ответила я.

— Тогда понятно, почему она так плохо знакома со своим ошейником, — усмехнулся молодой человек, который, если судить по цветы одежды, мог быть представителем касты Воинов.

— Да, Господин, — вторила я ему.

Должно быть, логично предположила я, во время инцидента со свободной женщиной, этот молодой человек находился в толпе поблизости.

— А ещё она чуть не напилась из первой чаши, — добавил он.

— Да, Господин, — признала я, делая вывод, что он точно наблюдал за нами и до инцидента.

— Похоже, — не без сожаления, вздохнул парень, — она глупа как пробка.

— Нет, Господин, — вступилась я за свою подопечную. — Просто ей ещё очень много чего предстоит узнать об ошейнике.

— Думаешь, она не окончательно глупа? — спросил он.

— Да, Господин, — заверила его я.

— Значит, по-твоему, у неё имеются некоторые зачатки интеллекта? — уточнил мой собеседник, явно заинтересованный.

— Да, Господин, — кивнула я. — На самом деле она очень умна.

— Замечательно, — обрадовано потёр он руками, а затем хитро посмотрел на меня и, щёлкнув пальцами, бросил: — Ошейник.

Немедленно сработали вбитые в меня рефлексы, и я не задумываясь вскочила на ноги и встала вплотную к нему, можно даже сказать, неприлично близко, и заведя руки немного назад, за спину, приподняла подбородок. Парень подсунул палец под мой ошейник и подтянул меня ещё ближе к себе, зафиксировав на этом месте. Я остро чувствовала его палец, вставленный между сталью ошейника и кожей, прижавшийся к моей шее чуть левее гортани. Ошейник, оттянутый вперёд, плотно прижался к задней стороне моей шеи.

— Хм, государственный ошейник, — хмыкнул он. — Значит, тебя зовут «Дженис».

— Да, Господин, — прошептала я.

Воин отпустил мой ошейник, и я тут же встала на колени, а он окинул Леди Констанцию оценивающим взглядом и, снова щелкнув пальцами, скомандовал: — Ошейник!

Моя подопечная несколько неуверенно поднялась на ноги и приблизилась к нему. Конечно, перед её глазами был наглядный пример того, как это следовало делать, и ей оставалось только повторить мои движения. Однако к немалому моему удивлению, она встала к молодому человеку, ближе, чем я могла ожидать, и даже ближе чем я сама. Похоже, что она решилась улучшить показанный ей мною пример. Мне даже стало интересно, не могла ли она мне самой преподать что-нибудь в таких вопросах? Кстати, следовало признать, что поднять подбородок у неё получилось очень изящно. Вообще, по команде «Ошейник», кейджера должна приблизиться к мужчине так, чтобы ему не нужно было утруждать себя подходом к ней или протягиванием рук. Затем девушка приподнимает подбородок и отводит руки назад, таким образом, беспомощно отдавая себя для чтения её ошейника. Понятно, что в данном конкретном случае, руки моей подопечной уже были за спиной, поскольку её тонкие, изящные запястья были надёжно соединены короткой цепью рабских наручников.

В тот момент, когда юноша подсунул палец под ошейник Леди Констанции, у неё перехватило дыхание. Молодой человек подтянул её ещё немного ближе к себе, а точнее почти вплотную, как говориться: «рабски близко». У девушки не было никакой возможности отстраниться, он крепко удерживал её перед собой. В этот момент меня охватила тревога. Ведь она была свободной женщиной! Мне нетрудно было представить её состояние, испуг, дискомфорт, страх, дикие эмоции — она, свободная женщина, удерживалась столь близко к нему, полураздетая перед полностью одетым мужчиной, столь хрупкая перед таким сильным, такая женственная на фоне его мужественности!

— «Тута», — прочитал он. — Хорошая кличка для тебя, рабыня.

— Спасибо, Господин, — прошептала Леди Констанция.

— И это не государственный ошейник, — отметил мужчина, повернувшись ко мне, — но, так как она находится под твоим присмотром, нетрудно прийти к выводу, что она по неким причинам должна быть на содержании города, возможно, в ожидании перепродажи.

Он размышлял, а не задавал вопрос, и я сочла, что будет благоразумнее промолчать. Меж тем этот, предположительно воин отпустил ошейник моей подопечной и приказал ей:

— Оставайся на этом месте.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Губы рабыни, — скомандовал он ей.

Леди Констанция испуганно уставилась на него, не понимая, что от неё ожидается.

— Сложи губы, как для поцелуя, — подсказала я ей, и она покорно изобразила поцелуй.

— Закрой глаза, — велел он девушке.

Конечно, она не посмела ослушаться. Теперь она стояла перед ним с закрытыми глазами и сложенными бантиком губами.

— А её губы выглядят небезынтересными, — усмехнулся парень.

— Пожалуйста, Господин, — попыталась я заступиться за свою подопечную.

— Пора испытать твои губы, Тута, — сообщил он.

— Господин! — простонала я.

Однако он не приступил к исполнению своего намерения немедленно. Скорее наоборот, молодой человек выждал ещё некоторое время, позволив Леди Констанции постоять в позе, которую он от неё потребовал.

Послышался тихий звон металла. Испуганная девушка дёрнула руками, закованными в наручники за её спиной.

Тогда, к моей тревоге и, одновременно восхищению, моя подопечная подняла подбородок ещё немного выше, почти запрокинув голову, фактически подставляя ему свои губы. Какое бесстыдство! Она же предлагала ему себя! Леди Констанция выглядела так, словно была рабыней!

С низким гортанным смехом, почти рычанием, он обхватил беспомощную, закованную в наручники девушку своими руками и, вдумчиво, со вкусом и знанием дела, испытал губы свободной женщины, Леди Констанции!

Спустя три, а может даже четыре ена, молодой человек выпустил её из своих объятий. Лишившись поддержки, несчастная просто сложилась на колени перед ним. Теперь она смотрела прямо перед собой. Её глаза были широко распахнуты. Трудно было не заметить, насколько она была ошеломлена. Вдруг её тело начало колотить словно в лихорадке. Я даже испугалась, что она вот-вот свалится в обморок прямо на камни.

Он присел подле неё.

— Ой! — внезапно пискнула Леди Констанция.

— Да на тебе нет железного пояса, — не без удовольствия заметил юноша.

— Ей ещё не давали рабского вина, Господин! — быстро проговорила я. — Пожалуйста, прошу Вас! Не надо! Не надо!

Он снова поднялся на ноги.

— Не беспокойся, — успокоил он меня.

— Мы можем идти? — спросила я.

— Её губы действительно представляют немалый интерес, — сообщил он мне. — Разумеется, сейчас она скорее была поцелована, чем целовала сама.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— А она знает, как пользоваться ими? — поинтересовался наш собеседник.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Но ведь Ты говорила, что она умна, не так ли?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Значит, она может быстро научиться тому, как использовать их?

— Конечно, Господин, — не стала отрицать я.

— Она знакома с семью основными поцелуями рабыни? — осведомился он.

— Нет, Господин, — мотнула я головой.

— Не знает даже этого? — удивился юноша.

— Нет, Господин, — развела я руками.

Естественно количество «основных поцелуев», имеет тенденцию меняться в зависимости от характера каждого отдельно взятого рассмотрения, и сильно зависит от того, насколько широко или узко понятие «основных» и критериев того, что принимается за основной поцелуй, а что за его разновидности. Если бы мне в целях разъяснения было позволено несколько гиперболизировать данный вопрос, то я бы могла сказать, что кто-то вообще оставит только два основных поцелуя и по пятьсот вариантов на каждый, кто-то выделит пять основных поцелуев с двумястами пятьюдесятью разновидностями каждого, а кому-то по нраву десять и по сто вариаций. А некто мог бы предпочесть просто считать всю тысячу основными поцелуями. Или вообще насчитать десять тысяч и объявить все основными и так далее. Между тем, все авторитеты в данной области, конечно, соглашаются с тем, что количество возможных вариантов поцелуев, если рассматривать их с точки зрения места поцелуя, прижатия губ, влажности, продолжительности, слаженности и много другого, бесконечно! Понятие же «семь основных поцелуев», очевидно, является общепринятым и довольно удачно привносит некоторый порядок в то, что в противном случае могло бы быть ничем иным, как хаосом. Но это пустяк по сравнению с ценностью самой схемы классификации, хотя, конечно, и она не единственно возможная. И напоследок, я могла бы добавить, что, по моему мнению, ценность этой договорённости, достигнутой в среде авторитетных в данной области специалистов и касающейся важности данного числа типов поцелуев, возможно, куда выше, чем просто решение академических вопросом, вроде: считать ли поцелуй «А», вариантом поцелуя «Б», или это «Б» является разновидностью «A», и так далее. Кстати, и это вполне ожидаемо, в этом мире разработано множество руководств, посвященных обучению рабынь. В большинстве из них, насколько я понимаю, число семь действительно даётся как количество «основных поцелуев». Осталось только добавить, если кому-то это интересно, что именно это количество было буквально вбито в меня в рабских загонах. У меня было семь основных уроков по теме основных поцелуем и их вариаций, а позднее ещё и частые повторные занятия. И уж поверьте, после прохождения через такую систему обучения, трудно забыть преподанный материал. Разумеется, и нас об этом предупреждали, многое зависит от каждого отдельно взятого рабовладельца. Это именно его желание, является для нас всем. Иногда, во время практических занятий, нам завязывали глаза. Полагаю, что тому было несколько причин, например, чтобы дать нам возможность научиться концентрироваться на осязательных ощущениях, чтобы в дальнейшем мы могли бы хорошо целоваться в темноте, а также во избежание возникновения личной привязанности, когда приходилось практиковаться на рабах мужчинах. Когда целуешь мужчину как рабыня, трудно не почувствовать себя его рабыней. Не думаю, что рабы мужчины возражали против того, чтобы их использовали для нашего обучения. Некоторые, возможно, новообращённые рабы, вначале кричавшие от гнева, заканчивали тем, что стонали от удовольствия. Кстати, им тоже закрывали глаза, кроме тех случаев, когда мы должны были отрабатывать поцелуи в их закрытые веки. Позже, по мере совершенствования наших навыков, охранники стали разрешать нам практиковаться на них, само собой уже без повязок. И поверьте мне, они были требовательными учителями! Приходилось очень сильно стараться, чтобы добиться их одобрения! Но мы предпочитали их строгость беспомощности рабов, поскольку мы знали, что они были теми, кому мы фактически принадлежали, свободными мужчинами. Порой, когда наши старания оценивали как неудовлетворительные, случалось ощутить на себе удар стрекала. А уж как мне хотелось попрактиковаться с тем из охранников, чью плеть я поцеловала первой, я даже описать не смогу. Вот только он никогда даже не думал позволить мне это. Мне до жути хотелось прикоснуться к нему кубами, ведь я так ни разу и не поцеловала его, но он так ни разу не разрешил мне этого. Как он презирал меня! И возможно это было справедливо, поскольку я была ничем, всего лишь рабыней! После поцелуев с охранниками, мы все были крайне возбуждены, так что, как бы это не показалось кому-то бесстыдно, позже, горя от потребностей, мы умоляли их о внимании, прижимаясь к решёткам наших конур. Иногда они снисходили до нас, иногда — нет.

— Значит, она совершенная невежда, — покачал головой товарищ.

— Да, Господин, — согласилась я.

Уверена, Леди Констанция не оценила моего согласия с его мнением в этом вопросе, но он был свободным мужчиной, а я рабыней, и, в конце концов, для меня было совершенно ясно, что его утверждение было совершенно верным.

— Жаль, — вздохнул мой собеседник.

— Да, Господин, — поддержала его я.

— Вы часто приходите на эту террасу? — поинтересовался он.

— Мы здесь впервые, — ответила я.

— А в будущем планируете? — спросил молодой человек.

— Я не уверена, получим ли мы разрешение на выход снова, — честно ответила я.

— А если получите? — не отставал незнакомец.

— Тогда, скорее всего, Господин, — сказала я.

Прийти именно на эту террасу, у меня была особая причина. Отсюда, если перейти мост, можно было попасть в область, в которой, как я надеялась, можно было получить определенную информацию. Конечно, Леди Констанцию, относительно своих планов, я в известность не ставила. Прежде я уже приходила сюда несколько раз, но мне так и не удалось достичь поставленной цели. Мне было необходимо оказаться здесь, или точнее рядом с этим местом, в строго определенное время, чтобы определить то, что я хотела узнать, если это вообще можно было узнать. Та информация, которую я хотела получить, как и любая другая ей подобная, например, причина моего пребывания в подземельях, конечно, была для меня под строгим запретом. То, что меня так интересовало, не было чем-то особо секретным, однако рабыня должна соблюдать чрезвычайную осторожность в подобных вещах. Например, задавая прямой вопрос, особенно незнакомцу, ей стоит быть готовой к тому, что это связано с весьма большим риском. Незнакомец, скорее всего, предположит, что девушке по той или иной причине отказано в этой информации, иначе она уже получила бы её от своего владельца или надсмотрщика. Безусловно, любая кейджера, встав на коленях, может вполне безопасно узнать определённые сведения, например как найти тот или иной магазин или как пройти на определённую улицу, но вопрос о чём-то, что может быть секретно или наоборот общеизвестно, может быть встречен неодобрительно. Например, от рабыни не ожидают, что она будет собирать информацию относительно времени прибытия или убытия караванов грузовых тарнов, но также, скорее всего, она не будет спрашивать и что-то совсем простое вроде того, что хотела узнать я. Подобные вопросы автоматически вызывали предположение, что в такой информации ей по неким причинам отказано. На этой планете даже есть что-то вроде пословицы: «Любопытство не подобает кейджере», и это я изучила уже в первые дни своего пребывания здесь. В случае попытки задать подозрительный вопрос, кто-то может просто процитировать данное высказывание, однако куда более вероятно, что рабыня получит пощёчину, а то и будет серьёзно избита, после чего ей свяжут руки за спиной и напишут на внутренней поверхности бедра или на груди, обычно не левой, поскольку большинство рабовладельцев — правши, чтобы, когда женщина вернётся к надсмотрщику или хозяину, тот сделал однозначный вывод, что его собственность проявила непослушание, и попытался получить запрещённую ей информацию в обход желания мужчины.

— Значит, возможно, что я увижу вас снова, — заметил юноша.

— Возможно, Господин, — не стала разуверять его я.

— Можете идти, — бросил он, и мне внезапно показалось, что в его голосе прорезались интонации раздражения.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я, вскакивая и дёргая за поводок, намекая Леди Констанции, которая так и замерла на коленях, не смея посмотреть на одетого во всё алое незнакомца, что пора бы встать на ноги.

Мы уже повернулись, чтобы уходить, как за нашими спинами послышался его голос.

— Стоп! — скомандовал молодой человек.

Мы замерли.

— Не оборачивайтесь, — приказал парень. — И не надо вставать на колени.

Мы так и остались стоять, как были, спиной к нему, я с поводком в руке, моя подопечная рядом со мной со скованными за спиной руками.

— Когда её должны выставить на продажу? — задал он неожиданный вопрос.

По-моему, в этот момент его голос, не смотря на всю его властность, звучал как-то надтреснуто. Такое впечатление, что этот вопрос был для него, как бы это не показалось необъяснимо, крайне важен, но он хотел это скрыть, и, возможно, даже от самого себя. Мне показалось, словно эти слова вырвались у него сами собой. Словно они были результатом какой-то борьбы шедшей внутри него, некого внутреннего конфликта.

— Я не знаю, Господин, — с некоторой опаской ответила я.

— Впрочем, это не имеет никакого значения, — внезапно, не скрывая раздражения, буркнул незнакомец.

— Да, Господин, — выдохнула я.

— Идите! — бросил он.

— Да, Господин, — сказала я и устремилась в направлении, намеченном ещё до произошедшего инцидента, к определённому месту у стены.

Эта стена ограждала террасу и начиналась сразу от моста, ведущего сюда, справа, если смотреть с моста.

Поводок в моей руке натянулся. Похоже, Леди Констанция впала в ступор и не могла сделать ни шагу. Вынуждена была остановиться и я. Обернувшись, я обнаружила, что моя подопечная стоит и смотрит назад, вслед затянутой в алое фигуре, шагавшей прочь от нас через террасу. Незнакомец не оглядывался. Его резкие движения и напряжённая спина выдавали его нешуточное раздражение.

— Ты думаешь, мы увидим его снова? — спросила меня Леди Констанция.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Покрой его одежды выглядит не свойственно этому городу. Видимо, он прибыл сюда по делам.

— Значит, он может скоро покинуть город? — осведомилась она.

— Скорее всего, да, — предположила я.

— Он поцеловал меня, — прошептала девушка.

— Не расстраивайтесь так, — попыталась успокоить её я. — Ведь он думал, что Вы — всего лишь рабыня. Откуда ему было знать, что Вы — свободная женщина?

— Как Ты думаешь, я понравилась ему? — спросила Леди Констанция.

— Всё выглядит так, что он проявил к вам интерес, — ответила я.

— Интерес? — переспросила девушка.

— Да, — кивнула я.

— Какого рода интерес?

— Интереса, который проявляют к рабыне, — объяснила я.

— Ох, — у моей подопечной даже дыхание перехватило.

— Впрочем, — усмехнулась я, — половина мужчин, видевших вас сегодня в такой одежде, не стала бы возражать против того, чтобы видеть вас в своих цепях.

— Ты правда так думаешь? — не на шутку заинтересовалась моя подопечная.

— Конечно, — заверила её я. — Однако все они, скорее всего, так же, как он решили бы, что вам следует пройти дрессировку под плетью.

— А Ты тоже думаешь, что мне это так нужно? — полюбопытствовала она.

— Если бы Вы были рабыней, то несомненно, — кивнула я. — Только вам не стоит проявлять интерес к такими вопросами. Всё же Вы — свободная женщина.

Дрессировка под плетью, кстати, вовсе не означает того, что обучающаяся постоянно получает удары плетью, скорее только то, что она является вероятным объектом этого. Справедливости ради, стоит признать, что довольно трудно проходя такое обучение не почувствовать на себе плеть. Однако в целом, конечно, чем умнее девушка и чем быстрее она обучается, тем меньше ударов плетью она получит, и наоборот, чем глупее она или медленнее и неохотнее она воспринимает материал, тем больше вероятность того, что она познакомится с плетью.

— Меня никогда прежде не целовали так, — вздохнула Леди Констанция.

— Вас никогда прежде не целовали в ошейнике, — пожала я плечами.

— Это совсем не похоже на то, как целуют свободную женщину, — сказала она.

— Смею думать, — признала я.

— Я даже представить не могла, что поцелуй может быть таким, — прошептала девушка.

— Они — просто животные, — сказала я. — То в чём им отказано в мире свободных женщин, они берут в мире рабынь. Это именно в том мире, необузданно расцветает их естественное доминирование, освобожденное от уз искусственных ограничений. Но берегитесь, ведь в том мире, мы являемся их собственностью. В том мире мы принадлежим им полностью. В том мире мы должны безропотно повиноваться и служить им со всем возможным совершенством. В том мире они нас используют так, как им нравится, и получают от нас всё, что пожелают.

Леди Констанция задрожала.

— И радуйтесь тому, — проворчала я, — что Вы — свободная женщина.

— Но ведь только в таком мире они могут быть истинными мужчинами, не так ли? — спросила меня Леди Констанция.

— Да, — вынуждена была признать я.

— Но тогда получается, — вдруг испуганно сказала она, — и мы можем быть настоящими женщинами только в таком мире.

— Вы — свободная женщина, — решила напомнить ей я. — Не стоит вам интересоваться такими вопросами. Выкиньте такие мысли из головы.

Наконец, одетая во всё алое фигура покинула террасу, и я повела свою подопечную к стене.

— Что Ты делаешь? — осведомилась Леди Констанция.

— Становитесь на колени вот здесь, — указала я. — Спиной к стене.

— Что Ты собираешься делать? — удивилась она.

— Именно то, о чём я говорила, — ответила я.

— Но я думала, что Ты пошутила, — растерялась Леди Констанция.

— Нет, — отрезала я и добавила, подпустив строгости в голос: — Команда должна быть повторена?

— Нет, — сразу пошла она на попятный, и опустилась на колени, прислонившись спиной к стене.

Прокинув цепочку поводка сквозь рабское кольцо, я защёлкнула его на замочек, закрепив свою подопечную у стены. В этом мире рабские кольца являются непременным атрибутом любого общественного места.

— Я не хочу оставаться здесь, — попыталась протестовать Леди Констанция.

— Не думаю, что у вас есть выбор, — отрезала я.

— Дженис! — сделала последнюю попытку моя подопечная. — Ну пожалуйста!

— Я скоро вернусь, — отмахнулась я, отворачиваясь и направляясь в сторону моста.

Мне надо было поспешить. Честно говоря, один раз я оглянулась. Леди Констанция, прикованная к рабскому кольцу за шею, стоя на коленях, потерянно смотрела мне вслед. Можно было не сомневаться, что это был первый раз в её жизни, когда она оказалась в таком положении. Вообще-то в городах этой планеты нет ничего необычного в том, чтобы увидеть рабынь привязанных или прикованных подобным образом, стоящих на коленях или сидящих, в ожидании возвращения свих хозяев. Тому есть простое объяснение, в этом мире, есть множество мест, в которых нельзя приходить с рабынями или с другими животными.

Через считанные ены, миновав террасу, перебежав по мосту, я оказалась на широкой, плоской площадке. Это и была истинная цель моей прогулки. Слева площадка обрывалась вниз, не огороженная никакой балюстрадой. Справа — многочисленные склады. Всё остальное пространство сейчас пустовало, разве что около складов я разглядела кучу ящиков и тюков, накрытых брезентом, да ещё пакет тёса и несколько бухт верёвок. Я осмотрелась. На небе ни облачка, солнце печёт, а вокруг ни души. Если не считать меня самой, на площадке сегодня — никого. Насколько я знала, здесь далеко не всегда было так пустынно. Это было именно то место, где я надеялась найти ответ на один из мучивших меня вопросов. Я не оставляла надежды, что когда-нибудь у меня это получится. Когда-нибудь, но не сегодня.

Моя попытка оказалась неудачной, и теперь следовало поспешить к рабскому кольцу и отвязать Леди Констанцию, а то дело шло к пятнадцатому ану. Меня не ждало ничего хорошего, если я опоздаю вернуть свою подопечную в подземелья к назначенному сроку.

Тем же вечером, когда я принесла узнице еду, она, как обычно изъявила желание поговорить со мной.

— Ты ведь возьмёшь меня на поверхность снова, не так ли? — спросила она.

— Я могу только попросить об этом хозяина подземелий, — напомнила я ей.

— Значит, скоро! — обрадовалась девушка.

— Всё может быть, — улыбнулась я.

— А Ты помнишь того молодого человека в алой тунике и плаще, которого мы встретили сегодня? — спросила она.

— Конечно, — кивнула я.

— Ты помнишь, как он поцеловал меня?

— Да уж, — усмехнулась я.

— Он целовал меня, — восхищённо сказала она. — А я была в ошейнике.

Сейчас-то она, понятное дело, уже была в клетке, укутанная в свои одежды сокрытия. Правда, на ней не было вуали, но до времени обхода, когда мог бы появиться кто-нибудь из охранников, было ещё далеко.

— Уверена, что Вы не видите ничего удивительного в том, что женщину в ошейнике поцеловали на улице.

— Нет, — ответила Леди Констанция, хотя и без уверенности в голосе.

— Кажется, вас удивило именно то, что лично вас могли поцеловать, и в особенности, когда ошейник был именно на вас?

— Не знаю, — ответила моя подопечная.

— Можете мне не верить, — усмехнулась я, — но если бы мы начали высчитывать частоту и вероятность того, что женщину поцелуют на улице, то та что носит ошейник оказалась бы вне конкуренции.

Узница в клетке оцепенело кивнула.

— Да ещё и поцелуют её совсем не так, как поцеловали бы свободную женщину, — добавила я.

— Конечно, не так, — согласилась моя подопечная, — скорее её поцелуют так, как целуют рабыню.

— Верно, — подтвердила я.

— И именно так поцеловали меня! — воскликнула она.

— Но он же понятия не имел, что имеет дело со свободной женщиной, — напомнила я.

— Он сделал это столь собственнически и безжалостно, столь бескомпромиссно и беспощадно, столь властно, — проговорила девушка.

— Он — мужчина, — пожала я плечами.

— Как вы можете сопротивляться такому поцелую? — спросила она.

— А нам и не разрешают сопротивляться, — усмехнулась я.

Леди Констанция вновь вздрогнула.

— Что-то не так? — поинтересовалась я.

— Он поцеловал меня, — повторила она шёпотом, — а на мне был ошейник.

— Да, так и было, — кивнула я.

— Ошейник! — простонала узница.

— Да, — сказала я.

— Рабский ошейник! — воскликнула Леди Констанция. — Ошейник рабыни!

— Да, и что? — уточнила я.

— Я просто пытаюсь понять свои чувства, — объяснила моя подопечная.

— Я вас понимаю, — заверила я её.

— Подозреваю, что такой мужчина сумел бы заставить женщину очень хорошо себя обслужить, — прошептала узница.

— Думаю, что так и было бы, — не могла не согласиться с ней я. — По крайней мере, мне он показался именно таким мужчиной.

— Я чувствую себя неловко, — призналась она мне. — Это меня пугает. Я чувствую себя такой слабой.

— Не бойтесь. Я нисколько не сомневаюсь, что Вы больше никогда не увидите его снова, — постаралась успокоить её я, но, наткнувшись на её полный страдания взгляд, неуверенно добавила: — Хотя, с другой стороны, это, конечно, не исключено.

Кажется, после моей фразы дышать ей стало легче.

— Он поцеловал меня, — повторила Леди Констанция. — Как Ты думаешь, может я ему всё же понравилась?

— Он мог просто испытывать вас, — заметила я.

— Испытывать меня? — не поняла девушка.

— Да, — кивнула я.

— И как по-твоему, он мог бы остаться доволен? — поинтересовалась она.

— Я бы не удивилась этому, — улыбнулась я.

— Значит, Ты думаешь, что я ему понравилась? — спросила моя подопечная.

— Возможно, он мог бы посчитать вас довольно интересной, как рабыню, — ответила я. — Впрочем, точно так же, как могли бы счесть вас множество мужчин.

Леди Констанция улыбнулась, застенчиво и обрадовано.

— А вам он понравился? — полюбопытствовала я.

— Конечно, нет! — воскликнула девушка. — Неужели Ты забыла, как он держал меня на коленях перед собой?

— Ну такая поза характерна для рабыни находящейся в присутствии свободного мужчины, — напомнила я.

— Но я-то не рабыня! — заявила она.

— Так он и не знал об этом, — развела я руками.

— Уверена, об этом можно было бы догадаться! — проворчала она.

— Никоим образом, — заверила я её, отметив про себя, что это моё утверждение ей очень понравилось.

— Значит, Ты думаешь, что меня можно было принять за рабыню? — осведомилась свободная женщина.

— Конечно, — кивнула я, — вас за неё и приняли.

— Верно, — согласилась она.

— И из вас получилась бы великолепная рабыня, — польстила я ей.

— Ты, правда, так думаешь? — нетерпеливо спросила Леди Констанция.

— Правда, — ответила я.

— Как, по-твоему, за меня заплатили бы хорошую цену? — спросила девушка, горя от любопытства.

— Несомненно, — заверила её я.

— И мужчины могли бы испытывать страсть ко мне?

— Конечно, — ответила я. — Очень даже могли бы. И даже вплоть до потери контроля над собой.

— Как ужасно! — воскликнула она, хотя я нетрудно было заметить, что ей очень понравился мой комплемент.

— Нисколько, — усмехнулась я.

— Разве Ты не видела, как он унизил меня, — сказала она, внезапно сердито, — как он ходил вокруг меня, как оценивающе разглядывал, осматривал меня, словно я могла бы быть рабыней!

— Но он и принял вас за рабыню, — напомнила я.

— Меня?

— Совершенно верно, — кивнула я.

— И он приказал мне подойти к нему, и подставить ошейник, чтобы он мог прочитать его!

— Вероятно, он хотел узнать ваше имя, — предположила я.

— Ты так думаешь? — заинтересовалась девушка.

— Конечно, — ответила я.

— Но сначала он прочитал твой ошейник! — заметила Леди Констанция, с обидой в голосе.

— Разумеется, — сказала я. — Ведь это я держала вас на поводке. Однако я уверена, что основной его интерес был обращён на вас, а не на меня. Честно говоря, я подозреваю, что он прочитал мой ошейник, чтобы собрать больше информации о вас, например, теперь он знает, что Вы Тута, рабыня, кто была на попечении государственной рабыни Дженис.

— Ох! — взволнованно выдохнула девушка, а затем сердито заговорила. — Но разве Ты не видела, как он заставил меня держать губы сморщенными для поцелуя. Он просто пожелал этого, и я вынуждена была стоять с закрытыми глазами, и ждать, ждать, ждать. А затем он как схватил меня руками, и как поцеловал. Как он меня поцеловал!

— Рабынь можно целовать так, — пожала я плечами.

Конечно, её губы, пусть и были губами свободной женщины, оказались столь же продолжительно и настойчиво изнасилованы, как если бы они были губами обычной рабыни, попавшими под собственническую жадность рабовладельца.

Признаться, меня берут сомнения, что свободных женщин когда-нибудь так целовали, ну, разве что за мгновение до того, как на них наденут ошейник, своего рода поцелуй, должный послужить им как символ неволи, ожидавшей их.

— Я ненавижу его, — скривилась Леди Констанция. — Он — зверь, высокомерное животное! Я ненавижу его!

— Вы, правда, ненавидите его? — решила уточнить я.

— Да! — выплюнула она. — Да!

— Если бы Вы были рабыней на самом деле, — сказала я, покачав головой, — то не имело бы никакого значения, ненавидели ли Вы его или он вас. Вы в любом случае служили бы ему с совершенством рабыни, которой тогда бы были.

— Наверное, Ты права, — вздохнула девушка.

— Не наверное, а точно, — заверила её я. — И если бы он оказался недоволен, то можете не сомневаться, он воспользовался бы плетью и сделал бы это безжалостно.

— Ты так думаешь? — спросила она, задрожав.

— Да, — кивнула я. — Такие мужчины, как он, не позволяют женщинам делать из них дураков.

— Дженис, — позвала меня девушка, немного помолчав.

— Что?

— Почему Ты спросила меня о такой глупости, как мог ли он мне понравиться?

— Это была лишь мысль вслух, — отмахнулась я.

— Абсурдная мысль! — буркнула Леди Констанция.

— Разумеется, — не стала спорить я.

— Но почему Ты спросила меня об этом?

— Из-за некоторых мелочей, — ответила я.

— Каких, например? — раздражённо осведомилась она.

— Например, то, как Вы расставили перед ним колени, — указала я.

— Я не делала этого! — закричала девушка.

— О да, именно это Вы и сделали, — усмехнулась я. — Это — естественное для меня положение, стоять перед мужчиной с расставленными коленями, поскольку я — рабыня для удовольствий. Меня просто могут наказать, если я этого не сделаю. Нас приучают вставать перед мужчинами на колени именно так, бесстыдно и радостно. Но Вы не обязаны были так поступать.

— Я этого не делала! — повторила моя подопечная.

— Э нет, Вы это сделали, — заверила её я. — И чем дальше, тем шире Вы их раздвигали, и особенно когда он вас рассматривал.

— Неужели это правда? — растерянно спросила Леди Констанция.

— Да, — кивнула я.

Ладошка правой руки узницы взметнулась вверх, кончиками пальцев прикрыв губы.

— Но такое, вполне могло произойти непреднамеренно, — решила успокоить её я, — и даже остаться незамеченным самой женщиной. Или же она может сразу забыть о них и быть уверенной, что ничего такого никогда не происходило, потому что не могло произойти.

Леди Констанция вдавила кончики пальцев в свои губы, словно боясь, что они могут заговорить без её ведома.

— Вот Вы знали о том, что делали это? — поинтересовалась я.

— Я не знаю, — прошептала она.

— Возможно, Вы были напуганы? — предположила я.

— Да, — закивала девушка. — Конечно, я была напугана.

— Такое поведение у женщин может быть следствием тревоги, — объяснила я.

— Несомненно, — поспешила согласиться со мной Леди Констанция.

— Точно так же как рабыня склонна робко приподнимать свои ягодицы, когда лежит в ногах мужчины, надеясь, таким образом, отвлечь господина от его возможных карательных намерений мыслями об удовольствии.

— Ох! — задохнулась девушка.

— Чтобы направить его гнев в другую сторону, умиротворить его и так далее, — добавила я.

— Бесспорно, — прошептала она.

— Но зачастую такая манера поведения, вроде разведение коленей и прочего, становится просто способом продемонстрировать себя, предложить, привлечь к себе внимание, умолять о близости.

— Но я — свободная женщина! — возмутилась моя подопечная.

— Даже в этом случае Вы остаётесь женщиной, — пожала я плечами.

— Я никогда не думала о себе столь радикально, — вздрогнула она.

— Возможно, вам стоит как-нибудь задуматься об этом, — сказал я.

— Я слышала, что у мужчин есть такая пословица, — пробормотала Леди Констанция. — О том, что есть два вида рабынь, те что в ошейнике, и те, на кого его пока не надели.

— Интересное высказывание, — заметила я.

— Ты думаешь, что это правда? — поинтересовалась она.

— Мне трудно судить об этом, — попыталась я уйти от ответа.

— Но как Ты думаешь? — не отставала девушка.

— Лично для меня это верно, — пожала я плечами. — Я всегда была рабыней, но лишь оказавшись в этом мире, на меня надели ошейник.

— Тебе-то легко, — вздохнула Леди Констанция. — Ты знаешь, кто Ты.

— Я должна идти, — постаралась я поскорее закончить этот разговор.

— Спросите хозяина подземелий, можем ли мы снова выйти на поверхность! — взмолилась она.

— Я спрошу, — пообещала я.

— Дженис! — снова не дала мне уйти моя подопечная.

— Что?

— Моё переодевание в рабыню может стать ещё эффективнее, если Ты расскажешь мне, ну хотя бы немного, о том, как рабыни ведут себя, что и как делают, и что, как ожидается, они должны знать.

— Возможно, Вы правы, — согласилась я.

Конечно, в моих силах было улучшить её манеры, вроде демонстрации уважения и манеры становиться на колени.

— А научи меня семи поцелуям.

Я уставилась на неё словно громом поражённая.

— Вы же свободная женщина, — наконец смогла я выдавить из себя.

— Ну пожалуйста! — протянула Леди Констанция.

— Ну, может быть, — неуверенно сказала я.

— А ещё, научи меня использовать губы! — добавила она, добив окончательно.

— Существует много способов того, как использовать губы, — пояснила я. — Но Вы должны понимать, что также есть великое множество способов использования рук, ног и даже волос. В действительности, в некотором смысле, рабыню обучают тому, как разными способами использовать всё её тело.

— Научи меня! — почти потребовала от меня свободная женщина.

— Не думаю, что хозяин подземелий одобрил бы это, — заметила я. — Надеюсь, Вы не хотите, чтобы я спросила его разрешения?

— Конечно же, нет, — испуганно отпрянула она.

— Вот и я так не думаю, — кивнула я.

— Это могло бы быть нашей общей тайной, — намекнула девушка.

— Лучше бы вам оставаться неосведомленными об этих вещах, — вздохнула я. — Вы — свободная женщина.

— Ну пожалуйста, Дженис, — как обычно заканючила Леди Констанция.

— Это — знание, больше подходит рабыням, — сделала я последнюю попытку переубедить её.

— Пожалуйста, пожалуйста, — не отставала она.

— Хорошо, я подумаю об этом, — сдалась я.

— И конечно, — заявила моя подопечная, — я должна буду принять рабского вина!

— Это — жуткая гадость, — скривилась я.

— Но ведь там, на поверхности, может быть опасно, — заметила она. — Там могут быть хулиганы.

— Думаю, что мне будет спокойнее, если на вас оденут железный пояс, — вздохнула я, — самый тяжёлый и самый неудобный из тех, который можно найти в подземельях.

— Нет, — воскликнула Леди Констанция, — рабское вино, рабское вино!

— Возможно, Вы правы, — сказала я. — Но это совсем никак не поможет вам, если некий грубиян на улице, приняв вас за простую рабыню, и будучи безразличным ко всяким любезностям, просто бросит вас на камни и разложит для своего удовольствия.

— Дженис, — сказала она, совсем не шокированная моими словами.

— Да?

— Думаю, я знаю, что бы я сделала в такой ситуации, — заявила узница.

— Полагаю, что да, — усмехнулась я.

— И я знаю, кто я, — упавшим голосом, прошептала она.

— О-о? — протянула я.

— Да, — одними губами сказала девушка.

— Вуаль, скорее, — вскинулась я. — Я слышу шаги охранника!

Глава 15

— Именно по этой причине тебя сюда и доставили, — сообщил мне хозяин подземелий.

Я проследовала за ним на самые нижние горизонты подземелий, в тоннель, который, должно быть, был одним из самых сырых в этом мрачном месте. Каменный пол коридора едва прикрывала намокшая прелая солома. Иногда, заставляя меня вздрагивать от страха, прямо под ногами проскакивал урт, местный мелкий грызун, а не один из тех больших уртов что обитали в бассейне. Капли воды, то тут, то там, срывались с потолка. Лично я могла стоять здесь во весь рост, но большинство мужчин этого мира, насколько я понимаю, было бы вынуждено ходить согнувшись. Голова же хозяина подземелий, несмотря на его в целом крупный торс, была даже ниже моей. Дело в том, что этот монстр обычно ходил, согнув спину и склонив торс вперёд, чем-то напоминая переваливающегося на задних лапах медведя. Уверена, в таком месте, в этом тоннеле, Тарск, учитывая его устрашающую, почти звериную силищу, оказался бы грозным противником почти для любого из мужчин, даже тех, что жили на этой планете. Всё это место было пропитано запахом сырости и гниения. Нетрудно догадаться, как мне было страшно спускаться сюда.

Хозяин подземелий освещал путь маленькой масляной лампой, дававшей немного света. По стенам и полу коридора метались наши длинные, странные, искривлённые тени. Фина, которая обычно сопровождала надзирателя во время его обходов подземелий, на этот раз была оставлена в нашей общей комнате, прикованная к кольцу, вмурованному в пол.

Хозяин подземелий, сунув мне в руку свою лампу, снял с пояса связку с пятью ключами и один за другим отомкнул пять замков, запиравших тяжёлую железную дверь. Забрав у меня лампу, надзиратель толкнул дверь, жестом указывая мне, что я должна следовать за ним внутрь.

Не в силах сдержать дрожь охватившего меня страха, я протиснулась в камеру. Потолок открывшегося мне помещения оказался даже выше, чем был в коридоре. Мужчина, скажем, следователь или охранник, зайдя внутрь вполне мог бы стоять во весь рост.

— Смотри, — прохрипел хозяин подземелий, поднимая лампу.

У меня перехватило дыхание.

Лежавшая у дальней стены камеры куча тряпья вдруг зашевелилась и приподнялась. Это оказался мужчина. Он медленно поднялся на четвереньки, и щуря отвыкшие от света глаза, повернулся в нашу сторону. Признаться, в первый момент, я не признала в этой фигуре человека, но уже в следующее мгновение я разглядела, что это был именно мужчина. Причём чрезвычайно крупный. Его голова скрывалась под шапкой взъерошенных грязных спутанных волос, цвет которых определить не представлялось возможным. Лицо по самые глаза заросло косматой бородой. Тело едва прикрывали какие-то, то ли обноски, то ли просто тряпки. Каждая из его конечностей была прикована тяжёлой цепью к отдельному кольцу, вмурованному в стену за его спиной. Такая же тяжёлая цепь шла к стене и от его шеи.

— Этот будет твоим личным подопечным, — сообщил мне Тарск. — Мы добавляем его к твоим прочим обязанностям.

— Да, Господин, — испуганно прошептала я.

— Тебя купили именно для этого, — проворчал он, — даже до того, как он попал к нам.

Я молча кивнула.

— Но мы не ожидали, что он окажется в таком состоянии, — добавил хозяин подземелий.

Честно говоря, последняя его фраза оказалась для меня загадкой.

— Его предали, и отдали в наши руки, — сказал тюремный надзиратель, и мне показалось, что сквозь его хрип прорвались нотки сожаления.

— Десяти слинам, — продолжил хозяин подземелий, — дали его запах.

Признаться, меня поразили его слова.

Эта информация привела меня в трепет. Слин это сильный, шестилапый плотоядный зверь. Я уже имела возможность познакомиться с этим ожившим ужасом, кода меня вели по карнизу внешней тюрьмы, и позже, на верхней площадке башни. А уже на второй день моего пребывания в этой подземной тюрьме мой собственный запах «взяли» два слина. Меня, раздетую догола, распяли на полу, и слинов, сначала одного, а затем второго, спустили с поводка. Я лежала, ни жива, ни мертва, боясь даже дрожать, пока они тыкались в меня своими огромными, холодными мордами, изучая мой запах.

Всё то время пока они удовлетворяли своё любопытство, надзиратель повторял моё имя, чтобы ищейки смогли связать его с запахом. Стоит потом отдать слину команду: «найти-и-убить», и спущенный с поводка зверь разыщет и разорвет на части любой объект своей охоты. Мне, для науки, даже продемонстрировали то, как это работает. Огромный окорок «назвали» и, дав обнюхать этим двум слинам, положили среди других таких же кусков мяса. Сигнал, и оба слина, словно стрелы с тетивы, сорвались с места и в мгновение ока, совершенно игнорируя всё другое мясо, оказались рядом с «названным» окороком, от которого тут же полетели в разные стороны мелкие окровавленные клочки. Это были очень дисциплинированные животные. Глядя на это, я, как была голая и в ошейнике, стекла по стене вниз. Ноги отказались держать вес моего тела.

— Ты понимаешь, что будет с тобой, если им назвать твоё имя? — поинтересовался хозяин подземелий.

— Да, Господин! — выдавила из себя я.

— А может мне всё-таки дать им сигнал для охоты на тебя? — осведомился он.

— Пожалуйста, нет, Господин! — зарыдала я.

— Может, Ты хочешь попробовать сбежать и спрятаться в горах или в городе? — спросил надзиратель.

— Нет, Господин! — забилась я в истерике. — Я хочу только одного, повиноваться и доставлять удовольствие!

После этого Тарск негромко произнёс какое-то слово, и оба слина метнулись к своим загонам.

Позже я не выдержала и поинтересовалась у Фины, получила ли она и другие женщины, такую же ужасающую честь.

— Нет, — ответила она. — Такое делается очень не часто.

Это заставило меня прийти к выводу, что по неким причинам меня действительно рассматривают, как особенную.

— Только не стоит думать, — сказала мне Фина, — что наши шансы на побег хоть немного выше твоих.

— Я так и не думаю, — поспешила заверить её я.

Ошейник, клеймо, приметная одежда, природа общества нетерпимо относящегося к беглянкам, всё это лишало нас малейших шансов на удачный побег. В этом мире мы могли быть только рабынями. Но, одно дело просто понимать невозможность побега, и совсем другое — знать, что по твоему следу пойдут беспощадные хищники, на которых у вас нет никакого влияния или способности справиться с ними. Этим монстрам наплевать извлекла ли рабыня урок, раскаялась ли она в содеянном, красива ли она и так далее.

— Десять? — ошеломлённо переспросила я.

— Вот именно, — подтвердил Тарск.

Получается, что с запахом этого узника был ознакомлен каждый из слинов, обитавших в загонах хозяина подземелий.

— Кто же он такой? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Любопытство не подобает кейджере, — процитировал мужчина.

— Простите меня, Господин, — тут же проговорила я.

— Он номер «сорок один», — объявил надзиратель. — Заключенные из этого коридора могут быть упомянуты только по номерам.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Мы должны здесь кое-кого встретить, — добавил хозяин подземелий. — Я думаю, что они вот-вот прибудут.

Пока мы общались, узник изменил позу. Теперь он сидел у стены со скрещенными ногами. Спину он держал очень прямо, словно кол проглотил. Мужчина смотрел прямо перед собой, и я сомневаюсь, что он вообще обращал на нас какое-то внимание.

Вскоре снаружи прохода послышались шаги. Приближалась группа мужчин, и я немедленно опустилась на колени. Трое человек, один за другим, вошли в камеру. Первым оказался тот самый офицер, который восседал на большом стуле на верхней площадке башни, в первый день моего нахождения в этом городе. Двух других я видела впервые, но судя по одежде, оба принадлежали к касте воинов. Один из них держал факел. Узнав их лидера, который, насколько я понимала, был не последним человеком в иерархии этого города, я уставилась прямо перед собой, словно подражая узнику этой камеры. Мне, как рабыне, следовало опасаться даже показаться дерзкой.

— Приблизь факел, — приказал капитан, и внимательно осмотрев заключенного, заключил: — Всё верно. Он выглядит именно так, как было доложено.

За всё время осмотра узник не проронил ни слова. Он продолжал пристально всматриваться куда-то в пространство, по-видимому, на самом деле, не глядя никуда.

— Как вас зовут? — задал ему вопрос офицер.

— Я не знаю, — медленно проговорил заключенный.

— Падение от спины тарна, — прокомментировал один из воинов. — Это даром не проходит.

— Со спины тарна? — озадаченно повторил узник.

— Нет, — сказал капитан, метнув недовольный взгляд в говорившего. — Вы поскользнулись на скалах.

— Мы подобрали его у подножия горы, — заговорил второй из вошедших воинов. — Он упал и проскользил по крутому склону, может сто, а может больше ярдов. Мы спустились за ним по верёвкам.

— Ваше имя — «Сорок один», — сообщил узнику офицер.

— Моё имя «Сорок один», — безразлично повторил мужчина.

— Правильно, — кивнул лидер вошедших.

— Из какой Вы касты? — спросил капитан.

— Я не знаю, — ответил узник.

— На вас одежда Крестьян, — указал ему офицер.

— Я из касты Крестьян, — проговорил заключенный.

— Правильно, — кивнул капитан и, выпрямив спину, но не сводя глаз с одетой в лохмотья фигуры, сказал: — Сейчас его не узнала бы его собственная мать его.

— Точно, — поддержал его один из воинов.

— Девка, показала себя удовлетворительно? — осведомился офицер, обращаясь к хозяину подземелий.

— Да, — ответил тот.

— Рабыня! — бросил мне мужчина.

— Да, Господин! — мгновенно отозвалась я.

— Тебе уже сообщили, что у тебя будут обязанности здесь?

— Да Господин, — ответила я.

— Фактически Ты будешь единственной, кто будет следить за этим заключённым, — сказал он мне. — И Ты будешь единственным человеком, которого он будет знать и видеть здесь.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Разумеется, — добавил офицер, — рядом всегда будут охранники.

— Да, Господин.

— Ты сознаёшь характер данного вопроса, его конфиденциальность, и то, что сохранять его тайну его нахождения здесь обязательно? — спросил капитан, на этот раз обращаясь к хозяину подземелий.

— Да, — прохрипел тот.

Признаться, я поняла очень немногое из того, что здесь происходило. Однако я уже была хорошо знаком с правилами подземной тюрьмы и осознавала, что все эти необычные меры предосторожности и конечно строжайший уровень секретности, имели прямое отношение к этому узнику. Конечно, я готова была заключить, что он был из касты Крестьян, по крайней мере, на нём были обноски их предметов одежды. Он даже признал себя членом этой касты, если меня не обманывали мои уши. Вот только, с другой стороны, казалось совершенно очевидным то, что не был он никаким крестьянином, да и не мог им быть. Ну не окружают такими мерами предосторожности простых крестьян. Ясно же, что это был пленник, обладавший некой необычайной важностью или ценностью. Возможно, он хранил ценную информацию, крайне интересовавшую этих мужчин. Однако, если он и обладал какой-то информацией, то мне казалось сомнительным, что он сам знал о ней. Насколько я поняла, он даже своего собственного имени не помнил. Признаться, я даже не была уверена, что он знал свою собственную касту, что на минуточку, вопрос необычайной важности для большинства жителей этого мира. Правда, когда ему напомнили об этом, то, казалось бы, он вспомнил это.

По какой причине, спрашивала я себя, такой мужчина содержался здесь, в самом глубоком тоннеле этой подземной тюрьмы, в камере с железной дверью, за пятью замками, да ещё и прикованный пятью цепями к стене? Это был необыкновенно крупным мужчина, и можно было не сомневаться в его огромной силе. Вдруг через меня прокатилась горячая волна страха. Он ведь наверняка чрезвычайно опасен. Может быть, именно в этом была причина того, по крайней мере, частично, что он стал объектом столь серьёзных мер и таких предосторожностей. Однако в его внешности, несмотря на теперешнюю неухоженность, чувствовалось благородство. А с другой стороны, и это было заметно даже мне, он, казалось, не понимал, где он находится или того, что на нём цепи. Должно быть, подумала я, с ним что-то не так. Впрочем, понятно, что не так, он же упал с большой высоты.

— Помнится, мы назвали тебя «Дженис», — сказал мне офицер.

— Да, Господин, — ответила я.

— Кто Ты? — строго спросил он.

— Дженис, Господин.

— Посмотри на меня, Дженис, — велел мужчина и, осмотрев, отметил: — Ты теперь ещё привлекательнее, чем я тебя запомнил.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его я.

— На ней туника, — усмехнулся офицер, повернувшись к Тарску.

Хозяин подземелий поднял голову и посмотрел на него снизу.

— Ты проявляешь необычную заботу о рабынях подземелий, — заметил капитан.

— Иногда, возможно, — проворчал тюремный надзиратель.

— Однако в свете её обязанностей здесь, при обслуживании этого заключенного, — сообщил офицер, — она должна быть с голой грудью, и самое большее, что ей будет позволено носить, это пояс и рабская полоса.

— Всё будет сделано так, как Вы желаете, — ответил хозяин подземелий.

— А сегодня вечером, — добавил капитан, — проследи, чтобы она тщательно вымылась, причесалась, накрасилась и надушилась, а потом, выдай ей рабский шёлк и пришли в мои покои.

— Всё будет исполнено, как Вы пожелаете, — заверил его Тарск.

Глава 16

Двери в его апартаменты, оказавшиеся двойными, распахнули передо мной две рабыни, державшие головы почтительно склонёнными. Обе были одеты в короткие шёлковые туники.

Я пришла сюда по длинному, устланному коврами, коридору. По обе стороны от меня, держась немного позади, вышагивали два гвардейца.

На этот раз на мне были богатые шелка, довольно плотно скрывавшие моё тело. Хотя эти предметы одежды в целом напоминали одежды сокрытия свободной женщины, но использованные ткани были не настолько грубыми и декорированными. Скорее они были даже слишком мягкими. Кроме того, на мне была ещё вуаль, однако она была совсем не такой, в каких обычно можно встретить свободных женщин. Это была лёгкая шёлковая ткань, почти полупрозрачная, так что под ней угадывались особенности моего лица, что было бы невозможно сделать сквозь тяжёлую непрозрачную вуаль свободных гореанок. В общем, для любого стороннего наблюдателя, сразу становилось понятно, что девушка, которая должна войти в его покои была не свободной женщиной, а тщательно одетой, изящно украшенной и скрытой под вуалью рабыней.

Ожидавшего меня в апартаментах мужчину, я заметила сразу от дверей. Он, вальяжно развалившись на диване, небрежным жестом пригласил меня внутрь.

— Добро пожаловать, моя дорогая, — поприветствовал он меня.

Едва я вошла в комнату, как две рабыни закрыли створки двери за моей спиной, и проскользнув мимо меня удалились в глубину комнаты. Внутрь я вошла уже без сопровождения гвардейцев. Я предположила, что, скорее всего, они вернулись к своим основным обязанностям, возможно на пост у внешних дверей коридора.

Рядом с диваном, немного справа, если смотреть с моей стороны, стоял низкий столик, сервированный напитками, фруктами в вазах, маленькими чашками и тарелками, заполненными различными блюдами. На мгновение, от умопомрачительных запахов жареного мяса, свежего хлеба и выпечки, я даже почувствовала легкое головокружение.

Оказывается, мы были в комнате не одни, по правую руку от меня, позади дивана, но несколько дальше стола, на брошенных на пол подушках сидели скрестив ноги трое музыкантов.

Приблизившись к фигуре, задрапированной в длинные одежды и раскинувшейся по дивану, я опустилась на колени и низко склонила голову.

— Ты можешь свести колени, — любезно разрешил мужчина, что показалось мне разумным, ведь я была одета.

Колени я свела, но голову поднять не решилась.

Должно быть, офицер подал некий сигнал музыкантам, поскольку они начали негромко наигрывать на своих инструментах.

— Можешь начинать прислуживать, — махнул мужчина рукой.

— Да, Господин, — кивнула я и приступила обслуживать его в манере принятой в этом мире, в точности как меня научили этому в загонах, почтительно и скромно предлагая напиток и еду, чутко и своевременно реагируя на малейшие намёки на предпочтения и вкусы господина при наименьшем количестве слов или взглядов. Но насколько же отличалась эта еда от того корма, который доставался мне в рабских загонах и подземельях! Никакой каши, никаких сушёных хлопьев, никаких галет. А ведь я с самого утра ничего не ела. Как же я возненавидела в этот момент эту шёлковую вуаль, отделявшую мои губы от еды. И наплевать мне было на её красоту! Можете мне поверить, я предпочла бы, примитивизм более типичный для этого мира, например варварскую пирушку солдат или стражников, на которой мне пришлось бы прислуживать веселящимся парням голой. Там, по крайней мере, можно было бы встать на колени и, немного поскулив, выпросить еды. Там у меня хотя бы была надежда, что если мне удалось бы добиться их расположения, они могли покормить меня с руки или бросить мне свои объедки. А здесь я вынуждена была, молча, сглатывать слюну, не смея даже заикнуться о своём голоде.

Мужчина положил на золотую тарелку маленькую косточку, обглоданную им добела.

— У тебя неплохо получается прислуживать за столом, земная женщина, — похвалил он, указывая на салфетку.

Повинуясь его жесту, я вручила ему салфетку, которой он лишь слегка прикоснулся к губам.

К этому моменту, я уже чувствовала, что ещё немного и я просто свалюсь в обморок от голода. Но передо мной был мужчина из тех, кто не хочет портить своих рабынь.

По его сигналу я поднесла маленький золотой сосуд с водой, в который офицер окунул пальцы, а затем высушил их салфеткой. Отставив сосуд на стол, положив туда же протянутую мне салфетку, а снова встала на колени перед ним.

Звучала мягкая еле слышная музыка, не более чем тихий звуковой фон. Мелодии этого мира отличаются варварской чувственностью.

Я кожей ощутила на себе его пристальный взгляд, но головы не подняла.

Мы находились в довольно просторной, богато украшенной и обставленной комнате. Пол был выложен гладким глянцевым кафелем. Тут и там на полу в живописном беспорядке были разбросаны маленькие коврики и подушки. Стены закрывали многочисленные богатые ковры и гобелены. Вдоль стен стояли сундуки, украшенные затейливой резьбой и инкрустациями. Чуть в стороне, у дальней стены была установлена ширма с открытой дверцей. Помимо входной двери в комнате имелось ещё несколько дверей занавешенных расшитыми бисером шторами. Именно за одной из этих дверей исчезли запустившие меня сюда рабыни. Слева от меня в задней стене комнаты имелось окно, за которым я могла видеть огни в окнах высоких башен города. В стене неподалёку от окна открывалась ещё одна дверь, которая вела, скорее всего, на открытый балкон. Дверь была открыта, и сквозь её проём виднелось множество огней раскиданных по городу. Мне подумалось, что самые дальние из этих огней, могли гореть на городских стенах.

Я не понимала головы. В меня накрепко было вбито понимание того, чем я была в этом мире. В поле зрения попадали только коврик и подушки, лежавшие рядом с диваном, да кусочек самого дивана.

Изысканная музыка настойчиво навязывала свой ритм.

Я всё же не выдержала и осмелилась, подняв глаза, умоляюще посмотреть на мужчину, который был для меня, пусть и собственности государства, в данное время и в данном месте, полноправным Господином.

— Ты можешь говорить, — разрешил он.

Я прижала вуаль плотнее к лицу, словно это могло бы меня хоть как-то спрятать. Впрочем, я, конечно, немедленно поняла, как глупо это выглядело со стороны. И я даже сама увидела это в зеркале. Моё лицо, мои губы были легко различимы под лёгкой тканью. Может внешне вуаль и казалась, дающей мне некоторую защиту от его пристального взгляда, но фактически, эффект, конечно, был не более чем символическим. Если я чего-то и добилась своим жестом, то разве что на мгновение, сделала особенности моего лица ещё более видимыми для него. Я быстро опустила руки, оставив вуаль в покое.

— Я голодна, Господин, — призналась я.

— Земная женщина просит еды? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — ответила я, но мой господин оставил меня стоять перед ним на колени, опустив голову.

Тягучая варварская мелодия обволакивала меня со всех сторон. В ней словно отражались характер и ценности этой цивилизации.

— Встань, — приказал мне он, и ткнув пальцем в место на глянцевых плитках пола в нескольких футах от диваном, добавил: Иди туда, повернись лицом ко мне. Сними вуаль.

Послушно встав перед ним в нескольких футах от дивана, я сняла вуаль, сначала обнажив лицо, а затем, отведя ткань в сторону и продолжая начатое движение, плавно откинула её через плечо за спину. Доставшаяся мне вуаль, как и большинство подобных аксессуаров этого мира, была довольно большой. Длина вуали составляла приблизительно шесть футов, а ширина что-то около трёх или четырёх. Она была рассчитана так, чтобы её можно было, если возникнет необходимость или желание, обернуть вокруг головы, плеч и верхней части тела. Конечно, есть и вуали меньших размеров, но их обычно носят с одеждами сокрытия имеющими капюшон, и привязывают или прикалывают перед лицом непосредственно под этим капюшоном. Вообще-то в большинстве одежд сокрытия капюшон предусмотрен изначально и может быть как неотъемлемой частью туалета, так и отдельным аксессуаром. Фактически, выбор и ношение вуалей, с учётом их характера, прозрачности, стиля, расцветки и тому подобных нюансов — это целая наука, и сведущая в ней и умная женщина может много чего сделать с этим прямоугольным куском ткани. Наверное, это можно сравнить с употреблением вееров женщинами моего прежнего мира в прошлых столетиях. При самом распространённом и скромном ношении вуали, требуемом от женщин в большинстве ситуаций, открытыми остаются только глаза и верхний край переносицы. Именно так было скрыто и моё лицо всё то время пока я обслуживала офицера. В тот момент, когда отведённая в сторону вуаль полетела за спину, я смогла различить в мелодии, лившейся с правой от меня стороны, пульсации интереса и одобрения, восхищения и волнения. Так музыканты выразили своё отношение к увиденному. Я поправила и зачесала назад волосы, освободившиеся из-под вуали в некотором беспорядке. Легонько встряхнув головой, я придала им объём. Возможно, со стороны этот жест выглядел несколько тщеславно. Один из музыкантов даже хихикнул.

Я опустила руки и замерла, стоя, как и прежде, перед мужчиной, который в данный момент был для меня Господином.

— Давай-ка посмотрим на твой ошейник, — сказал он.

Я немного приспустила ворот платья, так, чтобы шёлк не скрывал моего горла. Справа донесся смешок, один из музыкантов не выдержал и прыснул. Вообще-то я не нуждалась в напоминании о том, что на мне был ошейник.

Музыканты, выглядели довольными. Причём их настроение отражалось в их музыке. Разумеется, они не были теми, чьё удовольствие было для меня главным, по крайней мере, не в это время и не в этом месте.

Мой взгляд был направлен на угол дивана и подушки, которые были разбросаны около него. Я даже не знал имени того мужчины, что в данный момент развалился на этом диване. Да и нужно ли мне, по большому счёту, знать что-либо ещё помимо того факта, что он был свободным мужчиной, и я должна была обращаться к нему «Господин»? Зато он знал моё имя, единственное имя, которое у меня было в этом мире, которым он сам назвал меня — «Дженис».

Я была босой. Вместо обуви на моих ногах красовались браслеты.

— Земная женщина голодна? — осведомился офицер.

— Да, Господин, — признала я.

— И хотела бы, чтобы её покормили?

— Да, Господин.

— Но сначала, мы посмотрим на твоё выступление, — сообщил он.

— Господин? — не поняла я, что он имел в виду.

— Ты знаешь, как использовать вуаль? — поинтересовался мужчина.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Тогда убери её, — велел мне офицер.

Я сняла вуаль с плеча и, отведя руку в сторону, разжала пальцы. Ткань невесомо спланировала на пол, и легла на глянцевый кафель бесформенной горкой.

— Теперь сними верхнюю одежду, — приказал он, и я послушно избавилась от платья и отложила его в сторону.

В музыке на какое-то мгновение появились новые нотки.

Теперь на мне осталась только нижняя юбка из тонкого, полупрозрачного шёлка, которая при движении должна была облегать мои ноги. Слева имелся разрез, высоко открывавший моё бедро. Мой живот по большей части оставался обнаженным, а грудь была высоко поднята хальтером. Крошечные лямки проходили через мои плечи. В таких предметах одежды можно было бы обслуживать более-менее приличные банкеты, на которые, тем не менее, скорее всего не пригласили бы свободных женщин. Когда на пиру присутствуют свободные женщины, такие как мы обычно служат в длинных платьях или закрытых туниках. Зато на вечеринках, не отягощённых особыми приличиями, можно было бы ожидать, что нас выставят одетыми совсем по-другому. Тут можно встретить рабынь одетых в та-тиры, рабские полосы, а то и вообще голых. Помимо юбки и хальтера на мне остались браслеты на руках и ногах, и браслет на плече. Кроме того, мои уши украшали золотые колечки.

— Ты знаешь название этого мира? — поинтересовался мужчина.

— Гор, — ответила я.

— А танцевать Ты умеешь? — осведомился офицер.

— Нет! — отпрянула я.

— Но ведь тебе должны были преподавать это в загонах, — заметил он.

— Да, но танцовщицей я так и не стала! — вынуждена была признать я.

— Конечно, — кивнул мой Господин. — Но тебе ведь преподали некоторые основы. Некоторые основных па, позы, переходы, повороты, движения рук?

— Немного, Господин, — ответила я, не ожидая ничего хорошего.

Разумеется, тем, кто проходит дрессировку в рабских загонах, вряд ли удастся избежать обучения основным элементам танца.

— Значит, Ты сейчас станцуешь для меня, земная женщина, — заявил он.

— Я не знаю, что танцевать! — последний раз попыталась избежать этого я, но единственной реакцией на это стала лёгкая, скептически насмешливая трель инструмента одного из музыкантов.

— Исходное положение! — бросил офицер.

Таких положений было несколько, и я поторопилась принять одно из них. Колени полусогнуты, грудь поднята, руки над головой, запястья скрещены, тыльными сторонами смотря наружу, ладони прижаты одна к другой.

Мужчина встал с дивана и, оставив меня стоять на том же месте в позе начала танца, отошёл к стене комнаты. Достав из одного из сундуков толстую, одноременную, похожую на змею рабскую плеть, он повернулся ко мне. Я с ужасом смотрела на инструмент, покачивающийся в его руке, пока он неторопливо приближался ко мне. Наконец, он пропал из поля моего зрения, остановившись сбоку от меня. Внезапно, плавное течение музыки прорезал резкий щелчок плети. Это было как выстрел из ружья. Я чуть не упала в обморок и не сдержала испуганного крика.

— Сейчас Ты будешь танцевать для меня, земная женщина, — сообщил мне офицер, подпустив угрозы в голос, — танцевать так, как должна это делать та, кем Ты являешься, как танцует рабыня землянка перед её гореанским господином.

Новый выстрел плеть, и снова из меня наружу рвётся испуганный крик.

— Ты меня поняла? — спросил он.

— Да, Господин! — всхлипнула я.

Мужчина вернулся на прежнее место, снова откинувшись на спинку дивана. Теперь, приковывая моё внимание, плеть лежала на шёлке всего в нескольких дюймах от его руки, готовой в любой момент сжаться на её рукояти.

— Начинай, — скомандовал мужчина.

И я танцевала. Как могла. Точнее настолько хорошо, насколько могла.

Один раз он шевельнул пальцем, и музыка смолкла. Я замерла в той позе, в которой застала меня тишина.

— Ты умеешь пользоваться цимбалами для пальцев? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Продолжай, — бросил господин, и музыка зазвучала снова, а мне не оставалось ничего иного, как продолжать свой танец.

Увы, я слишком недолго обучалась этой форме искусства, в результате мои знания и умения были крайне поверхностны. Я сама отдавала себе отчёт в том, насколько бледно, несмотря на все мои потуги, должны выглядеть мои движения по сравнению с тем, что может исполнить умелая танцовщица. Могла ли я продемонстрировать что-то большее, чем неуклюжее выгибание и извивание моего тела, умоляющего о милосердии? Но, может быть, его развлекало моё отчаяние? Возможно, это был просто праздный интерес коллекционера, и, в конечном итоге, он проявит ошеломительную терпимость к неловким и жалким потугам земной рабыни, отчаянно пытающейся понравиться ему, в надежде избежать побоев. А что если он и приказал мне делать это, только затем, чтобы у него появился благовидный повод в конце выпороть меня за мою неуклюжесть? И при этом мне не хотелось бы испортить танец. Всё же танцевать я любила. Ведь это настолько красиво! Я хотела, по крайней мере, продемонстрировать, в пределах своих возможностей, конечно, хотя бы что-то из того богатства, сложности, глубокой чувственности, какими обладал этот танец. Такой танец может стать открытием для того, кто был незнаком с ним прежде, кто никогда не видел его. Некоторые даже представить себе не могут, насколько прекрасной и возбуждающей может быть женщина, пока они не увидят её в таком танце. Найдётся немного способов, которые могли бы лучше, чем этот танец, со всей очевидностью раскрыть то, насколько невероятно красива, изумительна, драгоценна, замечательна женщина. Неудивительно, что после этого они хотят получить нас в свои цепи. И, конечно, надо признать, что меня пугал этот человек. Я действительно хотела показать ему себя, продемонстрировать себя перед ним. Разумеется, мне отчаянно не хотелось знакомиться с его плетью, но, одновременно с этим, и это следует признать, я хотела, чтобы он желал меня. Двигаясь перед ним в танце, открыто и сексуально, как та, кем я была в этом мире, мире таких мужчин как он, я хотела понравиться ему, а в его лице и всем остальным мужчинам, хозяевам этого мира. Я хотела пробудить в нём страсть! Он, как и большинство мужчин на этой планете, зажигал огонь в моём животе. Я танцевала перед ним. Время от времени, он протягивал руку, брал что-нибудь из еды, остававшейся на столе, и, не сводя с меня своих глаз, отправлял в рот. А я тем временем, вспоминала движения руки, вращения, подъемы и толчки! Но вдруг, в какой-то момент, может быть, когда я стояла перед ним на коленях, двигая руками, головой и плечами, я почувствовала, что стала единым целым с музыкой и танцем. Пораженная вспыхнувшим во мне восторгом, я плавно поднялась на ноги и начала двигаться по комнате. Что если бы в этот момент, в этой комнате присутствовали сотни зрителей? Не поедали ли бы они глазами эту танцовщицу? Я протанцевала даже к музыкантам, двигаясь перед ними и демонстрируя им себя как женщину, как рабыню. Разве они не были такими же мужчинами? И разве это не значило, что они были теми, перед кем для меня было уместно представить себя во всей красе, в надежде на их одобрение? В глазах музыкантов я прочитала нечто, чего я, признаться, не ожидала там найти, то, что они ничуть не были рассержены видом рабыни, извивающейся перед ними. Какую надежду вселило это в моё сердце, с каким восторгом и бешеным ритмом оно забылось в моей груди!

Правда, это были не те мужчины, которым я должна была со всей отчаянностью стремиться доставить удовольствие в первую очередь. Здесь был другой. И я закружилась в танце, по дуге смещаясь к пятачку перед своей главной целью. Но обойдя диван по кругу и протанцевав к узкому окна, я принялась извиваться перед ним. Разумеется, там за окном не было никого, кто смог бы увидеть и оценить то, как я двигалась. Зато как прекрасны были огни, раскинувшегося снаружи города! Затем, я продолжила перемещение по комнате, используя в своём танце углы и поверхности сундуков, и даже стены комнаты. Уже возвращаясь к дивану, я краем глаза заметила лежащую около его угла цепь, и испуганно протанцевала прочь от этого места. К этому моменту я уже полностью слилась с танцем в единое целое и просто наслаждалась этим процессом, уже танцуя для себя и не желая останавливаться. Но мгновением спустя меня вдруг осенило, я поняла, что должна танцевать для многих. Не услышала ли я в это мгновение оглушительные удары ладоней по плечам, перестук кубков по низким столам, восторженные крики мужчин? Не знаю, всё может быть. Какой же властью, подумала я, должна обладать танцовщица, настоящая танцовщица, над мужчинами! Как она должна возбуждать их, до какого безумия она может их довести, какую страсть в них разжечь! Но какой, в конечном итоге, властью она может обладать, если это её шею обнимает ошейник? Разве, не становится она снова тем, чем является на самом деле, всего лишь рабыней у ног мужчин, стоит только затихнуть музыке? И разве главный не подвергаемый сомнению посыл её танца, во всей его цельности и красоте, в его демонстрации женщины во всей её изумительной чувственности, не в том, что мужчина — её господин? Этот вид танца здесь чаще всего называют «рабский танец». Возможно, частично, из-за того, что в этом мире танцевать его позволено только рабыням, но я думаю, что более вероятной причиной этого названия является то, что в этом танце ясно и недвусмысленно раскрывается природа женщины, как рабыни. Можно было бы добавить и то, что в этом мире от танцовщицы, исполняющей это, обычно ожидают, что она сама удовлетворит ту страсть, которую она пробудила в мужчине. Уверяю вас, в этом мире то подчинение, которое обычно фигурирует в финале её танца, вовсе не является чем-то символическим.

На некоторое время я задержалась, танцуя перед выходом на балкон, любуясь раскинувшимся внизу городом, и разбросанным по нему созвездием огней. Из этого проёма было хорошо видно, что часть из этих огней, действительно, горели на далёких отсюда стенах города. Это были маяки, основной задачей которых было дать сигнал воинам, оседлавшим гигантских птиц, и позволить им благополучно разминуться с проволокой натянутой над городом в целях обороны. А ещё здесь было прекрасное, усыпанное необычайно яркими звездами небо. Я подняла голову, и…, у меня от восхищения перехватило дыхание. Впервые за всё время моего нахождения здесь, я увидела сразу три луны. Конечно, я знала, что их было три. Но одно дело знать, и совсем другое увидеть это зрелище своими глазами. А это был первый раз, когда мне довелось сделать это. Просто пребывая в рабских загонах, а затем в глубинах подземелий у меня не было возможности увидеть их. Да и во время редких дневных выходов, если они и были видны, то они не производили такого впечатления. Я просто не замечала их при свете дня.

— Возвращайся, рабыня, — услышала я насмешливый мужской голос.

И этот голос вывел меня из созерцания трёх лун, мгновенно вернув обратно в реальность, и я снова закружилась в танце по комнате. Уже через пару инов я вернулась на прежнее место, на пятачок перед диваном.

Мужчина шевельнул пальцем, и музыка прервалась. Остановилась и я.

Есть в рабском танце ещё одна особенность, на которую я забыла обратить пристальное внимание, хотя, как мне кажется, это ясно всем и без особых напоминаний. Рабский танец возбуждает женщину, которая его исполняет. Это просто невозможно, двигаться в рабском танце, не возбуждаясь при этом. В каком-то смысле, когда мы танцуем перед владельцами, имеет место двойной эффект. Танцовщица, демонстрирующая себя, но только возбуждает зрителя, но и возбуждается сама. И это одновременное взаимное возбуждение имеет свойство расти и усиливаться, поскольку каждый из участников процесса понимает, что другой тоже возбуждается, и он понимает, что и другой также осознаёт это, и это знание тоже не может не возбуждать, и так далее по нарастающей. Фактически, рабский танец, благодаря этому эффекту, может быть использован для лечения фригидности. Он снимает запреты, повышает уверенность, и, как мне кажется, до некоторой степени, заставляет двигаться органы, тем самым стимулируя их. Довольно трудно для тела, обученного рабскому танцу, быть жёстким и неотзывчивым. Безусловно, в этом мире знают множество методов лечений от фригидности, самый очевидный из них — сам по себе статус неволи. Другой — плеть или стрекало.

— Сними свой верхний шёлк, — потребовал мужчина.

Я сдёрнула с себя хальтер и отбросила его далеко в сторону. Теперь мне, действительно, предстояло танцевать как земной рабыне перед её гореанским господином.

Некоторое время я танцевала для него с голой грудью, но не долго, мужчина снова поднял палец. Музыка смолкла, я замерла.

Мой взгляд зацепился за остатки еды на низком столе. Боже, как я была голодна.

— Сними весь шёлк, земная женщина, — приказал он.

Мои руки скользнули к бедру, а когда поднялись в стороны, в одной я держала зажим, а в другой — лоскут блестящего шёлка. Я разжала пальцы, и лёгкая ткань спланировала на пол.

Офицер кивнул музыкантам, и те начали играть снова. Но на сей раз, и это, несомненно, было договорено заранее, по комнате разлилась чрезвычайно медленная мелодия. Теперь мне предстояло двигаться совсем по-другому. Теперь я танцевала, оставаясь в месте, можно сказать, почти не двигаясь.

Мужчина взял плеть в руку, поднялся на ноги и обошёл вокруг меня, тщательно исследуя свою рабыню. Я чувствовала страх, сковывающий моё тело, в постоянном ожидании удара.

Но, к моему облегчению, удара не последовало. Он просто встал не далее чем в пяти футах передо мной, не переставая пристально разглядывать меня. Плеть, ремень которой оставался намотанной на рукоять, мужчина держал в правой руке.

— А женщины вашего мира часто танцуют так, голыми перед своими мужчинами? — полюбопытствовал он.

— Я не знаю, Господин, — честно ответила я.

— Нисколько не сомневаюсь, что они заставят их танцевать в таком виде, поскольку они — мужчины, — задумчиво проговорил гореанин.

Я сочла за лучшее промолчать.

— А они бьют своих женщин, если те вызвали их недовольство? — поинтересовался он.

— Я не знаю, Господин, — повторила я.

— Похоже, что Ты совсем мало знаешь о собственном мире, — усмехнулся мужчина.

— Он очень отличается от этого мира, Господин, — сказала я.

— Зато Ты уже знаешь, что здесь, в этом мире, тебя, земную женщину, изобьют плетью, если Ты вызовешь недовольство, не так ли?

— Да, Господин! — всхлипнула я.

Резкое движение запястья, и ремень плети подобно змее, с лёгким щелчком развернувшийся во всю длину, своим узким кончиком коснувшись пола. Мужчина посмотрел вниз, а затем, снова дёрнув запястьем, оторвал ремень от пола.

— Пожалуйста, не бейте меня, Господин, — взмолилась я. — Я постараюсь доставить вам удовольствие!

— Я в этом даже не сомневаюсь, земная женщина, — усмехнулся он, и возвратившись к дивану, откинулся на подушки и махнул музыкантам, давая понять, что они могут продолжать.

На этот раз они взяли несколько более быстрый темп. Мой танец ускорился.

Насколько же мы всё-таки беспомощны перед ними! Как эти мужчины доминируют над нами! На мне был ошейник. Узкая, плотно облегающая шею полоса железа, запертая на замок. Это был государственный ошейник, на котором было выгравировано моё имя, не более чем рабская кличка, данная мне мужчинами: «Дженис». Когда-то я была свободной женщиной планеты Земля. Но меня похитили и доставили в этот мир. Теперь я была только рабыней.

Да, я была рабыней, и я танцевала. Зато, какой невероятно свободной и женственной я себя чувствовала. Я танцевала. Пусть меня, как рабыню послали в его покои, и я танцевала перед ним. И всё, что меня сейчас интересовало, это, как я выгляжу в его глазах. И мне отчаянно хотелось надеяться, что ему нравится то, что он видит. Честно говоря, мне всегда было интересно, какими видят мужчины, таких женщин, как я? Соблазнительными, как мне казалось, в наших ошейниках, с нашей покорностью, надеждой понравиться и отчаянным стремлением угодить. Как должно быть волнующе, как великолепно, как приятно, как реально и значимо быть мужчиной в мире, таком как этот, в мире, в котором они обладают такой властью, по крайней мере, над такими как я. Здесь, они удержали своё доминирование, предписанное им природой. Здесь мужчины были мужчинами, и здесь женщины, я имею в виду, таких как я, могли быть только женщинами. Их женщинами! Как же получилось, спрашивала я себя, что эти мужчины так и не изменили своей природе, что они не отказались от своей мужественности, что они не предали своей крови, что они никому не позволили унизить, обескровить, растоптать себя? У меня не было ответа на этот вопрос. Главное, что они этого не сделали. Может, они заранее почувствовали ту опасность, которую мы могли бы представлять для них, прояви они слабость, позволь себе терпимость или снисходительность? Не поэтому ли они были такими, какими они были? Не в том ли причина того, почему они надевают на нас свои ошейники и держат нас у своих ног, что они знают нас слишком хорошо? Но как мы могли бы быть женщинами, если бы они не были мужчинами? А может они извлекли некий трагический урок преподанный им историей, учли горький опыт некого отвратительного прошлого, в котором уже пытались исказить природу, или имели перед глазами ясный примера некой патологической ошибки, повторения которой в выигранном ими мире они не хотят и просто не в состоянии себе позволить? Или, возможно, всё дело в том, что просто эта цивилизация развивалась черпая силы в природе и на основе законов природы, вместо того, чтобы пытаться жить отдельно от неё, оборвав пуповину, обрубив корни? Впрочем, так ли важны для меня причины случившегося? Главное, что я могу, танцуя перед ним, просто наслаждаться этим и думать о том, как волнующе, как замечательно, как приятно, как реально и значимо быть мужчиной на этой планете, а также и о том, несмотря на все вовлечённые опасности и страхи, как возбуждающе, как великолепно, как радостно, как реально и значимо быть здесь женщиной! Никогда прежде, за всю мою бытность в моём старом мире, я не то что не чувствовала, но даже не начинала чувствовать себя настолько удовлетворённой, как здесь. Теперь мне кажется, что только попав в этот мир, я, пусть и самым низким и непритязательным способом, начала чувствовать себя по настоящему значимой. Именно здесь в этом месте, человек может почувствовать себя чем-то, более глубоким и более реальным, чем просто имя на бумаге.

По крайней мере, я знала, кем была та девушка, что танцевала сейчас в этой комнате. И то, что она танцевала голой перед таким мужчиной, подходило ей полностью. И это, знаете ли, была не просто кто-то, кто знал это. Это была, прежде всего, я сама.

— На пол, земная женщина, — бросил мужчина.

И земная женщина, покорная льющейся мелодии и приказу мужчины, медленно и изящно опустилась на пол, и уже там, в такт бесстыдно чувственному напряжению, струящемуся в крови мужчин и женщин, продолжила свой танец.

Но вдруг мужчина резко хлопнул в ладоши, оборвав музыку, как раз в тот момент, когда я поднялась на четвереньки.

— Твоё тело больше не прикрыто шёлком, — заметил он.

Я плавно перетекла на колени, выпрямив спину, держа голову низко опущенной, прижав ладони к бёдрам и широко, как это мне подобало, расставила ноги.

Я услышала, что он что-то сказал музыкантами, а потом раздался тихий звон, который, несомненно, был звоном монет в кошельке. Один за другим трио музыкантов направились к выходу из комнаты.

— Хорошенькая рабыня, — бросил один из них, проходя мимо меня.

— Это точно, — поддержал его другой.

— Да, — согласился тот, перед кем я выступала, но тут же добавил: — Только ей ещё многому предстоит научиться.

— Нисколько не сомневаюсь, что это ей будут хорошо преподавать, — усмехнулся лидер этого трио.

— Всего вам хорошего, — попрощался с ними офицер.

— И вам всего хорошего, — махнул рукой старший из музыкантов, и они оставили нас наедине, меня, опустив голову, стоявшую на коленях перед диваном, и моего сегодняшнего господина, развалившегося на этом самом диване.

Рядом со мной раздался негромкий стук, что-то упало на пол передо мной. Это оказалась совсем маленькая ножка жареной птицы. Я подняла глаза на мужчину, понимая, что не имею права изменить позу. Да, я была страшно голодна. Я не ела с самого утра. Еда лежала прямо передо мной, но я по-прежнему не могла даже дотронуться до неё. У меня пока не было на это разрешения.

— Можешь поесть, — наконец, разрешил офицер.

Меня не надо было упрашивать дважды, едва я услышала его разрешение, как склонилась вперёд, схватила правой рукой брошенный мне кусочек мяса, и, поддерживая его левой, вцепилась в него зубами.

— Дженис оголодала, — заметил мужчина.

Всего несколько мгновений, и я уже снова с мольбой и надеждой смотрю на него. Мягкий толчок, в моё тело ударилось крошечное крылышко, объедок с его тарелки, и упало между моими бёдрами. Уже не дожидаясь разрешения, я жадно схватила прилетевшее угощение. Так, бросая в меня объедки своей трапезы, он скормил мне часть того, что оставалось на его тарелке. Потом, указав мне подползти к нему встать на колени рядом с ним, он кормил меня с руки. Само собой, при таком способе кормления, рабыне не разрешают пользоваться своими руками. Она должна, насколько возможно изящно, брать еду ртом с ладони господина. Причём мужчина, обычно кладёт на руку совсем крошечные кусочки пищи, так что такое кормление занимает приличное время. Зато даёт огромный положительный эффект, производит впечатление на рабыню, ясно давая ей понять то, кто владеет ей едой.

Оголодавшая за целый день, я ела нетерпеливо и с благодарностью, каждый раз, прикончив очередной кусочек пищи, поднимая взгляд и умоляюще смотря на мужчину, в надежде на продолжение.

Увы, настал момент, когда он решил, что с меня достаточно.

— Мы должны побеспокоиться о твоей фигуре, — усмехнулся офицер. — Не так ли, моё лоснящееся маленькое животное?

— Да, Господин, — со вздохом сожаления согласилась я.

Мужчина взял со стола маленький кувшин и, плеснув из него немного воды в неглубокую широкую пиалу, поставил эту пиалу на пол. Сигнал был недвусмысленным. Раз он не поставил чашку на стол и не передал её мне в руки, значит, у меня не было иных вариантов, как именно я должна была пить. Не вставая с колен, а подползла к пиале, опёрлась руками в пол, склонила голову и припала губами к воде. Дав мне напиться, он, взяв меня за волосы, снова поставил на колени, и, той же самой салфеткой, которой пользовался сам, сначала промокнул мои губы, а потом отдал её мне, чтобы я могла, уже самостоятельно, вытереть пальцы и тело.

— Сережки смотрятся привлекательно, — похвалил он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

Офицер оценил браслеты на моих запястьях и плече. Думаю, ему понравилось то, что он видел. Затем его взгляд переместился к моей лодыжке.

— Браслеты хорошо смотрятся на твоей ноге, земная женщина, — заметил мужчина.

— Спасибо, Господин, — отозвалась я.

— Многие ли женщины вашего мира украшают себя такими браслетами? — поинтересовался он.

— Я не знаю, Господин, — пожала я плечами.

Я готова была предположить, что некоторые женщины могли бы их носить, в определенных местностях, в некоторых культурах.

— Может быть, они делают это тайно, — предположил гореанин.

— Возможно, Господин, — сказала я. — Я не знаю.

— Они делают облик женщины весьма чувственным, — заметил он.

— Да, Господин, — признала его правоту я.

— Встань, — приказал мне мужчина.

Я покорно поднялась на ноги и встала перед диваном.

Офицер тоже встал с дивана и, не забыв взять плеть, медленно, как он уже делал это прежде, обошёл вокруг меня. Подозреваю, что немногие из женщин Земле, смогли бы себе представить, что это такое, оказаться под оценивающим взглядом такого мужчины. Это довольно пугающее ощущение, чувствовать на себе такой взгляд, но одновременно это может необыкновенно глубоко волновать и дарить удовольствие. Я стояла выпрямившись, высоко подняв голову. От рабыни ожидают, что она будет красива, что она будет ценной собственностью. И как ценно то, что здесь человек признаётся обладающим достаточным интересом и важностью, чтобы на него смотреть, действительно смотреть. Здесь любой человек расценивается как достойный внимания, буквально и фактически, чтобы его рассматривать. В моём прежнем мире, всё выглядит так, как будто каждый индивидуум расценивается как бесконечно ценный и важный, но на деле никто не обращает особого внимания на кого-либо ещё, кроме себя. Как трагично, подумалось мне, что столь на немногих из земных женщин когда-либо действительно смотрели так. И дело вовсе не в том, что все они невидимки. Просто никто не обращает на них внимания.

Я предположила бы, что после еды моё тело могло порозоветь, а мой живот, несомненно, немного округлился.

Внезапно, я почувствовала, что плеть прикоснулась к моему левому бедру, а затем скользнула вверх по талии. Мужчина стоял немного слева от меня. Обрисовав снизу вверх контуры моей фигуры, плеть остановилась перед моими губами. А быстро поцеловала её тугую кожу. Офицер снова обошёл вокруг меня, встав слева и, на этот раз, немного позади меня. Я смотрела прямо вперёд, поверх дивана, уперев взгляд в стену позади него.

— Ой! — внезапно вскрикнула я, дернувшись всем телом.

— Стой смирно, — приказал он, удерживая своё орудие на том же месте.

Не выдержав, я застонала. Лишь после этого плеть медленно поползла вниз, щекоча внутреннюю поверхность моего левого бедра. Мои колени сами согнулись, и я присела, пытаясь удержать контакт с плетью. Однако вскоре всё закончилось. Я снова выпрямилась, но стоять ровно уже не получалось, меня изрядно потряхивало, колени подгибались.

— Рабыня, — усмехнулся, стоявший за моей спиной мужчина.

Я промолчала, поскольку сейчас его замечание было всего лишь констатацией факта, а не формой обращения. Но ведь это они сами превращают нас в это, подумала я сердито, а затем сами же и насмехаются над нами, за то, что мы такие, какие мы есть! Но затем я вдруг осознала, что это вовсе не они сделали нас такими. Это было тем, чем были. Им осталось всего лишь не позволить нам быть кем-то ещё, кроме того, чем мы были. Они просто, если можно так выразиться, отказали нам в праве лгать. Но тогда почему они насмехались над нами за то, чем мы были? Мы же не можем ничего с этим поделать, с тем, что мы были рабынями!

Мужчина вышел из-за моей спины, и снова встал передо мной. Он поднял смотанную плеть, держа её вертикально прямо перед собой. В нос ударил терпкий запах влажной, тёплой, поблёскивающей кожи. Мужчина посмотрел на меня поверх витков плети и улыбнулся.

Не выдержав, я в смятении отвела взгляд в сторону.

— Мне кажется, — ухмыльнулся он, — что земная женщина — готовая рабыня.

Я опустила взгляд. Мне нечего было ему сказать, он было абсолютно прав.

— Я всегда думал, что земные женщины, как предполагается, должны гордиться своей фригидностью, — сказал мужчина.

— Не в этом месте, Господин! — ответила я.

— О да, здесь им просто не позволяют быть фригидными, не так ли? — осведомился он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Это не допустимо, — развёл он руками.

— Да, Господин.

Ну почему он мучает меня? Я и так прекрасно знала, что фригидность непозволительная роскошь для рабынь любого происхождения, хоть земного, хоть гореанского, и что нас могли избить за это. Да что там избить, нас могли просто убить за это. В таком случае, зачем он мне всё это говорил? Конечно, он знал, что я, будучи рабыней, и не важно земной ли женщиной или нет, не могла бы даже попытаться начать сопротивляться мужчине, тем более, такому как он, даже если бы это было мне разрешено. Кроме того, он прекрасно знал, что я была, что называется «горячей рабыней». Эта информация, как и мой цвет глаз и волос, присутствовала в моих бумагах. Он должен был знать, что я становлюсь беспомощной под лаской мужчины, любого мужчины, особенно такого как он. Он же не мог не знать, что я ничего не могу с собой поделать, что я относилась к тому беспомощному, уязвимому и эмоциональному виду женщины, которые отдают своему господину себя целиком, без остатка, без ограничений. Уже много раз я отдавала им себя полностью. Им не стоило большого труда завоевать меня.

— Интересно, нужно ли тебя бить плетью, — задумчиво проговорил он, поднимая плеть ещё выше.

— Пожалуйста, нет, Господин, — взмолилась я.

Он держал плеть передо мной, и я вытянув шею, и сложив губы для поцелуя дважды, быстро и страстно поцеловала её.

— Земная женщина, — усмехнулся гореанин.

— Да, Господин, — признала я.

— Рабыня, — добавил он.

— Да, Господин, — прошептала я.

Мужчина вновь окинул меня оценивающим взглядом. Я старалась смотреть прямо перед собой, старательно избегая встречаться с ним глазами.

Наконец, он, к моему облегчению, отбросил плеть в сторону. Вдруг мои ноги оторвались от пола, и я взлетела вверх. Мужчина держал меня перед собой на руках, пристально глядя на меня сверху вниз. На мгновение у меня даже закружилась голова. Я была нагой, если не считать ошейника. Я казалась себе совсем крохотной в его руках. Этот гореанин был необыкновенно силён. Мой вес для него был ничем. Его волосатая грудь в запахе домашней одежды оказалась прямо перед моими глазами. Насколько отличались мы друг от друга, подумала я, моя миниатюрность и мягкость казалась такой уязвимой, на фоне его сухопарой и могучей фигуры, широких плеч и мускулистых рук.

Когда теряешь опору под ногами, то с одной стороны чувствуешь себя крайне неуверенно, но с другой это так возбуждает! Особенно, когда понимаешь, что он тебя сейчас может отнести и уложить там, где пожелает.

Левой рукой он подхватил меня под спину, правая поддерживала меня под коленным сгибом. Набравшись смелости, я осторожно положила ладошки на его шею и робко прижалась губами к его широкой груди.

— Я таю в ваших руках, Господин, — прошептала я, отчаянно надеясь не оскорбить его этим.

Он повернулся, поднёс меня к дивану и уложил на спину. Сам же сел рядом, на край. Ладонью левой руки мужчина опёрся в диван, по другую сторону моего тела, словно приобнимая меня, а его правая рука покоилась на его правом колене.

— Ты танцевала совсем не плохо, — сказал он мне.

— Спасибо, Господин.

— И это был рабский танец, — добавил мой сегодняшний господин.

— Да, Господин.

— Земные женщины вообще хорошо исполняют этот танец, — заметил он.

— Они — рабыни, Господин, — сказала я.

— Рабский танец известен в вашем мире? — удивился гореанин.

— Да, Господин, — кивнула я.

— А Ты понимала значение рабского танца, живя там, в своём прежнем мире? — поинтересовался он.

— Я думаю да, Господин, — ответила я.

Конечно, я не до конца понимала это в своей прежней жизни, но здесь, на этой планете, у меня не осталось никаких сомнений относительно того, каково было его значение.

— Многие ли женщины на Земле исполняют рабский танец? — спросил мужчина.

— Очень не многие, — покачала я головой.

— Почему нет? — не отставал он.

— Наверное, они просто боятся выглядеть настолько красивыми перед мужчинами, — предположила я.

— Они что, боятся быть женщинами? — удивился мой господин.

— Да, Господин, — признала я.

— И Ты тоже этого боялась? — уточнил он.

— Да, Господин.

— Глупость неописуемая, — заявил офицер.

— Да, Господин, — не стала спорить я.

— Ты — женщина, уверяю тебя, — сказал он, сверля меня взглядом.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Ты возражаешь? — осведомился гореанин.

— Нет, Господин, — мотнула я головой.

— Ты хочешь быть женщиной? — поинтересовался он.

— Я и так женщина, — ответила я.

— Но действительно ли Ты хочешь быть женщиной? — спросил господин.

— Чувствовать? — уточнила я.

— Да, — кивнул мужчина.

— Я люблю быть женщиной, — призналась я.

— Это хорошо, — улыбнулся он.

Пока я не очутилась здесь, я даже представить себе не могла, как это изумительно, великолепно, замечательно — быть женщиной. Безусловно, и я это испытала на собственном опыте, для того, чтобы понять это, нужно оказаться в неволе. Рабыне, знаете ли, не разрешают отрицать её пол. Лишь попав сюда, я, впервые за всю мою жизнь, обнаружила, что это возможно — наслаждаться своим полом. В действительности, здесь мне не оставили никакого иного выбора в этом вопросе. Я просто должна была наслаждаться этим, полностью и безоговорочно. Так что, не было ничего удивительного в том, что, несмотря на все опасности, которые могли меня здесь ожидать, я была настолько счастлива.

Мужчина медленно встал с дивана и поднял цепь, лежавшую горкой на полу. Длиной эта цепь была около семи футов, с защёлкивающимся карабином на одном конце и ошейником на другом. Я, боясь пошевелиться, лежала и ждала ошейника. Он просто заставил меня ждать этого. Послышался сухой щелчок, мой господин пристегнул цепь к кольцу, вмонтированному у самого пола в торец дивана, справа, если стоять лицом к дивану. Затем он протянул цепь в голову дивана и там, накинул одним звеном на крепкий карабин, закреплённый на кольце, установленном здесь. Таким образом, фактически получилось, что цепь была закреплена в голове дивана, хотя, в конечном счете, вся длина цепи шла к кольцу в ногах. Это удобный способ приковывания с точки зрения господина, которому нет нужды каждый раз, когда возникает желание или необходимость, отпирать и запирать замок на конце цепи, тратя на это своё время. Теперь длина цепи, от крюка до ошейника составляла приблизительно три фута, а стоило снять звено с крюка, снова становилась свои семь футов. Этот диван был снабжён множеством таких колец и крюков, предоставлявшим значительную степень свободы в способах закрепления и получения удовольствия. Обычно рабыне запрещено касаться карабинов, и, в конечном счёте, она остаётся прикреплённой к дивану посредством всей длины цепи. Конечно, помимо вербального запрета, кольца могут быть просто не доступны для неё, в зависимости от того, как она к ним прикреплена, до чего она может дотянуться, количества цепей и так далее. В качестве аналогии можно привести простой пример: девушка довольно легко может расстегнуть пряжку на определенных видах кожаных браслетов, но если она неспособна достать до этой пряжки, например, если она распята между кольцами, то она столь же беспомощна, как если бы была закована в железо. Можно упомянуть, что карабины также могут быть заперты, посредством их собственного замка, либо, что более распространено, с помощью пружинной защёлки.

Наконец мужчина приложил ошейник к моей шее и закрыл его. Сухо щёлкнул замок. Теперь я была прикована цепью к дивану. Между моей шеей и кольцом в голове дивана оставался примерно ярд цепи.

Мой господин стоял около дивана и смотрел на меня с высоты своего роста.

— Тебя, конечно, не обучали на танцовщицу, — сказал он.

— Нет, Господин, — подтвердила я.

— И всё же, — улыбнулся мужчина, — я не могу сказать, что твой танец мне не понравился.

— Рабыня благодарна господину за то, что она не считает её полностью никчёмной, — прошептала я.

— А теперь, земная женщина, я собираюсь взять тебя, — сообщил он мне.

— Да, Господин, — нетерпеливо вздохнула я.

И он со знанием дела выполнил своё намерение. Уже очень скоро я кричала о своей ему покорности и умоляла о большем. Любое, малейшее прикосновение его руки, руки господина, зажигало меня, отзывалось огнём в моём теле. Временами он забавлял меня мучиться, приводя на грань экстаза, а затем оставляя остывать, наблюдая, как я выгибаю тело в отчаянной попытке дотянуться до него и умоляю о милосердии и облегчении. Четыре раза он сам рычал и хохотал, находясь во мне, прижимавшейся к нему всем телом. Так эти мужчины поступают с рабынями, почти моментально делая их своими полностью, и именно так было со мной. Я сбилась со счёта сколько раз, я потея и крича уступила его ласкам.

В минимализме и холодности в любви, вполне принимаемыми мужчинами Земли в своих женщинах, такими мужчинами как эти нам было отказано. Они хотят владеть нами полностью.

Наконец, хотя мне в этот момент отчаянно не хотелось выпускать его из своих объятий, он счёл, что с него достаточно. Отстегнув цепь от карабина в голове дивана, мужчина просто спихнул меня на пол. Неловко завалившись на бок, я обиженно посмотрела на него, лежавшего надо мной.

— Эту ночь Ты будешь спать там, — сообщил мне господин.

Я не смогла удержать слез обиды, тут же побежавших по моим щекам.

— Ближе к утру я могу захотеть тебя снова, — предупредил он, и не обращая внимания на мои слёзы и умоляющие взгляды, бросил: — И развернись, Ты должна лежать головой к ногам дивана.

Поднявшись на четвереньки, я повернулась и легла на пол, как мне было указано. Сначала я вытянулась на левом боку, лицом к дивану. Цепь, соединявшая мою шею с кольцом, лежала прямо передо мной. Потом я подтянула колени к груди.

Чуть позже, видимо сжалившись, господин бросил мне покрывало, и я с благодарностью завернулась в него.

Вскоре сверху донеслось размеренное сопение. Он уснул. А я ещё долго лежала рядом с диваном, пытаясь осмыслить свои чувства. Мне показалось, что в самый последний раз, он слишком быстро закончил со мной. Похоже, он устал, и просто оттолкнул меня от себя, не дожидаясь, когда получу удовольствие я. Моё тело непроизвольно дёрнулось, и с губ сорвался тихий стон. Мужчина не услышал меня, утомлённый, он спал крепко. И даже, если бы услышал, то, скорее всего, в лучшем случае, просто приказал бы мне соблюдать тишину. Но вполне мог бы и пнуть, или даже ожечь плетью.

Мне вспомнились две других невольницы, которые впустили меня сюда. Они сразу же убежали. Можно было не сомневаться, что в этом месте простушек вроде меня, вызванной из подземелий не держат, так что наверняка это были высокоценные рабыни. Как я завидовала им, обслуживающим мужчин в лёгких шёлках в таком комфортном месте как это. Неужели я никогда не буду в состоянии, служить вот так, в неком, подобном этому, доме? Неужели, я оказалась настолько ниже их? Разве я не в состоянии так же элегантно, как они подавать вино и так же, как они роскошно выглядеть? Насколько же лучше быть рабыней в таком месте, чем в тёмных сырых подземельях! А ещё лучше, подумала я, было бы быть просто рабыней скромного, простого мужчины, пусть даже не богатого, служить ему, поддерживать порядок в его доме и любить его. Интересно, где сейчас та рабыня, Дорна кажется, которую я видела на верхней площадке башни. Может она тоже иногда здесь, около этого дивана, как сейчас я. И не была ли она как раз на эту ночь заперта в конуре. Не думаю, что она обрадовалась бы, узнай, кем была та, кто сейчас лежит на её месте около этого дивана.

За этими размышлениями, я даже не заметила, как заснула.

Проснулась я с рассветом.

Я по-прежнему лежала на полу. Серые сумерки понемногу заползали в комнату через окно и балконную дверь. С дивана послышалось шуршание, мужчина заворочался в своей постели. Это заставило меня напрячься и задержать дыхание. Просыпался тот, в чьих руках было решение того, что ждёт меня в будущем.

Офицер встал около дивана и, со вкусом потянувшись, подхватил меня на руки, развернулся и бросил на диван. Весело звякнула цепь, соединявшая меня с кольцом.

Похоже, мой господин хорошо выспался. Он снова был свеж и полон сил! Однако это был не последний человек в иерархии этого города, а такие люди всегда обеспокоены своими обязанностями, у них всегда много чего запланировано на день, и у них остаётся совсем мало времени для своих рабынь. Вот и он не стал растягивать удовольствие, закончив всё быстрым натиском. Но и я была разогрета ещё с вечера, проведя всю ночь словно в ожидании его, в надежде на его ласку. Так что моя ответная реакция была благодарной и почти мгновенной. Быстро разобравшись со мной, мужчина привычно столкнул меня с дивана на пол. На этот раз я сразу поднялась на колени, и замерла рядом с ним. Я была благодарна ему за любую толику внимания, уделённого мне. Он отомкнул замок ошейника, освободив от цепи.

— Принеси мои уличные сандалии, — велел мне мужчина, указывая на пару сандалий стоявших у стены комнату. Встав на четвереньки, я подползла к паре обуви и, подняв её с пола зубами, так же на четвереньках, вернулась к нему и аккуратно положила у его ног. Во время нахождения в рабских загонах, меня хорошо обучили, как надо приносить сандалии господину.

Осторожно посмотрев вверх и, напоровшись на его пристальный взгляд, я поспешно встала перед ним на колени. Взяв одну из сандалий, я поцеловала её, а затем, покорно склонив голову, обула его ногу. Лишь сделав то же самое со второй сандалией, я подняла голову и посмотрела на мужчину.

— У тебя хорошо получилось приносить, целовать и завязывать сандалии, земная женщина, — усмехнулся он.

— Пожалуйста, Господин, не называйте меня Земной женщиной, — попросила я. — Ведь Вы же видите то, чем я стала к настоящему времени, что я всего лишь гореанская рабская девка!

— Тем не менее, мы оставим тебе земное имя, — сообщил мне мужчина.

— Как Господин пожелает, — сказала я.

— Время от времени это будет напомнить тебе о твоём происхождении.

— Да, Господин, — кивнула я.

Вскоре он был готов покинуть свои покои.

— Охрана скоро придёт за тобой, — предупредил он меня и жестом указал, что я должна лечь на живот около входных дверей.

Присев подле меня, мужчина скрестил мои запястья, последовал короткий рывок и мои руки стянул тугой узел. Затем наступила очередь моих ног, которые так же были скрещены в щиколотках, согнуты в коленях, а уже через мгновение, несколькими быстрыми движениями, оказались плотно стянуты одна с другой и привязаны к запястьям. Закончив с моим связыванием, он повернул меня на бок. Глотая слёзы, я посмотрела на него.

— Рабыня, — сказал мужчина, и на этот раз это было обращение.

— Да, Господин?

— Ты неплохо танцевала, — похвалил он, — и мне ясно видно, что Ты знакома с рабскими движениями.

Я не уверена, что правильно поняла то, что он имел в виду, но предположила, что рабские движения, с их тонкостью, изящностью, чувственностью, были теперь частью меня самой, частично вбитой в меня дрессировкой, частично проявившейся моей истинной природой, раскрытой моим текущим положением. Признаться, с некоторых пор я даже перестала следить за своей манерой двигаться, это стало получаться само собой. Рабыням не позволены жёсткие, неловкие движения характерные для свободных женщин. Говорят, что опытный работорговец может легко отличить свободную женщину от рабыни даже если обе будут в одеждах сокрытия, просто посмотрев, как те ходят. Как видно, даже такая неприметная малость снижает шансы рабыни на удачный побег. Рабыня, конечно, может попытаться убежать, но в самом удачном случае, он убежит от одного рабовладельца, чтобы попасть в руки другого. Всё чего она достигнет, это, так сказать, смены одного ошейника, на другой. Вот только новый владелец, зная о её побеге, скорее всего, будет держать её в коротких кандалах, и обращаться с ней с куда большей суровостью и жестокостью. В действительности, если в течение нескольких недель с момента как невольница попала в новые цепи, она не сможет добиться его благосклонности, то он может просто возвратить её в цепях прежнему владельцу для заслуженного наказания.

— Господин?

— Дело в том, что тебя купили не просто, потому, что Ты необразованна, — объяснил он. — Нам также нужна была женщина достаточно красивая и желанная, настоящая рабыня для удовольствий.

До меня пока не доходил смысл его объяснений, но я сочла за благо промолчать.

— Вот Ты и есть настоящая рабыня для удовольствий, причём — прирождённая рабыня, — продолжил он, — Ты отлично подходишь для наших целей. Мы довольны тобой.

— Тогда я тоже довольна, — растерянно сказала я и добавила, — Господин.

— Тот крестьянин, — напомнил офицер.

— Да, Господин? — подобралась я.

— Он будет теперь твоим подопечным, — напомнил мне он.

— Да, Господин, — кивнула я.

Конечно, я понимала, что фактически тот узник, всё-таки будет оставаться подопечным хозяина подземелий, надзирателя тюрьмы, но именно мне, как выяснилось, предстояло уделять внимание к таким мелочам его содержания, как питание, освобождения его горшка и много другого.

— Ты помнишь, в каком виде Ты должна появляться перед ним? — спросил офицер.

— Да, Господин, — ответила я. — В шнурке и рабской полосе.

— И как Ты должна двигаться перед ним? — уточнил он.

— Господин? — не поняла я.

— Ты должна хорошо двигаться перед ним, — сказал мужчина.

— Я не понимаю, — призналась я.

— Надеюсь, я не должен объяснять такие вещи рабыне, — усмехнулся он.

— Господин?

— Он должен мучиться, — зло бросил он. — Пусть он, побудет затравленным и беспомощным в своих цепях, как мог бы быть беспомощен раб под насмешками наглой девки рабыни.

Я уже не смотрела на него. Боялась. Я опустила голову на пол, чувствуя под волосами холодную гладкость кафельной плитки. В поле зрения попадали только его, обутые в сандалии ноги.

— Он должен страдать, — проворчал офицер. — Он должен понять то унижение, в которое мы его бросили, то, как мы его оскорбляем и презираем его!

— Господин? — растерянно прошептала я.

— Он — мой враг, — отрезал он.

— Да, Господин, — сказала я.

Итак, выяснилось, что я, непритязательная рабыня, совершенно того не желая, так или иначе, оказалась замешана в каком-то тёмном деле государственной важности, с совершенно неясными для меня последствиями. Но, по крайней мере, теперь я лучше понимала, причину моего приобретения и доставки сюда. Моя красота, если таковая у меня была, имела определённое значение в их планах. Фактически, мне предстояло сыграть роль еды, которой дразнят умирающего от голода человека. Кроме этого, конечно, с точки зрения жителей этого мира, мои предстоящие обязанности рассматривались, как некое жестокое оскорбление. Во-первых, несомненно, общим оскорблением являлось то, что он, свободный мужчина, будет обслуживаться простой рабыней, впрочем, такое оскорбление было характерно для всех узников тех подземелий. Во-вторых, оскорбление состояло в том, что его, свободного мужчину, обслуживала такая рабыня, простая девка с проколотыми ушами, и в том как она будет одета, и как будет вести себя перед ним, тем, кто к его несчастью, был неспособен ни насладиться ей, ни наказать её. К тому же, ему придётся сносить даже провокации и насмешки рабыни. Какая всё-таки знатная шутка! Какое тонкое оскорбление! Но вот мне было интересно, а поймет ли этот крестьянин, столь простой, огромный и, по определению, довольно не далёкий, суть их грандиозного замысла? Не пропадут ли втуне все приложенные ими усилия и затраченные средства? Признаться, я не была уверена даже в том, что он понимал, что находился в подземельях и был закован в цепи. Возможно, что мысленно, он всё ещё жил в некой простой хижине, затерянной где-то, быть может, в некой далёкой, маленькой, плодородной долине и ухаживал за своими полями.

— Вы поняла, что от тебя требуется? — осведомился офицер.

— Да, Господин, — ответила я, но как только она отвернулся, я окликнула его: — Господин!

Мужчина повернулся ко мне.

— Что Вы сделали со мной этой ночью! — крикнула я. — Что Вы заставили меня делать! Что Вы заставили меня чувствовать!

— Это — ерунда, — усмехнулся он.

— Я даже не знаю имя Господина, — всхлипнула я.

— Твоё имя — «Дженис», — бросил офицер.

— Да, Господин, — вздохнула я, а владелец моей сегодняшней ночи повернулся и ушёл.

Зато спустя считанные минуты в комнату заглянула, а потом и проскользнула рабыня. Следом за ней, держась немного позади первой, зашла и вторая. Они принялись неторопливо заниматься уборкой в комнате, протирая пыль, подметая пол, при этом медленно смещаясь в мою сторону, пока одна из них не оказалась совсем рядом.

— Тебя хорошо связали маленькая вуло, — насмешливо сказала она, глядя на меня сверху вниз.

Я сочла за лучшее не отвечать ей.

— Как здесь воняет, — сморщилась вторая, оказавшись рядом со своей товаркой. — Похоже, где-то тут завелась рабыня из подземелий.

Эти две девушки не были близнецами, но было ясно, что их тщательно подобрали одну к другой. Один рост, похожие фигуры, идентичный оттенок волос, цвет и разрез глаз. Даже туники на них были абсолютно одинаковыми, короткими, жёлтыми, шёлковыми. Мне даже стало интересно, их уже продавали как набор, или офицер подбирал их сам. А ещё меня заинтересовал вопрос, служили ли эти две кейджеры для его удовольствия вместе, или по очереди? Многие мужчины, конечно, владели больше, чем одной женщиной. Но то, как они использовали их, вместе или по отдельности, было их личным делом.

— Она — проколотоухая девка, — заметила та из девушек, что стояла ближе ко мне.

— Как бы мне хотелось, чтобы он не притаскивал сюда таких, — заявила вторая. — Это снижает репутацию нашего дома.

— Ты — земная шлюха, не так ли? — спросила первая из рабынь, и не дождавшись моего ответа, просто пнула меня под рёбра.

— Уй! — вскрикнула я от боли.

— Не так ли? — повторила она свой вопрос.

— Да! — быстро ответила я.

— Да, что? — переспросила первая рабыня.

— Да, Госпожа! — исправилась я.

— Отвечай, когда с тобой разговаривают, шлюха, — прошипела она.

— Да, Госпожа, — сказала я. — Простите меня Госпожа.

— Давай врежем ей стрекалом, — предложила ей товарка.

— Нет, Госпожа! — взмолилась я. — Пожалуйста, не надо, Госпожа!

— Ты будешь хорошей маленькой рабыней, не так ли, земная шлюха? — спросила первая девушка.

— Да, Госпожа! — поспешила заверить её я.

— И что мужчины находят в таких пышных мелких шлюхах? — поинтересовалась вторая.

— Они представляют собой великолепный набор рабских форм, — проворчала первая.

— Тут Ты права, — вздохнула её подруга.

— Но мы ведь не хуже! — заявила та, что ближе ко мне.

— Это точно, — согласилась та, что выглядывала из-за её спины.

Честно говоря, я тоже не думала, что мы так уж сильно отличались. В действительности, наши фигуры были очень похожи. Их жёлтый шелк, само собой мало что скрывал из их собственных «рабских форм». В таком случае, какое значение имело то, что я была с Земли, а они были уроженками этой планеты? В конечном счёте, разве мы все не были женщинами и рабынями?

Внезапно, заставив, вздрогнут всех нас, раздался удар в дверь.

— Гвардейцы, — пискнула первая девушка. — Тащи сюда её одежду!

Уже через несколько мгновений я стояла на ногах, с закованными в наручники за спиной руками. Рабское покрывало было наброшено мне на голову и ниспадая вниз прикрывало тело почти до икр. Оно удерживалось на мне ошейником, надетым на мою шею поверх ткани. К кольцу ошейника был пристёгнут поводок.

Все украшения, которые я носила ночью, плечевой, ручные и ножные браслеты, а также и сережки, были с меня сняты и переданы мужчинам вместе с теми шёлковыми одеждами, что были на мне вчера вечером. Эти вещи они должны были вернуть в одно место, а меня в другое.

Затем меня вывели из комнаты. Придя сюда одетой в скрадывающие фигуру одежды и вуаль, а уходя скрытой под рабским покрывалом, я оставалась неузнанной почти для всех. Таким образом, лишь немногие будут в состоянии связать меня с этим офицером.

Глава 17

— Ты что творишь? — в ужасе закричал хозяин подземелий.

Я обернулась и поражённо застыла посреди камеры, той самой, в которой был прикован к стене тот крестьянин.

— Повинуюсь, Господин! — испуганно пролепетала я.

— Вниз! — рявкнул он. — На четвереньки!

А мгновенно очутилась на четвереньках как раз перед крестьянином, спиной к стене сидевшим со скрещенными ногами и тупо смотревшим на меня.

Я услышала шорох и поняла, что надзиратель стянул с себя ремень. Стон сам собой вырвавшийся у меня, перешёл в отчаянный визг боли, когда этот широкий ремень со свистом обрушился на мою спину. Заливаясь слезами, я завалилась на живот.

Сквозь слёзы я смутно увидела крестьянина, всё так же спокойно сидевшего у стены и смотревшего в мою сторону, но я даже не знаю, видел ли он меня, а если видел, то понял ли происходящее.

Ремень ещё дважды упал на меня, вышибая крик и слёзы. До этого момента я даже представить себе не могла, что хозяин подземелий бывает настолько сердитым.

— Пожалуйста, Господин! — глотая слёзы, прорыдала я.

— Кто сказал тебе вести себя таким образом? — прорычал мужчина.

— Тот высокий мужчина, — скороговоркой проговорила я, — офицер, тот, которому я служил вчера вечером!

— И кто же дал тебе разрешение появляться перед этим заключенным, одетой в такое? — с угрозой в голосе поинтересовался он.

— Я поняла его распоряжение так, что я должна служить здесь в таком виде! — попыталась оправдаться я.

Вообще-то, это требование он высказал мне прямо и совершенно недвусмысленно, и хозяин подземелий, кстати, тоже слышал эти слова офицера, сказанные именно в этой камере. Я точно помнила это.

— Ты что, пытаешься замучить этого заключенного? — спросил Тарск.

— Господин? — не поняла я.

— Проси у него прощения, — прорычал он. — Немедленно!

И я поползла к крестьянину на животе. Как же мне было страшно в тот момент, как же я боялась оказаться в пределах досягаемости могучих рук этого богатыря. Я сомневалась, что даже хозяин подземелий сможет успеть прийти мне на помощь. Зато я нисколько не сомневалась в том, что у крестьянина хватило бы сил, чтобы оторвать мне голову.

— Простите меня, Господин, — еле слышно пролепетала я.

К своему облегчению, я услышала щелчок пальцев надзирателя, и торопливо я отползла от крестьянина, и только затем поднялась и опустив голову встала на колени перед хозяином подземелий.

— Я видел, как Ты можешь двигаться, — сказал Тарск, гнев которого, судя по всему уже улетучился.

Испуганно посмотрев на него, я поскорей отвела взгляд. Мне всё ещё было трудно видеть его тяжёлые, гротескно-искривленные черты лица, криво посаженные глаза, один из которых был большего другого.

— Но Ты двигалась перед ним не так, как могла бы, — заметил монстр.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я.

— Есть разница, — проворчал хозяин подземелий, — между тем, чтобы появиться с голой грудью и в рабской полосе перед охранниками, перед солдатами или свободными мужчинами, обслуживая их на пиру, ползая у их ног, облизывая их бёдра, танцуя перед ними, и тем, чтобы показаться в таком виде перед заключенным. Свободные мужчины могут схватить тебя из каприза и подмять под себя для удовольствия. У них есть плети, ударами которых они могут гнать тебя к мехам. Ты можешь, конечно, надеяться, что они окажутся достаточно любезны, чтобы просто использовать тебя для своего удовольствия. Но совсем не то же самое ждёт тебя в случае с закованным в цепи узником.

Я испуганно опустила голову.

— И всё же, — усмехнулся мужчина, — я уже хорошо изучил тебя. Ты двигалась не совсем так, как могла бы это делать. Почему?

— Я не знаю, — попыталась увильнуть я.

— А я-то думал, что Ты не одна из тех мелочных наглых рабынь, — проворчал он, — которую нужно привязать за запястья к потолочной балке и хорошенько выпороть.

— Господин? — дёрнулась я как от удара.

— Тебе было сказано мучить его, не так ли? — осведомился Тарск.

— Да, — быстро кивнула я.

— И Ты делала это? — уточнил хозяин подземелий.

— Конечно, Господин! — с жаром попыталась уверить его я.

— Знаю я тебя, земную шлюху, — буркнул мужчина. — Ты можешь даже скалу вынудить кричать от потребностей, но здесь Ты этого не сделала.

— Простите меня, Господин! — всхлипнула я.

— Ты колебалась и саботировала приказ.

— Простите меня, — простонала я, чувствуя холод охватывающего меня ужаса.

— Ты что, боишься его? — спросил надзиратель.

— Да, — закивала я головой. — Я боюсь его.

— Он прикован цепями, — напомнил Тарск.

— Да, Господин.

— Он не может причинить тебе боль, — добавил он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Получается, Ты могла мучить его совершенно безнаказанно, — заметил хозяин подземелий.

— Да, Господин.

— Но Ты отказалась так поступить, — заключил мужчина. — Ты сдерживала себя.

— Простите меня, Господин, — взмолилась я.

— А может тебе просто не кажется благородным, мучить беспомощного пленника? — вдруг поинтересовался Тарск.

— Да, Господин, — прошептала я.

— И как Ты думаешь, я разрешил бы это? — спросил он.

Я поражённо уставилась на него, а потом испуганно вздрогнула, опустила глаза, и в страхе прошептала:

— Нет, Господин. Вы не позволите этого.

В камере повисла напряжённая тишина. Наконец, я не выдержала и подняв голова в страдании воскликнула:

— Тогда кому я должна повиноваться? Офицер приказал мне одно, а Вы говорите другое! Чьи приказы я должна выполнять?

— Ты. Повинуешься. Мне! — выделяя каждое слово, отрезал хозяин подземелий.

— Но разве его должность не выше вашей? — робко поинтересовалась я.

— Да, — кивнул он. — Он выше меня, но Ты повинуешься мне.

— Господин? — спросила я.

— Потому, что я ближе к тебе чем он, — шёпотом пояснил Тарск.

И его шёпот заставил меня задрожать даже сильнее, чем если бы он прокричал это. Да, я действительно была в прямом подчинении у тюремного надзирателя. Именно в его подземных апартаментах находилась моя конура. Именно на стене этой комнаты висела та плеть, которой мне следовало бояться в первую очередь. И именно Тарск был тем человеком, в пределах прямой досягаемости которого я находилась. Я была полностью в его власти, и полностью зависела от его милосердия. Он мог сделать со мной всё, чего бы ему ни захотелось. Но теперь я была напугана ещё и тем, что понимала, что хозяин подземелий откровенно нарушал приказ своего начальника. Впрочем, он правил здесь так, как считал целесообразным. А значит, это была его ответственность.

— Кому Ты повинуешься? — строго спросил надзиратель.

— Вам, Господин, — ответила я.

Хозяин подземелий повернулся к крестьянину и заговорил своим хриплым, булькающим голосом:

— Она — всего лишь глупая рабыня, а я просто глупый тюремщик. Простите нас. Этого больше не повторится.

Крестьянин всё так же безразлично смотрел в нашу сторону. Я не думала, что он понял хоть что-то из того, что здесь происходило.

— В будущем, — сказал тюремный надзиратель, уже обращаясь ко мне, — Ты будешь обслуживать этого заключённого с заботой и уважением.

— Да, Господин, — склонив голову, отозвалась я, но тут же вскинулась, и позвала уже отворачивавшегося мужчину: — Господин!

— Что? — спросил он, обернувшись.

Я согнулась до пола и поцеловала его ноги.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я его.

Хозяин подземелий отступил прочь от меня, резко разорвав дистанцию, но затем, уже спокойно отвернулся и направился к двери камеры.

Я же, не вставая с колен, быстро собрала миски из-под воды и еды узника. Собственно я и пришла в камеру, чтобы забрать и наполнить их.

Перед самой дверью надзиратель остановился и оглянулся, посмотрев на прикованного узника.

— Время сева уже пришло? — спросил тот.

— Нет, — ответил ему хозяин подземелий.

Может я и ошиблась, но мне показалось, что перед тем как Тарск отвернулся, я заметила, как на его щеке блеснула влажная дорожка.

— Господин! — окликнула я его, пока он ещё не успел выйти, а когда он повернулся боком ко мне, спросила: — Как мне одеваться для работы здесь?

Разумеется, я, так же, как и он знала, каково было требование того офицера.

— Ты будешь в тунике, — ответил Тарск.

— Да, Господин, — кивнула я, понимая, что она только что, фактически, взял всю ответственность на себя.

— Но Ты можешь не волноваться, соблазнительная Дженис, — усмехнулся Тарск. — Видеть тебя в рабской тунике будет достаточным мучением для любого мужчины.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Глава 18

Я ликовала. Моё сердце колотилось в груди, словно птица пойманная в клетку.

— Рейдеры возвращаются! — слышала я радостные крики со всех сторон. — Рейдеры возвращаются!

— Вставайте на колени здесь, под кольцом, — велела я. — Быстрее!

— Ты видишь его где-нибудь? — спросила меня свободная женщина, которая носила ошейник с надписью «Тута», вполне подходящей ей рабской кличкой.

— Нисколько не сомневаюсь, что он, как и в прошлый раз, ошивается где-то поблизости, — проворчала я. — Сейчас, то самое время, в которое мы здесь обычно появляемся. Ну всё, мы погуляли, теперь пора к кольцу.

Бросив взгляд вверх, я разглядела вдали вереницу тарнов, приближавшихся к городу. Это было пугающее зрелище, но одновременно и необыкновенно красивое. Довольно трудно было их сосчитать, но мне показалось, что их было не меньше сотни. Они должны были зайти на посадку в район между утёсом и складами. Многочисленная толпа горожан торопилась пересечь террасу, стремясь поскорее миновать мост, и достичь посадочной площадки. Для местных жителей возвращение воинов из набега являлось чем-то вроде общенационального праздника где-нибудь на Земле. А вот моя подопечная свободная женщина, поднимаясь на носочки и напряжённо обшаривая толпу глазами, смотрела совсем в другую сторону.

— Команда должна быть повторена? — начиная раздражаться, спросила я.

— Ну пожалуйста, Дженис, — привычно заканючила она, не переставая крутить головой. — Ну ещё немного!

— Кажется, нам пора возвращаться в подземелья, — сердито бросила я, пуская в ход свой последний козырь.

Девушка быстро опустилась на колени спиной к стене. Её запястья как обычно были за её спиной, закованные в рабские наручники. Правда сегодня на ней была простая коричневая рабская туника, короткая и надеваемая через голову, с глубоким декольте спереди и без рукавов. Благодаря такому покрою туники у свободного мужчины остаётся небольшое пространство для фантазии относительно скрытых под тканью восхитительных форм рабыни. Ещё и подол был разрезан с обеих сторон. Это не только демонстрировало бёдра невольницы, но и облегчало ей широко расставлять ноги, стоя на коленях.

Поскольку это она была под моим присмотром, то я решила, что будет только правильно, если сама я буду одета несколько скромнее своей подопечной, так что я подобрала себе тунику не с таким глубоким вырезом и более длинным подолом, но хозяин подземелий, в этот день и слышать ничего не пожелал о какой-то там скромности. Он схватил свою плеть и швырнул её через комнату. Мне ничего не оставалось, как метнуться за ней на четвереньках и, принеся назад в зубах, поднять голову, передавая плеть прямо в его руку.

— Ты просишь быть одетой? — поинтересовался Тарск.

— Да, Господин, — ответила я, стоя перед ним на четвереньках.

— Кто просит быть одетой? — переспросил он.

— Дженис просит быть одетой, — сказала я.

— И как же одетой просит быть Дженис? — осведомился надзиратель, освобождая из зажима ремни плети.

— Дженис просит быть одетой так, как того пожелает Господин, — поспешила заверить его я, как кролик на удава уставившись на покачивающиеся передо мной ремни.

И тогда он бросил на пол точно такую же тунику, как я подобрала для Леди Констанции. Склонив голову к его ногам и поцеловав их, я с благодарностью сказала:

— Спасибо, Господин!

Мне ничего не оставалось, кроме как натянуть на себя полученный предмет одежды, так что, теперь и я, и свободная женщина были в одинаковых туниках, несмотря на то, что это я была той, чья рука держала поводок. Вероятно, идя рядом по улицам, мы смотрелись как «подобранная пара», по крайней мере, некоторые зеваки нас за таковую пару и принимали. Рабыни, кстати, даже в этом мире, где они были чем-то само собой разумеющимся, склонны привлекать к себе мужское внимание. Найдётся очень немного мужчин, которые откажут себе в удовольствии поглазеть на хорошенькую кейджеру. Это, помимо всего прочего, ещё одна причина того, что нам важно следить за своей осанкой, жестами, причёской и так далее. Даже незнакомец может сделать нам замечание, а то и ударить нас, если сочтёт, что мы недостаточно хорошо выглядим. В некотором смысле, как мне кажется, мы — часть городского ландшафта, один из аспектов его внешнего облика, часть его достопримечательностей, вроде цветущих деревьев на улицах или экзотических птиц в парках. Возможно, жителям Земли трудно будет понять такую постановку вопроса, и им придётся приложить определённые усилия для этого.

Смогут ли они в конечном итоге, если не понять, то просто принять к сведению, что, согласно местным законам и понятиям, рабыня — это прекрасное животное? Нежное, уязвимое, изящное, полное потребностей, но животное, которое может думать, чувствовать, говорить, питаться и любить! Лишь осознав это, легко понять, как её присутствие могло бы украсить городской пейзаж, виллу или скамью в парке.

Почему полный энергии, здоровый мужчина должен отказывать себе в том, чтобы полюбоваться на нас? Вот правда, почему зрелый мужчина должен возражать против того, чтобы владеть одной или несколькими из нас?

И предположите, что нас не так редко можно встретить в городе. Ну так думайте о нас, как о цветущих деревьях или декоративных птицах!

Разумеется, в некотором роде, мы не только придаём городу определённый колорит, но и украшаем его.

Кстати, одно из удовольствий мужчин, приходящих из окрестных деревень в том и состоит, чтобы посмотреть на городских рабынь, и для этой цели они будут прогуливаться по проспектам, и слоняться без дела по площадям, рынкам и базарам. Ведь совершенно очевидно, что мы, городские красотки, сильно отличаемся от тех рабынь, к которым они привыкли, крепким, ширококостным женщинам, чаще всего также крестьянского происхождения, того вида, который является самыми полезными в поле. И конечно немного найдётся мужчин, которые посетив незнакомый город, по делу или просто так, не захотят сравнить девушек этого города с теми, что ходят по улицам его собственного. Иногда, когда в город прибывают важные посетители, например делегации для переговоров по делам торговли или военного союза, на улицах может оказаться множество рабынь идущих якобы по делам, посланных по бессмысленным поручениям в то или иное место, лишь затем, чтобы гости могли на них посмотреть. Они — часть облика города, и демонстрируются как свидетельство его богатства и изобилия, с целью произвести благоприятное впечатление. Точно так же, как город гордится пышностью, разнообразием и красотой свей архитектуры, своими просторными площадями и широкими проспектами, многочисленными парками и садами, точно так же, если не больше, он гордится многочисленностью и красотой своих рабынь. В действительности, иногда города даже соревнуются в таких вопросах, стремясь вызвать у конкурента восхищение, если не зависть. Есть мнение, и оно имеет право на существование, что именно такое хвастовство было причиной множества набегов совершённых воинами одного города на другой, с целью захвата рабынь. Правда, следует отметить, что нет никакой особой потребности в том, чтобы держать количество и красоту своих рабынь в тайне, ведь у каждого из множества разбросанных по этой планете городов, главным образом маленьких, но и крупные не являются исключением, обычно имеется то или иное количество союзников и врагов. Кроме того в этих городах не ощущается особого недостатка в женщинах, которые в этом мире, причём даже свободные, расцениваются как законный и завидный трофей. Например, любой тарнсмэн, особенно если он не занят на службе, не участвует в патрулировании или военной кампании, сочтёт за развлечение слетать и украсть женщину из другого города, того который находится в состоянии войны или хотя бы в натянутых отношениях с его собственным. И эта женщина может быть как рабыней, так и свободной. Чаще всего, конечно, это будет рабыня. Во-первых, поскольку её красота заметна издалека, делая её желаемым объектом для сети или верёвки, а во-вторых, что немаловажно, потому что свободных женщин заполучить труднее, в силу того, что их более тщательно защищают и охраняют. По возвращении в свой город, воин поступает со своей пленницей как пожелает, может избавиться неё сразу, но часто держит при себе какое-то время, пока, скажем, он не утомится ей, и затем может продать, или подарить. Раз уж я коснулась этой темы, то вкратце можно упомянуть о том, что выглядит одним из вариантов этого обычая.

Допустим, шпионы, находящиеся в неком городе пользуясь слухами и молвой, узнают какие из свободных женщин этого города, предположительно, являются самыми красивыми. Однако в таких делах как похищение, да ещё, если в деле заинтересованы работорговцы, нельзя основываться на одних лишь слухах. Необходимо увидеть объект своими глазами, и оценить, стоят ли эти женщины, предположительно, красивые и свободные, и не исключено, что благородного происхождения и значительного положения в обществе, того, чтобы расценить их приз в своей игре. Но вот всё решилось, они признаны — «завидными трофеями». Тарнсмэны тянут жребий, и победитель получает право захватить особую женщину. Если ему повезло, он заполучил, что называется: «удачу в свои цепи», он возвращается с ней и демонстрирует её раздетой к «благородному собранию». А дальше уже его товарищи решают, достойна ли она быть рабыней в их городе. На самом ли деле ли она настолько желанна и достаточно красива, чтобы носить ошейник в их городе? Ведь нельзя же позволить, чтобы она портила имидж их родного города. Вообще, у меня сложилось мнение, что мужчины враждующих городов уверены, что женщины их противников принадлежат им, в некотором смысле уже рассматривая их как рабынь, вопрос стоит только в обеспечении их законными ошейниками. Короче, «благородное собрание», рассматривая, если можно так выразиться «дело трофея», может вынести этому «трофею» как благоприятный вердикт, так и неблагоприятный. Давайте предположим, что они приняли вердикт неблагоприятный. В этом случае женщину могут одеть в грубый предмет одежды, обычно просто мешок из-под сулов или са-тарны, с прорезанными отверстиями для головы и рук, и связав руки за спиной, отвергнутую, с презрением возвращают назад, выбросив где-нибудь поблизости от её города. Иногда так могут поступить даже с самой потрясающей красавицей, что должно дать понять врагу, что-то вроде: «Даже самая красивая из Ваших женщин не достойна ошейника в таком городе как наш». На саму женщину, конечно, такое отношение зачастую имеет весьма интересный эффект. Довольно обычно, что впоследствии у такой женщины появится склонность в одиночку гулять по высоким мостам и глухим улицам, подобрав кромки своих одежд выше лодыжек, словно опасаясь их испачкать, и приведя свою вуаль в несколько расстроенное состояние, как будто она только что попала под порыв ветра. Про таких говорят, что она ищет свой ошейник, стремясь заверить себя в своей красоте, желанности, своей годности быть чьей-то собственностью, она хочет доказать себе самой, что у неё действительно есть хоть какая-то ценность, как она, в конце концов, до настоящего времени думала. А что если она ошибалась? А вдруг её высокомерная уверенность была не больше, чем тщеславием маленькой тарскоматки? Кроме того, теперь, после её опыта, её похищения, её подчинения мужскому доминированию, у неё уже появилось кое-какое подозрение относительно того, на что это может быть похоже, быть рабыней. Теперь она сама, на неком подсознательном уровне, жаждет принадлежать мужчине. Теперь она, хотя, возможно, она сама не в состоянии полностью осознать этого, хочет найти своего владельца, потребность беспомощно принадлежать, служить и любить которого гложет её изнутри. Конечно, рабыни сильно отличаются друг от друга, существует множество градаций в пределах от фаворитки убара, часто остроумной, грамотной, талантливой, высокообразованной, блестящей женщины, но при этом остающейся простой невольницей у его ног, до самой простой девки чайника-и-циновки, от которой, понятно, точно так же ожидается, что она будет в беспомощном экстазе извиваться и дёргаться на мехах или одеялах.

Попутно можно было бы упомянуть, что, сразу с момента порабощения женщина рассматривается полностью как рабыня, кем она собственно теперь и является. Например, предположим, что несколько женщин того или иного города, скажем: «A», теперь рабыни в данном городе, скажем: «Б». А теперь допустим, что случился набег на город «Б» воинов города «А», или даже война, и город «Б» пал, и эти женщины попали в руки солдат родного города. Так вот им нечего рассчитывать на освобождение. Они останутся в прежнем статусе, то есть — рабынями, теми, кто они есть с момента порабощения. В конце концов, разве они не сами позволили себя захватить? А раз так, вот пусть они и остаются в неволе! Это — то, что они есть, и чем им надлежит быть! И, кроме того, учитывая общее недовольство ими, и связанные с их похищением затруднения, их, с наибольшей вероятностью, будут считать самыми низкими из рабынь, соответственно и относиться к ним будут с большой суровостью и нетерпимостью. Какая ошибка была допущена когда-то, что им разрешали быть свободными! Обычно такие рабыни отчаянно стремятся быть проданными куда-нибудь подальше от их бывшего города, и с благодарностью служить в менее враждебном, менее жестоком, менее злобном обществе, где их будут рассматривать как простых рабынь, а не позор своего города. Аналогично, если человек захватил женщину и, вывезя её из города, поработил, то он вполне безопасно может возвратиться в город с нею, теперь она его рабыня, вопросы о происхождении которой задавать неуместно.

Теперь можно вернуться к нашей захваченной свободной женщине представленной на суд «благородного собрания», и предположить, что имеет место более обычная ситуация, и она объявлена приемлемой, или хотя бы минимально таковой, что ясно даёт ей понять, чтобы ей предстоит носить ошейник в городе её похитителя. Тарнсмэн и его товарищи, те, кому не повезло вытянуть свою удачу на жеребьёвке, и сыграть в охотничью игру, теперь пируют вместе со своими офицерами, возможно даже за одним столом с убаром или правителем города. Это — большая честь. Похищенная женщина, точнее уже рабыня, конечно, прислуживает на этом пиру. Ей, как новообращённой невольнице, как можно предположить, пока не позволена одежда. Единственное что на ней надето, это её ошейник. В разгар банкета гости, прямо между столами, то и дело проверяют её в деле, после чего до поры до времени возвращают к исполнению своих обязанностей на пиру, но можно вообразить себе ту разницу, которая появляется в её действиях теперь, когда она начинает постигать то, что она должна делать и как на неё теперь смотрят. От неё также ожидается, что позже она будет танцевать. Она колеблется? Выстрел плети, и она уже танцует. Закончила танец? Возвращайся к обслуживанию гостей, точно так же, как если бы она была одной из танцовщиц, не больше и не меньше. И снова, в том как она прислуживает, появляются отличия, ведь теперь она была вынуждена танцевать, как нагая рабыня, впрочем, почему как, повинуясь плети, перед сильными властными мужчинами. Украдкой она касается своего ошейника. Она не может, снять его. У неё уже есть некоторое понимание того, что это означает.

А после праздника удачливый тарнсмэн уводит её домой в кандалах. Она занимает своё место у его рабского кольца. Цепь заперта на ней. Она смотрит на него. Она — его. Она служит.

Некоторые свободные женщины сами ищут ошейника, придя к пониманию того, что только в нём они могут найти своё завершение и счастье, и, как бы это не показалось парадоксально и странно, наконец, найти свою самую настоящую свободу.

Иногда, оказавшись в чужом городе, свободная женщина может ускользнуть от своих телохранителей и направиться в окрестности какой-либо пага-таверны, место, даже поблизости от которого, свободную женщину редко, если вообще когда-либо можно встретить. Она ищет мужчину, возможно даже того, кого она приметила заранее, или даже следовала за ним, и чувствует непреодолимое желание встать перед ним на колени, и покоряясь этому желанию встаёт на колени у его приземистого стола, приспускает вуаль и распахивает свои одежды. А мужчина рассматривает её. Признает ли он её приемлемой, интересна ли она ему? Не против ли он обладать ею? На её глаза наворачиваются слёзы. Её глаза умоляют. Она предлагает ему самый ценный подарок, который у неё есть, саму себя. Но примет ли он её подарок? Он понимает руку, подзывая владельца таверны, и выкрикивает: «Ошейник!». Вот он принесён и закрыт на шее просительницы. Мужчина ведёт её к одному из альковов, порой это делают, взяв за волосы и согнув в поясе, чтобы у неё сразу появилось некоторое понимание того, как изменилась теперь её жизнь. И вот уже, спустя всего несколько мгновений после закрытия ошейника, к её радости в алькове таверны, начинается обучение.

Свободная женщина стояла на коленях, выпрямив спину и отчаянно вытягивая шею.

— С колен я почти ничего не могу увидеть, — пожаловалась Леди Констанция.

— Но Вы же сейчас, всё равно, что рабыня, — напомнила я. — Никого не должно заботить, можете Вы что-нибудь увидеть или нет.

Надо заметить, что это был первый раз, когда моя подопечная свободная женщина, выйдя на прогулку, была столь скромно одета. Обычно мне удавалось потешить своё тщеславие, и вывести её на поводке, рабски одетой, в чём-нибудь гораздо более откровенном, чем была одета я сама. Скажу честно, мне нравилось так с ней поступать, всё же она была свободной женщиной, а я всего лишь рабыней. Как ни странно, но вместо того, чтобы беспокоиться и протестовать, она всегда только приветствовала это. Со стороны могло показаться, что чем более бесстыдную и менее скрывающую одежду, я ей подбирала, тем больше она ей нравилась. Я не могла её понять. Впрочем, надо помнить, что говоря про неё «скромно одета» я, конечно, подразумеваю — относительно скромно. На Земле та одежда, в которой мы показались на улице, такая короткая, с таким глубоким декольте и высокими разрезами по бокам, без какого-либо нижнего белья, что было заметно сразу, скорее всего была бы расценена как постыдная, особенно в оживленных, общественных местах. Кстати, даже в некоторых гореанских городах, её могли бы счесть таковой. Но только не здесь. Мужчины этого города, безотносительно того, что это был за город, даже если бы они расценили наши туники как «вызывающие», конечно, не имели бы ничего против такого «вызова». И вообще, для этого города, наши туники скорее показались бы слишком приличными. В действительности, многие мужчины этого города, как я успела заметить, любили выставлять своих рабынь напоказ с особенно экзотичной наглостью, зачастую просто в пояске на животе и рабской полосе. Понятно, что девушка не осмелится возражать, поскольку она — рабыня. Она знает, что Господин всё равно поступит с ней так, как он того хочет. Более того, мне уже не раз случалось повстречать на улице совершенно нагих рабынь, семенивших за своими хозяевами на поводке. Однако это скорее исключение из правил, и обычно делается в качестве наказания. Но иногда, после захвата вражеского города, его женщинам, теперь уже порабощенным, отказывают в одежде на срок до шести месяцев, так что к концу этого времени, они безумно благодарны даже за самую короткую тунику, брошенную им. Предположительно, скромность для нас непозволительная роскошь, тем не менее, мы крайне чувствительны к таким вещам. Фактически, одним из самых эффективных, среди множества других, средств контроля над нами, которые наши рабовладельцы имеют в своём распоряжении, является наша одежда, её характер, и, само собой, её наличие или отсутствие. В некоторых городах, насколько я знаю, власти берут на себя такие функции. Например, в некоторых городах приняты правила относительно того, что рабские туники могут быть не длиннее установленной длины. Этот порядок, по-видимому, мотивирован не только желанием прочертить ясную границу между свободной женщиной и рабыней, но для того чтобы отвлечь внимание странствующих тарнсмэнов, работорговцев, похитителей девушек и просто насильников от великолепной свободной женщины, направляя его на бессмысленных рабынь, очарование которых выставлено на всеобщее обозрение.

Безотносительно этого, имеет место неоспоримый факт, что рабынь похищают куда чаще, чем свободных женщин.

Конечно, я отлично знаю об этом сейчас, а в то время до чёткого понимания этого мне было ещё далеко. Хотя, конечно, я была вкратце проинструктирована об исключении к этому правилу, тем не менее, в то время, я ещё не понимала, что это было исключение.

Однако я полагаю, что это было именно то исключение, которое, как говорится, подтверждает правило. В любом случае, в отличие от правила, его выбивающийся за рамки нормальности характер привлекал больше внимания к самому правилу, которое оно нарушало. Или должен был сделать, для тех, кто понимал, о чём речь.

Но как раз я-то знала так мало об этом мире! Когда я действительно поняла это, то стала понимать куда более полно, чем на тот момент, характер мужчин этого города — их умения, свирепость и гордость, их чувство собственного достоинства. Вообще мужчины Гора, наши владельцы, склонны относиться к вопросам чести крайне серьезно.

Мне ещё предстояло изучить это на собственном опыте, позже.

Абсолютное большинство рабынь, кстати, предпочтёт принадлежать человеку чести. В конце концов, все мы хотим гордиться своим господином. Кроме того, рядом с таким мужчиной оказываешься в большей безопасности. Человек чести, конечно, и, возможно, частично из-за его чувства собственного достоинства, держит нас в бескомпромиссной и безукоризненной неволе. Но именно этого мы хотим, что поделать, ведь мы — рабыни.

Вообще предпочтительность рабынь, как цели набегов и рейдов, как мне кажется, имеет не столько отношение к постановлениям о длине туник, сколько к другим причинам, более практического толка, таким как относительная труднодоступность свободных женщин. Однако мне бы хотелось думать, что всё дело, прежде всего, в том, что мы намного привлекательнее свободных женщин. Ведь если свободные женщины действительно красивы, тогда почему они до сих пор не в ошейниках?

Безусловно, большинство рабынь прежде были свободными женщинами. Мне следовало не забывать об этом. Живя на Земле я сама, будучи рабыней по своей природе, по закону оставалась свободной. Конечно, это мгновенно изменилось, стоило мне только оказаться на этой планете. Однако я действительно должна признать, что моя подопечная, свободная женщина, Леди Констанция из Беснита, была чрезвычайно красивой женщиной. Она стала бы роскошным украшением любой цепи. И она была свободна, конечно. Но я повторюсь, сети и верёвки охотников, чаще всего затягиваются на полуобнажённых, дрожащих от страха телах кейджер, и мне хотелось бы думать, что причина этого проста, и состоит в том, что по статистике, мы намного более желанный и выгодный трофей. О, я готова предположить, что мужчина может получить некоторое удовольствие, разворачивая свободную женщину, как подарок, если такое сравнение имеет право на существование, предвкушая, ожидая, надеясь на приятный сюрприз! А что, если нет? Тогда, что? Возможно, он сможет выручить за неё несколько монет, продав в прачечную, или, как вариант, можно было бы продать её женщине в качестве рабыни-служанки. Но даже они обычно предпочитают, чтобы им прислуживали симпатичные рабыни.

Кстати, раз уж мы затронули рабынь свободных женщин, то будет разумно сказать пара слов и об этом аспекте гореанского рабства.

В том, что свободная женщина при выборе для себя служанки предпочитает хорошенькую рабыню, прежде всего, дело вкуса, ведь красивая девушка украшает дом, точно так же, как это делает изящная мебель, изысканная отделка и так далее. Но я думаю, что немаловажную роль может играть то, что свободные женщины наслаждаются возможностью владеть и помыкать теми, кто красивее их самих. Учитывая вечную войну свободных женщин с рабынями, горе той из невольниц, которой выпадет жребий стать служанкой свободной женщины! На этой несчастной свободная женщина может срывать зло в любой момент, потворствуя своему тщеславию, высокомерию и мелочности. Она может совершенно безнаказанно изливать на рабыню всю свою враждебность, ненависть, расстройство, обрушивая это во всём изобилии и богатстве своей фантазии на представительницу её же собственного пола, вся вина которой состоит лишь в том, что свободная женщина столь обижена и ревнует к её привлекательности для мужчин и к тому огромному интересу, который те проявляют к её рабыне. Рабыня-служанка свободной женщины может быть беспощадно порота плетью, только за то, что она бросила взгляд на мужчину. Кое-кто утверждает, что свободная женщина, приобретая соблазнительную для мужчин рабыню, тем самым принимает меры против собственного похищения. Если тарнсмэн, скажем, с арканом в руке, ворвётся в её покои, то он может предпочесть забрать яркую рабыню, а не её дурнушку хозяйку. Можно не сомневаться, что если он предпочтёт рабыню, то он может быть уверен, что она сама нетерпеливо помчится к его наручникам, наслаждаясь своей женственностью и радуясь его ошейнику, счастливая о того, что теперь у неё будет возможность служить своему естественному господину — мужчине. Но не исключено, если похититель заинтересуется, то он может взять обеих. Если он возьмет только одну, то он скорее всего привяжет её животом вверх поперёк своего седла, чтобы можно было небрежно и удобно ласкать свою добычу во время перелёта, чтобы к тому времени, как он достигнет своего лагеря, она уже беспомощно извивалась от охватившего её жара. Если же он заберёт обеих, то он просто прикует их цепью к кольцам трофеев, по одной с каждой стороны седла, уравновешивая тем самым нагрузку на свою птицу. В этом случае он, уже по прибытии в лагерь, в спокойной обстановке, может связать свою добычу и на досуге заняться её пробуждением. А вот тут уже начинаются неприятные для бывшей хозяйки сюрпризы. Ведь её бывшая теперь рабыня, проведя в ошейнике более долгое время, наверняка будет назначена «первой девкой» над своей бывшей госпожой. Естественно как раз она ничего не имеет против ситуации, в которой стрекало вкладывается в её руку.

А теперь представим, что тарнсмэн, этот грубый мужлан, животное в облике человека, оказался недоволен тем «подарком», который он себе «подарил», и который с таким предвкушением разворачивал, а теперь он развернутый и осмотренный, лежит перед ним, совершенно ему не нужный. В таком случае, пусть она будет прачкой, полевой рабыней или фабричной девкой, прикованной цепью к ткацкому станку.

Но ведь может быть и так, что красота женщины смогла бы расцвести в неволе. Что тогда? В конце концов, существует множество разновидностей женской красоты. Женщины вообще необыкновенно соблазнительно выглядят в ошейниках. Причина тому то, что они лишаются своих комплексов и внутренних запретов. Лично по моему мнению, нет никакого смысла даже начинать сравнивать рабыню со свободной женщиной. Мы лучше, бесконечно лучше! По крайней мере, свободная женщина, стоит её оказаться в ошейнике и узнать то, что это для неё означает, улучшается мгновенно и значительно. А вскоре она станет в тысячу, а то и больше раз лучше, чем была прежде, когда была всего лишь одной из многих самодовольных, тщеславных, надменных, занудных особ. Ошейник, знаете ли, хорошо на нас влияет.

Итак, любая рабыня бесконечно лучше, чем свободная женщина. Но с другой стороны я должна оговориться, что «свободная женщина», как только она потеряла свою свободу, как только она стала рабыней и начала изучать свой ошейник, она уже не свободна, и теперь стала рабыней, теперь и она будет иметь свою ценность — на рынке, в кухне и на мехах. Это бесспорно. Впрочем, теперь она — рабыня.

В любом случае мы с Леди Констанцией были одеты одинаково. Да, я считала, она была красавицей. И как органично смотрелся ошейник на её шее!

Как она смотрела на его отражение в зеркале этим утром, как тщательно поправляла его, с каким восхищением, с каким тщеславием и одобрением!

Да она влюбилась в него, смазливая маленькая шлюха! Кстати, мы были почти одного роста. Ну может она была на четверть дюйма повыше меня. У меня не было никаких сомнений, что многие мужчины, увидев нас вдвоём, принимали нас за подобранную пару кейджер. У нас даже цвет волос и глаз были весьма схожи.

Кстати, теперь я уже сомневалась, что кто-либо, даже работорговец, сможет заподозрить в моей подопечной свободную женщину. Разве что он захочет убедиться в наличие клейма, которого на ней, разумеется, не было. Зато в ней было кое-что другое, больше характерное для рабынь, пыл, энергия, интерес, любопытство, пробуждённая женская природа, готовность жить и переживать.

Конечно, можно было не сомневаться в нашем очаровании.

Правда, я начала немного опасаться, поскольку мне казалось, что хозяин подземелий понял то, что я сделала со свободной женщиной, воспользовавшись ей, чтобы, по крайней мере, с моей собственной точки зрения, в её лице осуществить мою маленькую месть их высокомериям, свободным женщинам. Возможно именно по этой причине, как мне показалось, он решил, что сегодня мы будем одеты одинаково.

Я стянула края разрезов по бокам моей короткой туники настолько близко, насколько было можно, но, как только я отпустила их, они, конечно, разошлись снова, выставив на всеобщее обозрение мои бёдра до самой талии.

Не то чтобы я возражала против этого, как самого по себе, всё же я уже прекрасно знала о своём очаровании, и, будучи рабыней, по определению была не лишена некоторого тщеславия, более того, при случае я даже сама не против была выставить свои прелести напоказ, бесстыдно и радостно, просто в данный момент меня несколько раздражало то, что разница, имевшаяся между нами, ею и мной, больше не была подчёркнута. Впрочем, именно на её руках были кандалы, и именно в моей руке был её поводок. Пожалуй, можно было считать, что этого должно быть более чем достаточно.

— Ты видишь его? — спросила Леди Констанция с тревогой в голосе.

— Нет, — отмахнулась я, даже не глядя по сторонам.

Мне надо было поскорее добраться до места посадки. Вон уже тарны, один за другим снижаться начали!

— Может, я сегодня слишком одета? — с тревогой спросила она.

— Нет, — буркнула я.

— Как Ты думаешь, эта туника красива? — полюбопытствовала девушка.

— Да, — кивнула я.

— Ты думаешь, что ему понравлюсь в этом? — не отставала она от меня.

— Даже не сомневайся, — ответила я.

Следует признать, что моя подопечная выглядела изысканно привлекательно. Туника, как и любой предмет одежды, предназначенный для рабынь, служит для того, чтобы подчеркнуть очарование женщины. К тому же, эта туника, что и говорить, оставляла немного простора для полёта воображения.

— Я надеюсь, что так, — разволновалась Леди Констанция.

— В рабском ошейнике, — усмехнулась я, — любая женщина может считать, что она всё равно, что голая.

— О-ох, — вздохнула девушка.

Ошейник является своеобразным символом уязвимости рабыни. Он ясно дает понять беспомощность его носительницы, её доступность. В этом смысле, глядя на женщину в рабском ошейнике, мужчина видит её уже голой, или, если хотите, потенциально голый.

— Я ничего не вижу стоя на коленях! — пожаловалась Леди Констанция, глядя на меня снизу вверх.

— Это не ваше дело, смотреть, — буркнула я, — ваше дело быть рассмотренной, если кто-либо найдёт вас интересной.

— О-ох! — опять вздохнула она.

Дёрнув за поводок, я подтянула её голову почти вплотную к рабскому кольцу.

— Пожалуйста, Дженис! — обиженно протянула девушка. — Не так близко!

— Почему нет? — осведомилась я.

— Я хочу быть в состоянии опустить голову, — пояснила она. — Я хочу быть в состоянии достать губами до самых камней террасы!

Я окинула её недоверчивым взглядом. Признаться, меня брали сомнения, что это именно с камнями террасы она хотела целоваться.

— Ну пожалуйста, Дженис, — пустила Леди Констанция в ход свой главный козырь.

— Итак, Вы уже достигли этой фазы, — проворчала я.

— Да! — подтвердила она, искренне и вызывающе.

Пожав плечами, я дала поводку слабину, которую она попросила.

— Спасибо, Дженис! — обрадовалась моя подопечная. — Спасибо!

— Я скоро вернусь, — сказала я.

— Ты видишь его? — снова спросила девушка.

— Нет, — ответила я, на этот раз внимательно осмотревшись. — И не вставайте!

По традиции, рабыни, будучи прикованными к рабскому кольцу на ноги не встают. Обычно они стоят на коленях, сидят или лежат.

— Да, Госпожа! — проговорила Леди Констанция.

Признаться, меня даже немного удивило, как естественно, как быстро, как легко, это выражение вылетело из неё! Разумеется, это была часть её маскарада, если это теперь можно так назвать.

По мосту всё ещё спешили люди, хотя теперь это были единицы. Основная толпа уже переместилась в район посадки, собираясь главным образом около складов.

Я наклонилась и тщательно проверила наручники и привязь Леди Констанции.

— Ты была так добра ко мне, Дженис! — воскликнула она. — Мне, правда, жаль, что тебя выпороли из-за меня!

Ну да, произошло в мой первый день пребывания подземельях, когда она ещё оставалась обитательницей рабской клетки висевшей над бассейном, в котором плавали огромные водяные грызуны, являвшиеся одним из подвидов уртов.

— Не стоит напоминать мне об этом, — проворчала я. — Я ведь сейчас могу снять с вас одежду и тоже выпороть вас.

— Дженис! — отпрянула Леди Констанция.

— Тогда Вы смогли бы лично убедиться, на что это похоже, — добавила я.

— Пожалуйста, Дженис, не надо меня бить, — уже всерьёз испугалась она.

Кстати, боялась она не зря, я действительно могла это сделать, поскольку она была моей подопечной. С другой стороны у меня не было никаких намерений так с ней поступать. Надо признать за последние дни я прониклась симпатией к Леди Констанции. Я пришла к выводу, что она была неплохим человеком, с поправкой, конечно, на то, что она была свободной женщиной.

— Возможно, я всё же сделаю это, — сказала я, насмешливо.

— Не надо! — протянула она обиженно.

— Почему нет? — полюбопытствовала я.

— Я хочу, чтобы первый раз меня наказала рука мужчины, — призналась девушка. — А после этого можешь делать со мной, всё что захочешь.

— Я скоро вернусь! — пообещала я ей.

Уже зайдя на мост, я на мгновение обернулась, и увидела, что она стояла на коленях на предписанном месте у рабского кольца, но уже было понятно, что скучно ей не будет. Через террасу двигалась одетая во всё алое мужская фигура. Тот самый юноша, которого она так ждала! Видимо, она увидела его почти одновременно со мной, потому что она тут же подобралась, выпрямилась, встала на коленях максимально красиво, и скромно опустила голову. Возможно, она планировала поднять голову позже, когда его тень упадёт на неё, чтобы разыграть удивление и радость. Несколько дней назад, после настоятельных просьб, я передала её пожелание хозяину подземелий, и тот разрешил дать ей рабское вино. В конце концов, кто мог предсказать, что могло произойти на улицах или рынках? В любом, и не только в гореанском, городе найдётся множество тихих улочек и узких глухих переулков, тёмных дверных проёмов, куда можно было бы затащить девушку, приказав ей помалкивать.

— И вот эту дрянь мы должны пить периодически, — сообщила я ей, не без удовлетворения наблюдая за тем, какое выражением появилось на её лице, когда она поднесла кубок, заполненный мутным варевом, и принюхалась. — Наверное, не слишком похоже на те восхитительные напитки, что пьют свободные женщины в таких целях, не так ли?

— Нет, — прошептала Леди Констанция.

— Правда мне говорили, — добавила я, — что нейтрализатор на вкус тоже восхитителен. Вот только, когда нам его дают, мы сразу понимаем, что от нас хотят получить потомство.

Как нетрудно догадаться, спаривание рабынь держится под тщательным контролем и, если оно имеет место, то происходит под наблюдением. Раб и рабыня, подобранные для получения от них потомства, вообще остаются друг другу неизвестными, ведь во время всего процесса они остаются в рабских капюшонах, а говорить им запрещено. Таким образом, рабовладельцы надеются избежать определенных осложнений.

Леди Констанция нерешительно и с отвращением смотрела в кубок с мутной жидкостью.

— Вы не обязаны пить это, — напомнила я ей.

— Нет, — прошептала она, поднимая сосуд к губам.

Наконец, она запрокинула голову и залпом влила снадобье в себя.

— О-о-о! — выдохнула девушка, скривив лицо и задрожав всем телом.

— Это — рабское вино, свободная женщина — усмехнулась я.

Надо признать, смотреть на свободную женщину выпившую эту гадость мне не было неприятно. Я подумала, что теперь она ещё немного лучше, чем до этого, поняла, что это значит, быть рабыней.

— Как вы можете пить это? — спросила она, не переставая отплёвываться.

— Вы думаете, что у нас есть выбор? — осведомилась я.

Леди Констанция с отвращением на лице отставила кубок. Её всё ещё потряхивало.

— А оно точно подействует на свободную женщину? — поинтересовалась она.

— Ну если она — женщина, — пожала я плечами. — Откуда Вы думаете, берутся рабыня?

— Я готова, Дженис, — сообщила моя подопечная, — теперь Ты можешь заковать меня в наручники, взять на поводок и вести наверх.

Наконец, фигура в алой тунике приблизилась к Леди Констанции. Я видела, как робко поднялась её голова. Сейчас, стоя перед ним на коленях, она была очень похожа на рабыню у ног господина. Впрочем, напомнила я себе, за последнее время, Леди Констанция изменилась настолько, что походила бы на рабыню у ног любого мужчины. Теперь, после приёма рабского вина, я уже не боялась оставлять её у кольца. С другой стороны, я не сомневалась, что в действительности, в таком месте ей ничего не грозило. Дело даже не столько в том, что она была прикована к стене цепью, сколько в том, что она находилась в довольно людном месте. Кроме того, этот воин уже несколько раз оставался с ней, и за всё время не позволил себе ничего лишнего, несмотря на то, что, как я подозревала, моя подопечная его явно провоцировала на это. Впрочем, с его стороны было бы не слишком разумно сделать что-то подобное, поскольку он был не из этого города. Даже принуждение рабыни, и тем более использование не предложенной рабыни иностранцем, вполне могли расценить как наглость, а то и оскорбление. Кроме того, даже среди жителей одного города, такого рода действия зачастую могут расцениваться как невежливость, за исключением ситуаций, когда это рассматривается как часть законного наказания свободным мужчиной провинившейся рабыни, скажем, той, поведение которой было расценено как недостаточно почтительное. В арсенале этих мужчин найдётся множество способов напомнить нам, что мы — рабыни, и один из них — наше использование. Правда, я думала, что помимо указанной могла быть ещё одна, причём более веская причина сдержанности этого одетого в алое юноши в отношениях с соблазнительной красоткой «Тутой». На мой взгляд, он относился к тому виду мужчин, которые предпочитают завоёвывать рабыню, которые хотят завладеть ей полностью, сначала сделать своей, а уже потом использовать в своё удовольствие. Кстати я до сих пор так и не выведала, по какому делу этот воин прибыл в городе, однако не сомневалась, что оно было близко к завершению. В любом случае, не советовала бы я ему затягивать с пребыванием здесь. Подозрительность к незнакомцам, к чужестранцам в крови мужчин этого мира. Кстати, ни Леди Констанция, ни я сама даже не знали ни имени этого незнакомца, ни даже его города. Она, как предполагаемая рабыня, а я, как рабыня фактическая, не посмели задавать ему подобных вопросов. Как-то не хотелось получить пинок или оплеуху. Любопытство, как говорится, не подобает кейджере.

Я быстро отвернулась и поспешила пересечь мост и поскорее добраться до места посадки.

Глава 19

Помимо меня по мосту спешили ещё несколько человек, пустяк по сравнению с той толпой, что устремилась сюда в тот момент, когда тарны только появились на горизонте. Кстати, я была не единственной рабыней, направлявшейся к зоне прилёта. Были и другие девушки, несомненно, хотевшие поглазеть на возвращение рейдеров из набега, на их могучих птиц, на богатство трофеев добытых в результате их предприятия. Я поспешила присоединиться к их небольшой группке. Гуляющих рабынь довольно часто можно встретить на улицах города, чего не скажешь рабах-мужчинах, чему есть очевидные причины. Исключение — шёлковые рабы, то есть рабы для удовольствий чаще всего принадлежащие богатым женщинам, но бывает и так, что одной женщине предпринимательнице может принадлежать несколько таких невольников, работающих в её борделе, специализирующемся на ублажении женщин. Я слышала, что в таких местах можно встретить мужчин доставленных с Земли именно для таких целей, но правда ли это, наверняка я не знаю. В той партии, в которой оказалась я, конечно, никаких мужчин не было, только женщины. Окажись среди нас мужчины, боюсь, они были бы быстро стали бы негодными для такого использования. Постоянно видя перед собой таких женщин, покорных власти мужчин, они, несомненно, вскоре взяли бы в свои руки плеть и стали бы господами.

Порядка полутора сотен тарнов уже приземлились на этой площадке. Гвардейцы с трудом сдерживали напор толпы зевак. Началось самое интересное, разгрузка добычи. Музыка, шум, гам, веселье, настроение у народа, собравшегося на посадочной площадке, было праздничным. Из города, раскинувшегося справа от меня, долетал перезвон сигнальных гонгов, обычно сигнализировавших о тревоге или опасности, но в данный момент, в их звоне звучало ликование.

— Смотрите! Смотрите! — кричали люди в толпе.

Рейдеры поднимали над головами золотые сосуды, демонстрируя их толпе, в которой то и дело мелькали дети, пробиравшиеся поближе. Многие были красочно одеты.

Коробки и ящики спускались вниз и подхватывались ожидавшими их руками. Некоторые из осёдланных могучих птиц, похожих на гигантских, украшенных гребнем, ястребов, называемые здесь «тарнами», встревожено переступали с ноги на ногу. Иногда их крылья взлетали вверх и хлопали по воздуху, отчего по площади то и дело проносились порывы ветра. Несколько раз то один, то другой пернатый монстр запрокидывал голову и к облакам летел громкий недовольный клёкот, перекрывавший гул толпы, пение музыкальных инструментов и даже радостный звон сигнальных гонгов.

Я разглядела среди трофеев несколько пленниц, раздетых женщин. Головы всех были закрыты капюшонами. Их, закованных в цепи, вытаскивали из корзин, висевших на ремнях под могучими птицами во время полёта. Оказавшись на каменной поверхности, женщины ещё долго не могли стоять прямо, их трясло и качало из стороны в сторону. Несомненно, они были ошеломлены и перепуганы. Кстати, даже свободные мужчины, прибывавшие в этот город с дипломатическими миссиями или коммерческими предприятиями, доставлялись сюда с закрытыми глазами. Предположительно, местоположение этого города было тайной, известной только его гражданам. Только они могут прибыть сюда и уехать с открытыми глазами. С учётом этого можно не сомневаться, что в горах окружавших эту местность имелось множество постов, на котором дежурили настороженные, готовые к бою тарнсмэны. Задача этих мужчин — держать в тайне местонахождение города. Такие заставы составляли узлы обширной системы разведки и наблюдения. С них отправлялись в полёт частые, но нерегулярные патрули. С них отряды тарновых всадников бросались на перехват и уничтожение приближавшихся незваных гостей. Незнакомцы рискуют своими жизнями, просто приблизившись к окрестностям этих постов. В горах имеются строго очерченные участки, обычно сообщаемые заинтересованным лицам в их собственных городах, на которые можно безопасно, при наличии соответствующих вымпелов, прилететь, и ожидать, что им закроют глаза и транспортируют дальше. Немногие, кстати, за исключением вооруженных отрядов, рискуют пересекать эти горы пешком. Слишком трудное это и очень опасное предприятие. Эти горы изобилуют не только бурными реками и крутыми склонами, но и многочисленными хищниками, среди которых наибольшую опасность представляют горные пантеры и слины. Говорят, что ни один человек не может пересечь границы земель этого города, а из тех, кто это сделает, ни один не должен возвратиться.

Меня то и дело толкали в толпе, но как мне показалось, никто не обращал на меня особого внимания. Свободные и рабыни, все с горящими от любопытства глазами смешались на этой площади.

— Сдай назад! Сдай назад! — требовали гвардейцы.

Один и рейдеров, всё ещё остававшийся в седле на спине своего тарна, сунул руку в седельную сумку и веером швырнул над толпой пригоршню драгоценных камней, сверкающим дождём пролившихся на головы собравшихся. Люди бросились подбирать нежданные подарки, местами случились короткие потасовки, сопровождаемые смехом. Само собой, это было сделало не для рабынь, находившихся в толпе. Эти камни не для нас. Ни одна их кейджер даже не дёрнулась, чтобы наклониться. Никто не хотел остаться без рук. В большинстве городов нам не разрешают даже прикасаться к деньгам. А во многих, преступлением, за которое нас ждёт смертная казнь, является прикосновение к оружию.

В конце концов, я оказалась затёртой в толпе, так, что уже ничего не могла разглядеть. Даже поднявшись на носочки, я видела только плащи и капюшоны.

— Ой! — пискнула я, почувствовав, как чья-то рука сжала мою ягодицу.

Позади меня раздался грубый мужской хохот. Рабыне не стоит жаловаться на подобное грубоватое проявление внимания, ведь она не свободная. Таким как я следовало ожидать таких мимолётных жестов внимания, как щипки, шлепки, прикосновения, прижатия, сорванный с губ поцелуй. В действительности, это эти знаки со стороны мужчин следует воспринимать как лестные. Рабыне, к которой не проявляют такого внимания, то есть не считают достаточно интересной для них, следует ожидать, что её владелец очень скоро может отправить её на рынок не за товаром, а в качестве товара.

Я принялась извиваться, пытаясь протиснуться к другому месту. Толпа гудела и волновалась вокруг меня. Мне практически ничего не удавалось разглядеть из-за спин окружавших меня мужчин. Что поделать, по сравнению с ними я выглядела совсем крохотной, и даже подростки были выше меня. Конечно, женщины в основном попадались моего роста, но даже они, со своими витиеватыми одеждами и высокими капюшонами, закрывали мне обзор. Как они меня раздражали, эти свободные женщины! Они были так красиво, так сложно одеты, тогда как всё что было на мне, это рабский, бесстыдно короткий, совершенно ничего не скрывающий кусок ткани, да ещё мой ошейник. Честно говоря, я не думала, что в действительности они, эти гордые особы, так уж сильно отличались от меня, просто они закутались в кокон своих великолепных одежд, и теперь самодовольно выглядывают из-под нескольких слоёв ткани. Но разве под панцирем этой жёсткой парчи прятались не такие же холмы и впадины, которые, лиши их брони, окажутся столь же уязвимыми и мягкими как мои?

На мгновение меня ослепила яркая вспышка. Один из рейдеров, решив похвастаться, поднял над головой огромный серебряный поднос, не меньше ярда диаметром, и с гордым видом крутил им из стороны в сторону, пуская солнечный зайчик в толпу. По яркости этот зайчик мало чем отличался от того, что посылают с помощью зеркал, используемых в качестве устройств для передачи сигналов в горах. Иногда, стоя у балюстрады, я видела вспышки от таких зеркал, по-видимому, это был обычный обмен сигналами постов охраны. Наверняка, здесь используют и дымовые сигналы, например в пасмурную погоду, но видеть их с террасы мне не доводилось. Вероятно, по ночам для сигналов используются костры. Зеркала, дымовые сигналы, огонь костров, с их помощью сообщение можно передать со скоростью света, несравнимо быстрее, чем это сделал бы курьер на тарне, и даже намного быстрее, чем долетел бы звук сигнального колокола.

Из толпы послышались многочисленные крики удивления. Такой поднос можно было найти разве что во дворце.

Рейдеры, такие как эти зачастую проводят в набегах по много дней, порой даже пропадая на целый сезон, организуя скрытые лагеря для хранения трофеев, фактически на вражеской территории. Затем, когда раньше, когда позже, после того, как все запланированные ими набеги совершены, они собирают добычу и возвращаются домой. Безусловно, от большой части добычи можно избавиться раньше в других местах, обменяв на звонкие монеты, но как нетрудно догадаться, тщеславие мужчин этого мира заставляет их оставить солидную долю сокровищ для хвастливого показа на этой площадке. Конечно, в любом случае, даже если не устраивать шоу тщеславия, седельные сумки, раздутые от набитого в них золота и серебра, полученного от продажи добытых трофеев, отлично демонстрируют удачность этого набега. С другой стороны, есть ещё один вид добычи, который мужчины склонны приносить в город, и это — пленённые женщины. И этот город просто рай сбыта такой добычи. Здесь имеется множество рынков, на которых от такого товара можно избавиться на оптовой основе, так и в розницу.

Кое-кто из собравшихся затянули песню. Горожане, которым посчастливилось оказаться в первой линии, прямо перед строем тарнов, перебрасывались словами с тем, кто, вероятно, командовал этой экспедицией и воинами стоявшими поблизости. Причиной таких рейдов далеко не всегда является банальная жадность. Их целью, помимо грабежа, может быть сбор сведений, как политического и военного, так и торгового и экономического плана. Даже крупицы информации могут оказаться весьма существенными, ведь многие биты информации, каждый из которых на вид ничего не значит и не связан с другими, порой, должным образом структурированные и проанализированные, подобно собранному паззлу, могут сложиться в картину, которая является не только ясной, но и весьма значимой. Впрочем, я не думала, что командир рейдеров в этот момент стал бы делиться чем-то важным, скорее шёл обмен последними новостями в городе и в остальном мире, и описание событий рейда. В действительности, горожане могли просто поздравлять удачливого вожака налётчиков и его офицеров с их успешным возвращением. Полный доклад он предоставит позже, в другом месте и другим людям.

Я увидела, как один из всадников встал в стременах и, раскрутив над головой большие двойные жемчужные бусы, забросил их далеко в толпу. Бусы были подхвачены дюжиной рук. Шнурок порвался, и жемчуг брызнул в разные стороны.

Думаю, что по большей части эта демонстрация добычи толпе была не больше, чем выпуском переполнявших душу эмоций, своеобразным праздником, этаким вкладом во всеобщее ликование. Но, кроме того, я подозреваю, что это был способ сбросить накопившееся за время рейда напряжение, выпустить пар. Возможно, это также было что-то вроде выражения благодарности, если можно так выразиться, судьбе, или богам, или Царствующим Жрецам, кем бы они ни были за счастливое возвращение. Многие из этих мужчин, становясь на колени, целовали плиты посадочной площадки, камни их родного города. Насколько я уже знала, далеко не всегда случается так, что все войны возвращаются из таких экспедиций целыми и невредимыми. В действительности, бывает и так, что из ушедшего в набег отряда не возвращается никто.

Пленницы теперь были поставлены на колени в колонны, сформированные перпендикулярно длинной оси площади, лицом к складам. Головы всех женщин пока оставались закрытыми капюшонами.

В этот момент их как раз сковывали цепью за шеи, формируя караван, начиная, конечно, с последней пленницы в колонне. Это общепринятая практика. Точно так же когда-то и я сама, ещё в коридоре рабских загонов, была добавлена к цепи. Это заставляет девушку, которой запрещено поворачивать голову, в напряжении и нехороших предчувствиях ждать того момента, когда на её шею наденут ошейник каравана. А потом приходит неизбежное и, с сухим щелчком, ошейник оказывается на ней. Теперь она никуда не убежит, впрочем, и без этого её шансы на побег равны нулю.

По мере формирования каравана, в него вносились некоторые изменения. Кого-то переставляли на другое место, тем, у кого руки были скованы спереди, теперь снимали наручники и снова заковывали руки, но уже за спиной. Теперь они лишались возможности использовать руки, чтобы поесть. Кроме того, заковывание рук сзади лучше даёт понять пленнице её беспомощность и уязвимость. Колонн было несколько, в каждую из них входило пятнадцать — двадцать пленниц. Как только все девушки в колонне были соединены в караван, часто называемый здесь «ожерелье работорговца», их освобождали от капюшонов.

— Ух, красивая! — одобрительно выкрикнул какой-то мужчина, возможно, увидев ту, за которую он готов был бы предложить цену.

Пленницы тряслись от страха в своих цепях. Что интересно, все они были свободными женщинами. В тот момент я не понимала всей необычности этого, поскольку тогда ещё не знала, что целью «охоты на рабынь» почти всегда являются именно рабыни. Позже, я узнала, что это было результатом особой ситуации. Это был ответ на предполагаемое оскорбление со стороны правителя одного далёкого отсюда города, который имел неосторожность заявить что-то вроде того, что воины из этого города, имя которого, кстати, я ещё не знала, были в лучшем случае трусами и мелкими воришками, не способными на что-то большее, чем утащить случайно подвернувшуюся под руку рабыню. В ответ на его высказывание, его город, кичащийся своей воображаемой безопасностью, был оставлен для последнего, заключительного аккорда этой экспедиции. Результат нескромного замечания чиновника состоял в том, что теперь более четырёхсот свободных женщин из того города, почти все из высших каст, стояли на коленях, скованные в «ожерелья работорговца», на каменных плитах посадочной площадки. Значительная часть добычи, по-видимому, в качестве воспитательной меры, была собрана в том же городе. Если за время рейда были взяты рабыни, от них, похоже, избавились ещё по пути в тот город. Это не трудно сделать, поскольку для них всегда найдётся рынок сбыта. Тем более что места для рабынь всё равно не было. Многочисленные корзины и седельные кольца для добычи, были уже, так сказать, «зарезервированы» для свободных женщин. Меня брали сомнения, что правитель того города в будущем будет настолько смел и неосторожен в своих высказываниях относительно воинов из этого города. Впрочем, вряд ли в этот раз рейдеры в том городе вообще брали рабынь. Их удар, помимо всего прочего, был своего рода оскорблением, дававшим понять, если можно так выразиться, что «Вы должны зарубить себе на носу, что все ваши женщины, будь то рабыни или свободные — наши, стоит только нам захотеть и мы возьмём их. Обычно брали рабынь, поскольку они намного лучше ваших свободных женщин, но на сей раз, мы сделаем исключение. Мы возьмём свободных женщин, и вы не сможете нас остановить».

Вовлеченный в данную ситуацию вопрос обиды, оскорбленной гордости, был, так или иначе, верно или неверно, воспринят воинами этого города, как дело чести.

Позже, набравшись опыта, я, к своей тревоге, начала яснее понимать, сколь безжалостны и сильны, смелы и умелы, горды и опасны, сколь привередливы и раздражительны, были мужчины этого города, которые так легко вскипали, но которых крайне сложно было умиротворить.

Конечно, в этом городе девушка в ошейнике должна быть очень осторожна. Здешние мужчины были очень опасны и сильны. Не стоило ожидать, что они окажутся снисходительными хозяевами. Они знали, как сделать так, чтобы их рабыни дрожали от страха. Но разве женщина захотела бы принадлежать какому-то другому виду мужчин?

Большинство из этих женщин, как нетрудно было предположить, вскоре должны были оказаться на торгах или на невольничьем рынке. Возможно, некоторые будут отобраны для особых целей, вроде подарков или призов, а кого-то оставят себе, захватившие их тарнсмэны, дабы насладиться их дрессировкой, преподать новые обязанности, ознакомить с природой их новой жизни.

— Превосходно! Великолепно! Прекрасно! — послышались со всех сторон мужские крики.

Пленница, действительно была хороша, вынуждена была согласиться я. Причём не она одна, даже мне пришлось признать, что некоторые из женщин были очень красивы. Несомненно, со временем из них должны были получиться превосходные рабыни.

Конечно, любая рабыня уже знает, как доставить мужчине удовольствие, а вот свободной женщине ещё предстоит этому научиться. И некоторым мужчинам нравится преподавать им это.

Надо заметить, что не все женщины оказались на цепи. Некоторых оставили стоять на коленях, и даже руки у них оставались скованными спереди. Эти женщины, закованные в сирики, низко склонив головы, стояли у самых когтей гигантских птиц. Главным образом, это были те, что были привязан к седельным кольцам или привязан поперёк седла. С большинства из них капюшоны уже сняли.

Некоторым рабыням рейдеров разрешили пройти через оцепление, и они теперь таяли от восторга в руках своих хозяев.

Я видела, как один из воинов указав на пленницу своей рабыне, поинтересовался:

— Что Ты о ней думаешь!

Это была стройная брюнетка, закованная в сирик, при этом он поднял руки пленницы, закованные спереди, как это распространено в сирике, высоко над её головой.

— Смазливая, — пожала плечами рабыня рейдера.

Тогда мужчина взял пленницу левой рукой за талию, а её запястья, уже бывшие в захвате его правой руки, потянул назад, согнув в дугу, демонстрируя тем самым соблазнительные изгибы её фигуры. Да, она была изящна. Её волосы теперь свисали назад и вниз.

— Да, она очень привлекательная, — признала рабыня, как мне показалось, крайне неохотно и с затаённым страхом.

И кто бы мог её за это обвинить? Только не я!

— Ну как, оставим её? — спросил рейдер.

— Нет, нет, нет, — воскликнула его невольница. — Продайте её. Продайте её!

Рухнув на четвереньки, я ввернулась в толпу, быстро перебирая конечностями, пробираясь между ног стоявших здесь людей. Мне надо было пролезть до места, с которого я могла бы рассмотреть больше. Если добраться до линии оцепления и встать там на колени, как это, возможно, уже сделали другие девушки, то оттуда должен был открыться гораздо лучший обзор. Остался только вопрос, как туда пролезть. Но если попытаться ползком, то есть надежда, что на меня просто не обратят внимания. С другой стороны, конечно, не желательно толкаться среди свободных людей. Всё же на мне был государственный ошейник, на котором написано моё имя, что делало меня довольно уязвимой.

— Ой! — вскрикнула я от боли, получив удар носком туфли от раздражённой свободной женщины.

Но вот уже передо мной шеренга гвардейцев. Свободный мужчина даже немного сместился в сторону, что я могла проползти мимо него.

— Спасибо, Господин! — совершенно искренне поблагодарила его я.

От складов через толпу принесли несколько больших сундуков. Добычу следовало пересчитать и убрать в них. Потом их запрут на замки, крышки и зальют расплавленным воском, к которому офицеры приложат свои перстни с печатками.

Замерев на четвереньках в первом ряду толпы, я крутила головой, глазея по сторонам.

— Вставай, — бросил мне какой-то свободный мужчина. — Так больше увидишь.

— Спасибо, Господин, — сказала я, поднимаясь на ноги.

Мужчина оказался настолько любезен, что поставил меня перед собой. Ему-то при его росте моя голова смотреть не мешала.

Сигнальные гонги и рельсы всё ещё звенели по всему городу. Вернувшиеся из рейда бойцы обнимались с близкими. Тут и там слышались крики продавцов, призывавших купить что-нибудь у их. Кто-то предлагал выпечку, другой конфеты, где-то в стороне уговаривали попробовать фрукты.

Внезапно одна из пленниц в колонне неподалёку заверещала, и задёргавшись в цепях, попыталась встать на ноги. Поскольку она уже была на общей цепи, скованная за шею с остальными, то результат был предсказуемым, натянулись цепи, шедшие к шеям девушек позади и впереди от неё, таща их вверх, заставляя вскрикнуть от боли в горле ту которая была перед ней. Впрочем, надсмотрщики не дремали, один за другим два удара плети обрушились на неё, и вот она уже снова на коленях, опустив голову, рыдает, сжавшись в комок, словно пытаясь сделаться меньше, чем она есть, и, трясясь от ужаса в ожидании нового поцелуя плети.

— Они быстро учатся, — усмехнулся мужчина позади меня.

— Да, Господин, — подтвердила я.

Что верно, то верно. Мы учимся быстро. Это не отнимает у нас много времени, чтобы понять то, что мы — беспомощные рабыни, полностью и безоговорочно, и это — всё, что мы теперь есть, и чем будем.

Один из тарнов внезапно распахнул и резко сложил свои крылья. Мощный порыв ветра ударил по нам, отбросив мои волосы назад и прижав ткань туники к моему телу спереди и надув пузырём на спине, как и одежды свободных людей. Женщины испуганно вскрикнули, вцепившись в свои вуали. Некоторые из них опустили головы, придерживая ворот своих одежд и капюшоны. Пыль и мелкий песок бросило нам в лица. Но испуганные крики женщин быстро сменились довольным смех мужчин прокатившимся по толпе.

— Приготовься, — предупредил меня сосед сзади, и на сей раз я успела закрыть глаза и отвернуться.

Порыв ветра толкал меня на мужчину, стоявшего за моей спиной. Он обхватил меня руками, придержав и защитив, а я прижалась головой к его плечу. Новый тугой удар воздуха, и моя туника снова прилипает к телу. Следом прилетает ещё один, подобный взрывной волне, толчок в грудь. Немного приподняв голову, я прижалась правой щекой к его плечу, и застенчиво надавила на его руки. Мужчина отпустил меня. Конечно, я не смогла бы вырваться из его объятий. Мужчины этого мира намного сильнее нас.

— Простите меня, Господин, — пролепетала я, опуская голову и быстро отворачиваясь.

Само собой, я не осмелилась заглянуть в его глаза. Я — рабыня.

— Слышишь? — осведомился один из мужчина, повернув голову к своему соседу.

— Да, — кивнул тот.

В почти одновременно с ними я услышала перезвон небольших колоколов. Через мгновение, до меня долетел запах ладана.

— Пришли получить свою долю монет, — проворчал кто-то.

— Думаю, что тебе лучше было бы встать на колени, — намекнул мужчина позади меня, и я поторопилась поступить именно так.

— Терпеть не могу этих паразитов, — негромко проворчал один из мужчин.

— Молчи, — испуганно зашипел на него другой. — Они — посредники между нами и Царствующими Жрецами.

— Это они тебе об этом рассказали? — шёпотом поинтересовался первый.

Уперев взгляд в камни перед своими коленями, я присушивалась к происходящему вокруг меня. Гудевшая до этого момента толпа, погрузилась в тишину. Замолчали даже вернувшиеся с победой рейдеры. Все рабыни уже стояли на коленях, более того, я отметила, что и стоявшие на коленях пленницы низко опустили головы.

Звон колоколов теперь уже был слышен вполне отчётливо. Порыв ветра снова принёс запах ладана. Толпа по левую руку от меня расступилась, и я, украдкой глядя с колен, увидела двигавшийся сквозь толпу, своего рода штандарт, позолоченный шест, увенчанный золотым кругом. Этот круг, как я позднее узнала, был эмблемой Царствующих Жрецов, символом вечности, не имеющим ни начала, ни конца. Но вот из образовавшегося в толпе живого коридора показались двое юношей, совсем мальчиков, один из которых звонил в колокола, а другой размахивал кадилом, испускавшим ароматный дым ладана. Позади этих двоих следовал ещё один юнец, державший тот самый штандарт с золотым кругом. Следующим появился тощий как скелет мужчина, не вызвавший у меня ничего кроме отвращения. Особенно меня напугали черты и выражение его лица. У меня даже возникло подозрение, переходящее в уверенность, что он был безумен. За этим аскетом на площадь вышли двадцать других мужчин построенных две колонны. Каждый из них нёс перед собой золотую чашу. Облик этих людей заставил меня почувствовать себя неуютно. Было в их внешности что-то, что казалось неправильным, они выглядели больными, патологически больными. Некоторые просто смотрели прямо перед собой, глаза других блестели лихорадочным огнём. Кто-то из них что-то бормотал себе под нос, возможно, молитвы. И конечно, они совсем не походили на нормальных мужчин этого мира. Их лица были слишком бледны. Они что, совсем не выходили на солнце и свежий воздух? Их движения были скованны и неестественны. Неужели они никогда не прыгали, не бегали, не боролись? Неужели они стыдились своих тел, или того, чтобы быть живым? Или они почему-то решили искать убежище в жалком вранье? Неужели они думали, что эта нелепость давала им достоинство? Такие взгляды, как мне до сих пор казалось, не имели права на существование в этом требовавшем силы и выносливости мире. Впрочем, возможно, как раз они и нашли другой способ выживать в нём. Вероятно, им, кому в противном случае было бы отказано в праве на жизнь, как существам, не приспособленным к окружающим условиям, просто как ошибкам природы, в конечном итоге удалось выстроить для социальную нишу, возможно, оказывая другим выдуманные ими услуги. Они выглядели такими чопорными и таинственными, но одновременно от них несло хитростью, ханжеством и лицемерием! Какими серьезными были их лица. А не боялись ли они, под маской этой серьёзности, что окружающий их мир, может, внезапно поняв их сущность, взорваться смехом? Головы все этих мужчин были выбриты до блеска. Все они носили сверкающие белые одежды. Я сразу поняла, что передо мной были «Посвященные», предположительно самая высшая из гореанских каст.

Как странно, подумалось мне, что это они, как предполагалось, были теми кто слышал волю могущественных и таинственных Царствующих Жрецов. Интересно, если Царствующие Жрецы существовали в реальности, знали ли они о касте Посвященных. Возможно, они сочли бы их наличие как шутку. С чего бы Царствующим Жрецам, спрашивала я себя, если они захотели общаться с людьми, но оказались неспособны делать это напрямую, и им, действительно, потребовались посредники, для этой цели надо было связываться с настолько эксцентричной и странной кастой? Почему бы им было не выбрать в качестве посредников любую другую касту, скажем, Кузнецов или Кожевников? Мужчины этих каст, по крайней мере, были настоящими мужиками. Кожевники, например, были незаменимы при прокалывании наших ушей, а кузнецам не было равных в подгонке кандалов к нашим прекрасным конечностям.

Стоя на коленях, полусогнувшись, я краем глаза наблюдала, как эта процессия, звеня колоколами и дымя ладаном, медленно и торжественно проследовала вдоль края толпы. Белые одежды прошли до конца посадочной площадки, а затем развернулись, и пошли между тарнами и их наездниками с одной стороны и колоннами пленниц с другой. Закованные в цепи и кандалы женщины, склонили головы ещё ниже. Украдкой отслеживая передвижения процессии, я отметила, что её члены были привередливо осторожны, даже слишком осторожны, тщательно избегая любого контакта с пленницами, даже того, чтобы случайно задеть краем своих одежд их обнаженной ноги, скованной лодыжки, маленького плеча или соблазнительного бедра. Люди в толпе, за редким исключением, также выказывали чрезвычайное уважение к этим укутанным в белое фигурам, которых я сразу приняла за Посвященных. Причём это касалось, как свободных мужчин, так и женщин. Почтение было написано на лицах почти всех присутствовавших на площади. Люди, в большинстве своём стояли, низко склонив головы. Рабыни, те что как и я пробрались в первый ряд, и которых я могла увидеть, в тот момент когда процессия проходила мимо них, упирались лбом в камни посадочной площадки. Тела некоторых тряслись как в лихорадке. Это заставило меня предположить, что отказ рабыни продемонстрировать подходящее уважение к этим людям мог бы быть расценён, как ужасный, отвратительный проступок, возможно, подвергающий опасности не только саму девушку, которая, в конце концов, была всего лишь простой рабыней, но и сам город.

Наконец, процессия остановилась, перестроившись так, что все двадцать мужчин с золотыми чашами в руках, вытянулись в одну шеренгу по ту сторону от пленниц и лицом к толпе. По центру, перед их строем, замерли три юнца, послушники, насколько я поняла. Тот, в руках которого был позолоченный шест увенчанный золотым диском, занял место в самом центре. По праву руку от него стоял тот послушник, что с колоколами, по левую — с кадилом. Перед ними, оставляя за спиной штандарт Царствующих Жрецов, вытянулся мужчина больше похожий на ходячий скелет.

Он поднимал свою тощую руку к небу. Рукав его одеяния скатился вниз, обнажив кисть и предплечье, больше похожие на птичью лапу.

— Хвала Царствующим Жрецам! — возвестил он.

У аскета оказался звучный голос, но звучала в нём какая-то дикость. Похоже, в этом человеке, подумала я про себя, безумия было куда больше, чем немного.

— Хвала Царствующим Жрецам, — эхом отозвалась толпа.

— Созерцайте, — воскликнул изможденный мужчина. — Царствующие Жрецы покровительствуют нам!

Он полуобернулся влево, а затем экспансивным жестом вскинув правую руку, ткнул ей сначала в одну сторону, потом в другую, указывая на собранные в кучу перед тарнами и рейдерами сокровища, сундуки, ящики, набитые чем-то мешки. Затем, он снова повернулся лицом к толпе и, подняв обе руки, развёл их в стороны, словно пытаясь охватить им согбенные фигуры пленниц, теперь уже отделённых от остальных трофеев и смещённых ближе к собравшимся встречающим.

— Мы благодарим Царствующих Жрецов за удачу, которую они нам послали! — закричал посвящённый.

— Спасибо, Царствующим Жрецам, — пробормотала толпа.

— Мы благодарим их за подарки, которые они нам дали!

— Спасибо, Царствующим Жрецам! — отозвались люди на площади.

— Мы благодарим их за богатство, которое они нам даровали!

— Спасибо, Царствующим Жрецам! — монотонно повторила толпа.

— И мы благодарим их за этих рабынь!

Тяжкий стон прошелестел над вереницами пленниц, которые в данный момент, конечно, оставались свободными женщинами.

— Спасибо, Царствующим Жрецам!

Насколько я поняла, ему нужно было убедить всех собравшихся в том, что все вопросы следовало рассматривать как следствие воли таинственных Царствующих Жрецов. Но кто мог знать это наверняка? Возможно, они даже не интересовались делами такого рода. А если даже предположить, что им это интересно, были ли какие-либо независимые способы узнать то, что могло бы быть волей Царствующих Жрецов, или того как произошли те или иные события фактически. Довольно трудно подтвердить истинность утверждения, что событие случилось в точности в соответствии с намерением Царствующих Жрецов. Разумеется, Царствующий Жрец, если таковой существует, и был бы заинтересован в этом, мог бы появиться и сказать: «Нет, это совсем не то, чего я хотел». И опять вопрос, а откуда мы узнали бы, что это был Царствующий Жрец? Как он мог бы установить бы свою идентичность? Возможно, он мог бы повыдёргивать с корнем деревья ближайшие, или убить кого-то из людей. Но, опять же, а мог бы Царствующий Жрец поступить таким образом? И, даже если и так, то только ли Царствующие Жрецы, способны на такое? Следовало ожидать, что тут и там в этом мире, как, несомненно, и в любых других, подобные церемонии имели место быть. Женщин города «A», например, могли бы убеждать считать, что это по желанию Царствующих Жрецов они становятся рабынями мужчин города «Б», а женщин города «Б», как нетрудно догадаться, в это же самое время, только в другом месте, убеждали поверить, что это на основе желания Царствующих Жрецов, их сделали рабынями мужчин города «A».

Безусловно, в возможности этого нет ничего нелогичного. Я предположила бы, что теоретически любая женщина, была бы готова поверить в то, что, скажем, это не она по какой-либо причине сама заслужила эту учесть, а потому что это было предписано ей, и она была приговорена к рабству Царствующими Жрецами. Возможно, она приняла бы это, ссылаясь на воображаемую мудрость Царствующих Жрецов. И даже если бы она подумала, что это простая прихоть, или просто случайное их решение, принятое с целью демонстрации их власти, то она легко смогла бы примирить себя с этим, и с радостью подчинилась бы тому, что она принимает как назначенную ей свыше судьбу. Думая, такая вера могла бы помочь ей относиться с пониманием к своей неволе. С другой стороны, на мой взгляд, в этих вопросах любая отсылка к пожеланиям Царствующих Жрецов является, и ненужной, и вредной, и вводящей в заблуждение. Кстати, лично я ни разу не встретила в этом мире ни одной рабыни, которая бы перенесла данный вопрос на волю Царствующих Жрецов. Мы не хотим унижать нашу неволю, нашу радость служения, наше подчинение, нашу любовь, приписывая это чему-то чуждому, чему-то отличному от нас самих, нашей женской природы, чему-то что лежит за пределами нас самих, даже если это желание Царствующих Жрецов, если таковые вообще существуют. Это слишком это близко нам, слишком интимно и значимо, чтобы быть вот так униженным.

Это, знаете ли, зависит не от Царствующих Жрецов, а от того, кто мы. А мы — женщины.

— Наши приношения были приняты, наши молитвы услышали, — огласил посвящённый.

Теперь могло показаться, что эти Посвященные или, по крайней мере, лично он, казавшийся среди них главным, исподволь подводил к мысли, что успех этой экспедиции мог бы хорошо быть приписан принёсённым жертвам, в конечном счете, поставляемым им верующими, а также их молитвам, произнесенным в безопасности их храма. Я украдкой подняла голову и осмотрелась. Мне хотелось увидеть лица самих рейдеров. Лица, некоторые из них, тех что помоложе, выглядели торжественно. Интересно, неужели они не считали, что это именно их собственные усилия сыграли основную роль в этих вопросах? Кто, в конце концов, полетел верхом на могучих тарнах, кто действительно сражался, кто рисковал жизнями, чьи руки сжимали мечи, кто штурмовал коридоры горящих дворцов? И как такие слова должны звучать для прекрасных пленниц? Уж они-то, как никто другой, должны были знать как это происходило на самом деле, кто завязывал им рты, кто связывал их прямо в их кроватях, на чьих плечах они покинули свои дома. Каждая из них должна была знать наверняка, кто поймал ей, опрокинул на пол и заковал в свои цепи, кто пробивался с проклятиями на губах, потёками пота и крови на теле и сталью в руке, сквозь мечи охраны, сквозь огонь и дым горящих зданий к ожидавшему его тарну. Конечно, у них не было ни малейшего сомнения относительно того, кто это был, кто забрасывал их на спины тарнов, кто привязывал к седлам, кто запихивал их в тарновые корзины.

— Давайте вновь и вновь благодарить Царствующих Жрецов! — продолжал призывать измождённый аскет.

— Спасибо, Царствующим Жрецам, — повторили люди в толпе.

Я заметила, что один из одетых в белое, обритых наголо мальчишек, тот что держал колокола, не сводит глаз с одной из пленниц, миниатюрной брюнетки, стоявшей на коленях в одной из колонн. Она немного покручивала руками, закованными в кандалы за её спиной. Мне показалось, что она была даже немного моложе, чем он. Не думаю, что она знала о его пристальном взгляде.

Я бы не стала порицать парня за то, что он уставился на неё. Признаться, я даже был рада за него. Делая это, он казаться немного более похожим на человека. Безусловно, я понимала, что ему следовало проявить осторожность. Хотя, конечно, она пока оставалась свободной женщиной, но в данный момент она была раздетой пленницей, и, несомненно, скоро станет рабыней. Но если бы его поймали на связи с ней, у меня не было никаких сомнений, что это не он, а она, особенно если бы она уже была рабыней, будет признана виновной в этом проступке. И в этом случае я не думаю, что хоть одна из её сестер по неволе позавидовала бы ей. Соблазнение такого человека, как мне кажется, может быть сочтено ужасным святотатством, возможно, таким, которое подвергает опасности весь город целиком. Но возможно, он ещё успеет оставить эту касту до того, как станет слишком поздно, если это уже не стало слишком поздно, если, скажем, он уже принял свои окончательные обеты, или совершил некое действие или действия, посредством которых могло бы быть закреплено его вхождение в касту. Возможно, прежде чем повзрослеть, он успеет прийти к пониманию того, что в мире есть два пола, и что природа сформировала их, каждый по-своему, один для другого. Каста Посвященных, кстати, предоставляет социально приемлемое убежище мужчинам, которые, по той или иной причине не хотят или не могут иметь отношений с женщинами. Это, по всей видимости, можно считать добротой общества, проявляющим к ним своего рода милосердие. Данное моё предположение, конечно, не следует распространять на всю касту в целом. Лично я, кстати, уверена, что подавляющее большинство Посвященных, к добру это или к худу уж не знаю, соблюдает и уважает нормы их касты.

Тощая фигура теперь подняла свои узловатые скрюченные руки к облакам, и над площадью разнёсся его вопль:

— Хвала Царствующим Жрецам!

— Хвала Царствующим Жрецам, — повторила толпа.

— Благословение Царствующих Жрецов лежит на вас, — сообщил он собравшимся.

— Хвала Царствующим Жрецам, — ответили те.

Худой посвящённый повернулся немного влево и сделал размашистый жест правой рукой, словно нарисовав над головой широкий круг. Это было сделано с таким пылом, что я пришла к выводу, что это имело некую особую важность и значение. Затем он снова встал лицом к толпе и торжественно повторил свой жест, заставлявший вспомнить о том круге на шесте, символе вечности, знаке Царствующих Жрецов. Думаю, что в действительности это было благословение собравшихся. А вот у меня возник вопрос, а будут ли рады сами Царствующие Жрецы, иметь среди своих адептов такого вот человека, в такой манере благословляющего толпу от их имени. А впрочем, почему они должны возражать? В конце концов, какое им до всего этого дело?

Наконец посвящённый повернулся вправо, оказавшись лицом к той части толпы, где находилась я.

— Опусти голову, рабыня, — шепнул мне мужчина, стоявший сзади.

Я моментально опустила голову, уткнувшись лбом в камни. Кейждере надлежит быть осторожной, и думать прежде чем встречаться с кем-то глазами, и как это следует делать. Мы должны проявлять крайнюю осторожность в том, чтобы слишком смело заглядывать в глаз наших непосредственных владельцев, и в особенности неизвестных свободных мужчин или женщин. Наглость может стать причиной для наказания, чего каждая из нас, разумеется, стремится избежать всеми силами. Конечно, нам совсем не запрещено встречаться взглядом с мужчиной, и это вполне ожидаемо происходит, тысячи раз и в тысячах контекстов. Например, в попытке прочитать свою судьбу в глазах владельца, или выяснить, ожидает ли невольницу благосклонность или немилость. Зачастую девушке просто приказывают поднять глаза, чтобы господин мог исследовать их и выяснить, не лжёт ли она ему, или когда он хочет, чтобы она увидела строгость в его глазах, поняла, что он сердит, и попыталась прочитать там желание того, что она должна служить ему лучше. Я уже не говорю, про ситуации, когда рабыня смотрит в глаза господина в восторге, извиваясь в его объятиях, или когда с любовью заглядывает в них, оставшись наедине на пляже или на защищённой от внимания посторонних поляне. Но если для рабыни столь опасным может стать излишне смелый взгляд в глаза простого незнакомца, если в ответ на него она может получить удар, пощёчину, а то и порку, можно вообразить себе, с какой осторожностью следовало избегать заглядывать в глаза этого фанатичного аскета, и с какой опаской следовало избегать встреч с такими людьми, от одного облика которых веяло неуравновешенностью, в глазах которых слишком ясно читалось плескавшееся там тщеславие, жестокость и безумие. Через некоторое время, по чуть слышному шевелению за спиной, по облегчённым вздохам, вырвавшимся у многих людей, я поняла, что эта тощая фигура уже отвернулась в сторону. Предположительно, теперь он должен был стоять лицом к центру нашей толпы. С величайшей осторожностью я чуть-чуть приподняла голову. Да, посвящённый снова отвернулся к центру толпы.

— Теперь пора продемонстрировать вашу благодарность Царствующим Жрецам, — заявил он.

— И вероятно, лучшим способом сделать это, будет заполнить их золотые чаши, — еле слышным шепотом предположил один из мужчин.

— Тише Вы! — испуганно простонала свободная женщина.

— Царствующие Жрецы любят щедрых дарителей, — продолжил посвящённый.

— Конечно, особенно их любит Верховный Посвящённый, — усмехнулся всё тот же товарищ.

— Пожалуйста, молчите, — взмолилась женщина.

Словно по команде, приблизительно половина из двадцати посвященных направилась к рейдерам, приглашающе протягивая к ним золотые чаши. Монеты, украшения, драгоценности сразу же зазвенели по дну их сосудов. Другая половина посвященных уделила внимание толпе горожан. Здесь тоже в чаши полетели монеты. Многие из собравшихся жертвовали деньги, редко больше одной монеты и обычно небольшого достоинства. Мужчины доставали деньги из кошельков и кисетов. Большинство гореанских предметов одежды, кстати, за исключением рабочей одежды ремесленников, карманов не имеет.

Вскоре и поблизости от меня появился один из посвященных. Головы я не поднимала, но поняла это по бряканью монет падавших в его чашу. Лишь краем глаза я увидела кромку его одежд, посвящённый сделал всё возможное, чтобы избежать прикосновения ко мне, впрочем, как и к любой из присутствовавших здесь женщин, и даже свободных. Однако им не возбранялось бросить монету в протянутую чашу, рукой скрытой под перчаткой, не касаясь при этом ни чаши, ни самого посвящённого. Никакого запрета на принятие таких пожертвований, похоже, не было.

Мужчина, стоявший позади меня, тоже бросил монету в протянутый сосуд.

— Вот увидишь, — усмехнулся всё тот же скептик, — эта монета будет передана Царствующим Жрецам, а не осядет в казне храма.

— Не знал, что Царствующие Жрецы нуждаются в деньгах, — поддержал его другой.

— Интересно, что они купят на это? — поинтересовался третий.

— Пожалуйста, тише! — раздался испуганный женский голос.

Сам посвящённый ничего не сказал в ответ на эти замечания. Не исключено, что он даже не понял их. А вот я поняла, что даже эти шутники, все, один за другим добавили по своей монете к уже лежавшим в чаше. Подозреваю, они просто решили не рисковать. А что если, вдруг, действительно существует некая таинственная связь между посвященными и Царствующими Жрецами? Почему бы тогда не бросить в чашу вместе со всеми свою монету, особенно если эта монет была невысокого номинала? Насколько я могу судить, большинство людей на этой планете, действительно верит в существование Царствующих Жрецов. Однако с другой стороны, всё выглядит так, что в основном они расценивают их как что-то очень далёкое и не слишком интересующееся делами людей, если вообще ими интересующееся. Короче говоря, они не отрицают существования Царствующих Жрецов, но в целом никоим образом от них не зависят.

Но вот посвященные снова сформировали две колонны и, звоня в колокола и пуская клубы ароматного дыма, покинули зону прилёта. Разумеется, между той процессией, что пришла сюда, и той, что уходила, имелась, по крайней мере, одна значительная разница. Двадцать золотых чаш, принесённых пустыми, теперь оставляли площадь гружёными монетами и драгоценными украшениями. Конечно, если сравнивать то, как добыча досталась рейдерам и посвященным, то следует признать, что последние затратили куда меньше сил и подверглись куда меньшей опасности. Действительно, чтобы получить свою долю награбленных богатств, они даже не пришлось оставить безопасность городских стен. Кроме того, им даже не потребовалось на это много времени, фактически, хватило каких-то нескольких минут. Правда, стоит отметить, что встреча таких крупных отрядов, да ещё с такой помпой, по-видимому, была явлением довольно редким. По большей части посвященные должны были уметь обходиться тем, что им удавалось получить из других источников, таких как заработок от сдачи в наём их послушников. Всё остальное время, когда они не заняты получением средств к существованию из более производительных элементов общества, посвященные, насколько я понимаю, проводят в медитации и самоочищении. Причём, как это ни странно, одним из компонентов этого очищения является исследование математики. Кстати, будет интересно отметить, что им запрещены не только женщины, но также и бобы. Не могу сказать причины этого факта, возможно, это как-то обусловлено исторически.

— Фу-ух, ушли! — выдохнул какой-то мужчина, с явным облегчением.

Я заметила, что присутствие посвященных, действует несколько угнетающе на большинство людей. Думаю, многие испытали облегчение, когда они направились прочь от этого места. Большинство мужчин этого мира, как мне кажется, вообще предпочло бы, чтобы они ограничились окрестностями их храмов. Угнетённость, которую многие ощущают в присутствии Посвященных, схожа с тем, что может почувствовать человек в присутствии сил, которые, явно или неявно, недружественны к жизни.

Музыканты, находившиеся в толпе, немедленно снова заиграли бравурную мелодию. Лоточники вернулись к своему бизнесу, расхваливая достоинства своего товара. Облегчённо вздохнув, я снова встала на ноги.

Вообще-то я пришла сюда по вполне определенной причине, а не просто для того, чтобы получить удовольствие от участия в праздновании. Держа в памяти мою цель, я присматривалась к колоннам пленниц. Я был уверена, что мне подойдёт не любая из них.

— Мои поздравления, парни! — крикнул кто-то из мужчин, обращаясь к вернувшимся рейдерам.

Некоторые из воинов, увидев его в толпе, подняли руки, приветствуя кричавшего.

— Фрукты! Фрукты! — зазывал продавец. — Налетай!

— Выпечка! — пытался перекричать его другой. — Свежая выпечка!

— Тасты! — вопил третий. — Тасты!

— Да вот таста, прямо здесь, — засмеялся мужчина, стоявший позади меня, погрузив пальцы в моих волосах и немного запрокинув мне голову.

— Да, Господин, — рассмеялась я. — Я — таста!

Весело хохотнув, он выпустил мои волосы. Получив свободу, я выпрямилась, но осталась стоять перед ним.

Послышался звон рабских колокольчиков. Какая-то девица прошмыгнула мимо гвардейцев и, подбежав к одному из рейдеров, изящно опустилась перед ним на колени.

— Я принадлежу Фабию! — затараторила она. — Подумайте о посещении его таверны!

Грудь девушки была едва прикрыта алым шёлковым хальтером. Помимо этого она носила длинную рабскую полосу, также алого шелка, дюймов шесть шириной, удерживаемую шнуром на талии. Эта полоса была подсунута под шнур спереди, проходила между ног, поднималась вверх, плотно облегая ягодицы, и снова продёргивалась под шнуром уже на спине. Свободные концы полосы спереди и сзади свисали вниз на пару футов. Её бедро было украшено клеймом, обычной отметиной кейджеры, точно такой же какая имелась и на моём бедре. Запястья девушки удерживались за спиной лёгкими наручниками. А сообщавшие всем о её приближении рабские колокольчики были подвешены к лодыжкам и ошейнику. Не трудно догадаться, что это была рабыня таверны, или как их ещё называют — пага-рабыня.

— А подумаю! — засмеялся воин.

Один из гвардейцев, стоявший в оцеплении, взял нахалку за волосы, довольно аккуратно поднял на ноги, и не проявляя особой агрессии впихнул обратно в толпу. Рабские колокольчики отозвались весёлым перезвоном.

— Нет! — выкрикнула другая девушка, стоявшая на коленях сбоку от меня и одетая в короткий фиолетовый шёлк, поднимая маленькие связанные запястья: — В Золотые Кандалы! В Золотые Кандалы!

От рабыни заметно пахло духами. Непроизвольно я коснулась своего ошейника. Это был государственный ошейник, и работать мне приходится в подземельях. Эти же оказались совсем другими рабынями, вида очень отличающегося от моего. Впрочем, при всех внешних различиях, мы все были рабынями, и, в конечном итоге, все принадлежали мужчинам.

— Посмотрим, — отозвался тарнсмэн.

Несомненно, в этом городе, как и в любом другом, имелось множество заведений, просто горящих от желания помочь мужчинам, таким как эти, поскорее потратить часть их богатой добычи.

Трофеи к этому моменту по большей части уже были рассортированы и пересчитаны. Часть их уже даже уносили к складам.

Я заметила, как тарна, которого только что освободили от груза добычи, его всадник передал под опеку тарновода, который должен был увести птицу в стойло и обиходить.

Я заметила надутые бурдюки, горой возвышавшиеся около ближайшей из складских дверей. Интересно, для кого они?

Пленницы то и дело дёргались в сковывавших их цепях. Толпа начала редеть, часть собравшихся, теперь, когда большая доля сокровищ была продемонстрирована, начала расходиться.

А вот интересно, может ли случится так, что кто-либо из рейдеров пойдёт этим вечером в храм, чтобы сделать свой личное подношение, когда рядом не будет никого из посвящённых? Они могли бы стоять там и в одиночестве благодарить судьбу или Царствующих Жрецов, которых помогли им вернуться. Ведь человек имеет так мало влияния на собственную судьбу, если вообще может на неё хоть как-то повлиять. Тайны существуют. Но я подозреваю, что посвященные понимают в этом не больше, чем все остальные. В лучшем случае, они делают вид, что разбираются в этом вопросе. Что поделать, но именно так они зарабатывают себе на жизнь, самой оскорбительным и гнусным враньём, из тех, которые только возможны.

Однако все остальные, и я подозреваю, что таких будет большинство, может, потому что они проще смотрят на мир, или отличаются большей беззаботностью, или просто большим здоровьем, поведут себя иначе. Они с удовольствием пройдутся по тавернам, запалят факелы и побродят по ночным улицам, нарушая тишину своими громкими криками, давая выход своему рвущемуся наружу веселью. Они вернулись, чтобы смеяться, петь, выпивать, тискать в своих руках ту или иную рабыню. Они не были ни солдатами армии Царствующих Жрецов, ни их противниками. Скорее они были теми, кто хотел идти своим собственным путем. Они уважают тайну, но не будут проявлять к ней особого интереса. Для них будет достаточно, пролить несколько капель из первой чарки, воздав должное Царствующим Жрецам, или, возможно в честь того, что они именуют Царствующими Жрецами, ибо у того, что вовлечено в это понятие, может быть много имен, и оно вполне могло бы господствовать и над людьми, и над судьбой, и над тайнами, и даже над Царствующими Жрецами. В мире найдётся не так много людей, умеющих брать ответственность на себя, полагаясь только на свою силу воли, верность сердца, умения и готовность их стали.

Это то, что они могут обещать и дать. Что касается остальных, то пусть их судьбы идут так, как они идут.

Но всё же, я надеюсь, среди них будут и другие, те, кто спокойно возвратится в свой дом, чтобы быть встреченным там стоящей на коленях рабыней, и не надо будет ему, ни храмов, ни весёлых пирушек с друзьями в таверне, лишь бы засветить поскорее лампу любви, и ласкать и лелеять её в своей постели.

Вот ещё несколько тарнов, освобождённых от добычи, повели с площади, которую покидало всё больше людей. Гвардейцы расслабились, собираясь кучками, открывая большие прорехи в линии оцепления, через которые теперь свободно проходили люди, желавшие поприветствовать своих героев лично. Даже кое-кто из рейдеров, в обнимку со своими друзьями, уже начали покидать зону прилёта.

Краем глаза, я заметила, как один из тарнсмэнов уводил на поводке одетую в алый шёлк рабыню, гордо вышагивавшую за ним, звеня колокольчиками. Похоже, что сегодня не она его, а он её приведёт в таверну Фабия. Он принял меры, чтобы она случайно не ускользнула от него, когда он прибудет на место. Девушка в фиолетовом шелке тоже не скучала, зажатая сразу между двумя другими рейдерами. Её тонкие запястья были связаны спереди, а к ошейнику как раз пристёгивали сразу два поводка. Иногда самую соблазнительную рабыню посылают довольно далеко, чтобы та зазывала гостей в таверну её господина, а затем, вернувшись с клиентом, она стремительно исчезает, чтобы привести ещё кого-нибудь. Однако эта парочка, взяв её на свои поводки, похоже, не допустит этого. Подцепив на крючок этих двоих, ей придётся самой обслужить их, и я подозревала, что ей придётся очень постараться, чтобы они ушли довольными. Вообще-то, хозяину таверны может не понравиться то, что его самая лучшая рабыня-зазывала, будет тратить время, причём, возможно, всю ночь, на обслуживание клиентов, но я не думаю, что он будет возражать. Такие мужчины, как эти, если взяли девушку на поводок, то редко позволят безнаказанно вырвать её из своих рук. Я видела, какими глазами провожали некоторые из пленниц этих двух уводимых не поводках девушек. Интересно, понимали ли они, что такая судьба вскоре могла ожидать их самих.

Два чиновника принялись ходить вдоль колонн, тщательно осматривая стоящих на коленях пленниц. В руке у каждого имелся жировой карандаш. Их сопровождал писец с писчей доской, на который он то и дело что-то записывал, по-видимому, те замечания, что давали ему чиновники по мере того, как они двигались вдоль колонн. Тут можно упомянуть, что кое-какая информация, имеющая отношение к пленницам и рабыням, иногда отмечается прямо на их телах. Чаще всего для этого используется верхняя половина левой груди. Размещать информацию в таком месте удобно, она хорошо заметна и легко считывается. Почему именно левая грудь? Подозреваю, что потому что большинство мужчин — правши. Подобное же соображение может пояснить причину того, что клеймо выжигают главным образом на левом бедре. Просто на клеймо, поставленное в таком месте, удобнее ложится рука рабовладельца-правши.

Троица грузчиков взвалила на плечи бурдюки, те самые, что я заметила около одной из складских дверей. Оказалось, что они предназначены для пленниц. Похоже, их решили напоить, прежде чем отправить в загоны.

Можно не сомневаться, что их полет был долгим, и никакой возможности напоить из раньше просто не было. Тут стоит добавить интересный момент, здесь считают, что внешность пленницы заметно улучшится, если её напоить прямо перед показом. Вероятно, ещё и по этой причине они решили напоить их прямо перед тем, как вести вниз через коридоры из решёток. Дело в том, что оптовые покупатели иногда собираются у решёток таких коридоров, ведущих вниз в загоны, чтобы, заглядывая сквозь прутья, оценить предлагаемый товар, и составить планы будущих закупок.

Украдкой посматривая за гвардейцами, я сделала маленький шаг вперёд. Похоже, тех моё поведение никак не заинтересовало. Правда, я отошла от передней границы толпы совсем чуть-чуть. Двое солдат, не прекращая оживлённой беседы, вообще покинули свой пост, направляясь куда-то в толпу.

— Ко мне, рабыни! — раздался требовательный крик.

Это был продавец фруктов. Я и ещё четыре других кейджеры мгновенно сориентировались и, метнувшись к нему, встали на колени у его ног. Чувствовалось, что парень был в превосходном расположении духа. По-видимому, сегодня его дела шли особенно успешно.

— Пожалуйста, Господин, — наперебой заканючили мы. — Пожалуйста!

Он указал вниз, и мы, толкая друг дружку, бросились к его ногам, спеша успеть лизнуть и поцеловать их.

— Вверх! — скомандовал торговец.

Мы мгновенно выпрямились, жадно глядя на его лоток.

— Вот одну тебе, — сказал он. — И тебе. И для тебя!

— Спасибо, Господин! — обрадовались мы.

Не спешите осуждать нас, поверьте, такие лакомства драгоценны для нас.

— Бесстыдные шлюхи! — выкрикнул свободная женщина, одна из пленниц.

Она стояла на коленях в одной из ближайших цепей. Надо признать, у неё были прекрасные светлые волосы, и, можно не сомневаться, что они были предметом её гордости. Чиновники и писец уже осмотрели её колонну.

Мне тоже посчастливилось получить абрикос.

— Мерзкие шлюхи! — со злостью выплюнула пленница.

— Пожалуйста, Господин, — попросила я, не обращая внимания на свободную женщину, — ещё. Можно ещё!

Торговец окинул нас заинтересованным взглядом.

— Пожалуйста! — почувствовав слабину перешли в наступление мои товарки, почти поднимаясь с наших колен и пытаясь разжалобить парня.

— Ну ладно, — усмехнувшись, махнул рукой он.

— Спасибо, Господин! — с искренней благодарностью воскликнули мы.

Каждая из нас получила ещё по одному лакомству! Насколько щедрым оказался этот торговец! Достав ещё один абрикос, он сунул его себе в рот, зажав губами, и, демонстративно перевернув корзину вверх дном, встряхнул её дважды. Пусто.

— Спасибо, Господин! — ещё некоторое время кричали мы ему вслед, когда он уходил прочь.

— Ему стоило бросить вам и последний, — прошипела свободная женщина. — Было бы забавно посмотреть, как вы боролись бы за него. Бесполезные самки слинов.

— Да, жаль, что он этого не сделал, — не без сожаления бросила одна из рабынь, самая крупная из нас, ширококостная девица, одетая в грубую тунику из реповой ткани. — Он бы точно мне достался!

На мой взгляд, у неё действительно были все шансы получить абрикос в любом таком состязании. Даже если бы она не успела поймать его налету или подобрать с пола, то она бы наверняка отобрала бы его у той из нас, которая оказалась более удачливой, или неудачливой, это с какой стороны посмотреть, если, конечно, торговец не решил бы вмешаться. Это нам она внушала страх, а для мужчины эта здоровячка была бы всего лишь ещё одной женщиной, которую надо бросить к своим ногам.

— Не смей так разговаривать со мной! — взвизгнула пленница.

— Чё? — нахмурившаяся здоровячка подошла и, встав рядом со свободной женщиной, и оценивающе посмотрела на неё сверху вниз с высоты своего роста. Надо признать, что эта высокая ширококостная рабыня смотрелась весьма внушительно на фоне миниатюрной свободной женщины, стоявшей на коленях, с караванной цепью на шее и скованными за спиной руками. Кстати, на её лодыжках тоже красовались браслеты кандалов.

— Падай на колени! — закричала блондинка на рабыню.

— Так Ты сама на коленях, — издевательски усмехнулась кейджера.

Чувствовалось, что она не испытывала особой приязни к свободным женщинам. И это ещё мягко говоря. А с другой стороны, почему должно быть по-другому?

Почему кто-то из нас должен хорошо к ним относиться? Ведь свободные женщины — наши враги. Они редко упускали возможность проявить к нам жестокость. Мы были совершенно беспомощны перед ними. А они были так надменно горды в своей свободе и власти над нами. Как мы боялись их!

— И не советовала бы я вам подниматься, Леди! — подпустив мёду в голос, посоветовала вторая рабыня из нашей группки, подойдя и опустившись на колени рядом с пленницей. — А то ведь на вас плеть может упасть!

— На меня! Плеть! — взвилась женщина, однако с колен не встала, несмотря на провокацию со стороны здоровячки, возможно, она вспоминала, что произошло с девушкой из другой колонны, такой же пленницы как она, попытавшейся сделать это.

— На тебя, на тебя, — ухмыльнулась стоявшая перед ней крупная рабыня.

— У тебя два абрикоса, — заметила свободная женщина и потребовала. — Отдай мне один!

— Вот ещё! — буркнула рослая кейджера.

— То есть, как? — ошеломлённо переспросила свободная женщина.

— А вот так, — бросила здоровячка, демонстративно откусывая приличный кусок от одного из плодов.

— Я приказываю тебе это сделать! — заявила пленница.

— А Ты больше не можешь приказывать, в тебя цепь на шее и кандалы на руках, — напомнила ей девица.

— Я позову охранников! — предупредила её свободная женщина.

Что бы они там о себе не думали, но власть свободных женщин, в конечном счете, опирается на силу мужчин. В конце концов, как бы это не затенялось различными социальными ухищрениями, но именно мужчины являются настоящими хозяевами женщин. Не будь на то желания мужчин, свободные женщины были бы столь же бессильны как рабыни.

— Правильно, давай, зови их, — кивнула крупнотелая рабыня, откусывая ещё один кусок от абрикоса.

— Не зовите их, прошу вас, Леди, — тут же вмешалась другая девушка, подошедшая к ним. — Они изобьют вас.

— Я не рабыня, — возмутилась свободная женщина.

— А они не будут возражать против того, чтобы начать приучать тебя к плети заранее, — прыснула смехом та из рабынь, что стояла рядом с ней на коленях.

— Время твоих приказов осталось в прошлом, — усмехнувшись, сказала ей здоровячка.

— Да ладно, вот пройдёт несколько лет, и может быть она станет первой девкой в каком-нибудь хозяйстве, — насмешливо предположила одна из рабынь, собравшихся вокруг.

— Ты просишь воды? — спросил у женщины, стоявшей на коленях первой в этой же колонне и несколькими позициями перед той, над которой издевалась здоровячка, один из складских рабочих, и предупредил: — Ко мне следует обращаться — «Сэр».

— Да! — воскликнула она.

— Да, что? — уточнил мужчина.

— Да, Сэр, — тут же исправилась пленница.

Мужчина продолжал выжидающе смотреть на неё с высоты своего роста.

— Пожалуйста, — простонала она, — пожалуйста, сэр. Я очень хочу пить. Пожалуйста, Сэр, Сэр, Сэр, Сэр!

— Запрокинь голову и открой рот, — приказал работник.

Женщина послушно подняла голову, и он, вставив сосок бурдюка между её зубов, влил ей в рот небольшую порцию воды. Она явно хотела ещё, но ей этого просто не дали. Я видела, что её язык жадно облизал кубы, пытаясь собрать всю влагу, до последней капли.

А мужчина уже подошёл к следующей женщине и, встав перед ней, поинтересовался:

— Ты просишь воды? Ко мне следует обращаться — «Сэр».

— Да, сэр, — с готовностью ответила та, и тут же была напоена.

Причём этой женщине досталось куда больше воду, чем предыдущей. Несомненно, она учла горький опыт своих предшественниц. Её живот сразу приятно округлился. Подобный эффект можно получить, приказав женщине отвести максимально назад закованные в кандалы запястья, плотно прижав цепь кандалов к талии. Мне самой как-то приказали сделать это, ещё в том коридоре загонов, в котором меня поставили на колени, наконец-то выпустив из тёмной камеры. «Иметь чей-то живот под цепью» — именно так гореане говорят, когда имеют в виду неволю девушки. Например: «Рад видеть, что живот Леди Такой-то теперь под цепью», или «Превосходно! Как долго её живот провёл под цепью?» и так далее.

Обычной практикой среди работорговцев является при связывании сначала плотно опоясать талию девушки пеньковой или сыромятной верёвкой, а потом её концами связать её руки за спиной. Это сужает талию рабыни, округляет её живот и улучшает форму груди. В общем-то, это не считается «уловкой» работорговца, потому как это на виду и всем очевидно зачем это сделано. Однако, это привлекательно. Само собой разумеется, что рабыню никогда не связывают излишне туго или безжалостно, поскольку это может поранить её. Было бы глупо повредить товар таким способом, ведь это может снизить её цену. Впрочем, это не означает, что она не может быть связана втугую. Для рабыни иногда полезно почувствовать себя абсолютно беспомощной.

Кстати, я уверена, что не только эта вторая женщина учла горький опыт первой, но сама первая тоже. Я не сомневалась, что появись у неё ещё одна возможность попросить воды, и она не упустит своего шанса, со всем почтением попросить напоить её. И при этом она уже не забудет сказать «Сэр». Разумеется, это уважительное обращение скоро должно будет смениться на другое, то, которое будет ещё более подходящим для неё, и, в действительности, требуется от тех, кем она вскоре должна стать.

— Ну всё, мне пора, — сообщила крупная рабыня свободной женщине.

Свободная женщина, закованная в караванную цепь и кандалы, удивлённо посмотрела на неё.

Внезапно, эта девица сильно пнула свою оппонентку в бок, а затем, сунув абрикос в рот и удерживая зубами, обеими руками схватила её за волосы и принялась дёргать взад и вперёд. Пленница заверещала от боли. Немного спустив пар крупная девица, выпустила волосы, вынула плод изо рта и откусила от него ещё кусочек.

Свободная женщина бросила дикий взгляд на работника складов, стоявшего всего в нескольких шагах от неё, её глаза умоляли его о защите и помощи. Но тот словно ничего и не заметил. Настоящий господин не видит смысла вмешиваться в ссоры рабынь, если она не грозит перерасти в членовредительство, способное понизить цену его собственности. Судя по всему, эти женщины для него уже были вычеркнуты из той категории, в которой находились свободные женщины, и включены в другую. Мне показалось, что пленница была ошеломлена, ошарашена происходящим. Её начало трясти как в лихорадке. Она вдруг показалась такой маленькой и беспомощной. Мы часто живем в страхе перед теми из нас кто сильнее. Ни одна из нас не осмелилась бы вмешаться, даже если бы в нас была предрасположенность к склочности. К тому же свободная женщина повела себя с нами крайне высокомерно. Пусть уж начинает изучать те манеры, которые от неё вскоре потребуются.

— Ты просишь воды? — осведомился мужчина, перейдя ещё на одну женщину ближе к нам. — Ко мне следует обращаться — «Сэр».

— Да, сэр, — ответила девушка.

Похоже, она тоже поняла, как надо просить воды.

— Ты, — обратилась свободная женщина к одной из рабынь, той, которая говорила с ней любезно.

— Госпожа? — откликнулась девушка.

— Это что, правда, что со мной можно поступать вот так? — спросила пленница.

— Если господа не предотвращают этого, то да, — ответила рабыня.

— Я не понимаю, — пробормотала свободная женщина.

— Попытайтесь понравиться мужчинам, — посоветовала девушка.

— Цифры! — вспомнила женщина. — На моём теле написали какие-то цифры. Что они означают?

— Их написали для владельцев загонов, — объяснила рабыня.

— Но что они означают? — поинтересовалась пленница.

— Рискну предположить, Госпожа, — ответила невольница, — что они предлагают вашу начальную категорию, вашу возможную специализацию или что-то подобное.

— Категория, специализация? — ошеломлённо переспросила пленница.

— Да, Госпожа.

— И каковы же они? — спросила женщина.

— Я не знаю значения этих чисел, Госпожа, — развела руками её собеседница.

— Ну Ты и дура! — фыркнула свободная женщина.

— Да, Госпожа, — обиженно сверкнув глазами, сказала девушка.

— Ты просишь воды? — спросил работник у женщины, стоявшей всего в четырёх позициях от этой пленницы.

— Никогда, ни за что! — выкрикнула та.

Мужчина, не говоря ей ни слова, перешёл к следующей женщине в колонне и задал всё тот же вопрос:

— Ты просишь воды? Ко мне следует обращаться — «Сэр».

— Да, сэр, — ответила она, и получила добрую порцию воды.

А работник с бурдюком продолжил свой путь вдоль цепи. Уже через мгновение та женщина, которая отказалась просить о воде, посмотрела через плечо и закричала:

— Но я хочу пить!

Похоже, и здесь нашлись те, кому для изучения чего-либо требуется больше времени, чем другим. Интересно, она действительно была глупее остальных, тех, для кого опыт их первой товарки оказался поучительным? С другой стороны, она могла попытаться проверить пределы дозволенного, и теперь обнаружила, насколько они здесь узки.

Мужчина даже ухом не повёл. Не прошло и мгновения, как она закричала:

— Да, я прошу воды! Пожалуйста, Сэр! Я прошу воды, Сэр! Я прошу воды, Сэра!

Но он как ни в чём ни бывало, подошёл к следующей пленнице.

— Пожалуйста, — заплакала она уже успевшая раскаяться женщина. — Пожалуйста, Сэр!

Увы, он не обращал на неё никакого внимания. Возможно, теперь она сможет напиться не раньше, чем окажется у корыта в загонах. В любом случае теперь здесь воды ей никто не даст. Думаю, что это инцидент многому научил её.

Кроме того, можно было не сомневаться, что теперь у неё имелось несколько лучшее представление относительно характера её будущей жизни. Если даже пока она ничего толком не поняла, то, по крайней мере, узнала, что ничем не отличалась от других.

— Чего вы встали? Чего вы все ждёте? — раздражённо спросила свободная женщина. — Вы хотите услышать, как я попрошу воды?

— Да, Госпожа, — признала одна из нас, та самая, которую она назвала дурой. — Нам всем очень хочется услышать, как Ты просишь напоить тебя.

— Шлюха! — прошипела пленница.

— Да, Госпожа, — не стала отрицать девушка.

— Подите вы все прочь! — сорвалась на крик свободная женщина.

— Нет, Госпожа, — улыбнулся невольница.

Конечно, на мой взгляд, это была достаточно мелочная месть за оскорбления, которые эта женщина только что адресовала нам, например, касательно абрикосов. И это нисколько не приближало меня к той цели, которую я наметила.

Свободная женщина в расстройстве задёргала руками, пытаясь выдернуть их из кандалов, безуспешно, понятное дело.

Наконец, мужчина с бурдюком добрался и до той свободной женщины, которую обступали мы. Само собой, мы все тут же расступились, сдав в стороны. Те из нас, кто ещё не стоял на коленях, и я в том числе, опустились на каменные плиты площади. Мы были в присутствии свободного мужчины. Пленница, хотя основное её внимание было приковано к мужчине с бурдюком, не выпускала из виду и нас, отмечая наши действия, как мне показалось со страхом.

— Сэр! — обратилась она к мужчине.

— Ты спросила разрешения говорить? — осведомился тот.

— Нет, Сэр, — растерялась пленница.

— Тогда мне кажется, что Ты могла бы начать именно с этого, — заметил он

Женщина сначала удивленно уставилась не него, но быстро пришла в себя и спросила:

— Я могу говорить?

Подозреваю, что это мог быть первый раз в её жизни, когда свободная женщина попросила разрешения говорить.

— Можешь, если хочешь, — разрешил ей работник склада, и добавил, — произнести два слова.

Она непонимающе захлопала глазами, не зная, что ей сказать.

— Ты просишь воды? — задал он свой стандартный вопрос. — Ко мне следует обращаться — «Сэр».

— Да, — автоматически ответила женщина, а потом нерешительно добавила: — Сэр!

Насколько я понимаю, это и были те два слова, которые ей было разрешено произнести.

Две девушки из нашей группы засмеялись. Похоже, она всё-таки неплохо справилась с задачей, ну и попросила воды, в конце концов. Вместо того, чтобы сразу напоить пленницу, мужчина перебросил бурдюк через плечо и, погрузив левую руку в волосы женщины, оттянул её голову назад. Несколько мгновений он пристально разглядывал её. Надо признать, что там было на что полюбоваться, всё же она действительно была настоящей красавицей. Блондинка тихонько заскулила в знак протеста, хорошо понимая, насколько откровенно выставлены сейчас напоказ ей прелести, и с каким интересом их разглядывают. Её длинные, роскошные, светлые волосы свисали вниз, доставая до её икр. Насмотревшись, работник взял правой рукой сосок бурдюка и сунул его в рот женщины, которая, не заставив себя долго ждать, с жадностью присосалась к нему. Не трудно было догадаться, что она не пила очень давно. Струйки воды текли с уголков её рта на щёки, подбородок, сбегали дальше вниз по гортани, ныряя под ошейник, вытекали из-под железа на шею, прокладывая себе дорожки дальше по её телу. Наконец, он выдернул сосок из её рта, но не отпустил волосы, по-прежнему удерживая голову женщины, хотя я думаю, что она со слезами на глазах готова была умолять, чтобы он оставил её в покое.

Она снова проскулила, и закрыла глаза, возможно, не в силах выдержать пристального мужского взгляда.

— На моём теле написаны цифры, — не открывая глаз, сказала она. — Пожалуйста, скажите мне, что они означают.

— А Ты спросила разрешение говорить? — поинтересовался мужчина.

— Нет, Сэр, — простонала блондинка.

— В таком случае, возможно, тебе следовало бы начать именно с этого, — заметил он.

— Я могу говорить? — спросила пленница. — Можно мне говорить?

— Нет, — отрезал мужчина и отпустил её волосы.

Она резко наклонилась вперёд, насколько я понимаю, чтобы попытаться спрятать своё тело, и затряслась в рыданиях. Однако мужская рука, опять схватив её за волосы, вернула её в прежнее положение. Свободная женщина должна была оставаться стоящей на коленях вертикально. Когда мужчина, не сводя с неё пристального взгляда, отпустил волосы в очередной раз, она уже не сделала даже попытки отклониться от вертикального положения. Разве что её руки бесполезно задергались в кандалах. Усмехнувшись, работник складов присел около неё. Блондинка, тут же отвернулась, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Конечно, тому, что руки сковывают или связывают за спиной, есть много причин. Помимо простого лишения свободы использования рук, в это вовлечены такие эффекты как, психологический, практический и эстетический. С лишением свободы и эффективностью этого всё понятно и это никаких особых комментариев не требует. Психологический аспект заключается во впечатлении, производимом на пленницу её беспомощностью, и он уже был упомянут. Сюда же относятся такие нюансы этого способа, как неспособность нормально, по-человечески, питаться и противодействовать тем, кто мог бы захотеть потрогать, или обследовать её. Практические аспекты в значительной мере представлены удобствами, которые это предоставляет похитителю, например, пленницу легче осмотреть, оценить, допросить, продемонстрировать, наказать, заковать и так далее. Впрочем, эстетические аспекты не менее очевидны. Например, как и в случае с привязыванием рук над головой, руки связанные за спиной, имеют тенденцию привлекать внимание к подчеркнуто выпяченным определенным деталям красоты женщины. Само собой все эти такие разные аспекты, впрочем, как и другие сопутствующие, например, символические, работают не независимо один от другого. Скорее наоборот, для них достаточно естественно, функционировать так, что каждый углубляет и усиливает эффект от другого.

Мужчина, закончив с осмотром, встал и шагнул к следующей женщине.

— Ты просишь воды? — послышался его уже ставший привычным вопрос. — Ко мне следует обращаться — «Сэр».

— Да, сэр, — донёсся быстрый ответ.

Как только свободный мужчина оставил нашу жертву в покое и отошёл от неё, мы поднялись на ноги.

— Девушка, — позвала свободная женщина ту из нас, с которой она разговаривала ранее.

— Что? — откликнулась та.

— Я сожалею, что назвала тебя дурой, — сказала ей блондинка.

— Да ладно, это в порядке вещей, — отмахнулась рабыня и, усмехнувшись, добавила: — Девка.

— Девка?! — изумлённо повторила свободная женщина.

— Конечно, — кивнула рабыня. — Ты разве не заметила, как тебя только что осмотрели? Теперь Ты так же, как и мы, всего лишь «девка».

— Я — свободная женщина! — попыталась протестовать пленница, добившись этим только весёлый смех этой рабыни и усмешки остальных.

— Девка, девка, — заверила её она.

— Но я же сказала, что я сожалею, — обиженно напомнила блондинка. — Я очень голодна. Поделитесь со мной хотя бы половинкой одного из ваших абрикосов!

— А Ты признаешь, что Ты — девка? — поинтересовалась рабыня.

— Да, — сокрушённо ответила свободная женщина.

— Ну так, начинай, — бросила ей рабыня.

— Я, э…, э-э… девка, — выдавила из себя пленница.

— Девка на цепи! — засмеялась другая невольница.

— Да, да, — залилась слезами блондинка. — Я всего лишь девка на цепи! Я закованная в цепи девка! Теперь, пожалуйста, пожалуйста, дайте мне хотя бы кусочек абрикоса!

— А почему мы должны дать что-то столь драгоценное для нас, той, кто только что признала себя закованной девкой? — полюбопытствовала одна из рабынь.

Пленница бросала на неё взгляд полный испуга и непонимания.

— Прикажи мне, — сказала ей та девушка, с которой она разговаривала изначально.

— Отдайте мне один из ваших абрикосов, — голосом, в котором уже не чувствовалось прежней решительности, потребовала свободная женщина.

— Нет, — отрезала кейджера.

— Ну пожалуйста! — простонала блондинка.

— А Ты выпроси себе свой собственный, — язвительно посоветовала ей девушка, и, с надменным видом отвернувшись, направилась к мосту.

Теперь около свободной женщины остались я и ещё две других невольницы.

— Пожалуйста, дайте мне что-нибудь поесть, — взмолилась пленница, жалобно глядя на нас.

— В загонах накормят, — бросила одна из оставшихся.

— Спорим, это будет рабская каша, — добавила её подруга.

Свободная женщина уставилась на них дикими глазами.

— А волосы у неё ничего, очень даже привлекательные, — заметила первая из этих двух девушек.

— Интересно, ей их остригут или оставят? — полюбопытствовала вторая.

— Неужели они могут так поступить? — ужаснулась свободная женщина.

— Да запросто, — заверила её первая рабыня.

— Но, почему? — спросила ошеломленная пленница.

Её удивление и неподдельный страх только подтвердили мой вывод относительно её отношения к своим волосам. Она их действительно любила.

— Например, чтобы сделать парик для свободной женщины, — пожав плечами, ответила вторая.

— Но я — свободная женщина! — напомнила блондинка.

— Так это же замечательно, — усмехнулась первая, — они даже смогут удостоверить это настоящие волосы свободной женщины, а мгновением спустя выжечь тебя клеймо.

— Клеймо? Мне? — покачнувшись, переспросила пленница слабым голосом.

— Конечно, Ты же не ожидаешь, что тебя оставят без клейма и без ошейника? — поинтересовалась вторая девушка.

Большинство шиньонов и париков, используемых свободными женщинами, имеют сертификаты, что они изготовлены из волос, взятых у таких же свободных женщин, как и они. Однако, с другой стороны, я с большой долей уверенности могу утверждать, что в большинстве своём они сделаны из волос, взятых у рабынь.

— А ещё их можно использовать это для тросов катапульт, — внесла свою лепту первая из рабынь, заставив свободную женщину задрожать.

Конечно, теперь с ней могли сделать всё что угодно. Фактически, хотя её тело ещё не было отмечено клеймом, она была собственностью владельцев.

Я невольно коснулась своих волос. Не исключено, что и меня саму точно так же могут остричь. Некоторые рабовладельцы сбривают волосы своих рабынь каждые два-три года, рассматривая этот процесс, насколько я понимаю, как часть прибыли приносимой рабыней. Оставалось только радоваться тому факту, что большинству гореанских мужчин нравятся длинные волосы их невольниц, да и вообще, рабынь предназначенных для удовольствий остригают довольно редко, разве что в качестве наказания. Но есть некоторые категории рабынь, которым, действительно, регулярно подрезали волосы, например, это касается женщин работающих на фабриках, в прачечных, на кухнях и тому подобных местах. Ещё можно упомянуть рабынь, транспортируемых в трюмах невольничьих судов, этих обычно выбривают полностью, чтобы защитить от паразитов, которые кишат под палубой. В общем ситуации, когда коротко стриженых, а то и бритых наголо рабынь выставляют на продажу не являются чем-то из ряда вон выходящим, но всё же это скорее исключение из правил, прежде всего, из-за того, что это резко снизит их цену, и сложно ожидать, что удастся продать их лучше, чем как самые низкие категории рабынь, вроде рабынь для хлевов, полевые, девок чайника-и-циновки, или кувшинных девок.

— Прощай, девка, — бросила первая из этих рабынь.

— Прощай, девка, — повторила за неё её товарка.

Наконец-то они ушли! Теперь из всей первоначальной группы, что собралась вокруг этой свободной женщиной, осталась я одна.

То, что я задержалась, на мой взгляд, должно было заставить её предположить, что я это сделала не просто так. И разумеется, это было верно. Но я не сомневалась, что, все её попытки угадать мою истинную цель окажутся далеки от истины.

Информация, которую мне страстно хотелось получить, не могла быть получена без большого риска, причём, ни от свободного человека, ни даже от рабыни, поскольку они сразу поймут, что не знать что-либо столь очевидное можно было только в одном случае, если мне это по той или иной причине было запрещено. Невольницы не захотят рисковать и сообщать мне то, что я жаждала узнать. Их можно даже понять. Что если рабовладельцы узнают? Любопытство, насколько я помню, не подобает кейджере. И всё же, как я подозреваю, нет в мире существ более любознательных, чем мы.

— Развлекаешься, рабыня, — обиженно проворчала свободная женщина.

Я лишь пожала плечами.

— Что, нравится видеть свободных женщин на караванной цепи, раздетых и закованных? — недовольно поинтересовалась она.

— Это то, где им надлежит быть, — заметила я.

— Будь сейчас у меня моя плеть, — прошипела блондинка, — и я заставила бы тебя пожалеть о своих словах!

— От этого они не стали бы менее верными, — развела я руками, заставив её вскрикнуть от гнева. — К тому же, теперь не тебе задумываться об использовании плети. Она будет находиться в других руках.

Женщина снова сердито задергала руками, закованными в кандалы.

— Наверное, тебе приходилось пороть рабынь, — предположила я.

— Да! — бросила она.

— Теперь тебе самой придётся бояться плети, — заметила я, и поймав на себе её недоверчиво испуганный взгляд, добавила: — Да, теперь она спокойно может быть использована и для тебя. Было бы интересно посмотреть, как тебе это понравится.

Она опустила взгляд и, вздрогнула всем телом, прошептала:

— Я не хочу, чтобы меня били плетью.

— Тогда тебе стоить постараться понравится своим владельцам, — пожала я плечами.

— А он правда не дал бы мне воды, если бы я не сказала ему «Сэр»? — вдруг полюбопытствовала она.

— Можешь даже не сомневаться, — заверила её я, поскольку и сама в этом не сомневалась.

— Мне никогда за всю мою прежнюю жизнь не приходилось обращаться к мужчинам так, — призналась женщина.

— С уважением? — уточнила я.

— Да, — кивнула блондинка. — И меня охватили очень странные эмоции, когда я обратилась к нему так.

— Такие чувства вполне естественны, — пожала я плечами.

— Но вы ведь, говоря с ними, не обращаетесь к ним «Сэр», не так ли?

— Нет, — ответила я. — Обращаясь к ним, мы говорим «Господин».

— Я бы пришла в ужас, если бы мне пришлось сделать это, — прошептала она. — Если от простого «Сэр» я почувствовала такое, то, что могло бы стать со мной в этом случае?

— Тебе очень скоро предстоит научиться делать это, — заверила её я. — И Ты быстро поймёшь, насколько это значимое обращение. Они — владельцы.

— Ты — варварка! — догадалась свободная женщина.

— Да, — не стала отрицать я. — Я — варварка.

— Значит, то что Ты стала рабыней, абсолютно правильно! — воскликнула она.

— А разве для таких, как Ты это не так? — поинтересовалась я.

— Нет! — замотала она головой. — Нет!

— Почему нет? — осведомилась я. — Неужели вы — меньшие женщины, чем я?

Пленница уставилась на меня, дикими глазами.

— Ты достаточно долго боролась со своей женственностью, — сказала я. — Но мужчины больше не разрешат тебе продолжать это делать.

Мои слова заставили её задрожать от ужаса.

— Впервые в жизни, тебе предстоит стать женщиной полностью, истинной женщиной, той женщиной, быть которой Ты родилась.

— Нет! — попыталась протестовать она.

— И что немаловажно, — продолжила я, — не имеет никакого значения вообще, каково моё или твоё происхождение. Оно может несколько украсить наше рабство, придать ему особый аромат, сделать нас более или менее интересными для того или иного мужчины, но само по себе, оно не играет сколь-нибудь большой роли. И единственно важно здесь вовсе не то, родилась ли ты варваркой, или в каком городе ты родилась, а тот признак, который нас всех объединяет, то, что каждая из нас родилась женщиной. Именно это имеет окончательное значение в данном вопросе, наш пол, наша женственность.

Пленница снова беспомощно задёргалась в своих цепях, а когда она подняла голову, я увидела, что она плачет.

— Но тогда это означало бы, — прошептала она, подняв на меня полные слёз глаза, — что мы все можем быть рабынями.

— Совершенно верно, — поддержала её я.

— А Ты понимаешь те цифры, что написаны на моём теле? — спросила блондинка, с надеждой глядя на меня.

— Ты хотела бы знать свою категорию, своё будущее клеймо, вероятное назначение, период обучения, возможное место и время продажи? — уточнила я.

— Да! — кивнула она. — Да!

— Увы, я даже не знаю, что это за цифры, — вздохнув, развела я руками.

— Так Ты что, неграмотная? — спросила она, с внезапным раздражением в голосе. — Тогда, чего Ты стоишь здесь?!

— А вдруг за тем, чтобы дать тебе абрикос? — намекнула я.

— Дай мне его! — тут же потребовала свободная женщина.

— Нет, — отказала я.

С чего я должна была отдавать ей свою добычу? Я сама хотела съесть один из них. А второй я решила отдать Леди Констанции.

— Так вот зачем Ты осталась здесь! — с горечью воскликнула она. — Не для того, чтобы накормить меня, не для того, чтобы помочь мне, втайне от остальных, из страха передо мной или в попытке заслужить моё расположение, а чтобы как и они помучить меня!

— Честно говоря, Ты теперь немного не в том положении, чтобы тебя хоть кто-то боялся, свободная женщина, — усмехнулась я. — И я не думаю, что на твоём месте стоило бы переоценивать пользу, которую предоставило бы твоё расположение. Скорее это теперь тебе надо стремиться завоевать чьё-нибудь расположение. А мужчины будут брать у тебя ровно столько, сколько они захотят, причём и в любом количестве и любыми методами, которыми пожелают, и в любое время дня или ночи. А Ты будешь отчаянно, используя всю свою красоту и ум стремиться ублажить их.

— Да, Ты хотела только помучить меня, как и другие, — всхлипнула блондинка.

— По-моему, это Ты повела себя по отношению к ним не слишком правильно, — заметила я.

— Но они — ничто, всего лишь рабыни, а я — свободная женщина! — попробовала возмутиться она.

— Ты тоже скоро станешь ничем, — напомнила я ей, — всего лишь рабыней.

Она снова посмотрела на меня, и в глазах её сверкнул злость.

— И Ты тоже быстро научишься бояться свободных женщин, — добавила я. — Ты научишься бояться их до жути, до дрожи в коленях, до слабости в животе.

— Это и всё что Ты можешь сделать в отместку мне, свободной женщине? — зло спросила пленница. — Как мелочна твоя месть, неграмотная, глупая, порабощённая самка урта!

— Не думаю, что я хоть в чём-то ниже тебя, — усмехнулась я. — И это не я, это Ты глупа.

— Я!? — вспыхнула свободная женщина. — Это Ты неграмотная самка урта в ошейнике.

— Тебя саму притащили сюда в рабском капюшоне, — презрительно бросила я. — Ты даже понятия не имеешь, где оказалась.

— Это я-то глупа? — возмутилась она. — Это Ты глупая, если думаешь, что я не знаю, где я нахожусь!

— Ну и? — подобралась я.

— Это Ты дура, а не я, — распалилась блондинка. — Любой сразу же узнает это место. Ты что же думаешь, что я не знаю, что это за горы? Ты решила, что я не смогу узнать цвет Волтая, Алых Гор? Ты правда думаешь, что я не в состоянии посчитать время путешествия и прикинуть пройденное расстояние? Ты думаешь, что я не смогла опознать акцент мужчин, которые доставили меня сюда? Или Ты решила, что я не смогу определить, к какому месту относятся эмблемы и снаряжение этих мужчин? Ты что, думаешь, что маркировка на седлах тарнов сделана на каком-либо чужом языке? Ты думаешь, что я не смогла разобрать, что пели в толпе? Или Ты думаешь, что я не смогу узнать семь башен войны, стену Валенов, штандарты на мосту за нашими спинами, и те флаги, сто висят даже над стенами складов?

— Ну не знаю, — недоверчиво протянула я.

— Это Трев! — закричала пленница. — Я нахожусь в Треве!

И вот в этот момент я не смогла удержаться от торжествующе улыбки.

— Ты обманула меня! — воскликнула свободная женщина.

— Ага, — не стала отрицать я очевидного.

Правда мой триумф оказался слишком недолгим. Уже в следующее мгновение пара сильных мужских рук легла на мои плечи сзади.

— Ты думаешь, что это хорошо, обманывать свободную женщину, таста? — раздался мужской голос, голос того самого человека, что стоял позади меня в толпе.

— Нет, Господин, — испуганно пролепетала я. — Простите меня, Господин!

— А ёё поведение разительно изменилось, — заметила свободная женщина.

— А я-то думаю, чего это тебе тут ошиваться вздумалось, — усмехнулся незнакомец.

— Простите меня, Господин, — взмолилась я.

— Какая же она всё-таки рабыня, — презрительно скривилась блондинка.

— И что же это мы хотели здесь выведать, а? — осведомился он.

— Всего лишь, в каком городе я ношу свой ошейник, Господин, — ответила я.

— Столь незначительную и простую вещь? — удивился мужчина.

— Да, Господин.

— Если не ошибаюсь, существует тысяча способов, которыми Ты могла бы узнать это, — заметил он.

— Я — неграмотная, Господин, — пояснила я. — Это не так-то легко узнать.

— Почему же Ты не спросила, например, у меня? — поинтересовался мужчина.

— А господин сказал бы мне это? — удивилась я.

— Нет, — ответил незнакомец. — А затем ещё и избил бы тебя, а потом связал и привязал к твоему ошейнику сообщение о твоей неосмотрительности.

— Да, Господин, — простонала я.

— В любом случае, теперь слишком поздно для таких действий, — признал он, — поскольку, Ты уже успела обмануть свободную женщину и узнать, в каком городе находишься.

— Простите меня, Господин, — повторила я.

— Закрой глаза, — приказал мужчина.

— Да, Господин.

— Ты расстроила эту свободную женщину, — обвинил он меня.

— Простите меня, Господин, — попросила я, испуганно сжав веки ещё сильнее.

— За это Ты теперь будешь дёргаться и кричать в её присутствии, — заявил незнакомец.

— Господин! — простонала я, осознав, что он собирается сделать.

Его руки крепко обхватили меня за талию.

— Ой! — вскрикнула я, вдруг перестав чувствовать под ногами опору.

— А-ах, — послышался сдавленный вздох, это у свободной женщины перехватило дыхание.

— О-о-о! — прокричала я снова, но уже громче и протяжней.

— Сладкая маленькая таста, — прокомментировал он.

— Господин? — выдохнула я. — Господи-и-ин!

До меня донёсся мужской смех, раздавшийся неподалёку. По-видимому, прохожие заинтересовались происходящим. Впрочем мне уже было всё равно, кто там смеётся и как на меня смотрит. Я уже руками и ногами обхватила мускулистое мужское тело, через мгновение уже задыхалась от восторга. Спустя какое-то время, он уложил меня на камни и, смилостивившись, обернул мою голову своим плащом, лишь после этого разрешив открыть глаза. Теперь меня окружала тьма, иногда, в те моменты, когда я обращалась лицом к солнцу, отливавшая красным и с мелкими яркими звёздочками в местах крошечных отверстий в плетении нитей. У меня не заняло много времени, с того момента, когда он снова забрал меня у меня самой, что легко может сделать со мной любой мужчин, на то чтобы начать беспорядочно дёргать ногами и истошно вопить.

Мне даже стало жалко и обидно, что он так быстро закончил со мной.

— Закрой глаза, — приказал мне незнакомец, вставая с меня.

— Да, Господин, — прошептала я, покорно зажмуривая глаза.

— Свободная женщина, — сказал он, удалив свой плащ с моей головы. — Сообщит тебе, когда я уйду. Только после этого тебе можно будет открыть глаза.

— Да, Господин, — вздохнула я, распластанная на каменных плитах зоны прилёта, понемногу возвращаясь в реальность из бушевавших только что в моём теле эмоций, физических и психологических, жуткой смеси смущения, унижения, страха и восторга.

— Сегодня вечером, вернувшись к своей конуре, Ты должна рассказать надсмотрщику о том, что Ты сделала сегодня.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — взмолилась я, при этом держа свои глаза плотно закрытыми.

Увы, я так и не дождалась снисхождения, или даже слов сочувствия.

— Да, Господин, — простонала я в страдании, поворачиваясь на бок и подтягивая колени к груди.

Некоторое время я так и пролежала на камнях в позе эмбриона.

— Он ушёл, — шепнула мне свободная женщина, спустя какое-то время.

Открыв глаза, я поднялась на четвереньки, и посмотрела на свободную женщину.

— Неужели Ты, правда, собираешься рассказать всё своему хозяину или надсмотрщику? — понизив голос, спросила она.

— Да, Госпожа, — ответила я.

Может я хотела бы промолчать, но я лучше чем кто бы то ни было знала, какие чрезмерные риски будут вовлечены в это.

— Но ведь тебя же за это могут избить плетью, и это как минимум, — поразилась пленница.

— Да, Госпожа, — согласилась я.

— И Ты всё равно расскажешь?

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

Конечно, ей пока не понять той лёгкости, с какой можно было вытащить этот вопрос на свет божий и представить на суд тех, кто обладает властью надо мной. Самая простая, даже случайная проверка могла определить, подчинилась ли я или нет. Конечно, я понятия не имела, будет ли кто-либо это проверять. Но это могло быть сделано, сегодня вечером, или завтра, или несколько месяцев спустя, но это может произойти. Но я не хотела бы, чтобы это произошло, ибо результат такой проверки имел бы для меня плачевный результат. И разница между результатом моего признания сейчас и выяснения моего непризнания в результате проверки потом, примерно такая же, как между плетью и зубами слина.

— Насколько же вы рабыни беспомощны, — восхищённо прошептала пленница.

— Да, Госпожа, — согласилась я и встала на колени.

— Каково это, быть настолько беспомощной, уязвимой, порабощенной и угнетаемой? — полюбопытствовала она.

— Несомненно, Госпожа скоро сама узнает это, — тихим голосом ответила я.

— Мужчины — они такие ужасные монстры, — вздохнула блондинка. — Почему они не хотят идти на компромисс с нами, и делать то, что мы им говорим?

— Потому, что это именно мы — рабыни, которые должны делать то, что они нам велят, — улыбнулась я.

— А из меня тоже можно сделать рабыню? — поинтересовалась она.

— Госпожа может не сомневаться в этом, — заверила я её.

— Значит, то, что было сделано с вами, может быть сделано со мной, — заключила свободная женщина. — И я должна буду повиноваться!

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Мужчины могли бы использовать меня, — недоверчиво проговорила пленница. — Меня! Свободную женщину…

— Бывшую свободную женщину, — вставила я реплику в поток её возмущения.

— Чтобы удовлетворять свою ужасную, животную похоть!

— Я бы на вашем месте радовалась, — решила посоветовать я, — тому, что в этом мире мужчины остались столь же свободными, сколь здоровыми и сильными, и что здесь их похоть не была снижена до полной прохладности.

— Я должна буду обслуживать их! — словно в ступоре произнесла она.

— Полностью, — добавила я.

— Мне поставят клеймо и наденут ошейник!

— Верно, — не стала успокаивать её я.

— Это так не похоже на то, как быть свободной женщиной!

— Конечно, — не могла не согласиться я.

— И должна ли я буду отвечать на их похоть без сопротивления? — спросила блондинка.

— А как ещё Вы сможете удовлетворить ваши собственные потребности? — вопросом на вопрос ответила я.

Женщина ошеломлённо уставилась на меня.

— Я не имела в виду послушность, пошлость и лёгкую тепловатость, — решила объяснить я. — Тем более, не имела я в виду прохладность. Я говорила об угрожающих высотах и непредставимых глубинах. Я имела в виду вопросы силы и власти, бури и огня, песни и крови, стонов и криков, смеха и слез, реальности и побед, доминирования и подчинения, того кто владеет и той кто принадлежит, господина и рабыни, радости, абсолютного и бескомпромиссного покорения, восторга от полной и безоговорочной капитуляции.

— Иногда я представляла себе, каково бы это могло быть, — призналась женщина чуть слышным голосом.

— Так же, как и я, — заверила я её. — И так же, как любая женщина.

— И у меня не будет никакого иного выбора, — проговорила она.

— Нет, — подтвердила я. — Вы будете только рабыней.

— Мне придётся учиться, целовать и облизывать мужчин, словно леденцы, — прошептала блондинка.

— Или как абрикос, — улыбнулась я.

— Точно, — кивнула она.

— Зато Вы узнаете, как драгоценны, могут быть такие мелочи, — заметила я.

— Мне жаль, что я относилась к рабыням так безжалостно, — призналась пленница.

— Несомненно, Вы сама очень скоро обнаружите, каково это быть оскорблённой, униженной и даже ударенной свободной женщиной.

— Раньше я этого не понимала, — вздохнула моя собеседница.

— Это трудно понять, если ты не в ошейнике, — пожала я плечами.

— Не уходи! — попросила меня она.

— Я должна возвращаться, — объяснила я.

— Пойми, я проснулась в своей постели, — быстро заговорила женщина, словно боясь не успеть, — оттого что мне затыкали рот. Я не смогла закричать. Надо мной стоял молодой, светловолосый бандит из Трева. Это именно захватил меня. Он раздел меня, связал, и использовал для своего удовольствия прямо на моей собственной кровати! Потом, закончив со мной, он натянул мне на голову капюшон и утащил меня на крышу, где его ждал тарн. А позднее, я служила ему нагой в их лагере, словно была его рабыней. Я вставала перед ним на колени, прислуживая за столом. Я даже наливала ему вино.

— И что Вы чувствовали при этом? — поинтересовалась я.

Я видела, что она борется сама с собой, не зная как ответить. Солгать, или сказать правду. Наконец, она еле слышно выдавила из себя:

— Мне понравилось это.

Мне оставалось только понимающе кивнуть.

— И это ужаснуло меня, — призналась свободная женщина. — Я не ожидала того, что у меня могли быть такие чувства!

— Правда? — не поверила я.

— Тогда, я попыталась вести себя с ним высокомерно! — продолжила она.

— И что же произошло тогда? — полюбопытствовала я.

— Он схватил меня и, обмотав всю верхнюю часть моего тела грубой веревкой, бросил прямо на землю и снова использовал в своё удовольствие, быстро и жёстоко. А когда закончил, то обмотал верёвкой ещё и ноги. Потом, он оставил меня в таком виде на всю ночь! Ближе к утру я уже рыдала и просила у него прощения, но добилась только удара и предупреждения помалкивать. А на следующий день он приковал меня к общей цепи. Позже, я крикнула ему, что я ненавижу его, а затем, совсем немного времени спустя, я уже просила его оставить меня себе!

— Я могу вас понять, — сказала я.

— Ты ведь и вправду не можешь прочитать те цифры, что написали на моём теле, не так ли? — уточнила женщина.

— Не могу, — развела я руками. — Мне, правда, жаль.

— Какой рабыней они собираются меня сделать, как Ты думаешь? — поинтересовалась блондинка.

— Об этом нетрудно догадаться, и не зная цифр, — улыбнулась я.

— Какой? — нетерпеливо переспросила она.

— У Вас прекрасные волосы, — указала я. — Ваше тело и лицо также очень красивы.

— Ты думаешь, что они рассматривают меня как рабыню для удовольствий? — на одном дыхании спросила пленница.

— Конечно, — кивнула я.

— Это именно тот вид рабыни, которым я хочу быть, — шёпотом призналась свободная женщина.

— В таком случае, вам нечего беспокоиться, — улыбнулась я. — Именно в этой категории Вы и выйдете на невольничий рынок.

— Но я хочу принадлежать ему, тому, кто меня захватил, — сказала она.

— Увы, это не нам с вами решать, кому мы будем принадлежать, — вздохнула я.

Глаза женщины, направленные на меня, наполнились страданием.

— Всё что угодно может быть сделано с вами, — напомнила ей я. — Вас могут отправить куда угодно и продать кому угодно.

— Нет! — простонала блондинка.

— Увы, да, — не стала успокаивать её я.

— Но я думала, что понравилась ему! — воскликнула она.

— Боюсь, что весьма вероятно, судя по тому, что Вы рассказали, как высокомерно Вы себя вели — покачала я головой, — что он мог остаться недоволен вами. Вы показали ему ту сторону своей личности, которая вполне могла ему и не понравиться.

Она не сводила с меня полного непонимания и страдания взгляда.

— Он мог не захотеть тратить время и силы на вас, на ваше перевоспитание, — пояснила я. — В конце концов, вокруг полно рабынь.

— Но я могу измениться, — заявила моя собеседница. — Я хочу измениться!

Я окинула её оценивающим взглядом.

— Ведь на самом деле это не я была той, кто говорил ему это, — сказала она. — Это была не рабыня.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Но почему бы ему не захотеть меня? — осведомилась пленница. — Разве мои волосы не прекрасны, и я не красива?

— Это всего лишь внешность, — пожала я плечами. — Этого добра полно на любом рынке.

— Я не понимаю, — растерялась блондинка.

— Похоже, у вас очень поверхностное понятие о том, что именно покупают мужчины в рабыне.

— Я не понимаю, — повторила она.

— А как же ваша индивидуальность, ваш характер, ваши желания? — намекнула я.

— Не понимаю, — прошептала свободная женщина.

— Вы, правда, думаете, что мужчины — идиоты? — осведомилась я. — Вы думаете, что они удовлетворятся простыми внешними данными?

— Я не знаю, — пролепетала она.

— Так вот — нет, — усмехнулась я. — Они предпочитают иметь цельных рабынь.

— Разве они не рассматривают нас просто как вещи, как собственность? — спросила блондинка.

— Вы думаете, что они удовлетворились бы чем-то, что было бы похоже на женщину, ходило бы и говорило как женщина, но не имело бы, ни души, ни чувств, ни разума?

— Нет, — ответила она.

— Если бы они действительно расценивали женщин просто как вещи, — попыталась объяснить я, — для них бы, действительно, не было бы никакой разницы, иметь дело с таким подобием или с настоящей женщиной. Но ведь это абсурдно!

— Да, — согласилась пленница.

— Мне нужно идти, — сказала я.

— Как Ты думаешь, я увижу его когда-нибудь снова? — поинтересовалась свободная женщина.

— Я не знаю, — пожала я плечами.

— Что же мне делать? — растерянно спросила она.

— Увы, таким как мы остаётся очень немногое, — развела я руками. — На нас кандалы и цепи.

Я поднялась на ноги и, осмотревшись, отметила, что работники складов уже закончили поить пленниц, и собирались покинуть колонны пленниц. Пора было и мне.

— Каково это, быть рабыней? — торопливо спросила блондинка, опасаясь, что я вот-вот уйду.

— Тут многое зависит от господина, — пожала я плечами.

— Я знаю, кому я хочу принадлежать! — заплакала она.

— Вот только вопрос в том, кто купит вас?

Женщина в страдании запрокинула голову. Цепи, присоединённые к её ошейнику, дёрнулись и закачались в ответ на её движение.

— Постарайтесь хорошо показать себя на сцене торгов, — посоветовала я. — Так Вы сможете поднять свою цену, а значит попасть к владельцу побогаче.

Свободная женщина издала горестный стон.

Посмотрев вокруг и под ноги в поисках абрикосов оброненных в тот момент, когда на мои плечи легли руки мужчины, быстро обнаружила пропажу, и подхватила их с каменных плит. Повезло, что они не оказались под моей спиной. Один из них я разделила на дольки и вынула косточку, которую спрятала за пазуху. Лучше избавиться от неё позже, выбросив в урну. Не стоит мусорить, где попало, особенно если ты — рабыня. Люди этого мира вообще крайне щепетильны в вопросах поддержания чистоты в своих городах. И их можно понять, ведь это место их Домашнего Камня.

— Вот! — сказала я, положив разломленный плод на камни перед пленницей.

Женщина удивлённо, словно боясь поверить своей удаче, уставилась на мой подарок.

— Берите, — поощрила её я. — Я почистила, так что вам не надо беспокоиться о том, как избавиться от косточки. Со временем, Вы научитесь выпрашивать их себе самостоятельно.

Теперь она смотрела на меня с неподдельной благодарностью.

— Это — пустяк, — отмахнулась я.

— Спасибо, — поблагодарила меня блондинка.

— Желаю всего хорошего, рабыня, — сказала я ей.

— И вам всего хорошего, Госпожа, — ответила мне она.

— Торопитесь, — посоветовала я и, шагнув в сторону и увидев, как пленница, изогнувшись, всем телом, откусила от абрикоса первый кусочек, прошептала напоследок: — Поспешите.

Я вздрогнула и испуганно отскочила, поражённая внезапным выстрелом плети, раздавшимся всего в нескольких ярдах от меня. Что ни говори, это очень пугающий звук, в особенности для тех, кто понимает то, что плеть может сделать с ними.

Пленницы первой колонны уже были подняты на ноги. Я бросила взгляд на свободную женщину, с которой я мы только что общались. Она как раз подняла голову. Новый щелчок плети, и вторая колонна пленниц встаёт с колен.

— Первый шаг делаете с левой ноги, — сообщил женщинам надсмотрщик. — Смотреть только вперёд, прямо перед собой. Головами не крутить.

Едва он договорил, как послышался третий выстрел плети, поднявший третью колонну, потом четвёртый, пятый, шестой….

Но я уже не смотрела, торопливо шагая прочь с площади. Из-за моей спины прилетел, заставивший в очередной раз вздрогнуть, седьмой хлопок плети. Моя собеседница, находившаяся именно в седьмой колонне, наверное, сейчас поднималась на ноги.

— Первый шаг делаете с левой ногой, — услышала я мужской голос. — Смотреть только вперёд, прямо перед собой. Головами не крутить.

Думаю, что было бы куда более милосердно со стороны мужчин, оставить этих женщины в рабских колпаках.

Снова и снова трещала плеть на посадочной площадке, остававшейся позади меня. Одна за другой колонны пленниц, лязгая и звеня цепями, поднимались на ноги. Добравшись до складских дверей, я обернулась. Теперь уже все пленные женщины стояли на ногах. Служащие с плетями в руках фланировали вдоль рядов, время от времени порыкивая на своих подопечных, приподнимали им подбородки плетями, поправляли осанку. То и дело слышались хлопки плетей, причём не только в воздухе. Нескольким пленницам не посчастливилось попасть под горячую руку. То тут, то там слышались вскрики поражённых красавиц, которые сразу стремилась быстро и рьяно выполнять требования мужчин, прилагая все силы, дабы избежать их недовольства. Многим женщинам после того, как они почувствовали на себе удар тугих ремней, приходилось потом прижиматься губами к той самой плети, которая их ударила, причём целовать следовало со всем возможным пылом, страстью и благодарностью.

То и дело слышались команду:

— Тело выпрями! Живот втяни! Плечи расправь! Ещё! Подними подбородок! Выше!

Но вот наступила тишина, осмотр и исправление женщин в колоннах подошли к концу. Теперь все пленницы выглядели красивыми, как и должны выглядеть стоя в караване. Они не должны позорить город, в котором им была предоставлена честь, пройти по улицам на цепи. Снова послышался лай приказов и треск плетей. Колонны качнулись, стронулись с места и начали покидать зону прилёта. Первой исчезла из виду самая дальняя колонна находившаяся справа от меня.

Я нашла взглядом знакомую мне блондинку. Она смотрела прямо перед собой, не отводя глаз от затылка свободной женщины стоявшей сразу перед ней. Точно так же поступали и все остальные. Горе той пленнице, которая попытается хоть на йоту повернуть голову и взглянуть влево или вправо.

Насколько же милосердней, снова пришло мне в голову, было бы оставить этих женщин в рабских капюшонах, полностью лишавших возможности, что-либо видеть. Можете мне поверить, что гораздо труднее оказаться в ситуации завязанных глаз, заткнутого рта связанных рук «желанием Господина», чем быть таковой на самом деле. Если кому-то не понятно, то под «Завязанными желанием Господина глазами» понимается приказ закрыть глаза и не открывать их без разрешения. Всего несколько минут назад у меня был опыт именно такого «завязывания». Соответственно, если рабыне «заткнули рот желанием Господина», то она не имеет права говорить, даже для того, чтобы спросить на это разрешение. Точно так же и конечности «связанные желанием Господина» нужно держать в предписанном положении, словно они по-настоящему связаны, закованы в наручники или прикованы цепью. Есть несколько самых распространённых версий этого. В одной из них рабыня скрещивает запястья перед собой и сохраняет такое положение, пока не будет освобождена «желанием Господина». В другом случае она стоит на коленях, опустив голову вниз, и сжимает одну руку другой у себя за спиной. Если она правша, она держит правое запястье левой рукой. Соответственно, если левша, то наоборот, левую руку удерживает правой. В другой, часто применяемой версии этого вида «связывания» рабыня должна лечь на живот и скрестить запястья и щиколотки, как если бы она была связана по рукам и ногам. Естественно, во всех этих случаях она должна оставаться в предписанной позиции вплоть «освобождения желанием Господина», порой в течение многих часов. Но даже это пустяк по сравнению с другим, пожалуй, самым неприятным применением этой техники, которое называют «распять желанием Господина». Это когда рабыню выставляют на солнце с распростертыми как крылья орла руками. При этом ей ещё могут намазать лицо, тело и даже волосы мёдом и оставить в таком виде, в качестве угощения для окрестных насекомых, которые вскоре собираются в великом множестве и разнообразии. Разумеется, это один из методов наказания. После такого знакомства с мириадами крохотных, роящихся вокруг, ползающих по телу, иногда почти не оставляя на виду ни дюйма кожи, гостей, рабыня становится просто шёлковой. По сравнению с такой пыткой, более милосердным выглядит тот рабовладелец, который, прежде чем смазать её мёдом, буквально растягивает свою провинившуюся невольницу, привязывая её широко расставленные руки и ноги к четырём кольям. Впрочем, в любом случае, на выходе мы получим девку, поведение которой будет значительно улучшено. Стоит ли говорить, что даже угроза наказанием этого вида, оказывает крайне эффективное воздействие. Безусловно, чтобы такая угроза подействовала, рабыня должна чётко осознавать и вполне ясно понимать, что это не просто праздные слова. Если она питает какие-либо сомнения по этому поводу, то владелец проследит, чтобы они были развеяны, и как можно скорее.

Кстати, я отметила, что с плетями в руках, выступая в роли надсмотрщиков, вдоль колонн пленниц ходили именно работники складов, а не охранники, и не гвардейцы, как можно было бы ожидать. Похоже, что жители этого города, затерянного в этом удалённом от остального мира месте, изолированном от него непроходимыми горами, совершенно не опасались того, что эти роскошные трофеи кто-то может украсть. Как уверенно они чувствуют себя здесь.

Эти караваны должны пройти по улицам города к назначенным для них рабским загонам. Признаться, я сомневалась, что им придётся шагать слишком далеко. Можно не сомневаться, что пленницам во время движения придётся вытерпеть, и пристальные изучающие взгляды мужчин, и унижения и издевательства свободных женщин. А ещё очень жестокими могут быть дети, стегающие женщин в таких караванах хворостинами, или забрасывающие их камнями. Вряд ли их будут отгонять на этот раз, ведь эти пленницы, в некотором смысле, были женщинам врага, и, к тому же, в любом случае, скоро станут простыми рабынями.

Я окинула взглядом площадь перед складами. Теперь здесь было пустынно. Кстати, я так и не видела лица того мужчины, который поддержал меня в толпе, а чуть позже схватил меня руками за плечи, как раз в тот момент, когда я торжествовала, обманув свободную женщину. В толпе он всё время был у меня за спиной, и, честно говоря, я боялась обернуться и рассмотреть его, поскольку это был, несомненно, свободный мужчина. Позже, около колонны, он снова оказался позади меня, и первым делом приказал мне закрыть глаза, а уложив на спину, обернул свой плащ вокруг моей головы. Закончив со мной, незнакомец опять потребовал держать глаза закрытыми, пока он не исчез из виду. Признаться, я почувствовала, что краснею, когда мои глаза остановились на том месте, где он сначала поднял меня на руки, вынудив обнимать и прижиматься к нему всем телом, а затем, немного позже, разложил и вбивал меня в камни площади, обмотав мою голову плащом. Да, надо признать, я была хорошо и вдумчиво «наказана» им. Он разложил меня прямо перед самыми глазами этой свободной женщины, и на виду у всех остальных. Хуже того, он не собирался проявлять никакого милосердия ко мне. Этот монстр вынудил меня продемонстрировать всем, какая я беспомощная рабыня, и что можно заставить меня вытворять. Да он даже заставил меня дрыгать ногами и пищать перед ней и всеми остальными на площади! Какое занимательное шоу я устроила той блондинке! А вот интересно, глядя, возможно даже в ужасе, на дёргающую ногами и вопящую, стонущую и выгибающуюся всем телом, извивающуюся под мужчиной и цепляющуюся за него, покорённую и кончающую рабыню, думала ли она от том, что очень скоро, возможно даже, в очень подобном месте, она сама может оказаться той, кто точно так же отреагирует на мужское прикосновение, превратившись в задыхающуюся, нетерпеливую, страстную и беспомощную шлюху в руках мужчины? Он хорошо мною попользовался, надо признать. А ещё сегодня вечером я должна буду признаться хозяину подземелий в своём проступке в отношении свободной женщины, в том, что я, обманув её, получила информацию, которую мои владельцы, по одним им известной причине, посчитали нецелесообразным мне сообщать. Мне передёрнуло от одной мысли о том, что меня может ожидать за это. Однако у меня не было никакой разумной альтернативы. Отказ признаться самой мог бы означать намного худшее наказание, возможно даже мою мучительную смерть. Оставалось только броситься на живот перед Тарском, и, целуя его ноги, демонстрировать испуганную, раскаивающуюся рабыню, умоляя о милосердии. Я окинула взглядом опустевшее пространство перед складами. Тот незнакомец, который с таким вкусом попользовался мной, и в руках которого я стала немногим больше чем возбуждённо дёргающейся куклой, подпрыгивающей от одного его прикосновения, легко мог опознать меня. Чего я не могла сказать про себя. Надо признать, что все преимущества были у него. Даже загляни я в глаза всех мужчин этого города, интересно, кто бы мне позволил это сделать, я не смогла бы узнать, кто из них был тем незнакомцем, в руках которого я сегодня побывала.

Оставалось только выкинуть этого мужчину из головы и поспешать назад на террасу, забирать Леди Констанцию. Пора было возвращаться в подземелья.

В руке я сжимала второй абрикос, который твёрдо решила отдать своей подопечной. Не приходилось сомневаться, что она будет очень благодарна мне за это. Такие лакомства, такие удачи как этот свежий абрикос, крайне редко перепадают нам в подземельях, и это касается даже питания свободной женщины. Я уже представила себе, как буду кормить её этим с руки, постепенно, кусочек за кусочком, пока она, закованная в кандалы, будет стоять на коленях под рабским кольцом. Это полностью соответствовало её маскировке. А кроме того, мне будет вдвойне приятно это делать, да ещё таким способом, ведь она была свободной женщиной.

Глава 20

Как-то раз, вечером, хозяин подземелий пришёл к камере крестьянина вместе со мной.

Порой, заходя внутрь, меня охватывал ужас. Мне казалось, что узник умер, настолько он был недвижим. Но затем он открывал глаза, и всё возвращалось на круги своя.

— Приветствую вас, Господин, — сказала я ему, поскольку это был свободный мужчина, и приступила к своим обязанностям в камере.

Позже, закончив здесь, я должна была вернуться в комнату хозяина подземелий. После того раза, я больше ни разу даже не пыталась дразнить этого узника.

В этот раз Тарск подошёл крестьянину и сел перед со скрещенными ногами. Довольно долго они, узник и надзиратель просидели так, как равный с равным. Наверное, кто-нибудь, не знавший их, мог бы подумать, что это сидят два воина. Ни один из них так и не заговорил.

— Я закончила, Господин, — наконец, тихонько шепнула я хозяину подземелий, поскольку все мои работы по камере уже давно были выполнены.

Тарск тяжело вздохнул и поднялся на свои непропорционально короткие, скрюченные ноги. Крестьянин вдруг посмотрел на хозяина подземелий и спросил:

— Пришла ли пора сева?

— Нет, — покачал головой Тарск. — Ещё нет.

И мы покинули камеру.

Глава 21

— Я — свободная женщина, — сказала Леди Констанция.

— Конечно, — не стала спорить я.

Дело было в её камере. Моя подопечная как раз закончила со своей едой, и я собиралась покинуть её клетку. На ней было только короткое, белое, больше похожее на ночную рубашку платьице, к которому девушка питала особую слабость. Обычно его надевают по одежды сокрытия, а по сути, оно мало чем отличалось от рабской туники.

— А вот мне больше всего хочется быть настоящей женщиной! — заявила она.

— Выкиньте эти мысли из своей головы, — посоветовала я ей.

— Но что делать, если выяснилось, что свободная женщина, это совсем не то же самое, что настоящая женщина? — осведомилась Леди Констанция.

— Лично, для меня давно очевидно, что это не одно и то же, — пожала я плечами.

— Вот это-то меня и мучает, — призналась она.

— Лучше бы вам не интересоваться такими вопросами, — честно предупредила её я.

— Но я должна! — всхлипнула девушка.

— Свободная женщина — понятие политическое, — пояснила я, — с особой историей, относящейся к определённому времени и месту. Настоящая же женщина — понятие биологическое, относящееся к её виду и её природе, а также условиям, относящимся к выполнению их требований.

— Я уже побыла свободной, — сказала Леди Констанция. — Теперь я хочу любви.

— Выкиньте такие мысли из головы, — повторила я, — и подальше.

— Но я боюсь любви, — призналась она, глотая слёзы.

— Конечно, — кивнула я.

— Она превращает нас в рабынь! — заплакала девушка.

— Это верно, — не могла не согласиться я.

— Дженис, — позвала меня она.

— Что?

— Я хочу быть рабыней! — едва слышным шёпотом призналась Леди Констанция.

— Выкиньте эти мысли из головы, — вздохнула я.

— Сегодня, когда мы были там, наверху, когда он подошёл ко мне прикованной к кольцу, я расставила перед ним колени! — сообщила мне она.

— Вы не должны были этого делать! — попрекнула её я. — Вы же свободная женщина!

— Ты, правда, думаешь, что отсутствие клейма и ошейника, делает меня свободной женщиной? — поинтересовалась моя подопечная и, не дождавшись от меня ответа, снова спросила: — Ты думаешь, что то, что я не была порабощена по закону, подразумевая под этим чисто технический аспект, делает меня свободной женщиной?

— Да, — всё же ответила я.

— А я люблю его! — воскликнула Леди Констанция. — Я люблю его!

— Да Вы даже не знаете его, — попыталась вразумить я свою подопечную.

— За последние дни мы много раз разговаривали с ним у кольца! — сказала она. — Ему достаточно просто посмотреть на меня, чтобы я стала готовой умолять его о его прикосновении!

— Это всё влияние рабской одежды, — пояснила я, — и ошейника.

— В них я становлюсь самой собой! — заявила Леди Констанция.

— Но Вы — свободная женщина, — напомнила я ей.

— Нет! — воскликнула девушка.

— Замечательно, — буркнула я. — Тогда я больше не возьму вас наверх.

— Нет-нет! — тут же пошла она на попятный. — Дженис, пожалуйста, прости меня. Мне очень жаль. Прости меня! Я буду тебя слушаться! Я во всём буду тебя слушаться!

Не переставая причитать, Констанция торопливо облачалась в одежды сокрытия.

Уходя из клетки, я улыбалась про себя. Но дверь закрыть не забыла, более того, заперев замок, я проверила его дважды. Можно было только порадоваться, что у охранников не было ключей, поскольку я уже небезосновательно опасалась, что дверь этой клетки теперь закрывала уже не свободную женщина, а нечто значительно более желанное и заманчивое.

Глава 22

— Господин? — позвала я.

В последнее время хозяин подземелий выглядел странно потерянным, словно погружённым в свои мысли. Теперь его всё реже можно было увидеть сидящим за столом и читающим.

Фина, его фаворитка, тоже казалась чем-то серьёзно озабоченной. Но в данный момент она отсутствовала.

Я, конечно, строила разные догадки, но никак не могла понять, что могло вызывать такое изменение в характере надзирателя. Несколько дней назад я, как мне и было приказано, призналась в своём обмане свободной женщины. Рассказав всё как было, я легла на живот у его ног и напряглась в ожидании плети. Но Тарск только присел рядом со мной, положил свою широкую ладонь мне на голову и мягко почти нежно потрепал меня.

— Итак, теперь Ты знаешь, что находишься в Треве? — прохрипел он.

— Да, Господин, — прошептала я в каждую секунду ожидая удара.

— Вы, кейджеры, такие любопытные животные, — усмехнулся мужчина.

— Разве я не должна быть наказана? — признаться опешила я.

— Нет, — успокоил меня хозяин подземелий.

— Спасибо, Господин, — облегчённо выдохнула я.

Правда у меня подозрения, что причина моей удачи в этом вопросе могла в куда большей степени быть связана с озабоченностью Тарска своими думами, чем с его добротой и хорошим ко мне отношением.

А вот теперь самое время немного рассказать о хозяине подземелий.

По мере того, как я узнавала его, у меня всё сильнее крепло убеждение, что передо мной человек огромного и необычно острого ума. Уверена, что Фина знала об этом ещё лучше меня, хотя бы потому, что провела рядом с ним гораздо больше времени. Вероятно, это была одна из причин, почему она, если можно так выразиться, была его рабыней настолько глубоко, притом что её шею украшал такой же государственный ошейник, как и мою. Думаю, что причина в том, что мы, женщины, хотя и не остаёмся неуязвимыми перед мужской красотой, но всё же не теряем от неё головы настолько, насколько это случается с мужчинами, под влиянием нашей красотой. На самом деле, смазливое мужское лицо может даже вызвать у женщины отвращение. Мужественность, которая привлекает нас, и даже может сокрушить и превратить в рабыню, является следствием интеллекта, власти, мужества, надёжности и силы. Мы ищем, если мне позволено будет так выразиться, для себя настоящего владельца гарема, хотя, в конечном итоге, мы надеемся стать единственной наложницей в его гареме. Мы хотим мужчину, у ног которого мы чувствовали бы себя уместно и правильно, чтобы становясь перед ним на колени, мы могли ощутить себя женщинами, и рабынями. Мы не хотим быть равными, нам этого недостаточно. Нам нужно нечто гораздо большее, чем это, мы хотим господина. Мы хотим, чтобы он был сильным, честолюбивым, агрессивным, властным, ревнивым, похотливым, опасным, доминирующим. Мы хотим, чтобы он хранил нас и мог защитить, обладал нами со всей своей мужской свирепостью, рассматривал нас как свою законную собственность. Мы хотим чувствовать себя ничем перед его гневом и властью. Мы хотим чувствовать, и это — самое важное для нас из всего, что есть в этом мире, что мы нравимся ему. Мы хотим, чтобы он ревновал нас, и был отчаянным собственником по отношения к нам. Мы хотим быть чем-то важным для него, а не тем, что можно проигнорировать или чем можно пренебречь. Мы не хотим, чтобы нас считали чем-то само собой разумеющимся, пустым местом, что можно почти не замечать, как это происходит с очень многими «жёнами» на Земле. Уж можете мне поверить, рабыне достаётся куда большая доля внимания, возможно, даже большая, чем ей иногда хотелось бы. На неё, в её неволе и бесправии его команд и доминирования, он просто не может не обратить внимания. Одним из жесточайших наказаний, которым он может подвергнуть, является его пренебрежение и безразличие, зачастую достающееся той, о ком на Земле говорят — «жена». Трудно передать то, как мы стремимся доставить ему удовольствие, лишь бы этого не произошло! Впрочем, такое редко, но происходит, и тогда, лучше уж милосердие рабского кнута. Он должен хотеть следить за нами, ведь мы — его имущество. Он должен хотеть знать, о чём мы думаем, где находимся, что делаем, практически, каждый наш шаг. Он хочет нас, он жаждет нас, а мы — его. И пусть он ревнует нас, проецируя на нас свои частнособственнические инстинкты, на свой любимый товар, его желанный призы, его собственность, его рабынь. И пусть он держит нас на коротком поводке.

Так вот, хозяин подземелий, несмотря на свою чудовищную внешность, обладал всем могуществом мужественности. Мы, рабыни, в его руках чувствовали свою полную беспомощность. Прижимаясь к нему, я лишалась даже минимального клочка достоинства. В руках такого мужчины девушка точно понимала, что она совершенно справедливо оказалась в ошейнике, и быстро обнаруживала, что она подчинена и принуждена отдать себя полностью, беспомощно и безоговорочно, желает она того или нет, и забиться в самом унизительном и потрясающе радостном из всех экстазов, экстазе рабыни отдающейся своему господину. Однако я была уверена, что даже вне этого восхитительно унизительного, радостного, благодарного, облагораживающего подчинения умоляющей рабыни, Фина, фактически, была очарована им. Она была не просто его покорно кончающей от его малейшего прикосновения шлюхой, она по-настоящему была влюблена в него, как и он в неё, кстати. Правда, я не думала, что он знал о её чувствах к себе. Как не думала и того, что он поверил бы ей, если бы Фина нашла в себе храбрость объявить о своих чувствах. Учитывая его деформированное тело, гротескную непропорциональность и чудовищное лицо, он просто не поверил, что найдётся хоть одна женщина, которая смогла бы полюбить его.

Ещё одной особенностью хозяина подземелий, о которой я хотела бы упомянуть, был его ум, не просто острый, глубокий и необычный, но ещё и независимый. Тарск обладал своим мнением. Как мне кажется, на Земле найдётся очень немного мужчин и женщин, которые могли похвастать этим. Разве уступить не проще, чем потребовать? Разве, при тщательном рассмотрении, трусость не выглядит лучшей частью доблести? И не является ли послушание предписанному вранью, менее рискованным, чем поиск правды? Так или иначе, но хозяин подземелий, если можно так сказать, проявлял разборчивость в отношении к исполнению полученных приказов, и следовании традициям. В чём точно нельзя было его обвинить, так это в тупом следовании предписанным нормам и правилам, но при этом он умудрялся не перейти ту грань, за которой начинался аморализм и бросание вызова традициям. Тарск был не из тех, для кого главное в жизни «быть как все», но в то же время не собирался просто отличаться от толпы, как некоторые.

Он просто имел своё мнение. Он был таким человеком.

Как бы то ни было, по причине ли того, что он понял и простил безнадёжное любопытство рабыни, горевшей желанием выяснить, в каком городе она носила ошейник, или решил проявить терпимость к наивной глупости земной рабской девки, или по-своему любил её, или думал, что на сей раз можно извинить её неосмотрительность, или просто не видел никакого смысла в моём наказании, или ему показалось, что в целом это дело не стоит его внимания, или, возможно, как я и подозревала, потому что у него в тот момент было нечто более важное, к чему следовало проявить внимание, но в тот раз плеть миновала меня. И я была благодарна ему за это. Единственное в чём я уверена, это в том, что с его стороны это не было проявлением слабости. Если бы на его взгляд я, действительно, заслуживала наказания, то, даже при всём его человеколюбии, я не избежала бы встречи с плетью, точно так же, как не избежала бы этого Фина, или любая другая из нас.

Хозяин подземелий, как я уже заметила, не проявил особого рвения в точном следовании указаниям того офицера, которому я служила в его апартаментах, перед которым я танцевала и, у рабского кольца которого, я провела ночь.

Конечно, наверное, можно было бы посчитать, что Тарск проявил слабость в том что касается его отношения к таинственному крестьянину, этому гиганту, остававшемуся по-своему свободным, даже оказавшись в камере на самых нижних горизонтах подземелий. Видимо, он не посчитал, что такое обращение будет благородным. Однако я не сомневалась, что его неподчинение, нельзя было бы счесть изменой присяге или даже кодексам.

— И что же нам делать? — буркнул он себе под нос, ковыляя по коридору, от камеры странного узника.

— Господин? — переспросила я, не поняв его реплики.

— Ерунда, — отмахнулся надзиратель, а затем надвинулся на меня и строго спросил: — Ты рассказывала о нём Леди Констанции?

— Нет, Господин, — замотала я головой.

— Вот и не делай этого, — предупредил меня хозяин подземелий.

— Да, Господин.

— Как она? — осведомился Тарск.

— Она в порядке, Господин, — поспешила заверить его я.

— Это хорошо, — кивнул мужчина.

— Господин, — позвала его я.

— Что? — буркнул он недовольно.

— Что-то случилось?

— Нет, — отмахнулся надзиратель.

— Я уверена, что Фина была бы счастлива доставить вам удовольствие, — сказала я.

— А Ты? — поинтересовался он.

— Я тоже, — ответила я, поднимая взгляд.

— Тебе не обязательно смотреть на моё лицо, — бросил Тарск.

— Да, Господин, — кивнула я, отводя глаза. — Спасибо, Господин.

— Ступай в свою конуру и закрой за собой дверь, — велел он.

И я поцеловала хозяина подземелий в его массивную, раздутую щеку. Я постаралась сделать это максимально нежно. Затем я развернулась и, раздеваясь на ходу, направилась к своей конуре, спать в которой я должна была нагой.

Захлопнув изнутри зарешеченную дверь, я вытянулась на полу и завернулась в одеяло. Выйти отсюда сама я уже не могла, замок защёлкнулся автоматически.

Сквозь прутья решётки я видела, как он сел на скамью перед столом, и подперев голову руками о чём-то задумался. Я не знаю, сколько он просидел в такой позе, поскольку сама довольно быстро заснула.

Глава 23

— Вот именно здесь Ты и останешься! — рассмеялась Леди Констанция.

— Да, Госпожа, — сказала я, не скрывая своего раздражения.

Я стояла на коленях у того же самого рабского кольца, к которому прежде так часто приковывала её. Моя голова удерживалась практически вплотную к кольцу. Поводок закрепили на кольце так, чтобы у меня не осталось ни дюйма свободного пространства.

— Уже сейчас, через мгновение! — добавила Леди Констанция и, окинув меня, прикованную так, что не могла даже шевельнуться в сторону от кольца, оценивающим взглядом, повернулась к молодому человеку, что снова и снова приходил к этому кольцу, для встреч с ней, и поинтересовалась: — Смазливая, правда ведь?

— Вполне, — одобрительно кивнул тот.

В этот раз я была одета точно так же, как была одета моя подопечная во время наших первых выходов на поверхность, то есть в тряпки, которые я же для неё и подбирала, и которые должны были стать моей маленькой местью свободной женщине. Я собиралась выставить её напоказ, как самую низкую рабыню. Я хотела, чтобы она горела от позора и оскорблённого достоинства. Вместо этого она полюбила щеголять в них! И вот теперь мне самой пришлось носить их! И хотя это я была рабыней фактически, именно меня, несомненно, по причине того, что мне вспомнились мои прежние намерения, охватил тот самый позор и унижение, которые были предназначены для Леди Констанции, но которые она, к моему раздражению, просто отказывалась чувствовать. По крайней мере, я не думаю, что стала бы придавать такое значение подобной одежде, если бы не её предыдущее назначение. Просто, в данной ситуации, это было своего роде дело принципа. Именно это было больше всего невыносимо для меня, а вовсе не факт того, что я была выставлена на всеобщее обозрение. В конце концов, мне случалось носить рабские полосы и даже меньше того. И вообще, рабыни быстро привыкают к таким вещам, и даже могут нахально наслаждаться ими. Просто меня бесило то, что я была теперь одета столь откровенно бесстыдным образом, который я сама же когда-то приготовила для свободной женщины.

— Не слишком туго? — осведомилась Констанция у меня.

— Туго! — недовольно воскликнула я в ответ.

Дело происходило в подземельях. Я стояла перед ней на коленях с закованными за спиной руками. В ответ на моё недовольство, она присела рядом и затянула узел ещё туже, а потом, придирчиво осмотрев дело рук своих, бросила:

— Втяни живот.

И затянула узел на тряпке опоясывающей мою талии ещё чуть-чуть.

— Как теперь? — поинтересовалась нахалка.

— Слишком туго, — простонала я и тут же вскрикнула: — О-оу!

Она снова дёрнула концы узла, затянув ещё туже. Затем девушка подскочила на ноги и, окинув меня оценивающим взглядом, захлопала в ладоши от восхищения получившимся результатом.

— Ты просто соблазнительна, Дженис! — заявила она и, наклонившись, поцеловала меня.

Потом в её руке появился поводок.

— Пойдём, — велела Леди Констанция нетерпеливо, пристёгивая цепочку у моему ошейнику. — Нам надо поспешить наверх.

И вот теперь, я стояла на коленях у рабского кольца и раздраженно смотрела на неё, будучи не в состоянии даже опустить голову. Можете мне поверить, это крайне неудобно, находиться в такой позе.

Сложно было не заметить тех значительных изменений, что произошли с Леди Констанцией за последние несколько дней. Ну а причин текущей перестановки в наших отношениях с ней, судя по всему, было две. Во-первых, хозяин подземелий, как выяснилось, отлично знал, и как мне кажется, гораздо лучше, чем я это понимала, о моих маленьких играх с Леди Констанцией, я имею в виду мои частые действия, по сути являвшиеся ничем иным, как мелкой местью рабыни свободной женщине. В действительности, он, пожалуй, знал об этом даже больше чем Леди Констанция, или, по крайней мере, склонялся к тому, чтобы возражать против моих действий, поскольку в данном случае сама девушка ничуть не возражала против этого, более того, чем больше к ней относились как к рабыне, тем больше ей это нравилось. Но ведь она оставалась свободной женщиной, не так ли? Таким образом, она была наделена правом более уважительного отношения, чем я ей предоставила. И с учётом этого, разве нельзя было считать меня, своего рода, нахальной рабской девкой? В любом случае, этим утром, Тарск решил, что именно я буду на поводке, и именно я буду одета в те тряпки, которые я же для неё и подбирала. А во-вторых, его решение имело отношение как раз к тем заметным изменениям, что произошли в Леди Констанции за последнее время. И хотя сама я в целом, отказывалась признать наличие этих изменений, но они были совершенно ясны хозяину подземелий. Похоже, с некоторых пор, в его глазах мы стали уже не компанией из свободной женщины и рабыни, как на это смотрела я сама, а скорее просто парой рабынь. А раз так, то почему только я должна быть той, кому всегда разрешали выступать в роли её высокомерной попечительницы, если, по сути, в сложившейся ситуации на это место можно было выбирать любую из нас. В конце концов, разве моя дерзость не нуждалась в корректировке? Разве мне не следовало устроить экзекуцию, чтобы я могла извлечь урок из этого? Ну вот и замечательно. В результате, сегодня именно мне было назначено идти за своей бывшей подопечной на поводке. Как можно заметить, вопрос был не лишён некоторой парадоксальности. С одной стороны, поскольку Леди Констанция, по крайней мере, технически, оставалась свободной женщиной, разве нельзя было просто мне сделать выговор за то, что я, своей маленькой рабской местью, выказала ей определенное неуважение? А с другой стороны, что собственно и составляло парадокс этой ситуации, раз уж фактически она теперь не могла быть нечем иным кроме как рабыней, почему следовало меня, тоже простую рабыню, упрекать за то, что я рассматривала её подобным образом, предполагая, что она могла быть даже ниже меня? В любом случае, сегодня, это именно мне предстояло тащиться за ней на поводке.

— Но она может убежать, Господин! — попыталась было протестовать я.

— Ты, действительно, думаешь, что у тебя есть хоть малейший шанс на побег? — поинтересовался надзиратель.

— У меня, Господин? — переспросила я.

— Да, — кивнул он.

— Нет, Господин, — признала я.

— И по какой же причине? — уточнил хозяин подземелий.

— Но ведь я рабыня, Господин, — сказала я.

— Леди Констанция, — обратился мужчина к моей подопечной.

— Да? — откликнулась та.

— На тебе единственный предмет одежды — рабская туника, и ошейник, — указал мужчина. — Как Ты думаешь, у тебя есть шансы на побег?

— Нет, — ответила она.

— Почему нет? — поинтересовался Тарск.

— Ну, я выгляжу, как рабыня, — пожала плечами пленница.

— Итак, сегодня, тебе держать на поводок, — заключил он.

— Как пожелаете, — озадаченно сказала девушка, и добавила, — Господин.

О да я уверена, что это должно было послужить мне уроком, но не исключаю и того, что хозяин подземелий счёл сложившуюся ситуацию довольно забавной. Дело было не в том, что я ему не нравилась. Честно говоря, мне порой казалось, что он даже, по-своему, любил меня. Скорее его несколько раздражало, или, по крайней мере, напрягало, то, как я обращалась с Леди Констанцией, а точнее, с «рабыней» Тутой. В таком случае, это наказание казалось маленькой шуткой с его стороны. Я повела себя немного высокомерно, продемонстрировала каплю тщеславия? Тогда надо напомнить кейджере её место, чтобы не забывала о том, что с ней можно делать всё, что захочется. В конце концов, я была всего лишь невольницей. Рабыня выпрашивает, быть униженной? Ну что ж, мужчины этого мира имеют в этом большой опыт. Они знают как быстро вернуть нас на колени и напомнить о наших ошейниках.

— А теперь, — продолжила Леди Констанция, не сводя с меня взгляда, — пора сделать то, что мы обсуждали.

И мужчина в алой тунике вынул их своего кошеля кляп. Это был кляп с замком. Знакомая конструкция, мне уже приходилось испытать на себе такой, один раз, ещё во время моего первичного обучения. Рефлекторно я прижалась затылком к стене. Ни в какую другую сторону от рабского кольца я двинуться просто не могла, настолько близко к нему меня приковали.

Всё что я смогла, это тихонько промычать в знак протеста, когда кожаный валик, основной элемент этой конструкции, втиснули мне в рот. Мгновением спустя, все устройство из кожи и металла, было закреплено и подогнано под меня. Всё на что я теперь было способна, это бросать на них полные укоризны взгляды.

Изогнутые металлические стержни, вдвинувшись глубоко между зубами, откуда не могли выскользнуть, надёжно удерживая валик на месте и исключая возможность его вытолкнуть, сомкнулись на затылке. Спереди к этим стержням крепились широкие ленты, сделанные из толстой мягкой кожи. Это ленты, будучи затянуты сзади, что собственно и было немедленно проделано, плотно облегают контуры рта и лица девушки. Именно таким способом носят эти устройства. И последний элемент конструкции, — металлические полосы, крепившиеся на шарнирах к стержням, так же, как и сами стержни, соединявшиеся на затылке. В конце вся конструкция, состоящая из стержней, вставленных глубоко между зубами, и удерживавших валик на месте, кожаные ленты и прикрывающие всё это полосы металла закрывались на общий замок-защёлку. Что и было сделано.

Глядя на них, я не могла не отметить того, насколько довольной выглядела Леди Констанция! Конечно, ведь это не в её рот вставили тяжёлый кожаный валик, это не её зубы распёрли металлическими стержнями. Это к моему, а не к её лицу притиснули кожу, настолько плотно, что я едва могла пошевелить губами под ней. Это я не могла говорить, и даже начать делать это.

Но их, похоже, моё положение только развлекало. Конечно, ведь это я стояла перед ними на коленях, заставленная молчать. Какой беспомощной вдруг почувствовала я себя.

На меня надели замковый кляп, главным преимуществом которого является то, что девушка не может избавиться от него, точно так же, как от своего ошейника, даже если её руки остаются свободными. Зато она может спокойно продолжать служить мужчине. Разумеется, если невольница уже достаточно выдрессирована, то в таком устройстве нет необходимости. Обычного кляпа, к которому ей запрещено прикоснуться, будет достаточно. Порой, ей можно просто «заткнуть рот желанием Господина», просто запретив говорить, и даже просить разрешения говорить. Помимо этого у замковых кляпов хватает и других преимуществ, которые очевидны, и заострять внимание на них нет особой нужды. Разве что можно добавить, что эти приспособления весьма полезны, когда имеешь дело со свободными пленницами или даже с рабынями, оказавшимися в неволе недавно, а потому склонными к истерике. Правда про ещё одну полезность такого кляпа стоит упомянуть, особенно в свете того, что она, как я подозреваю, могла представлять интерес для Леди Констанция и её товарища. Я имею в виду тот момент, что этот кляп не может быть удалён без ключа или иного инструмента, вроде отмычки или ножовки, следовательно, исключалась вероятность того, что кто-то мог бы получить ответы на свои вопросы от пленницы или рабыни. Таким образом, пока кляп не снят, получить от меня информацию, скажем, о местонахождении одной соблазнительной рабыни и гостя города, незнакомца, одетого в алую тунику, становилось проблематично.

Сразу после того как мне заткнули рот, Леди Констанция дала слабину поводку, так что моя голова больше не была притянута к самому кольцу, и теперь я могла не только стоять на колени, но и сидеть или даже лежать под ним.

— Только никуда не уходи, Дженис, — усмехнулась девушка, и добавила: — Я люблю тебя!

Она даже присела рядом и поцеловала меня в лоб, а потом, выпрямившись, сияя словно золотая монета, положила свою руку на руку одетого в алую тунику молодого человека.

— Мы собираемся провести прекрасный день в городе! — сообщила мне Леди Констанция. — Мы хотим побывать всюду, и увидеть всё! А ещё мы собираемся зайти поесть! И если он мне разрешит, я принесу что-нибудь и тебе. Признаться, мне жаль, что Ты не сможешь пойти с нами, но, в действительности, это хорошо. Ведь я так хочу побыть с ним наедине. Чтобы мы были вместе, только он и я. Ну Ты меня понимаешь.

Девушка поцеловала кончики пальцев и дотронулась ими до моей щеки, и сказала:

— А теперь Ты останешься здесь и подождёшь нас, не так ли, Дженис?

Я посмотрела на неё, а потом перевела взгляд на стоявшего рядом с ней мужчину и рефлекторно отпрянула к стене. Уже почувствовав спиной камни, я поняла, что меня так напугало. Его глаза. Я разглядела в них внезапно вспыхнувшую строгость. Моментально я проскулила один раз в знак согласия. Мне были знакомы такие сигналы ещё со времени пребывания в загонах. А в голове билась единственная мысль, достаточно ли быстрым был мой ответ? С ужасом я смотрела на его поднимающуюся для замаха руку.

— Нет, не надо её бить! — испуганно воскликнула девушка. — Это же моя подруга!

Зря она это. Теперь его раздражение перекинулось на неё. Мужчина с неожиданной злостью сгрёб волосы Леди Констанция в кулак и потянул их назад и вниз, сгибая девушку в дугу, словно желая продемонстрировать красоту её форм. Она взвизгнула от боли и задрожала.

— Конечно, конечно, Господин сделает всё, чего ему хочется! — закричала Леди Констанция. — Простите меня, Господин! Но я прошу Вас не делать ей больно. Она — моя подруга.

Молодой человек всё же отпустил её волосы, и Леди Констанция, рухнув перед ним на колени, обняла в его ногу обеими руками и, прижавшись к ней всем телом, посмотрела на него снизу вверх.

— Пожалуйста, не причиняйте ей боль, — попросила она.

Мужчина строго посмотрел на меня и спросил:

— Ты просишь прощения?

Конечно, я тут же промычала один раз, и опустила голову да земли.

— А Ты, — осведомился он, обращаясь к вцепившейся в его ногу девушке, — Ты просишь прощения?

— Да, Господин, — не менее быстро ответила она.

Когда я подняла голову, она уже целовала его ноги. Конечно, это не могло не поразить меня, всё же, я впервые увидела Леди Констанцию в ногах мужчины, да ещё вытворяющую такое. Как пылко, кротко, покорно она это делала! Она что, решила, что он её хозяин? Напрочь забыла, что она — свободная женщина? Но как рабски она выглядела у его ног, совсем как прекрасная покорная рабыня!

— Вы обе прощены, — сообщил нам мужчина.

— Спасибо, Господин! — выдохнула Леди Констанция.

Молодой человек повернулся, и она вскочила на ноги, явно намереваясь пристроиться к нему сбоку.

— Ты что, не знаешь, как следовать за мужчиной? — удивился он, и Леди Констанция немедленно снова опустилась на колени. — Ты точно нуждаешься в дрессировке под плетью.

— Как я была бы рада, — еле слышно проговорила она, — если бы это Вы были моим господином, который будет дрессировать меня под плетью!

— Что? — не расслышал мужчина.

— Ничего, Господин, — прошептала Леди Констанция.

— Есть ли какая-нибудь информация относительно того, когда Ты будешь выставлена на продажу? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, — вздохнула девушка.

На его лицо словно легла тень от облака, хотя день был ясный. Судя по всему, срок разрешённого ему пребывания в городе подходил к концу, и оставаться здесь дольше он не мог.

— Тогда давай наслаждаться этим днём, — сказал он.

Леди Констанция снова вскочила на ноги, но на этот раз она не бросилась к нему, а выждала пока молодой человек не отойдёт немного вперёд и не обернётся, давая ей понять, что требуемое расстояние, на котором она должна следовать за ним, достигнуто. Вот только обернувшись, он, к немалому моему удивлению, протянул ей свою руку и мягко сказал:

— Ты сможешь следовать за мной по всем правилам в другой раз, а сегодня, я хочу, чтобы Ты шла рядом со мной.

Леди Констанцию не было нужды просить дважды. Сияя счастливым лицом, она нетерпеливо подскочила к нему и взяла за руку. По сравнению с ней мужчина казался рослым и широкоплечим, а она на его фоне выглядела такой миниатюрной, такой нежной и непередаваемо прекрасной.

Так, вместе, рука об руку, они пошли через террасу. Девушка то и дела бросала на него влюблённые взгляды. Очень немногие из людей, прогуливавшихся здесь, обращали на них какое-либо внимание. Для всех они были всего лишь господин со своей рабыней.

А я осталась стоять на коленях у кольца, глядя им вслед, пока пара неспешно удалась от меня.

Нельзя сказать, что кляп был столь уж неудобен, хотя и сидел на мне плотно и эффективно. Очевидно, этот незнакомец знал, как правильно использовать такие аксессуары, надев его на меня довольно мягко, чтобы избежать болезненных ощущений, и тем более не причинить мне вреда. Фактически, это был обычный метод, которым используют такое устройство применительно к рабыне — не безжалостно и не причиняя вреда ее, просто аккуратно, но довольно плотно и необычайно эффективно.

Как-то на меня уже надевали такой же кляп во время дрессировки в рабских загонах. Так вот этот, ничем не отличался от того.

По правде говоря, найдётся не так много вещей, столь же убедительно демонстрирующих женщине её полную беспомощность, как кляп во рту. Ещё сюда можно добавить завязанные глаза и связанные руки. А теперь только представьте, какой беспомощной чувствуешь себя, когда тебе затыкают рот, завязывают глаза и связывают по рукам и ногам. Думаю, представив себе это, уже нетрудно уяснить для себя кое-что относительно того, что это такое, оказаться в полной власти другого человека, как это и происходит с рабыней. А ведь такие страхи не просто являются обычным для неё делом, но и считаются полезными для её контроля и доминирования.

Напомню, что в тот момент я была практически обнажена. Всё, что на мне было надето, это две тряпки. Одна из них едва прикрывала мои груди, держа их высоко поднятыми. Другая, была повязана вокруг моей талии на манер юбки открытой слева. Запястья мне заковали в наручники за спиной ещё в подземельях. И в завершение меня приковали за шею к рабскому кольцу и заткнули рот кляпом.

Я с тоской смотрела вслед одетой в алое фигуре и Леди Констанции, становящимся всё меньше, по мере удаления от меня. Девушка двигалась изящно, надо признать, за последние дни, её походка и манеры стали чрезвычайно женственными, словно она открыла саму себя и расцвела. Теперь она знала, что мужчины и женщины не были одинаковыми, а разительно отличались один от другого. Но при этом они не противопоставлялись, а дополняли друг от друга. И представители обоих полов не могли быть удовлетворены до тех пор, пока не станут верны своей природе, честно и полностью верны самим себе. Интересно, а понимал ли хозяин подземелий, к каким последствиям может привести его разрешение Леди Констанции свободно ходить по городу. Ещё некоторое время я могла видеть её стройную фигурку, удалившуюся от меня настолько, что стала теперь совсем крошечной. В этот раз на ней была короткая, довольно скромная рабская туника. И это был единственный позволенный ей предмет одежды, никакого нижнего белья под ней не имелось. Признаться, я не думала, что одетый в алую тунику молодой человек, казавшийся мне человеком чести, каковыми являются большинством гореан, собирался злоупотребить доверием прекрасного, так похожего на рабыню существа. В действительности, я подозревала, что это ему, а не ей придётся накладывать на свои желания и действия жёстокие ограничения. Почти наверняка это он будет вынужден сопротивляться желаниям и предложениям женщины, которая, находясь у его ног, выглядела так, что могла быть только рабыней. Пожалуй, в сложившейся ситуации я больше доверяла ему, чем Леди Констанции. Он принадлежал, насколько я разбираюсь в людях, к тому виду мужчин, которые никогда не станут использовать чью-либо рабыню без разрешения хозяина. Вот только сможет ли он сопротивляться любви в её глазах, дрожи её тела, столь готового к ошейнику? Не исключено, что ему придётся в гневе накричать на неё, ударить по щеке или даже пинком отбросить от себя. В любом случае я была рада, что дала ей выпить рабского вина. Однако не давала покоя мыль, а что я вообще знала о нём? Что если, таков и был его план, втереться в доверие и похитить её словно некую безделушку, рабыню, например. Вдруг она уже скоро обнаружит, что её рот заткнут кляпом, руки и ноги связаны, а сама она упакована в плотно затянутый рабский мешок. Но сможет ли он вывезти женщину из города? Признаться в этом я очень сомневалась. Это же не был некий заурядный город. А что если они попытаются убежать вместе? Что если именно в этом и состоит их план? Что будет, если мы не вернёмся в подземелья к пятнадцатому ану? Не в этом ли было значение замкового кляпа, с которым я, обнаруженная здесь после обнаружения нашей пропажи и поисков со слинами, всё равно окажусь неспособна дать какую-либо вразумительную информацию, пока с меня не срежут кляп? Однако, на самом деле, я не думала всерьёз, что они попытаются сбежать. Уверена, что он, будучи воином, если судить по цвету его одежды, конечно, понимал, насколько плотно контролируются подступы к городу. Тут и патрули на тарнах, и посты наблюдения, да и просто опасности, подстерегающие в горах. Мне вообще казалось маловероятным, что кто-либо смог бы выжить в них. А если девушка ему небезразлична, то станет ли рисковать ею, устраивая похищение? Стрелы преследователей не будут выбирать, кого поразить его или её. Но не планировала ли сама Леди Констанция, ускользнуть от него и попытаться убежать самостоятельно? Тоже не вариант. Она уже не была такой наивной дурочкой, как прежде. Конечно, теперь она понимала значение столь откровенного предмета одежды позволенного ей, как и значение ошейника на своём горле. В конце концов, этим утром в разговоре с хозяином подземелий, она признала, что «выглядела как рабыня». Значит, она прекрасно сознавала, что у таких как она нет никаких шансов на побег. Кроме того, её держали здесь куда более прочные цепи, выкованные из её мягкости, женственности, желания служить, потребности в любви, зарождающегося осознании своей природы, приближающегося понимания того, кем она была на самом деле, кем должна быть, и кем хочет быть. Теперь, везде, где бы она ни оказалась, она будет знать, кто она такая, ибо она уже пришла к пониманию того, что она принадлежала к тому виду женщин, чья судьба босиком подняться на сцену рабского аукциона, и покорно стоять там, в ожидании максимального предложения.

Уже дойдя до самого края террасы, Леди Констанция обернулась и помахала мне рукой.

Я кивнула ей в ответ головой. Это было единственное доступное мне движение, и, честно говоря, я сомневалась, что она смогли рассмотреть его на таком расстоянии. Наконец, они скрылись из виду.

А ведь день только начинался. Я посмотрела вверх и по положению солнца прикинула, что ещё не было девятого анна, то есть, оставалось ещё больше ана до гореанского полудня. Вообще, сутки здесь принято делить на двадцать часов, по-местному — анов.

Сев спиной к стене, я вытянула и расслабила ноги, делая вид, что не замечаю того, какие заинтересованно оценивающие взгляды кидают на меня, проходившие мимо мужчины. В этом мире, мужчины вообще не испытывают особого смущения рассматривая рабынь.

Ближе к полудню к соседнему кольцу приковали ещё одну рабыню, однако не прошло и ана, как вернулся её хозяин и забрал её. Глядя ей вслед, я не могла не признать того, что ноги её были превосходны.

Становилось всё теплее, вскоре воздух и камни прогрелись настолько, что я решила лечь под кольцом. Солнечный свет был так ярок, что волей-неволей пришлось закрыть глаза, но даже сквозь сомкнутые веки ставший красным свет оставался достаточно ярким. Тогда я перевернулась на бок, прислонившись спине к стене.

Я думала о Леди Констанции и одетом в алую тунику незнакомце. Так с мыслями о них, я не заметила, как заснула.

Глава 24

Из сна меня буквально выдернул металлический звон. Кто-то часто бил в сигнальный рельс. Странно, подумала я, считая удары, не может быть, чтобы я проспала столько. Да и солнце стояло довольно высоко. Конечно, полдень уже далеко позади, но и до вечера ещё очень далеко!

Окинув взглядом террасу, я увидела двоих мужчин, бежавших так быстро, что их туники надувались пузырём на спине. Чуть дальше я заметила женщину. Она тоже куда-то отчаянно спешила. Бежала так, что забыла придерживать свои развевающиеся одежды сокрытия.

— Смотрите! — послышался чей-то крик. — Смотрите!

Кричал мужчина, стоявший перед балюстрадой, указывая рукой вверх и вдаль, в направлении гор. Внезапно до меня дошло, что разбудивший меня звон, вовсе не означал наступление следующего ана. Это был сигнал тревоги!

Я поднялась на колени, потом встала на ноги. Леди Констанция, спасибо ей за это, оставила достаточно длины поводка, чтобы я могла нормально стоять у кольца. Теперь я поняла, что звон слышится со всех сторон, похоже, что звонили все колокола и сигнальные рельсы в городе.

— Вон там! — снова крикнул тот же мужчина у балюстрады.

Отойдя от стены насколько позволяла цепи, даже немного натянув её, я поднялась на цыпочки.

Наконец, я смогла увидеть далеко в небе цепочку тарнов, стремительно двигавшихся в направлении города, но держа значительно правее, явно не к посадочной площадке, которая находилась рядом с этой террасой, сразу за мостом. Точно сосчитать их на таком расстоянии было сложно, но можно было смело утверждать, что если их и было больше пары десятков, то не на много.

Они не из этого города, поняла я. Это — чужаки! Это — набег! Им как-то удалось миновать посты в горах незамеченными и прорваться сквозь патрули!

Стоя на носочках и вытянув шею, я не отрывала глаз от бороздивших небо гигантов. На таком расстоянии, могло показаться, что они двигались достаточно неторопливо, но я-то понимала, насколько обманчиво было это впечатление. На самом деле их плотный строй стремительно резал воздух, держа направление на некую, одним им известную точку города, лежавшую где-то правее этой террасы.

Вероятно, прежде они перемещались только по ночам, шаг за шагом подбираясь к Треву, скрываясь в ущельях с рассветом, чтобы с наступлением темноты сделать ещё один бросок, приближавший их к черте города. До заката оставалось ещё три ана. Возможно, это было именно то время, которое они выделили для своего дела, по окончании которого, независимо от того, каким оно могло быть, рейдеры могли бы попытаться уйти под покровом темноты.

Я испуганно шарахнулась к стене. Лязгнула цепь, ударившаяся о камни. Гигантская стремительная тень скользнула по террасе. Это был тарн с воином этого города в седле, торопившийся на перехват налётчиков. Следом за первой, на поверхности террасы мелькнули ещё две тени. Ещё два тарнсмэна спешили в бой. Прямо надо мной, один из тарнов оглушительно закричал. От невероятно громкого, пугающе пронзительного звука у меня заложило уши.

Но что могли два десятка мужчин, если больше, то не на много, сделать против целого города?

Отряд тарнов наконец исчез из поля зрения.

Судя по всему, это мог быть лишь символический набег, ответная мера, демонстрация возможностей в лучшем случае

Колонна гвардейцев спешно пересекала террасу.

Несколько мужчин выскочили из зданий, кое-кто из них поспешили к балюстраде, другие побежали к мосту, ведущему к посадочной площадке. Однако, что бы там ни происходило, или не происходило в других частях города, похоже, этот район оно обошло стороной. Люди уже успокоились, паники не было. Я даже увидела свободную женщину в одеждах сокрытия спокойно выходившую на террасу.

Ещё несколько тарнов из сил обороны города взлетели с соседней площадки и, резко набирая скорость, устремились вверх. Меж тем звон сигналов тревоги продолжал звучать.

— Что это было? — выкрикнул один из мужчин.

— Чужаки! Тарнсмэны! — послышался ответ.

— Набег, — пояснил другой голос.

— Откуда? — удивился спрашивавший.

— Понятия не имею, — ответили ему.

— Сколько их было? — не отставал он.

— Очень немного, — сообщил ему кто-то.

— Двадцать, максимум тридцать, — уточнил другой.

— Так мало? — воскликнул мужчина. — Должно быть это безумцы!

— Не может быть, чтобы они интересовались нападением на город, — заявил другой.

— Тогда, может это просто караван тарнов, приближающийся к городу! — предположил первый мужчина.

— У него был бы свой эскорт, — проворчал третий.

— В списках нет никаких караванов, — заметил четвёртый, одетый в одежды синего цвета с закатанными рукавами.

— И чего им тут надо? — спросил первый собеседник.

— Может, женщин? — предложил самое простое объяснение третий.

Я прижалась спиной к стене. Мне как никому другому, причём на собственном примере, было известно, что эти мужчины рассматривали нас как трофей, послушную, обучаемую и соблазнительную добычу. Мы быстро учились служить нашим владельцам. В действительности, женщины, такие как я, рабыни, фактически считались здесь домашними животными, а потому являлись самой, что ни на есть, законной добычей, в самом бесспорном, буквальном и очевидном смысле, столь же законной здесь, как в другом мире и в другое время были коровы для гуннов, или кони для индейцев. Разумеется, мы были далеко не единственным видом животных, которые считались добычей. Просто одним среди многих других, среди которых числились даже могучие тарны. И, как уже было указаны, мы были завидной добычей, не самой привилегированной. Здесь, в этом мире, даже свободная женщина считается трофеем.

— А куда они направлялись? — осведомился второй из беседовавших.

— Туда! — махнул рукой тот, что был в синей одежде, указывая направо.

— Точно, — уверенно подтвердил третий.

— Там же рабские загоны! — воскликнул первый.

— Верно, — согласился второй.

— Но это — просто безумие, — отмахнулся тот, что в синем. — Там полно охраны.

— Так они и есть безумцы, — пожал плечами третий.

— Смотрите! — привлёк их внимание мужчина доселе в разговор не вступавший, указывая в небо. — Вон прибыли наши парни!

— А Ты уверен, что это точно наши? — поинтересовался у него первый.

— А Ты что, вымпелов не видишь? — обиженно буркнул тот.

Я снова поднялась на цыпочки, чтобы посмотреть поверх голов собравшихся здесь мужчин. Да, небо над городом заполнилось птицами, вероятно, на отражение набега вылетело не меньше сотни тарнсмэнов сразу.

Судя по всему, они преследовали ту группу, что пролетела раннее.

— Не завидую я тем бедным слинам, — усмехнулся человек в синем. — Сейчас от них полетят пух и перья.

Хотя ни один из них, казалось, пока не обращал на меня внимания, но я подумала, что для меня будет лучше встать на колени. В конце концов, я находилась в присутствии свободных мужчин.

— Пора бы им уже прекратить трезвонить, — поморщился первый из мужчин.

— Э нет, — протянул второй. — Пусть звонят, в городе следует быть бдительными.

— Да к настоящему времени всё уже может быть закончено, — отмахнулся третий мужчина.

В его утверждении был резон, подумалось мне, особенно если чужаки действительно, собирались напасть на загоны. Там, насколько я знала, не протолкнуться от охранников, да и сами здания в плане обороны представляют собой крепкий орешек. Помимо этого, туда устремились тарнсмэны и гвардейцы со всего города, и, несомненно, к настоящему времени были уже там. Правда, всего несколько мгновений назад я заметила в небе группу тарнсмэнов спешивших в том направлении даже из этой части города.

— Думаю, можно расходиться по домам, — усмехнулся первый мужчина.

— Но почему такой маленький отряд попытался достичь города? — полюбопытствовал второй. — И почему, они таким малым числом, решили напасть на дома работорговцев?

— Сумасшедшие, — пожал плечами третий.

— Или пьяные, — предположил пятый и окинул меня заинтересованным взглядом.

Я быстро опустила голову, опасаясь встретиться с ним глазами.

— В любом случае, уже всё закончилось, — заявил первый.

— Мы этого пока не знаем, — напомнил ему четвёртый, тот, что в синем. — Там всё ещё может идти бой.

— Да их там было меньше полусотни, — отмахнулся третий.

— Я тоже думаю, что всё уже позади, — сказал пятый.

Почти сразу после его слов тревожный звон, до того нёсшийся со всех сторон, начал стихать. Один за другим сигнальщики прекращали бить в свои рельсы и гонги.

— Ну, что я говорил, — довольно кивнул первый. — Всё уже закончилось.

И мужчины, пожелав друг другу всего хорошего, начали расходиться в разные стороны.

Я подняла голову. Солнце ещё стояло довольно высоко, до вечера было не близко, можно сказать, что день в самом разгаре.

Интересно, продолжался ли сейчас бой где-то в другом месте? Летели ли стрелы, звенела сталь и окрашивались в красный цвет камни мостовой?

Довольно странно было чувствовать себя, находясь здесь, под тихим и спокойным небом, таким голубым и безоблачным, и знать, что где-то неподалёку, возможно в загонах, происходило нечто ужасное. Но вскоре смолкли последние сигналы. Наверное, теперь всё закончилось.

Я села и расслаблено привалилась спиной к стене. Интересно, где сейчас были Леди Констанция и её одетый в алое товарищ? Можно было бы предположить, что они спрятались где-нибудь с первыми ударами сигналов тревоги. Хотя, зная местных мужчин, я склонялась к версии, что он заковал девушку в наручники, а сам бросился выяснять причины переполоха. Или он мог накинуть один браслет на её левое запястье, а другой к пруту какой-нибудь крепкой решётки, или, поставив мою подопечную на колени перед колонной, приказал девушке обнять ёё и надел на запястья наручники.

Люди вернулись к прежним занятиям, кто-то спешил по делам, кто-то просто неторопливо прогуливался по террасе. Я же расслабилась, закрыла глаза и подставила лицо под тёплые лучи солнца.

— Смотрите! — внезапно раздался взволнованный мужской голос, прилетевший откуда-то со стороны балюстрады.

Едва открыв глаза, я тут же вскочила на ноги, пока ещё не понимая охватившего меня внезапного беспокойства. Я посмотрела в том направлении, в котором указывал мужчина, стоявший у балюстрады, но ничего не увидела. Туда же были направлены взгляды многих людей, находившихся в данный момент здесь. Некоторые из них быстро направились к балюстраде, другие просто обернулись, но оставались стоять там же, где их застал крик.

— Смотрите туда! — снова прокричал мужчина.

И в этот момент я смогла разглядеть то, на что он пытался обратить внимание окружающих.

На ярко голубом фоне неба чернело множество точек. Тарны! Они были ещё очень далеко и казались совсем крошечными.

— Это тарны! — воскликнул другой мужчина, тоже подняв руку и указывая в том направлении.

Ещё двое подбежав к балюстраде, вскинули руки ко лбам, пытаясь разглядеть подробности.

На таком расстоянии было трудно оценить численность приближающегося отряда, но их было однозначно больше, чем в первый раз. И это уже были не просто чёрные точки в небе, они быстро увеличивались в размере. Даже мне было понятно, что они стремительно приближались. И чем ближе, тем яснее становилось то, что тарнов в этой группе, было не просто больше, чем в первом отряде, а значительно больше, причём в разы. Однако точно оценить их количество по-прежнему было очень трудно. Тому было две причины: их построение, и направление их движения. Так же, как и первый отряд, они держались одной плотной колонной, только на этот раз их строй двигался не направо, как их предшественники, что давало возможность довольно точная оценить их количество, а прямо сюда. Если бы тот человек, что заметил их первым, не посмотрел точно в эту точку неба, то, скорее всего, в тот момент он просто не заметил бы их. Тем более что они держались на бреющем полёте, прижимаясь к склонам гор. Навскидку, от поверхности их отделяло не больше пары сотен ярдов. Время от времени они вообще, спускались ниже, теряясь на фоне красноватых гор за их спинами.

— Они летят в этом направлении! — воскликнул один из мужчин на террасе, придя к тому же выводу что и я.

— Уходи, — бросил другой мужчина свободной женщине, замершей рядом с ним. — Покинь террасу и скройся внутри здания!

— А ну беги отсюда! — закричал третий, перехватив мальчишку, с воздушным шариком в руке пробиравшегося к балюстраде

— Так ведь нет никакой опасности! — попытался успокоить их какой-то горожанин. — Никто же не бьёт в набат!

— Это, скорее всего, возвращаются наши парни! — поддержал его другой. — Или припозднившийся отряд с границы, преследовавший тех чужаков!

— Расходитесь! Расходитесь! — закричал гвардеец, появившийся около балюстрады. — Быстрее! Быстрее!

Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что тарны приближались с огромной скоростью.

— Прочь отсюда! — рявкнул гвардеец, фактически отбросив человека от балюстрады, что вообще-то крайне редко можно безнаказанно сделать со свободными людьми.

Если у приближающихся всадников были вымпелы, то они их ещё не развернули. Безусловно, обычно это делается только в ситуациях, когда опознание необходимо или важно. Можно было бы также упомянуть и о том, что развёрнутый и развевающийся вымпел на большой скорости просто мешает в полёте. Кроме того, совершенно очевидно, что такой вымпел будет изрядной помехой для тарнсмэна в случае внезапного нападения. Как результат, знаменосцу требуется охрана, обычно его страхуют четверо его товарищей, в обязанность которых входит защита того бойца, который демонстрирует вымпел. Но в целом, актуальные приказы в полёте обычно передаются звуковыми, а не визуальными сигналами. Так что чаще для этих целей используются не вымпелы, штандарты или флажки, а тарновые барабаны, трубы, свистки и так далее. Хорошо обученные птицы зачастую, как мне говорили, даже оставшись без наездника, будут слушаться таких сигналов, как атака, поворот в том, или ином направлении, горка, пике, отход и тому подобным. Кроме того, при спокойном полете тарновые барабаны могут быть использованы, для того чтобы задавать птицам ритм удара крыльями.

— Уходите! — уже в полный голос орал гвардеец.

— Так нет же сигнала тревоги! — попытался протестовать кто-то.

— Прочь отсюда! — не выдержал солдат.

Я заметила, что одна из женщин развернулась и поспешила с террасы.

— Вон, смотрите! — воскликнул какой-то горожанин. — Видите? Вымпелы! Это цвета Трева!

Его слова потонули в восторженном рёве присутствовавших на террасе.

Вот только отряд не перестал двигаться в нашем направлении.

— Бегите же отсюда! — в отчаянии завопил гвардеец. — Бегите!

— Зачем? — удивлённо спросил его мужчина.

— Посмотри туда! — указал ему на приближающихся тарнов другой.

— Видишь, какие там вымпелы! — воскликнул третий.

— Идиоты! — простонал гвардеец. — Бегите отсюда!

Внезапно, вверху, в каких-то ярдах над нашими головами раздались ужасные звуки. Клёкот тарнов и удары их гигантских крыльев. Мне показалось, что один из монстров издал свой дикий крик прямо над моей головой. На моих глазах, словно в замедленной съёмке, у тарна отделилось и, кувыркаясь, полетело вниз одно из крыльев, срезанное почти невидимой, звонко запевшей противотарновой проволокой. Сама птица, не переставая дико кричать от боли, рухнула вниз, на террасу, орошая всё вокруг пульсирующей струёй крови. Другой гигант, запутавшись в проволоке, отчаянно бил крыльями, пытаясь вырваться на свободу, но только в кровь резал своё мощное тело и разбрасывал вокруг себя ошмётки перьев. Ещё один тарн плавно спланировал, а затем, резко ударив крыльями, завис над террасой и, схватив окованными железом когтями проволоку, ударил крыльями снова, взлетая и вырывая её. Два следующие птицы ворвались в уже образовавшуюся брешь.

В одно мгновение терраса заполнилась бегущими и кричащими в панике людьми. У меня зарябило в глазах от мельтешения одежд всех расцветок. Посреди террасы кричал и бился тарн, потерявший крыло, внося свою лепту во всеобщий переполох. Ещё один тарн прорвался сквозь брешь в проволочном заграждении.

В следующий момент солнце закрыла огромная тень. Крупный тарн завис над террасой. С его шеи вниз полетели верёвки, по которым на поверхность соскользнули не меньше полудесятка воинов. Гвардеец, прежде уговаривавший у балюстрады людей покинуть террасу, выхватил меч и бросился к месту их высадки.

Я в ужасе вжалась спиной в камни, к которым была прикована цепью, пытаясь стать ещё меньше, чем была. Но это помогло слабо, меня то и дело задевали и пихали люди, бежавшие вдоль этой стены. Кое-кому уже удалось добраться до моста, и теперь они бежали по нему. Часть бросилась в другую сторону, пытаясь пробиться к лестнице в конце террасы.

Всё больше и больше тарнов врывалось в пробитую в обороне брешь и приземлялось на террасу. В то время как высадившиеся с птиц десантники прорывались к столбам, поддерживавшим проволоку. Другие воины спускались к натянутым проводам по верёвкам, сброшенным с зависших в воздухе тарнов, с большими двуручными ножницами. Часть из спешившихся рейдеров, раскручивали грузики на верёвках, собираясь забросить их на заградительную проволоку, по-видимому, чтобы натянуть и сделать более уязвимый для тех, кто будет её резать.

Остолбенев от ужаса, я увидела, как одни из тарнов, приземлившись на террасу, тут же подхватил клювом человека, тряхнул головой, и то, что полетело в стороны, было уже двумя окровавленными кусками мяса. Другой тарн, приземляясь, успел схватить когтями сразу четырёх мужчин, смяв их тела, словно комки бумаги. Теперь гигант стоял посреди террасы, крутя головой и внимательно осматриваясь по сторонам, сверкая горящими дикой злобой глазами.

К этому времени на террасу уже высадилось не меньше полусотни нападавших. Кое-кто из них по-прежнему оставались в сёдлах, остальные спешились и рассыпались по округе. А со стороны гор всё прибывали и прибыли тарны. Я ни сколько не сомневалась, что большинство из них скоро будет здесь, где была пробита, и теперь активно расширялась брешь в проволочном заграждении. Высадившиеся бойцы уже, сметя неорганизованное сопротивление, пробились к столбам и торопливо резали проволоку. Послышался истошный женский визг, кровь, хлеставшая из раны искалеченного тарна, окатила пробегавшую мимо женщину. К бившейся в страдании птице подскочил один из тарсмэнов и, одним ударом меча рассёк её горло. Женщина не мешкая ни секунды, бросилась в сторону лестницы. Со всех сторон летели отрывистые команды. Краем сознания я отметила, что акцент мне совершенно не знаком. К этому моменту, на террасе главным образом остались только вторгшиеся чужаки. Горожане, находившиеся здесь до начала атаки, в большинстве своём сбежали. Большинство, но далеко не все. То тут, то там, во множестве мест террасы были разбросаны изломанные, окровавленные фигуры.

На глаза попался воздушный шарик, тот самый, который был в руке у мальчишки. Ветер, неторопливо вращая, нёс его через террасу. Гвардеец, кричавший и пытавшийся вразумить своих сограждан у балюстрады, теперь, в луже крови лежал всего в нескольких ярдах от меня. Рядом с ним валялись тела двух, убитых им, нападавших. Только сейчас до меня дошло, что воздух просто звенит от набата.

Насколько я могла судить, все силы обороны этой части города были брошены на защиту рабских загонов. Но сейчас звонари снова били тревогу. Можно было не сомневаться, что не пройдёт и нескольких минут, как отряды защитников города будут собраны для отпора основным силам вторжения. Внезапно я почувствовала запах дыма. Но что если тарнсмэны Трева, те, что были поблизости, до сих пор гоняются за тем, первым отрядом? Что, если их увели далеко в горы? Смогут ли они услышать сигналы, раздававшиеся в городе, оставшемся далеко позади? Успеют ли они вернуться? А если они уже так далеко, что не слышат сигналов? Вспомнят ли о них? Догонит ли их посыльный? И сколько времени потребуется тогда, чтобы догнать, а затем возвратиться? Да и согласятся ли командиры группы преследования вернуться в город? В конце концов, у них могут быть иные приоритеты. Насколько я понимала, преследовать вторгшийся отряд следовало предельно упорно и неустанно. Ведь основной целью этого преследования было сохранение тайны местоположения города. Уйди один, и позже он станет проводником для тысяч. Однако сейчас в городе уже находилось множество чужаков, соответственно, если рассуждать здраво, вероятность того, что тайну города удастся сохранить, становилась призрачной. А с другой стороны, не были ли они теперь, в некотором смысле, окружены, пойманы в ловушку? В конце концов, не все же бросились в погоню! Кто-то из тарнсмэнов должен был быть оставлен в городе. Конечно, должен! К тому же, здесь должно быть много и наземных войск. Где-то же должны быть многочисленные гвардейцы, копейщики, лучники. Только вот каким образом они могли узнать, где находились злоумышленники? А до темноты, судя по всему, оставалась всего пара анов.

Теперь, насколько я могла судить в своём полуобморочном состоянии, количество высадившихся на террасе чужаков приближалось к полутора сотням. Большая часть из них спешились и рассредоточились по площадке, но кое-кто оставались в сёдлах. Явно выделялся из общего фона один из оставшихся в седле. Сразу было видно, что это кто-то из командиров нападавших. Мужчина что-то нетерпеливо кричал и активно размахивал руками в разные стороны. До меня долетали обрывки его команд, но, что именно он приказывал, я разобрать не могла. Зато его прекрасно понимали вторгшиеся чужаки и, в ответ на каждую его команды или жест, кто-то срывался с места и бежал исполнять. Сразу несколько человек, послушных его приказу, начали врываться в здания, примыкавшие к террасе. Кто-то бросился к лестнице на другом конце площади. А несколько человек повернулись ко мне. К этому моменту я уже лежала у подножия стены, подтянув стиснутые колени к груди, фактически сжавшись в комочек. Заметив идущих в мою сторону воинов, я испуганно уставилась вниз, в каменные плиты. Каково же было моё облегчение, когда они просто пробежали мимо меня. Когда я осмелилась поднять оторвать глаза от пола, то поняла, что одна группа занимается возведением баррикады перед лестницей, а другая, та, что пробежала мимо меня, вероятно, даже меня не заметив, сейчас блокировала мост. Это были две основных точки доступа в террасу. Безусловно, оставалась возможность попасть сюда и некоторыми другими способами, менее удобными способами, например по узким переходам, снизу через балюстраду, с соседних крыш или пройдя сквозь некоторые из домов, имевших по несколько входов.

На поверхности террасы, казавшейся теперь непривычно пустынной, среди раскинувшихся окровавленных тел, я заметила несколько валявшихся, ставших теперь ненужными, вымпелов города, тех самых, которые были развёрнуты ими при приближении к городу. Также, тут и там, на камнях, поблёскивая в косых лучах заходящего солнца, были разбросаны спутавшиеся обрезки противотарновой проволоки.

Признаться, мне это вторжение казалось совершенным безумием.

Ведь если посчитать всех нападавших, тех, кто высадился, тех, кто кружил над городом и даже тех, кто увёл за собой часть сил обороны, то здесь не набралось бы и двух сотен бойцов. Совершенно очевидно, что они были просто не в состоянии взять, тем более, удержать город.

Я увидела, как один из чужаков поджёг факел, и, сопровождаемый двумя товарищами, поспешил с ним к одному из выходивших на террасу зданий. Что они собирались делать? Вот боец с факелом вошёл в здание. Помнится, ранее я уже обращала внимание на то, что в воздухе запахло гарью. Это предполагало, что местами действительно начинали разгораться пожары. Но не могли же они всерьёз надеяться на то, что им удастся сжечь город. Даже если они готовились именно к этому, рассчитывать на то, что им это удастся, было бы крайне опрометчиво, в лучшем случае у них был шанс устроить пожар в паре районов, штурмуя одно здание за другим и поджигая их. Дело в том, что во многие гореанские дома не так-то просто войти. Доступ во многие вообще возможен только посредствам мостов, зачастую расположенных высоко над землей. Эти мосты не только удобно оборонять, но и легко разрушить. К тому же, стены зданий и башен этого города были целиком построены из камня, и поджечь их можно было только изнутри. Да и то, это было не то место, где можно было бы устроить стихийное бедствие одной единственной лампой, которую смахнули рукавом со стола, или лучами солнца направленными линзой на солому.

Но если они не могли, ни взять город, ни разрушить его, тогда каковы были истинные цели их прибытия сюда? Остаётся только золото или женщины, заключила я.

Как раз в тот момент, когда мне пришла в голову эта мысль, я увидела, что слева от меня один из налётчиков тянет за волосы к центру террасы свободную женщину, капюшон и вуали с которой были сорваны. Подведя трофей к офицера, он бросил её на колени перед ним. С другой стороны появился ещё один солдат с другой свободной женщиной. Эта так же лишилась достоинства её капюшона и вуали. Кроме того, ей пришлось идти за своим захватчиком, низко согнувшись в поясе. Она торопливо семенила рядом с мужчиной, левая рука которого была погружена в её волосы. Он удерживал её голову у своего бедра. Это — самое распространённое положение, в котором водят рабынь. В загонах меня саму довольно часто переводили в таком виде с одного места на другое. Должна заметить, это очень болезненно. Обнажённый меч, который налётчик держал в правой руке, был красным от крови. И эта женщина была брошена на колени к ногам офицера вслед за первой.

Да, решила я, они здесь ради женщин и золота! Однако, почему тогда эти женщины до сих пор не раздеты. Их даже не связали и не заковали в цепи. Никто не спешил привязывать их поперёк сёдла или к кольцам по бокам. Кстати, я не заметила, чтобы к тарнам рейдеров была привязана хоть одна корзина. Как не увидела я ни драгоценных блюд, ни серебряных канделябров, ни золотых кубков. Или это пока ещё не принесли? И как они собирались доставлять все эти товары, добычу, драгоценный металл, нежную плоть, дорогие ткани и редкие специи, туда, откуда эти налётчики прибыли? Или они решили, что это будет так легко сделать?

Да воины Трева могли бы обрушиться на них в любой момент!

На какое иррациональное и маловероятное число они поставили свои жизни в этой сумасшедшей рулетке гор и стали? На что они надеялись? Какое попрание всех военных, политических и экономических факторов они задумали! Неужели так трудно было посчитать, насколько велика вероятность проигрыша? Разве настолько сложно было прикинуть скорость птиц, расстояние до безопасных мест, численность и решимость преследователей? Они что, надеялись встретить здесь простаков готовых предоставить им шанс на выигрыш в этой игре?

Помнится, один из мужчин у балюстрады, то ли в шутку, то ли всерьёз, предположил что налётчики были пьяны. Однако бравада пьяного веселья могла бы быть достаточной причиной для внезапного штурма стены или ворот, но на ней одной невозможно будет в течение многих дней вести такой крупный воинский отряд через горы, скрываясь днем и перемещаясь ночью. Тогда что? Выходит, прав был другой горожанин, заявивший, что они должно быть безумцы? То есть получается, что все они, или, по крайней мере, некоторые, но самые главные из них, действительно, безумцы? Неужели пара женщин, мешок тарелок, пригоршня драгоценных камней, стоят их жизней? Они что, оценили свои жизни так дёшево? Но тогда, получается, подумала я, что они и правда, сумасшедшие.

А на меня вообще никто не обращал внимания. Так что я несколько успокоилась и встала на колени, прижавшись спиной к стене. Вскоре из двери одного из домов по левую руку от меня, вытолкнули группу людей и погнали к центру террасы, где находился командовавший отрядом вторжения офицер. Там уже собралось порядка трёх, а то и четырёх десятков пленников. Их сгоняли в центр террасы. Все они были сбиты в плотную кучу и поставлены на колени. Две женщины, которых привели ранее, теперь оказались почти в середине их круга. Чужаки стояли по периметру с обнажёнными мечами.

Нет, в конечном счёте, они не могли быть безумцами, заключила я, по крайней мере, не больше всех остальных.

Как ни странно, но женщины в группе пленников по-прежнему оставались одетыми. Конечно, с них ещё успеют сорвать одежду и, оценив по достоинству, закрепить к сёдлам и доставить к месту назначения, будь то тренировочные загоны или сразу невольничий рынок. Но пока они были одеты.

Но то, что произошло дальше, опрокинуло всю логику моих построений. Одного мужчину выдернули из сбитой в круг группы пленников и бросили перед офицером или командиром налётчиков. А мгновением спустя я уже отчаянно вжималась в стену, ошеломленная произошедшим на моих глазах. Офицер, без лишних слов, вонзил меч в стоявшего перед ним на коленях пленника. Следом за первым, к его ногам швырнули второго, которого ждала та же незавидная участь. Из круга послышались крики ужаса. Люди заволновались, напряжение нарастало. Воины, стоявшие в оцеплении, подняли мечи, демонстрируя готовность зарубить любого, кто попытается вскочить, или броситься бежать.

А в следующее мгновение мои глаза полезли из орбит. К моему удивлению и ужасу из кучи пленников выдернули женщину. Уже в следующую секунду она рухнула на камни, проткнутая мечом. Это была женщина!

Я в исступлении принялась тянуть кисти из сомкнутых на запястьях браслетов. Единственное чего я добилась, это причинила себе боль. Такие аксессуары, точно подогнанные и прочные, удерживают нас с совершенством. Рефлекторно вскочив на ноги, я шарахнулась в сторону, но ошейник поводка, плотно прижавшись к боковой поверхности шеи, чуть выше стального ошейника кейджеры, не дал мне удалиться от кольца. Звякнули звенья поводка, да скрипнуло кольцо, оттянутое от стены, повернувшись вверх, вот и всё чего я достигла. Как и прежде надёжно удерживаемая на своём месте, я беспомощно сползла по стене, снова оказавшись на коленях. Цепь сразу ослабла, опускаясь с ошейника поводка за моей спиной вниз, почти до земли и потом поднимаясь к кольцу.

Я увидела, как из одного из зданий выскочила совсем молоденькая рабыня. Опешив поначалу от увиденной картины, она тут же впала в панику и беспорядочно заметалась из стороны в сторону, словно напуганное, сбитое с толку животное. Однако в конечном итоге, ей хватило ума, или удачи разминуться с чужаками, которые, впрочем, не обратили на неё особого внимания, и убежать в сторону моста. Должно быть, она натолкнулась на мужчин и там, поскольку вскоре я увидела её бегущей обратно. Девушка бросилась было пересечь террасу по направлению к лестнице, но, уже через мгновение, замерла на месте. Там тоже были чужаки. Тогда она просто отбежала к балюстраде и, присев на корточки, испуганно задрожала, стараясь сделаться маленькой и незаметной. Кстати, и это не могло не удивлять, не смотря на её метания, на виду у всех, её никто не преследовал, и даже не остановил окриком. И это было выше моего понимания. Более того, ни один из рейдеров не подошёл к ней, после того как она остановилась с верёвкой или цепью. А, между прочим, её ноги были превосходны. С любой точки зрения она не могла не быть признана достойной интереса. Можно было не сомневаться, что, будучи выведена с цепью шее, на сцену торгов, послушная и направляемая плетью аукциониста, она побудит весьма энергичные предложения цены. Но, несмотря на все свои совершенно явные достоинства, она сидела у балюстрады и дрожала словно в лихорадке. И никому до неё не было никакого дела!

Из группы пленников выдернули ещё одного мужчину. Через мгновение он уже бился в агонии, а на камнях вокруг его тела растекалась лужа крови.

Внезапно террасу стремительно перечеркнула огромная тень. Я испуганно запрокинула голову. Тарнсмэн. Над нами пролетел тарн. Несомненно, воин этого города! Многие из чужаков тоже, подняли головы, проводив его хмурыми взглядами. Если у защитников города к этому моменту и были какие-либо сомнения относительно местоположения налётчиков, что мне казалось сомнительным, то теперь они были рассеяны. Конечно, городская гвардия к настоящему времени должна была прийти в себя и начать действовать. Кроме гвардии, на стенах города постоянно дежурили воины. И хотя в их обязанности входила оборона от нападения извне, но что мешало им показать себя грозной силой и в бою с противником, прорвавшимся на улицы? Гвардейцы и воины, даже по отдельности числом значительно превосходили напавших на город чужаков, не говоря уже об их объединённой силе. Почему же тогда налётчики не улетали? Они что, не понимали той опасности, в которой они находились?

Между тем, от меча офицера пал очередной горожанин, а затем ещё одна женщина.

Из двери здания выбежали две рабыни. Так же, как и их предшественница, они сначала задёргались, не в силах решиться, куда им бежать, но быстро поняли, что некуда. Одна из них, рыжая, отбежала к стене и, упав на живот под рабским кольцом, прикрыла голову руками. Она лежала ярдах в двадцати слева от меня. Другая девушка, блондинка, ещё мгновение пометавшись из стороны в сторону, наконец, бросилась к балюстраде, присоединившись к той рабыне, что уже сидела там. Деваться им было некуда. По ту сторону балюстрады тоже была терраса, вот только до неё было не меньше ста футов отвесной стены. Ни один из налётчиков, так и не проявил какого-либо интереса к кейджерам. А ведь все они, впрочем, как и большинство таковых в этом городе, имевшем возможность выбирать для себя только самое лучшее, явно были высочайшего качества.

Вот ещё один мужчина, выхваченный из заметно поредевшей группы, оказался под мечом офицера.

Это выглядело какой-то безумной формой репрессалий, подумала я, с ужасом глядя на то, как людей выводят одного за другим и режут как скот на бойне.

Но заслужили ли граждане Трева такое наказание в своём собственном городе? Судя по тому, что я наблюдала, да. И это было странно. Я не могла осмыслить происходившего на моих глазах. Ведь в побуждениях воинов Трева, насколько понимала их я, преобладали чисто экономические причины. Ну не верила я, что они, при всей их разбойничьей натуре, повели бы себя подобным образом, устроив где-нибудь резню и пожары. Они были выше этого! В особенности я не ожидала, что они обагрят свои мечи кровью женщин. Женщины, с точки зрения мужчин Трева, как и с точки зрения большинства мужчин этого мира, всегда рассматриваются, как объект для других целей.

А резня между тем продолжалась, и вот уже очередной мужчина упал на камни от меча офицера.

Но если это была просто резня, если в головы этих мужчин пришла безумная мысль превратить это место в бойню, почему бы им просто всем вместе не напасть на притихшую группу, стоящих на коленях и не сопротивляющихся пленников? Почему не закончить это несколькими беспощадными ударами мечей, быстро залив террасу кровью? Кстати, а зачем было вообще напрягаться, выводя на террасу всех этих людей, если можно было зарезать их там, где обнаружили? К чему вся эта нарочитая демонстративность?

Распахнулась дверь, и я увидела ещё одну группу горожан, появившуюся из здания. В ней было уже меньше пленников, чем сидело на террасе до начала экзекуции. Возможно, они были взяты в одном из зданий, оказавшись отрезанными от чёрного хода. В этой группе, среди двадцати или тридцати мужчин, женщин и даже нескольких детей, мелькали обнаженные ноги и руки пяти, одетых в туники рабынь. Туники, по крайней мере, двух из них были шёлковыми. И этих женщин, этих испуганных рабынь, считавшихся не выше животных, гнали плечом к плечу со свободными людьми.

Слева, из-за угла здания, к стене которого я была прикована, послышался звон стали. Похоже, кое-кто из защитников города, по-видимому, собравшись в зоне прилёта, попытались отбить у захватчиков мост, ведущий оттуда на террасу. Сложная задача! Ширина этого моста была на больше пятнадцати футов. Конечно, со своего места я не могла видеть того, что там происходило. Но звон сталкивающихся мечей я слышала вполне отчётливо.

Впрочем, уже через мгновение все звуки стихли. Ещё некоторое время я ждала, с надеждой поглядывая в ту сторону, ожидая увидеть отступающих налётчиков, или торжествующих гвардейцев врывающихся на террасу. Однако из-за угла так никто и не появился. Похоже, атака была отражена чужаками. Для того чтобы отбить мост, сил у защитников города явно недоставало.

Новую группу пленников уже присоединили к остаткам прежней.

Солнце спускалось всё ниже, и его нижний край вот-вот должен был коснуться вершин гор.

Из толпы пленников донеслись крики ужаса. Это кричали вновь прибывшие, на глазах которых, только что зарезали очередного несчастного. Они явно были не готовы к такому зрелищу.

А чужаки меж тем, всё чаще и напряжённее поглядывали в небо. Командир этого отряда, окинув сгрудившихся пленников и с раздражением заметив среди них рабынь, нетерпеливо махнул им рукой в сторону стены. Рабыни, по крайней мере, те из них, кто смогли сделать это, с трудом поднялись на трясущиеся ноги. Остальных, вздёрнули на ноги незнакомцы, пробравшиеся к ним, пинками проложив себе дорогу среди стоящих на коленях фигур. Офицер пролаял приказ, и, рабыни отделившись от остальной группы, правда, в паре случаев солдатам пришлось добавить им прыти оплеухами, поспешили к стене, где встали на колени, легли или присели на корточки, трясясь в испуге, и время от времени бросая взгляды в сторону центра террасы. Их всё-таки отделили от свободных людей. Сказать, что я была поражена, взглянув на длинноволосую брюнетку, это не сказать ничего. С этой рабыней, одетой в короткую красную шёлковую тунику, оставлявшую её ноги обнаженными почти на всю длину, и носившую золотой ошейник, мы уже встречались. Она одной их первых добежала до стены и теперь лежала совсем рядом со мной, под первым рабским кольцом по левую руку от меня. Женщина выглядела совершенно ошеломлённой. Она, не отрывая глаз, уставилась в камни перед собой и испуганно дрожала. Не думаю, что она смогла бы узнать меня, ведь моё лицо было почти наполовину закрыто. Красный шёлк однозначно указывал мне и всем остальным, что её следует рассматривать, как рабыню для удовольствий. Уши кейджеры украшали большие золотые кольца. Они говорили о том, что она собой представляла даже больше, чем её красный шёлк. Любой мужчина, увидев эти серьги, сразу понимал кто перед ним, как к ней следует относиться, и чего они имеют права ожидать от неё. Она, как и я сама, была «проколотоухой девкой». Помимо этих серёжек, её золотой ошейник предполагал, что хозяин этой женщины был богат. Впрочем, лично я это знала и так, поскольку уже имела возможность познакомиться с ним ближе некуда. Рабыня, что лежала рядом со мной, принадлежала тому самому офицеру, которому я теперь уже довольно давно служила в его апартаментах. Это была та самая кейджера, которая встретила меня на верхней платформе одной из городских башен, в первый день моего пребывания в городе. Её называли Дорной. Конечно, у неё, так же как и у меня теперь были проколоты уши, зато она одевалась в шелка и носила золотой ошейник.

Теперь дым клубами валил уже из окон всех трёх зданий ограничивавших террасу.

Следующую свободную женщину схватили за руку и, не обращая внимания на её слабые попытки сопротивления, выволокли из группы и бросили на колени перед офицером. Я поймала ей дикий взгляд брошенный в нашу сторону, когда её тащили к месту казни. Но вот она замерла на коленях, и я рассмотрела, что это была та самая женщина, которую первой привели в центр террасы.

Через мгновение я закрыла глаза, увидев, как меч поднимается над её головой.

— Нет! — заверещала она.

Её вопль я услышала даже у стены и открыла глаза. Женщина в отчаянии срывала с себя одежды. В тот момент, когда я снова увидела её, она уже сдёрнула их с плеч и, извиваясь, стягивала вниз по бёдрам, а потом и по икрам.

— Я — рабыня! — кричала она, окончательно избавляясь от одежды. — Я — рабыня!

Меч дрогнул, а затем опустился. Офицер кивнул на стену, и женщина, поднявшись на подгибающиеся ноги и рыдая, нетвёрдой походкой пошла к стене. Но резкая команда заставила её замереть. Оказывается, женщина не сняла свои туфли. Быстро сбросив их с ног, она, спотыкаясь и чуть не падая, побежала к стене, где и встала на колени, трясясь всем телом. Рабыня, рядом с которой она опустилась, тут же опасливо отползла от неё. Пусть она и признала себя во всеуслышание рабыней, но для кейджер она по-прежнему оставалась свободной женщиной, а это очень веская причина бояться её и держаться подальше.

— И я! — выкрикнула другая женщина из толпы. — Я тоже рабыня!

Это была та, которую привели в центр террасы в положении ведомой рабыни, с головой у бедра мужчины.

И она тоже принялась избавляться от своих одежд. Около неё тут же образовалось свободное пространство. Пленники, даже несмотря на скученность, раздались в стороны, словно дистанцируя себя от неё. В конечном итоге, она осталась стоять голой, на коленях, в куче своих одежд, посреди небольшого опустевшего пятачка. Раздражённый жест командира налётчиков и палача в одном лице показал женщине, что она может уйти к стене. Та не заставила себя долго ждать и, стряхнув с ног свои туфли, побежала к стене. Добежав она опустилась рядом с той женщиной, что пришла сюда первой.

Следом за ней ещё четыре женщины, одна за другой объявили себя рабыни, тем самым купив себе пропуск из группы смертников, и получив разрешение, перешли к стене.

Внезапно, мы все встрепенулись. Послышался гул воинских рожков, и рёв труб. Похоже, солдаты Трева, на этот раз собрав силы в кулак, подошли к мосту, и кто мог знать, как долго горстка чужаков сможет удерживать его. К центру террасы несколько налётчиков подвели за поводья группу тарнов.

Теперь мы отчётливо слышали крики и звон доносившиеся от моста. Бросив взгляд на налётчиков, я увидела, что некоторые из них указывали в сторону гор, поверх балюстрады. Оттуда быстро приближались несколько тарнов. Они держали курс прямо на террасу.

Двое из рейдеров отделились от группы в центре террасы и поспешили к стене, держа в руках обнажённые мечи. Рабыни испуганно вжались в стену, словно хотели пройти сквозь неё. Но они в случае опасности хотя бы могли броситься врассыпную, а я-то надёжно удерживалась на месте. Цепь на моей шее служила гарантией того, что я никуда не денусь от кольца.

Рабыня Дорна, скорее всего, понятия не имела о приближающейся у нам смерти. Она лежала на животе, не отрывая глаз от камней. Похоже, она боялась даже пошевелиться.

Один из воинов уже был совсем недалеко от меня, приближаясь к стене чуть левее того места, где была я. Другой пока был немного дальше, но шёл прямо ко мне. Третий, самый дальний из них, держал путь правее меня, примерно настолько же, насколько первый шёл левее. Подошедший первым, обращаясь сразу ко всем нам, и к рабыням, жавшимся к стене, и к раздетым женщинам, объявившим себя таковыми, задал вопрос, от которого мне сразу стало плохо:

— Где вход в ваши подземелья?

В ужасе глядя на меч в руке мужчины, я внезапно догадалась, что это именно я, скорее всего, могла быть основным объектом интереса этих налётчиков. Возможно кое-кто из пленников мог знать местонахождение того или иного входа, но, отказавшись выдать эту информацию, они предпочли честно, грудью встретить удар меча и погибнуть не предав своего города. Однако, я была уверена, что большинство из тех, кто сегодня был убит, не знали ни одного из таких входов. Это далеко не открытая и не общедоступная информация. Но их всё равно убили. Я чувствовала, что ещё немного и свалюсь в обморок. А ведь на моих глазах они зарезали даже свободную женщину. Что же это за люди такие? Что заставляет поступать с таким отчаянием и решительностью! По крайней мере один из свободных людей убитых сегодня мог знать, где находится вход, и мог бы показать его чужакам. Правдивый ответ или удар мечом, вот значит какой выбор предлагали незнакомцы тем несчастным пленникам, которых выдёргивали из толпы и бросали перед офицером. Снова и снова он предлагал им этот выбор, раз за разом пронзая их своим мечом.

— О-оу! — вскрикнула от боли Дорна, получив удар ногой, словно она была самой обычной низкой рабыней, никогда не носившей красного шёлка и золотого ошейника.

— Где вход в подземелья? — прорычал мужчина.

— Я не знаю, Господин! — прорыдала Дорна. — Я не знаю!

И я была уверена, что она сказала чистую правду. Ведь её уже убрали с верхней платформы башни, когда меня сбросили сквозь скрытую горловину в шахту, ведущую в те самые подземелья, которые так интересовали незнакомцев. Именно я, а не она скользила по наклонному жёлобу, то ускоряясь, то замедляясь, пока не оказалась в сети глубоко под городом, покачиваясь над бассейном с плавающими в нём гигантскими уртами. Так что даже того доступа в подземелья она знать не могла.

— Ой! — пискнула Дорна от боли пронзившей ей тело от очередного пинка.

Наконец, мужчина повернулся ко мне и, схватив меня за волосы, запрокинул мне голову. Конечно же, увидев металлические стержни вставленные глубоко между моими зубами, прикрытые кожаной лентой и кривые полосы железа, охватывавшие низ моего лица и соединённые и запертые на затылке, он сразу понял, что задавать какие-либо вопросы мне бесполезно.

Видимо это привело его в ярость и он начал поднимать надо мной свой меч. В отчаянии я зажмурилась. Сейчас удар и смерть. Но вместо этого я полетела на камни, отброшенная его рукой. Он просто отпихнул меня от себя. Со скованными за спиной руками сгруппироваться было невозможно, и я неловко завалилась на левый бок, чуть не упав прямо на Дорну.

Когда я решилась открыть глаз мужчина уже бежал вдоль стены по направлению к мосту. С той стороны прилетел рёв трубы.

Всего в нескольких ярдах над террасой, так низко, что нас толкнула тугая волна спрессованного воздуха пронёсся тарн. Я успела заметить, что его фигура была подсвечена сбоку. До темноты оставалось уже меньше ана.

Несколько тарнсмэнов запрыгнули в сёдла и их огромные птицы ударили крыльями, устремившись вверх сквозь открытую брешь в проволочном заграждении. Похоже, они решили дать бой вновь прибывшим в воздухе.

Справа, со стороны лестницы выскочил кто-то и чужаков и бросился через террасу к основной группе. Ещё два здания, стены которых выходили на террасу пылали и выбрасывали из окон густые столбы дыма. Наконец мужчина, по-видимому, присланный отрядом с баррикады на лестнице, добежал до командира и заговорил, указывая назад на лестницу. В следующий момент офицер сорвался с места и, в сопровождении нескольких соратников устремился в том направлении. А ведь именно в том направлении, насколько я знала, находился один из входов в подземелья. Точнее, это был единственный вход, который я знала, за исключением того незавидного, спрятанного на платформе башни. Насколько я понимала, со стороны лестницы нападения быть не должно, в отличие от моста. Возможно, не обременённые необходимостью сражаться, налётчики сделали вылазку и захватили кого-то, кто знал, или сделал вид, что знает, где находится вход в подземелья, возможно, именно тот, который был известен мне. В любом случае, командир налётчиков поспешил к лестнице. Почти в то же самое время дверь в стене одного из зданий, распложенного гораздо левее нас распахнулась, и на террасу высыпал отряд гвардейцев. Возможно, им удалось отбить один из чёрных ходов и прорваться сквозь здание, но главное, они смогли получить доступ сюда. Мгновением спустя из-за угла, с левой стороны появилась группа чужаков, судя по всему отступавших от моста. Когда они пробегали в каком-то ярде от меня, один из них вдруг вскрикнул, споткнулся и рухнул на камни террасы. Я с ужасом увидела торчащий из его спины арбалетный болт. Одним ударом сердца позднее, я увидела, как из-за угла со стороны моста на террасу выбежали гвардейцы Трева. Один из отставших чужаков повернулся лицом к ним, видимо, намереваясь задержать их, но рухнул не успев оказать особого сопротивления. У него не было ни единого шанса против пятерых. Остальные защитники моста спешно пересекали террасу, в направлении лестницы. Те, кто охранял группу пленников в центре террасы, бросили это занятие и теперь разбегались в разные стороны. Часть из них бросились к своим тарнам, другие спешили достичь лестницы. От группы пленников послышались приветственные крики. Как только охранявшие их налётчики предоставили их самим себе, они сразу же вскочили на ноги. Гвардейцы Трева мчались через террасу, в надежде отрезать чужакам пути отступления к лестнице и к тарнам. Мгновением спустя, на подходе к тарнам закипел бой. Семь или восемь птиц всё же успели взлететь. На моих глазах один из тарнсмэнов вскинул руки, завалился на бок и выпал из седла. Его гигант, взлетев уже без своего всадника, последовав за теми, кому удалось вырваться из кровавой карусели. Потом ещё один тарн поднялся в небо без седока, которого в последний момент выбило из седла копье воина города. Тарны Трева пронеслись наверху.

Свободные женщины, раздевшиеся ради спасения своих жизней, поднялись на ноги и изумлённо озирались. Дорна лежала на прежнем месте и в прежней позе. Похоже, она была в состоянии шока. Сомневаюсь, что у неё имелось хотя бы отдалённое понимание того, что происходило вокруг неё. Из-за кляпа я не могла заговорить с нею, чтобы хоть как-то успокоить. Одна из свободных женщин отошла от стены, намереваясь вернуть свою одежду, которую, держал в руках один из мужчин группы, отделившейся от основной толпы пленников и подошедшей к стене. Однако она так и не получила её. Женщина пораженно уставилась на него, возможно, пытаясь рассмотреть в глазах мужчины, что-нибудь помимо презрения и ужасной злобы. Он указал ей на стену. Напуганная, но уже начавшая понимать происходящее, она отпрянула от него к стене. Но мужчина на этом не остановился, ткнув в камни перед стеной, и она послушно опустилась на колени. Но бывший пленник, не скрывая своего раздражения, снова указал на землю. Тогда женщина вытянулась на животе, и испуганно задрожала. Другую женщину, которая поднялась со своего места у стены и попыталась вернуть одежду, просто схватили за волосы и отпихнули назад. Она буквально впечаталась в стену, и стекла по ней на землю, опустившись на правое колено. Правда, немного придя в себя, она тут же встала на оба колена, а ладони рук оторвала от стену и прижала к бёдрам. Женщина, стоявшая на коленях правым боком к стене, оглянулась и бросила через левое плечо испуганный умоляющий взгляд на мужчину, который вернул её на прежнее место. Ещё одна женщина попыталась проскочить мимо подошедших мужчин, но один из них встал на её пути. Она замерла перед ним и попытавшись ожечь его надменно раздражённым взглядом, но получилось не очень. Вскоре её губы начали дрожать, и женщина нерешительно отступила на шаг назад. Внезапно, мужчина махнул рукой, резкий хлопок, и её голова дёрнулась в сторону. Женщину развернуло в падении, и она упала около стены. Когда она осмелилась, поднявшись на колени, посмотреть на него, я заметила, что в уголке её рта появилась кровь. Встретившись с мужчиной взглядом, она заскулила и отползла поближе к стене. Остальные три женщины, также объявившие себя рабынями, не став испытывать судьбу, сами опустились на колени. Мужчины ещё некоторое время оставались на месте, обступив свежеиспечённых кейджер. Остальные рабыни предусмотрительно отодвинулись подальше от их группы. Разумеется, при этом они так и остались у стены, где их разместили налётчики.

Что до меня, то я так и осталась лежать у подножия стены. У меня просто не было сил, чтобы отползти. Я едва могла пошевелиться. Но внутри меня всё пело от счастья, я была жива!

Солнце уже скрылось за вершинами гор. Кто-то из мужчин принёс лампы и установил их в крепления на этой стене и в других местах террасы. Подошедшие люди принялись уносить тела убитых. Я не сомневалась, что тела горожан будут отделены от трупов чужаков, и получат совершенно разное уважение. Ремесленники, при свете ламп и факелов, начали спешно восстанавливать противотарновое заграждение. Вероятно, утром сюда должны были пригнать множество рабынь для тщательной уборки террасы. А сейчас мне вдруг показалось, что вся округа погрузилась в могильную тишину. Чуть позже до меня дошло, что это прекратили звенеть сигналы тревоги.

Дорна по-прежнему оставалась лежать подле меня, не сделав даже попытки подняться.

Уже значительно позже, когда совсем стемнело, я услышала звяканье доспехов, и на стену рядом со мной упал свет факела. Не мешкая ни секунду, я поднялась на колени и опустила голову. Не трудно было догадаться, что здесь присутствовали свободные мужчины.

Перед собой я увидела тяжелые, закрытые спереди сандалии того вида, который носят воины. Такая обувь легко выдерживают долгие переходы по камням, надёжно защищают ноги от порезов острыми краями травы и вообще удобно сидит на ноге. Носок сандалии легонько ткнулся в бок Дорны, которая так и не нашла в себе сил подняться.

Женщина заскулила. Тогда сандалия снова дотронулась до тела Дорны, словно подталкивая его.

— Эй, рабская девка, — послышался насмешливый мужской голос сверху.

— Господин? — вопросительно пропищала Дорна.

В том, как она произнесла слово «Господин», слышалось не столько общепринятое почтительное обращение, подходящее для использования рабыней в разговоре со свободным мужчиной, сколько то, что она, к своему облегчению, узнала, или подумала, что узнала, голос своего фактического хозяина. Кстати, и я сама тоже была уверена, что узнала этот голос. Предположив, что в данный момент всё его внимание обращено на Дорну, лежавшую у его ног, а до меня ему и дела нет, я осторожно, самую малость, подняла голову и, украдкой взглянув на него, быстро упустила её обратно. Да, это был он, тот самый офицер! Я сомневалась, что он смог бы меня опознать. Но я-то его хорошо запомнила! Как детально и с каким совершенством он использовал меня! Я обслуживала его за ужином, танцевала перед ним как рабыня, а потом он с удовольствием воспользовался моим телом и отправил спать на полу в ногах своего дивана, чтобы проснувшись повторить ещё раз, удовлетворив свои утренние потребности. Как я подпрыгивала от его прикосновений, как льнула к нему, как обнимала, целовала и облизывала его, как благодарила его и, рыдая, умоляла не останавливаться.

— Да, — подтвердил офицер её догадку.

А ведь он, будучи настоящим, цельным мужчиной, практически сделал из меня настоящую, цельную женщину. Он, будучи тотальным господином, превратил меня в тотальную рабыню.

— Они ушли? — испуганно прошептала Дорна.

— Уже всё закончилось, — ответил он.

Женщина зарыдала, думаю, на этот раз от облегчения. Тогда он снова несильно толкнул её в бок носком сандалии.

— Ой! — вздрогнула рабыня.

— А разве Ты не должна стоять на коленях? — насмешливо поинтересовался мужчина.

Дорна мгновенно поднялась и встала перед ним на колени. Подняв голову и встретив его пристальный взгляд, она быстро расставила колени шире.

— Господин, — пролепетала женщина.

— Что? — осведомился офицер.

— Они были из Тарны? — спросила она.

— На них не было никаких знаков отличия, — ответил мужчина, имя которого для меня так и оставалось тайной. — И ничего вообще, что могло бы идентифицировать их официально.

— Но они не из Тарны? — переспросила она.

— Нет, они точно не из Тарны, — сказал офицер и, встретив умоляющий взгляд Дорны, успокоил её: — Они прилетели не за тобой.

— И это не были его люди?

— Нет, — покачал он головой.

Не уверена, что правильно поняла её вопрос, однако, мне подумалось, что в прошлом у неё мог быть другой владелец, человек, которого она боялась до слабости в животе. По-видимому, она продолжала недоверчиво смотреть на мужчину, и тот снова повторил:

— Они прилетели сюда не за тобой.

— Но что им здесь было нужно? — осмелилась спросить рабыня.

— То, зачем они пришли, находится в другом месте, — ответил офицер, и в его голосе мне послышалась горечь, но одновременно с этим восхищение. — Это спрятано в туннелях, глубоко в подземельях. Там, где пал последний из них. Последний из сорока прорвавшихся туда. И они бились как сумасшедшие. Немногие могли на равных противостоять им. Только ловушки, разряжавшиеся на их пути, смогли остановить этих безумцев, заставив искать обходных путей. Нам пришлось выпустить в коридоры сначала боевых, а потом и охотничьих слинов подземелий. И даже хуже того, тарларионов. Мы потеряли там не меньше сотни гвардейцев.

— Господин ранен, — с тревогой заметила Дорна.

— Это не моя кровь, — отмахнулся он.

Честно говоря, его высокая и широкоплечая фигура, возвышавшаяся в ночной тьме над нами, освещённая мерцающим огнём факела, смотрелась очень внушительно и устрашающе. Чуть позади него стоял его щитоносец. Через левое плечо была переброшена перевязь меча, эфес которого угрожающе высовывался из ножен. Свой шлем, он держал на сгибе левой руки. Это был обычный для Гора офицерский шлем с продольным гребнем из волос слина, закрывавший голову почти полностью, оставляя открытыми только глаза, нос и рот, для чего спереди имелась прорезь в форме буквы «Y». И этот шлем был забрызган кровью. Кровь, покрывала и бёдра мужчины. Признаться, в прошлые наши встречи, я не смотрела на него как на воина. То он был в официальных одеждах на верхней площадке башни и, сидя на троне, выглядел неким администратором, этаким судейским чиновником, то я видела его в мягких домашних одеждах в его собственных покоях. И даже тогда, его размеров, силы, интеллекта, властности, вполне хватало, чтобы внушить мне страх перед ним. Но до сего момента я ещё не видела его в облачении воина, в коже, опоясанного мечом, со шлемом на руке. И теперь мне уже совсем не хотелось смотреть на него. Я боялась. Зато теперь я лучше чем когда бы то ни было поняла, почему именно мужчины смогли прийти к власти в этом мире, как и то, какого вида мужчины поднимаются здесь на трон.

— Нападавшие не носили знаков различия, — добавил офицер, — но они были из Ара.

— Господин? — удивилась Дорна.

— Их акцент, не спутаешь ни с каким другим, — пояснил он. — Уж я-то его хорошо знаю.

Дорна облегчёно вздохнула.

— К тому же многие из них, — продолжил мужчина, — получив смертельный удар, выкрикивали «Слава Ару»!

Дорна, уже окончательно успокоившаяся, промолчала, а вот сам офицер, задумчиво проговорил:

— Вот только странно, что они оказались здесь. Им не могли, ни приказать это, ни даже позволить. Похоже, что они изменили своей присяге.

— Я не понимаю, — прошептала рабыня.

— Это не имеет значения, — отмахнулся мужчина.

— Капитан, — окликнул его мужчина, подошедший только что, — что будем делать с рабынями и свободными женщинами?

— Пусть кейджеры возвращаются к своим владельцам, — бросил он.

Взмах руки и один из солдат, подойдя к тому месту, где сгрудились рабыни, рявкнул на них, от чего те подскочили и бросились врассыпную, кто к зданиям, кто к мосту, другие к лестнице.

— Тут ещё одна на цепи сидит, — сообщил один из солдат, явно имея в виду меня.

Я не подняла головы. Мне очень не хотелось бы, чтобы капитан узнал меня.

— Покажи-ка мне её, — приказал офицер.

Я вздрогнула, почувствовав как на мою голову легла мужская рука, а потом замычала от боли. Солдат, сгрёб в кулак мои волосы и рывком дёрнул назад и вниз. Слезы брызнули из моих глаз. Света факела, поднесённого чуть ли не к самому моему лицу, выхватывая его из темноты, ослепил меня и вынудил щуриться.

— Так я и думал, — усмехнулся капитан. — Это же — рабыня-землянка.

Солдат даже не думал выпустить мои волосы, или хотя бы ослабить свою хватку, так что опустить голову я не могла.

— А вы знаете, парни, что из Земных женщин получаются отличные рабыни? — спросил офицер, обращаясь к своим товарищам.

— Да, Капитан, — ответил один из его подчинённых.

— Один-два удара плетью и они мгновенно понимают характер своей новой жизни, — усмехнулся капитан.

— Это точно, Капитан, — поддержал его смехом тот, что держал меня за волосы.

— Ну и почему же Ты пряталась? — осведомился у меня офицер. — Боялась?

Я проскулила один раз.

— Кто-то должен прийти за тобой? — уточнил он.

Я снова прохныкала один раз. Конечно, мне не было известно, вернутся ли за мной Леди Констанция и её одетый в алое поклонник или нет, но в данной ситуации этот ответ показался мне наиболее верным и честным из тех которые можно было бы дать.

— Гражданским скоро разрешат вернуться на террасу, — бросил офицер, и я, одиночным поскуливанием дала понять, что поняла.

По его знаку солдат, наконец-то, отпустил мои волосы, и у меня вырвался стон облегчения. Его захват был крайне болезненным. Впрочем, мне не было не на что и не кому жаловаться, ведь в этом мире было общепринято обращаться с рабынями подобным образом, с бескомпромиссной твёрдостью и властностью. Мужчины здесь держат нас точно в отведённых нам рамках. Они не собираются, не хотят, и не будут проявлять к нам слабость.

— Она — подземная шлюха, — объяснил капитан своим товарищам. — Если утром окажется, что она всё ещё здесь, то проследите, чтобы её возвратили в подземелья и получите подтверждение.

— Да, Капитан, — кивнул один из мужчин.

В конце концов, после того, что он заставил меня сделать, и как он меня использовал, было ли что-нибудь удивительное в том, что он меня сразу узнал? Но, с другой стороны, я не забывала и о том, что он был свободным человеком, а я всего лишь рабыней.

Наконец, офицер отвернулся от меня, перенеся всё своё внимание на женщину, стоявшую на коленях рядом.

— Рабыня, — окликнул её он.

— Да, Господин, — с готовностью отозвалась Дорна.

— Возвращайся домой, — приказал он, — и приготовь мне ванну. Когда я приду, Ты лично омоешь меня, а потом, приготовишь лёгкий ужин и подашь его мне. Да, и всё это Ты будешь делать голой.

— Да, Господин, — ответила кейджера.

Конечно, у себя дома мужчины часто держат своих рабынь голыми. Но, это имеет особый вкус и аромат после того, как мужчины рисковали, дрались, побывали на грани жизни и смерти. В такие моменты они получают ни с чем несравнимое удовольствие от того, что им служат обнажённые женщины. Возможно, такое обстоятельство, столь простое само по себе, напоминает им о радости и жизни. Безусловно, пикантность наготы, как множества других вещей, очень зависит от контекста. Есть, глупо выглядящая оскорблённая и непокорная нагота раздетой, дёргающейся в петле захвата, свободной женщины, которая ещё не знает того, что будет сделано с ней. Есть её же дрожащая нагота, когда она лежит на животе посреди лагеря охотников, ожидая своих цепей. Есть нагота выставочных клеток, в которых женщина должна красиво двигаться и позировать перед потенциальными покупателями. Есть выставленная на всеобщее обозрение нагота стоящей на сцене торгов рабыни, ожидающей своей продажи. Есть покрытая потом нагота работы, когда она, стоя на четвереньках, натирает пол в комнате своего хозяина. Есть нагота рабыни, омывающей господина. Есть утренняя нагота рабыни, стоящей на коленях перед владельцем и с трепетом ожидающей услышать, позволит ли он ей одеться. Есть прекрасное тепло любящей обнажённой рабыни, подающей вино при свете лампы любви. Есть зажигающая нагота рабыни, возбуждённой своим же танцем и умоляющей о прикосновении господина. Есть нагота женщин врага, служащих на пиру победителей, нагота, чествующая своих завоевателей и провозглашающая судьбу прекрасных военных трофеев.

Есть много видов наготы, каждый со своими нюансами и изюминкой, но общим знаменателем в них является красота женщины, пленницы, рабыни. Она волнует и восхищает мужчин. Соответственно, они наслаждаются ей. И они, как собственники, жаждут того, чтобы она была подчинена их желанию, причём полностью, тотально, безоговорочно.

— И эту ночь, — добавил офицер, — Ты будешь спать в ногах моей постели, прикованная цепью к рабскому кольцу.

— Да, Господин, — ответила Дорна.

Можно было не сомневаться, что он хорошо попользуется ей, прежде чем столкнёт с кровати на пол. Признаться, в тот момент, я чёрной завистью завидовала ей, рабыне единственного владельца.

— Иди! — приказал он своей женщине.

Интересно, бросит ли он ей простынь, как мне, или оставит спать совсем голой? Если да, то я надеялась, что не больше! В конце концов, она тоже была рабыней!

Несомненно, он посадит её на ту же цепь и защёлкнет тот же самый ошейник, что был на мне в ту ночь. Мне даже стало интересно, как много женщин спало таким образом, головой к его ногам, на полу подле его дивана. Уверена, что очень много. Всё же это был могучий гореанский самец, и к тому же мужчина влиятельный и высокопоставленный.

А ещё мне хотелось бы знать, была ли я первой рабыней с Земли, которой посчастливилось спать у его рабского кольца. Признаться, это показалось мне маловероятным.

— Да, Господин! — радостно воскликнула Дорна и, вскочив на ноги, пробежала через террасу, и нырнула в дверь одного из зданий, того самого, из которого ранее её, вместе с другими горожанами выгнали налётчики.

Интересно, подумала я, понравится ли она ему так же, как я. Что ни говори, тут многое зависит от таинственного огня чувств, что вспыхивает в отношениях между рабовладельцами и их рабынями. Как ещё объяснить то обаяние, которым порой даже самая простая рабыня может сразить самого сильного, богатого и красивого из мужчин, к тревоге и удивлению красоток, томящихся в его саду удовольствий? Как ещё объяснить, почему рабыня, достойная дворца убара на невольничьем рынке вдруг, без спроса и разрешения, бьётся в своих цепях, в надежде броситься на живот перед уродливым, чудовищным монстром самого, что ни на есть низкого происхождения, в отчаянии умоляя купить её? Может просто она разглядела в нём своего господина? То же самое можно сказать и о той власти, которой такой самец иногда может обладать даже над свободными, красивыми девицами знатного происхождения, что при одном виде его готовы упасть перед ним на колени и умолять о его ошейнике. Возможно, они тоже смогли увидеть в нём своего господина.

Но иногда, случается и так, что прошлое женщины, оказавшейся в неволе, может усилить её привлекательность для мужчины. Например, для убара, несомненно, было бы приятно владеть убарой завоеванного города, и видеть её у своих ног в ошейнике. Конечно, теперь она всего лишь его рабыня, но ведь понятно, что её прошлое, точно так же, как её волосы и фигура, будет влиять на то, как к ней относятся. И пусть она надеется, что рано или поздно, к ней начнут относиться, как всего лишь к одной из рабынь. Она же не хочет, чтобы её мучили из-за её прошлого, и безжалостно обращались с ней из-за этого. Пусть рабовладельцы проявят к ней милосердие. Пусть они забудут её прошлое! Пусть они начнут смотреть на неё как на простую рабыню! Ведь это — теперь всё, чем она стала.

Вот, например, Дорна, что повиновалась столь стремительно. Судя по тем обрывкам информации и слухов, что долетали до меня из разных источников, она когда-то была довольно важной и влиятельной персоной в неком городе, который, судя по всему, называется Тарна, мужчин которого она теперь до жути боялась. Но теперь всё это осталось для неё в далёком прошлом. Её жизнь круто изменилась. Теперь она носит ошейник. С некоторых пор она стала всего лишь рабской девкой, готовой мгновенно повиноваться своему господину. Разумеется, её прошлое могло бы в том смысле, о котором я упомянула, по крайней мере, какое-то время, оказывать некоторое влияние на её хозяина, добавляя ей некоторого обаяния. Конечно, ему должно было бы казаться забавным то, что он владеет такой женщиной как рабыней, что ему достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы она подала ему еду, продемонстрировала себя или станцевала, разделась и поспешила к его постели! Но она может предполагать или надеяться на то, что рано или поздно её прошлое будет забыто, и, если не для этого рабовладельца, то для кто-нибудь из последующих, она станет всего лишь ещё одной рабыней. Этот офицер, как я помню, был не первым, кому она принадлежала. Значит, у неё имелся опыт, по крайней мере, ещё одного, того, кто изначально захватил её, и надел ошейник на её шею, того, у кого она была украдена, и того, кого она так боялась, со всем ужасом своего порабощённого сердца. Когда она усомнилась в словах офицера относительно того, что эти налётчики не были людьми того мужчины, то я рискнула предположить, что она имела в виду именно этого своего бывшего хозяина. Помнится, в первую нашу встречу на верхней площадке башни, её начало шатать от слабости в коленях, от одного напоминания о том, что её могут вернуть ему. И, конечно, её страх был далеко небезосновательным. В конце концов, она была всего лишь рабыней. Её, действительно, запросто могли связать, упаковать в мешок и отправить тому мужчине, который затем мог сделать с таким подарком всё, чего бы ему ни захотелось. Интересно, подумала я, не просыпалась ли Дорна по ночам в своей конуре, от звука мужских шагов, не прижимала ли к себе одеяло, от страха того, что это могли бы быть шаги её первого владельца, пришедшего за ней. Правда, судя по всему, тот понятия не имел, где она находилась. В конце концов, она ведь могла быть где угодно. По этой планете были раскиданы сотни городов, в которых проживают тысячи рабынь! Так что, по всей вероятности, с этой стороны ей опасность не грозила, если только её нынешний хозяин, оставшись ей хоть в чём-то недовольным, не решит, возможно, в качестве шутки, вернуть свою рабыню прежнему владельцу. Впрочем, на этот случай у него был выбор и, возможно, даже более предпочтительный и забавный, и он мог, при тех же обстоятельствах, посчитать целесообразным, вернуть её в Тарну. Уж я не сомневалась, что Дорна приложит все возможные и невозможные усилия, чтобы её владелец всегда оставался доволен своей собственностью.

— Налётчики прорвались в самые нижние коридоры? — не скрывая озабоченности, спросил офицера кто-то из собравшихся здесь.

— Нет, — покачал головой тот.

Я заметила, что среди людей прошедших с капитаном, один выбивался из общего фона. Он был одет не в доспехи, а в синюю тунику, и имел при себе две плоские, прямоугольные коробки, висевшие по бокам на двух ремнях переброшенных через плечи на манер портупей. С такими коробками часто ходят писцы. Внутри имеется множество отделений для различных писчих принадлежностей, вроде чернильницы, перьев, стилусов, вощёных дощечек для письма, таблеток красителей, которые добавляют в чернила для придания им разных оттенков. Также там обязательно присутствуют листы бумаги, обычно заранее разлинованной и острый нож, для её нарезания или для стирания ошибок. Конечно, у каждого писца в таких коробках могут храниться разные наборы принадлежностей. Например, кто-то носит в своей коробке шнуры, остраки, проволоку, монеты и даже обед. Крышка коробки, если последнюю поставить на что-нибудь твёрдое, обычно служит поверхностью для письма, фактически, столом.

— Остался вопрос свободных женщин, — напомнил офицеру другой мужчина.

— Верно, — буркнул тот, и они отошли в левую сторону от меня, где собралась кучка горожанок, признавших себя рабынями.

— Их шестеро, — сообщил один из мужчин, граждан города, которые остались охранять женщин и не позволить им улизнуть от правосудия.

Женщины испуганно смотрели на подошедшую к ним группу военных. Они отчаянно моргали и щурились, ослеплённые светом факела, поднесённого почти вплотную к ним. Женщины пытались, насколько возможно, прикрыть лица руками.

— Встать на колени в шеренгу, лицом к капитану, — приказал им солдат.

— Но мы же без вуалей! — попыталась протестовать одна из женщин.

— Руки на бёдра, — прорычал солдат. — Спины выпрямить. Не разговаривать.

Горожанки поспешно сформировали что-то похожее на шеренгу. Офицер прошёлся вдоль этого импровизированного строя, осмотрев каждую из них.

— Те самые? — уточнил он.

— Так точно, Капитан, — ответил солдат.

— Капитан! — негодующе воскликнула одна из женщин.

— Разговорчики! — рявкнул на неё солдат.

— Может принести плеть, — предложил один из гражданских.

— У меня как раз с собой, — послышался чей-то голос, и в руку мужчины легла плеть.

Осмелившаяся протестовать женщина резко отпрянула, встала на коленях ровно и буквально втиснула ладони в бёдрах.

— Спины прямо, — строго предупредил солдат, и женщины, на этот раз безропотно, выполнили команду.

Их снова подвергли унизительно детальному осмотру. Женщины, непривычные к такому пристальному вниманию, начали отчаянно дрожать.

— Что будем делать с ними? — полюбопытствовал один из гражданских.

— Они сами объявили себя рабынями, — пожал плечами офицер. — Вот пусть ими и будут.

— Нет! — наперебой закричали женщины. — Нет!

В следующий момент предупреждающе хлопнула плеть.

Тех, кто вскочил на ноги, схватили и бросили назад, прямо на остальных. Парочка женщин попытались повторить попытку прорваться к свободе два и даже три раза, но не в их силах было миновать кольцо мужчин. Каждый раз их безжалостно отбрасывали назад, пока они не осознали тщетность их суеты и не замерли на коленях вместе с остальными своими товарками. Теперь бывшие свободные женщины испуганно дрожали, жались одна к другой и умоляюще смотрели на окружавших их мужчин, солдат и гражданских.

А затем на них обрушилась плеть! Послышались крики боли. Женщины окончательно сбились в кучу, пытаясь спрятаться одна за другую. Одна из них попыталась встать, совсем немного, чуть-чуть разогнуть колени, и поднять руку, чтобы защититься от удара, но её уже следующим ударом вернули на место, после второго она начала умолять о милосердии, а третий удар бросил её на живот. Женщина прикрыла голову руками и протяжно завыла. Теперь она на собственном опыте изучила, что такое плеть, и каково это почувствовать её на себе. Пара женщин осталась стоять на коленях, не пытаясь увернуться, или спрятаться, лишь протянули руки к мужчинам и сразу принялись выпрашивать пощады, но плеть упала и на них. Теперь они рыдали в голос, склонившись вперёд так, что почти сложились вдвое. В конце концов, прежде относительно ровный строй превратился рыдающую, подвывающую кучу, сбитую из голых тел, окружённую рассерженными мужчинами.

Наконец, плеть прекратила свою свистящую песню, под суровую мелодию которой, женщины хорошо изучили, как им отныне следует себя вести.

— Сковать их за шеи, — приказал офицер, — отвести в загоны и проконтролировать, чтобы к утру они уже были заклеймены.

Цепи не заставили себя долго ждать. Вскоре все шесть женщин были скованы в караван шей. Теперь они снова стояли перед офицером на коленях, в одну шеренгу, лицом к нему. Наверное, странно чувствовали себя эти свободные женщины, оказавшись в железных ошейниках, соединённых с другими такими же цепями.

— Пожалуйста, не надо больше плети! — вдруг заплакала одна из них, не сводя глаз с руки мужчины, поигрывающей этим атрибутом.

— Не надо нас больше бить! — взмолилась другая, съеживаясь в ужасе.

— Пожалуйста, не бейте нас! — поддержала её третья.

— Как рабыням, — усмехнулся офицер, — вам, скорее всего, придётся довольно часто встречаться с плетью.

Одна из женщин горестно застонала. Мне почему-то показалась, что именно она прежде была особенно жестокой с рабынями. Теперь она на своей шкуре почувствовала, что такое плеть. Она владела рабынями? Если так, то она, несомненно, считала плеть очень эффективным инструментом для управления ими. Похоже, только что она обнаружила, что она будет точно так же эффективна и при управлении ей самой.

— Вы готовы повиноваться? — осведомился капитан.

— Да, да! — наперебой поспешили заверить его женщины.

— Направо, — по-военному скомандовал он.

Пленницы, не вставая с колен, дружно повернулись и встали в колонну, одна за другой, правым боком к стене.

— Смотреть вперёд, глаз от затылка впередиидущей не отрывать, — предупредил их офицер.

Головы женщины словно застыли в одном положении.

— Теперь, будете учиться быть женщинами и ублажать мужчин, — сообщил им капитан.

У одной из женщин перехватило дыхание. Две другие заметно задрожали.

— И проследите, чтобы их продали из города, — добавил офицер, повернувшись к товарищу в синей тунике.

Из колонны женщин послышались всхлипы, а потом и плач.

— Желаете получить отчет об этом, Капитан? — поинтересовался писец, поглаживая коробку, висевшую на его левом боку.

— Нет, — буркнул офицер. — Нечего вообще об этом упоминать в ваших отчетах. Они опозорили город и Домашний Камень. Пусть они идут своим путём, а мы постараемся забыть о них. Пусть в истории города о них не будет никаких упоминаний, словно их никогда не было.

Одна из женщин зарыдала.

— Руки за спину, — скомандовал солдат, которому поручили отвечать за этот маленький караван. — Левый локоть держать правой рукой, а правый локоть — левой.

Женщины покорно завели руки за спину, держа предплечья параллельно земле. Кстати, иногда руки женщин связывают в таком положении.

— На ноги, — отдал следующую команду солдат. — С левой ноги! Марш!

Через пару секунд караван промаршировал мимо меня. Потом, проведя женщин вдоль стены, солдат свернул своих подопечных за угол. Насколько я понимаю, дольше он отконвоировал их через мост на посадочную площадку, а оттуда, мимо складов к рабским загонам.

Признаться, мне было даже немного жаль этих свободных женщин. Но с другой стороны, мне кажется, что они, так же, как и я сама, в отличие от мужчин, которые, возможно, были просто не в состоянии этого понять, чувствовали, что судьба, назначенная им, вовсе не была столь уж печальной, как это можно было бы предположить. Честно говоря, я порой думаю, что мужчины, не могущие этого понять, просто глупцы. Быть женщиной, настоящей женщиной, во всей безграничности этого понятия — разве можно это рассматривать как незавидную судьбу? Это — настоящее удовольствие! Это — возбуждающе, волнующе, глубоко, высоко, прекрасно и великолепно! Признаться, иногда мне даже немного жаль мужчин. Правда, я сразу испуганно одёргиваю себя, поскольку не стоит забывать, что, в конце концов, это они — наши владельцы.

Мужчина, тот самый горожанин, которому вручили плеть, последовал за караваном. Однажды, из-за угла, возможно, уже от моста, до меня донёсся выстрел плети и крик страха.

Вообще-то, я сомневалась, что кожа хотя бы дотронулась до кого-то их женщин, впрочем, как и не исключала этой возможности совсем. А вот когда, мгновением спустя, плеть хлопнула снова, у меня уже не было никаких сомнений относительно того, что на сей раз, она стреляла не в холостую, такие боль и страдание слышались в прилетевшем крике.

Да, вздрогнув, подумала я, мужчины были настоящими нашими владельцами.

Офицер вместе со своей свитой покинул террасу почти сразу, после того, как скрылся за углом караван женщин.

Терраса в целом уже была очищена от трупов, и я ожидала, что она вот-вот будет открыта для свободного доступа. И точно, стоило мне, присев у стены, прикрыть глаза, как я почувствовала, что чьи-то руки отодвинули меня от стены и начали возиться с замком кляпа.

— Дженис, с тобой всё в порядке? — с неподдельной тревогой в голосе спросила Леди Констанция, когда замок был открыт, а кляп вытащен из моего рта.

Глаза девушки были широко распахнуты от страха.

— Да, — кивнула я.

Её поклонник, одетый в алую тунику молодой человек, тем временем принялся разматывать свой плащ, прежде намотанный на его руку. Это была довольно слабая защита на случай боя, но другой у него быть не могло, чужакам в этом городе ходить при оружии не разрешено. Вытерев кляп своим плащом, мужчина убрал его обратно в свой кошель. Трудно передать словами, как я была рада видеть, что этот аксессуар исчез там. Внезапно я начала дрожать, без всякой видимой причины, по крайней мере, понятной мне самой. Леди Констанция, видимо пытаясь, успокоить меня, присела рядом, обняла и поцеловала.

— Они только сейчас позволили нам пройти на террасу, — объяснила она. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

— Да, — заверила её я, и Леди Констанция поднялась, чтобы отстегнуть поводок от кольца.

Замок, она отомкнула, а вот поводок так и остался свободно висеть, продетый сквозь кольцо. Её поклонник, внезапно взяв девушку за плечи, повернул лицом к себе и, обняв, крепко прижал. Леди Констанция тут же подняла голову и подставила ему свои губы. Какой покорной она сразу стала в его руках! Да она просто растаяла от его поцелуя! В этот момент она ничем не отличалась от рабской девки потерявшей контроль в руках своего господина! Я была просто в шоке. Как такое могло случиться? Она что, уже забыла, что была свободной женщиной? Её что, не научили, как она должна себя вести? У неё не осталось ни капли гордости? Впрочем, теперь поздно было задавать глупые вопросы, ибо глядя на неё, я видела перед собой только рабыню в руках её господина.

— Я люблю вас, мой Господин! — прошептала девушка, когда он отпустил её губы.

Вдруг мужчина придавил её к себе и заплакал.

— Господин? — ошеломлённой спросила Леди Констанция.

Так же внезапно, как прижал, он оттолкнул её от себя.

— Ерунда, — попытался отмахнуться от неё он. Однако девушка, изящно и естественно, словно опытная рабыня опустилась перед ним на колени, и снова повторила:

— Господин?

— Проклятая честь! — внезапно выкрикнул он.

Казалось, что его переполняют противоречивые эмоции. Пожалуй, с этот момент, ни я, ни моя подопечная не поняли этой его вспышки.

— Когда я увижу вас снова, Господин? — спросил Леди Констанция, так и не дождавшись объяснений.

Мужчина посмотрел на неё с высоты своего роста. В его глазах блестели слёзы. Он до хруста сжал кулаки.

— Господин? — спросила она снова.

— Ты мне не принадлежишь! — воскликнул он. — Ты собственность другого!

Девушка озадаченно уставилась на своего поклонника.

— Ты — товар! — простонал мужчина. — Ты — просто имущество!

— Да, Господин, — кивнула моя подопечная.

— И я должен помнить это! — закричал он.

— Да, Господин, — повторила девушка.

— Такую как Ты, и даже лучше, можно купить на любом рынке, — проговорил молодой человек.

— Да, Господин, не стала спорить она.

— Тогда почему, — спросил он, — я чувствую то, что чувствую?

— А что чувствует Господин? — поинтересовалась Леди Констанция.

— Я боюсь, что полюбил рабыню, — наконец признался мужчина.

— Неужели нельзя полюбить рабыню, даже такую маленькую и незначительную как я? — спросила девушка.

— Проклятые кодексы! — снова перешёл на крик он.

— Так всё-таки, когда мы снова сможем увидеть друг друга, Господин? — повторила мучивший её вопрос Леди Констанция.

— Никогда! — простонал молодой человек и заплакал.

Моя подопечная ошеломлённо уставилась на него. Она почти встала, но тут же снова рухнула на колени. Похоже, что её поклонник, за время, проведённое вместе, проконтролировал вопрос получения ею некоторых основ поведения. По-видимому, он постоянно держал Леди Констанцию под строгой дисциплиной, которую считал подходящей, в конце концов, ведь он был уверен, что она рабыня.

— Никогда, — шёпотом повторил молодой воин, и упёр взгляд в камни.

— Если я вызвала недовольство Господина, я обещаю постараться исправить своё поведение! — испуганно пообещала девушка.

— Я уже слишком долго нахожусь в этом городе, — проговорил он. — Продление срока, предоставленное мне в последний раз, истекает завтра на закате, и на большее они не пойдут. К указанному времени я должен завершить все свои дела, и сесть в транспорт до предгорий.

— Нет! — вскрикнула девушка, но он уже накинул свой плащ на плечи, развернулся и быстро зашагал прочь.

— Господин! — стонала ему вслед Леди Констанция. — Господин!

После того, как он за углом, одного из зданий слева, Леди Констанция рухнула на каменные плиты террасы, и затряслась от рыданий.

В этом плане её судьба, хотя она и оставалась свободной женщиной, мало чем отличалась от судьбы многих рабынь. Ни одна из них не могла выбирать своего собственного пути. Их покупали и продавали, дарили и принимали в дар. Помню я одну рабыню, которая отчаянно хотела служить и доставлять удовольствие человеку, плеть которого она поцеловала первой. Но её чувства, были всего лишь чувствами рабыни, то есть никого не интересовали. Её просто продали из того дома, и унесли невообразимо далеко. Теперь она служила здесь. Не так уж сильно это, на мой взгляд, отличалось от ситуации Леди Констанции, ведь она была пленницей, и тоже не могла идти, куда ей захочется. Решения, как и в случае рабыни, принимали другие. Правда была и существенная разница. В случае с рабыней, правом принятия решения обладает только её рабовладелец. Только с ним следует иметь дело, если кто-то захотел приобрести его женщину. В конце концов, она — его собственность, которую он может, как продать, так и оставить себе, в зависимости от его желания. Средний мужчина этого мира не станет думать о краже рабыни в своём собственном городе, или в городе, в котором он был принят как гость, то есть на него была распространена любезность его стен. Ведь с его стороны это было бы актом противозаконного и позорного разбоя. Иногда такое состояние дел приводит к двойному расстройству. Во-первых, это горю рабыни, хозяин которой не захотел продать её тому, кому она жаждет принадлежать. Во-вторых, расстройство того мужчины, который хочет владеть ею, но кому она не будет продана, по той или иной причине, возможно, из злобы, возможно, потому что рабовладелец пожелал оставить её себе, или, что наиболее распространено, из-за неспособности потенциального покупателя заплатить запрошенную владельцем цену. Просто не надо забывать, что ключом к пониманию этих вопросов, является то, что женщина — статья собственности, что она принадлежит. В случае же Леди Констанции, номинально остававшейся свободной женщиной, я предполагала, что её судьба была в руках кого-то из чиновников Трева. Мне даже было почти жаль, что Леди Констанция не была рабыней, не была имуществом некого рабовладельца, к которому этот одетый в алое парень мог бы подойти с предложением провести переговоры о её покупке. Правда, оставался бы немаловажный момент достаточности его средств для покупки рабыни. Что если наличных средств было бы недостаточно, и ему потребовалось бы распродать здешние активы своего бизнеса? И как мне кажется, он не стал бы её красть. Нет, это не соответствовало его понятиям о чести. Думаю, для него это было бы равнозначно тому, что украсть серебряный кубок или золотую тарелку из дома, в котором он был принят как гость. Так что, не стоило особо удивляться тому, что он, разрываясь между любовью и честью, с такой горечью и гневом, проклинал последнюю. Всё-таки, для мужчин этого мира, чтобы они не утверждали, мы представляем чрезвычайную ценность. Они выслеживают нас, захватывают, заставляют им служить и держат нас в своей неволе. Для них мы — сокровища. Они готовы даже убивать за нас. Однако очень немногие из них, как оказалось, независимо от того насколько мы изящны, насколько красивы и привлекательны для них, готовы пожертвовать своей честью ради нас. И я не стала бы осуждать их за это, ведь как смогли бы они быть мужчинами, если бы у них не было чести? И как смогли бы они, если бы не были мужчинами, настоящими мужчинами, быть подходящими и прекрасными владельцами для нас?

Спустя какое-то время, Леди Констанция поднялась на нетвёрдые ноги и, взяв поводок, вытащила его из кольца. Её глаза были красными от слёз.

— Мне очень жаль, — сказала я ей.

— Это был прекрасный день, — вздохнула она. — Мы делали всё, что хотели, мы побывали везде, где хотели.

— Мне жаль, что так получилось, — повторила я.

— А мне жаль, что мы оставили тебя здесь с кляпом во рту, — призналась Леди Констанция, — но мы думали, так будет лучше для всех. Просто нам не хотелось, чтобы Ты рассказала кому-нибудь о том, с кем я была, и куда мы могли бы пойти. Мне так не хотелось, чтобы меня разлучили с ним раньше времени. Наверное, Ты ведь можешь меня понять. Мы просто боялись, что Ты могла бы испортить наш праздник, и не хотели рисковать.

Я понимающе кивнула, но при этом, вспомнив раздражение, появившееся на лице налётчика, когда тот понял, что не сможет расспросить меня из-за замкового кляпа. Пожалуй, нескоро я смогу забыть его взгляд и занесённый надо мной меч. Мне просто повезло, и он не убил, а лишь отшвырнул меня в сторону, сбросив тем самым вспыхнувшее в нём недовольство. Я больно ударилась, но главное, осталась в живых. Как не была убита ни одна из остальных рабынь. Похоже, в этот раз нас спасли именно наши ошейники. И в этом, кстати, не было ничего необычного. Во время разграбления захваченного города, рабы и рабыни, как и другие домашние животные, зачастую находятся в куда большей безопасности, по сравнению со свободными людьми, которых запросто могут убить. В действительности, я слышала, что в таких ситуациях свободные женщины иногда берут ошейники своих собственных невольниц и надевают на свои шеи, надеясь тем самым увеличить свои шансы на выживание. После этого они завязывают тряпку вокруг бёдер, чтобы скрыть отсутствие клейма и выходят на улицы, торопясь, притворившись рабыней, сдаться одному из завоевателей. Бывает, что их собственные рабыни следуют за ними, чтобы указать на них завоевателям, а то и сами ловят их и, сорвав ткань с бёдер, связывают и приводят к победителям на верёвках.

— Стоять сможешь? — спросила Леди Констанция, вытирая слёзы.

— Кажется, да, — ответила я, поднимаясь и опираясь плечом на стену.

Немного подождав, пока земля не перестала качаться под моими ногами, мы, стараясь держаться вдоль стены, направились к далёкой отсюда лестнице.

Перед тем как начать спуск по ступеням, я окликнула Леди Констанцию и, попросив её ненадолго задержаться, оглянулась и окинула взглядом пространство террасы. Каким мрачным вдруг показалось мне это место. Во многих местах на стенах, на мосту, на балюстраде, были установлены лампы и факелы. Низкое небо к ночи затянуло тёмными облаками, сквозь которые с трудом пробивался свет одной из лун. Здание по правую руку от меня, ограничивавшее террасу, всё ещё не было потушено, и в его окнах мерцали языки пламени, затенённые дымом, клубами валившим из окон и поднимавшимся в небо. Мастеровые всё ещё занимались восстановлением проволочного заграждения.

— Налётчики удерживали террасу? — полюбопытствовала Леди Констанция.

— Да, — кивнула я, посмотрев в центр, на то место, где произошла резня.

Насколько отчаянными были те мужчины. Они искали вход в подземелья, и очевидно, нашли его, чтобы погибнуть в тоннелях до последнего человека.

Потом мой взгляд скользнул назад к стене, у которой я сидела на цепи, и у которой приказали собраться рабыням. Туда же направили и свободных женщин, тех, что спасая свои жизни, объявили себя рабынями. Вдали, в темноте, виднелись лампы, установленные на мосту через который этих, уже бывших свободных женщин, провели в рабском караване к их новой жизни. По-видимому, в настоящее время они уже давно были в клетках рабских загонов. Возможно, их даже успели заклеймить. Даже, несмотря на то, что прошло столько времени, моё бедро кольнуло, стоило мне вспомнить, как мне самой выжгли клеймо в моих первых загонах. Это было очень больно. Я дёргалась и визжала от боли. Для того, чтобы клеймо вышло чётким и красивым, нас закрепляли на специальном станке для клеймения, так, чтобы мы не то что вырваться, но и пошевелиться не могли. По окончании процедуры всем нам завернули руки за спины и заковали в наручники, которые прикрепили к цепи обёрнутой вокруг живота, чтобы мы не могли дотянуться до ожога и не повредили клеймо. Клейма у всех девушек из моей группы, как мне потом сказали, получились превосходные. В том числе и моё. Не думаю, что в этом было что-то удивительное, учитывая квалификацию мастеров клейм, работающих в таких местах. Нам всем тогда выжгли обычную отметку кейджеры. Возможно, этим женщинам, сделают точно такие же. Помниться, офицер потребовал, чтобы их продали за пределы города. Им предстоит оказаться во власти чужаков. Улетел вместе с дымом, их сгоревшей под раскалённым железом плоти, их привилегированный статус свободных женщин. Не видать им больше защиты закона, гвардейцев и Домашнего Камня. Пусть благодарят судьбу за то, что им оставили их жизни! Пусть теперь начинают быстрее изучать то, как надо ублажать мужчин.

А ещё я подумала о той рабской девке, Дорне. Сережки весьма привлекательно смотрелись в её ушах. Подозреваю, что ей даже могло понравиться носить. Это обычное дело среди женщин, уроженок этого мира. Сначала они боятся их, а потом начинают любить. Безусловно, при этом серьги превращают их во «всего лишь проколотоухих девок». Подозреваю, что в этот момент, Дорна как раз омывает своего господина.

Я отвернулась от террасы и, вслед за Леди Констанцией, державшей в руке мой поводок, начала спускаться по длинной лестнице на нижние уровни. Шагать приходилось очень осторожно, тщательно выбирая, куда поставить в темноте ногу. Очень не хотелось бы споткнуться, особенно учитывая то, что мои руки были закованы в наручники за спиной.

В двух местах на ступенях мы заметили тёмные пятна, выделявшиеся на сером камне. Скорее всего, это были следы пролитой здесь крови.

— Мы оставили для тебя немного фруктов, — вздохнув, сообщила мне Леди Констанция чуть позже, обернувшись ко мне. — Я спрятала их под своей туникой. Наверное, будет лучше, отдать их тебе внизу.

— Спасибо, — поблагодарила её я, и мы продолжили спускаться по лестнице.

Когда девушка отворачивалась, я заметила, как блеснули в тусклом свете Луны мокрые дорожки на её щеках. Леди Констанция плакала.

Глава 25

— Кажется, — бесстрастно проговорил крестьянин, — я слышал звон стали. Я слышал крики.

— Это было далеко, — сказал хозяин подземелий, сидевший перед ним со скрещенными ногами, как он это иногда делал, когда посещал узника вместе со мной.

Ноги Тарска были слишком маленькими для его огромного торса, к тому же они были сильно искривлены. Наверное, он был очень смелым человеком, раз приходя в камеру, садился так близко от этого гиганта.

Это была та же самая ночь, в которую произошёл набег рейдеров из Ара. По понятной причине у меня не было возможности обслужить крестьянина вовремя. Я сильно опоздала с возвращением в подземелья. Надсмотрщик уже давно ждал меня.

— С господином всё в порядке, — облегчённо вздохнула я, становясь перед ним на колени, пока Леди Констанция передавала ему поводок.

— Я тоже рад, что Ты жива, малышка Дженис, — проворчал он, — и за тебя тоже, Леди.

Избавившись от поводка, девушка тоже опустилась перед ним на колени.

Хозяин подземелий с ног до головы был покрыт грязью и кровью. У него была рана на левом плече. Окровавленная тряпка опоясывала его грудь. Судя по тому, насколько грязными были его скрюченные ноги и живот, часть туннелей была затоплена по пояс, чтобы запустить туда водяных уртов и тарларионов, которых гнали в сторону отряда налётчиков шумом и огнём.

Однако в тот момент, когда мы заходили в камеру крестьянина, Тарск был начисто вымыт и опрятно одет. Если не знать, что он ранен, то и не скажешь. Кровотечение было остановлено, кровь отмыта, а забинтованная рана скрывалась под туникой. Кстати, для хозяина подземелий было характерно, собираясь в камеру крестьянина, следить за своей внешностью с особой тщательностью. Зачастую он отмывался до скрипа, и даже одевался во всё новое, прежде чем предстать перед ним.

Признаться, это выглядело довольно странно. С чего бы это ему было предоставлять такую обходительность и относиться с таким уважением, буквально почтением к какому-то простому крестьянину?

— Я закончила, Господин, — сообщила я.

— Что такое честь? — вдруг спросил хозяин подземелий у крестьянина.

Крестьянин поднял свою косматую голову, и непонимающе уставился на него.

— Честь, — повторил Тарск.

— Я не знаю, — ответил узник.

— Вот и я тоже не знаю, — вздохнул надзиратель.

— Я слышал что-то об этом. Когда-то. Где-то, — прогудел крестьянин своим бесстрастным голосом. — Но это было давно.

— Я тоже слышал об этом, — с горечью проговорил хозяин подземелий. — Но это тоже было давно.

— Это что-то для высших каст? — спросил закованный в цепи узник.

— Возможно, — пожал плечами Тарск.

— Тогда нас это не касается, — заявил его собеседник.

— Да, — согласился хозяин подземелий. — Это нас не касается.

— Время сева уже пришло? — осведомился крестьянин.

— Нет, — покачал головой мой господин, понимаясь на ноги, и мы покинули камеру.

Глава 26

— Вы же ничего не съели! — упрекнула я Леди Констанцию.

Когда я вошла, девушка лежала на матрасе в углу клетки, на боку, свернувшись калачиком. На ней было только её любимое белое платьице, местный аналог нижнего белья, очень напоминающий рабскую тунику. Её глаза были красными от слёз. И хотя взгляд её был направлена на входную дверь камеры, но я сомневаюсь, что она хоть что-то видела. Я даже не была уверена, слышала ли она меня.

Я только что вернулась из камеры крестьянина, сначала проводив хозяина подземелий к его комнате, где его уже ожидал курьер, доставивший сообщение, и которому требовался отчёт о разрушениях, причинённых подземной тюрьме.

Была уже совсем поздняя ночь. Та же самая ночь, после атаки чужаков.

— Я никогда его больше не увижу! — прошептала Леди Констанция.

— Поешьте, пожалуйста, — попросила я.

— Нет, — сказала она, даже не подняв головы.

— Но Вы же не хотите, чтобы меня избили плетью, за то что Вы не поели? — попыталась я зайти с другой стороны.

— Отдай это остальным девушкам, — безразлично сказала она. — Никто не узнает.

Я отставила поднос с её ужином в сторону. У меня не было никаких сомнений в том, что рабыни подземелий были бы рады получить это. В конце концов, это было гораздо лучше, чем то, что обычно называлось рабской едой в этом месте. Представляю, как они обступили бы поднос, торопясь схватить то, до чего успели бы дотянуться.

— У меня есть новости для вас, — сообщила я ей, — это только что стало известно.

— Это — новости от него? — встрепенулась она, нетерпеливо глядя на меня.

— Увы, нет, — покачала я головой. — Но это наверняка обрадует вас. Это — очень хорошие новости для вас. Правда!

— Что тогда? — спросила она, снова приходя в уныние.

— Выкуп за вас заплачен, — сообщила я. — Согласованная сумма была передана посредникам, и этот факт был засвидетельствован претором по делам коммерции. Я видела краем глаза бумаги.

— Ты же не умеешь читать, — напомнила Леди Констанция.

— Ну, я, конечно, не знаю, что там написано, — признала я, — но сами бумаги я видела, и печатей там было много.

Именно эти бумаги с печатями, были в том послании, что доставил хозяину подземелий курьер.

— Ну радуйтесь же! — воскликнула я. — Ваше пребывание здесь, в этом сыром и мрачном месте, в этой клетке, за этой решёткой скоро закончится. Скоро Вы вернётесь в ваш родной город к привычному образу жизни.

Но вместо радости, девушка опустила голову на матрас и зарыдала.

— Ну не надо плакать, — принялась успокаивать её я. — Ведь это — то, чего Вы ждали, чего жаждали, ради чего терпели всё это! Ведь это ваше освобождение! Ваша свобода!

Но она продолжала плакать.

— Ну что случилось? Что не так? — не отставала я.

— Лучше цепь на кухне бедняка, — прорыдала Леди Констанция.

— Чего? — опешила я.

Она подняла взгляд на меня и, всхлипнув, сказала:

— Ты же знаешь, что я давно уже не свободная женщина.

— Вы — свободная женщина! — заверила её я. — Вы должны ей быть!

— Почему? — спросила девушка, и, признаться, я не нашлась, что ей ответить. — Я хочу быть беспомощной. Я хочу принадлежать!

— Леди Констанция! — попыталась урезонить её я.

— Как же Ты не понимаешь? — простонала она. — Я хочу, быть тем, что я есть, самой собой, хочу любить и служить, не сдерживая себя, всегда! Я хочу отдавать ему всю себя, целиком!

Она смотрела на меня, словно ждала ответа, но мне нечего было ей посоветовать.

— Уверена, Ты понимаешь это, Дженис, — всхлипнула Леди Констанция.

— Я всего лишь рабыня в ошейнике, — вздохнула я. — Мне не оставили выбора в таких вопросах!

— Ты счастливая Дженис! — снова залилась она слезами.

— Тсс! — зашипела я на неё. — Кажется я слышу шаги охранника. Скорее! Надевайте одежды!

— Нет, — отмахнулась моя подопечная.

— Но Вы должны! — простонала я.

— Нет, — заявила она. — Можешь выпороть меня, как рабыню, если захочешь.

Точно, шаги! Охранник уже совсем рядом!

Схватив в охапку её одежды сокрытия, я быстро набросила их на девушку, словно это была простыня или одеяло, и, встав на колени, так чтобы прикрыть её собой, выставила вперёд руки и закричала:

— Пожалуйста, Господин! Здесь свободная женщина! Она не одета. Всё в порядке. Я скоро оставлю клетку! Пожалуйста, не смотрите. Пожалуйста, не компрометируйте её скромность!

Правда, охранника мои слова не остановили, и он окинул клетку внимательным взглядом, особенно задержавшись на лодыжке девушки, появившейся из-под одежд. Однако он ничего не сказал и не сделал, просто развернулся, покинул камеру и продолжил свой путь.

— Спасибо, Господин, — прошептала я ему вслед с облегчением.

— Это были самые счастливые дни за всю мою жизнь, — прошептала Леди Констанция, — с ним, в его власти, в ошейнике и рабских тряпках.

Склонившись над ней, я поцеловала девушку в щёку, пытаясь её успокоить.

— Я никогда не увижу его снова, — заплакала она. — Я никогда не увижу его снова.

Я подняла поднос с нетронутым ужином и покинула клетку, не забыв запереть за собой дверь и тщательно проконтролировать, что замок надёжен.

Глава 27

— Я могу говорить, Господин? — поинтересовалась я.

— Да, — буркнул хозяин подземелий, совершавший свой традиционный утренний обход.

Я следовала за ним по пятам по тёмному коридору. Это было утро следующего дня после кровавых событий на террасе.

— Чужаки искали вход в туннели, — сообщила ему я.

— Кажется, да, — неопределённо ответил он.

— А почему? — спросила я.

— Кто может это знать? — проворчал надзиратель.

— Думаю, Господин знает, — осмелилась намекнуть я.

— А не слишком ли Ты высокомерна? — осведомился он, не оглядываясь назад, и продолжая ковылять передо мной, своими короткими, разной длины шагами.

— Нет, Господин, — сразу пошла на попятный я. — Простите меня, Господин! Я прошу не наказывать меня!

Глава 28

— Действительно ли это — Леди Констанция? — спросил представительного вида мужчина, сидевший за высоким столом, строго глядя на нас сверху вниз.

— Да, Ваша честь, — подтвердил хозяин подземелий.

— Выведите её вперёд, — потребовал мужчина.

Это был, насколько я поняла, судейский чиновник по вопросам бизнеса, находящегося под юрисдикцией претора по делам коммерции, который в свою очередь отвечал перед высшим советом.

Леди Констанцию, уже переодетую в новые, богато украшенные одежды сокрытия и вуаль, полностью спрятанную в них, так что незакрытыми оставались только глаза и кусочек переносицы, вперёд вывели два охранника, пришедшие сюда из подземелий вместе с надзирателем. Помимо них в этом высоком, круглом зале, освещенном лучами солнца, проникавшими через высокие, узкие окна и игравшими мелкими пылинками, плясавшими в воздухе, присутствовали ещё и два судейских стражника. На мраморном полу перед высоким постаментом, на котором был установлен стол помощника претора, был начерчен широкий, алый круг, в центр которого охранники подвели Леди Констанцию. Как только девушка заняла предписанное ей место, оба охранника, почтительно пятясь задом, отошли на несколько шагов, оставив свою подопечную в одиночестве. Она казалась такой маленькой, и даже крохотной на фоне этого высокого и громоздкого стола. Хозяин подземелий, как я уже указала, тоже присутствовал в зале. Как и я сама, кстати. В действительности, именно мне, видимо памятуя о моей роли её опекунши, было поручено вести свободную женщину до зала суда на поводке, причём всю дорогу руки Леди Констанции были скованы за спиной. Хотя об этой моей обязанности можно было бы думать и с другой стороны. Ведение рабыней свободной женщины на поводке, как предполагается, было, своеобразным компромиссом с её скромностью, поскольку это считается менее унизительным для неё, по сравнению с тем, чтобы идти на поводке за мужчиной. Вероятно, поручение такой опеки невольнице, для женщины, будет более безопасным, чем поручение этой же обязанности мужчине, который, в конце концов, особенно, будучи раздражён или спровоцирован, мог бы испытать желание сделать с ней гораздо больше того, что позволяла её скромность. Кроме того, рабыню, по понятным причинам, намного проще контролировать, чем свободного мужчину. Например, её можно за любую ошибку, или даже предполагаемую ошибку подвергнуть наказанию.

Только войдя в здание суда, Леди Констанция была освобождена от поводка и наручников. Один из сопровождавших нас охранников тут же спрятал их в свой поясной кошель. Меня поставили на колени лицом к столу у стены комнаты слева от входа. На этот раз мне выдали чистую и достаточно скромную тунику. Мои волосы были отмыты до скрипа, тщательно причёсаны и собраны в хвост на затылке. Возможно, предполагалось, что так они будут выглядеть, не столь пышно, не столь рабски, и будут меньшим отвлекающим фактором для присутствовавших в суде мужчин. Интересно, а когда они принимали такое решение, они думали, что это акцентировало внимание на моём ошейнике?

По левую руку от помощника претора, соответственно справа, если смотреть от нас, и ниже, не на постаменте, а на скамье, стоявшей на полу, за маленьким столиком сидел судейский клерк.

— Итак, Вы — Леди Констанция из города Беснита? — спросил помощник претора.

— Да, — кивнула свободная женщина.

— И Вы стали объектом захвата с целью получения выкупа, — уточнил чиновник.

— Да, ваша Честь, — ответила она.

— Достаточно ли достоверно установлена её личность? — осведомился судья, посмотрев в сторону клерка.

— Да, ваша Честь, — отозвался тот. — Её отпечатки пальцев совпадают с теми, что взяли сразу после ее доставки в Трев похитителями.

— Признали ли агенты выкупающей стороны эту женщину, как Леди Констанцию? — продолжил опрос помощник претора.

— Да, ваша Честь, — повторил клерк.

— Производили ли они опрос пленницы?

— Да, ваша Честь.

— Что с вопросом туфли? — уточнил представительный мужчина.

— Она здесь, — сообщил клерк, выкладывая на свой стол маленькую, украшенную драгоценными камнями и вышивкой женскую туфельку, которая, вероятно, одна могла стоить больше, чем стоило множество рабынь.

Помощник претора кивнул клерку, и тот, отнеся туфельку Леди Констанции, вручил ей.

Девушка взяла туфельку и внимательно осмотрела её.

— Вы узнаёте её? — спросил помощник претора.

— Да, ваша Честь, — ответила она. — Это моя.

— Она составляет пару с той, которую принесли агенты выкупающей стороны? — поинтересовался судья.

— Да, ваша Честь, — кивнул клерк и, забрав вещественное доказательство у Леди Констанции, вернулся за свой стол.

— Суд коммерческого претора высокого города Трева, принимает данную пленницу как Леди Констанцию из Беснита, — огласил мужчина.

Клерк тут же сделал пометку в своих бумагах.

— С этого момента Вы находитесь в пределах юрисдикции суда претора по делам коммерции города Трева, — сообщил ей помощник претора.

— Я понимаю, ваша Честь, — отозвалась Леди Констанция.

— Теперь переходим к вопросу ожерелья, — продолжил чиновник.

Клерк вытащил из-под стола и продемонстрировал всем присутствующим, массивное, внушительно выглядевшее ожерелье, из нескольких переплетённых прядей, усыпанных множеством камней. Это было просто сногсшибательно красиво.

— Вы узнаёте это ожерелье? — спросил помощник претора.

— Оно выглядит как то, которое я выбрала в ювелирном магазине в Бесните, перед самым моим похищением, — указала Леди Констанция.

— Это оно? — уточнил судья.

— Да, ваша Честь, — ответила девушка.

— Не для того ли чтобы получить такую вещь, Вы пошли в тот ювелирный магазин?

— Да, ваша Честь, для этого, — признала она.

— Разве это не было проявлением небрежности к своей безопасности? — поинтересовался мужчина.

— Увы, ваша Честь, было, — вынуждена была признать Леди Констанция.

— Это не было мудрым поступком с вашей стороны, не правда ли? — уточнил помощник претора.

— Правда, ваша Честь.

— А затем Вы были захвачены, — скорее констатировал, чем спросил судья.

— Да, Ваша честь, — подтвердила девушка.

— Вы можете ответить мне, для чего Вы вошли в тот магазин?

— Чтобы получить подобную вещь или вещи, — ответила моя бывшая подопечная. — Мне хотелось иметь такие украшения.

— Но Вы и так были богаты, — заметил мужчина.

— Я хотела больше, — вздохнула Леди Констанция.

— Такая жадность, — неодобрительно покачал он головой, — не подходит свободной женщине.

— Да, ваша Честь, — согласилась девушка.

— Скорее это подошло бы, рабской девке, — добавил мужчина.

— Да, ваша Честь, — не стала спорить она.

— Уничтожьте ожерелье, — приказал помощник претора судейскому клерку.

— Ваша Честь! — поражённо воскликнула Леди Констанция.

— Это — стразы, — усмехнулся судейский чиновник.

На наших глазах, клерк чиркнул зажигалкой, имевшейся на его столе среди прочих принадлежностей, вероятно, с целью плавить воск для печатей, и поднёс к её пламени ожерелье. Огонь, шипя и разбрасывая искры, стремительно пробежал от одного страза к другому, быстро достиг последнего, немного померцал и затух, испустив тонкую струйку сизого дыма.

— Вообще-то, такие вещи редко используются в захватах ради выкупа, — пояснил помощник претора. — Обычно применяют при соблазнении свободных женщин работорговцами.

— Его не снимали с меня до тех пор, пока не привезли в этот город, который, как я теперь узнала с ваших слов, является Тревом, — с горечью произнесла девушка. — Я поняла, что это была шутка похитителей, но полагала, что это было сделано для того, чтобы все могли бы видеть меня в нём, и понимать, что его использовали для моего похищения, и что я, нося эту столь дорогую вещь, но будучи пленницей, не могла воспользоваться ей.

— Суть шутки, — усмехнулся судейский чиновник, — оказалась куда глубже, чем Вы полагали.

— Да, ваша Честь, — прошептала Леди Констанция.

— Знаете ли Вы личность того, кто заплатил за вас выкуп? — осведомился мужчина.

— Да, Ваша Честь, — кивнула она. — Это мои братья.

— Надеюсь, Вы помните о том, — поинтересовался судья, — как Вы около трёх лет назад, будучи первой в вашем торговом доме и фактически хозяйкой всех предприятий вашей семьи, вели кое-какие дела с домом Уильяма из Харфакса?

— Ваша Честь? — непонимающе переспросила Леди Констанция.

— Я имею в виду обналичивание кредитных писем дома Уильяма из Харфакса в Бесните, — разъяснил помощник претора. — Эти письма были получены домом Уильяма на улице Монет в Брундизиуме, чтобы использовать для покупки слитков в Эсалинусе, с последующей переплавкой в Бесните, и там же, в Бесните, переработать в некий товар, который уже отсюда планировалось передать в дом Уильяма, для перепродажи через упомянутый дом в магазинах Харфакса и других городов, как то: Рынок Семриса, Корцирус, Аргентум, Торкадино и Ар.

Леди Констанция опустила голову.

— Золото было честно приобретено по справедливой цене, — продолжил мужчина. — Товары были произведены под наблюдением вашего дома, и согласно вашим спецификациям. Однако маркировка на товаре оказалась поддельной. Содержание золота в нём было ниже согласованного. Большинство изделий имели качество ниже того, что было оговорено по контракту. Таким образом, ваш дом получил неплохую прибыль от данного дела, оставив в своей казне дополнительное золото. Свидетельство полученное от кузнеца путешествовавшего от Беснита до Брундизиума, того самого, который был занят в изготовлении указанных изделий в Бесните, и, увидев их в Харфаксе, заметил, что маркировка на них не соответствует той, которая должна быть, обеспокоило дом Уильяма. Вплоть до получения этого свидетельства они не озаботились проведением каких-либо проверок, поскольку репутация вашего дома, до вашего вступления с должность хозяйки его предприятий, была безупречна. Товар был отозван, проверен и перемаркирован. Это нанесло серьёзный удар по репутации дома Уильяма. Через некоторое время улица Монет Брундизиума потребовала выплату своих ссуд и процентов по ним. В результате Дом Уильяма оказался под угрозой банкротства. Только спустя два года ему удалось возместить свои потери и восстановить репутацию. Надеюсь, Вы можете себе представить, какую враждебность с тех пор, которую испытывал дом Уильяма из Харфакса к вашему дому.

— Да, Ваша честь, — кивнула Леди Констанция.

— Теперь Вы знаете, кто оплатил ваш выкуп? — спросил помощник претора.

— Конечно, — ответила она. — Мои братья.

— Нет, конечно, — усмехнулся судейский чиновник.

— Я не понимаю, — озадаченно пролепетала девушка.

— Это было естественно предположить, что ваши братья и ваш собственный дом должны были бы быть вашим спасителем, — согласился судья. — Само собой, именно этот вариант рассматривали в первую очередь и похитители, крадя вас ради выкупа.

— Это не они мои спасители? — растерянно спросила Леди Констанция.

— Уверен, для вас не секрет, что ваш выкуп сильно задержался, — заметил помощник претора.

— Да, ваша Честь, — кивнула моя бывшая подопечная.

— Ваши братья отказались платить, — развёл руками судья. — И действительно, зачем, с их точки зрения, они должны были это делать? Теперь они были первыми в своём доме, владельцами всех его активов. Если бы Вы вернулись, то они снова переходили на вторые роли.

Леди Констанция удивлённо уставилась на чиновника.

— Похоже, что их отношение к чести, ничем не отличается от вашего, — заметил тот. — Они оказалось достойными братьями своей сестры, как и Вы достойны таких братьев.

— Но тогда, — прошептала она, — кто же заплатил за меня выкуп?

— На колени, пленница, — приказал судья.

Леди Констанция, даже не пытаясь противоречить, опустилась на колени в центре алого круга.

— Выкуп заплачен, — объявил помощник претора, — домом Уильяма из Харфакса.

Девушка покачнулась и ошеломлённо посмотрела на огласившего известие судью.

— Деньги получены, клятва дана, — продолжил помощник претора. — И эта клятва дана дому Уильяма из Харфакса. И согласно данной клятве Вы должны быть переданы представителю дома Уильяма как рабыня, голой и в цепях, чтобы тот мог бросить вас к ногам владельца дома. С вами поступят в точности в соответствии с условиями данной клятвы.

Леди Констанция стоящая на коленях в центре алого круга отчаянно задрожала.

— Неужели Вы даже не попытаетесь вскочить и убежать? — поинтересовался у неё чиновник. — Вы не собираетесь протестовать, кричать, просить о пощаде? Не будете оплакивать свою судьбу, рвать на себе волосы и одежду?

— Нет, ваша Честь, — покачала головой она.

— Вы даже ничего не скажете? — озадаченно посмотрел он на мою подопечную.

— Я постараюсь приложить все свои способности, чтобы служить моему господину наилучшим образом, — пообещала Леди Констанция.

— Уж это-то я могу гарантировать, — усмехнулся помощник претора и, заглянув в лежащие перед ним на столе бумаги, повернулся клерку и сказал: — Это должно быть сделано следующим способом: она должна быть раздета, заклеймена и помещена в ошейник хранения, помимо этого, ей следует заткнуть рот, дабы избежать необходимости выслушивать её слова, просьбы, мольбы и посулы, поскольку они не представляют какого-либо интереса для представителей дома Уильяма их Харфакса. Так что пусть она не беспокоит их. Далее, она должна быть одета только в верхнее платье одежд сокрытия, но оставаться полностью скрытой от окружающих и в вуали. Руки её следует связать сзади, и на верёвке привести в это место не позднее десятого ана. Здесь она должна быть передана не в руки местного агента дома Уильяма, а непосредственно в руки одного из представителей этого дома, кстати говоря, самого молодого и незначительного в их доме, прибывшего в Трев именно с этой целью. Передать её, следует как рабыню.

Клерк кивнул и, подняв руку, дал знак судебным охранникам, и те, зайдя в круг подняли Леди Констанцию на ноги. Предусмотрительно, с их стороны, поскольку, как мне показалось, сама она едва ли смогла встать. Охранники встали по бокам, удерживая девушку за плечи. Леди Констанция обернулась и бросила на меня испуганный взгляд через плечо, ни на что большее она была не способна, крепко зажатая между двух мужчин. Я подняла руку, пытаясь хоть как-то поддержать свою бывшую подопечную. Когда её выводили из зала, я не выдержала и заплакала. Конечно, как бы мне не хотелось подняться и броситься к ней, чтобы попытаться успокоить и поддержать, я осталась на месте, ведь никто не давал мне разрешения на это.

Глава 29

Я стояла на коленях, в тени у дальней стены, в круглом зале суда претора по делам коммерции. Лучи солнечного света, словно золотые копья, прорывались сквозь высокие узкие окна, освещая алый круг перед высоким столом.

Вскоре, издалека, по-видимому, с двух сторон города, сюда долетел сдвоенный звон рельсов отбивавших время суток.

Хозяин подземелий, два охранника, и я, следовавшая за одним из них, вернулись в зал суд, всего несколько мгновений назад. Охранники тоже зашли внутрь, но остались ждать около входа.

Высокий стол, возвышавшийся перед алым кругом, на этот раз пустовал. По-видимому, уже не было особой необходимости, в присутствии помощника претора, и все оставшиеся формальности могли быть выполнены клерком и его помощниками.

Стоя на коленях в указанном месте, я про себя отсчитывала долетавшие с улицы удары гонгов.

Незадолго до последнего, десятого удара, открылась входная дверь, и в зале появился ещё один человек. Вошедший, резкими пружинистыми шагами, пересёк зал и остановился около алого круга. Его походка, напряжённая фигура, расставленные крепкие ноги, всё выдавало его крайнюю степень раздражения. Можете мне поверить, оказавшись в ошейнике, быстро учишься распознавать и чувствовать настроение мужчин. Вот и мне с первого взгляда, стало заметно его, признаться до жути напугавшее меня, возбуждение и гнев. А ещё очень быстро привыкаешь бояться мужчин в таком настроении, поскольку знаешь, что находясь в таком настроении, они могут пнуть или избить, даже если ты ничего не совершила. В этот момент я была благодарна Тарску за то, что он поставил меня в тени. Безусловно, я не думала, что могла бы подвергнуться какой-либо опасности. Я не принадлежала этому пышущему злобой мужчине, соответственно, было очень сомнительно, что он захочет сорвать свою злость на мне. Кроме того, здесь присутствовал хозяин подземелий, который, я была в этом уверена, не дал бы меня в обиду. Тем не менее, я сразу опустила голову вниз, как это приличествовало рабыне.

Наконец прозвенел последний удар, и наступила тишина. Это был десятый ан. Едва смолк отзвук далёкого звона, как открылась боковая дверь, и в зал суда вошёл клерк, с папкой и бумагами подмышкой.

Клерк сразу направился к своему столу, стоявшему справа от незанятого в настоящее время стола помощника претора и, разложив на нём принесённые бумаги, подозвал к себе того товарища, который вошёл незадолго до него самого. Они коротко изучили эти бумаги, которых, насколько я смогла рассмотреть, имелось два пакета. Судя по всему, документы оказались в полном порядке. Можно было предположить, что один пакет документов был судебным, опечатанным печатью суда и заверенным подписью помощника претора, а то и самого претора лично, а второй пакет передавался представителю торгового дома, внесшего выкуп. На обоих экземплярах этих бумаг мужчина поставил свою подпись. Один комплект бумаг, сразу по подписании переданный ему, он спрятал под своей одеждой. После этой формальности на столе появился ещё один пакет, бумаг в котором было несколько больше, также тщательно исследованный и сличённый, но оставленный на столе. В своей оригинальной форме этот пакет бумаг был свёрнут в рулон и обвязан сине-жёлтой лентой. Правда, оставили его в развёрнутом виде.

Закончив с последними формальностями, клерк отошёл к боковой двери зала, приоткрыл и крикнул туда:

— Приведите рабыни!

Тут же в дверях появился охранник, тащивший за собой на верёвке маленькую, закутанную в одежды сокрытия, прихрамывающую женскую фигурку. По крайней мере, внешне это была та же самая одежда свободной женщины, богато украшенное, дорогое платье, которое было на ней утром. Но судя по тому, как мешковато оно сидело на её теле, становилось понятно, что под ним девушка была совершенно нагой. К тому же эта одежда, была обвязана верёвкой вокруг её шеи. Я видела, что мелькавшие под кромкой подола платья ноги были босыми, что называется — рабски босыми. У одежды даже имелся положенный капюшон, накинутый на голову, а лицо девушки было скромно скрыто под вуалью. Её голова была низко опущена. Поверх капюшона и вуали, плотно прижимая их к шее, был надет ошейник. Это был простой и, насколько я понимаю, временный ошейник, так называемый ошейник хранения. Скорее всего, на нём было выгравирована какая-нибудь простая надпись, что-то вроде: «Найдя меня, верните в загоны Трева». Под вуалью, насколько я помню, её рот должен быть заткнут кляпом. Нисколько не сомневалась, что именно так и было сделано, причём так, как это всегда делают мужчины этого мира, надёжно и очень эффективно. Её слова, просьбы, крики, мольбы, были бы не только бесполезны, но и никому не интересны, особенно для людей из дома Уильяма из Харфакса. Так что пусть лучше у неё не будет возможности докучать им. Второй стражник следовал позади узницы. Мужчина, вошедший в зал незадолго до клерка, а затем проверявший и подписывавший вместе с ним бумаги, уже стоял в нескольких футах от границы алого круга, куда он вернулся в тот момент, когда служащий пошёл к двери. Спрятанную под одеждой женскую фигуру ввели в круг и поставили точно в его центре. Однако на сей раз, она лицом стояла не к высокому столу, а к тому товарищу, который пришёл за ней, стоявшему с противоположной от стола стороны. Голову девушка по-прежнему не понимала, глядя себе под ноги. Стражник, который привёл её в зал, уже отвязал и снял верёвку с её шеи, и отошёл к столу клерка, встав там, рядом со своим товарищем.

Девушки держала руки за спиной. Не трудно было догадаться, что они связаны там. Теперь бывшая Леди Констанция, опустив голову, стояла в центре алого круга в полном одиночестве. Она казалась такой маленькой и беззащитной. Солнечный свет, проникавший с улицы через высокие узкие окна, падал прямо на неё.

— Рабыня, — прокомментировал клерк.

Сердито шагнув вперёд к границе кругу, мужчина крикнул:

— Ты принадлежишь мне!

Голос его дрожал от переполнявшего его гнева. Внезапно, мне показалось, что она вздрогнула и даже начала поднимать голову, словно собираясь посмотреть на того, кто закричал на неё. И похоже, это заметила не только я, поскольку мужчина буквально зарычал на неё:

— Не смей смотреть на меня, слышишь, Ты, никчёмная шлюха! Теперь Ты всего лишь безымянная рабыня!

Взбешённый мужчина, раздражённо махнул клерку. Служащий, подозвал к себе одного из охранников, того, который привёл рабыню в зал. Тот шагнул вперёд и, отстегнув со своего пояса маленький ключ, насколько я поняла от ошейника хранения, протянул его клерку. Взяв ключ и подойдя к новообращённой рабыне, клерк вопросительно посмотрел на товарища, замершего на краю круга. Мужчина указал, что рабыня должна была повёрнута к нему спиной, что и было сделано, причём довольно грубо. Теперь она стояла лицом к двери, через которую её ввели в зал суда. Это позволило мне рассмотреть, что её руки, действительно, были связаны сзади куском пенькового шнура. Едва это было сделано, сердитый мужчина шагнул в круг и, вытащив из своего поясного кошеля ошейник, вручил его клерку. Служащий суда, мельком взглянув на переданный ему атрибут, кивнул и поднёс его к лицу рабыни, чтобы и она могла рассмотреть то, что ей предстояло носить на горле. Но затем, возможно, решив, что она, в том бедственном и угнетённом состоянии, в котором была, может оказаться не в состоянии прочитать его, сообщил:

— Гравировка на ошейнике гласит: «Я — рабыня Генри из дома Уильяма, из Харфакса».

После этого он вернул ошейник товарищу, которого, судя по его недавнему, излишне гневному заявлению о праве собственности на эту рабыню, должны были звать Генри. И как было указано на ошейнике, он был из дома Уильяма из Харфакса. Кроме того, как этим утром сообщил помощник претора, он являлся самым молодым и наименее влиятельным членом этого дома.

Генри, встав за спиной бывшей Леди Констанции, немного выше ошейника хранения приложил к её шее рабский ошейник. Надо заметить, что сделал он это довольно грубо и наверное болезненно для девушки. Это был ошейник самого распространённого в северном полушарии Гора вида, плотно прилегающий к горлу женщины. И я, и Фина, и все остальные из моих подруг носили именно такие ошейники. Можно также упомянуть Дорну, на которой я видела точно такой же, разве что золотой. Полагаю, что большинство кейджер этого города была в подобных аксессуарах. Мужчина ещё раз резко дёрнул ошейник на себя, видимо, давая своей рабыне почувствовать его твердость. Он должен был очень туго обжимать шею девушки, учитывая то, что был надет поверх ворота верхнего платья одежды сокрытия, капюшона и вуали. Генри снова дёрнул ошейник, и я услышала металлический щёлчок сработавшего замка. Это был, как принято говорить: «ясный, окончательный, значимый звук». Его ни с чем не перепутаешь. Девушка никогда не сможет забыть его и того момента, когда ошейник сомкнулся на её шее. Потом она часто будет слышать этот звук в своих снах и, просыпаясь, касаться горла, убеждаясь в его бескомпромиссном присутствии. Да, он там, на ней. И она не сможет снять его. Её горло заключено в рабский ошейник, в ошейник её господина.

В этот момент даже моя рука, непроизвольно, без всякого моего желания, дотронулась до моего собственного ошейника.

Затем, я подняла руку выше, поцеловала кончики пальцев и прижала их к этому стальному кольцу. Честно говоря, я всегда завидовала тем девушкам, что принадлежали частным рабовладельцам. А вот я была собственностью города Трева.

Хозяин подземелий бросил на меня строгий взгляд, и я испуганно вернула руку на место, прижав ладони к бёдрам, выпрямила спину и уставилась прямо перед собой. Мои колени были немного расставлены, ровно настолько, чтобы показать, что я была рабыней для удовольствий, но в тоже время достаточно близко, чтобы это не противоречило благопристойности суда претора. Я была уверена, что Тарск предпочтёт проигнорировать некоторую неосмотрительность с моей стороны. Никто, за исключением разве что, неудовлетворённой свободной женщины, не стал бы осуждать или наказывать, девушку за то, что она любит свой ошейник. Так что я была спокойна. Меня не станут наказывать за нарушенную позицию.

Затем мы, он и я, тюремный надзиратель и одна из его подземных рабынь, снова уделили всё внимание происходящему в зале.

Теперь на рабыне было два ошейника, ошейник хранения внизу и ошейник идентификации, посредством которого она может быть опознана, как имущество определённого человека, над ним. Но это не продлилось долго, и как только ошейник идентификации занял своё законное месте, клерк снял с рабыни лишний ошейник. Не было даже короткого мгновения, в течение которого на невольнице не было, по крайней мере, одного ошейника. Стоило клерку закончить со своей обязанностью, Генри тут же поправил свой ошейник на шее бывшей Леди Констанции, придавив его вниз и развернув замком назад.

Мужчина оценил, как ошейник сидит на его собственности, а затем, сделав шаг назад, сказал:

— Ты можешь повернуться, но голову не поднимать.

Как только девушка покорно выполнила его требование, он вернулся к краю алого круга, с нашей его стороны. Теперь она снова стояла в центре, практически там же и так же как прежде, за исключением, конечно, того, что уже носила не временный ошейник, а рабский ошейник её владельца.

— Ты безымянная шлюха, — презрительно бросил Генри, не смеющей поднять головы девушке. — Никчёмная рабыня!

Признаться, я не могла взять в толк, откуда в нём такая ярость. Он стоял лицом к ней и спиной к нам с надзирателем.

— На колени! — рявкнул он. — И не вздумай поднять голову.

Бывшая Леди Констанция тут же упала перед ним на колени.

— Возможно, рабыня вспомнит, — наконец заговорил он, — ту, кто некогда была Леди Констанцией из Беснита, хозяйкой богатого дома, обманувшей дом Уильяма из Харфакса. Она много сделала для того чтобы дом Уильяма, понёс потери, как в финансах, так и, что ещё важнее, в репутации. Из-за неё на имя, которое уважалось в течение нескольких поколений в дюжине городов, легло пятно позора. У неё почти получилось довести дом Уильяма до банкротства. Но наш дом оказался прочнее, чем думали многие. Он пережил трудные времена, восстановил свои финансы и смыл пятно со своей репутации. В действительности, теперь он стал самым богатым из торговых домов Харфакса. Но во времена нависшей над нами опасности, нашего позора, наших жертв, мы, конечно же, не забывали имени Констанции из Беснита. Но, знай, что даже теперь, когда наша удача снова с нами, и даже более того, наше имя снова засияло в дюжине городов как никогда прежде, когда мы стали первым среди домов Харфакса, мы всё ещё помним это имя. Нет, мы ни разу не забыли имени Констанции из Беснита. Мы слишком хорошо запомнили это имя. И о чудо, мы узнаём, что Леди Констанция, соблазнённая как глупая вуло, попала в ловушку из-за собственной жадности и теперь стала призом захватчиков, доставленным в Трев, где и сидит в ожидании выкупа. Но вот вопрос, будут ли её братцы платить за неё выкуп? Мы были уверены, что не будут. Так оно и произошло! И какая же судьба должна была ожидать её? Если её просто не скормят слинам, то остаётся только одно. О, какое горе, какая несчастная судьба! Ошейник! Ну, Ты, конечно, можешь себе представить наше нежелание видеть такую прекрасную леди, к тому же, настолько особенную для нас, просто выставленной на торги неизвестно где и проданной неизвестно кому. Нет, нам показалось, что для всех будет лучше, если мы спасём её от такой незавидной судьбы. В конце концов, разве она не была уважаемым членом нашей касты? И таким образом, мы приняли решение, раз уж её братья не собираются этого делать, то мы в качестве акта кастовой солидарности и благосклонности, заплатим за неё выкуп сами. А выкуп за неё был назначен немаленький, уж можешь мне поверить. Ты можешь спросить, не стоило ли пождать, пока её не поработят, а затем предложить за неё цену на аукционе? Нет, конечно нет! А что если её не станут порабощать. Что, если она просто пойдёт на корм слинам? Правда, в этот вариант мы сами не очень-то верили, всё же до нас доходили слухи, что её тело нельзя посчитать безынтересным, а потому, мы склонялись к мысли, что и похитители могли бы счесть целесообразным, оставить её в живых для ошейника. Однако откуда нам знать, где её будут продавать? Да даже если бы мы смогли и успели получить такую информацию, аукцион — это такое непредсказуемое дело. Могли ли мы быть уверены, в том что сможем перебить все предложения? А что если найдутся другие, кто по подобным причинам, из-за подобных же обид, может столь же рьяно как и мы стремиться заполучить её? А вдруг она не доживёт до торгов, если, например, в доме работорговца покажет себя с такой стороны, что её просто забьют насмерть, даже не успев довести до сцены аукциона? Но думаю, что куда больше этих опасений на наше решение повлияло то удовольствие, удовлетворение, которое чувствовать каждый в нашем доме от того, что мы оказались бы твоими фактическими спасителями. Думаю, что Ты можешь понять всю красоту и тонкость этого момента. Таким образом, она попала бы в наши руки свободной женщиной. И что же тогда должно было бы быть сделано с ней? Как Ты помнишь, мы опасались того, что она могла бы оказаться порабощенной, но основное наше беспокойство состояло в том, что она могла быть порабощена желанием и действием кого-то другого, а не нашей волей и решением, не желанием и действием дома Уильяма из Харфакса. Впрочем, все наши опасения оказались необоснованными. Теперь она порабощена именно нашим желанием и нашей волей, нашим, дома Уильяма из Харфакса. И теперь она является именно моей рабыней. Моей, пятого сына и наименее влиятельного человека среди всех остальных членов нашего дома. Надеюсь, Ты понимаешь значение этого, как, я уверен, понимаешь и то, что теперь Ты самая низкая рабыня в доме. Но Ты не бойся. Ты всё же будешь представлена первому в нашем доме. Клятва была дана именно с этой целью. На самом деле, я прибыл в Трев в соответствии с условиями этой клятвы, чтобы доставить тебя в Харфакс. Это именно мне по договору, повезло бросить тебя, уже как мою заклеймённую рабыню, нагую и в цепях, к ногам того, кто является первым в нашем доме, к ногам старшего Уильяма, моего отца.

Голова рабыни опустилась ещё ниже.

— И Ты хорошо послужишь в нашем доме, уж можешь мне поверить! — заявил Генри Уильям. — Ты будешь трудиться долго и упорно, тебя ожидают самые низкие и самые рабские из работ. Я буду держать тебя под самой строгой из всех возможных дисциплин. Думаю, будет забавно, показывать тебя нашим гостям и описывать твои похождения, в то время как Ты будешь прислуживать за нашей трапезой. А потом мы можем сделать так, чтобы Ты сопровождала наших гостей в их комнаты, помогать им, удовлетворять их потребности, ухаживать за ними, стелить им постель, омывать их, а позже, естественно, занять своё место у рабского кольца, в качестве символа гостеприимства дома Уильяма.

За всё время его монолога девушка так и не осмелилась поднять головы.

— Да, — вдруг со злостью выкрикнул Генри, — Ты будешь служить хорошо в нашем доме! А вот это поможет тебе не забывать о том, кем Ты была, и что Ты делала. Я назову тебя так, чтобы у тебя не было возможности не вспоминать об этом. Головой в пол!

Бывшая Леди Констанция, стоявшая на коленях, одетая в верхнее платье одежд сокрытия, в капюшоне и вуали, изогнулась в три погибели и ткнулась лбом в пол. Ее маленькие руки, со скрещенными и связанными запястьями, высоко поднялись над её спиной.

— Я называю тебя «Констанция»! — зло провозгласил мужчина.

Итак, рабыню теперь звали «Констанция».

В этом момент клерк быстро записал что-то у тех бумагах, что лежали на его столе.

— Можешь выпрямиться, но не смей поднимать головы, рабыня, — приказал сердитый Генри, дома Уильяма, в Харфаксе.

Рабыня, которая теперь была Констанцией, повиновалась немедленно.

Клерк тем временем сворачивал бумаги, формируя из них длинный, узкий свиток, каким он был изначально. Закончив, он перевязывал получившийся рулон, сине-жёлтой ленточкой и, пройдя через алый круг мимо стоящей на коленях рабыни, вручил бумаги Генри. Тот взял их и, как и прежде поступил с копиями судебных решений, сунул их за пазуху. Эти, последние бумаги, несомненно, были рабскими документами его кейджеры. Где-то, в этом я не сомневалась, лежали подобные бумаги и на меня саму. Последняя запись в бумагах, сделанная клерком, не могла быть ничем иным, кроме первого имени рабыни, и даты вступления в силу этого имени. Впоследствии, как это часто бывает, таковое может быть изменено по желанию владельца. Последующие имена, конечно, могут быть вписаны в бумаги, вместе с датами наименования, а могут и не вноситься. Разные владельцы, к примеру, могут часто менять клички своих рабынь. Синий и жёлтый — цвета касты или подкасты, это рассматривают в зависимости от обстоятельств, Работорговцев. Некоторые, как уже было отмечено ранее, расценивают Работорговцев как касту, независимую от Торговцев, другие относятся к ней, как к подкасте Торговцев. Цвета собственно касты Торговцев — белый и жёлтый. Само собой члены касты не всегда ходят в одежде кастовых цветов. Например, писец обычно носит свой синий цвет на работе, но далеко не всегда на досуге. Гореане вообще не чужды цвету и стилю в их одеждах. Они весьма трепетно относятся к своей внешности и, часто озабочены тем, чтобы выглядеть как можно лучше. Конечно, далеко не всегда документы рабыни завязывают сине-жёлтой лентой. В бытность мою в загонах, мне приходилось видеть копии, которые хранились в простых папках или конвертах. Некоторые были просто сшиты вместе.

— Теперь я хотел бы, чтобы нас с моей рабыней оставили одних, — сказал Генри.

— Наше участие в данном деле закончено, — пожал плечами клерк. — У нас хватает других вопросов, которым следует уделить внимание, в том числе и тех, которые должны быть решены немедленно.

— Это не займёт у меня много времени, — пообещал Генри.

— Желаю вам всего хорошего, — попрощался клерк.

— И вам всего хорошего, — кивнул Генри.

Повернувшись, клерк, сопровождаемый двумя стражниками, вышел из зала суда через боковую дверь.

А вот мы с хозяином подземелий остались стоять в тени. Уверена, что мужчина знал о нашем присутствии в зале, но, похоже, его это нисколько не волновало. Двое охранников из подземелий, пришедшие вместе с нами, вышли, воспользовавшись главным выходом.

— Я ненавижу тебя! — зло бросил мужчина коленопреклонённой рабыне.

Его слова заставили её заметно задрожать и опустить голову ещё ниже.

— О-о! — сердито протянул он. — Дело даже не просто в том, что Ты когда-то была ненавистной Леди Констанцией их Беснита! Какое значение имеет эта застарелая, поутихшая с годами ненависть? Ты теперь в нашем ошейнике. Ты теперь под нашей плетью. Пусть дом удовлетворится тем, чем Ты стала, и во что тебя превратят в будущем. Мой личный счёт к тебе с недавних пор намного глубже, чем обычное наказание за мошенничество, которым Ты чуть не поставила нашу семью на грань полного краха. Нет, не смей поднимать голову, ненавистная рабыня!

Констанция уже было начавшая поднимать голову, тут же вернула её на место.

— Ты даже представить себе не можешь, той ненависти, какую Ты разожгла во мне проклятая клеймёная шлюха! — заорал он на рабыню.

Та, внезапно, прохныкала дважды.

— Ага, — воскликнул Генри, — так тебе уже преподали сигналы кляпа! Превосходно!

Честно говоря, я никак не могла понять его ярости.

— Дважды Ты навредила дому Уильяма, — прорычал мужчина, — первый раз всему дому сразу, и во второй, через меня, одного из представителей этого дома.

Неожиданно он прыгнул к девушке и, в ярости, сбил её ногой на пол.

— Не смей даже думать о том, чтобы поднять на меня свои глаза! — закричал мужчина на Констанцию.

Конечно, рабыня, поражённая такой яростью, не осмелилась ослушаться. И я бы не стала осуждать её за это. Даже я была в ужасе от его гнева.

— Проклятая честь! — внезапно выкрикнул Генри, запрокинув голову и подняв вверх сжатые кулаки.

Я застыла на месте, от удивления открыв рот. У меня словно молния сверкнула в голове, осветив всё что я видела и слышала, но никак не могла связать в единое полотно происходившего на моих глазах. Он всё время находился спиной ко мне. Я решила, что никогда прежде не слышала этот голос. И вот теперь меня осенило. Слышала! Просто он всегда был спокоен, не переполнен клокочущей ненавистью. Он был спокоен, порой насмешлив, иногда мог разразиться безапелляционной командой, но никогда я не слышала его вибрирующим от гнева, хрипящим от ярости. Но теперь я была уверена, что узнала его. Прежде, это было, как тихий шёпот на задворках осознания, на грани распознавания. А теперь это была уверенность. Кроме того, в этот момент мне стало ясно и то, что рабыня, намного ближе, чем я, знавшая этот голос, если, конечно, это действительно был голос того, о ком я подумала, должна была заметить, или заподозрить, или начать лелеять надежду о личности её господина задолго до того, как эта догадка осенила меня. Впрочем, я не исключала и того, что даже она могла не быть до конца уверенной в этом вопросе, поскольку голос был искажён неописуемым гневом. И, в конце концов, мало ли в этом мире похожих голосов? Он по-прежнему не давал Констанции разрешения смотреть ему в лицо. Ей было отказано в этом. Так что пока она не могла быть абсолютно уверена в справедливости своих догадок и надежд. Напомню, что даже я до сих пор не видела его лица.

— Какую же рану Ты нанесла мне в этот раз! — с ненавистью прокричал молодой человек. — Это именно из-за тебя я потерял самую изящную, прекрасную и желанную рабыню во всем мире, женщину, которую я полюбил по-настоящему! Да, здесь в этом гнезде тарнов, я нашел свою любимую рабыню. Но я должен заниматься делами семьи! Я должен был выкупить шлюху, Констанцию из Беснита! И мне пришлось подписать кредитные письма передав их Треву, чтобы выкупить её, вместо того, чтобы использовать их, чтобы заполучить ту, кто для меня важнее всех другие. Проклятая честь! Это из-за неё я должен был забыть о любви. Если бы не честь, я позволил бы тебе сгинуть в каких-нибудь загонах или сидеть на цепи первого попавшегося мужчины. Не будь чести, и я рискнул бы жизнью, спрятавшись в этом городе, но нашёл бы её и, так или иначе, добился бы того, что она стала бы моей! Если бы не честь, я нашёл бы свою любовь, и улетел бы с ней! Вставай на колени шлюха, голову вниз!

Констанция, извиваясь всем телом, с трудом снова поднялась на колени.

— Нам надо уходить, — бросил Генри. — У клерка сегодня ещё много дел.

Затем мужчина обошёл вокруг рабыни, рассматривая её коленопреклонённую фигуру, и, присев позади неё, положил руку на её лодыжку. Видимо, скорее от неожиданности, чем от страха, девушка дёрнулась и попыталась потянуть ногу, но Генри удержал её.

— Боишься прикосновения мужчины? — с усмешкой спросил он. — Тебе придётся привыкать к этому, моя дорогая. Твоей лодыжке не больно. И она у тебя такая же аккуратная, как у неё. Несомненно, она хорошо будет смотреться в кандалах.

Потом он подвинул руку немного дальше под её одежду, проведя ей по внутренней поверхности бедра девушки. Она дёрнулась, на мгновение запрокидывая голову, но затем, столь же быстро опустила её в прежнее положение.

— Ты привыкнешь к этому, — заверил он Констанцию, вставая на ноги. — Твоё тело, если верить слухам, может оказаться небезынтересным. Но Ты никогда не сможешь сравниться с ней. Вы слишком разные. В лучшем случае Ты могла бы быть на её фоне, как Луна перед Солнцем. После знакомства с ней Ты всегда будешь для меня ничем.

Он снова вернулся на прежнее место перед ней.

— Ты хочешь что-то сказать? — осведомился молодой человек.

Констанция проскулила один раз. Сколько отчаяния было в этом звуке! Через некоторое время, не дождавшись реакции Генри, она повторила свою попытку, даже отчаяннее, чем в первый раз, а через мгновение, она начала пытаться говорить, издавая тихие, неразборчивые и совершенно бесполезные звуки, приглушенные кляпом.

— Но Ты же видишь, — усмехнулся мужчина, — что не можешь говорить. Разве тебе не сообщили, что твои слова, независимо от того насколько жалобны они будут, окажутся бесполезными? Вопрос решён окончательно и бесповоротно. На тебе клеймо, рабское клеймо, вероломная Ты, бесчестная, порочная, лживая шлюха! Да, наконец-то, спустя столько времени, тебя заклеймили! Наконец-то тебя заклеймили! Превосходно! Это сделано! Рабская отметина теперь на тебе! В твоём теле! Она было глубоко впечатана в твою плоть раскалённым железом, понимай это, шлюха! И теперь носи законное шейное украшение, но не ожерелье, моя дорогая, а рабский ошейник! И он заперт на тебе, и Ты не сможешь избавиться от него. И это — мой ошейник! Это — ошейник, который всегда будет на тебе, шлюха! Ты теперь имущество! Моё имущество! Ты — теперь кейджера! Кейджера! Ты моя дорогая, моя сладкая маленькая вещь, Ты — моя кейджера! Ага, Ты хочешь что-то сказать? А разве тебя не предупредили? Тебе не сказали, что твои слова не интересны мужчинам из дома Уильяма. Почему мы должны выслушивать просьбы и лепет рабыни? Мы не хотим слышать этого. Возможно, позже тебе разрешат говорить, но тебя будут пороть плетью, каждый раз, когда мы будем недовольны твоими словами.

Генри снова обошёл вокруг неё, на этот раз, встав не точно перед ней, а немного левее.

— Держи голову вниз, — в очередной раз предупредил он её.

Рабыня, стоя перед ним на колени, потянула руки связанные пеньковым шнуром.

— Ты что, правда, думаешь, что сможешь освободиться? — поинтересовался Генри.

Констанция сразу прекратила свои бесполезные попытки, опустив голову ещё ниже, и проскулила два раза.

— Возможно, тебе было бы интересно узнать, — продолжил он, — моя бывшая высокородная, богатая леди, что-нибудь про свою соперницу, ту кто для меня в тысячу раз дороже тебя, несмотря на то, что она одна из самых низких здесь рабынь, а возможно, даже среди самых презираемых, поскольку чаще всего я видел её только в ошейнике и драных тряпках, и лишь однажды в простой тунике. Её зовут, хотя это и не имеет особого значения, Тута.

Рабыня начала неудержимо дрожать.

— Эй, что с тобой? — озадаченно спросил её хозяин.

Казалась, Констанцию охватила дикое возбуждение. Она тянула и дёргала руками, пытаясь вытащить кисти из стягивавших их верёвочных пут. Её попытка была столь же отчаянной, сколь и бесполезной. Она пыталась что-то говорить, но из-под кляпа вылетало только неразборчивое мычание.

Я сама прянула назад. То, чего я боялась, и на что надеялась, произошло!

Генри озадаченно рассматривал свою рабыню, уже замершую, поняв бесполезность своих попыток, и теперь спокойно стоящую перед ним на коленях, низко опустив голову.

— Не понял, — сказал он.

Девушка жалобно проскулила, в отчаянии пытаясь, подать ему сигнал.

— Что это с тобой? — осведомился молодой человек. — Несомненно, она хочет попросить о чём-то. Но этим она только навредит себе. Не стоит тебе ожидать даже минимальной крупицы доброты или сочувствия в нашем доме.

Констанция дёрнулась как от удара.

— Возможно, она хочет поднять голову, — предположил мужчина.

Она издала жалобное однократное поскуливание.

— Как быстро она захотела применить рабские хитрости! — заметил Генри, снова начиная раздражаться, заставив свою рабыню захныкать от отчаяния. — Ах да, я слышал сплетни в том, что Леди Констанция из Беснита, возможно, скрывала под своими одеждами рабские формы. Кто бы мог подумать? И как это подобающе! И как удачно для неё! Возможно, если она научится хорошо унижаться, её будут реже наказывать! Может, она теперь жаждет показать свои прелести, в надежде заслужить с их помощью некоторого послабления? Ты, правда, думаешь, что меня так легко отвлечь, так легко поколебать, дорогая Ты моя малышка, что меня можно запросто обольстить соблазнительными контурами умоляющей рабыни? Впрочем, за это можешь не волноваться, поскольку у меня есть твёрдое намерение часто и вдумчиво использовать их для своего удовольствия. Но они никогда не смогут сравниться с контурами той, кого я люблю! Независимо от того, насколько соблазнительными и волнующими, могли бы оказаться формы твоего вероломного, презренного тела, но на фоне её золота, Ты никогда не сможешь стать дороже бессмысленного медного бит-тарска!

Тело рабыни снова затряслось, и это была лихорадка переполнявших её эмоций.

— Смотри-ка, — презрительно скривился Генри. — Как быстро она учится! Никаких сомнений, она умна! О-о да-а, она очень умна, вот только теперь для её ума будет другой объект приложения, уже не поиск богатства и власти, а задача доставить удовольствие хозяину! Её только успели заклеймить и надеть ошейник, как она уже надеется поколебать меня своими жалкими потугами, жалобной мольбой и рабской дрожью, но её хитрости ничем ей не помогут!

Я ясно видела, что рабыня отчаянно хочет поднять голову, но не осмеливается это сделать. Как хорошо, что я пошла на уступку, в ответ на оттаянные просьбы Леди Констанции, и успела передать ей некоторые зачатки тех знаний, которые преподают рабыням в домах работорговцев. И как замечательно оказалось то, что она сама страстно желала научиться всему этому, лишь бы суметь понравиться некому гостю Трева. И она оказалась способной ученицей. Конечно, я показала ей далеко всё, что знала, а только несколько приёмов. В конце концов, тогда она ещё была свободной женщиной. Но я попыталась сделать особый упор на психологических моментах этих вопросов, из которых, в некотором смысле, вытекает всё остальное. «Важно ваше внутреннее состояние, — говорила я своей подопечной, — ваш ум, ваши эмоции и желания». «В неволе расцветает, прежде всего, ваше сердце и ваша любовь» — объясняла я ей. Я рассказывала девушке о природе и её непреложных законах, о здоровье, о доминировании и подчинении. Я обращала её внимание на множество способов и методов демонстрации уважения на поведенческом уровне, среди которых и такие простые, как стоять на коленях и склонять голову. «Будьте покорны и женственны», — учила я девушку. «То есть быть рабыней», — уточняла Леди Констанция. «Да, — соглашалась я, — будьте рабыней». Другим вопросом, которому я уделяла внимание, было умение слушать. Прежде всего, это было связано с тем, что она была свободной женщиной. Будь она рабыней, и мне не требовалось бы заострять на этом внимание. Рабыня уже в ошейнике, так что за невнимательность её ждёт плеть. Кроме того, для неё чрезвычайно важно слушать господина, ведь он — её хозяин. «Не только мы хотим быть услышанными, — улыбаясь, говорила я девушке, — но и мужчины тоже, и даже в большей степени». И хотя я не рассказывала ей этого, но, обычно, вне вопросов простого благоразумия, рабыня сама хочет слушать. Большинство невольниц рано или поздно могут стать любящими рабынями, а для любящей рабыни это ни с чем не сравнимое счастье — разговор с господином. В конце концов, кто может быть для неё важнее, чем её владелец? Мы хотим, чтобы Господин был добр к нам и любил нас, но при этом не переставал держать нас под строгой и безупречной дисциплиной, даже под угрозой плети. Просто мы сами хотим быть уверенными, что нет никакой ошибки в том, что мы — рабыни, полностью и бескомпромиссно, мы не хотим иметь каких-либо сомнений в том, кому мы принадлежим. И именно ради этого мы живём. И именно поэтому мы с таким волнением и вниманием, удовольствием и любовью, слушаем своего владельца. И, конечно, раз уж мы — всего лишь рабыни, по сути, домашние животные, мы просто благодарны им за то, что они разговаривают с нами. Кроме того, зачастую рабыне не остаётся ничего другого, кроме как слушать, поскольку ей редко разрешают говорить, если она предварительно не спросила разрешения на это, а ведь его дают далеко не всегда. Будучи объектом такого запрета, мы — ещё больше узнаём о подлинности и суровости нашей неволи. Немногое может дать нам понять, что мы — рабыни, что мы — животные и товар, лучше, чем то, что мы не можем говорить без разрешения.

— А может, Ты думаешь, что меня можно смутить жалобным взглядом? — поинтересовался мужчина.

Констанция снова издала череду тихих хныкающих звуков, явно прося о снисхождении.

— Ты хотела бы посмотреть на меня? — уточнил он.

Девушка простонала один раз, печально и безнадёжно.

— Мы должны оставить город до заката, — сообщил ей Генри.

Она снова умоляюще захныкала.

— Подозреваю, что тебе любопытно увидеть, кому Ты принадлежишь, — усмехнулся молодой человек.

Конечно, Констанция издала одиночное мычание.

— Полагаю, что всё равно, рано или поздно, тебе придётся разрешить посмотреть на моё лицо, — заметил её хозяин.

Рабыня снова издала одно тихое хныканье.

— Ты просишь разрешения поднять голову? — спросил Генри.

Одно радостное мычание.

— Не разрешено, — сообщил он.

Горестный стон стоящей на коленях девушки.

— Только по моему желанию и по моей команде, Ты сможешь поднять свою голову, — объяснил мужчина, и тут же приказал: — Подними голову!

Констанция едва услышав команду, тут же подняла голову, дикими глазами уставившись на него.

— Что за каторга меня ожидает! — воскликнул молодой человек. — Твои глаза! Они так похожи на её. Теперь они будут постоянно напоминать мне о ней!

Уже в следующий момент девушка зарыдала и без всякого разрешения бросилась на живот перед ним, снова и снова прижимаясь своим заткнутым и завязанным ртом к сандалиям мужчины.

— Кажется, шлюха поняла, в какой опасности она оказалась, — проворчал тот, глядя с высоты своего роста на изображающую поцелуи Констанцию. — Значит, у той, кто был гордой Леди Констанцией уже, имеется некоторое понимание её нового положения.

Рыдания сотрясали фигуру распростёртую у его ног, но я думаю, что это были рыданиям радости. Хотя, конечно, Генри этого знать не мог, и просто сердито отпихнул её от себя ногой.

— Ужас! — вздохнул он. — У неё такие же глаза, как у моей любимой рабыни!

Констанция замерла, лёжа на боку, и не отрывая от него, своих умоляющих глаз. Платье, которое ей оставили, немного задралось, и теперь открывало её ноги выше коленей. Как я и предположила, под платьем на ней ничего не было.

— Ага, вижу, что Ты можешь возбудить желание мужчины, Констанция, — угрожающе прорычал молодой человек, и в голосе его снова заклокотала ярость.

Он присел около неё, схватил и, рывком поставив на колени, пристально посмотрел в её глаза.

— Да, совсем такие же, — проговорил Генри. — Не удивлюсь, если твои волосы окажутся столь же тёмными, как у неё.

Последнюю фразу он сказал совсем тихо. Его голос почти сорвался.

— Быть может, — пожал мужчина плечами, — твои глаза, твои волосы, если они тёмные, по настоящему тёмные, как у неё, напомнят мне о моей любви, дав тебе, ненавистной шлюхе, мягкое отношение, которое Ты не смогла бы получить никакими другими средствами. Возможно, время от времени я начну кормить тебя кусочками со своего стола. А может наоборот, временами буду браться за плеть, и наказывать за то, что Ты напоминаешь мне о ней.

Затем он сердито тряхнул головой и вскочил на ноги.

— Да! — внезапно в ярости закричал Генри. — У тебя не выйдет заставить меня проявить слабость! И я не буду слабым! Я не буду нерешительным! Ты была врагом нашего дома, а теперь стала моей рабыней! Никакой мягкости к тебе, ненавистная шлюха! Никакой снисходительности к новой рабыне Констанции! Я должен был бы поставить тебя в позу прямо здесь, на полу зала суда, и сразу использовать для своего удовольствия, тем способом, которого Ты заслуживаешь, безжалостно и властно!

Однако схватив девушку за плечи, он, вместо того, чтобы согнуть её, уткнув головой в пол, наоборот, яростно вздёрнул на ноги. Затем Генри вытащил из своего поясного кошеля поводок и закрепил на её шее.

— Мы должны идти на посадочную площадку, — раздражённо сказал он. — Что это Ты подошла так близко ко мне? Чего Ты на меня уставилась? И почему плачешь? Впрочем, твои глаза и должны быть заполнены слезами страха и страдания!

Генри отвернулся, и рабыня торопливо шагнула вплотную к нему, спеша занять положение следования на поводке. Молодой человек обернулся и удивлённо посмотрел на неё.

— Ты не собираешься натягивать поводок? — поинтересовался он. — Тебе не потребуется пощёчина, чтобы напомнить о том, что Ты — взятая на поводок рабыня?

Констанция тут же мотнула головой, и мне показалось, что она счастлива. Генри занёс руку словно собираясь ударить её, но затем, не скрывая своего раздражения, опустил её.

— Не стоит вставать так близко ко мне, — заметил он. — Ты что, не понимаешь, что достаточно мгновения и крохи моего желания, чтобы бросить тебя на пол, и использовать для моего удовольствия? Или Ты думаешь, что я могу не почувствовать твоей близости?

Девушка, не получив никакой команды, так и осталась стоять на том же месте, вплотную к нему. Она только покорно, как его рабыня, опустила голову.

— О, да, — протянул молодой человек, — нисколько не сомневаюсь, что Ты сможешь доказать, что представляешь интерес в постели, и нашим друзьям, и нашим гостям, и нашим деловым партнерам также.

Услышав эти слова, Констанция отпрянула и съёжилась.

— Конечно, Ты понимаешь, моя дорогая Констанция, — усмехнулся Генри, — что Ты — теперь рабыня

Она снова подняла голову и умоляюще посмотрела на него.

— И действительно, — сердито хмыкнул он, — в чём смысл этих атрибутов свободной женщины, что на тебе надеты? Это платье, этот капюшон, эта вуаль? Разве они не дерзость на том, кем Ты стала? Разве они не оказывают тебе честь, которой Ты не заслуживаешь? Думаю, Ты понимаешь, что больше не наделена правом на достоинство ношения такого.

Генри отпустил поводок, и его цепочка упала на тело девушки, свисая с шеи. Он взял в руки края её капюшона.

— Конечно, предполагалось, что Ты будешь раздета в Харфаксе, — сказал мужчина, — но, с другой стороны, не вижу особого смысла, так надолго откладывать эту маленькую деталь, оказывающую столь благотворное влияние на женщину.

Пальцы его рук, сомкнувшиеся на капюшоне, напряглись.

— Неужели Ты не попробуешь отступить, и не будешь умолять меня не делать этого? — полюбопытствовал он, но Констанция стояла не шевелясь и не поднимая головы.

— Какое странное влияние Ты оказываешь на меня, — задумчиво проговорил Генри. — Несомненно, это из-за неё, той, кого Ты мне напоминаешь. Но я смогу проигнорировать это. Это только закалит меня. Я помню, что когда-то Ты была Леди Констанцией из Беснита. Так что Ты, новая рабыня, быстро сможешь изучить то, что значит принадлежать! Так пусть об этом рассказывают на ярмарках, пусть об этом упомянут в летописи Торговцев, что та, кто однажды была гордой Леди Констанцией из Беснита, кто обманула и почти довела до разорения дом Уильяма из Харфакса, была проведена по улицам Трева на поводке, голой и связанной, новой рабыней Генри Уильяма, самого младшего в том доме!

И он сдёрнул капюшон с головы девушки. Конечно, теперь можно было немного лучше угадать форму её головы и горла, но на этом и всё. Цвет её волос, как и особенности лица, за исключением узкой полоски вокруг глаз рассмотреть не представлялось возможным. Вуаль была обмотана вокруг головы так, что оставляла открытыми только глаза и кусочек переносицы. Просто Леди Констанция ещё в бытность свободной женщиной, предпочитала именно такие, длинные вуали, которые наматываются на голову, а не прикалываются к капюшону булавками, свободно свисая вниз. Нет, сейчас она, конечно, была более открыта, чем прежде, и даже можно было бы определить форму её головы, но не более того.

Видимо, Генри не слишком удовлетворил полученный результат, и он перебросив свисавшую с шеи рабыни цепочку, перебросил её через левое плечо девушки за спину и сгрёб в кулаки ворот одежды под ошейником.

Констанция заметно задрожала и подняла на него свои глаза.

Резким злым рывком вниз и в сторону мужчина разорвал платье почти донизу, сбросив его с плеч своей рабыни. И в то же мгновение ошарашено замер, словно от страха или изумления, не в силах оторвать глаз от стоящей перед ним стройной и прекрасной фигуры. Разорванное платье теперь повисло за её спиной, не упав на пол только потому, что застряло на её связанных запястьях. Действительно, под платьем она была совершенно нагой.

— Ай-и! — только и смог выдохнуть он, а потом не без восхищения добавил: — Ошейник действительно был предназначен для тебя!

После его слов Констанция выпрямилась ещё немного. Что и говорить, её формы и вправду были рабски изящны и настолько же соблазнительны.

— Ты красива, — вынужден был признать Генри. — В действительности, Ты даже рабски красива! Ты ни дня не должна была прожить свободной женщиной! Каким абсурдом было то, что тебе позволили быть на свободе! Чудовищная ошибка! Твоё тело просто рождено для ошейника! Оно незавершенно без него!

Не издавая ни малейшего звука, рабыня неподвижно стояла перед ним, тщательно исследующим и осматривающим её тело.

— Со сцены торгов Ты бы ушла по самой высокой цене, — признал молодой человек, но затем угрожающе добавил: — Но Ты не продаёшься.

Констанция чуть-чуть приподняла голову, подставляя своё скрытое под вуалью лицо, словно предлагая ему сорвать эту вуаль, которую сама она удалить была не в состоянии.

— О, Ты можешь плакаться, просить, вставать на колени, унижаться и умолять продать тебя кому угодно лишь бы он не был из дома Уильяма из Харфакса, всего за бит-тарск любому мужчине, для любой надобности, но Ты не продаёшься! — отрезал Генри. — Мы слишком долго ждали возможности заполучить тебя в наши цепи. И у нас есть планы, касающиеся тебя, рабыня!

Девушка снова заскулила, безуспешно борясь с кляпом, но так и не смогла выдавить из себя ни одного членораздельного слова. Этот кляп вставлял в её рот гореанин.

— Если пожелаешь, — усмехнулся он, — Ты можешь даже попросить, чтобы тебя сделали девкой тарскопаса, отдали в собственность золотарю, продали в компанию занимающуюся чисткой стойл тарларионов, бесполезно. Ты предназначена только для тех, кого Ты обманула, для дома тех кого Ты посмела оскорбить, для дома твоих самых страшных врагов! Теперь Ты наша, и останешься нашей полностью, даже если Убар решит предложить за тебя цену! Ну а теперь давай посмотрим, насколько хорошее клеймо получилось у прежней Леди Констанции.

Тело девушки вздрогнуло, словно в последний момент её охватила дикая застенчивость. Всё же она ещё очень недолго была рабыней. Ей ещё придётся научиться бесстыдно демонстрировать своё клеймо, пока что такое свежее на её теле, вниманию её владельца. А сам Генри пока его даже не видел. Сочтёт ли он его приемлемым? Заслужит ли оно его одобрение?

Констанцию трясло словно в лихорадке. Ей оставалось только надеяться, что её господин посчитает клеймо удовлетворительным. Казалось, что она едва могла шевелиться.

— Повернись ко мне левым боком, рабыня, — подсказал ей Генри.

Девушка покорно повернулась вполоборота.

— Ах! — внезапно восхищённо выдохнул он. — Да, Да!

Рабыня издала благодарное поскуливание. Было заметно, какое облегчение она испытала.

— Да, — кивнул мужчина, — отлично выжгли. Чёткая и чистая отметина получилась. Ни с чем не перепутаешь. И, конечно, это обычное клеймо кейджеры! Превосходно и великолепно тебе подходит! Бывшая Леди Констанция из Беснита заклеймена как обычная рабыня! Замечательно!

Обычное клеймо кейджеры, которое выжгли и мне самой, действительно прекрасно выглядит. Конечно, это, может быть, наиболее распространённое на Горе рабское клеймо, но это ничуть не делает его менее красивым. Честно говоря, я подозреваю, что оно и стало самым распространённым потому, что это является самым красивым, или, точнее, одним из самых красивых клейм. Точно так же, как эти грубые животные из желания видеть нас привлекательными, разрешают нам только ту одежду, одеваясь в которую мы доставляем им удовольствие, точно так же, они клеймят нас, чтобы усилить нашу красоту. Клеймо, небольшое и привлекательное, но немаловажное в своём значении, заметно усиливает красоту женщины, как с точки зрения эстетики, так и с точки зрения знания того, что отмеченная им женщина — рабыня, таким образом, исподволь намекая, а порой и прямо указывая на то удовольствие и радость, которые можно получить от неё. Наиболее распространённым местом для постановки клейма является левое бедро, чуть ниже ягодицы. То же самое место обычно используется для клеймения и множества других видов домашних животных, верра, тарсков, босков и прочих. Иногда мальчики балуются тем, что внезапно подскочив к рабыне на улице или рынке, и задирают подол её туники, чтобы определить вид клейма, и, несомненно, порадовать себя мелькнувшим девичьим бедром. Для них это — игра. Вообще-то, поскольку они — свободные люди, им можно было бы просто приказать девушке встать на колени и скомандовать: «Клеймо», и рабыня сама должна будет показать свою рабскую отметину. Но для этого пришлось бы потратить время. Вот и бегает стайка мальчишек по улице и шалит то тут, то там. Это вызывает раздражение свободных женщин, которые не преминут ударить нас после такой детской шалости, как будто мы могли бы как-то повлиять на это! И хотя нам, как рабыням, не разрешают скромность, мы всё же остаёмся довольно чувствительными к вопросам скромности. В конце концов, одно дело быть обнажённой для своего господина и совсем другое для незнакомцев на улице.

— Теперь, снова повернись ко мне лицом, — потребовал Генри.

Констанция, разумеется, подчинилась, и мужчина протянул руки к её вуали.

— А сейчас, настала очередь твоего лица, — сказал он. — Мы обнажим каждую его черту и любой, даже самый малейший оттенок его выражения.

Рабыня осталась стоять на прежнем месте, даже не дёрнувшись, чтобы отступить от него.

— Вероятно, Ты не поняла, — удивился молодой человек. — Твоё лицо будет выставлено на всеобщее обозрение, и любой, даже самый последний работник сладов у посадочной площадки, даже самый низкий раб, смогут свободно рассматривать его, столько, сколько ему нравится, и как захочется.

Но она не только не отошла, но нетерпеливо придвинулась ещё немного поближе к нему.

— Ты ничего не сможешь спрятать, — ещё раз попробовал напугать её Генри.

В ответ девушка даже приподняла подбородок.

— Ты что, действительно готова к этому? — озадаченно спросил он. — Ты так легко идёшь на то, чтобы оказаться с открытым лицом?

Тогда Констанция подняла подбородок ещё больше, нетерпеливо глядя не него.

— Странно, — пробормотал мужчина, — Ты не дёргаешься, не съёживаешься, не пытаешься убежать, как некоторые, и мне даже нет нужды использовать поводок, чтобы удержать тебя на месте. Вы так быстро поняла тщетность и бессмысленность упорства и неповиновения? Возможно, тебе уже приходилось чувствовать плеть? Или быть может, Ты уже понимаешь, что означают клеймо и ошейник?

Генри потянул вверх ткань, вытаскивая ту часть вуали, что оставалась ниже ошейника.

— Ты можешь себе представить, с каким удовольствием я сейчас обнажу лицо той, кто ещё недавно была Леди Констанцией из Беснита, — проговорил молодой человек, начиная медленно разворачивать вуаль. — О, как давно мечтал я о том, как выставлю его на всеобщее обозрение, как сниму с него вуаль и продемонстрирую его всем желающим. Сейчас, ещё мгновение, моя дорогая, и твоё лицо будет таким же голым, как и всё остальное твоё тело, как это и подобает твоему новому статусу, рабыня.

— Ай-и-и! — ошеломлённо воскликнул Генри, выронив вуаль из рук и, ошарашено уставившись на открывшееся ему зрелище.

Констанция немедленно грохнулась на колени и испуганно замерла.

Присев рядом с ней, мужчина буквально вырвал промокшую тряпку из её рта и отбросил его в сторону. Едва избавившись от кляпа, девушка, заливаясь слезами, нырнула головой к его ногам и принялась покрывать их поцелуями. Цепочка поводка, закреплённая на её шее, скатилась с её спины и пророкотала о каменные плитки пола.

— Я люблю Вас, мой Господин! — вскрикивала она между поцелуями. — Я люблю Вас!

Генри очень бережно поднял девушку, и снова поставил её на колени, придерживая за плечи.

— Это — какое-то безумие! — закричал он, и в его голосе ясно слышались панические нотки. — Я ничего не понимаю! Ты не можешь быть моей Тутой!

— Я — буду той, кем бы Вы меня не захотели сделать! — сквозь слёзы проговорила Констанция.

— Но где же тогда, Леди Констанция из Беснита! — растерянно спросил молодой человек.

— Я была ею, — всхлипнула его рабыня.

— Но Ты — Тута! — указал он.

— Она и была Леди Констанцией из Беснита, — объяснила девушка.

— Тута была рабыней!

— Нет! Она была свободной! Хозяин подземелий, по своей доброте, разрешил ей выходить в город, но только при условии, что она наденет ошейник и рабскую одежду! Поверьте, не было никакой опасности того, что у неё появится возможности убежать!

— Но Тута, носила клеймо на правом бедре! — воскликнул Генри.

— Нет, — улыбнулась Констанция. — Это Вы так подумали. Просто я была в тряпках, которые мне выделили, а они открывали только моё левое бедро, на котором клейма не было. Вот Вы и решили, что была рабыней с клеймом на правом бедре.

Он недоверчиво уставился на свою рабыню.

— Я полагаю, что господин не возражает против того, что его девке пометили левое бедро? — игриво поинтересовалась та.

— Нет, конечно, нет, — мотнул головой Генри. — Я — правша. Мне так удобнее.

— Вот и замечательно, — улыбнулась девушка.

— Ты была Леди Констанцией? — переспросил мужчина, видимо, всё ещё не до конца веря свалившейся на него информации.

— До этого утра, но всего ан назад перестала ей быть, после того как мне, по требованию дома Уильяма их Харфакса, выжгли клеймо и надели ошейник.

— Но почему Ты не сказала мне, что была свободна? — поинтересовался Генри.

— Все должна были думать, что я рабыня, — объяснила она. — И Вы тоже не говорили мне, кем были!

— Конечно, не говорил, — буркнул молодой человек. — Какой было твоё дело, кто я такой и зачем сюда приехал? Я был уверен, что Ты была простой рабыней.

— Да, Господин, — согласилась Констанция, со счастливым выражением на лице.

— Моя Тута! — сказал Генри, словно пробуя имя на вкус, и его лицо засветилось от восторга.

— Нет, меня зовут — Констанция, — поправила его девушка. — Это имя дал мне мой господин!

— Но разве Ты не должна была сказать мне, что была свободна? — просил молодой человек.

— Но ведь Вы тогда могли бы изменить отношение ко мне, — объяснила Констанция. — Разве не перестали бы чувствовать себя со мной свободно, не перестали бы подходить ко мне, и рассматривать меня? А мне хотелось, чтобы Вы подходили ко мне. Хотелось, чтобы Вы касались меня. Я хотела понравиться вам. Я хотела, чтобы Вы относились ко мне не как к той, кем я была в юридическом смысле, не как к свободной женщине, а как к той, кем я была в сердце, к чему я так долго шла, но наконец, стала, как к настоящей женщине, как к той, кто по закону природы принадлежит мужчинам, как к той, кто по всем человеческим законам, является рабыней мужчины.

— Но именно так я к тебе и относился, — заметил Генри.

— И это было правильно, мой господин, — прошептала она.

— И всё же, Ты должна была сказать мне, что была свободна, — укорил её молодой человек.

— Нет, Господин, — замотала головой его рабыня.

— Но почему? — поинтересовался он.

— Дело в том, что когда я находилась около вас, — ответила Констанция, — я не была свободна. Рядом с вами я была рабыней.

И они слились в поцелуе.

— С первого же мгновения, как только я вас увидела, — сказала девушка, когда оторвалась от Генри, — я хотела только одного, быть вашей рабыней.

— А я, с первого взгляда, захотел иметь тебя в своём ошейнике, — признался её хозяин.

— И вот теперь я в вашем ошейнике, — довольно прошептала Констанция.

— Как же Ты могла быть Констанцией из Беснита? — осведомился Генри.

— Забудьте об этой холодной, жадной, тщеславной женщине, — попросила его она, — думайте обо мне только как о рабыне в ваших руках, которая готова умереть ради вас.

— Но Леди Констанция из Беснита, — не мог остановиться мужчина, — оскорбила мой дом.

— Она — теперь ваша рабыня, — вздохнула девушка. — Сделайте с ней, всё, что захотите.

— Я должен доставить тебя в Харфакс, — напомнил ей Генри.

— Я преследую за своим господином с любовью, — заверила его она.

— Но я поклялся, что брошу тебя голой и закованной в цепи к ногам моего отца.

— Так сделайте это, — улыбнулась Констанция. — Я прошу вас об этом.

— Твоя жизнь не будет легкой в нашем доме, — предупредил её он.

— Я — рабыня, — пожала плечами девушка. — А рабыни не ждут, что их жизнь покажется им лёгкой.

— Что же мне теперь с тобой делать? — вздохнул Генри.

— Я очень надеюсь, что мой господин сделает со мной всё, что ему понравится.

— Я люблю тебя, — признался он Констанции.

— И я тоже люблю Вас, мой господин, — ответила та.

— Моя Тута! — сказал Генри, словно пробуя имя на вкус.

— Констанция, — напомнила его рабыня.

— Ты будешь быстро отзываться на обе этих клички, — предупредил её он.

— Да, Господин, — ответила она, не скрывая своего счастья.

Но в следующий момент послышался негромкий шум. Он прилетел со стороны боковой двери, через которую в прошлый раз в зал вошли клерк и охранники, приведя с собой рабыню.

Генри бросил быстрый взгляд в ту сторону. Его рабыня тоже обернулась и посмотрела туда поверх плеча. Огорчение промелькнуло по её прекрасному лицу.

— Я уже была готова служить вам! — вздохнула она.

— Служить мне? — переспросил мужчина.

— Несомненно, господин знает, что надо делать с рабыней, — намекнула она.

Уже через мгновение она упала на спину, брошенная его рукой.

— Расставь ноги, рабыня, — приказал Генри.

— Да, мой господин! — восторженно воскликнула его рабыня.

Снова из-за двери донёсся звук. Клерк, насколько я понимала, вот-вот должен был вернуться в зал. Хозяин подземелий, вместе с двумя охранниками и мной, скорее всего, ждал именно его.

— Бесстыдники, — проворчал Тарск обращаясь ко мне, кивая в сторону пары извивающихся в алом круге тел.

— Да, Господин, — поддержала его я, впрочем, не скрывая счастливого выражения лица.

— А с другой стороны, он же должен был испытать шлюху, — усмехнулся надзиратель.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Интересно, как она справится с этим, рабыня? — поинтересовался он моим мнением.

Я с улыбкой наблюдала за ними. Констанция запрокинув голову и закрыв глаза, задыхалась в руках своего господина.

— Могу предположить, что превосходно, Господин, — ответила я.

— А она неплохо выглядит, голая и в ошейнике, — признал Тарск.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— В нём она на своём месте, — сказал он.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

— Ай-и! Ай-и-и-и! — внезапно кричал и задёргался Генри.

— О-о, мой господи-ин! Мо-ой господи-и-ин! — вторила ему рабыня.

Девушка заплакала и, задёргав руками, связанными за спиной, простонала:

— Я не могу обнять вас! Я хочу обнять вас!

Тогда её владелец встал рядом с ней на колени и приподнял её в полусидящее положение, поддерживая своими руками.

Голова и волосы Констанции свисали вниз, великолепное тело было покрыто пятнами разных оттенков красного, словно некий абстрактный гобелен, затвердевшие соски торчали вверх.

— Кажется, что из тебя выйдет превосходная рабыня, — заметил Генри.

— Я желаю только служить и ублажать моего господина, — сказала девушка.

У молодого человека даже дыхание перехватило от такого признания. Некоторое время ему понадобилось, чтобы снова начать дышать ровно. Затем он аккуратно положил свою собственность на спину, и стоя на коленях рядом, посмотрел вниз на неё и признался:

— Я люблю тебя.

— И я люблю Вас, мой Господин, — призналась она в ответ.

Внезапно, без всякого предупреждения, Генри схватил её лодыжки и безжалостным рывком раскинул их в стороны.

— Ты — рабыня, — напомнил он ей.

— Да, Господин, — подтвердила Констанция. — Сделайте со мной всё, чего вам хочется. Ах! Ай! Ай-и-и!

На этот раз ему понадобилось несколько больше времени, но уже через несколько минут, мужчина встал, покачнувшись на нетвёрдых ногах.

— Рабыня будет счастлива, если её господин оказался доволен ею, — прошептала девушка.

— Господин доволен ею, — усмехнулся Генри.

— Значит, рабыня счастлива, — улыбнулась она.

Боковая дверь отворилась, и в зал вошёл клерк, окинув взглядом рабыню, лежавшую голой на полу и её владельца, стоящего над ней. Как ни странно, но он ничуть не показался мне удивлённым.

— Сэр, — спокойным голосом сказал клерк. — Суд должен провести следующее дело.

— Мы уже уходим, — заверил его Генри из дома Уильяма из Харфакса.

Клерк тут же вышел, по-видимому, чтобы вскоре вернуться. Подозреваю, что он затем и заходил, чтобы поторопить молодого человека.

Констанция сладко потянулась и приподняла одно колено. Я не могла не отметить насколько вызывающе, насколько провоцирующе это смотрелось.

— Вы, правда, думаете, что я могу стать превосходной рабыней? — полюбопытствовала она.

— Всё может быть, — усмехнулся Генри.

— И я смогу сравниться с вашей Тутой?

— Похоже, что мне не придётся делать трудный выбор между вами, — засмеялся мужчина.

— Но как я могу сравниться с ней? — спросила девушка. — Ведь я так непохожа на неё!

— Не так сильно Ты отличаешься от неё, как тебе кажется, — заверил её Генри.

— Но ведь на её фоне я всего лишь Луна перед Солнцем, — надула она губы, — всего лишь бит-тарск рядом с её золотом.

— Похоже, вытащить кляп, было ошибкой, — деланно вздохнул Генри.

— Для вас, в сравнении с ней, я могу быть только ничем, — припомнила Констанция его слова.

— Помалкивай, — бросил молодой человек.

— Да, Господин, — вздохнула рабыня и, увидев, что он достал из-под одежды нож, не без испуга спросила: — Господин?

— Поднимись на колени, — велел ей Генри.

Когда она сделала это, он зашёл к ней за спину и срезал остатки верхнего платья, свисавшего с её связанных запястий.

— Что это Ты делаешь? — осведомился Генри, глядя на то, как девушка приподняла над спиной связанные запястья, высвобожденные из-под одежды, явно протягивая их к нему.

— А разве Вы не собираетесь разрезать верёвку? — спросила она.

— А что с ней не так? — полюбопытствовал мужчина. — Разве она плохо завязана или недостаточно хорошо тебя держит?

— О-о да, она действительно отлично завязана, — заверила его рабыня. — Я чувствую себя совершенно беспомощной в ней.

— Ну тогда, — усмехнулся он, — она останется на месте, пока я не сочту полезным убрать её.

— О-о, — протянула девушка не без разочарования в голосе.

— Вы всё поняли мои Тута и Констанция? — уточнил Генри.

— Да, Господин, — ответила рабыня. — Мы всё поняли.

Поводок всё ещё свисал с её шеи.

— На ноги, — скомандовал мужчина, и Констанция, дёрнув связанными руками, встала на ноги.

Молодой человек, подхватив поводок, подтянул её к себе почти вплотную, и заглянул ей в глаза.

— У тебя неплохо получилось служить мне в быстром использовании, — похвалил он. — Немного позже мы посмотрим, как Ты справишься с обслуживанием в течение ана непрерывно.

— Я ничего не знаю об этом! — с тревогой в голосе призналась девушка. — Меня же не дрессировали для любви!

— Ничего страшного, — усмехнулся Генри. — Я буду дрессировать тебя согласно своим вкусам.

— Обучение под плетью, — прошептала Констанция, вздрогнув всем телом.

— Такие как Ты во время обучения всегда находятся под угрозой плети, — пожал он плечами.

— Это хорошо, — кивнула рабыня.

Мне сразу вспомнилось, впрочем, как, несомненно, и самой Констанции тоже, его замечание, сделанное ещё при их знакомстве, о том, что она нуждалась в обучении под плетью. Кажется, теперь этот недостаток будет ей припомнен. Можно было не сомневаться, что Генри не преминет уделить этому моменту особое внимание.

Девушка медленно придвинулась ещё ближе к своему хозяину. Теперь она почти касалась мужчины своим обнажённым телом, пытаясь заглянуть в его глаза.

— И на кого, я буду обучаться? — полюбопытствовала она.

— На рабыню для удовольствий, конечно, — ответил её владелец.

— Да как Вы смеете? — игриво возмутилась девушка. — Неужели Вы посмеете сделать это с той, кто прежде была Леди Констанцией из Беснита?

— Конечно, — кивнул он, принимая её игру. — И обязательно.

— И почему же? — поинтересовалась рабыня.

— По той простой причине, что я хочу видеть тебя такой, — пожал плечами Генри.

— Вы — животное, — улыбнулась Констанция-Тута.

— Я — мужчина, — поправил её он.

— А что насчёт моего желания в этом вопросе? — уточнила девушка.

— Оно не имеет никакого влияния на эти вопросы, — усмехнулся мужчина. — Ты — рабыня. Твоё желание не имеет ценности, оно — ничто.

И это было верно. Желание рабыни не учитывается. Желание господина — всё, желание рабыни — ничто.

— Но получится ли из меня хорошая рабыня для удовольствий? — спросила Констанция.

— Я проконтролирую, — пообещал её хозяин. — Так что Ты станешь не просто хорошей рабыней для удовольствий, а превосходной, уж можешь мне поверить.

— Понимаю, — прошептала она. — Значит, Вы были абсолютно серьезны, говоря это, я, в прошлом Леди Констанция из Беснита, стану рабыней для удовольствий, а Вы, мой господин, будете дрессировать меня быть таковой.

— Именно так, — кивнул мужчина.

— Понимаю.

— А Ты усомнилась в этом? — осведомился Генри.

— Нет, — улыбнулась девушка.

— Или это не тот вид обучения, которого тебе бы хотелось?

— Это — тот вид обучения, которого я прошу! — внезапно заявила Констанция, искренне и восхищённо, и в следующий момент была сдавлена в объятиях своего господина.

Конечно, я уже давно поняла, что, то что жило в Леди Констанции из Беснита, было не просто рабыней, но рабыней для удовольствий. Мне почти сразу стало очевидно, что она отчаянно хотела, можно сказать жаждала отдать себя этому таинственному гостю Трева, отдать в самом прекрасном и полном смысле этого слова, в котором только женщина может отдать себя мужчине, стать его горячей, преданной и беспомощной рабыней для его удовольствия.

Наконец, мужчина неохотно разжал руки, и от меня не укрылось то, какое усилие пришлось приложить ему, чтобы сделать это.

— Позже, позже, — пробормотал он. — Нам надо уходить отсюда. Нам ещё следует уделить внимание к кое-каким формальностям. И присоединиться к другим представителям нашего дома.

— Господин! — разочарованно протянула Констанция.

— На первом же привале тебя и других рабынь запрут в клетки. Но потом тебя выпустят, приведут и посадят на цепь прикованную к столбу в моей палатке, — пообещал молодой человек.

— И как же мне дожить до того времени? — обиженно спросила девушка.

— На воде и горстке рабской каши, — пошутил он.

— Да, мой господин, — вздохнула его рабыня.

Затем Генри отступил от неё на пару шагов, сбросив с руки пару витков поводка, дав, таким образом, ему необходимую слабину, и уточнил:

— Ты готова к тому, что тебя поведут на поводке?

Констанция бросила недвусмысленный взгляд в сторону кучи ткани, ещё недавно бывшей её платьем. Конечно, из этого тряпья можно было изобразить что-то похожее на то что она носила ранее, во время наших выходов в город. Там даже имелась вуаль, достаточно большая, чтобы её можно было обернуть вокруг её тела!

— У тебя уже есть ошейник, — намекнул Генри, перехватив её взгляд.

— Господин! — попыталась протестовать рабыня.

— Но Ты же не думаешь, что я лишу свой дом этого триумфа, — пожал плечами её хозяин, натягивая поводок.

Констанция, едва почувствовав натяжение на ошейнике поводка, послушно, как я её учила, выпрямила спину и, отвечая на его первый вопрос, сказала:

— Да, Господин, я готова идти за вами на поводке!

Генри кивнул и, отвернувшись, зашагал к двери. Рабыня, торопливо семеня, последовала за ним.

— Господин! — окликнула она его, не пройдя и нескольких шагов.

Молодой человек остановился и, повернувшись к ней лицом, вопросительно посмотрел на неё.

— А может мне следует попытаться изобразить на лице удручённое выражение, Господин? — предложила девушка.

— Как хочешь, — раздражённо бросил Генри.

— Но ведь вернувшись в свой дом, Вы должны относиться ко мне, по крайней мере, на людях, как к презираемой рабыне, — напомнила она.

— Полагаю, что да, — не мог не согласиться мужчина, — по крайней мере, какое-то время.

— Думаю, они не должны знать, что я — ваша любимая рабыня, — предположила Констанция, а потом, стушевавшись, не без страха, поинтересовалась: — Ведь, я — ваша любимая рабыня, правда?

— Да, — не стал разочаровывать её Генри.

— А плеть? — спросила она. — Буду ли я объектом для плети?

— Конечно, — кивнул молодой человек. — Ты же рабыня.

— И меня будут наказывать ею в вашем доме? — вздрогнула Констанция.

— Несомненно, этого следует ожидать, от случая к случаю, — признал её хозяин. — В конце концов, прежде Ты была Леди Констанцией из Беснита.

— А кто будет быть меня? — с дрожью в голосе спросила рабыня.

— Любой, кто бы ни захотел это сделать, — ответил мужчина. — Даже другие рабыни. Так что я советую тебе попытаться сделать так, чтобы тобой были довольны абсолютно все.

— Да, Господин, — вздрогнула девушка.

Генри отвернулся и уже занёс ногу, чтобы сделать шаг к двери, как она снова позвала его:

— Господин!

Он, не скрывая раздражения, опять повернулся к ней.

— Но Вы же будете иногда наказывать меня, не так ли? — поинтересовалась девушка. — Хотя бы для того, чтобы я знала, что я — рабыня, а Вы — мой настоящий владелец?

Генри, не отвечая, сверлил её взглядом.

— Неужели Вы не понимаете? — вздохнула она. — Я люблю Вас, искренне, по-настоящему люблю Вас! Беспомощно! Со всей беспомощностью рабыни! Как рабыня любит своего господина! А я — рабыня, и Вы — мой господин! И я хочу уверенности. Я хочу доказательств, я хочу, чтобы в самой глубине моего сердца лежала уверенность в том, что Вы можете сделать со мной всё, что захотите, и что Вы сделаете это, потому что я — Ваша рабыня, потому что я принадлежу вам!

— Можешь отбросить все сомнения в этом вопросе, — заверил её Генри.

— Но я хотела бы быть уверенной! — воскликнула рабыня.

— На собственном опыте? — уточнил её господин.

— Да, — кивнула она.

— Понимаю, — усмехнулся молодой человек.

— Возможно, мне стоит попытаться вызвать ваше недовольство! — предположила Констанция.

— Попробуй, — пожал плечами мужчина, — и тогда Ты достаточно быстро обнаружишь, что этого делать не стоило.

— И Вы смогли бы меня наказать? — спросила девушка.

— Испытай меня, — предложил ей Генри.

— Да, Вы сможете! — признала она. — Вы сможете!

— Не только смогу, но и сделаю, — честно предупредил мужчина.

— Да, Господин! — облегчённо вздохнула Констанция, и на её лице разлилось счастливое выражение.

Однако я не думала, что она захочет вызывать его недовольство. Кроме того, стоит только Констанции на своём опыте почувствовать, что такое плеть, стоит только плети прояснить для неё, кем она стала, стоит только её ремням подтвердить её неволю, стоит только первому удару отпечатать на её спине понимание того, что плеть может сделать с ней, как она, будьте уверены, надолго расстанется с желанием почувствовать это снова, даже слегка, даже от руки любимого господина, того, кому она отдала все, того, кому она принадлежала полностью. Плеть, как инструмент, является весьма эффективным средством воспитания. Она лучше, чем, что бы то ни было, держит нас в рамках дозволенного. Свободные женщины могут позволить себе сделать мужчин несчастными, и даже попытаться сломать их, но рабыни — некогда. Скорее они будут отчаянно стремиться доставить удовольствие нашим владельцам.

— В моем доме, — сообщил ей Генри, — именно я буду тем, кто первым привяжет тебя к кольцу для наказаний и кто нанесёт тебе твой первый удар на виду у всех членов дома.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила его Констанция, — за то, что именно вашу плеть я почувствую на себе первой, прежде всех других.

Кстати в том, чтобы выпороть новую рабыню, впервые приведённую в дом, нет ничего необычного. Безусловно, этот обычай имеет некоторые различия зависящие от данного конкретного города. В любом случае, учитывая прежние взаимоотношения Леди Констанции из Беснита и дома Уильяма из Харфакса, я бы не стала надеяться, что они захотят надолго откладывать момент, когда смогут увидеть плеть, падающую на спину их новой рабыни.

— Господин! — вдруг воскликнула девушка. — Посмотрите!

— На что? — удивился Генри. — На девку в тени или на существо рядом с ней?

— Это же Дженис! — даже прослезилась от радости моя бывшая подопечная.

— Ты уверена? — уточнил молодой человек.

— Пожалуйста, позвольте мне подойти к ней, — взмолилась Констанция. — Всего на мгновение, пожалуйста, мой любимый господин!

Она, было, дёрнулась в мою сторону, но поводок резко остановил её порыв.

— Ох! — разочарованно заплакала рабыня, беспомощно удерживаемая и лишённая возможности приблизиться ко мне.

Впрочем, мгновением спустя, Генри сам направился ко мне, позволив своей невольнице двигаться впереди себя. Хозяин подземелий, стоявший около меня, тут же набросил капюшон своего плащ на голову и отвернулся, по-видимому, не желая лишний раз выставлять напоказ своё лицо.

Констанция, едва подойдя, опустилась на колени передо мной, стоявшей в той же позе, наклонилась ко мне и радостно затараторила:

— Это — он, Дженис! Ты представляешь! Я — рабыня! Я — его рабыня! Я такая счастливая! Я настолько счастливая! Я люблю тебя, Дженис!

Я обняла её и, поцеловав, сказала:

— Я счастлива за тебя! За вас обоих. Я тоже тебя люблю!

Затем Констанция склонила голову, и поцеловала ноги надзирателя, стоявшего рядом со мной.

— Спасибо, Господин, — всхлипнула она. — Спасибо вам за всё!

Но тот не ответил, так и оставшись стоять вполоборота, придерживая края своего капюшона, скрывавшего его лицо.

Через мгновение моя бывшая подопечная была вынуждена подняться на ноги. Генри натянул поводок и повёл её прочь от нас, к её новой жизни. Уже перед самой дверью она, обернувшись через плечо, бросила на меня прощальный взгляд и крикнула:

— Я люблю тебя!

— Я люблю тебя! — крикнула я в ответ в тот самый момент, когда её хозяин вывел свою голую и связанную рабыню из зала суда.

Уже через мгновение из-за двери донёсся гул небольшой толпы и насмешливые возгласы. Похоже, там собрались те, кто должен был засвидетельствовать порабощение Леди Констанции и составить ей компанию по дороге к посадочной площадке. Можно предположить, что её будет сопровождать целая процессия, и возможно даже, в течение всего пути выкрикивать оскорбления, стегать стрекалами и оплёвывать. Так, по крайней мере, мне казалось, должны были поступить представители дома Уильяма из Харфакса.

Правда, я не оставляла надежды, что её владелец, по крайней мере, до некоторой степени мог бы защитить свою собственность, проследив за тем, чтобы толпа не выходила за рамки приличий, общепринятых для таких ситуаций, например, что не позволив им покалечить её, сломать руку или ногу. Конечно, рано или поздно, достигнув зоны вылета, она должна оказаться в относительной безопасности. Там её закуют в цепи, наденут рабский капюшон и, усадив в тарновую корзину, возможно, вместе с другими рабынями, привяжут для полёта.

Вскоре после того, как Генри из дома Уильяма из Харфакса, покинул зал вместе со своей рабыней, открылась боковая дверь, из которой появился всё тот же судейский клерк. Едва тот вошёл, хозяин подземелий покинул место рядом со мной и заковылял к столу клерка. Там двое мужчин сначала перекинулись парой слов, а затем надзиратель подписал несколько документов, часть из которых остались на столе у клерка, а часть Тарск забрал себе. Покончив с формальностями, клерк повернулся к двери и крикнул:

— Введите свободную женщину!

Два стражника тут же вошли в зал, ведя, зажатую между ними женщину в одеждах сокрытия и с лицом спрятанным под вуалью. Однако при ходьбе кромка подола позволяла заметить, что шла она босиком, как и то, что у неё были очень аккуратные лодыжки. Мне сразу стало интересно, была ли она привлекательна под своими одеждами. Тем временем хозяин подземелий, проковыляв через весь зал к входной двери, выглянул наружу и позвал в зала суда двух охранников из подземелий, а потом, вернувшись к столу, махнул рукой мне, давая понять, что я должна приблизиться к нему. Я быстренько встала и, торопливо просеменив через зал, опустилась на колени около него. Краем глаза я заметила, каким нетерпимым и презрительным взглядом наградила меня женщина в одеждах сокрытия, в тот момент, когда я прошла мимо неё. Впрочем, для меня то, что такие, как она ненавидят и презирают таких как я, давно не было секретом. Я просто постаралась не встречаться с ней взглядом.

— Это — Леди Айлин из Венны, — представил женщину клерк.

Хозяин подземелий, лицо которого по-прежнему оставалось скрыто под тёмным капюшоном, слегка склонил голову.

— Где я? — раздражённо спросила Леди. — Что я здесь делаю?

Хозяин подземелий подошёл к ней сзади и, одну за другой оттянул её руки назад. Раздались два металлических щелчка.

— Я в наручниках! — возмущённо воскликнула женщина. — Как смеете вы надевать на меня такие вещи! Снимите их немедленно!

Тем временем хозяин подземелий обошёл вокруг неё и, встав спереди, посмотрел вниз, на её ноги.

— Одна туфля, — послышался из-под капюшона его хриплый голос, явно адресованный к клерку, хотя он и не отвернулся от свободной женщины, — использовалась, чтобы убедить её дом в том, что она находится в наших руках. Другая находится в отдаленном городе, где будут проводиться переговоры, для того чтобы можно было удостовериться в подлинности наших посредников, владеющих второй туфлей. Посчиталось, что при таких обстоятельствах чулки ей не потребуются.

Дело в том, что путы редко накладываются поверх одежды. Свободная женщина, Леди Айлин из Венны, оказалась здесь, скорее всего, в результате похищения с целью выкупа, точно так же, как это произошло с Леди Констанцией из Беснита, теперь превратившейся в простую рабыню Констанцию, принадлежащую Генри из дома Уильяма из Харфакса. Соответственно, чулки с неё были сняты, чтобы лодыжки женщины можно было скрестить и связать так, как это было бы более подходяще с гореанской точки зрения. Такие нюансы частично обусловлены культурными традициями, частично соображениями практичности.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я украдкой рассматривала её, по крайней мере, то, что можно было увидеть, учитывая её, одеяние. Впрочем, точно можно было сказать только то, что у неё были аккуратные тонкие лодыжки. Такие хорошо выглядят, будучи скрещенными и связанными верёвкой или закованными в кандалы. Интересно, снова спросила я себя, насколько привлекательна она без своих одежд? Признаться, я нисколько не сомневалась, что охранников в тот момент тоже мучило любопытство на предмет этого.

Женщина попыталась убрать ноги, так, чтобы они не показывались из-под кромки платья.

— Что это ещё за уродливый мужлан? — возмутилась Леди Айлин. — Что он здесь делает? И почему скрывает своё лицо?

— Вы в присутствии старшего надзирателя нашего города, Леди, — сообщил ей клерк. — Именно под его опекой Вы окажетесь, пока ваш статус не прояснится.

— Мой статус? — переспросила женщина.

— Да, Леди, — кивнул служащий суда.

— Эй, Ты что творишь! — возмущённо закричала Леди Айлин.

— Он — берёт вас на поводок, — пояснил клерк.

— Ни за что! — выкрикнула она.

Послышался щелчок, и она на поводке.

— Снимите это! — заверещала свободная женщина. — Немедленно!

— Что? — спросил один из охранников подземелий, не сводивший с неё хмурого взгляда.

— Что «что»? — не поняла она заданного вопроса.

— Вот именно, «что», — усмехнулся мужчина. — Что снять? Вашу вуаль? Капюшон? Одежду?

Пленница испуганно отпрянула.

— Монстр, — немного придя в себя, бросила Леди.

Хозяин подземелий жестом подозвал меня. Я поднялась на ноги и, выйдя вперёд, снова встала на колени, на сей раз перед свободной женщиной, при этом, не забыв продемонстрировать почтение, склонив голову до пола.

— Простите меня, Леди, — сказала я, а затем встала и подхватила её поводок.

— Я не буду следовать за этой рабской шлюхой! — злобно прошипела моя новая подопечная.

Пожав плечами, хозяин подземелий махнул рукой одному из охранников, тому, который своим вопросом успокоил свободную женщину, и я охотно передала поводок ему.

Мужчина встал довольно близко к Леди Айлин, можно сказать почти вплотную и, намотав поводок на кулак и, выбрав слабину, положил обе руки на её бедра. Сделав это и не давая ей отстраниться, охранник заглянул в её глаза. Женщина недолго смогла выдерживать его взгляд и попыталась отвернуть голову в сторону. Но не тут-то было, мужчина поднял руку, с которой свисала цепь поводка, и коснулся левой стороны лица пленницы. Сначала просто коснулся, а когда та не поняла намёка, просто взял и повернул её голову так, чтобы она снова оказалась лицом к нему. Затем он подцепил пальцем верхнюю кромку вуали, между левым глазом женщины, и её переносицей, и немного стянул ткань вниз. Казалось, что он размышляет над вопросом, а не взглянуть ли ему на то, что скрывается под вуалью. Леди Айлин попыталась отступить, но тут же упёрлась в одного из местных стражников. Тогда мужчина зашёл немного правее и, присев около неё, перехватил поводок левой рукой, а правой приподнял кромку платья, самую малость, и обхватил правую щиколотку женщины.

— Придержи-ка её, — бросил он стражнику, стоявшему позади, и тот схватил пленницу за плечи.

Тюремный охранник, убедившись, что женщина не упадёт, потянул лодыжку вверх, поднимая и вынуждая её согнуть ногу в колене. В результате пятка оказалась поднята вверх, а подол платья скатился вперёд, собравшись в ложбинке коленного сгиба, обнажив икру ноги и лодыжку, крепко удерживаемую в захвате.

— Соблазнительная ножка, — похвалил охранник.

— Точно, — поддержал его стражник, державший женщину сзади.

— Думаю, что ей подошло бы второе кольцо, — заметил охранник, поднимая лодыжку ещё немного выше.

— Согласен, — кивнул второй охранник подземелий.

— Тоже так думаю, — согласился тот стражник, который пока не участвовал в разговоре.

Нелишне будет заметить, что имелся в виду размер браслета ножных кандалов.

— Тот же размер, что и у Дженис, — отметил второй из охранников, кивнув в мою сторону.

— Какой размер у твоей лодыжки, Дженис? — уточнил первый охранник.

— Второй, Господин, — ответила я.

Женщина возмущённо вскинула голову. Похоже, её нисколько не обрадовал тот факт, что у нас с ней могло быть хоть что-то общее, даже если это всего лишь один и тот же размер ножных кандалов. Но что в этом было такого удивительно? Так ли сильно мы отличались друг от друга? И не являются ли свободные женщины, как иногда предполагают мужчины этого мира, всего лишь рабынями без ошейников?

Наконец, охранник отпустил её лодыжку, а стражник, стоявший позади — плечи. Теперь стояла, почти как прежде, с той лишь, как мне кажется, разницей, что теперь она остро чувствовала мужчин окружавших её, и, в особенности того, который держал её на поводке. Тем более, что мужчина, опять перехвативший поводок правой рукой, намотал цепочку на кулак, оставив не больше шесть дюймов свободной длины. Фактически его кулак, поверх которого он пристально смотрел на Леди Айлин, был прямо перед её носом. Она быстро отвела глаза в сторону.

— Интересно, насколько она привлекательна? — буркнул один из стражников.

— «Айлин», хм, соблазнительно звучит, — хмыкнул охранник, державший поводок, — почти как рабская кличка.

— Это точно, — согласился его товарищ.

— Пожалуйста, — попыталась возразить женщина.

— Как Ты думаешь, смогла бы Ты составить компанию одинокому мужчине долгой холодной ночью? — поинтересовался у неё охранник, продолжая сверлить её взглядом поверх кулака.

— Я лучше пойду за рабыней, — торопливо проговорила напуганная до дрожи в коленях свободная женщина.

Её заявление вызвало смех собравшихся мужчин.

На мой взгляд, это было весьма разумное решение с её стороны, особенно если она не хотела, чтобы по ночам её клетку посещал кто-нибудь из охранников, чтобы раздеть и заставить выступать как рабыня.

— Простите меня, Госпожа, — сказала я, забирая поводок у охранника.

— Шлюха, — не преминула мимоходом оскорбить меня она.

— Да, Госпожа, — покорно ответила я.

— Чиновник, — обратилась Леди Айлин к клерку.

— Леди? — вежливо отозвался тот.

— Надеюсь, Вы сделаете всё возможное для скорейшего получения моего выкупа, — сказала она. — Я скоро буду выкуплена моими любимыми сестрами. В этом вопросе не должно возникнуть никаких трудностей, мы — один из самых богатых домов Венны.

— Именно на это я и надеюсь, — заверил её судейский. — Очень хотелось бы, чтобы эти вопросы были проведены с предельной быстротой.

— А если что-то сорвётся, — засмеялся охранник, в руках которого она только что прошла оценку, — то, я уверен, что мы сможем придумать кое-что для вас.

— Животное! — выплюнула Леди Айлин.

— Интересно, что по вашему, я имел в виду? — усмехнулся он.

Пленница, не скрывая своего раздражения, демонстративно отвернулась.

— Я рассчитываю на то, — заявила свободная женщина клерку, — что ко мне будут относиться с честью, достоинством и уважением, которые соответствуют моему положению и статусу.

— Я понимаю, — кивнул тот.

— Вы можете начать с того, — продолжила она, — что снимете с меня эти неудобные браслеты и этот непристойный поводок!

— Это не ко мне, — развёл руками клерк. — Это к тому, кто с этого момента за вас отвечает. К старшему надзирателю.

Тогда свободная женщина повернулась к хозяину подземелий и презрительно бросила:

— Мужлан.

Тарск немного приподнял голову, ровно настолько, чтобы видеть её, но его лицо продолжало оставаться спрятанным под капюшоном. Он вообще редко оставлял свои подземелья, а когда ему всё же приходилось это сделать, то принимал определённые предосторожности.

— Сними с меня наручники и поводок! — не слишком любезно потребовала Леди Айлин.

— Сама сними, — предложил надзиратель.

Она, действительно, задёргалась, попробовав вытянуть кисти, скованных за спиной рук, из браслетов, но быстро поняла тщетность своих попыток. Цепь с бренчаньем затанцевала в кольце её ошейника. Я была уверена, что несмотря на все усилия она не повредит своих запястий, и даже не поранит кожу на них. Такие браслеты разработаны специально для женщин, и они надёжно держат нас.

— Я не могу сделать этого, — признала пленница.

— Значит, они останутся на тебе, пока я не сочту нужным снять их, — сказал ей хозяин подземелий.

— Тарск! — обозвала его свободная женщина.

Хозяин подземелий заметно напрягся. Как уже упоминалось, многие в городе знали его под прозвищем «Тарск», чего сам он крайне не одобрял. Свободная женщина, конечно, знать этого не могла. Просто для неё это было подходящее ругательство, унизительное оскорбление, первое, какое пришло ей на ум.

Присутствовавшие в зале мужчины понимающе ухмыльнулись. Охранники из подземелий обменялись взглядами. Своим оскорблением свободная женщина, скорее всего, сама того не понимая, весьма опрометчиво приблизила себя к их объятиям, причём гораздо ближе, чем могла себе представить.

— Я богата и высокопоставленна, — заявила Леди Айлин. — Я ожидаю, что мне будет предоставлено самое лучшее помещение.

— Есть у меня отличное местечко для тебя, — проворчал хозяин подземелий, — поблизости от воды.

— Превосходно, — кивнула она.

— Сэр! — попытался протестовать один из охранников ямы, тот самый, что какое-то время держал на поводке эту свободную женщину.

— Нет, — отрезал надзиратель, давая понять, что решение уже принято.

Леди Айлин, как выяснилось, вскоре предстояло поселиться не в камере, не в клетке, и даже не конуре с низким потолком, но вполне достаточного размера. Так что теперь охранникам не судьба понаблюдать за ней сквозь прутья решётки.

Свободная женщина обрадовано рассмеялась, похоже, считая решение хозяина подземелий, как своего рода свою маленькую победа, особенно принимая во внимание недовольство охранников.

— Быть может, позже, — пообещал Тарск охраннику. — Посмотрим.

— Ну, на этом наше дело можно считать законченным, — сказал клерк, передававший узницу надзирателю. — Желаю всего хорошего.

— Всего хорошего, — буркнул хозяин подземелий.

Клерк в сопровождении стражников покинул зал, выйдя через ту же дверь, что и вошёл сюда.

А надзиратель вытащил из своего мешка рабский капюшон, и передал мне. Предполагалось, что именно я надену его на очередную узницу подземелий Трева. А Тарск и два охранника направились к входной двери. Остановившись у самого выхода, они принялись о чём-то совещаться, но что именно они говорили, для меня осталось тайной, поскольку находились они вне пределов слышимости. Возможно, они говорили о новой заключённой, а может быть и просто о вопросах своей службы. Я не знаю. Не стоит забывать о том, что «любопытство не подобает кейджере».

Я же начала разворачивать рабский капюшон.

— Что это? — полюбопытствовала свободная женщина.

— Капюшон, Госпожа, — ответила я, не акцентируя внимания на том, что это был рабский капюшон.

— А зачем он? — заинтересовалась она.

— Простите меня, Госпожа, — попросила я. — Этот капюшон для вас. Вы должны знать как можно меньше о том где находитесь.

— Эй, я не тебе не рабская девка! — возмутилась Леди Айлин.

Пожав плечами, я встряхнула капюшон, расправляя горловину.

— Постой, — остановила меня она, и спросила: — Видишь того охранника?

— Которого? — уточнила я.

— Вон того, — кивнула пленница, — который посмел так нагло трогать меня!

— Да, Госпожа, — кивнула я.

— Красавчик, правда?

— Да Госпожа, — не могла не согласиться я.

— И поводок тоже ничего смотрится, не так ли? — осведомилась она.

— Да, Госпожа, — признала я.

Цепь поводка была набрана из тонких, маслянисто поблёскивавших звеньев. Кстати, металлический, отполированный до блеска ошейник, с аккуратным колечком спереди также смотрелся привлекательно.

— А браслеты? — не отставала от меня женщина. — Они тоже симпатичны?

— Да, Госпожа, — заверила её я.

Как мне кажется, большинство аксессуаров, сконструированных для рабынь, или, если смотреть шире, то для женщин вообще, разработаны не только и не столько в целях их удержания в совершенной безопасности. Эта функция подразумевается в них по определению. Те кто придумывал всё это, обычно имели в виду и эстетический аспект, помня о том, что следует представить рабыню в самом выгодном свете, усилив её красоту. Кстати, неволя, в целом, имеет тенденцию усиливать красоту женщин. И дело здесь не только в том, что её держат на строгой диете, заставляют ежедневно выполнять специально разработанные комплексы физических упражнений и растяжек, следят за её надлежащем отдыхом, чистотой, физической привлекательностью, предоставляют косметику, парфюмерию и откровенные предметы одежды, но и в том пути, причём закреплённом на законодательном уровне, которым она возвращает женщину на её место в природе, справедливо привязывая её к мужчинам, уменьшая количество её комплексов и освобождая её эмоции. Ни одна женщина не может быть полностью удовлетворена и счастлива, пока она не окажется у нога её господина. Многие женщин даже представить себе не могут, насколько они красивы, пока они не увидят себя в зеркале, связанными и в ошейнике.

— А на что это похоже, когда тебя трогает мужчина? — перейдя на шёпот, полюбопытствовала Леди Айлин.

— Они заставляют нас служить им, причём делать это превосходно, — ответила я.

— Ты думаешь, что они смогли бы заставить меня служить им? — спросила пленница.

— Не заставляйте меня отвечать на этот вопрос, Госпожа, — попросила я.

— Говори, — потребовала она.

— Да Госпожа, — не стала лгать я.

— Шлюха! — бросила свободная женщина.

— Да Госпожа, — вздохнула я.

Однако сама она при этом дрожала и трепетала.

— Я не останусь здесь надолго, — заявила Леди Айлин. — Мои любимые сестры заплатят за меня выкуп почти немедленно!

— Да, Госпожа, — не стала я разубеждать её я, поднимая капюшон.

— Как Ты думаешь, я понравилась ему? — поинтересовалась пленница.

— Не знаю, Госпожа, — пожал я плечами, и на свою беду не удержалась и добавила: — Возможно, он мог бы счесть вас интересной, если бы Вы сами были заинтересованы доставить ему удовольствие, и если бы Вы были нагой у его ног.

— Шлюха! — возмутилась она. — Два раза шлюха!

— Да, Госпожа, — не стала отрицать я, и поскорее набросила капюшон ей на голову, стянула вниз и закрепила пряжкой под подбородком.

Оказавшись в капюшоне, она сразу замолчала, хотя рот я ей не затыкала. Взяв в руку цепочку поводка, я обернулась и посмотрела на хозяина подземелий и охранников. Они всё ещё совещались, так что я осталась стоять на прежнем месте.

Интересно, на что эта свободная женщина могла бы походить, если её раздеть и вывести на невольничий рынок. Лодыжки у неё, как я успела заметить, очень аккуратные, да и икры очень даже ничего.

Конечно, она была уверена, что её сестры быстро внесут за неё выкуп. А вот я задавалась вопросом, не сделает ли охранник за неё своё предложение.

Но вот хозяин подземелий махнул рукой, и я, натянув поводок, повела свободную женщину к дверям. Надзиратель возглавил наше шествие, за ним пристроилась я с цепочкой в руке и пленницей за спиной, по бокам от которой заняли место охранники. В таком порядке мы и покинули здание суда претора по делам коммерции. Правда, в подземелья мы направились не сразу, поскольку у надзирателя имелись кое-какие дела в городе, которые следовало уладить. Главным образом это имело отношение к поставкам продуктов в его подземную тюрьму. Фактически, только после заката мы добрались до известного мне входа в туннели, некоторые части которых всё ещё приводили в порядок, восстанавливая их обороноспособность. Правда, по пути мы на некоторое время задержались на террасе, понаблюдав за улетавшим крупным, не меньше пятидесяти птиц, караваном тарнов. Это было уже перед самым закатом. Гости города, покидая его с таким караваном, располагались в тарновых корзинах, причём в капюшонах. Я не сомневалась, что среди них, в одной из пассажирских корзин находился и Генри из дома Уильяма из Харфакса и несколько представителей этого дома. А в одной из грузовых корзин этого каравана, была привязана его рабыня, девка, которую только сегодня, назвали Констанцией.

Глава 30

Фина, рабыня-фаворитка хозяина подземелий, буквально ввалилась в его комнату, где помимо самого Тарска присутствовали я и ещё двое, охранник и другая рабыня.

— Господин! — закричала она. — Сюда идут! Они из чёрной касты!

Охранник оттолкнул от себя девушку, и бросил дикий взгляд на своего начальника.

— Перекрыть проходы, — приказал надзиратель. — Тревога охране.

Охранник устремился прочь из комнаты. Кейджера, которую он отпихнул от себя, испуганно прижимая к себе лоскут рабской тряпки, уставилась на закрывшуюся за ним дверь.

— Феча, Дженис, — рявкнул на нас хозяин подземелий и, быстро махнув рукой в сторону дальней стены, скомандовал: — Убирайтесь в свои конуры!

Я моментально сдёрнула с себя тунику и, заскочив в конуру, поспешно захлопнула за собой дверцу. Всё, я заперта. Сразу отползя в дальний угол я посмотрела наружу сквозь прутья решётки. Феча тоже не мешкала и, отбросив свою тряпку в сторону, уже заперлась в своей конуре. Фина, никакой конуры не имевшая, поскольку обычно спала у рабского кольца хозяина подземелий, не теряя времени, схватила первую попавшуюся тряпку, встала на колени перед одной из стен и, опустив голову, принялась полировать кубок.

Однако человек, вошедший в комнату первым, оказался не незнакомцем. Он уже не раз, время от времени, появлялся в этих местах. Это был тот самый офицер, имя которого я не знала, но чей ранг был капитанским.

Хозяин подземелий оторвался от разложенных на столе бумаг, которые он собственно разложил всего за мгновение до того, как открылась дверь. Кроме того, и я успела это заметить, он засунул под бумаги свой кинжал.

— Запланированное вторжение началось, — сообщил вошедший. — Экспедиционные войска, как предполагалось, высадились в Брундизиуме.

— Значит, началось, — кивнул Тарск.

— Похоже, они решили, что теперь это безопасно, — заметил офицер.

— И возможно они правы, — предположил хозяин подземелий, и задумчиво добавил, — теперь.

— Однако ан назад, — продолжил капитан, — в город прибыли эмиссары Луриуса из Джада. Они получили разрешение от администрации и теперь имеют право войти в подземелья.

— Члены чёрной касты, Ассассины, — усмехнулся надзиратель. — Они идут за тобой по пятам.

— Уже знаешь? — удивился офицер.

— Только что получил известие, — пожал плечами Тарск.

— Они собираются забрать у нас заключённого, — вздохнул капитан. — Я уверен в этом.

— А я уверен в том, что для него это будет самое короткое заключение из всех возможных, — проворчал хозяин подземелий.

— Они должны переправить его на Кос, — сказал офицер.

— Никуда они его не повезут, тем более на Кос, — мрачно ответил тюремный надзиратель.

— А я слышал, что он должен быть доставлен на Кос, — твёрдо стоял на своём его собеседник.

— Тогда почему Ассассины? — поинтересовался хозяин подземелий. — Почему члены чёрной касты?

— Эффективность и анонимность, — пожал плечами офицер.

— И чего же так боится Луриус? — спросил надзиратель. — Разве узник не находится здесь в полной безопасности? У него недостаточно много шпионов на континенте, и даже в самом Аре? Разве на него не работают тысячи предателей на самых высоких постах?

— Они приближаются, — встревожено сообщил капитан.

— Ты вооружён? — уточнил хозяин подземелий.

— Да, — кивнул офицер, касаясь своих одежд на левом боку.

— Как раз вчера вечером, — усмехнулся Тарск, — я мечтал о чести.

— Если его у нас заберут, — задумчиво проговорил офицер. — Трев выпустит из своих рук козырь такой ценности, которую даже представить себе нельзя.

— А позволил бы нам Кос держать в руках такой козырь? — оскалился хозяин подземелий.

— В Брундизиуме высадилась армия, численность которой невозможно даже представить, — сообщил капитан. — Там должно быть много больше тысячи кораблей, и столько же наёмных компаний.

— В каком направлении они собираются двигаться? — спросил надзиратель.

— По слухам на Торкадино, — ответил офицер.

— И оттуда на Ар, — заключил Тарск.

— Несомненно.

— Такие силы в конечном итоге можно повернуть и на северо-восток, — заметил хозяин подземелий. — И наводнить ими горы. Их слишком много.

— Ар должен пасть, — заявил офицер, голосом, звеневшим от ненависти. — Это — наш давний враг.

— А чего нам ждать от Коса и Тироса, когда те закрепятся на материке? — полюбопытствовал Тарск, заставив своего собеседника раздражённо вскинуть голову, после чего сразу уставиться в пол. — В Аре сейчас разброд и шатания. А на высоких постах засели откровенные предатели.

— Вот и замечательно, — прорычал капитан.

— По крайней мере не будь их там, у нас бы никогда не получилось выманить его в Волтай, и не получи мы своевременно информацию о его планах, мы не смогли бы организовать для него ловушку.

В этот момент, снаружи, откуда-то снизу из коридора, донёсся стук металла по металлу, похоже, что кто-то бил рукоятью меча по закрытой решётке.

— Откройте! — услышали мы. — У нас приказ! Откройте!

— Проход запечатан, — пожал плечами хозяин подземелий.

— Придётся открыть, — покачал головой офицер. — Администрация города на их стороне. У них есть разрешение.

— А что Раск сказал по этому поводу? — осведомился надзиратель.

— Он обещал прислать тысячу своих парней, чтобы остановить их, — усмехнулся капитан.

— И вверг бы нас в войну, — раздражённо заметил хозяин подземелий.

— А в какую Каиссу сыграл бы Ты? — поинтересовался офицер.

— Да так, есть у меня идея одной партии, — неопределённо сказал Тарск.

— Ни один из нас не может предать своей чести, — нахмурился капитан.

— И где же находится дом чести?

— Мы должны им его отдать, — сказал офицер. — У нас просто нет никакого иного выбора.

— Ты понимаешь то, что это означает?

— Нет у нас никакого другого выбора, — повторил офицер.

— Но есть возможность, — усмехнулся надзиратель.

— Ни одной, которая позволила бы нам не пожертвовать своей честью.

— У чести много голосов, — заметил Тарск, — и много песен.

— Откройте! Откройте! — снова донеслись голоса из коридора, чередуемые нетерпеливым стуком по прутьям ворот. — Откройте! Откройте!

— Нам требуется время! — наконец сдался офицер.

— Сегодня они не получат права войти сюда, — пожал плечами хозяин подземелий.

— Каким это образом? — опешил капитан.

— Бумаги у них не в порядке, — усмехнулся надзиратель.

— Понимаю, — кивнул офицер.

— Открывайте, — зло кричали из коридора. — Открывайте!

— Иду, иду Господа! — ворчливо пробулькал хозяин подземелий.

Глава 31

— Мы уже осмотрели сотню заключенных! — возмущённо выкрикнул человек в чёрной тунике, лидер пришедших в подземелья незнакомцев.

— Среди них его не было, я уверен в этом, Господин, — заверил его кривобокий мужчина, лицо которого то и дело дёргалось под закрывавшим его шарфом.

— Если бы я ещё знал, кого Вы ищете, — проворчал надзиратель.

— Гито сразу узнает его, — отрезал товарищ в чёрном.

— Мы можем убить каждого заключенного мужского пола в этих подземельях, — предупредил один из одетых чёрное, судя по всему — лейтенант.

— А вот на это у вас разрешения нет, — напомнил ему хозяин подземелий.

— Вы знаете, кого мы ищем, — недовольно бросил лидер этих чёрных туник.

Всего их были двадцать три человека. Предводитель, лейтенант, мужчина, которого звали «Гито» и ещё двадцать рядовых. Каждый из этих двадцати был вооружён мечом и кинжалом. У большинства имелись арбалеты, висевшие за спиной, а двое держали их на перевес уже с натянутыми тетивами.

— Если вы пришли, чтобы забрать заключённого, как это указано в ваших бумагах, то почему не принесли с собой ни одной цепи? — осведомился хозяин подземелий.

Кстати, я тоже обратила на это внимание. Разве что у одного из мужчин имелся кожаный мешок. Это был единственный выбивавшийся из общей картины, необычный предмет, который у них был с собой.

— Кого из этих рабынь Ты предпочитаешь? — спросил лидер незнакомцем.

Все десять рабынь, что находились в комнате хозяина подземелий, в том числе и меня, по настоянию лидера незнакомцев, были взяты с собой в тоннели. Всех нас раздели и связали руки сзади. Поначалу я никак не могла взять в толк, зачем мы им понадобились, и вот теперь до меня начали терзать смутные подозрения, и не скажу, что мне это понравилось.

— Они — всего лишь рабыни, — нахмурился надзиратель.

— Перережьте им горло, — приказал лидер незнакомцев своим людям.

Мы в ужасе закричали и дружно шарахнулись к стене, и, возможно, даже бросились бы бежать, если бы нам было куда бежать. Мужчины были повсюду вокруг нас. Один из одетых в чёрные туники схватил меня за волосы, удерживая на месте.

— Не советую! — буркнул хозяин подземелий. — Имейте в виду, что эти женщины — собственность города Трева! А вы в пределах стен Трева, и под защитой его Домашнего Камня. Нанесение ущерба собственности Трева обычно с рук не сходит.

— Вы и так задержали нас слишком надолго, — прорычал лидер чёрных. — Мы ещё вчера пришли в ваши подземелья. И что в итоге? Вы отказались нас впустить, придравшись к какой-то абсурдной формальности.

— У нас свои инструкции, Сэр, — развёл руками Тарск.

— Эта формальность была исправлена этим утром, — заметил лидер незнакомцев.

Большинство этих мужчин в чёрных туниках, кстати, за исключением двоих, отправившихся на поверхность для исправления ошибки в их бумагах, остались ночевать в комнате хозяина подземелий. Казалось, что они, такие же неутомимые и пугающие как слины, даже отдыхать предпочитали, не сходя со следа, по которому шли. Кроме того, я была уверена, что они не доверяли старшему надзирателю.

Офицер Трева, кстати, покинул апартаменты хозяина подземелий вскоре после прибытия незнакомцев, как предполагалось, чтобы гарантировать то, что новые бумаги будут оформлены должным образом, во избежание возникновения повторных трудностей с документами, предположительно касавшимися передачи или выдачи некого узника.

Эти, одетые в чёрные туники мужчины, оставшиеся на ночёвку в подземельях, включая их лидера и его лейтенанта, показались мне, довольно странными людьми. Они были совершенно не похожи на большинство мужчин этого мира, если они вообще были на кого-то из них похожи. Они не смеялись, не шутили, не рассказывали разные истории. Они сидели молча, и их молчание пугало больше криков и ругани подвыпивших охранников. Ужасные люди. Признаться, меня брали сомнения в том, что у них были Домашние Камни. Если они чему-то и хранили верность, а я была уверена, что они это делали, то, скорее всего, некой кровавой присяге, тёмному обету или даже лидеру. Они, словно автоматы, ухаживали за своим снаряжением, точили мечи, пили и ели. Причём пили они только воду, а ели очень мало. На традиционное гостеприимство хозяина подземелий, предложенное им, они просто не обратили внимания. Даже женщины, прикованные цепью к стене, остались нетронутыми. Однако нам было отказано в наших одеялах, и все мы, даже те, кто были заперты в конурах, должны были быть прикованы цепями. Одна из девушек у стены, Тисса, уж не знаю, что именно она сделала, получила жёсткий пинок от одного из чёрных.

— Развратница! — обвинил её он, и рабыня, глотая слёзу, отползла подальше от него и вжалась в стену.

Конечно, я готова согласиться с его комментарием, всё же мы все были женщинами, рабынями, а следовательно, развратницами по определению. Но я не могла взять в толк ту бессмысленную жестокость, с какой этот чёрный отверг её. Насколько отличалось это от среднестатистической реакции обычного мужчины этого мира, не удержавшегося бы от восхищения нашей женственностью, во всей её радостной покорности. Мужчины этого мира ценят нашу мягкость, красоту, желанность, они наслаждаются обладанием этого. От них, выросших в этом мире, живущих по законам природы, не следует ожидать того, что они будут скрывать своё желание соответствовать этим законам, как доминирующий пол по отношению к тому полу, биологическое призвание которого состоит в том, чтобы обольщать, доставлять удовольствие и повиноваться. Но эти люди, эти одетые в чёрные туники мужчины, резко отличались от привычного для меня образа! Мы были прикованы голыми перед ними, но они просто проигнорировали нас. Стоило ли удивляться тому, что те из нас, кто были мы конурах отползли в дальние углы, в остальные испуганно прижались к стене. Такое отношение заставило нас чувствовать себя маленькими и стыдящимися своей красоты. Конечно, вполне возможно, что у этих мужчин были другие проблемы, причём такие, что их приоритет был несравним с фигуристыми прикованными к стене порабощёнными шлюхами. Возможно, закончив со своим заданием, им можно будет вспомнить о нас, или о других такие же как мы. Быть может тогда мы могли служить им за их трапезой, застенчиво демонстрируя свои обнажённые прелести. Вот только лично меня пугала сама мысль о том, что мне придётся служить таким мужчинам. Этим утром, прежде чем покинуть апартаменты хозяина подземелий, они, один за другим, подходили к одному из своих товарищей, который мазал им чем-то лоб, после этого мужчины сразу надевали свои шлемы. В чём именно был смысл этого ритуала, я понять не могла, поскольку во время него они поворачивались спиной к нам.

— Вот эта, — сказал лейтенант, схватив Фину за волосы и вытащив вперёд: — Спала не в конуре.

— Перережь ей горло, — приказал лидер незнакомцев.

— Нет! — крикнул хозяин подземелий, поднимая руку.

— Тогда покажи нам самые нижние коридоры, — потребовал лидер одетых в чёрное мужчин.

— Нет, Господин! — воскликнула Фина.

— Они опасны, — сказал ей надзиратель.

— Показывай, — повторил вожак чёрных.

— Хорошо, я покажу, — сдался хозяин подземелий.

— Слабак, — презрительно бросил лейтенант.

— Отпусти девку, — велел лидер незнакомцев, — но держи ее и других под рукой. Они пойдут с нами.

Лейтенант отпустил волосы Фины, позволив ей вернуться в нашу группку. Женщина, рыдая и глотая слёзы, начала пятится к нам. Однако другой товарищ остановил её, схватив за плечо, и толкнул в начало колонны рабынь, поставив первой. Но, хотя бы она осталась в живых.

— Так Ты уверен, что узнаешь его, мой дорогой Гито? — уточнил лидер незнакомцев.

— Уверен, — кивнул тот, отчего шарф, прикрывавший его лицо, соскользнул, обнажив его лицо, одна сторона которого была изуродована, словно покрыта коростой. Его шрам выглядел так, как будто на его лицо плеснуло кипящим маслом.

— Пойдёшь впереди, — бросил вожак людей в чёрном, посмотрев на хозяина подземелий.

— Господин! — простонала Фина, но тут же получила оплеуху, дававшую понять, что ей следует помалкивать.

Кстати, знакомого мне офицера Трева я не видела со вчерашнего вечера. Судя по всему, он решил, что для него будет лучше воздержаться от посещения подземелий в этот день. Более того, даже местные охранники были отпущены со службы.

— Они нам не потребуются, — заявил лидер одетых во всё чёрное братьев, скрывших лица под шлемами.

Мы следовали за хозяином подземелий, спускающимся в самые нижние коридоры подземной темницы.

— Проклятые убийцы! — выкрикнул какой-то узник из-за решётки.

Через несколько минут мы уже добрались до нижних уровней. Тут и там на полу коридора попадались лужи. Мои босые ноги покрылись гусиной кожей от холода. Иногда холодные брызги, вылетавшие из-под ног мужчин, шагавших вокруг меня, попадали на мои икры. Идя здесь в одиночку или вдвоём с хозяином подземелий, я могла избегать наступать в лужи, держась ближе к стенам, где пол был выше, но это было не так-то легко сделать теперь, когда я шла в колонне с другими девушками, зажатая с обоих боков мужчинами. Местами потолок тоннеля был настолько низок, что даже мне приходилось наклоняться. Двое из тех что шли сразу за лидером несли фонари. Впрочем, этот проход и так был освещён, тут и там на стенах висели маленькие лампы. Мои запястья были плотно стянуты за спиной пеньковым шнуром.

— Открой смотровое окошко на этой двери, — приказал лидер одному из тех, кто нёс фонарь.

Тот откинул щеколду и, сдвинув заслонку в стороны, заглянул внутрь камеры, подсвечивая себе фонарём.

— Внутри кто-то есть, — доложил он.

— Открывай дверь, — потребовал лидер мужчин скрывших свои лица под шлемами.

— Там всего лишь крестьянин, — попытался увильнуть хозяин подземелий. — Он даже сам не знает, кто он такой.

— И кто же он? — уточнил вожак чёрных туник.

— Номер Сорок один, — ответил ему Тарск.

— Что значит Сорок один? — не понял тот.

— Заключенные в этом коридоре упоминаются только по номерам, — пояснил хозяин подземелий.

— Давай-ка на него посмотрим, — предложил лидер незнакомцев.

— Но у меня нет с собой ключа, — развёл руками надзиратель.

— Зря Ты пытаешься затруднить нам исполнение наших обязанностей, — покачал головой вожак этих странных мужчин. — Ты думаешь, что мы не доложим об этом твоему начальству, администрации города, высшему совету?

— У меня нет ключей, — стоял на своём хозяин подземелий.

— Ключи можно и принести, — заметил один из мужчин в чёрных туниках.

— А ещё мы можем принести инструменты, — добавил другой. — И тогда просто взломаем дверь.

— Меня уже утомили эти помехи, — проворчал их лидер.

— Так что, нам сходить за ключами или инструментами? — спросил первый из его подчинённых.

— Где ключи? — раздражённо спросил вожак чёрных.

— Я не знаю, — пожал плечами надзиратель.

— Схватить его, — скомандовал лидер незнакомцев.

Четверо его подчинённых тут же вцепились в нашего господина. Правда, он и не сопротивлялся. Не думаю, что эти чужаки догадывались о его настоящей силе. Но он даже попытки не сделал, чтобы сбросить их.

Лидер чёрных туник схватил голову хозяина подземелий за волосы и, оттянув назад, сказал:

— А Ты, действительно, тарск.

Хозяин подземелий уставился в него своими криво посаженными глазами, из его открытого перекошенного рта вылетали булькающие нечеловеческие звуки.

— Где ключи? — прорычал в его лицо лидер этих чужаков.

— Я не знаю, — выдавил из себя Тарск.

— Убить его, — приказал предводитель убийц, и его лейтенант вытащил из ножен свой кинжал.

— Нет, Господа! — закричала Фина, бросаясь вперёд и падая на колени прямо посреди лужи. — Он сказал вам неправду. Ключи здесь! Они на шнуре на его шее!

Вожак этих мужчин, хмыкнув, сунул руку под тунику надзирателя и вытащил оттуда шнурок с ключами, и не став утруждать себя тем, чтобы стянуть его через голову, резким рывком сорвал его с шеи.

— Открой дверь, — скомандовал он одному из своих мужчин, кинув ему ключи.

Хозяин подземелий недовольно посмотрел сверху вниз на Фину.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула та, низко опуская голову.

Через некоторое время, потребовавшееся на то, чтобы подобрать ключ, дверь распахнулась. Один из незнакомцев, подсвечивая себе путь фонарём, вошёл внутрь. Следом за ним в камеру проследовал их предводитель. Затем туда втолкнули и надзирателя, который сразу был освобожден теми, кто его держал. Следом в камеру вошли ещё несколько мужчин, включая лейтенанта.

Один из пришельцев стоял неподалёку от узника, держа фонарь высоко поднятым. Остальные с интересом разглядывали сидящую у стены фигуру.

— Большой, — прокомментировал один из вошедших.

— Как и многие из его касты, — заметил другой.

Крестьянин поднял голову и, мигая от ослепившего его света фонаря, попытался рассмотреть визитёров.

— Зажгите лампы в камере, — приказал лидер незнакомцев в чёрном.

Вскоре лампы горели. Обычно, работая здесь, я использовала только одну. Но сейчас светились все. Фину, меня и остальных девушек, впихнули в камеру и поставили на колени вдоль правой стены, если смотреть на узника. Таким образом, разместив внутри, они сделали нас ещё беспомощнее, чем, если бы мы оставались в открытом коридоре. Теперь нечего было даже думать о том, чтобы убежать. Кроме того, расставленные вдоль стены мы оставляли больше места мужчинам, вошедшим в камеру.

— Ты снова обманул нас, не так ли? — осведомился предводитель чужаков.

— Не понимаю, — прохрипел хозяин подземелий.

— Ты — храбрый человек, — усмехнулся гость, — так шутить с теми, кто носит чёрные туники.

— Но может, того, кого вы ищете, здесь просто нет, — предположил надзиратель.

— Кто Ты? — спросил лидер незнакомцев, обращаясь к крестьянину.

— Не знаю, — ответил тот.

Предводитель выпрямился, с отвращением глядя на прикованного узника.

— Время сева уже пришло? — поинтересовался крестьянин.

Вожак чёрных туник в ярости повернулся к хозяину подземелий, стоявшему у стены по левую руку от него.

— Значит, вот этого Ты решил сбыть нам, — прошипел он, — под видом того, кого мы ищем?

— Не понимаю вас, — буркнул хозяин подземелий.

— Ты понимаешь меня, и даже слишком хорошо! — заорал лидер незнакомцев. — Ты посадил сюда сумасшедшего, простака, безмозглого болвана, не знающего даже собственного имени, в расчёте на то, что мы тебе поверим!

— Если желаете, мы можем поискать ещё, — пожал плечами Тарск.

— И мы имеем на это право, — прорычал предводитель мужчин в чёрных туниках, — поскольку тот, кого мы ищем, находится здесь в этих подземельях. Я ведь прав?

— Кто именно находится? — попытался уточнить надзиратель.

Лидер чужаков, зло сверкнув глазами, обвёл взглядом помещение. Но промолчал. Затем он, снова повернувшись к хозяину подземелий, предупредил:

— Ты шутишь не только со мной. Ты шутишь с Косом, с Луриусом из Джада.

— Я буду рад продолжить поиски, — проворчал Тарск.

— У тебя хорошо получатся строить из себя дурачка, — заметил предводитель незнакомцев. — Сцена с ключами неплохо сыграна. Не знанию где они, и всё такое. Этот болван опять же, этот отброс, спрятанный в самом нижнем коридоре, и закованный в пять цепей! Умно!

— Но Капитан, — встрял в их перепалку лейтенант. — Разве мы не должны позвать Гито?

— Для чего? — раздражённо бросил их лидер, оказавшийся в чине капитана.

— Чтобы опознать этого заключенного.

— А куда вообще делся наш дорогой друг Гито?

— Он остался в коридоре. Боится сюда заходить.

— Гито! — рявкнул капитан.

— Господин? — послышался из-за двери голос Гито.

— Зайди внутрь и посмотри на заключенного, — приказал лидер.

Невысокий, кособокий мужчина, с ужасно травмированным, возможно вследствие ожога, лицом, вошёл в клетку.

— Это — он? — спросил его капитал, указывая на крестьянина.

— А он меня не достанет? — опасливо спросил Гито, искоса глядя на закованного в цепи гиганта.

— Ты ведь сможешь его опознать, не так ли?

— Я смог узнать его где угодно, — заявил Гито.

— Тогда подойди поближе, и посмотри на него повнимательнее, — приказал лидер незнакомцев, и скомандовал одному из своих людей: — Поднеси фонарь ближе.

— Не бойся, — понукнул Гито лейтенант. — Он закован в цепи.

Гито, щека которого начала неудержимо дёргаться, опустился на колени перед крестьянином, и начал пристально разглядывать его.

— Ну? — не выдержал капитан.

— Сходство есть, — медленно проговорил Гито.

— Конечно же, оно будет, — недовольно проворчал офицер. — Эти слины из Трева не могли не позаботиться об этом.

Наконец Гито ещё некоторое время продолжавший всматриваться в черты лица крестьянина, встал и дал своё заключение:

— Нет. Не думаю, что это — он.

— Значит, нам придётся продолжить свои поиски, — констатировал предводитель мужчин в чёрных туниках, отворачиваясь от узника.

— Гито? — вдруг произнёс крестьянин.

Капитан, резко обернувшись, уставился на него. В камере повисла напряжённая тишина. Гито начало трясти как в лихорадке.

— Гито? — снова повторил заключённый.

— Он знает его! — не удержался от восклицания лейтенант.

— Что? — дрожащим голосом спросил Гито, отступая назад.

— Это — Ты? — спросил крестьянин.

— Да, — почему-то шёпотом ответил Гито.

— Он просто слышал это имя прежде, а Вы сейчас произнесли его, — пояснил хозяин подземелий.

— Заткнись! — бросил ему лидер чёрных туник.

Крестьянин поднял глаза, казавшиеся совершенно пустыми, на предводителя незнакомцев, и сказал, своим бесцветным голосом:

— Вы носите чёрное.

— Ты знаешь значение этого цвета? — поинтересовался капитан, нетерпеливо приближаясь к нему.

— Нет, — спокойно ответил узник.

— Может, Ты помнишь это, такую одежду? — уточнил предводитель чужаков.

— Я не знаю, — поговорил крестьянин.

— Думай, думай! — потребовал капитан.

— Возможно, — сказал крестьянин спустя какое-то время.

— Это было давно, — подсказал ему лидер незнакомцев.

— Возможно, — всё также бесстрастно проговорил узник. — Давно.

— Где находится твой дом? — поинтересовался капитан.

— Я не знаю, — ответил крестьянин.

— Может быть около Ара? — намекнул лейтенант.

Но крестьянин продолжал молча рассматривать съёжившегося Гито, пытавшегося спрятаться за спинами столпившихся в камере мужчин в чёрном.

— Ты не мой друг Гито? — наконец спросил он.

— Он знает его! — воскликнул лейтенант.

— Твой дом находится около Ара? — снова пристал к нему лидер незнакомцев.

— Может быть, — пожал плечами крестьянин. — Я не знаю.

— Долой Ар! — выкрикнул капитан.

— Нет, — очень медленно произнёс прикованный к стене гигант.

— Да, — заявил вожак чёрных туник, — долой Ар!

— Долой Ар? — удивлённо повторил за ним крестьянин.

— Да, долой его!

На лице узника проявилось озадаченное выражение.

— Ар — ничто для тебя, — сказал ему хозяин подземелий.

— Я плевал на Домашний Камень Ара! — крикнул лидер незнакомцев.

— Ар — ничто для тебя, — повторил Тарск, в упор глядя на заключённого.

— Заткнись! — рявкнул на него капитан.

— Он в опасности? — бесстрастно спросил крестьянин.

— Да! — воскликнул лидер незнакомцев.

— Тогда те кто там живут должны защищать его, — рассудил мужчина.

— Это он, я уверен, что это он! — обрадовался лейтенант.

— А что насчёт тебя? — не отставал командир одетых в шлема людей. — Разве Ты не из Ара? Разве Ты не должен защищать его?

— А время сева уже наступило? — вместо ответа спросил крестьянин.

— Разве Ты не должен защищать Ар? — настаивал лидер чёрных.

— Почему? — удивился узник.

— Потому, что Ты из Ара, — объяснил ему капитан.

— Я не знаю.

Предводитель одетых в чёрное чужаков отступил на шаг от узника.

— Это — он, — уверенно заявил лейтенант.

— Согласен, — кивнул его командир, и двумя руками снял с головы шлем.

У меня и у некоторых других девушек, перехватило дыхание. На лбу офицера красовалось изображение чёрного кинжала, по-видимому, нанесённое там этим утром. Именно это, как оказалось, рисовал утром один из них на лбах своих товарищей.

И вот их лидер, вручив свой шлем одному из них и обнажив свой кинжал, повернулся бойцу с мешком и приказал:

— Приготовь мешок.

Тот без лишних движений развернул его и раскрыл горловину.

— Он же прикован! — возмутился хозяин подземелий.

Крестьянин, как обычно, пялился в пространство, и трудно было сказать, видел ли он что-нибудь. Однако, всякий раз встречаясь с ним взглядом, Гито отворачивался.

— Ты разыграл очень хитрую партию в двойную каиссу, — усмехнулся капитан. — Ты попытался вынудить нас поверить в то, что это не тот кого мы ищем, в то время как это был именно он. Однако мы смогли просчитать твою уловку.

— Это не тот, кого вы ищете! — предупредил надзиратель.

— А кого мы ищем? — полюбопытствовал предводитель чужаков, и не дождавшись ответа, засмеялся: — Присутствие того, кого мы ищем, конечно, не могло бы быть признано Тревом.

— Это не он, — покачал головой хозяин подземелий.

— Тогда не имеет никакого значения, убит он или нет, — усмехнулся капитан.

Лейтенант и кое-кто из остальных не удержались от смешков. Пожалуй, это был единственный раз за всё время, когда я услышала, что они смеялись.

Я заметила, что рука Тарска украдкой смещается к подолу его туники.

— Сюда кто-то идёт, — доложил один из тех, кто остался за дверью, и хозяин подземелий быстро отдёрнул руку подальше от туники.

Через несколько мгновений в дверном проёме появилась фигура офицера Трева, так хорошо знакомая мне.

— Мы нашли того, кто нам нужен, — сообщил предводитель людей в чёрных туниках, — и мы не потерпим никакого вмешательства в наши дела.

— Я и не собирался этого делать, — пожал плечами пришедший. — Ваши бумаги в полном порядке.

— Где Ты был? — поинтересовался у него хозяин подземелий.

— Расставлял стражников у всех выходов в город, — ответил ему он.

— С какой целью? — вскинулся лидер незнакомцев.

— Чтобы предотвратить возможный побег заключенного или неправильное к нему отношение, — объяснил офицер.

— Я смотрю, Ты прилагаешь все возможные усилия, чтобы сохранить свою честь в плане содержания пленников, — усмехнулся надзиратель.

— Да, и твою тоже, — кивнул капитан Трева.

— Я своей не предавал, — заявил хозяин подземелий.

— Вот для того я сюда и пришёл, чтобы проконтролировать, что Ты этого не сделаешь, — пожал плечами офицер.

— Видимо, у нас разные взгляды на то, что такое честь, — проворчал Тарск.

— У чести много голосов и много песен, — напомнил ему офицер.

— Похоже, что так, — недовольно буркнул хозяин подземелий.

— Он даже не сознаёт то, что мы собираемся сделать с ним, — усмехнулся командир одетых в чёрные туники мужчин.

— В ваших бумагах говорится только о передаче, — указал ему надзиратель, — и только о ней.

— Но в них не уточнено, что заключенный должен быть забран отсюда живым или даже о том, что целиком, — заметил предводитель чужаков.

— Терпеть не могу этих выскочек из чёрной касты, — бросил офицер Трева.

— Как и мы тех, кто носит алое, — вернул любезность капитан убийц.

— По крайней мере, у нас хватает здравого смысла ходить вооруженными, — заметил лейтенант.

— Вы не делите с нами наш Домашний Камень, — холодно сказал хозяин подземелий. — Вы не должны были носить оружие в нашем городе.

— А у нас на это есть разрешение вашей администрации, — развёл руками их командир.

— И кто бы решился разоружить нас? — осведомился лейтенант.

— Не мешайте нам, — потребовал капитан чужаков.

— Я отказываюсь позволить вам сделать это, — заявил офицер Трева. — Одно дело честь содержания пленника, и содержащийся в ваших бумагах приказ о его передаче, и совсем другое, знать о том, что было сделано внутри наших стен. Я не хочу, чтобы пятно бесчестия легло на наш Домашний Камень.

— Короче, не намереваетесь ли Вы вмешаться? — прямо спросил у него предводитель одетых в чёрное.

— Мне не кажется, что я смогу это сделать, — пожал он плечами, — не изменив своей должности.

— Всё выглядит именно так, — заверил его капитан чужаков, и снова повернулся к крестьянину.

— Время сева уже пришло? — как ни в чём ни бывало, поинтересовался тот.

— Быть может, вам следовало бы подождать, пока мы не наденем на него побольше цепей? — с горечью проговорил хозяин подземелий.

— В этом нет необходимости, — усмехнулся лидер мужчин в чёрных туниках.

— Эй Ты! — крикнул Тарск, обращаясь к тому, кого звали Гито. — Он ведь не тот, кого Ты знаешь. Скажи это капитану!

— Где мой друг Гито? — бесстрастно спросил крестьянин.

— Здесь, — отозвался тот из-за спин бойцов в чёрных туниках.

— С тобой всё в порядке, Гито? — поинтересовался узник.

— Да, — поспешил заверить его человек с искалеченным лицом.

— Я рад слышать это, — одобрительно и в то же время отстранённо сказал крестьянин.

— Никаких сомнений, что это он, — заявил лейтенант. — Он помнит его. Он знает его.

— Должен бы, — кивнул вожак незнакомцев. — Однажды, во время охоты, он спас Гито от разбойников, которые пытали его. Он подобрал полумёртвое, обожжённое, искалеченное тело и, доставив в свой дом, выхаживал и откармливал и обращался с ним как с родственником. Наверное, к немногим он относился с такой любовью и доверием, как к Гито.

Человек с изуродованным лицом отвернулся.

— Так всё-таки, это он, или не он? — спросил у него лейтенант.

Гито ничего не сказал, только спрятал лицо в руках.

— Нет! — ответил за него надзиратель, добившись лишь усмешки на лице лейтенанта.

Их командир подал знак тому из своих подчинённых, что держал мешок, давая понять, что ему следует приблизиться.

— Нет! — выкрикнул хозяин подземелий, бросаясь вперёд и занимая позицию между ножом и крестьянином.

Предводитель чужаков посмотрел на офицера Трева и потребовал:

— Прикажите, этому тупому животному держаться в стороне.

— Отойди, — велел тот.

— Нет! — твёрдо ответил Тарск.

— Он вооружен! — предупредил лейтенант.

Надзиратель, действительно, успел выхватить из-под полы своей туники кинжал, тот самый, которая я видел вчера, когда он прикрывал его бумагами на столе.

Капитан убийц медленно отступил назад, не выпуская из поля зрения хозяина подземелий. Не делая резких движений, он отошёл на несколько шагов назад, и, остановившись, переложил обнажённый ранее кинжал в левую руку, а правой вытащил меч, покинувший ножны почти беззвучно. Это было типичное оружие этого мира, короткое и опасное. Такие клинки выбирают те, кто предпочитает работать плечом к плечу со своими товарищами. С таким мечом квалифицированный фехтовальщик, благодаря его лёгкости, скорости и удобству обращения, может продержаться в обороне достаточно долго, чтобы противник с более длинным и тяжёлым оружием устал и подставился под его удар. В общем, этот меч представляет собой удачный компромисс, позволяющий легко победить противника с более коротким оружием и в то же время, в силу своего веса и быстроты пробить оборону менее манёвренных клинков.

Лейтенант уже стоял с обнажённым оружием.

— Пожалуйста, отойди в сторону, — попросил лидер незнакомцев.

— Воздержись! — присоединился к нему офицер Трева.

— Нет! — отрезал хозяин подземелий.

Фина, стоявшая на коленях среди нас, издала стон отчаяния. Но хозяин подземелий даже не взглянул в её сторону. Его глаза словно приклеились к капитану чужаков, который недолго думая скомандовал:

— Стрелки.

Две его одетых в чёрные туники бойцов, тут же наложили болты на направляющие своих самострелов, и вышли вперёд, готовые стрелять по первому же сигналу.

— Нет! — в отчаянии закричала Фина.

— Не вздумайте поднять арбалеты, — грозно предупредил офицер Трева.

— Он тоже вооружен! — заметил лейтенант.

В руке офицера сверкнул клинок, который, судя по всему, тот прятал где-то под одеждой, возможно в левом рукаве.

— Первый из вас кто поднимет лук — труп, — сообщил им капитан Трева.

— Зачем Вы вмешиваетесь? — спросил лидер незнакомцев.

— Нам не потребуется больше мгновения, чтобы положить их обоих, — заверил своего командира лейтенант.

— Вы — капитан, — напомнил предводитель чёрных туник офицеру Трева. — Вы занимаете высокую должность в этом городе. К чему вам заступаться за этого монстра?

— Мы с ним делим один Домашний Камень, — объяснил офицер.

— Время для сева уже наступило? — задал свой традиционный вопрос закованный в цепи узник.

— Да! — внезапно крикнул через плечо хозяин подземелий. — Теперь самое время для сева!

— Вы были добры ко мне, — прогудел крестьянин. — Но теперь мне надо уходить. Пришло время сева.

— Ты не сможешь уйти, — бросил надзиратель гиганту за своей спиной, но при этом, не сводя глаз с лидера незнакомцев.

— Я должен, — просто сказал крестьянин.

— Они не позволят тебе! — объяснил Тарск. — Эти люди не выпустят тебя!

— Мне жаль, — шумно вздохнул узник. — Но я должен идти.

— Ты не сможешь! — крикнул ему хозяин подземелий. — Они не позволят!

— Не позволят мне? — проговорил крестьянин с тупым непониманием.

— Да, они не позволят тебе! — подтвердил надзиратель.

— Смотрите, — раздался удивлённо насмешливый голос лейтенанта. — Он встаёт.

Из-под шлемов некоторых мужчин послышался смех.

Крестьянин, действительно, поднялся на ноги, и теперь с полным непониманием в глазах рассматривал цепи, переводя взгляд то на одну, то на другую, то на запястья, то на лодыжки. Потом он потянул их немного, словно пытаясь постичь, что же за ограничение они на него наложили.

— Давай, — насмешливо крикнул ему лейтенант, — попробуй освободиться!

Крестьянин потянул цепь, державшую его левую руку. Звенья лязгнули, цепь вытянулась в линию, подняв кольцо вмурованное в стену. Точно так же и с тем же результатом он попробовал двинуть правой рукой.

По рядам присутствовавших мужчин прокатилась волна смеха.

— Они дразнят тебя! — пояснил Тарск, не оглядываясь назад. — Это они над тобой смеются! Они не позволят тебе засеять поле!

— Они мне не друзья? — прогудел крестьянин.

— Нет! — подтвердил хозяин подземелий. — Они тебе не друзья! Они не пустят тебя сеять.

— Но я должен начинать сев, — сказал прикованный к стене гигант.

— Они тебе не позволят! — закричал надзиратель.

Неожиданно с гигантским телом крестьянина произошло что-то странное, пугающее, жуткое. По нему словно пробежала волна, полностью преобразовывая его.

— Ну же, давай, попробуй освободиться! — поддразнил узника другой мужчина в чёрном.

— Вы только посмотрите, он сердится, — усмехнулся третий.

Внезапно вены во лбу гиганта набухли, словно раздувшись от крови. Они вдруг стали похожи на веревки, спрятанные под кожей. В пустых до сего момента глазах великана загорелась какая-то пугающая жестокость. В них не было ничего человеческого, теперь это были горящие глаза взбесившегося животного.

Смешки в камере резко прекратились. Мужчины в каком-то поражённом оцепенении смотрели, как узник снова и снова рвётся из своих цепей. Вскоре его запястья окрасились кровью.

А потом мужчина издал низкий, внушающий ужас звук, который вряд ли могло бы издать даже животное. Это больше походило на звук природной стихии, рокот камнепада или грохот вулкана.

Из-под шлема одного из мужчин донёсся какой-то сдавленный неуверенный смешок. Забытые всеми, связанные рабыни, стоявшие на коленях на застеленном соломой полу, в том числе и я сама, испуганно съёжились и прижались к стене, стараясь стать как можно незаметнее. Казалось, что мы вдруг очутились рядом в рождающимся природным катаклизмом.

А он всё рвался из своих цепей, напрягая жилы, издавая ужасающие звуки, которые просто не могли быть изданы человеческим горлом.

— Ой, — икнул один из чужаков, поражённо глядя на преобразившегося узника, сила и мощь которого внезапно, необъяснимо и пугающе выросли многократно.

Несомненно, в этом была доля субъективного восприятия и оптической иллюзии, чему способствовали низкий потолок камеры, и то, что крестьянин теперь стоял, выпрямившись во весь свой богатырский рост, а не сидел как прежде.

Он, то наклонялся то на один, то на другой бок, таща правую или левую цепи по очереди, то снова распрямлялся, пытаясь порвать обе цепи разом. Его напряжённые мускулы бугрились, грозя прорвать кожу. И так его рывки повторялись раз за разом.

— Он же оторвёт руки от тела, — ошеломлённо пробормотал кто-то.

Честно говоря, лично я не думала, что крестьянин, этот яростный гигант, больше похожий на взбесившегося бегемота, чем на человека, в том помутнённом состоянии рассудка, в том диком возбуждении, в котором он находился, когда вся его сущность была подчинена единственной цели, когда вся его свирепость, мощь, власть сконцентрировалась против железа и камня, был хоть как-то обеспокоен болью. Признаться, я сомневалась, что он вообще был способен её чувствовать.

Снова и снова цепи то лязгали, провисая, то выстреливали, натягиваясь словно струны. Казалось, что даже огромное местное тягловое животное, тарларион, не смог бы натянуть эти узы сильнее, чем тянул их простой крестьянин.

Кое-кто из мужчин снова начал было посмеиваться, но уже в следующий момент смешки стихли. Все услышали скрип и увидели, как слева от него, пластина, к которой было прикреплено кольцо, медленно выдвинулась на целый дюйм наружу.

— Ого, — ошарашено выдохнул кто-то.

Остальные стояли молча.

Не знаю, заметили ли это другие, но со своего места, я увидела, как в цепи справа от него, звенья, натянутой до звона цепи, попавшие в свет масляной лампы, немного разогнулись. Думаю, что теперь эти звенья можно было бы легко разъединить, но крестьянин не обращал на это никакого внимания, продолжая напрягать все силы в попытках порвать цепи, звенья которых разгибались всё больше и больше.

— Никогда не видел ничего подобного, — выдавил из себя один из одетых в чёрные туники мужчин, в голосе, которого слышался настоящий страх.

— Он поразительно силён, — сказал другой.

— Просто штыри ослабли, — предположил третий.

— По идее они должны быть загнуты с другой стороны, — заметил четвёртый.

Крестьянин наклонился и схватил цепь, державшую его правую ногу обеими руками, а затем, присев, начал, медленно выпрямлять ноги.

— Он сломает ноги, — с нервным смешком сказал второй из говоривших.

Внезапно цепь со звоном отлетела от кольца в стене.

— Наверное, проржавела от сырости, — прошептал третий.

— Ну хватит, мы уже достаточно увидели, — бросил капитан этих одетых в чёрное мужчин.

— Вы знаете, что он не сможет освободиться, — встрял хозяин подземелий. — Вы знаете, что он не сможет этого сделать!

— Стрелки, — скомандовал капитан.

Но застывший взгляд арбалетчиков остался неподвижным. Они со страхом смотрели на напрягающегося гиганта. Их арбалеты с наложенными на направляющие стрелами так и остались смотреть в стену. Сомневаюсь, что они хотя бы услышали своего капитана.

— Арбалетчики! — рявкнул лидер незнакомцев, и его крик вывел его подчинённых из ступора.

— Если тронете хозяина подземелий, умрёте все! — предупреждающе крикнул им офицер Трева.

— Не спешить, — приказал предводитель чужаков.

Впрочем, они и так особо не торопились, видимо, помня о близости клинка офицера, направлять своё оружие ни на надзирателя, ни на офицера. Оба понимали, что в случае выстрела, один из них скорее всего будет убит. Лейтенант, стараясь делать это незаметно, попытался сместиться немного влево.

— Стой, где стоишь, — предостерег его офицер, понимая, что тот заходит ему во фланг.

— У вас всё равно, на всё про всё только один удар, — усмехнулся лейтенант.

— Стой, где стоишь, — повторил офицер Трева.

Лейтенант всё же решил не рисковать, и замер на прежнем месте. К тому же его капитаном не уполномочивал атаковать офицера Трева, а единственный удар, который тот мог нанести, вполне мог бы достаться и ему.

— Я так понимаю, что у вас нет никаких возражений, против простого удаления вашего непослушного подчиненного с линии выстрела, не так ли? — уточнил капитан чужаков.

— Если он останется цел, — кивнул офицер Трева.

— Встань со мной! — бросил хозяин подземелий.

— Отойди в сторону, — потребовал офицер. — Их бумаги в полном порядке. Ты знаешь это так же, как я. Вспомни о своей должности, её чести и своих обязанностях.

— У чести много голосов и много песен, — напомнил ему Тарск.

— Избавьтесь от него, — приказал капитан своим людям.

Внезапно раздался второй щелчок разорванной цепи. На этот раз гигант разорвал ту цепь, что приковывала к стене его правую ногу прямо рядом с браслетом, что обхватывал его щиколотку. Конец разорванной, извивающейся и дребезжащей цепи, отброшенной силой внезапно исчезнувшего натяжения, хлестнул по стене рядом с кольцом. Удар был настолько силён, что из камня высекло искры.

Несколько человек, опасливо поглядывая в сторону беснующегося гиганта, начали осторожно приближаться к хозяину подземелий. Офицер Трева отступил в сторону.

— Отойди, — посоветовал он надзирателю.

— Встань со мной, — ответил ему тот.

— Нет, — покачал головой его начальник.

Крестьянин, ноги которого уже были свободны, теперь перенёс своё внимание на цепь, что шла от стены к его ошейнику. Он повернулся, схватил её обеими руками, одной ногой упёрся в стену и начал тянуть изо всех сил.

Один из приблизившихся к хозяину подземелий мужчин бросился вперёд и тут же, заорав от боли, отлетел в сторону. Его рука висела плетью. Однако Тарск, отбросив первого из нападавших, уже не успевал встретить остальных. Прежде, чем он повернулся к ним лицом, сразу трое бойцов в чёрных туниках прыгнули на него. За ними последовали и другие. Офицер Трева наблюдая за дракой, пропустил момент, когда вожак чужаков подал знак своим людям, и неожиданно для себя был схвачен сразу двумя из чёрных туник. Тут же подскочивший третий завернул его руку за спину. Кулак офицера раскрылся сам собой и его клинок звякнул о камни пола. Почти в тот же момент лопнуло очередное звено, и та цепь, что удерживала узника за шею, безвольно повисла у него спереди. Гигант повернулся, снова встав к нам лицом. В его глазах сверкал дикий огонь безумия, со рта стекала белая пена. Руки были окровавлены. Кровь заливала даже первые звенья цепей.

Хозяин подземелий мёртвой хваткой вцепился в свой кинжал, и, несмотря на все свои усилия, навалившиеся на него противники, не могли вырвать оружие из его неожиданно для них сильных пальцев. Впрочем, особой нужды в этом уже не было. Удерживая его в беспомощности, они добились главного, очистили путь к крестьянину.

— Убейте его, убейте его, убейте его! — причитал Гито, отскочивший к двери ещё в самом начале заварухи. — Не ждите! Убейте его!

Возникшая суматоха привела к тому, что даже те из чужаков, которые оставались в коридоре, вошли в камеру, некоторые из них, отложив их самострелы, поспешили на помощь своим товарищам, пытавшимся утихомирить хозяина подземелий. Однако двое по-прежнему оставались у двери.

Я заметила, с какой мукой на лицах некоторые из моих сестер по неволе наблюдали за происходящим. У них не было ни малейшего шанса проскочить мимо мужчин, оставалось только, как и всем нам остальным рабыням, стоять на коленях, прижимаясь к стене камеры. Мы были связаны, наше место, как и наши жизни были в руках мужчин. Уверена, что происходящее пугало их ничуть не меньше, чем меня. Думаю, что не надо было быть особо проницательными, чтобы понять, что то, свидетельницами чего, мы не имея на то ни малейшего желания, стали, касалось весьма острых вопросов, вопросов, которые могли бы оказаться крайне щекотливыми, вопросов, которые могли быть связаны с политикой и отношениями между городами, что всегда очень дурно пахнет.

Одна из девушек, всё же не выдержав напряжения, вскочила на ноги и бросилась к двери. Её поймали уже на втором шаге, задержали на мгновение, а затем бросали назад, сильно и без всякой жалости. Судя по крику, её падение на камни лишь слегка прикрытые соломой было крайне болезненно. Она замерла, лёжа на боку, и беспомощно зарыдала.

Неужели она не понимала, что ей некуда было бежать. Ну выскочила бы она в коридор, и что? Куда бы она, нагая и связанная, пошла бы в этих подземельях? Разве она не была бы остановлена первыми же перекрытыми воротами? Не было у неё никаких шансов на побег, ни здесь, ни в другом месте, не больше, чем у любой из нас. На нас были ошейники и клейма. Мы были рабынями.

Мы тряслись от страха, будучи там, где мы были и, видя то, что мы видели. Мы боялись этих одетых в чёрные туники мужчин с глазами безжалостных убийц. Мы боялись того, что от нас теперь проще всего было просто избавиться, решив, что мы увидели слишком много. И вряд ли заинтересовало бы этих незнакомцев то, что мы мало что поняли, во всяком случае, я, из того, что видели. Как это абсурдно и нелепо, если за столь немногое, даже нами не понятое, нам запросто могли перерезать глотки! Так что, ничего не было удивительного в том, что мы тряслись от страха!

Теперь крестьянин оказался в положении затравленного животного. И хотя цепи более не держали его ноги, цепь ошейника болталась перед его грудью. Но оба его запястья по-прежнему оставались прикованными к стене. Конечно, до его сознания не доходило, что многие звенья цепи, державшей его правую руку, уже были разогнуты, и достаточно было просто тряхнуть рукой, чтобы они рассыпались. Но он этого не знал. А цепь с его левого запястья тянулась к железной пластине, которая уже отошла от стены почти на целый дюйм. Похоже, что штыри с той стороны стены разогнулись.

— Стрелки! — крикнул лидер незнакомцев, и оба бойца вышли вперёд.

Они встали не дальше пары ярдов от рванувшегося к ним, но остановленного цепями крестьянина, выставили левые ноги вперёд, а правые назад, стопой в сторону.

Камера, заполненная мужчинами, освещалась двумя фонарями, этими же мужчинами и принесёнными, и несколькими маленькими лампами, висевшими на стенах. Мы стояли на коленях позади всех у стены. Крестьянин снова и снова с диким рёвом, бросался вперёд, натягивая цепи. При каждом его рывке рабыни съёживались и испуганно вскрикивали.

— Силён, — прокомментировал кто-то, когда крестьянин, в очередной раз рванувшийся вперёд, был остановлен цепями.

— Убейте его, — причитал Гито. — Убейте его! Быстрее!

— Он прикован цепями, — напомнил Гито лидер незнакомцев.

— Убейте его! — упрашивал Гито.

— Приготовиться, — наконец скомандовал капитан чужаков, и стрелки подняли арбалеты.

Узник снова взревел и попытался дотянуться до своих обидчиков, но его опять остановили цепи.

— Убейте его! — вновь выкрикнул Гито.

Кода крестьянин в очередной раз бросился вперёд, я увидела, что одно из звеньев разогнулось ещё больше. А с другой стороны снова послышался скрип металла скребущего по камню.

— Убейте его, — стенал Гито. — Убейте его, скорее!

— Нет! — закричал хозяин подземелий.

Снова крестьянин изо всех сил налёг на цепи. На этот раз скрежет металла по камню был совершенно отчётлив, более того целый каменный блок, к которому крепилась пластина с кольцом заметно выдвинулся из стены.

— Убейте его, убейте его! — заверещал Гито.

— Цельсь, — спокойно сказал капитан чёрных туник.

— Нет! — снова закричал надзиратель.

Оба арбалетчика навели своё оружие на сердце крестьянина.

Офицер Трева, неподвижно стоял в стороне зажатый между двумя мужчинами в чёрных туниках, но было заметно, какая дикая злоба переполняла его. Он то и дело бросал взгляды под ноги, где лежал его клинок, выбитый из его руки. Хозяин подземелий, придавленный к полу телами целых шесть мужчин, вцепившихся в него мёртвой хваткой, не оставлял попыток вырваться на свободу. Фина горько рыдала.

Капитан незнакомцев и его лейтенант, стоявшие немного в стороне, после того как надзирателя обезвредили, вложили своё оружие в ножны.

— Не убивайте его! — умолял хозяин подземелий, продолжая бешено брыкаться под кучей тел.

— Убейте его! Убейте его, быстрее! — закричал Гито из-за спин, с ужасом увидев, как во время следующего рывка узника, камень со скрежетом вылез из стены наполовину.

Лидер незнакомцев ухмыльнулся и поднял руку.

— Нет! — прокричал хозяин подземелий из-под завала тел.

Лучники напрягались, их стрелы были нацелены точно в сердце крестьянина.

Словно в замеленной съёмке я увидела, как цепи снова вытянулись в линии, звенья правой начали разгибаться, а камень, к которому была закреплена пластина слева от узника, заметно вышел из стены. Из щелей вокруг каменного блока вырвалось облачко цементной пыли.

— Не убивайте его! — кричал хозяин подземелий.

— Стреляйте! — кричал Гито. — Стреляйте!

Рука капитана ещё чуть-чуть приподнялась, по-видимому, предваряя своё быстрое падение, несомненно, последовавшее бы за командой на выстрел. Он ухмыльнулся.

Цепи натянулись до звона. Крестьянин, рвущийся вперёд, казался взбешённым животным, огромным, вставшим на дыбы и наклонившимся вперёд зверем, у которого от дикого напряжения и ненависти, вздувшиеся мускулы казалось вот-вот разорвут кожу.

— Слава чёрной касте, — сказал лидер незнакомцев.

— Слава чёрной касте! — хором повторили его люди.

Рука капитана поднялась ещё немного. Его губы раздвинулись, чтобы подать сигнал, который отпустит стрелы.

— А-аргх! — вырвалось у одного из лучников, заваливающегося на спину.

В прорезях шлама было видно, что его лицо превратилось в окровавленную маску. Болт, сорвавшийся с тетивы уже никуда не нацеленного арбалета высекла искры из стены справа от узника. Вторая стрела, оставив оружие его товарища, ударила в стену справа, выбив каменное крошево, и рикошетом ушла в сторону. Каменный блок, вылетев из стены, был брошен вперёд. На беду левого от крестьянина лучника именно его голова оказалась на линии натяжения цепи, соответственно именно в его лицо прилетел вырвавшийся на свободу камень. Камень — не стрела, никто, создавая шлем, не рассчитывал его для защиты от такого снаряда. Металл был смят моментально, а череп, прятавшийся за ним просто раскрошен. Внезапно освободившая узника сила по инерции развернула его тело боком, сбив прицел второму стрелку.

По стенам камеры дико заметались тени. Оба фонаря, принесённые сюда, те кто их держал, успели отдернуть. Свет крошечных ламп, развешенных по стенам, затенили тела тех, кто рефлекторно отскочил назад.

— Оружие! — услышала я крик офицера. — Фонари!

Дюжина клинков одновременно вылетела из ножен. Рабыни в ужасе завизжали и вжались в стену.

Нашим глазам предстала ужасающая картина. В каменной пыли, в свете раскачивающихся фонарей и маленьких настенных ламп, в окружении мужчин в чёрных туниках, сжимавших в руках мечи, немного склонившись вперёд, возвышалась могучая фигура крестьянина. В его диких глазах светилась эйфория, давно забытый вкус свободы, яростное опьянение ей. Однако он всё ещё удерживался за правую руку цепью, прикованной к кольцу в стене. Правда, я сомневалась, что теперь цепь сможет его задержать надолго. Гигант дёрнул левой рукой, и камень на цепи, по-прежнему прикованной с браслету на его запястье рассёк воздух. Убийцы отпрыгнули назад, спеша убраться подальше от траектории этой зазубренной тяжёлой массы.

— Рубите его! — прокричал приказ лидер чужаков.

Его бойцы шагнули вперёд, но тут же в страхе отшатнулись на прежнее место, уклоняясь от встречи с описавшим по камере круг камнем. Это было подобно метеору, посаженному на цепь. Крестьянин, издав бешеный рёв, рванул правой рукой вперёд и вниз, дёргая последнюю цепь, всё ещё державшую его. Повреждённое прежде звено, наконец, разогнулось полностью и цепь распалась на два обрывка.

— Он освободился, — в страхе воскликнул кто-то.

— Цепи не выдержали, — крикнул другой.

Казалось, даже хозяин подземелий пришёл в ужас. Он замер и больше не пытался сбросить с себя захвативших его чужаков, которые к этому моменту уже практически не держали его. Офицер Трева, тоже выглядел ошеломлённым тем, что произошло на его глазах. Его клинок, выбитый из его руки, сиротливо лежал у его ног.

— Он не должен уйти, — спокойно сказал лидер незнакомцев. — Убить его.

Теперь, когда обе его руки были свободны, крестьянин обеими руками взял цепь, к концу которой был закреплён каменный блок.

Узник легко поднял камень, закачавшийся на цепи дюймах в шести от пола. Грудь мужчины ходила ходуном от тяжёлого дыхания. Он стоял, немного склонившись вперёд обводя яростным взглядом обступивших его противников, ни один из которых не проявлял особого желания приблизиться к нему.

Гито, упав на четвереньки, прополз между ног мужчин и забился в угол слева от нас.

Крестьянин внезапно качнул огромный камень на цепи вперёд, потом, воспользовавшись инерцией, пустил его во вращение над головой, описывая им в воздухе угрожающие круги, и сделал шаг от стены. Мужчины, синхронно с ним, отступили на шаг назад. Но некоторые из них разошлись в стороны, и крестьянин снова отступил к стене. Его глаза, по-волчьи, зыркали то влево, то вправо. Он не собирался позволять им зайти себе за спину. Конечно, попади камень в кого-то из его противников, он бы просто остановился, прервав свой смертельный полёт. Или кто-то из них мог бы попытаться остановить камень сам, подставив под цепь свой меч, дав другим возможность атаковать, правда, с большой долей вероятности, погибнуть самому. Но, что-то ни один не сделал даже попытки, стать первым, вошедшим в пределы орбиты этого жестокого спутника, этого пусть примитивного и импровизированного оружия, но не становившегося от этого менее эффективным.

— Ты, и Ты, — лидер незнакомцев ткнул пальцем в двух своих подчинённых. — Мечи в ножны. Взять арбалеты.

Оба бойца, почти синхронно вбросив мечи в ножны, отступили под защиту своих товарищей и сняли со спин, висевшие там самострелы. Некоторые виды такого оружия взводятся с использованием воротов или рычагов, но те, что эти мужчины имели на вооружении, были облегчённой конструкции, и быстро ставились на боевой взвод. Такое оружие незаменимо на короткой дистанции. Его стихия — теснота помещений, бой внутри зданий. Это — оружие постоянно готовое к выстрелу, достаточно только нажать на спусковой крючок. Его реакция не должна превышать времени броска цели через проход. Это — неутомимое оружие, с которым в течение долгого времени стрелок может ждать, спокойно и неподвижно, появления своей мишени. Два новых стрелка поставили ноги в стремена своих арбалетов и схватились обеими руками за тетивы, приготовившись взвести оружие.

Внезапно, с диким криком, по-видимому, каким-то инстинктивным образом, некой тёмной частью своего примитивного мозга, поняв, что у него не осталось даже мгновения на размышления, рискуя всеми, забыв об угрозе со спины, бешено вращая камень над головой, бряцая цепями, тащившимися за его лодыжками, крестьянин рванулся к арбалетчикам. Его внезапный выпад застал его, одетых в чёрные туники противников врасплох. Они отступили, подставив под удар согнувшихся над оружием арбалетчиков, один из которых в самый последний момент поднял голову, чтобы увидеть врезающийся в его голову огромный камень. Второму повезло больше. Защищённый своим товарищем, получившим прямой удар, он, тем не менее, был сбит с ног его отлетевшим телом. Нога арбалетчика, вставленная в стремя, не позволила ему сгруппироваться, и он неловко завалившись на бок, вскрикнул от боли.

— Мечи! Прикрывайтесь ими! Прикрывайтесь ими! — заорал лидер чужаков.

Но крестьянин уже восстановил контроль над камнем, снова отправив его в смертельный полёт. Я видела, как кусок плоти был вырван из бедра одного из мужчин, и он, крутнувшись в воздухе, полетел на пол. Его кровь красной струёй выплеснулась на того из бойцов, что стоял справа от офицера Трева, удерживая в захвате его правую руку. Хозяин подземелий внезапно, снова возобновил свои попытки, сбросить с себя отвлёкшихся было от него противников. Однако все шестеро тут же вцепились в него, стойко удерживая его мощное коротконогое тело прижатым к полу. Они цеплялись за него как собаки за медведя. Тарск изо всех сил напрягался, пытаясь сбросить их с себя. Лучник, поражённый камнем в голову, лежал на боку. Его голова, в покорёженном шлеме была повёрнута в бок неестественно далеко и запрокинута далеко назад. Кое-кто из мужчин в чёрном, попытались метнуть мечи в крестьянине, но ни один из них не достиг цели, отражённые вращающимся щитом цепи и камня. Однако уже в следующий момент камень с грохотом врезался в торец двери. Во все стороны полетели обломки дерева и камня. Дверь раскололась пополам, причём её верхняя половина отлетела в сторону, вместе петлёй и куском стены, к которому эта петля крепилась. Но этого столкновения не выдержал и тот камень, что был на цепи. Он развалился на две, отлетевшие далеко в сторону части. Цепь, на конце которой теперь вместо камня осталась только пластина со штырями, полетела дальше, по пути хлестнув по шлему одного из чёрных, отбросив его назад.

Крестьянин снова вернулся к стене, сверкая глазами на своих врагов, словно загнанный в угол хищник. Мы кричали и рыдали от страха. Гито, зарывшись в соломе в левом от двери углу, испуганно выглядывал из своего мнимого убежища.

— Всё, теперь у него больше нет камня, — воскликнул капитан чужаков, выпрямляясь и опуская меч, который прежде держал двумя руками перед лицом. — Цепи — ерунда, они ему не помогут.

Крестьянин тяжело дышал. До заветной двери было всего несколько шагов, но на пути, перекрывая проход, стояли мужчины с клинками в руках.

— Четверо вперёд, — скомандовал командир незнакомцев, а потом, видя, что никто не спешит начинать ткнул пальцем в двоих стоявших рядом с ним и рявкнул: — Ты, и Ты, начинаете. Отвлеките его.

— Ты, и Ты, — присоединился лейтенант, указав двум другим, — нападете, следом.

Крестьянин окинул диким взглядом камеру. Теперь у него было мало шансов. Фактически он был беззащитен перед их этих мечами. Цепь не камень, от неё можно не уклоняться, её вполне можно принять на корпус, или остановить, подставив клинок, на который она намотается. Кроме того, пока узник будет пытаться защититься с одной стороны, его можно достать с другой.

— Теперь он всё равно, что мёртв, — спокойно сказал лидер незнакомцев.

Но в следующий момент обстановка снова изменилась, причём резко. Офицер Трева, до того стоявший неподвижно, неожиданно для всех, пинком отправил свой меч, валявшийся у его ног, прямо к крестьянину. Оружие, прозвенев по камням, остановилось прямо перед узником, тупо уставившимся на внезапный подарок.

— Положение для атаки, — скомандовал предводитель чужаков, и четверо его людей выстроились в широкий квадрат.

— Подними его! — крикнул офицер Трева крестьянину.

Хозяин подземелий, прижатый к полу противниками, бросил на своего начальника полный благодарности ликующий взгляд.

Крестьянин наклонился и поднял клинок. Он смотрел на него такими глазами, словно никогда раньше не держал в руках ничего подобного. Я предположила, что, скорее всего, этот гигант, действительно, впервые в своей жизни взял меч в руки.

Четверо мужчин, готовых к атаке, выжидающе смотрели то друг на друга, то на своего капитана.

— Ты не понимаешь этого, — заговорил тот, обращаясь к крестьянину. — Ты из крестьян. Это не для твоей касты. Твоё оружие — длинный шест, или большой лук. Ты крестьянин. Ты не знаешь этого оружия. Ты крестьянин. Помни, что Ты крестьянин.

— Да, — прогудел гигант. — Я не знаю этого, я из крестьян.

— Вперёд, — скомандовал капитан своим бойцам.

В следующий момент у меня перехватило дыхание. Первый стремительный удар направленный в него, крестьянину парировал, быстро и сильно отбив меч противника далеко в сторону. Мой взгляд едва успел уловить выпад одного и блок другого. Одиночное соударение двух полос стали отозвалось чистым звоном, который, казалось, повис в камере.

— Вы называете это оружием? — удивлённо спросил крестьянин. — Это — всего лишь нож. Лёгкий и быстрый. Очень быстрый.

— Нападай! — рявкнул лидер незнакомцев.

Другой боец сделал выпад вперёд, но и его удар был отбит с такой скоростью, что моргни я в этот момент, и вряд ли заметила бы его движение.

— Мне не знакома эта вещь, — растерянно сказал крестьянин, с любопытством разглядывая клинок.

В следующее мгновение нападавший первым повторил атаку. Но на сей раз его выпад был не просто парирован. Мужчина в чёрной тунике, упав на пол справа от крестьянина, перевернулся на бок и поджал колени к груди. Из его рта на солому хлынула кровь.

— Но она быстрая, — покачал головой крестьянин. — Очень быстрая.

— Атаковать! Вперёд! — потребовал капитан чужаков.

Камера наполнилась звоном стали. Думаю, я услышала семь или восемь соударений мечей, прежде чем нападавшие отступили. Ещё один из их товарищей замер, лёжа на соломе.

— Он — мастер, — сказал один из них, и в его голосе послышались нотки страха.

Внезапно хозяин подземелий, с диким криком, собрав все силы, словно вздрогнувший от распиравшей его лавы вулкан, как обезумевший от боли ярости медведь, сбросил с себя, державших его одетых в чёрные туники мужчин. Возможно, так же затрясшийся вулкан сбрасывает укоренившиеся на его склонах деревья и валуны к своему подножию, или разъярённый медведь расшвыривает повисших на нём гончих.

В то же мгновение офицер Трева отбросил от себя двоих державших его конвоиров. Тарск, не теряя времени, вырвал фонарь из руки растерявшегося мужчины и, швырнув в стену, разбил его вдребезги. Масло, выплеснувшееся на стену, вспыхнуло и прогорело моментально. Следующим движением он смахнул со стены лампы, свисавшие с держателей. Офицером Трева тоже не растерялся и выбил второй фонарь из руки державшего его бойца. Фонарь упал на пол, разбился, огонёк зашипел, мигнул несколько раз и пропал. Последней была сбита лампа, висевшая слева от входа. Послышался визг боли девушек, на кожу которых попали брызги горячего масла. На наше счастье промокшая солома не поддержала огонь. Пламя быстро потухло.

— Свет! Свет! — закричал лидер незнакомцев.

Следом раздался мужской крик, полный боли и ужаса.

Пару мгновений понадобилось, чтобы нащупать на полу одну из ламп. Ещё столько же, чтобы зажечь. В её мерцающем свете мы увидели лежащее на пороге тело одного из одетых в чёрное мужчин. На его груди расплывалось тёмное пятно.

— Где заключенный! — требовательно закричал капитан.

— Убежал, — ответил кто-то.

Глава 32

Одетый в чёрную тунику предводитель незнакомцев, осторожно, в сопровождении одного их своих подчинённых, державшего в руке лампу, дававшую совсем мало света, подошёл к двери.

— В коридоре темно, — доложил боец с лампой, опасливо выглянув наружу. — Похоже, он гасил лампы, по мере того, как двигался по коридору.

— Он не сможет уйти далеко, — прорычал их предводитель. — Только не в этих подземельях. Зажгите больше ламп.

Вскоре, все лампы, уцелевшие в том беспорядке, что начался в темноте, уже горели. Светился даже один из фонарей, которому повезло отделаться только разбитым стеклом.

— В моих покоях есть много ламп и факелов, — любезно подсказал хозяин подземелий.

Лейтенант, присев подле своего бойца, первой жертвы, поражённой камнем на цепи крестьянина, аккуратно разогнув края, снял искорёженный шлем с его головы. Затем он отложил окровавленный шлем в стороне. На лбу разбитой головы, был виден крошечный чёрный кинжал, оставленный там этим утром.

— Твои действия приняты во внимание, — прошипел предводитель чужаков, обращаясь к хозяину подземелий, а потом, повернувшись к офицеру, добавил: — И вашим тоже. И о них будет должным образом сообщено властям.

— Конечно, — кивнул офицер, и усмехнувшись добавил: — Вот только сомневаюсь, что Луриус из Джада, образец чести, стал бы потворствовать убийству заключенного.

— А от кого, как Вы думаете, мы получили наше задание? — поинтересовался лидер незнакомцев.

— Он не сможет уйти от нас, — заявил лейтенант, вставая на ноги. — Он где-то поблизости.

— Вам остаётся только найти его, — усмехнулся хозяин подземелий.

Ни офицер Трева, ни сам надзиратель больше не были под контролем одетых в чёрное. Тарск, как я заметила, даже спрятал свой кинжал под полой туники. Во всяком случае, на виду он его не держал.

— Я полагаю, что с этого момента, учитывая, что он свободен и крайне опасен, мы можем рассчитывать на вашу поддержку, — заметил капитан чужаков.

— Можете не сомневаться в этом, — заверил его хозяин подземелий.

— Он в ловушке, дальше первых же перекрывающих этот туннель ворот, ему не уйти, — сказал лейтенант.

— Арбалеты зарядить, держать наготове, — приказал их капитан. — Стрелять даже по тени.

Гито всё ещё наполовину скрытый под слоем соломы, скулил и трясся в углу слева от входа. Предводитель чужаков окинул нас мрачным взглядом. Все рабыни тут же опустили головы. Ни одна из нас не осмеливались встречаться с его глазами. Я думаю, что среди нас не было ни одной, кому в то мгновение отчаянно не захотелось бы оказаться где-нибудь в другом месте, в любом, на самой тяжелой из цепей, в самой грязной из темниц, страдать от морской болезни, привязанной к полке, почти неподвижной и покрытой кишащими паразитами, в зловонном трюме невольничьего судна, потеть на мануфактуре, прикованной цепью к ткацкому станку, носить тяжеленные вёдра с водой в поле, даже налегать на постромки, таща сани или фургон, вместо тягловых животных. Да, мы были красивы и являлись другим видом рабынь. Но какое дело было этим мужчинам до нашей красоты, до нашей надежды доставить удовольствие и желания служить? Для них главным было то, что мы увидели слишком много, и возможно, могли бы сделать определённые выводы.

Наконец, капитан отвернулся от нас и вышел из камеры. За ним последовали и его одетые в чёрные туники подчинённые. Когда последний из них исчез за дверью, покинул камеру и офицер Трева. А мгновением спустя зашевелился Гито, по-видимому, испугавшийся перспективы остаться в одиночестве, выкарабкался из-под соломы и поспешил присоединиться к мужчинам в чёрном.

В конце концов, в камере помимо нас остался только хозяин подземелий. Он щёлкнул пальцами, и мы торопливо принялись подниматься на ноги и выстраивая вдоль стены по росту. В результате, Фина оказалась по очереди третей из десяти, а я — седьмой.

По жесту надзирателя, смутно различимого в отсвет лампы находившейся в руке одного их мужчин по ту сторону двери, мы повернулись и одна за другой направились в коридор, где пристроились в колонну за знакомым мне офицером, Гито и поредевшим отрядом одетых в чёрное мужчин. Хозяин подземелий замыкал колонну.

Украдкой я попытался освободить запястья, но, конечно, ровном счётом ничего не добилась. Ведь мне, как и всем остальным кейджерам, связали их гореанские мужчины, наши владельцы.

Опять вода в коридоре холодом обдавала мои ноги. Но теперь мне было куда страшнее, чем прежде. Липкий страх шевелился где-то внизу моего живота.

Глава 33

— Ворота подняты, — раздражённо бросил капитан незнакомцев.

— Похоже, что они не было заперты, — сообщил хозяин подземелий, осмотрев запоры.

— Значит, он может быть где угодно в подземельях, — заключил лейтенант.

— Возвращаемся в апартаменты надзирателя, — огласил своё решение их предводитель. — Организуем там наш штаб.

— Там вам будут рады, — проворчал хозяин подземелий.

— Нам потребуется подробная карта этих тоннелей, — добавил он.

— Таковой не существует, — развёл руками Тарск. — Политика города. Точно так же, как нет карты города.

Насколько я поняла, данная ситуация была весьма распространённым явлением в этом мире. Более того, в некоторых городах расценили бы как преступление, караемое смертной казнью, попытку начертить, или завладеть картой их города. Причину такой политики, как нетрудно догадаться, следует искать военной сфере.

— Конечно, я буду рад, послужить вам проводником, — заверил его хозяин подземелий.

— Сами справимся, — буркнул лидер незнакомцев.

— Лучше меня никто не знает эти подземелья, — пожал плечами надзиратель.

— Нет уж, Вы двое, — заявил капитан чёрных туник указав на хозяина подземелий и офицера, — останетесь в штабе в качестве наши гостей.

— Как пожелаете, — проворчал Тарск.

Что до меня, то лично я, конечно, не хотела бы наобум ходить по этим тоннелям. Разумеется, мне были известны некоторые безопасные проходы в тех областях, в которых мне разрешали появляться.

— Здесь слишком много ходов, — напомнил лейтенант, которого решение его командира явно встревожило.

— Думаю, что мы легко сможем найти его, — отмахнулся капитан, — достаточно систематически обследовать и пометить каждый проверенный проход. В конце концов, мы обыщем их все.

— Оптимист, — буркнул хозяин подземелий.

— Надеюсь, охранники расставлены на входах в подземелья? — спросил лидер незнакомцев.

— Конечно, — кивнул офицер Трева.

— Слины у вас есть? — осведомился командир чужаков.

— Большинство было убито в туннелях, во время недавнего нападения, — ответил хозяин подземелий. — Выжили только два.

Это были два великолепных животных. Ничего удивительного, что именно они оказались единственными из всех слинов, выпущенных в туннели для защиты подземелий от нападения налетчиков, кому удалось выжить. Им обоим давали обнюхать крестьянина, но предводителю чужаков об этом, конечно, знать было не обязательно. Кстати, один из этих двоих был ознакомлен с моим запахом. Второй, которому дали обнюхать меня в один из первых дней моего нахождения в подземной тюрьме погиб в туннелях, в бою с нападавшими.

— Эти двое способны охотиться? — уточнил капитан.

— Да, — ответил хозяин подземелий.

— Слины порвут его в клочья, — заметил лейтенант. — От него может остаться слишком мало того, что можно было бы, возвратившись к Луриусу из Джада, предъявить как доказательство успешного результата нашей миссии.

— Мы используем их только как последний аргумент, — заверил их лидер своего лейтенанта.

— Думаю, в конечном итоге мы сможем обойтись без них, — сказал лейтенант.

— Они — следопыты или охотники? — уточнил капитан, посмотрев на надзирателя.

— Охотники, — ответил тот.

Фактически, различие между ними крайне призрачно, особенно если у животного пробуждается жажда крови.

Слинов дрессируют под различные задачи. Существует пять наиболее распространенных вариантов дрессировки: боевой слин, который также может быть использован в качестве телохранителя. Сторожевой слин, в задачу которого входит охрана определённой территории. Слин-пастух, который убьёт только если сопровождаемый им отказывается быстро и послушно следовать к месту назначения, обычно рабской клетке или загону. Слин-следопыт, который используется на поводке, чтобы вести егеря по следу и охотничий слин, которого тренируют находить и убивать самостоятельно. В этом как раз и состоит разница между охотником и следопытом. Первого практически невозможно использовать в качестве второго, поскольку, когда преследуемый оказывается рядом, его охватывает такая жажда крови, настоящая смертельная лихорадка, что он готов напасть на егеря, держащего поводок, лишь бы освободиться и добраться до добычи. Следопыт — обычно животное меньшего размера, к тому же более управляемое, но, как уже говорилось, у любого слина, и у следопыта в том числе, зачастую в конце охоты инстинкты могут перевешивать рефлексы вбитые дрессировщиком, и тогда они вырываются на свободу для убийства. Ставшего неуправляемым слина, порой приходится убивать. В целом, охотники используются для преследования беглецов, свободных или рабов. Спущенные с поводка, они никак не ограничиваются в своей охоте со стороны егерей. Я боялась слинов до слабости в животе, и не надо из-за этого надо мной смеяться, просто я видела, как они разорвали огромные куски мяса. Если кому-то интересно, то можно упомянуть, что в большинстве домов, в которых имеются рабыни, слинов не держат. Дрессированный слин, по крайней мере, в цивилизованных районах, животное достаточно редкое, поскольку содержание его дело очень дорогое и опасное. Впрочем это касается и его дикого собрата. Они тоже избегают густонаселённых регионов, предпочитая дикую местность, леса, степи, или, например, окружающие Трев горы. Днём слина встретишь редко, чаще он прячется в логове, всё же в основе своей это ночной хищник. Существует несколько видов этого животного, очевидно обусловленных, прежде всего, средой обитания. Насколько я понимаю, среди прирученных видов наиболее распространенными являются лесные слины. Они же являются и самыми большими среди прочих. Помимо лесных встречаются степные слины, горные и полярные. Есть ещё короткошёрстная разновидность, встречающаяся в некоторых тропических областях, слин джунглей, и один вид, который приспособился к водной среде обитания — морской слин.

— Замечательно, — кивнул предводитель незнакомцев в чёрном и, повернувшись к тому из своих подчинённых, что нёс мешок, приказал: — Возвращайся в камеру и захвати одеяло заключенного. Положи его в мешок и запечатай, чтобы не случилось никакой ошибки относительно того, то это одеяло или нет.

Мужчина кивнул и, повернувшись, поспешил назад к камере. Вскоре он вернулся с распухшим, запечатанным мешком.

— Веди нас к своей комнате, — бросил вожак незнакомцев надзирателю. — Мы займёмся организацией наших поисков оттуда.

— Почту за честь, — любезно сказал хозяин подземелий.

Затем мы двинулись по коридору и, через мгновение я уже проходила под торчащими из свода шипами поднятых ворот. Чуть-чуть склонив голову в сторону, я увидела, что колонну теперь возглавлял Тарск. Значит, сзади никого не должно быть. Может, стоило осторожно приотстать, присесть и спрятаться где-нибудь? Впрочем, я тут же выкинула эту мысль из головы. Они же собираются обыскать все проходы! Не знаю, в конечном счете, найдут ли они сбежавшего узника, но меня найдут точно. К тому же, у меня не было никакого желания оставаться в этих проходах в одиночку. Крестьянин-то тоже бродит где-то здесь! В следующий момент сзади послышал испуганный женский крик. Кричала девушка, шедшая в колонне последней. Я быстро обернулась и мазнула взглядом туда. Похоже, что не у меня одной возникла такая шальная мысль. Однако теперь я видела, что чужаки всё же поставили в конце колонны одного из своих товарищей в качестве замыкающего. Очевидно, он незаметно занял свою позицию, когда хозяин подземелий выдвинулся в голову колонны. Хотя могло быть и так, что девушка просто промедлила. Судя по всему, ей придали ускорение, и насколько я поняла, без излишней мягкости. В тот момент, когда я обернулась, мужчина в чёрной тунике как раз опускал решётку, она не была заперта, но я, скорее всего, даже если бы мои руки не были связаны за спиной, не смогла бы даже приподнять её.

— Пошевеливайтесь! — раздражённо рыкнул он, и мы поспешно добавили шаг, вытянувшись перед ним в колонну по одному.

Глава 34

— Который сейчас ан? — грубо спросил капитан отряда ассассинов.

— Где-то в районе десяти, — ответил ему человек, посмотрев на уровень воды в водяных часах.

В подземельях нельзя было сказать день сейчас или ночи, кроме как по часам.

Мы возвратились в апартаменты хозяина подземелий примерно два ана назад.

Теперь сам хозяина подземелий и его начальник сидели за столом, коротая время за партией в каиссу, местную настольную игру, аналог земных шахмат. По всему было видно, что они игра их здорово захватила. Думаю, что оба они слыли квалифицированными игроками.

Предводитель чужаков, тем временем, сердито мерил шагами комнату, мотаясь из угла в угол, словно маятник. Его лейтенант бездействовал, сидя со скрещенными ногами. Гито сидел в дальнем углу, поджав колени к подбородку. Украдкой он то и дело озирался вокруг себя.

Потери отряда чёрных туник только за одно посещение камеры составили пять человек. Двое пали от удара камнем по голове, ещё двоих узник зарубил в поединке, а последнего заколол в темноте мимоходом, по пути к двери.

Однако со времени посещения камеры ситуация не стояла на месте. В результате ещё три человека было потеряно просто по пути в комнату надзирателя, где теперь располагался штаб ассассинов. Первого накололо на копьё, вылетевшее из стены коридора. Второй сорвался в разлом, когда переходя через один из узких мостов, тот развалился на две половины как раз в тот момент, когда он ступил в его центр. Под третьим провалился пол коридора, до того казавшийся совершенно твёрдым. Его отчаянные крики вылетавшие из ямы, мы слышали даже в конце колонны. В той яме было гнездо крошечных, но очень активных змей, которых здесь называют остами. Говорят, они страшно ядовиты. Эффект от действия их яда таков, что, как мне сказали, лучше на это не смотреть.

В случае с первым несчастным случаем, хозяин подземелий честно и заранее предупредил вожака убийц, что различные ловушки, которыми изобиловали эти подземелья были приведены в боевое состояние. Тому имелась уважительная причина — вторжение налетчиков, произошедшее всего несколькими днями ранее, более того, он повторил своё предложение относительно проводников, если не его лично, то его людей.

— Ты останешься в своей комнате, — отрезал капитан чужаков.

— Как пожелаете, — пожал плечами хозяин подземелий.

Во втором случае, всё выглядело так, словно кто-то забыл или поленился закрепить два маленьких штыря на их месте в центре моста, перед тем как задвинуть его на место, без чего мост распадался на две половины, повисавшие на стержнях. Третий мужчина, очевидно, не заметил маленький похожий на клык знак, вырезанный на стене коридора, приблизительно в двух дюймах от пола. Соответственно, не было ничего удивительного в том, что он не определял местонахождение рычага, который отключил бы ловушку. В обоих случаях, точно так же, как и в первом, готовность хозяина подземелий быть полезным, отвергли с гневом.

— Превосходный ход, — похвалил офицер, изучая ситуацию на доске.

— Ну, в чём причина задержки?! — наконец, не выдержав, закричал предводители людей в чёрных туниках. — К этому времени они уже должны были взять его!

— Здесь много проходов, — напомнил ему хозяин подземелий, отрываясь от доски.

Капитан убийц в ярости отвернулся от него, и надзиратель, пожав плечами, снова уделил внимание игре.

Первое предложение помощи от хозяина подземелий, или его подчинённых, тюремных охранников, как уже было отмечено ранее, командор отряда отверг. Второе предложение, сделанное всего несколько минут назад, было отклонено, вслед за первым.

В апартаментах надзирателя, превращённых чужаками в свой штаб, помимо самого хозяина, его непосредственного начальника, и нас рабынь, присутствовали капитан ассассинов, его лейтенант, Гито и ещё три бойца. Остальные, двенадцать человек, были разделены на четыре группы по три человека в каждой.

Все рабыни, и я в том числе, стояли на коленях у стены, прикованные к ней цепями. Думаю, что чужаки хотели, чтобы мы оставались у них на виду. Кроме того, нас могли легко забрать от стены, как всех вместе, так и каждую в отдельности. В любом случае, наши конуры сейчас пустовали. Обычно, Тарск приковывал невольниц к стене двумя цепями, одной за левую лодыжку, второй за шею. Однако в этот раз на каждую из нас закрепили только по одной цепи. Моя была на левой лодыжке. В силу этого, нас можно было быстрее и удобнее отстегнуть от стены. А вот руки нам так и не развязали, так что еду брошенную нам, пришлось есть как придётся.

— Захват Домашнего Камня, — объявил хозяин подземелий.

— Уже — одиннадцатый ан, — констатировал один из убийц, посмотрев на водяные часы.

У капитана ассассинов вырвался звук, который можно было интерпретировать как недовольство. Его лейтенант сидел на прежнем месте и с бесстрастным выражением на лице правил свой меч. Три взведённых арбалета стояли, опираясь на столешницу.

Я легла у стены, решив отдохнуть, пока появилась такая возможность.

Тем временем, хозяин подземелий и офицер Трева принялись заново расставлять фигуры на доске. В целом игра у них шла равномерно, и выигрывали они по очереди.

— Твой ход, — бросил надзиратель.

Я немного покрутила руками стянутыми руками. Внезапно меня снова охватили удивление и страх. Как вышло так, что я очутилась здесь? Я даже не знала, каким образом я попала в этот мир! Зато знала, что здесь я была беспомощной, чьей-то собственностью, что должна служить, угождать и повиноваться, что я теперь не более чем рабская девка на чужой планете, в чужом экзотическом мире. Кто первым увидел меня, кто заметил, кто принял решение? Кто прикидывал, как я могла бы выглядеть в ошейнике, кто угадал мои формы, скрытые под бесформенными одеждами, кто прочитал моё тело и моё сердце?

— Турианский дебют? — уточнил хозяин подземелий, глядя на доску.

— Возможно, — пробормотал его начальник.

Я внезапно меня охватило непонятное раздражение. Как они могли играть сейчас, в такое время?

Кстати, иногда я, да и другие девушки тоже, выступали призами на таких турнирах устраиваемых охранниками. Порой нам приказывали лежать на боку в стороне или даже прямо под столом, прикованной цепью за руку или за ногу, ожидая того, кто выйдет победителем, и кому мы будем присуждены на всю ночь.

— Ты точно полон решимости открыть партию Турианским дебютом, — усмехнулся Тарск.

— Возможно, — не подтвердил, но и не опроверг его офицер.

Они спокойно перебрасывались фразами, а меня тем временем душила ярость. Как же я ненавидела эту игру.

Как часто мне приходилось лежать, томясь в ожидании удовлетворения, пожалуй, единственного, которое могла бы предоставить рабыне эта каисса! Как часто меня охватывало смущение и беспокойство, и я вынуждена была, сидя в конуре, прижимать мокрое от слёз лицо к прутьям решётки, цепляясь за них скользкими от пота руками. Как меня корчило от горевших во мне потребностей! Но я должна была ждать! Неужели они не понимали моих тихих вскриков и стонов? Ну почему же тогда, всякий раз в ответ на мои просьбы я слышала приказ заткнуться и не отвлекать их от их глупой игры! И всё что мне оставалось тогда, это отползти в дальний угол конуры, свернуться калачиком, сжать кулаки и пытаться не кричать.

Через некоторое время один из одетых в чёрную тунику мужчин сказал:

— Двенадцатый ан.

— Ванарик шёл первым, — рассказывал мужчина.

Он недавно вернулся в комнату. Ходил он, заметно припадая на правую ногу, из-за растяжения связок в стопе. Это был тот самый боец, нога которого застряла в стремени арбалета, в момент нападения крестьянина. Впрочем, ему ещё повезло, по сравнению с его товарищем, голова которого была почти оторвана от тела ударом каменного блока на цепи.

— Внезапно, с потока упали две решётки, одна впереди, а другая позади него. А в боковой стене открылась заслонка, и в коридор вползли тарларионы. Прежде, чем мы смогли перестрелять их и поднять решётку, они уже успели утащить Ванарика в своё логово. Чтобы дотянуться до него, нам не хватило каких-то дюймов.

— Это произошло на уровне два в проходе восемнадцать, — прокомментировал хозяин подземелий, не отрываясь от доски.

Второго человека ассассины потеряли на перекрёстке двух тоннелей, причём, даже не по вине ловушек. Просто нервы у всех было напряжены до предела, а арбалеты заряжены. Помнится, их предводитель, потребовал от них стрелять даже в тень. Одна из теней оказалась их собственным товарищем, поражённым сразу тремя болтами.

Зато в другом проходе им повезло больше. На группу напали пять уртов. Одно из этих животных сразу было убито арбалетным болтом, а два других ранены, и обратились в бегство. Остальных, попытавшихся напасть, порубили мечами. Правда мужчины, видимо из мести, начали преследовать раненую пару, благо это было несложно сделать по следам крови. В результате, уртов загнали в угол, где и убили. Вот только те, отчаянно отбиваясь, с рычанием бросаясь на людей, успели достать двоих из них и серьёзно поранить. Но, по крайней мере, в этой тройке никто не погиб. Бойцы выставляли перед собой арбалеты, используя их как щиты, на которые урты бросались, цепляясь за них, давая возможность человеку нанести удар мечом. Слин бы такой ошибки не сделал. Эти звери идут на тепло и кровь.

Кстати, мне показалось странным, что столь много ворот в коридорах не было закрыты. Ловушки в боевое положение привели, а проходы не перекрыли? Действительно очень странно.

— Пятнадцатый ан, — прокомментировал мужчина.

Клепсидры, водяные часы — бывают двух видов, работающие по принципу притока и оттока. Как нетрудно догадаться, в устройства притока вода добавляется в мерный контейнер, градуированный в единицах времени. В устройствах оттока, наоборот, вода истекает из такой ёмкости, и время измеряется по уровню воды в ней остающейся. Клепсидра, стоявшая в апартаментах хозяина подземелий, работала по принципу оттока. Точность таких часов зависит от двух основных факторов, от формы сосуда и размера дроссельного отверстия, через которое сливается вода. Ёмкость должна сужаться к основанию, чтобы градуировка было равномерной, ведь чем выше уровень, тем больше давление, и тем быстрее вытекает жидкость. Второй главный фактор — собственно дроссель. Это — просто просверленное отверстие, но его приходится периодически заменять. Если этого не делать, то вода, проходя в течение длительного времени по каналу, даже просверленному камне, потихоньку увеличивает его диаметр, снижая точность таких часов.

— Мы нашли вот это, — доложил один из одетых в чёрные туники мужчин, демонстрируя цепи, которые он принёс с собой.

— Подойди сюда! — позвал капитан чужаков надзирателя, который, любезно не став спорить, оторвался от игры и встал из-за стола.

— Да, — кивнул хозяин подземелий, осмотрев цепи. — Несомненно, это те самые, которые носил наш заключенный. Уверен, Вы смогли опознать их так же, как и я.

Украдкой посмотрев в ту сторону, я вынуждена была согласиться с надзирателем. Ошибиться было просто невозможно, учитывая тот факт, что на одной из цепей оставалась пластина с кольцом и штырями.

— Где вы их нашли? — спросил лидер незнакомцев.

— В месте, где было много инструментов, — ответил пришедший.

— Мастерская, — подсказал Тарск. — Там ещё есть наковальня, кувалды, молотки, зубила. Там происходит заковывание и расковывание, примерка кандалов и прочие работы. Это удобнее, чем каждый раз подниматься на поверхность.

— Разве такие места не охраняют? — поинтересовался капитан ассассинов.

— Вы же сами потребовали распустить охранников, — напомнил ему хозяин подземелий.

— Теперь он свободен от своих цепей, — заключил предводитель чужаков.

— Я предположил бы, что он всё ещё носит ошейник вместе с приложенной к нему цепью, — заметил надзиратель. — Их было бы затруднительно удалить с теми инструментами, которые имеются в нашей мастерской.

— То есть, там не было ни ножовки по металлу, ни напильников? — уточнил капитан.

— Нет, — подтвердил хозяин подземелий. — Вы же понимаете, что было бы не разумно держать такой инструмент в тюрьме.

Конечно, браслеты кандалов и звенья цепей можно разогнуть, или даже сломать простыми инструментами, достаточно приложить определённую силу. Напильник или ножовка потребуют гораздо меньше усилий, и такую работу может сделать любой, хотя для этого понадобится больше времени.

Несколько раз мне приходилось бывать в мастерской. Инструменты, что я видела там были очень тяжёлыми и громоздкими. Естественно, что здесь сочли нежелательным, хранить там напильники и ножовки, то есть инструмент компактный, который можно было бы легко скрыть.

— Зато мы знаем, что заключенный всё ещё находится где-то в подземельях, — заметил лейтенант.

— В этом я и так не сомневался, — буркнул его командир.

— Значит, его поимка всего лишь вопрос времени, — пожал плечами лейтенант, — надо только проверить каждый проход.

— В ваших подземельях имеется какое-нибудь метательное оружие? — осведомился предводитель убийц, повернувшись к хозяину подземелий.

— Только то, что принесли ваши люди, — ответил тот.

— Отлично, — кивнул капитан.

— Выпустите меня отсюда! — внезапно закричал Гито и своего угла. — Я хочу выйти наружу!

— Значит, нам не придётся даже приближаться к нему, — заключил лидер чужаков, не обращая внимания на истерику своего осведомителя.

— Я хочу выйти наружу! — стенал Гито.

— Сейчас отзови поисковые группы, — приказал капитан одному из своих мужчин. — Утром мы сформируем одну, но более многочисленную группу, чтобы даже в темноте можно было нашпиговать всё пространство тоннеля болтами.

Получивший приказ боец кивнул и вышел в коридор. Вскоре до нас донеслись трели свистка раздававшиеся в разных местах.

— Завтра вы оба будете сопровождать нас, — сообщил капитан ассассинов офицеру Трева и хозяина подземелий. — У нас нет больше намерений оставлять вас в штабе. Кейджеры тоже пойдут с нами. Думаю, что беспокойство об их безопасности, особенно об одной из них, гарантирует ваше усердие, как проводников. И ещё, они пойдут впереди. Таким образом, они всегда будут оставаться в поле зрения, что, несомненно, будет ещё и приятно для вас, и не даст им возможности улизнуть.

В целом, гореанская рабыня чаще следует за своим хозяином, но иногда ей может быть приказано, чтобы она шла впереди, дабы господин мог насладиться наблюдением походки своей собственности. К тому же, это полезно и для неё самой, ведь если она знает, что за каждым её движением пристально и с удовольствием наблюдают, то она начинает более тщательно следить за тем, чтобы её походка смотрелась красиво. Кстати, это ещё и дает возможность владельцу оценить насколько она представляет интерес для других мужчин, например, посмотреть, обращают ли на неё внимание мужчины, когда она проходит мимо них. Это особенно полезно, если он задумался о её продаже, но также это имеет тенденцию представлять независимый от коммерции, простой интерес, причём не только для владельца, но и для самой невольницы. Мы, знаете ли, очень тщеславные животные, и нам тоже крайне любопытно, сколько мужчины могли бы заплатить за нас, если бы нас вывели на торги.

Но увы, боюсь, что некоторые мужчины зачастую покупают девушек в значительной степени ради самооценки или по причинам социального характера, например, чтобы произвести на других впечатление своим богатством, удачливостью или вкусом. Это мало чем отличается от ситуации, когда на Земле некоторые мужчины покупают престижный автомобиль, дом или дорогую картину. В конце концов, разве основная причина того, ради чего всё это делается, не желание произвести впечатление на других? Точно так же, некоторые мужчины на Земле, фактически, если можно так выразиться, покупают себе жён, хотя в данном случае «денежный интерес» не столь очевиден. Эти женщины, насколько я это понимаю, часто упоминаются как «жёны престижа». Есть, конечно, и различия. На Земле эти женщины, так сказать, сами продают себя и, соответственно, сами назначают цену своей покупки. Само собой, это не гореанский путь. Счастлива сообщить, что к гореан нет никакого устойчивого выражения, которое было бы точно эквивалентно «рабыне престижа», но, чтобы быть абсолютно честной, вынуждена признать, что такое понятие, или, точнее подобное понятие, отнюдь не является чем-то неизвестным на Горе. Например, в гореанском языке есть выражение, которое буквально можно было бы перевести как «рабыня показа», и как мне кажется, что суть этого понятия очень близка к предмету обсуждения, а именно, что ценность такой женщины лежит больше в диапазоне художественного оформления, отделки, аксессуара и тому подобных понятий, чем в ней самой, живой, дышащей, любящей, влюблённой, переполненной потребностями женщине, полной страсти, желания служить и любить, преданной и цельной. Иногда паланкины богатых мужчин сопровождаются цепочками закованных в наручники, одетых в короткие туники, скованных друг с дружкой за шеи цепью, хорошеньких рабынь показа. Кстати, когда рабыня идёт впереди своего владельцем, она уже не может, как если бы шла позади него, из любопытства крутить головой во все стороны. Она должна смотреть только вперёд. В конце концов, она находится над глазах у своего хозяина.

Полагаю, что я достаточно красива, чтобы стать рабыней показа, но, честно говоря, не уверена, что мне бы этого хотелось.

Когда рабыня идёт перед господином, она может или, возможно, даже не находится на поводке. Само собой, это прерогатива рабовладельца. Но чаще всего, мужчина поводок не использует, поскольку, таким образом он может оставаться в тени. Может быть он просто человек идущий в том же направлении? Однако, если к его рабыне обратится незнакомец, то он, вероятно, обнаружит себя достаточно быстро, взяв в руку поводок. Теперь она снова будет на поводке, и ни у кого не возникнет сомнений, относительно того, чья она рабыня.

Можно также мимоходом упомянуть, что «понимание поводка» может фигурировать, как одно из многих других понятий, являющихся синонимами неволи. Точно так же, как можно было бы говоря о рабыне, упоминать её, как «клеймёное мясо», «шлюха в ошейнике», «вуло» или «таста», или спросить кого-то, носит ли та или иная женщина ошейник, или одета ли она в рабскую тунику, или ходит ли она с обнажёнными руками, или с открытым лицом, или в чьих браслетах или цепях она оказалась, точно так же, можно было бы поинтересоваться, находится ли она на чьём-то поводке, или утверждать, что её взяли на поводок. Скажем, желая узнать имя хозяина рабыни, можно задать ей вопрос вроде: «Кто взял тебя на поводок?», или «На чьём поводке Ты находишься?», или «Кто держит твой поводок», и так далее.

— Кроме того, — продолжил капитан отряда убийц, — рабыни могут послужить щитом, если мы подвергнемся нападению того, на кого мы охотимся или других животных.

— Выпустите меня на поверхность! — истерично закричал Гито, выскакивая из своего угла и торопливо бросаться на колени перед предводителем незнакомцев. — Выпустите меня отсюда!

— Ты можешь уйти отсюда в любой момент, — пожал плечам офицер.

— Один? — затрясся от страха Гито.

— У меня нет намерения, отвлекать моих людей от дела, чтобы вывести тебя на поверхность, — отмахнулся мужчина.

— Но Вы же не собираетесь оставаться здесь ещё на одну ночь?

— Конечно, нет, — заверил его капитан ассассинов.

— Значит уже утром Вы покинете это место? — уточнил Гито.

— Да, — кивнул предводитель чёрных туник, — нам нужно закончить нашу охоту.

— А что же будет со мной?

— Ты можешь остаться здесь.

— Конечно, я буду сопровождать вас, — заявил Гито, и успокоенный вернулся на своё прежнее место в углу и, сев там, уставился на дверь.

Предполагалось, что в штаб, по сигналу свистка должны были вернуться десять человек, но в комнату вошли только девять.

— Где Эммертих? — потребовал ответа лейтенант.

— А разве он не с нами? — удивился командир отделения, оглядываясь назад.

— Он шёл замыкающим, — сообщил один из вошедших.

— Быть может, он не туда повернул, — предположил хозяин подземелий. — Проходы здесь довольно путаные.

— Он должен был уже прийти, — с тревогой в голосе сказал другой из вернувшихся.

— Он мог заблудиться, — предположил третий.

— Он шёл всего в нескольких шагах позади меня, — сказал четвёртый. — Как он может быть не здесь?

— Но его нет, — указал на очевидный факт первый.

— Давайте ужинать, — бросил лидер чужаков. — Потом всем отдыхать. Утром у нас будет много дел.

— Я выставлю часовых, — сказал лейтенант.

— Два человека, — бросил командир ассассинов.

— Да, Капитан, — кивнул лейтенант.

— Освободи трёх рабынь, — велел предводитель людей в чёрных туниках надзирателю. — Пусть служат.

— Конечно, — сказал тот.

— И пусть это будет она, — капитан ткнул пальцем в Фину. — Кажется, это твоя фаворитка. И эта.

Мужчина пнул Тиру, светловолосую девушку, испуганно сжавшуюся и заскулившую. Потом он окинул взглядом нас всех, замерших у стены, опустив головы. Ни одна из нас не осмеливалась встречаться с ним взглядом.

— И вот эта, — объявил офицер убийц, и я вскрикнула от боли получив чувствительный пинок в бок.

Глава 35

Я открыла глаза, сама не понимая что меня могло разбудить. Возможно, это был некий тихий звук, толком мною не замеченный и не понятый. Я лежала у стены, снова прикованная к ней цепью за левую лодыжку. Руки, которые мне развязали, чтобы я могла бы служить мужчинам за ужином, снова были связаны за спиной.

И каким бы это не показалось бы странным, но, ни один из тех, кому я со всем возможным почтением служила, ни один из этих угрюмых, одетых в чёрные туники мужчин, так и не прикоснулся ко мне. Я даже представить себе не могла, что обнажённая девушка в ошейнике и на коленях будет служить мужчинам, и ни одна рука не погладит её талию, не схватит за волосы, хотя бы за тем, чтобы подтащить её шею к своему лицу, чтобы ощутить запах той, кто должна служить им любым способом, какого бы они только не могли пожелать, поскольку она — рабыня. Боюсь, что в этот раз я служила крайне неуклюже. Но они пугали меня. Один раз я чуть не уронила блюдо, но, ни один из них даже не обратил на это внимания. Я чувствовала себя такой несчастной и одинокой в своём страхе. Но какое же это было для меня облегчение, когда позже, меня и двух других рабынь, вернули к нашим цепям и путам.

Иногда сидя на цепи, даже со связанными или закованными за спиной руками, чувствуешь себя защищённой. Просто тебе нечего бояться. Мужчины поставили тебя на то место, на котором они хотят, чтобы Ты находилась. Что можно сделать в такой ситуации, кроме как постараться, чтобы они были довольны? Конечно, я чувствовала себя в куда большей безопасности прикованной к стене цепь, связанной, не замечаемой, выброшенной из головы, чем когда мне приходилось обслуживать их, дрожа от страха, что я могу допустить оплошность среди этих угрюмых, внушающих ужас гостей. Должна ли я была радоваться тому, что стала одной из трёх, выбранных для этой задачи? Несомненно, с одной стороны, это говорило в пользу моей привлекательности. Но, с другой стороны, это пугало до дрожи в коленях. Эти люди не были, и я не могла не видеть этого, нормальными гореанскими мужчинами. Я боялась их! Боялась намного сильнее, чем любого другого нормального мужчину Гора. Я не понимала, как мне вести себя с ними. Нормальный гореанин, например, с удовольствием примет почтение рабыни и её скромный поцелуй его ног, но я боялась, что с этих мужчин сталось бы наказать девушку даже за то, что она приблизилась к ним слишком близко. Я не знала, как следует вести себя с ними. Они казались мне совершенно непредсказуемыми. В своем ошейнике я чувствовала себя смущённой и напуганной. Я понятия не имела, что они могли бы сделать с рабыней.

Пожалуй, тут стоит сделать небольшую паузу в повествовании. Думаю, что в данный момент у меня есть на то важные причины. Пожалуйста, не судите меня за это строго.

В этой книге, которую, как мне кажется, нельзя назвать обычной книгой, поскольку здесь нарушены многие из неписаных правил и норм, которые, во всей их доктринёрской полноте, зачастую настолько сужают современную теорию новеллы, что в результате многое остаётся за полями. Я же попыталась рассказать правду, или, точнее, правды, которые многим могут показаться неизвестными и даже странными.

Правда, вообще странная вещь. В поиске правды всегда есть опасность того, что её можно найти. Но оттого, что правда кому-то не нравится, это не делаёт её ложью.

Но сколь немногие из людей понимают это!

У правды много лиц, так же как цветов или животных. Некоторые аспекты правды — тверды, холодны и остры настолько, что если касаешься их, то можно порезаться и истечь кровью. Есть правда похожая на тёмный камень, которая не делает ничего другого, кроме как существует, оставаясь незамеченной. Другая — зелена от жара жизни, и подобна влажному шелесту травы под утренним солнцем. Есть правда, подобная хмурому взгляду, в то время как другая похожа на улыбку. Одна дружелюбна, другая враждебна. Однако во всех случаях их природа такова какова она есть, а не то, что о них могут сказать. Политика не является арбитром правды. Она может быть арбитром комфорта, безопасности, следования нормам, успешности наконец, но она — не арбитр правды. Арбитр правды — мир и природа, только им принадлежит последнее слово в этих вопросах.

Многие хотели бы, чтобы это было не так, и они даже изо всех сил пытаются делать вид, что это не так, но это так, к добру это или к худу, не мне судить, но это так.

Правде не важно, верят в неё или нет. Точно так же, каменные стены или утёсы не заботит, замечают их или нет. Так что давайте предоставим человеку право поступать так, как он считает нужным. А правда, она как каменная стена или утес, не является врагом, но так же, как и они — реальна.

А теперь, я думаю, что есть смысл прояснить один момент, особенно учитывая тот факт, что без этого более ранний фрагмент может быть неверно истолкован. Я имею в виду то несколько пугающее условие, по сути являющееся типичным для данной формы отношений, и тем не менее, прекрасное, тёплое, красивое и доброе ощущение «чувства безопасности в цепях». И оно не является чем-то неизвестным для тысяч любящих рабынь. В типичной неволе о них заботятся, кормят, защищают, лелеют и зачастую любят. И конечно, не забудем о том, что их, по меньшей мере, желают и даже жаждут. Интересно, многие ли жёны могут похвастать тем, что их жаждут? Жён уважают, рабынь жаждут. Жёны свободны, и их следует рассматривать с достоинством и осмотрительностью, а рабыни принадлежат, и являются подходящими объектами, которые могут быть будут использованы для удовольствия. Жена соглашается, если она чувствует, что она к этому расположена и ей это понравится, а рабыня повинуется. Жена может скупо выдавать свою благосклонность тщательно отмеренными дозами, как лекарство, порой с прицелом на то, чтобы унижать и мучить, и через это управлять нервным, расстроенным, смущенным, управляемым, внушаемым, по-детски искренним пациентом, а рабыня просто встаёт на колени и надеется, что ей будут довольны. Сильный, здоровый мужчина агрессивен и похотлив по определению, и что он сделает, когда, наконец, поймёт то, как к нему относились на самом деле, в чём ему отказывали, как его обманывали, как держали на голодном пайке, как стыдили непонятно чем? Он ведь может с рычаньем распрямить свою спину. И пусть тогда жена, к своему ужасу, обнаружит, что она находится в присутствии мужчины. Так пусть он выбьет пьедестал из-под её ног, и подойдёт к ней с ошейником. Или пусть повернётся спиной к её инертной, раздражительной добропорядочности и ищет что-то тысячекратно более желанное, то, в чём он нуждается и чего хочет — рабыню. А рабыня не осудит жажды владельца, наоборот, она попытается удовлетворить её, ибо в этом она находит свою собственную женственность. Но она не хочет слабого мужчину, ей нужен сильный и цельный, тот, кто подходит ей, кто заставит её служить. Как абсурдно неловко, как бесполезно и болезненно в психологическом плане, и как нелепо в плане интеллектуальном выказать свою истинную природу, здоровье, силу и желание оскорбленной, высокомерной свободной женщине, или потратить впустую всё это на её инертное бесчувственное тело. Лучше выкинуть из головы такую чушь. Да и как такое вообще кому-то могло прийти в голову? Пусть лучше он найдёт себе рабыню! Рабыня — это именно тот объект, который способен удовлетворить жажду мужчины, на который ему уместно выплеснуть своё желание. В действительности, ей стоить побыстрее понять, что это — одна из тех вещей, для которых она нужна. Также она вскоре узнает, что мужчина, когда он получает от женщины то, что хочет, полностью, с совершенством, в рамках его доминирования — приятное, доброжелательное, счастливое и изумительное существо. Её это пугает, но одновременно, эти отношения доставляют ей удовольствие. И, конечно, это именно она является той, кто подчиняется его правилам, отвечает на его желания, и лишена любого иного выбора. Разумеется, она сама хочет понравиться ему, но также она знает и то, что она — рабыня и просто обязана сделать это, как и то, что даже за незначительный проступок или слабость она может оказаться под плетью. В конце концов, она находит подчинение мужскому доминированию волнующим и возбуждающим. Если только её господин не проявит с ней слабости. Есть понятные стандарты, границы и требования. И ей стоит быть осторожной и держаться в их пределах, которые обычно ясно даются понять, вместе с характером тех наказаний, которые будут на неё наложены за малейшее их нарушение. Её хозяин долеж быть доволен своей рабыней, и тогда она сама будет счастлива. Это одно из самых глубоких, самых глубинных отношений, в которых женщина и мужчина могут состоять, отношения рабыни и её господина. Конечно, в идеале, отношения влюблённой рабыни и любящего господина. И тогда, что же удивительного в том, что мы иногда целуем кончики пальцев и прижимаем их к своим ошейникам, что мы робко поднимаем и целуем браслеты кандалов, которые соединяют наши запястья так беспомощно, и так близко одно к другому? И разве нас не восхищают неснимаемые кандалы на аккуратных лодыжках, держащие их в такой близости друг от друга, сковывая наши движения? Их надел на нас хозяин ради своего удовольствии. На глазах повязка? Запрещено говорить? Заткнут рот? Запястья связаны за спиной? Приказано стоять нагой перед ним на коленях? Мы — его! Пусть те, кто может понять это, поймут и то, как получается, что рабыня может любить свою неволю, что она может лежать удовлетворённо и счастливо в ногах постели мужчины, прикованной цепью к его рабскому кольцу, и то, что она никогда не променяла бы это на скудную пустоту и скуку свободы. Готова предположить, что многие сочтут это непостижимым. Тогда мне нечего им предложить, кроме как продолжать оставаться в своём невежестве. Но, в конце концов, здесь у женщины есть место, положение, статус. Теперь она рабыня. Теперь, она, наконец «принадлежит», причём в самом глубоком смысле принадлежности, принадлежности кому-то. Теперь она «принадлежит» в самом глубоком смысле того, что значит быть принадлежащей. И она понимает, сияя теплом, переполняющим её, освещающим её ум и зажигающей огонь в её животе, что отныне она — товар, собственность, рабыня своего господина. Мужчины нашли ее интересной и привлекательной для этого, они настолько хотели её, настолько жаждали, что приняли решение поработить её, надеть на неё свой ошейник, сделать её своей, они, в своей властности и доминировании сочли целесообразным, владеть ей и использовать для служения и удовольствия.

Хм, интересно, отчего я проснулась?

Лампы в апартаментах хозяина подземелий, служившего теперь чужакам в качестве штаба, еле светились, но их света было достаточно, чтобы рассмотреть, что фигуры в чёрных туниках лежали. Я слышала размеренное дыхание спящих мужчин. Думаю, что бодрствовали только мы с Гито. Он сидел, прижавшись спиной к стене, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Правда, я не смогла увидеть часовых, которые должны были дежурить у двери.

Я уже собирался закрыть глаза и попытаться заснуть снова, когда увидела, что тело Гито напряглось. Его глаза внезапно расширились от ужаса.

Лишь внимательно присмотревшись, я смогла различить на фоне дверного проёма, в нескольких шагах от него внутри комнаты, огромную фигуру крестьянина. Беглец был бос, одет в свои обноски, на его груди свисал обрывок цепи, прикованный к ошейнику. Меч, который пнул к нему офицер, теперь висел в импровизированной перевязи, сделанной из тряпки, переброшенной через его левое плечо. Бывший узник крутил головой, осматривая помещение. Быстро зажмурив глаза, я притворилась спящей. Когда я открыла их снова, то увидела, что крестьянин уже стоял перед Гито, который испуганно дрожал, вжимаясь спиной в стену.

Я сплю, подумала я.

Крестьянин сел, скрестив ноги, перед Гито и чуть слышно сказал:

— Я должен уходить, мой друг.

Пребывавший в оцепенении Гито, смог только кивнуть.

— Пора начинать сев, — напомнил ему крестьянин.

Гито снова кивнул.

— Возможно, я больше тебя не увижу, — вздохнул гигант. — Я зашёл пожелать тебе всего хорошего.

Гито отчаянно трясся от охватившего его ужаса.

— Желаю всего хорошего, — сказал ему крестьянин.

— И я желаю всего хорошего, — кое-как выдавил из себя Гито.

Лицо крестьянина расплылось в добродушной улыбке, и он нежно положил свои огромные ладони на щуплые плечи Гито. Затем беглец встал на ноги, повернулся и, совершенно беззвучно, покинул комнату.

Да, должно быть, я сплю, снова пришло мне в голову.

Однако, уже спустя мгновение после того, как спина гиганта растворилась в темноте за дверью, я убедилась, что всё же это не было сном. Гито вскочил на ноги и что было силы, закричал:

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! Он был здесь! Он был здесь!

В комнате моментально воцарилась суматоха.

— Что? Где? — первым пришёл в себя лидер незнакомцев.

— Там! Там! — выкрикивал Гито, тыкая пальцем в сторону двери.

— Где часовые? — крикнул капитан ассассинов.

— Тебе приснилось что ли? — проворчал кто-то, бросив недовольный взгляд на Гито.

— Нет, нет! — испуганно запричитал тот.

— Часовых нет на посту, — указал лейтенант.

— К оружию! — заорал предводитель чужаков. — В коридор! Быстро! Обыскать всё!

— Лампы из коридора пропали, — доложил мужчина, выглянув наружу и тут же отпрянув назад в комнату.

— Факелы, зажечь фонари! — прокричал их капитан. — Живо!

Хозяин подземелий сидел на своих одеялах и протирал глаза. Его начальник, само собой разбуженный криками тоже сел и потянулся.

Гито, сидя в своём углу, бормотал что-то бессвязное.

— Приведите нескольких рабынь! — приказал лидер незнакомцев.

Пять или шесть женщин, включая Фину и меня, быстро освободили от наших цепей и, схватив за волосы, вздёрнули на ноги и отволокли к двери. Насколько я поняла, нас собирались использовать, в качестве щитов или щупов, которыми мужчины, толкая нас впереди себя, будут проверять тоннели на наличие в них ловушек.

Через мгновение мы были уже вытолкнуты в коридор. Мужчины, в основном с обнажёнными мечами в руках, но некоторые с взведёнными арбалетами, держались позади нас. Фонари и факелы осветили пространство.

— Туда! — крикнул капитан отряда убийц, толкая перед собой Фину.

Глава 36

Фина вскрикнула и шарахнулась назад.

Прошло уже не меньше половина ана с тех пор как мы покинули комнату. Это время запомнилось мне мельканьем проходов, коридоров, перекрёстков и решёток. Думаю, что только умение надзирателя ориентироваться здесь спасало нас от того, чтобы в той тревоге и поспешности, с какой мы перемещались, не заблудиться в том, что мне временами казалось жутким, ужасным, бездонным подземным лабиринтом.

Сначала капитан чужаков рассчитывал следуя по тёмными коридорам, погашенные лампы в которых указывали на то, что здесь прошёл сбежавший заключённый, настичь его, однако вскоре мы дошли до перекрёстка, за которым все проходы были освещены смутно мерцавшими лампами развешенными по стенам. Таким образом, преследователи лишились того единственного признака, который до сих пор позволял им держать направление.

Хозяин подземелий устремился вперёд, пройдя в каком-то локте от дрожавшей от страха Фины.

— Поднимите факел, — велел надзиратель и, присев, перевернул тело раскинувшееся на полу коридора.

— Это — Эммерих, — узнал кто-то.

На горле трупа были заметны грубые отметины, а кадык был просто раздавлен.

— Задушен цепью, — заключил лейтенант.

Впрочем, я не думаю, что у кого-то были какие-то сомнения относительно того, что именно оставило эти страшные следы на горле убитого.

— Мертв уже несколько анов, — заметил офицер Трева.

Мужчины начали встревожено озираться вокруг.

— Куда он мог пойти? — спросил кто-то из них.

— Он может быть где-то здесь, — сказал другой.

— Думаю, что он уже должен был ослабнуть, — предположил третий. — Он уже давно ничего не ел.

— Когда его кормили последний раз? — спросил лидер чужаков.

— Вчера вечером, — ответил хозяин подземелий.

— Тогда, к настоящему моменту его рефлексы должны замедлиться, движения стать неуверенными, а скоро он должен ослабеть ещё больше, если он уже не ослаб, — задумчиво проговорил капитан ассассинов.

— Если только он за прошедшее время не нашёл чего-нибудь, что можно съесть, — разбил его доводы Тарск.

— Что здесь можно найти съедобного? — удивился предводитель убийц.

Надзиратель, не говоря ни слова в ответ, просто разорвал черную тунику на спине убитого.

— Ааргх, — вырвался у одного из мужчин возглас отвращения.

— Крестьяне — просто животные, — выругался другой.

Понятно, что в этих подземельях у беглеца не будет недостатка в воде, особенно на самых нижних горизонтах.

— Возвращаемся в штаб, — принял решение капитан чужаков.

— А куда пропали часовые? — напомнил лейтенант.

— Может пора подумать о слине, Капитан, — попытался убедить своего командира один из ассассинов.

Гито попытался прижаться к предводителю отряда, с ужасом озираясь по сторонам, однако тот в раздражении просто отпихнул его от себя. Гито отступил, но он старался держаться как можно ближе, настолько, что протянув руку, он мог бы уцепиться за его рукав.

Через несколько минут мы снова были в их штабе. К своему удивления мы увидели там обоих часовых, лежавших у одной из стен.

— Бездельники! — воскликнул лейтенант. — Они проспали тревогу!

— Убить их, — приказал капитан ассассинов своим людям.

— Похоже, в этом нет необходимости, — заметил капитан Трева. — Им обоим уже перерезали глотки.

— Но они же стояли на часах, — поражённо сказал лейтенант.

По-видимому, их не заметили в начале тревоги, когда все были спросонья, разбуженные внезапным криком Гито. Потом на них не обратили внимания, когда в спешке выбежали в коридор в надежде догнать узника. Должно быть, он снял обоих часовых раньше, а потом уложил к этой стене, придав позы, словно они спали. Если бы кто-то проснулся, то увидев их лежащими таким образом, он однозначно принял бы их за спящих, конечно, если бы не обратил внимание на то, что они не дышат.

— Он действительно был здесь, — сказал кто-то из них.

Похоже, многие до сего момента ещё подозревали, что тревога была ложной, ставшей результатом страха Гита, пробудившегося от некого приснившегося ему кошмара.

— Как вышло, что он может приходить и уходить, когда ему захочется? — удивлённо спросил один из мужчин в чёрных туниках.

— Такое впечатление, что это дикарь из прерий, — заметил другой.

— Он — дикий зверь, — заявил лидер незнакомцев. — Он действует с хитростью зверя, с коварством животного, с дикостью хищника.

Один из его людей пробормотал о своём согласии с этим выводом.

— Он — не человек, — продолжил размышлять он. — Мы охотимся на что-то, что человеком более не является.

— Капитан, — окликнул его лейтенант.

— Да, — встрепенулся тот.

— У Эммериха с собой были арбалет и болты. Рядом с телом их не нашли.

— Знаю, — раздраженно буркнул его командир.

— Думаю, что теперь можно принять, — продолжил лейтенант, — что заключённый владеет или имеет доступ к метательному оружию.

— Полагаю, что будет разумно исходить именно из этой вероятности, — признал капитан незнакомцев.

Его подчинённые обменялись тревожными взглядами. Гито заскулил. С учётом двух убитых охранников и того мужчины, которого нашли задушенным в коридоре, у капитана осталось только семь человек, не считая его самого, его лейтенанта и Гито.

— Он — не человек, — повторил он снова. — Он — зверь, безумный и опасный.

— Тогда давайте будем охотиться на него, как на зверя, — предложил лейтенант.

— Значит, Ты изменил своё отношение к этому вопросу? — осведомился вожак чёрных.

— Да, Капитан.

— У вас имеется в наличии два слина? — уточнил капитан у хозяина подземелий.

— Да, — кивнул тот.

— Охотники?

— Да, — подтвердил Тарск.

— Эти звери одинаково проворные и агрессивные? — продолжил допрос лидер ассассинов.

— Да, — заверил его надзиратель.

Значит, было маловероятно, что один сможет далеко обогнать другого. Получалось, что у беглеца было время только для одного выстрела из арбалета.

— Тогда утром приведите их сюда, приготовленных к охоте, — потребовал капитан чужаков.

— Как пожелаете, — кивнул хозяин подземелий.

— Выставить двойную охрану, четыре бойца в двух парах, — приказал командир отряда своему заместителю.

— Да, Капитан, — отозвался лейтенант.

— Похоже, что он действительно заходил сюда, — сказал кто-то из убийц, обращаясь к Гито.

— Да, — закивал головой Гито, озираясь вокруг себя. — Да!

— Хотелось бы знать, зачем он приходил сюда, — проворчал другой боец.

— Он приходил, чтобы попрощаться со мной, — сообщил ему Гито.

— Почему? — не понял мужчина.

— Я — его друг, — объяснил ему Гито.

— А, понятно, — протянул тот.

— Закрепите рабынь, — бросил предводитель чёрных туник.

— Рабыни, приготовьтесь быть прикованными, — передал нам его приказ один из рядовых бойцов.

Мы, точнее те шесть из нас, кого освободили ранее для сопровождения мужчин, не мешкая, поспешили к стене и встали на колени вплотную лицом к ней, выстроившись в одну линию с остальными и в том же порядке, в каком мы были до тревоги. Я почувствовала, что мои связанные запястья потянули вверх и осмотрели. Они по-прежнему оставались надёжно связанными. Ещё через мгновение на моей щиколотке защёлкнулся ножной браслет. Я снова была прикована к стене. Закончив с нами мужчины отошли, и мы, предоставленные сами себе, устроились кто как мог, кто-то лёг, кто-то сел привалившись спиной к стене. Мы все были очень напуганы.

— Слины прикончат его уже утром, — проворчал один из убийц.

— Это точно, — поддержал его другой.

Я посмотрела на Гито, снова занявшего своё место в противоположном от меня углу комнаты. Признаться, я сомневалась, что он сможет уснуть. Впрочем, я не думала, что теперь у меня у самой получится поспать. Но, уже через несколько минут, несмотря на мой страх, затёкшие руки, твёрдость камня, я провалилась в сон.

Глава 37

Честно говоря, мне крайне не хотелось, чтобы до меня дотрагивалось такое животное. Я боялась их до жути. Один из этих монстров длиной был не меньше пятнадцати футов, другой приближался к двадцати. Думаю, моих рук не хватило бы, чтобы охватить тело такого зверя. Толщина голени у того что покрупнее, в том месте где она соединяется с лапой должно быть, составляла приблизительно шесть дюймов. Обоих держали на поводках, прикреплённых к кольцам на огромных кожаных ошейниках, шириной четыре-пять дюймов, и что-то около дюйма толщиной. Я приходила в ужас от одной мысли, что им захочется подойти и потереться об меня, своими огромными телами, покрытыми лоснящимся маслянистым мехом. С первого взгляда становилось понятно, какого труда стоило мужчинам держать таких животных под контролем. В данный момент их языки были высунуты, но сами они казались достаточно пассивными. Оба зверя тяжело дышали, словно их мучила одышка после долгого бега, но при этом, дыхание идущих по следу впереди нас зверей, оставалось достаточно размеренным, что признаком отсутствия особого волнения. Возможно, их просто недавно тренировали. Их головы, широкие сзади, сужались к пасти, напоминая головы гадюк. Их вытянутые, цилиндрические тела, с шестью ногами, тоже заставляли вспомнить о теле змеи или ящерицы. Тем не менее, и можно было отнести к млекопитающим или, по крайней мере, к млекопитающеподобным, в том смысле, что они были живородящими и выкармливали потомство грудным молоком.

Кстати, ассассины опять отказались от предложенной им помощи со стороны тюремных охранников. Поводок каждого зверя держали по два бойца, однако я сомневалась, что даже сил этих двух мужчин будет достаточно, чтобы удержать этих мощных животных, если они будут настроены пойти своим путем. Что ни говори, но это были охотничьи слины, дрессированные для ведения самостоятельной охоты, а не для выслеживания добычи на поводке.

Я негромко пискнула, когда один из зверей, пробежав мимо, задел меня своим боком. Его ребра были подобны стальным обручам, прикрытым буграми слегка колеблющихся мускулов, вложенных в ножны покрытой маслянистым мехом кожи. Даже этого мимолётного скользящего прикосновения, мне хватило, чтобы ощутить скрытую в нём мощь, подобную мощи прячущейся в морской волне. Однако, не стоит забывать, что такие животные не только сильны, но и чрезвычайно проворны. Им ничего не стоит перемахнуть через стену тридцатифутовой высоты. На короткой дистанции они способны развить просто невозможную скорость. Их передние когти, предназначенные для рытья нор, способны поцарапать тяжёлые деревянные двери. Иногда, для того, чтобы убить одного такого монстра требуется десять мужчин с копьями.

— Мы спустим их здесь, — объявил предводитель чужаков, и отряд остановился.

Мы находились на перекрёстке нескольких тоннелей, том самом, дойдя до которого прошлой ночью вынуждены были остановиться, поскольку именно здесь закончились погашенные лампы. Однако это позволяло с уверенностью полагать, что заключенный был в этом месте, по крайней мере, один раз.

Животные озадаченно озирались, пытаясь понять куда и зачем их привели. Это явно не было их загоном.

Наш отряд состоял из капитана ассассинов, его лейтенанта и семи бойцов, а так же Гито, хозяина подземелий, офицера Трева и десяти рабынь, скованных друг с дружкой за шеи в две группы, по пять женщин в каждой. По-видимому, это было сделано не столько для того, чтобы нас было проще контролировать, сколько из-за того, что караванная цепь могла более эффективно держать нас вместе, превращая в живой щит или стену. Обе группы можно было выставить перед бойцами, тем самым формируя впереди двойную стену, или, если бы так решили мужчины, то одна группа могла бы следовать впереди, а другая позади, прикрывая как фронт, так и тыл отряда. Я оказалась во второй группе, что было обусловлено моим ростом, седьмым, если построить всех рабынь в одну колонну по ранжиру. Однако в тот момент, когда отряд вышел к искомому перекрёстку, обе группы держали вместе. Как и прежде мы все были раздеты, а руки нам связали за спиной.

— Неси мешок, — потребовал их лидер, тому из убийц, в обязанности которого входило ношение этого мешка с одеялом узника, взятым из его камеры вчера утром.

Мешок было опечатан, и печать, висевшая на шнурке, была не повреждена.

— Спускайте слинов, — приказал капитан чужаков, и с шей обоих животных были сняты их массивные ошейники.

Здесь стоит отметить, что есть некоторое различие в обращении с разными видами слинов. Боевой слин или слин-охранник, будучи спущены с поводка обычно оставались в ошейниках, которые часто покрыты металлическими пластинами и шипами для защиты горла. С другой стороны, с охотничьего слина ошейник обычно снимают. Тому есть две основных причины. Во-первых, ошейник может помешать на охоте, например, зацепившись за ветку, или, каким либо образом может быть использован для того, чтобы перехватить зверя прежде, чем он определит местонахождение своей добычи. Во-вторых, считается, что снятие ошейника возвращает животное в состояние своей природной дикости, снимая тем самым с него любые ограничения, которые могли стать следствием его дружественных отношений с людьми. Кстати, эти два соображения не являются единственными, исключающими все остальные. Например, можно добавить, что ошейник просто не нужен, ведь довольно трудно, если вообще возможно перехватить охотничьего слина, пока он не совершил своё убийство, пока он не умиротворил свою жажду кровью и мясом того, на кого его натравили.

Как только ошейники были удалены, поведение этих двух животных резко изменилось. Оно стало более беспокойным.

Конечно, обычно таким зверям приходится охотиться на открытом пространстве.

Один из них, отойдя к стене, задрал лапу и помочился. Его моча имела резкий и необычно сильный запах. В дикой природе слины, как и любые другие хищники используют моча и экскременты, чтобы метить территорию.

Более крупный хищник нетерпеливо водил головой из стороны в сторону. Из пасти его меньшего собрата вылетали негромкие взволнованные звуки. Мне уже приходилось слышать такие звуки, как раз перед тем, как им бросили кусок мяса, для демонстрации их возможностей. Из пасти более крупного животного на пол коридора стекла струйка слюны. Зверь, по змеиному извиваясь всем телом, протиснулся между мужчинами, и прижался головой к бедру хозяина подземелий, давая понять, что из всех присутствующих в тоннеле, только его он знает и только его власть над собой он признаёт.

Непроизвольно, сама не знаю почему, я всхлипнула, а потом расплакалась.

— Что это с ней? — полюбопытствовал лейтенант.

— Ничего, — буркнул Тарск.

А я была, не в силах ничего с собой поделать.

— Она ухаживала за этим заключённым в течение многих месяцев, — снизошёл до объяснений тюремный надзиратель.

— Любой может заплакать, — проворчал офицер Трева, — учитывая чудовищность того, что вы задумали.

Перед моими глазами стоял образ того узника, каким он мне запомнился, каким он был до того, как он поднялся на ноги звеня цепями и сверкая безумными глазами, намереваясь уйти и начать сев. Для меня он всегда был немногим больше, чем отстранённой, инертной фигурой, столь же простой как камень, столь же далёкой, как гора на горизонте, закованной в цепи, сидевшей со скрещенными ногами на каменном полу камеры в самом нижнем коридоре подземной темницы. Порой мне даже казалось, что он вообще не знал о моём присутствии рядом с ним. Теперь он прятался где-то там, в этих тоннелях. Ему было неизвестно, что уже через несколько мгновений, на его след встанут стремительные и безжалостные животные, способные быстро разыскать его даже в этом лабиринте, так что, не думаю, что его неведение затянется надолго. Это совсем не то же самое, как могло бы быть на равнине, где он смог бы заметить их приближение за сотни ярдов. Маловероятно, что сознавая их присутствие за своей спиной, он сможет убегать от них больше чем несколько минут.

Меня трясло от рыданий. Разве ему не лучше было бы, подумала я, умереть в своих цепях вчера утром от ножа убийцы? Как ужасна будет его смерть теперь под клыками этих страшных животных!

— Успокойся! — бросил мне хозяин подземелий.

— Да, Господин, — выдавила я из себя.

— Сломай печать и открой мешок, — приказал лидер ассассинов.

Когда его распоряжение было выполнено, капитан чужаков вытащил из мешка тёмное, тяжёлое одеяло и, сунув его в руки надзирателя, потребовал:

— Отдай команду.

— Я прошу вас этого не делать, — попытался воспротивиться Тарск.

— Отдай команду, — повторил командир чёрных туник.

— Я не советую вам следовать этому плану, — заявил хозяин подземелий.

— Отдай команду! — зарычал на него капитан чужаков.

— Не буду я этого делать, — внезапно отказался надзиратель. — Сами отдавайте. Это — простая команда: «Запах-охота».

Тот из зверей, что был крупнее, услышав эти слова, издал неожиданный, пронзительный визг. Он принялся нетерпеливо осматриваться вокруг себя. Мужчины раздались, их руки легли на рукояти мечей. Я и другие рабыни испуганно закричали, прижавшись к стене тоннеля.

— С тобой мы разберёмся позже, — пообещал надзирателю предводитель убийц, после чего повернулся к офицеру Трева и потребовал: — Тогда Вы.

— Я не натравливаю слинов на свободных людей, — презрительно бросил тот.

— Не советую думать, что ваше место в этом городе столько безопасно, как кажется, — зло предупредил капитан чужаков, и снова повернувшись к хозяину подземелий, рявкнул: — Отдай одеяло!

Хозяин подземелий, даже не думая сопротивляться, протянул одеяло.

— Значит, просто скомандовать «Запах-охота»? — переспросил капитан, забрав скатанный кусок материи.

— Да, — подтвердил Тарск.

— Расступитесь к стенам, — приказал вожак чёрных туник. — Никто не знает, в котором направлении лежит след.

Группы мужчин разойдясь с стороны прижали нас к противоположным сторонам прохода, впрочем, не мешая нам видеть всё происходящее в коридоре. Все остальные, лейтенант, Гито, хозяин подземелий и офицер Трева тоже расступились, оставив в центре прохода только предводителя в одеялом в руках и двух животных.

— Берегитесь, — предупредил его надзиратель. — Слин вставший на след, всегда опасен.

— Ты думаешь, что я не знаю, что подземелья Трева славятся надежностью своих охотников? — усмехнулся тот.

— Не стоит во всём зависеть от слина, — покачал головой Тарск.

— Ко мне, ко мне, — хлопая по своему бедру и посвистывая, капитан подозвал животных.

— Будьте осторожны, — посоветовал лейтенант.

— Вот, — протянул командир, присев и сунув одеяло к самым мордам слинов. — Вот, нюхайте, нюхайте.

Оба зверя, нетерпеливо стегая себя по бокам хвостами, толкая друг друга, тыкались носами в скомканную ткань.

Затем, тот что покрупнее, видимо от волнения, выпустил струю, как это сделал его меньший собрат несколькими минутами ранее. Очевидно, это поведение стало результатом естественного отбора за долгие поколения эволюции слинов. Не думаю, что в данном случае дело было просто в том, что пришло время опорожнить мочевой пузырь, или зверь решил облегчиться перед напряжённой деятельностью, например, чтобы избежать дискомфорта во время преследования. Скорее это необходимо было сделать, по крайней мере, частично, из-за того что обычной добычей слина в дикой природе, является табук, однорогое похожее на антилопу копытное животное. Если мочевой пузырь заполнен, то проткнутый рогом он выбросит жидкость в брюшную полость, что может привести к заражению. Если пузырь заранее опорожнён, то в случае ранения, вероятность инфекции значительно меньше. Вероятно, за тысячи поколений эволюции слинов такой вариант поведения закрепился на уровне инстинкта, поскольку это способствует выживанию отдельного животного и всего его вида.

— Запах! Охота! — скомандовал лидер чужаков. — Запах! Охота!

В следующее мгновение одеяло было буквально вырвано из его рук. Мужчина, не отрывая взгляда от слинов, поднялся на ноги. Звери принялись царапать когтями и рвать зубами доставшийся им кусок ткани, разрывая его в мелкие клочки. Один раз одеяло взметнулось вверх, заполоскав в проходе словно флаг.

— Запах! Охота! Запах! Охота! — скандировал офицер.

Наконец, оба животных замерли, глядя на то, что осталось от одеяла, превращённого теперь в обрывки, разбросанные у их лап.

— Хорошие слины, — ласково проговорил предводитель убийц, — красавцы.

— Сделано, — прокомментировал офицер Трева, в голосе которого сквозило недовольство. — Они взяли запах.

— Посмотрите на них! — воскликнул один из мужчин.

Прежде мне никогда не приходилось видеть охоту слин в подобной ситуации. Нет, мне, конечно, устроили небольшую демонстрацию, чтобы я могла извлечь урок, которого, вероятно, никогда не смогу забыть, показав, как они находят и разрывают огромные куски мяса, которым дали собственные имена. Меньший из этих двух слинов был именно тем, в мозгу которого были отпечатаны мои собственные запах и кличка. И я знала, что данная команда могла натравить этого монстра и на меня. Кроме того, мне было известно, что оба этих слина были познакомлены с запахом и неким кодовым именем или сигналом, подразумевавшим крестьянина, и могли быть натравлены на него. Однако хозяин подземелий не стал добровольно передавать это кодовое имя незнакомцам. На мой взгляд, в этом не было ничего удивительного, учитывая его очевидное неприятие намерений мужчин в чёрных туниках. Впрочем, вряд ли они нуждались в таких сигналах, ведь в их распоряжении имелось одеяло с запахом узника.

— Запах! Охота! — раз за разом повторял капитан чёрных.

— Ничего не понимаю, — пробормотал один из ассассинов.

— Они же взяли запах, — удивлённо добавил другой.

Однако слины никак не собирались покидать пятачок в коридоре между нами. Больший зверь угрожающе зарычал.

— Запах! Охота! — уже в полный голос кричал капитан ассассинов.

Больший слин сделал круг. Вид у него при этом был сконфуженный. Затем он отбежал вдоль по коридору на несколько ярдов.

— Он охотится! — раздался чей-то обрадованный голос.

Но животное остановилось и повернулось назад.

— Он возвращается, — поражённо воскликнул другой мужчина.

Большой слин проскользнул мимо капитана чужаков и сделал несколько шагов в обратную сторону. В этот раз его сопровождал зверь меньшего размера. Но они опять остановились и, вместе, вернулись на прежнее место, к разорванному в клочья одеялу. Подняв морды вверх, они принюхались к воздуху, затем уткнулись носами в пол.

— Что это с ними? — не выдержал лейтенант.

— Они выглядят смущенными, — ответил хозяин подземелий.

— Глупые звери, — проворчал кто-то из чужаков.

— Запах! Охота! — в который раз повторил предводитель убийц.

В следующий момент оба слина обернулись, и припали к земле. Их животы зависли не больше чем в дюйме от пола тоннеля. Послышалось низкое утробное рычание одного из них. Хвосты животных яростно задёргались из стороны в сторону. Я заметила, что они прижали уши к голове.

— Да что же это с ними? — спросил ещё кто-то.

Глаза первого слина, чем дальше, тем агрессивней сверлили капитана чужаков. Тот попятился. Большой слин снова зарычал, и теперь в его рыке слышалась угроза, которую уже ни с чем невозможно было спутать. Вторя ему, угроза загрохотала и в горле меньшего зверя, который с не меньшей враждебностью уставился на лидера чёрных туник.

— Что-то явно пошло не так, — сказал ещё один мужчина.

Чужак сделал ещё шаг назад и выхватил клинок. Рукоять он держал двумя руками. В ответ на это большой слин, едва поднимая живот над полом, сделал два быстрых шага вперёд и, остановившись, зарычал. Его меньший товарищ, стоявший правее, с небольшой задержкой, сделал то же самое. Я мало что знала о повадках слинов, но даже для меня их намерения, возбуждение и злоба были очевидны.

Снова оба слина, сначала тот, что побольше, а за ним тот, что поменьше, шагнули вперёд и замерли.

— Мечи! — выкрикнул капитан ассассинов.

Но прежде, чем клинки его людей успели покинуть свои ножны, первый зверь со злобным рычанием и скрежетом когтей по камням бросился вперёд. Второй хищник не отставал от первого, следуя за ним клык в клык. Предводитель убийц встретил первого слина сильным рубящим ударом по диагонали сверху вниз попав в морду зверя и отведя от себя его распахнутые челюсти. Однако масса и скорость атакующего хищника были столь велики, что человека просто отбросило назад. Он завалился на спину, а уже в следующее мгновение его накрыла тёмная туша, задавив вырвавшийся из гола крик ужаса. Не прошло и доли секунды, как челюсти второго слина сомкнулись на теле мужчины, и принялись в безумной жажде крови рвать его. Лейтенант и пятеро из его мужчин, крича, пинаясь и размахивая мечами, столпились вокруг поглощенных дракой животных. Люди отчаянно пытались попасть своими клинками в эти гибкие, вёрткие тела. Более крупный зверь поднял голову, оторвавшись от своей добычи. Его челюсти были покрыты кровью, частично человеческой, частично своей собственной, вытекающей из раны на морде, оставленной сталью его, теперь поверженного, врага. Его меньший собрат продолжал пожирать тёплую плоть, в то время как ему наносили удар за ударом. Не думаю, что нашлось бы какое-нибудь другое животное, способное, даже при всём его возбуждении, рвать свою жертву, и при этом не знать, или не чувствовать, что тебя режут и колют другие нападающие. Снова и снова мечи опускались на не уделяющее этому никакого внимания животное. Внезапно один из мужчин вскрикнул от боли, раненный случайным ударом своего товарища. Вдруг более крупный слин издав злобное рычание, обернулся и, бросившись вперёд с такой стремительностью, что, казалось, размазался в воздухе, вцепился зубами в одного из окруживших из мужчин, и принялся мотать головой из стороны в сторону. Но уже в следующий момент чья-то сталь нашла его сердце, и он, забившись в предсмертной агонии, повалился на пол, но так и не выпустив своей новой добычи. Меньший зверь продолжал рвать тело капитана чужаков, пока его позвоночник у самого основания черепа, не был перерублен чьим-то удачным ударом.

Лишь когда животные перестали дёргаться, и стало ясно, что они точно мертвы, мужчины прекратили рубить и колоть их тела. Наконец, они отступили, опустив своё окрашенное в красный цвет оружие. Похоже, они сами были шокированы произошедшим. Они тяжело дышали, с трудом втягивая в себя воздух. Стены и пол были забрызганы кровью, повсюду валялись куски тел двух мужчин. Я отчаянно жалась к стене, стараясь отстраниться от текущей по полу жидкости. Только сейчас я поняла, что оказывается пол в тоннеле покатый. На это чётко указывала медленно растекающаяся вдоль по коридору кровь. Казалось, лужи крови были повсюду, в их тёмной поверхности отражались светлячки ламп. Я старалась не смотреть вниз, чтобы не видеть валявшиеся среди этих луж куски мяса, которые ещё недавно были капитаном отряда убийц и одним из его подчинённых, растерзанным более крупным зверем. Отдельными грудами возвышались порубленные и окровавленные тела двух слинов. У одного из них были отрублены две лапы, причём вторую отрубили уже после того, как животное умерло. Мужчина бешено, в абсурдной ярости продолжал махать мечом, пока, наконец, не отделил её от туловища.

Лейтенант со злостью уставился на хозяина подземелий.

— Слин непредсказуем, — развёл тот руками. — Психика у них неустойчивая.

Но ассассин продолжал сверлить его пристальным взглядом.

— Мы должны как-то выбраться из этой ситуации и из этого места, — проворчал один из чужаков.

— Думаю, стоит вызвать тюремную охрану, — заметил другой. — И поскорее.

Наконец, лейтенант отвёл глаза от надзирателя и, вытерев клинок о шкуру слина лежавшего ближе к нему, вложил его в ножны.

— А где Гито? — поинтересовался кто-то.

— Убежал, — ответили ему, махнув рукой вдоль коридора.

В том направлении не было заметно каких-либо кровавых следов, значит, он успел сбежать ещё до того как это место превратилось в бойню.

Шея болела жутко, саднило кожу. Когда слин напал, среди нас началась паника. Некоторые попытались бежать налево, другие тянули направо, то есть, кому куда было ближе. В результате мы только запутались, причинили себе и другим боль, издёргались и в конечном итоге остались на том же месте. А визг и шипение, рычание, крики и блеск стали были так близко от нас, что, не будь мы связаны, вполне могли бы, протянув руку, дотронуться до мужчин, или до кровоточащих извивающихся тел слинов. Конечно, мы кричали, визжали и умоляли освободить нас, но никто не обратил на нас ни малейшего внимания. Мужчины были заняты более важным делом. Что мы для них? Просто бессмысленные рабыни. Теперь мы снова стояли в ряд вдоль стены, прижимаясь к ней спинами и связанными руками, на том же самом месте, куда нас поставили мужчины. Маленькие, скованные цепью за шеи, испуганные животные.

— А ну успокоились, — бросил нам хозяин подземелий.

И мы даже попытались повиноваться. Я, что было сил, закусила нижнюю губу, чтобы она не тряслась и попыталась перестать скулить. Мои плечи отчаянно дрожали. Кожу на шее сбоку щипало, похоже, что её там натёрло ошейником. Только бы шрамов не осталось! Легко сказать успокоиться, когда пол под ногами был липким от крови!

Двое из одетых в чёрные туники мужчин в отражении атаки слинов не участвовали. В те внезапные, неожиданные, стремительные, ужасные мгновения, они отступили, возможно, боясь действовать, а, возможно, просто не будучи способны поступить так. Лейтенант медленно повернулся, и пристально посмотрел на них.

— На ваших мечах нет ни капли крови, — медленно проговорил он.

Мужчины отшатнулись от него, и обменялись взглядами друг с другом.

— Сдать оружие, — приказал лейтенант.

Теперь взгляды мужчины стали тревожными.

— Теперь я принимаю командование, — объявил лейтенант.

— Рискну предположить, — вклинился в их общение офицер Трева, — что, Вы нуждаетесь в каждом бойце, который у вас остался.

Два клинка медленно покинули ножны и перешли в руки лейтенанта.

Лейтенант кивнул на двоих, только что передавших ему своё оружие.

— Взять их, — скомандовал он.

Тут же обоих схватили за руки их товарищи, по двое на каждого.

— Не советовал бы я вам так поступать, — опять вмешался офицер.

— На ваших мечах всё же будет кровь, — сообщил им лейтенант.

— Нет! — выкрикнул один из этих двух, попытавшись вырваться.

— Дайте нам возможность искупить вину! — крикнул второй.

— Вы останетесь всего с четырьмя бойцами, — попытался вразумить его офицер Трева.

Но глаза лейтенанта оставались холодными как лёд. Клинок уже застыл горизонтально, занесённый для укола. Я закрыла глаза, чтобы не видеть как сталь, его собственная, воткнётся между ребрами первого из этих двух удерживаемых за руки мужчин.

Но внезапно, к моему удивлению и облегчению, я услышала голос лейтенанта

— Отпустите их.

Когда я открыла глаза, их товарищи уже разошлись в стороны. Я ожидала, что эти двое попытаются убежать. Но они не сделали этого. Наоборот, они остались стоять, где были. Похоже, решила я, в чёрной касте имелось что-то вроде своеобразной дисциплины.

Меч так и остался направленным в сердце одного из этих двоих.

— Господа! — вдруг услышали мы крик из глубины тоннеля. — Господа!

Это был голос Гито. Он выбежал к нам, прибыв с той стороны коридора, куда указывал один из ассассинов. Он задыхался то ли от быстрого бега, то ли от страха. В его глазах плескалось безумие. Он бежал прямо по лужам крови, даже не замечая этого. Брызги летели во все стороны.

— Он там, впереди! — выкрикивал он. — Я видел его! Он впереди!

— В этом проходе? — уточнил один из убийц.

— Да, да! — закивал Гито, тыкая пальцем за спину.

— Тогда почему он тебя не убил? — поинтересовался тот же мужчина.

— Он — мой друг, — ответил Гито. — Он впереди! Спешите! Вы можете убить его!

Лейтенант пока не опускал меч, удерживая его на уровне груди провинившегося. Он даже не взглянул на Гито.

— Куда ведет этот проход? — наконец спросил он.

— В бассейн уртов, — неохотно ответил хозяин подземелий.

— Решётки там опущены? — уточнил новый командир чужаков.

— Да, — кивнул надзиратель.

— Тогда он в наших руках! — воскликнул кто-то из оставшихся в живых.

Лейтенант по — прежнему не сводил глаз с мужчины стоявшего перед ним. Тот, хотя и дрожал, но не ломался и бежал, несмотря на то, что в его сердце была нацелена сталь.

— Если вы возьмёте его, я обеспечу вашу и его отправку, — пообещал офицер Трева.

Лейтенант резко повернулся и вонзил клинок глубоко в тушу ближнего к нему мёртвого слина, того, который самым крупным из этой пары. После этого он вернул оружие бойцу. Затем он взял в правую руку меч второго из провинившихся, который он держал в левой руке, и сделал то же самое. Теперь и это оружие вернулось к своему владельцу.

— Теперь на ваших мечах тоже есть кровь, — сообщил им лейтенант.

— Поспешите! Скорее! — упрашивал их Гито.

Лейтенант снова уставился на хозяина подземелий.

— Слин — животное непредсказуемое, — повторил тот.

— Поставьте шлюх спереди, — приказал новый лидер чёрных туник. — Арбалеты зарядить.

Нас тут же вытолкнули вперёд, построив параллельно, первая пятёрка немного впереди, вторая, в которой была я, чуть позади в промежутках между девушками первой группы. Через мгновение послышались щелчки. Шесть арбалетов встали на боевой взвод.

— Первый выстрел за мной? — уточнил один из одетых в чёрные туники.

— Да, — подтвердил лейтенант, а потом повернулся к нами и предупредил:

— Как только услышите команду «Вниз!», падаете на живот немедленно. По команде «Вверх!», так же немедленно встаёте, и выстраиваетесь в том же порядке, как теперь.

— Да, Господин, — почти хором отозвались мы.

Вообще-то есть общепринятая команда, известная всем рабыням: «На живот», по которой нам следует немедленно лечь на живот перед тем, кто отдал команду. Однако в данном конкретном случае команда использовалась в другом контексте. Насколько я понимаю, дело было в том, что смысл этих двух команд, и конечно их подтекст резко отличались. Одно дело эстетично и красиво продемонстрировать своё подчинение, растянувшись, например, на мехах в ногах кровати, а если разрешат, то и на ней, и совсем другое, броситься на камни, чтобы стрелки за твоей спиной могли бы внезапно выпустить свои стрелы. Кроме того, по команде «На живот» женщина обычно ложится к тому, кто ею командует головой, а не ногами.

Гито попытался просочиться за спины, но лейтенант схватил его за загривок и толкнул вперёд в проход, так что тот вылетел перед нами.

— Пойдёшь там, — бросил он.

Гито торопливо сделал несколько шагов вниз по коридору. Кровь уже начала сворачиваться, стала вязкой, а местами даже наполовину подсохла. В некоторых местах, где он наступал в лужи, она как сироп тянулась за подошвами его сандалий, открывая каменные плиты пола. Каждую пару шагов Гито оборачивался и бросал назад опасливые взгляды.

— Туда, — указал он вдоль коридора, когда обернулся в очередной раз. — Позвольте мне идти позади вас!

— Тебе же ничего не грозит, — напомнил ему лейтенант. — Ты — его друг.

Гито простонал и, периодически посматривая через плечо, словно желая убедиться, что мы никуда не исчезли, побрёл по коридору, стараясь держаться ближе к стене.

— Мы пришпилим его к воротам, — заявил тот из ассассинов, который спрашивал о первом выстреле.

Внезапно, мы видели, как впереди в отражённом свете лампы блеснула пара глаз.

— Слин! — предупреждающе крикнул кто-то.

Мы завизжали и попытались отступить, но были весьма жестоко удержаны на месте.

— Нет, — поспешил успокоить всех хозяин подземелий. — Это — урт.

Животное присело перед нами. Оно было достаточно крупным, но не настолько большим, как те, которых я видела в бассейне. Этот экземпляр, скорее всего, весил не больше двадцати — тридцати фунтов. Большинство разновидностей уртов вообще очень маленькие животные, весящие меньше фунта. Некоторые такие же крошечные, как земные мыши.

Гито, воспользовавшись заминкой, отбежал назад, и спрятался за нашими спинами.

— Что он делает в тоннеле? — поинтересовался лейтенант.

— Должно быть, кто-то не закрыл заслонки, — предположил хозяин подземелий.

— Смотрите, — указал один из мужчин. — Там ещё один позади этого.

— Это уже выглядит полнейшей небрежностью в управлении подземельями, — заметил новый предводитель чужаков.

— Это вы потребовали, чтобы мы распустили охранников, — напомнил надзиратель.

— Должно быть, это беглец открыл заслонки, — предположил кто-то.

— Это теперь не важно, главное, что животные не заперты, а свободно разгуливают по тоннелям, — проворчал другой.

— Похоже, что и ворота не были заперты, — покачал головой хозяин подземелий.

— Это уже будет преступная халатность, — сказал лейтенант. — К тому же крайне неудачная для нас.

— Да, — не стал спорить с ним Тарск, — всё выглядит именно так.

— Но их мог поднять и сам заключенный, — заметил один их убийц.

— Несомненно, — поддержал его другой.

— Урт может напасть? — осведомился лейтенант.

— Понятия не имею, — пожал плечами хозяин подземелий. — Но я бы, на всякий случай, не стал подходить к нему слишком близко.

— Он так опасен? — удивился лейтенант.

— Весьма, — заверил его Тарск.

— Пристрелите его, — приказал лейтенант.

— Возможно, ваш коллега, Гито, смог бы отогнать его, — предложил хозяин подземелий.

— Нет, нет! — заверещал Гито.

Но урт уже сам повернулся и довольно резво поскакал вглубь прохода, освобождая дорогу. Другой, тот, что сидел позади первого, пару мгновений поколебавшись, последовал за своим сородичем.

— Вперёд, — скомандовал лейтенант, и я почувствовала, как меня в спину подтолкнули стременем арбалета.

Мы продолжали движение и вскоре добрались до поворота.

— Ламп нет, — доложил один из мужчин.

— Он должен быть впереди, — заключил другой.

— Всё, теперь он в ловушке, — обрадовался третий.

— Забираем лампы из коридора сзади, — решил лейтенант, и двое его подчинённых побежали назад, снимать ближайшие лампы со стен.

— Вы, действительно, пойдёте дальше, неся лампы в руках? — осведомился офицер Трева.

— Освободим рабынь, и пусть они делают это, — предложил один из одетых в чёрные туники мужчин.

— Эй, они — наш щит, — напомнил ему другой боец.

— Вы, — сказал лейтенант офицеру Трева, — сделаете это.

— Даже не подумаю, — наотрез отказался тот.

— Тогда приготовьтесь умереть прямо здесь, — предупредил его лейтенант, и, судя по голосу, был вполне серьёзен.

— Охрана подземелий скоро вернётся к своим обязанностям, — предупредил хозяин подземелий.

— Значит, отошлёшь их, как и прежде, — бросил ему лидер чужаков.

— Они уже могут начать искать нас, — пожал плечами надзиратель. — Признаться, я сомневаюсь, что они обрадуются, когда узнают, что убит капитан Трева. Кроме того, мне кажется, что ваши люди хотели бы покинуть эти подземелья живыми.

Мужчины в чёрных туниках обменялись тревожными взглядами.

— Ты отошлёшь их, — повторил лейтенант.

— Это довольно трудно сделать, не встретившись с ними, — заметил хозяин подземелий.

Но в этот момент мы услышали, долетевший из глубины тоннеля, из темноты, жуткий, но, несомненно, человеческий крик, за которым почти немедленно последовала какофония визга множества уртов.

— Урты! — воскликнул кот-то.

— Они добрались до него! — обрадовано закричал другой голос.

— Они сделали за нас нашу работу! — ликовал третий.

Лейтенант, в сопровождении всех его шести бойцов, протиснулись мимо нас и между нами, где-то раздвигая стороне, где-то подныривая под цепями. Гито остался позади, а офицер Трева и хозяин подземелий последовали за остатками отряда ассассинов, охваченных порывом.

— Поспешим за ними! — сказала Фина, таща за собой всю свою группу.

Наша ведущая, возможно, боясь оставаться в одиночестве и беспомощности в этом месте, ведь вокруг кишели урты, поспешили присоединиться к уходящей колонне девушек. Выглянув из-за спин, закрывавших мне обзор, я смогла увидеть огоньки двух ламп, мерцавших впереди в темноте прохода. А уже в следующее мгновение я рассмотрела и целый холм из кишащих и визжащих уртов, лазавших по чему-то. Некоторые особи носились вокруг группы, словно ища возможности втиснуться в эту кучу извивающихся, взбешённых животных, некого входа в этот жаркий шум блестящего меха и режущих зубов, в дикой жажде присоединиться к пиршеству своих товарищёй. Крестьянин, судя по тому жуткому крику, что долетел отсюда, должен быть где-то в самом низу того ужасного живого холма животных. Позади кишащих грызунов я увидела прутья решётки. Ворота были опущены. Насколько я знала, в темноте за ними находился кольцевой проход, окружавший бассейн уртов. Также теперь я расслышала, хотя и несколько неопределенно из-за визга уртов, крик женщины. Это могла быть только Леди Айлин, с которой я познакомилась в зале суда претора по делам коммерции. Теперь в ожидании выкупа, её держали в узкой клетке, подвешенной над поверхностью воды. Это была та же клетка, которая в течение некоторого времени была местом проживания Леди Констанции. Та самая клетка, у которой дно откидывалось от рывка шнура.

Лейтенант и шесть его мужчин, двое из которых держали лампы, стояли в стороне от груды взбесившихся уртов. Мех некоторых животных был покрыт кровью, очевидно, их, пытавшихся протиснуться внутрь и присоединиться к трапезничавшим товарищам, эти самые товарищи и кусали.

— Отгони их, — приказал лейтенант одному из тех, кто не участвовал в убийстве слинов.

Со стороны бассейна долетали отчаянные женские крики.

Мужчина отложил свой арбалет и подойдя к кишащим животным, принялся хватать одного за другим и отбрасывать их в сторону. Думаю, что для этого нужно было быть очень храбрым человеком. Правда, надо признать, что в целом животные, казалось, едва замечали его присутствие. Некоторые даже задевали его своими телами, в попытке пробраться поближе к добыче скрытой под телами их товарищей. Это очень напоминало попытку растащить свору дерущихся собак. Стоило мужчине отшвырнуть одного, как его место занимал другой, а первый, отлетев, тут же устремлялся назад к куче, пытаясь втиснуть морду в груду тел.

Два мужчин держали лампы в высоко поднятых руках, освещая происходящее. В тоннеле стоял сильный запах крови. Уши резало от пронзительного визга множества животных. Сквозь визг из-за закрытой решётки долетали отчаянные женские крики.

— Это — мертвый урт! — внезапно сообщил мужчина.

— Но мы же слышали крик, — удивился другой. — Он был человеческим.

Товарищ, который раскидывал уртов в стороны, отступил. Его руки по самые локти были покрыты кровью, однако по большой части он просто вымазался ей от меха и челюстей грызунов. Ему досталась от силы пара укусов, хотя его левый рукав был порван в клочья. Урты оттянули наполовину обглоданную тушку своего мёртвого собрата, к стене, где и продолжили свою кровавую трапезу.

— Должно быть, когда урты попытались напасть не него, он уже был по другую сторону ворот, — предположил один из ассассинов.

Другой просто подошёл к решётке и, заглянув сквозь прутья, попытался рассмотреть что-нибудь в темноте с той стороны.

— Принесите лампу, — попросил он, по-видимому, ничего не увидев.

— А отчего умер урт? — поинтересовался его товарищ, передавая ему лампу.

Вообще-то вопрос был не праздным. Дело в том, что урты крайне редко нападают на себе подобных, за исключением тех ситуаций, когда их сородич начинает вести себя неподобающе, например, в случае тяжёлого ранения или болезни.

— Как Ты теперь это выяснишь, — отмахнулся от него другой.

— Ты что там увидел? — осведомился лейтенант и того бойца, который стоял у решётки.

Казалось, мужчина прямо таки вцепился в прутья, прильнув к решётке, буквально вжавшись в неё всем телом. Признаться, это выглядело странно, мне даже показалось, что он стал как-то выше, словно встал на носочки.

— Что Ты увидел? — повторил свой вопрос лейтенант.

— В теле урта стрела! — внезапно сообщил мужчина, всё это время приглядывавшийся к кишащим у стены животным.

— Погасить лампы! — крикнул их командир.

В следующее мгновение раздалось вибрирующее тренькание тетивы. Болта я увидеть не успела, ну судя по звуку, выстрел был сделан из-за решётки, не далее чем с пары шагов от неё. Правда, я обратила внимание, что лампа, которую мужчина просунул сквозь прутья, как-то странно переместилась. Вторую лампу, что держал другой товарищ, выбил из его руки лейтенант.

— Стреляйте! — яростно крикнул лейтенант. — Сквозь ворота!

Я услышала, как в темноте один за другим прозвучали три арбалетных выстрела. Чуть позднее — четвёртый. Урты по-прежнему визжали и ползали в стороне, не обращая внимания на людей.

— Отступить! Заряжай! — скомандовал лейтенант.

Мужчины пробежали мимо нас. Кстати, мы в этот момент уже лежали на полу, по крайней мере, та цепочка, в которой была я. Пробежавший мимо боец пребольно задел меня своим оружием.

— Рабынь в проход, — приказал лейтенант. — Заблокировать его!

Девушка лежавшая рядом со мной закричала от боли. Подозреваю, что её схватили за волосы и дёрнули вверх, вынуждая подняться на ноги. Само собой, цепь шедшая от её ошейника к моему потащила и меня. Вскрикнув от неожиданного и болезненного рывка, я поднялась на четвереньки. Однако, цепь оставалась втугую натянутой, и я должна была подниматься дальше. От меня требовалось послушание, и покорная тянущей меня вверх цепи, я встала на ноги, дрожа от страха в окружавшей меня темноте и неизвестности. Остальные звенья нашей цепи поднялись вслед за мной. Справа от нас послушался ещё один женский крик, возможно, это вскрикнула Фина, которую пнули, понукая встать. Судя по звону цепи, долетевшему из темноты, их строй теперь тоже был на ногах.

Мы были напуганы. Мы буквально задыхались от страха.

Думаю, что мужчины боялись, что под покровом темноты ворота могли быть подняты, и воспользовавшись темнотой оттуда появится их противник с мечом в руке, чтобы убить их, или проскользнуть мимо, скрывшись в лабиринте тоннелей. Однако я была уверена, что ворота по-прежнему оставались опущенными. По крайней мере, я не слышала звука поднимаемой решётки, сделать это беззвучно было невозможно. Кроме того, урты не проявляли беспокойства, продолжая возиться в углу, доедая своего убитого сородича.

— Интересная хитрость, — услышала я голос офицера Трева.

— Превосходная Каисса, — похвалил скрытый в темноте хозяин подземелий.

Что именно они имели в виду, до меня дошло значительно позже. А в тот момент я была смущена, испугана, почти неспособна стоять, в любую секунду ожидая прилетевшую из темноты стрелу, острые зубы урта или кулак сбежавшего узника, прорывающегося сквозь нас к своим врагам. Впрочем, как раз он-то не мог проникнуть в коридор незамеченным. Звук поднимаемых ворот, конечно, сразу выдал бы его намерение и положение.

Очевидно, беглец поднял заслонки перекрывавшие путь к норам уртов, и открыл им доступ в проход вокруг бассейна, а оттуда в тоннель, когда же животные туда вошли, он просто опустил решётку, отсекая им путь назад. Конечно, ужасно опасно загонять урта в ловушку, поскольку в этом случае он будет браться с жуткой свирепостью. Однако крестьянин заманил их в ловушку, оставив по ту сторону ворот, тем самым сделав их свирепость своим союзником. Но его план, как оказалось, был даже тоньше. Урты оставались по другую от него сторону барьера, люди приближались, освещая тёмный коридор, вынуждая грызунов отступать к решётке. Очевидно именно в этот момент он, своим собственным телом, или даже кровью, подманил уртов вплотную к себе. Затем беглый узник издал свой душераздирающий вопль, который долетел до нас, и одновременно с этим выстрелил в упор в кучу уртов, убив или ранив одного из них, тем самым дав старт начавшемуся безумному пиршеству. Пока прибежавшие преследователи сообразили, что жертва была всего лишь одним из уртов, они уже были у него на прицеле. Теперь-то я была уверена, что тот мужчина, что цеплялся за прутья и так близко прижимался к решётке, на самом деле уже был убит, скорее всего, ударом меча в сердце. Расправившись с ним, узник поднял заряженный арбалет и выстрелил сквозь прутья в кого-то из тех, кто стоял в свете лампы. Таким образом, он убил двоих и, поведи себя урты по-другому, на что он, по-видимому, рассчитывал, возможно, его противники лишились бы ещё одного, а то и двух человек. В любом случае, теперь в запасе у лейтенанта осталось только четыре бойца.

С благодарностью, простояв так четверть ан, я встретила разрешение опуститься на колени. Морщась от боли, я принялась крутить затёкшими запястьями.

— Не думаю, что он будет стрелять в вас, — решил успокоить нас надзиратель. — Вас здесь десять рабынь, о чём он прекрасно знает. Колчан у него не бездонный, так что он вряд ли будет тратить болты на то, чтобы лишить их живого щита, перебив вас.

— Да, Господин, — сказала я, правда, не будучи до конца уверена в истинности этих слов.

Признаться, меня больше успокаивал тот факт, что я была предпоследней в нашей группе. Однако у меня не было особых сомнений в том, что он был совершенно искренен в своих замечаниях, тем более, что он не воспротивился тому, что Фина должна была стоять в одной из первых групп. Теперь сюда принесли факелы и лампы из других ответвлений. Даже хозяин подземелий забрал один факел для себя.

— Давайте приведём сюда больше людей, — канючил Гито.

— Мы уже взяли свою плату, — напомнил лейтенант, — Так же, как и Ты сам.

— А где охранники подземелий? — поинтересовался офицер Трева.

— Думаю, что они, не получив приказа о том, что им нельзя входить в тюрьму, уже вышли на службу, — ответил хозяин подземелий. — Я бы предположил, что они разыскивают нас.

— Вверх, — скомандовал рабыням один их мужчин в чёрных туниках, и мы встали.

Теперь мы были организованы по-другому. Нас разбили на пять групп, по двое в каждой, по паре на каждого из ассассинов, включая их лейтенанта. Каждая девушка в паре была связана с другой шнуром за шею. Ко мне привязали Фечу, и сейчас она стояла по левую руку от меня, приблизительно в двух футах, собственно разойтись дальше нам не позволял шнур. Ей поручили держать небольшой факел, а мне лампу. Прикреплённые одна к другой, мы не смогли убежать, поскольку координировать свои действия в таком положении было бы довольно трудно. Связанные таким способом, мы, как и прежде служили чем-то вроде щита, с той лишь разницей, что теперь только для одного мужчины державшегося позади нас. Мы с Фечей были передовой группой. Пара, включавшая в себя Фину, стояла сразу за нами, и прикрывала лейтенанта, который выбрал именно её, зная о пристрастии к ней хозяина подземелий, кстати, старавшегося держаться поближе к ней со своим факелом. Офицер Трева тоже, не отходил далеко от этой группы. Гито следовал за пятой, самой последней группой, в нескольких шагах позади. Эта новая организация отряда, разбитого на пять групп, делала возможными более разнообразные манёвры мужчин, предоставляя им преимущество в, по-видимому, планируемой атаке в проходе вокруг бассейна. С другой стороны, это, скорее всего, снижало эффективность живого щита при блокировании проходов или обеспечении барьера, который мог бы по команде подняться или опуститься, и из-за которого можно было бы стрелять, оставаясь в относительной безопасности.

— Смотрите, — привлёк внимание остальных, тот боец, что прятался за моей спиной.

Это, кстати, был вторым из тех двоих, что ранее не поучаствовали убийстве слинов. Первый, тот, кому поручили незавидную задачу копаться в куче пировавших уртов, потерял много крови. Как оказалось, та пара укусов вовсе не прошла для него даром. Теперь даже арбалет для него взводил его товарищ.

— Ворота открыты, — сказал другой боец.

Я старалась не смотреть вниз. Там лежали останки мужчины, вокруг которых кишмя кишели урты. Это был именно тот мужчина, которые ранее выяснял насчёт его права первого выстрела.

Его оставили там, где он был, полагая, что урты будут не столь агрессивными и менее опасными после плотного обеда.

Другого своего товарища, убитого перед решёткой, они оттащили назад, подальше вглубь коридора, с расчётом на то, что если урты начнут напирать на них снова, у них будет, чем их отвлечь, бросив труп перед животными, и возбудив их аппетит.

У меня даже сомнения не возникло в том, что посчитай они это полезным, и одна из рабынь была без малейшей жалости принесена в жертву, ради достижения той же цели. Им было бы достаточно легко сделать это, учитывая то, что мы были связаны и всегда под рукой.

Я до дрожи в коленях боялась этих расчётливых, странных мужчин одетых в чёрные одежды. Я была уверена, что нормальный гореанский мужчина всегда постарается защитить оказавшуюся в смертельной опасности кейджеру, однако ни в малейшей степени не ослабив совершенства своего доминирования над ней. В конце концов, разве она не желанное, красивое животное, стоящее того, чтобы сохранить её для своего удовольствия?

Земная женщина, кстати, если бы она была спасена на Горе гореанином, скорее всего была бы поражена последствиями своего спасения. В полуистеричном состоянии от облегчения, ошеломлённая чувством благодарности, она, скажем, была бы готова броситься в его руки и предоставить ему, даже, несмотря на то, что он — незнакомец, неоценимую любезность её поцелуя. Многие землянки, как мне кажется, полагают, что их поцелуи имеют большую ценность, тогда как большинство из них даже толком не знает, как надо целоваться, в то время, как поцелуи рабыни, даже самый мимолётный и скромный, но направленный в правильное место и подчёркнутый всем её поведением, значением её ошейника и все прочим связанным с её статусом, может довести мужчину до безумия от удовольствия. Но при этом, надо понимать, что она — рабыня. Безусловно, по мере того, как рабыня всё больше и сильнее возбуждается господином, её поцелуи становятся всё более жалобными и беспомощно оргазменными. Землянка же, к своему удивлению и, наверняка, испугу, обнаружит себя беспомощной во внезапно сомкнувшихся вокруг неё могучих руках, и поцелованной в свою очередь, причём поцелованной так, как она никогда не мечтала, что её можно целовать, с непередаваемой свирепостью, доминированием и властностью. А затем пока она приходит в себя, ошеломлённая и сбитая с толку, гореанин возьмёт её в свои руки и бросит на землю, животом вниз, разорвёт на ней, находящейся в состоянии почти полного непонимания происходящего, одежду, всю, какая на ней была. Она почувствует воздух на теле и траву под животом и грудью. Она будет протестовать, бороться, попытается подняться. Но его рука удержит её на месте. Она не сможет подняться. Но вот её руки завёрнуты за спину, а на запястьях смыкаются рабские браслеты. Она вдруг понимает, что её взяли на поводок! Её куда-то ведут. Если она будет сопротивляться или попытается тянуть время, то её будут бить плетью. Если у него с собой ошейник, то он, несомненно, будет надет на неё немедленно. Он спас ей жизнь, и эта жизнь отныне принадлежит ему, и он сделает с этим, всё что захочет. Он оставит её себе, использует для своего удовольствия, продаст или подарит, всё, что ему понравится.

По мере того, как она всё больше и больше будет узнавать о Горе и его обычаях, это станет для неё всё яснее. Не все культуры одинаковы. Теперь она — рабыня, со всеми вытекающими из этого на Горе последствиями. Она будет быстро учиться.

— А куда делись урты? — спросил лейтенант.

— Раз мимо нас они не проходили, — ответил хозяин подземелий, — а здесь их нет, нетрудно догадаться, что они вернулись в своё логово или в бассейн. Некоторые всё ещё могут находиться в проходе.

Пространство по ту сторону ворот было погружено в темноту. Я с трудом могла разглядеть парапет окружавший бассейн, да и то, потому что знала куда смотреть. А ещё там было очень тихо, звеняще тихо.

— Может, он ушел, — предположил кто-то.

— Если бы он был внутри, — заметил другой, — он оставил бы ворота опущенными, как барьер. И мы не смогли поднять их. Это было бы просто опасно для нас. Он расстрелял бы нас как вуло в этот момент.

— Там есть другие ворота, доступные из того прохода? — спросил лейтенант.

— Да, — кивнул надзиратель.

— Ааргх! — задохнулся от ярости командир остатков отряда.

— Значит, он ушел? — уточнил чей-то голос сзади.

— Те ворота открыты? — спросил лейтенант.

— Нет, — ответил ему Тарск.

— Я не верю тебе, — прорычал вожак убийц.

— Значит, он всё-таки ушёл, — снова влез кто-то из его бойцов.

— Если бы он не был внутри, он оставил бы ворота опущенными, — заметил другой мужчина, — чтобы убедить нас, что он всё ещё там, и задержать погоню.

— А оставление их поднятыми, должно заставить нас предположить, что нас заманивают в ловушку, — сказал третий.

— Или сделать так, чтобы мы в это поверили, — слабым голосом добавил четвёртый.

— Нет его там, — заявил лейтенант. — Но он уже выиграл этот раунд, задержав нас здесь, как дураки, стоящих в бездействии, пока он уходит всё дальше.

— Тем не менее, я рекомендовал бы вам остерегаться, — встрял в их разговор офицер Трева.

— Выйди из-за рабынь, — приказал лейтенант, тому бойцу, который стоял за моей спиной.

Он подчинился, но сделал это с явной неохотой. Именно он, как я уже упоминала, был вторым из тех двоих, что не бросились на слинов.

— Подойди к порогу и стой там, — потребовал лейтенант.

Крестьянин, если не ошибаюсь, вряд ли станет впустую тратить болты на рабынь, по крайней мере, если верить предположениям хозяина подземелий, которые, и я на это страстно надеялась, были обоснованными. С другой стороны, по-видимому, любой их этих одетых в чёрные туники мужчин был для него предпочтительной мишенью.

— Не думаю, что он внутри, — повторил лейтенант.

Вышедший из-за нас боец, медленно и неохотно, подошёл к центру порога и замер там.

Конечно, перезарядка арбалета занимает определённое время. Именно этот интервал, насколько я поняла, фигурировал в расчётах лейтенанта.

После нескольких секунд, которые мужчина, силуэт которого был чётко виден изнутри на фоне освещённого коридора, простоял в проёме, лейтенант, не желавший и дальше терять время, указал, чтобы ещё один мужчина, но уже вместе со своим сдвоенным живым щитом, должен выдвинуться вперёд и, войдя в проход, двигаться влево. Следом за ним, но уже направо выдвинулся ещё один боец, вместе со своим «щитом». С интервалом приблизительно в четыре шага, за первым вошедшим внутрь и повернувшим направо, последовал лейтенант, толкая перед собой двух, прикрывавших его рабынь. Мужчина, с которого началось движение, пока оставался стоять на фоне проёма.

Я почувствовала толчок в спину. Последний их оставшихся в коридоре ассассинов, вместе с парой прикрывавших его рабынь, направляясь вперёд, по пути подтолкнул и нас с Фечей. Отконвоировав нашу пару до проёма, он подтолкнул нас налево по проходу и пристроился за наши спины, оставив своих рабынь у ворот. Мы двигались осторожно, высоко подняв факелы и лампы.

В проходе вокруг бассейна имелось четверо ворот, ведущих в разные туннели, считая те через которые мы сюда попали. Одни находились по ту сторону бассейна, и ещё по одному коридору с разных сторон, на полпути к дальним воротам.

Внезапно тишину прорезал испуганный женский крик. Следом за криком послышалось скрежет когтей и всплеск упавшего в воду массивного тела. Это урт, задержавшийся в проходе, при приближении людей перелез через ограждение и нырнул в бассейн.

Феча как раз держала факел над бассейном, и мы могли видеть рябь на взбаламученной поверхности воды. Затем я заметила появившуюся из воды мокрую блестящую в свете факелов голову урта, казавшуюся очень ровной и гладкой. Эти звери, когда плавают, прижимают уши назад к голове. Думаю, что это был не тот урт, который только что нырнул в бассейн, поскольку его голова появилась довольно далеко от того места, где он вошёл в воду.

— Быстрее! — понукнул лейтенант, которому, похоже, страшно не хотелось терять время, своего подчинённого, шедшего впереди.

— Пошевеливайтесь! — рявкнул тот на рабынь, семенивших перед ним.

Девушки захныкали, но пошли быстрее. Вдруг пара шедшая первой налево остановилась, и мы услышали испуганный крик Тиры:

— Урт!

— Нет, — успокоил её державшийся за её спиной мужчина. — Всего лишь тень.

Мерцающий свет ламп и факелов давал странные тени, которые двигались и метались вслед за перемещением источника света, в результате иногда казалось, что некие тёмные тела то ползут украдкой, то быстро мечутся из стороны в сторону.

Я бросила взгляд вверх. Купол зала терялся в темноте, но я смогла рассмотреть клетку, висевшую над бассейном по левую руку от меня. К клетке шло несколько различных цепей и шнуров, предназначенных для управления её положением и состоянием. Был среди них и тот шнур, который открывал замок днища клетки.

— Подними решётку, — велел лейтенант хозяину подземелий.

Первый из вошедших и лейтенант уже добрались до первых справа ворот. Понятно, что лейтенант не хотел рисковать ни своей жизнью, ни жизнью своего подчинённого, стоя в проёме и поднимая их вручную. Болт, выпусти его с той стороны, вряд ли, пролетел бы мимо. Тот боец, который служил приманкой для стрелка, всё ещё оставался у ворот, через которые мы вошли сюда, охраняя их с арбалетом наперевес. Мужчина, стоявший рядом с лейтенантом был тем, который вчера утром, во время инцидента в камере, повредил лодыжку, когда его нога застряла в стремени его арбалета, в тот момент, когда камень ударил в голову его соседа. Теперь он заметно прихрамывал.

— Кажется, она заперта, — ответил хозяин подземелий.

— Убедись, что это так, — потребовал лейтенант.

Надзиратель, ухватившись одной рукой за поперечный прут решётки потянул её вверх. Безрезультатно. Однако лейтенанту этого показалось мало и он, повернувшись к своему подчинённому, приказал:

— Попробуй Ты.

С видимой неохотой, мужчина отложил арбалет в сторону и, схватившись двумя руками за перемычку, попробовал поднять ворота.

— Заперто, — доложил он.

Я услышала плеск воды в бассейне. Похоже, несколько уртов только что вышли из туннеля, ведущего к их логову. Вероятно шум, доносившийся в их норы из прохода, возбудил в животных любопытство. Кроме того, свет факелов, игравший на поверхности воды, мог через подводные тоннели попасть в их логово. Такие явления, вполне возможно, в их умах могли быть связаны с возможностью получить пищу. Насколько я знала, в этом бассейне обитало много уртов. Знала я и то, если не считать их сородича, которого они съели только что и трупа мужчины, они не ели уже в течение двух дней. Несомненно, большинство из них, были страшно голодны. Охранникам-то запретили появляться в подземельях. Когда один урт оставляет логово, то другие склонны следовать его примеру.

— Стоять, — приказал мужчина, державшийся позади нас.

Мы замерли, а он высунулся из-за наших спин и осмотрелся.

Боец, пошедший влево первым, был теперь прямо перед нами. Он уже достиг первых с этой стороны бассейна ворот.

Он стоял сбоку от этих ворот, прижавшись к стене. Не заметно, что он хотел попробовать открыть их самостоятельно, а учитывая вес решётки, я сомневалась, что женщины, даже вдвоём, смогли бы поднять её.

— Встаньте перед воротами, — приказал он рабыням, а когда те заняли место перед решёткой, спросил: — Что видите?

— Ничего, Господин, — ответила Тира, всматриваясь в коридор.

Мужчина удостоверился в её словах, выглянув из-за края стены. Лишь после этого он отложил арбалет и, присев на полусогнутые ноги, изо всех сил потянул решётку вверх, пытаясь поднять её.

Убедившись в тщетности своих усилий, он встал и, вытерев руки о подол туники, подобрал свой арбалет.

— Заперто? — крикнул лейтенант с другой стороны бассейна.

— Да, — крикнул его подчиненный в ответ.

— Значит, остались те ворота, что в центре! — заключил лейтенант и, обращаясь к своему хромому товарищу, приказал: — Вперёд! Быстрее!

— А ну, шевелитесь! — прикрикнул тот на рабынь, стоявшим перед ним.

Обе партии, первая группа слева, один боец с двумя рабынями, и две группы справа, лейтенанта и его прихрамывающий подчинённый оба при паре рабынь, теперь сходились у противоположных ворот, расположенных напротив того коридора, из которого мы сюда попали. Никто не спешил подойти к воротам первым и подставить себя под возможный выстрел.

Гито остался в коридоре, даже не решившись войти в проход вокруг бассейна. Другой товарищ, который вошёл в проход первым, по-прежнему охранял ворота.

Я снова подняла взгляд на клетку, висевшую в тени под куполом. Ранее, я слышала женские крики доносившиеся отсюда. Однако с тех пор как мы сюда вошли, она не издала ни звука. Тем не менее, я была уверена, что она всё ещё находилась в клетке. Мне даже показалось, что я смогла различить там её маленькую фигуру. Правда, я не была уверена, что это не плод моего воображения, поскольку в том мраке трудно было определить что-либо наверняка. Думаю, что, она, скорее всего, была напугана. А кроме того, я бы не удивилась тому, что к настоящему времени у неё уже появилось некоторое понимание того, чем здесь грозит неосмотрительно произнесённое без разрешения слово. Женщины в такой клетке, как и в цепях или в конуре, склонны к быстрому пониманию многих вещей, в частности того, что они — женщины.

— Тит! — позвал лейтенант.

— Двигайтесь, — подтолкнул нас мужчина, которого звали Тит, и мы поспешили вокруг бассейна.

— Поднимай решётку, — крикнул лейтенант хозяину подземелий.

— Она заперта, — сообщил тот.

— Этого не может быть! — воскликнул лидер чужаков.

— Тем не менее, она заперта, — повторил надзиратель.

— Посвети в туннель, — приказал лейтенант, выталкивая Фину и её товарку на открытое пространство перед воротами. Хозяин подземелий, отойдя от ворот, не стал возражать.

— Проверь, — раздражённо бросил лейтенант своему хромому подчинённому, стоявшему ближе всех к нему.

Тот заглянул за угол, сначала осторожно, а потом подойдя к решётке и уже внимательно.

— Кажется, коридор пуст, — доложил он, — по крайней мере, насколько хватает света факела.

— Попробуй поднять ворота, — потребовал его командир.

Мужчина положил арбалет, с большой осторожностью, видимо давала знать о себе больная нога, присел и потянул решётку вверх.

— Заперто, — подтвердил он слова хозяина подземелий, который стоял чуть в стороне, держа факел в руке.

— Ничего не понимаю, — растерянно проговорил тот, кого звали Тит.

— Но не мог же он проскользнуть мимо нас, — сказал другой товарищ.

Все, в том числе и лейтенант, перевели взгляд на ту сторону бассейна, где у выхода в коридор всё так же стоял часовой с арбалетом наперевес.

— Герминий на страже, — констатировал Тит.

— Он не мог пройти мимо него, да и мы все были здесь, — сказал лейтенант, а потом вопросительно уставился на надзирателя.

— Не могу с вами не согласиться, — развёл руками тот.

Внезапно, послышался полузадушенный крик, прилетевший с той стороны бассейна. Все мгновенно обернулись туда и поражённо замерли. Герминий, хватаясь за горло, дёргая в воздухе ногами, непонятным образом взлетал вверх, в темноту. Казалось, он пытался подсунуть пальцы, подо что-то, что сжимало его горло.

— Он здесь! — заорал лейтенант, дико размахивая руками в сторону ворот, оставшихся по ту сторону бассейна. — Скорее! Туда!

Ассассины, бросив нас, двое по левой дуге, двое по правой, бросились вокруг бассейна.

— Он наверху! Он где-то в тени! — на бегу кричал лейтенант. — Поднимите факелы выше!

Я видела тёмную, дергающуюся тень Герминия на стене над воротами. Две рабыни, которые оставались с ним, в страхе бросив лампы, побежали оттуда направо, если смотреть от входа в бассейн. Мужчины изо всех сил спешили на ту сторону.

— Факелы, свет! — прокричал лейтенант, первым добравшись до ворот.

— Пошла, — приказал хозяин подземелий, подталкивая Фину по проход. — Пошла!

Феча, тоже дёрнулась вслед за Финой, и конечно, мне, привязанной к ней за шею, ничего не оставалось, кроме как поспешить следом. Брызги горячего масла из неосторожно дёрнутой лампы попали на мою ногу, заставив вскрикнуть от боли. Пламя ламп и факелов металось в темноте. Хозяин подземелий и офицер Трева следовали за нами, идя по левой дуге, если смотреть на тот вход, в который мы вошли изнутри.

Я была уверена, что заключенный не проходил через ворота. Он всё это время находился в зале бассейна. Кроме того, Гито, оставшийся в коридоре, наверняка, закричал бы, если бы увидел проходящего мимо него узника.

— Шлюхи! — рявкнул на нас лейтенант. — Выше факелы! Выше лампы! Поднимите их!

Вдруг Фина вскрикнула, отшатнулась и отвернулась. Отпрянула и я, не в силах сдержать отвращение.

Прямо у порога валялись две отрубленных руки. Герминию, как оказалось, не дали даже шанса на то, чтобы выбраться из петли, которая утаскивала его во мрак купола.

Его тело теперь практически неподвижно висело футах в тридцати над нашими головами. Оно лишь чуть-чуть покачивалось подобно замирающему маятнику.

— Он где-то там в темноте, — заявил лейтенант.

Я отметила, что сам он позаботился о том, чтобы не стоять на освещённом месте. Арбалеты были подняты, их направляющие обшаривали мрак купола, и могло показаться, что они были живые, и подобно хищникам выискивали добычу.

Внезапно выше нас, над бассейном, раздалось металлическое клацанье. Это щеколда замка клетки выскочила из гнезда. Кто-то дёрнул за освобождающий его шнур. Этот шнур, вместе с другими цепями и веревками, служившими для управления клеткой, должен был тянуться от клетки к шкивам, установленным на стене, а затем вниз к уровню прохода, где и должен был быть закреплён. Однако было очевидно, что потянули за него откуда-то сверху из темноты.

Итак, щеколда выскочила из гнезда, днище откинулось на петлях, открывая клетку. Послышались скрежет металла, треск разматывавшейся цепи, скрип качавшегося днища и стук резко остановленного падения тела обитательницы клетки. Повернувшись, мы увидели тело Леди Айлин, качающееся над тёмной водой бассейна. Её аккуратные лодыжки были привязаны одна к другой, руки, завёрнуты за спину и связаны. Верёвка, на которой она повисла, проходила под её руками. Женщина дико крутилась и извивалась. Она, то сгибала ноги в коленях, пытаясь подтянуть их к себе, то опять распрямляла. Теперь она оказалась ниже и ближе к нам, мы могли видеть её глаза, истерично дикие, сверкавшие поверх того, что, казалось, было её вуалью. Она крутилась на конце верёвки и беспомощно извивалась. Наконец, мы смогли расслышать тихие, беспомощные, испуганные звуки, которые она издавала. Как выяснилось, её рот был заткнут её же собственной вуалью. Похоже, тот, кто это сделал не знал, останется ли она благоразумно тихой, не осмелившись вмешиваться в дела мужчин, воздерживаясь от привлечения к себе внимания, или нет. В общем, он решил не предоставлять ей выбора. Урты немедленно начали собираться к тому месту бассейна, над которым покачивалась Леди Айлин.

— Смотрите на стену! Ищите на стене! — закричал лейтенант. — Это всего лишь уловка!

— Ай! — вскрикнул мужчина.

Тело Герминия, казалось, взлетело ещё выше, замерло на мгновение, а затем полетело вниз и в сторону от стены. Оно ударилось о парапет напротив ворот и перевалилось в воду. Я успела заметить, что оно было окровавлено.

— Там! — воскликнул лейтенант, указывая куда-то в темноту. — Вон он! Вон! Стреляйте!

Через мгновение я тоже разглядела скрытую в темноте огромную фигуру. Это он швырнул Герминия так же легко, как хозяин подземелий бросал в бассейн окорок.

Похоже, что Тит, тот самый товарищ, которого прикрывали мы с Фечей, оказался человеком подозрительным, чувствительным к опасности и нечуждым осторожности. Он, вначале побежав вместе со всеми, вскоре остановился, дождался нас, и дальше держался рядом с нами. Он предоставил другим приблизиться к воротам первыми, а сам оставался позади, настороженный как сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться. Должно быть, он тоже увидел чёрную тень под куполом. После того, как открылась клетка, он отвернулся от неё первым из всех, даже до того, как к этому призвал лейтенант. Его арбалет был первым, направленным на стены. Вероятно, это обстоятельство и назначило его следующим, кому предстояло умереть. Он отшатнулся к ограждению, и я, за мгновение до того, как его тело перевалилось через парапет, с ужасом увидела торчащее из его туники оперение стрелы.

— Он выстрелил! — радостно крикнул лейтенант. — Ищите его! Найдите его! Стреляйте! Стреляйте!

Но внезапно, от того места высоко на стене, где мы видели тёмную фигуру, и откуда было брошено тело Герминия, отделилось огромное тело, и полетело вниз, но затем, резко изменило направление, и заскользило над бассейном. Пройдя нижнюю точку в самом центре зала оно начало полого подниматься вверх. Теперь стало понятно, что человек воспользовался одной из верёвок, которые были предназначены для управления клеткой. Я успела рассмотреть закрепленные на его спине колчан и арбалет, а также меч висевший поверх этого.

— Тэнзий налево, Абник направо! — пролаял приказ лейтенант. — Он в ваших руках. У него нет времени на перезарядку.

Фигура спрыгнула на противоположную сторону прохода вокруг бассейна, прямо перед средними воротами. Я подумала, что крестьянину вполне может хватить времени на то, чтобы взвести арбалет, но он, конечно, не сможет сделать этого дважды.

— Вперёд! Быстрее! — подгонял своих людей лейтенант.

Вот только быстрее у них не получалось. Тэнзий, бежавший по левой дуге, был тем, кто воздержался от нападения на слина, а позже был направлен растаскивать уртов, был укушен и потерял много крови. Второй, Абник, направленный направо, заметно припадал на одну ногу. Именно он был тем, чья нога была повреждена вчера застряв в стремени арбалета.

Тем не менее, даже с учётом этого, у узника не будет времени, на второй выстрел.

— Он в ваших руках! — бесновался лейтенант.

Всего в нескольких футах ниже, урты рвали тела Герминия и Тита. Вода в бассейне окрасилась в алый цвет. Леди Айлин, связанная по рукам и ногам, болталась под клеткой на верёвке, продетой под её руками, и что-то мычала завязанным ртом. Однако на её счастье, она уже не казалась интересной уртам. Ни один из них даже не кружился под ней, тем более не попытался выпрыгнуть из воды, вцепиться в её ногу. Теперь у них имелось более заманчивое мясо, оказавшееся к тому же в пределах их досягаемости. Хотя я не могла знать этого наверняка, но я думала, что урты вряд ли смогли бы достать до неё. Впрочем, это был тот риск на который крестьянин готов был пойти. Интересно, какие мысли мелькали сейчас в её голове. Всего пару минут назад она играла роль приманки. Теперь ей предстояло сыграть другую роль. Я подозревала, что это роль, которая, несомненно, была написана для неё ранее, ещё до того как в зал бассейна вошли решительные и стойкие мужчины, одетые в чёрные туники, и это была эпизодическая роль подвешенной приманки, которая могла бы послужить, для такой цели, как отвлечение уртов. Конечно, она, по крайней мере, однажды, уже фигурировала в планах мужчин. Возможно, теперь она ещё немого лучше осознала себя, как женщина, как и то, что могло бы быть сделано с нею. Думаю, теперь от ошейника её отделял всего лишь один, причём очень короткий шаг. Безусловно, ей очень повезло, и теперь ситуация сложилась так, что она оказалась не представляющей большого интереса для уртов, которые уже имели достаточно пищи и теперь жадно поглощали её. Крестьянин, по-видимому, не надеялся на такую удачу, которую действительно можно было считать удачей для Леди Айлин, особенно если беглец недооценил способность уртов выпрыгивать из воды.

Тэнзий слева и Абник справа, приближались к крестьянину. Однако тот не спешил заряжать арбалет для последнего выстрела. К моему ужасу он закусил один болт зубами и, держа самострел в руке, перепрыгнул через ограждение и исчез в воде бассейна с уртами.

— Он сумасшедший! — воскликнул офицер Трева.

Почти одновременно с этим к тому месту прохода, с которого нырнул крестьянин, добежал Тэнзий и озадаченно уставился в воду. Абник подоспел туда спустя мгновение.

— Стреляйте! Стреляйте! — крикнул им лейтенант.

Признаться, мне было сомнительно, что Тэнзий и Абник могли вычислить местонахождение крестьянина под водой, но оружие своё они туда разрядили. Два болта с шипением вошли в воду.

— Перезаряжайтесь! — скомандовал лейтенант и, наклонившись, подобрал арбалет, который выронил Герминий, и поправил косо лежавший на направляющей болт. Можно было не сомневаться в том, что лейтенант был весьма искусен в обращении с таким оружием, которое наравне с кинжалом не было не знакомо носящим чёрные туники.

— Свет над бассейном! — приказал лейтенант.

Все мы, за исключением хозяина подземелий, поднесли наши лампы или факелы к парапету.

Свет заиграл множеством бликов на поверхности воды, взбаламученной пожиравшими свою добычу уртами. Лейтенант наклонился и принялся напряжённо всматриваться в воду. Однако, как бы ему того не хотелось, но утыканного стрелами тела он там не обнаружил. Там вообще не было никаких признаков присутствия крестьянина.

Тем временем Тэнзий и Абник перезарядили свои арбалеты.

— Где он? — крикнул лейтенант, водя самострелом из стороны в сторону.

Однако он так и не получил ответа на свой вопрос.

Мы ждали у ограждения. Урты продолжали пировать в бассейне, перекатывая остатки тел, иногда утаскивая их под воду, но затем они снова, появлялись на поверхности.

Множество бликов отражённого от бассейна света факелов и ламп плясало по стенкам зала.

— Должно быть, он утонул, — предположил тот, кого звали Тэнзий, крикнув с того конца бассейна.

Конечно, его предположение имело право на существование, поскольку, можно было бы ожидать, что крестьянин, если он всё ещё был жив, к настоящему времени уже должен был вынырнуть. Конечно, следовало помнить и о том, что в бассейне было довольно темно, всё же свет факелов и ламп не доставал во все места.

— Наверняка урты уже грызут его под водой, — заявил Абник.

— Есть ли под водой выход из бассейна? — спросил лейтенант обращаясь к хозяину подземелий, стоящему позади него, с факелом в руке.

— Конечно, — ответил тот, — это тот тоннель, через который урты попадают в своё логово.

— Где он находится? — потребовал ответа лейтенант.

— Там, сбоку, под водой, — указал надзиратель на область бассейна справа от нас, как раз над которой висела клетка.

— Опусти заслонки, которые перекрывают доступ в проход! — приказал ему лейтенант.

На это хватило пары секунд, достаточно было переместить соответствующие рычаги около входа. Теперь крестьянин не мог покинуть логово уртов, при условии, конечно, что он там выжил. Лично я не сомневалась, что это возможно, точно так же, как был уверен в этом и лейтенант. У крестьянина было достаточно шансов на то, чтобы успешно достичь логова уртов, пока те были заняты. По большому счёту это было единственное разумное объяснение того, почему он до сих пор не появился. Впрочем, не следовало исключать и того, что он мог появиться незамеченным. Как я уже указала, освещение было слабым.

— Тэнзий, Абник, в воду! — приказал лейтенант, жестом указывая в бассейн.

Оба бойца переводили ошеломлённые взгляды с бассейна на своего офицера и обратно, и в них читалось сомнение относительно нормальности последнего.

— Эй, я же весь в крови, — напомнил Тэнзий, потерявший много крови от укусов уртов.

— Теперь это уже безопасно, — заверил его лейтенант.

Действительно, урты, казалось, были полностью поглощены поеданием доставшегося им угощения. Правда, я сомневалась, что все они, а их там было порядка двух десятков, смогут наесться до отвала.

— Вход в их логово вон там! — указал лейтенант. — Войдите туда! Найдите его и убейте!

— Вы что, собираетесь послать их на верную смерть? — поинтересовался офицер Трева.

— Мы взяли свою плату, — отрезал лейтенант.

Конечно, можно было предположить, что логово в данный момент пустовало. Но также было ясно и то, что оно недолго будет оставаться пустым.

Я вздрогнула.

Имея дело с уртами, следует соблюдать определенные правила. Нельзя проникать в их логово. Надо избегать попыток встать между ними. И, наконец, нельзя перекрывать им путь к отходу.

— В воду! — заорал на своих оставшихся бойцов лейтенант.

Но те только нерешительно смотрели на него и с места не двигались.

— Это уже безопасно, — повторил их командир. — Урты наелись. Вперёд! Пошли!

— Он утонул! — крикнул Тэнзий.

— Даже если это не так, то его съедят урты! — добавил Абник.

— Принесите мне его тело! — потребовал лейтенант.

Этого лейтенанта, этого офицера убийц, носящих чёрные одежды, за его упорство, можно было сравнить только со слином, лучшим в этом мире и самым неутомимым следопытом. Слин вставший на след становится целеустремлённым, непримиримым, неостановимым.

Лейтенанту требовалось подтверждение убийства. Однако учитывая кишащих в бассейне уртов, можно было предположить, что в скором времени ему будет трудно получить требуемое, по крайней мере, в том состоянии, которое было бы достаточным, чтобы представить убедительное доказательство успешного выполнения миссии тому, кто оплатил их работу и поставил им задачу.

Тэнзий первым снял шлем и отложил арбалет. Чёрный кинжал по-прежнему украшал его лоб. Затем он, сунув свой нож между зубами, осторожно сел на парапет, перекинул через него ноги и плавно, насколько это было возможно, вошёл в воду. Абник последовал за ним с небольшим отставанием. Лейтенант остался на страже, поверх арбалета осматривая поверхность бассейна.

— Храбрые парни, — прокомментировал офицер Трева.

Тэнзий и Абник поплыли вправо, если смотреть с нашей стороны, держась вдоль стены бассейна. Они то и дело посматривали то в сторону скопления уртов, то на лейтенанта, указывавшего им место, где по словам Тарска находился подводный вход в логово. Первым нырнул Тэнзий. Спустя, пару мгновений после него то же самое сделал Абник.

— Смотрите! — крикнул хозяин подземелий, привлекая внимание к урту, который плыл в сторону логова, таща в пасти отгрызенную человеческую руку. — Убейте его!

— Потом мне потребуется время на перезарядку, — отрезал лейтенант.

— Он может не обратить на них внимания, — заметил офицер Трева. — В конце концов, у него уже есть мясо.

— Правильно, — кивнул лейтенант, не отрывая глаз от поверхности воды, — именно так он и сделает.

— А если логове потомство? — задал вопрос надзиратель.

— У них там, действительно, потомство? — осведомился его начальник.

— Да, — буркну хозяин подземелий.

— У меня может не быть времени на перезарядку, — упрямо повторил ассассин.

— В любом случае, теперь слишком поздно, — пожал плечами офицер Трева, проводив глазами погрузившегося под воду урта.

— Разойдитесь, распределите свет по бассейну, — приказал лейтенант нам.

Пары рабынь разошлись подальше друг от друга, увеличив интервалы между собой. Мы с Фечей остановились немного слева от входа в зал бассейна. Лейтенант стоял в нескольких шагах справа от нас. Офицер Трева и хозяин подземелий с факелом в руке держались немного позади него. Гито в зал бассейна так и не зашёл, оставаясь в коридоре. Бросив взгляд в проём, я увидела его. Он сидел там, привалившись спиной к стене и смотрел в сторону бассейна.

Мы ждали. Казалось, время растянулось и почти остановилось.

— Разве ваши люди к настоящему времени не должны были уже вернуться? — спросил офицер Трева.

Лейтенант не ответил, продолжая сверлить взглядом мерцающую поверхность воды.

В напряжённой тишине звук звякнувшей над нами цепи, показался громоподобным. Клетка, висевшая в нескольких ярдах от нас немного покачнулась, потревоженная весом связанной, подвешенной на веревке над бассейном свободной женщины.

Подняв глаза, я с удивлением обнаружила, что она смотрит на меня. Внезапно, стыд, словно горячая волна захлестнул меня. Я вдруг почти физически ощутила свою наготу. Как же такие как она должны презирать таких, как я! С каким презрением она должна была смотреть на меня! Но я не была такой как она! Я была рабыней! Я была в ошейнике! И я должна быть такой, поскольку мной владели мужчины! Если они посчитали целесообразным отказать мне в одежде, то я и не могла одеться! Если бы они мне приказали танцевать, то я должна была бы танцевать. Если бы они захотели, чтобы я им служила, то у меня не осталось бы никакого другого выбора, кроме как служить им! Да, я не такая как она! Но, если говорить откровенно, я и не хотела быть такой как она! Я изучила свою женственность! И теперь, когда я испытала, что это такое, у меня не было ни малейшего желания отдать это! Только не ради всего мусора и политики этого мира. Я изучила это в руках сильных мужчин, и это стало их драгоценным подарком мне, неоценимым сокровищем. И я навсегда останусь благодарна этим мужчинам, благодаря которым я приняла себя, и научилась любить себя! Я не была ни мужчиной, ни даже его подобием. Я была женщиной, чем-то радикально отличным от этого, но не менее замечательным. Я жалела мужчин, что не понимают, какое это счастье быть женщиной! Но внезапно, я осознала, что даже при том, что она была свободна, я не чувствовала в её взгляде презрения или брезгливости. Это было странно. В любом случае я побыстрее отвела взгляд в сторону. Для рабыни не будет мудро пристально смотреть в глаза свободной женщины. Впрочем, я быстро успокоила себя, вспомнив, что она сидела в клетке. Думаю, что у неё, оставленной там, в темноте, в беспомощности и одиночестве, вероятно, хватило времени, чтобы всё обдумать, чтобы спросить себя, чем она была, чем могла бы быть и чем она должна быть, и, возможно, и чем она хотела бы быть.

— Уверен, что к этому времени они уже должны были бы вернуться, — заметил офицер Трева.

— Пока не ясно, что там произошло, — сказал лейтенант.

Урты продолжали пировать, двигая и поворачивая два тела, плававших в воде. Я увидела, как ещё одно животное направилось в сторону входа в логово, таща в зубах клок вырванного из трупа мускула.

— Думаю, к настоящему моменту, — задумчиво проговорил офицер, — он либо должен был быть взят, либо они должны были найти его тело.

— Вы оба, — прорычал лейтенант, не отводя глаз от бассейна, — не проявили достаточной готовности помочь нам. О ваших действиях, могу вас заверить, будет сообщено администрации города.

На его выпад никто не ответил. Хозяин подземелий остался стоять, как стоял, позади лейтенанта, держа факел в поднятой руке.

— Уверен, они уже нашли его и убили, — заявил ассассин.

— Несомненно, — не стал спорить с ним офицер Трева.

— Скорее они все умерли в логове уртов, — проворчал Тарск.

— Возможно, он утонул, — высказал свою надежду лейтенант.

— Возможно, — пожал плечами хозяин подземелий.

— Ну где же он? — внезапно закричал лейтенант.

— Можно предположить, что где-то там, — сказал офицер.

— Господа, — простонал Гито из коридора, — давайте выйдем наружу!

— Отвали! — рявкнул на него лейтенант, даже не глядя в его сторону. — Можешь идти, тебя никто не держит.

— Но я же не знаю дороги! — воскликнул Гито.

— Где он? — снова прорычал лейтенант, но так и не получил ответа. — Он, скорее всего, утонул.

Опять ответом ему была тишина, нарушаемая только плеском туш пировавших в бассейне животных.

— Где мои люди? — ни к кому не обращаясь спросил лейтенант.

— Откуда я могу знать? — буркнул хозяин подземелий.

— Они в логове, — сам себе ответил лейтенант. — Они просто ждут, когда урты освободят проход.

— Возможно, — согласился капитан.

— Они — умные парни, — добавил офицер в чёрной тунике.

— Несомненно, — поддержал его надзиратель.

— Отборные бойцы, — прошептал лейтенант.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — заверил его хозяин подземелий.

Я тоже подозревала, что прибывшие в Трев, были элитной командой. Кто-то полагал, что их миссия имела огромное значение.

— Тело или голова, заключенного уже должны быть в их руках, — продолжил успокаивать себя лейтенант.

— Возможно, — не стал разубеждать его офицер Трева.

— Они вернутся в любой момент, — решительно заявил он.

— Подождём, — сказал капитан.

— Там что-то есть, — сообщил хозяин подземелий, указывая рукой на нечто появившееся в воде в нескольких ярдах от входа в логово.

Там, действительно, что-то горбилось, как будто ткань надувшаяся пузырём, всплыла на поверхность.

— Где? — переспросил ассассин.

— Вон там.

— Что это? Мёртвый урт?

— Это — труп, — заключил надзиратель.

— Отлично! — воскликнул лейтенант. — Они вытолкнули его на поверхность!

В следующий момент к телу подплыл урт и, вцепившись в него зубами, потащил вниз. Тело ушло под воду, но вскоре появилось снова, ближе нам, и перевернувшись лицом вверх. К нему тут же устремился другой урт.

— Это — Тэнзий, — узнал своего подчинённого лейтенант.

Глаза мертвеца, по-прежнему открытые, слепо уставились вверх. Теперь можно было рассмотреть чёрный кинжал, нарисованный на его лбу. Когда тело снова всплыло, мы увидели, что у него отсутствовали левая нога и левая рука.

— Урты, — с ненавистью выплюнул лейтенант.

Мне трудно было сказать, добрался ли Тэнзий до логова или нет. Рискну предположить, что он мог суметь сделать это, поскольку мы не видели волнения в воде в районе прохода. Однако возникал вопрос, если он был убит в логове, то почему урты не стали есть его там?

Когда я, наконец, смогла отвести взгляд от поверхности воды, то увидела, что всё внимание лейтенанта снова было возвращено к бассейну. Он держал арбалет ещё напряжённее, чем прежде, и пристально всматривался в воду. Он был таким же представителем элиты чёрной касты, как и все остальные в том отряде, что прибыл в Трев.

Однако если бы крестьянин умер в бассейне, то, казалось бы, его тело должно было появиться до трупа Тэнзия. Но и всплывшее тело Тэнзия не казалось уловкой. Теперь это было не больше чем мясо, плавающее в воде, которое уже начали объедать урты. Мгновения, потраченные для его идентификации, внимание, отвлечённое от входа в логово его появлением, пропали впустую.

Лейтенант опустил арбалет. Что толку было постоянно держать на прицеле бассейн, если из него всё равно нельзя было подняться в проход без верёвки или иного приспособления?

— Заключенный, скорее всего, умер в логове, — предположил офицер Трева. — Точно так же, он мог оказаться в ловушке под водой, застряв в проходе или между камнями.

Последняя гипотеза была интересной с точки зрения повадок водяных уртов, которые иногда сохраняют свою добычу под водой, привалив камнями, сберегая её для того, чтобы съесть позже, подобно тому, как некоторые хищники прикапывают недоеденную тушу добычи, или затаскивают её на дерево, чтобы закончить с ней позднее. Некоторые птицы, кстати, тоже накалывают пойманных насекомых на шипы, для подобной цели.

— Он жив, он где-то там, — заявил лейтенант. — Я уверен в этом.

— Лично мне это кажется маловероятным, — заметил офицер Трева.

— Тело Тэнзия лучшее доказательство того, что заключённый жив, — объяснил лейтенант. — Если бы мой человек был убит уртами, то его тело ясно бы указало это. На нём была бы масса укусов или было бы перегрызено горло. А сейчас состояние тела показывает, что он не подвергся нападению ни одного урта, вплоть до того момента, пока уже не был уже мёртв и неспособен защищаться. И он не утонул бы, если бы его кто-то не держал под водой, а значит, наша цель жива. Я уверен, что Тэнзий был заколот, просто рана уже промылась от крови.

— Интересное соображение, — признал офицер Трева.

— Он умен, — кивнул лейтенант. — Он — хитёр. Он — отличная цель. Охотиться на него — удовольствие.

— Бойцы из чёрной касты славятся своим мастерством в охоте, — кивнул офицер.

— Но он просчитался, — сказал лейтенант. — Он думал, чтобы использовав тело Тэнзия в качестве отвлекающего манёвра, сможет прикрыть свой выход из логова, но он не сможет покинуть бассейн. Единственное, чего он добился этим, сам того не понимая, это сообщить мне, что он всё ещё жив.

— Давайте позовём больше людей, — предложил Гито, который подполз поближе к входу.

— Мне достаточно одного точного выстрела, — заявил лейтенант.

— Он, наверняка, мёртв, — канючил Гито. — Давайте поспешим выйти наверх.

— Я не видел его тела, — отрезал ассассин.

— Вы действительно думаете, что он жив? — осведомился офицер Трева.

— Да, — заверил его лейтенант. — Он только что сам сообщил мне об этом факте. Неосторожно с его стороны. Это лишает его преимущества. Теперь готов к встрече, более чем готов.

— Давайте уйдём! — взмолился Гито.

— Мне нужен только один точный выстрел, — повторил лейтенант.

Болт спокойно лежал на направляющей, готовый сорваться в цель, столь же спокойный и готовый, как пуля в стволе.

Внезапно в бассейне, в районе входа в логово поверхность воды вспучилась. Мы увидели, как из-под воды появилась рука, а затем предплечье. На мгновение над поверхностью мелькнула голова, но затем снова исчезла, словно человека тянули под воду. Пара секунд, и поверхность воды взорвалась, опять явив нам голову и бьющие по воде руки. Дикий крик боли отразился от стен зала.

— Это — ваш человек! — воскликнул офицер Трева.

Действительно, это был Абник, тот самый, который прихрамывал со вчерашнего утра, повредив ногу в стремени арбалета. Он снова исчез, по-видимому, утащенный вниз за ногу, но тут же вынырнул уже ближе, задыхаясь и отплёвываясь от воды.

— Помогите! Помогите! — закричал он.

— Он ускользнул из логова! — крикнул офицер.

Абник пытался плыть к нам, но получалось это у него плохо. Казалось, что под водой его что-то держит.

— Его схватили урты! — предположил офицер Трева.

— Помогите! Пожалуйста! — снова выкрикнул Абник, и в следующее мгновение снова ушёл под воду.

Одна из девушек из той пары, что стояла по ту стороны бассейна, испуганно завизжала.

— Держи факел! — рявкнул на неё лейтенант.

Внезапно до меня дошло, что его внимание было сосредоточено не на фигуре гибнущего в бассейне его товарища, а на воде позади и вокруг него.

— На помощь! — снова раздался вопль вынырнувшего Абника.

Вода вокруг него стала красной от крови. Тела уртов в воде под парапетом, плавно повернулись, ориентируясь головами на фигуру в воде. Однако они не стали приближаться к нему, внезапно развернувшись и занявшись добычей, что была у них под рукой. Фигура Тэнзия, уже приблизившаяся к краю бассейна опять исчезла под водой. Когда он появился снова, а с ужасом увидела, что кожа с одной стороны его лица сорвана.

— Помогите! — в очередной раз взмолился Абник, как раз в тот момент, когда позади него, всплыла голова и шея урта, неестественно большие для этого вида животных.

Затем зверь нырнул и Абник заверещал от боли.

— Пожалуйста! — выкрикнул он.

Его лицо было искажено страданием и изуродовано раной. Оно было ужасно. Он размахивал руками, словно пытался ухватиться за воздух, как будто в надежде получить в нём опору, чтобы вытянуть себя к безопасности.

— Помогите! Помогите! — надрывался Абник.

Но лейтенант, как я уже отметила, не обращал внимания на борющуюся фигуру Абника. Он пристально всматривался в воду в стороне и позади него. Голова и шея огромного урта снова вынырнула за спиной Абника.

Крик ужаса вырвался у меня.

— Вот он! — выкрикнул и офицер Трева. — Убейте его! Убейте урта! Спасайте своего товарища!

— Не говорите глупости, — прошипел лейтенант, не ослабляя внимания всматриваясь в бассейн. — Разве Вы не понимаете того, что происходит?

— Пожалуйста, помогите мне! — упрашивал Абник.

— Отдай арбалет, — рявкнул офицер. — Я сам убью его.

Но лейтенант раздражённо отскочил в сторону и снова вперил взгляд в воду.

Хозяин подземелий тоже сместился, заняв позицию позади лейтенанта, и поднял факел выше. Взглянув вниз, я с содроганием увидела, как урты под парапетом около нас терзают два тела.

— Да убей же его, наконец! — возмутился офицер Трева. — Убей его!

— Нет, — отрезал ассассин.

— Спаси его! — взмолился офицер.

— Я получил десять тарифов, точно так же, как и он, — отмахнулся лейтенант.

— Стреляй! Убей его! — заорал офицер Трева.

Мужчина в воде, метался и кричал от боли и ужаса.

— Нет, — отмахнулся от офицера лейтенант.

— Это — простой выстрел, — в отчаянии сказал офицер. — На таком расстоянии невозможно промахнуться!

— Я не собираюсь тратить стрелу впустую, — заявил лейтенант.

— Помогите! — снова завопил Абник.

— Он же умрёт, — указал офицер Трева.

— Я на охоте, — объяснил ассассин.

— Стреляй! — потребовал офицер.

— Нет, — отказался лейтенант.

Я знала, конечно, что перезарядка арбалета требует время. А лейтенант. Он даже не видел, в какой жалобной мольбе тянул к нему руки его товарищ. Как не видел он и его глаз, переполненных ужасом и болью. Всё его внимание было приковано к другому месту. Он сверлил взглядом поверхность воды позади фигур человека и гигантского урта. Но, именно это и стало его ошибкой. Возможно, в его интересах было уделить более пристальное внимание той голове, что всплыла позади Абника. Внезапно мы увидели, как прямо над плечом тонущего ассассина из воды высунулся наконечник стрелы, согнутые в дугу плечи арбалета и оттянутая назад тетива. В следующий момент плечи распрямились, тетива прыгнула вперёд, и болт вошёл снизу и сбоку в горло лейтенанта. Сила удара была такова, что наконечник пробил теменную кость, ударив в шлем изнутри и приподняв его над головой. На какое-то ужасное мгновение под головой и шеей урта, высунувшиеся над поверхностью чуть дальше, чем прежде, мелькнули глаза и жестокое лицо крестьянина, а затем они снова скрылись под водой, оставив для наших глаз только то, что выглядело как голова и плечи огромного урта. Тёмная фигура медленно пересекла бассейн, ненадолго задержалась над входом в логово и исчезла под водой.

Хозяин подземелий шагнул вперёд и перегнулся через ограждение бассейна. Тело Абника теперь безжизненно лежало на воде посреди уртов и остатков двух других тел.

— Есть ли какие-нибудь другие пути из логова уртов, кроме как через бассейн и этот проход? — поинтересовался офицер Трева.

— Они и зарешечены, — буркнул надзиратель.

— Но они есть, — заключил его начальник, на что хозяин подземелий только пожал плечами. — Вода должна как-то попадать в бассейн, как и вытекать из него. Трубопроводы? Желоба?

— Они непроходимы, — ответил Тарск.

— Ты сам-то уверен в этом? — осведомился офицер.

— Они непроходимы для обычного человека, — уточнил хозяин подземелий.

— Понимаю, — протянул его собеседник, пристально глядя на него.

— Они, во-первых, перегорожены решётками, а во вторых, проходят через логово тарларионов.

— Какова вероятность того, что заключенный сможет убежать? — прямо спросил офицер.

— Ни единого шанса вообще, — ответил надзиратель.

— А он сможет выжить в этих проходах? — поинтересовался его начальник.

— Возможно, вместе с уртами, — пожал плечами хозяин подземелий.

— И нет никакого выхода?

— Нет, — мотнул головой Тарск.

— Может, будет разумно объявить охранникам о награде за его поимку, как думаешь? — спросил офицер.

— Я бы воздержался, — усмехнулся хозяин подземелий.

— Что случилось? — крикнул Гито из коридора.

— Всё кончено, — бросил ему Тарск.

Гито подполз к воротам, просунул голову внутрь и вскрикнул от ужаса. Хозяин подземелий перевёл взгляд на тело лейтенанта. Офицер, присев подле тела, осторожно снял шлем, который, впрочем, уже и так был почти сброшен с головы.

— Он был превосходным офицером, — заметил хозяин подземелий.

— Для его касты, — поправил его офицер.

— Странно устроена жизнь, — хмыкнул Тарск. — Выбери он вариант спасения своего подчинённого и выстрели в то, что мы принимали за животное, и он убил бы заключенного.

— Верно, — согласился его начальник.

— А что бы сделал Ты? — полюбопытствовал хозяин подземелий.

— Я бы попытался спасти человека, — ответил офицер.

— Даже рискуя тем, что потерял бы стрелу, не имея времени на перезарядку на фоне ожидаемого нападения? — уточнил надзиратель.

— Да, — кивнул офицер.

— А вот он так не сделал.

— Нет, — развёл руками офицер.

— Почему?

— Касты разные, — объяснил капитан, а затем провёл большим пальцем, по лбу лейтенанта стирая кинжал. — Он больше не охотится.

— Заключенный не убежал, — заметил хозяин подземелий. — Он вернулся за ним.

— Похоже, он тоже был охотником, — усмехнулся офицер.

— Ты тоже думаешь, что всплывшее в бассейне тело того, кого звали Тэнзием, было оплошностью со стороны заключенного? — полюбопытствовал надзиратель.

— Конечно, нет, — ответил офицер Трева. — Он хотел, чтобы лейтенант знал, что тот всё ещё жив, тем самым вынуждая своего противника оставаться в постоянном напряжении, и беречь свой выстрел как зеницу ока. Он хотел, чтобы охотник считал, что у него есть только один шанс выстрелить. Он должен был ждать возможности сделать свой превосходный выстрел. Он ни в коем случае не мог позволить себе потратить его впустую.

— Но откуда он мог знать, что офицер не стает защищать своего подчинённого, что тот не выстрелит в него, когда он будет в капюшоне из шкуры урта?

— Он просто знал касту, с которой ему предстояло иметь дело, — пожал плечами офицер Трева.

— Лейтенант предполагал, и это достаточно логично, что мужчина в воде был всего лишь уловкой, призванной отвлечь его внимание. Соответственно, он даже не смотрел в его сторону. Всё его внимание было сосредоточено в другом месте.

— И таким образом он позволил заключённому, приблизиться, оставаясь незамеченным, к точке, из которой промах был невозможен.

— Трудно даже понять такую каиссу, — признал хозяин подземелий.

Признаться, я поняла очень немногое из того о чём они говорили. Но даже мне было ясно, что крестьянин проявил тонкость, сообразительность и жестокость далеко вне того, что можно было бы обычно ожидать от представителя его касты.

— Что интересно, — заметил капитан, — слишком многие из ворот в тоннелях оказались незапертыми, притом, что ловушки в них оказались настороженными.

— Просто он использовал людей из тёмной касты, чтобы очистить проходы для себя, — пожал плечами надзиратель.

— Но эти три решётки, по ту сторону бассейна оказались заперты.

— Да, это интересно, — согласился хозяин подземелий.

— Ты точно уверен, что нет никакой возможности выбраться из логова уртов, через дренажные трубы, коллекторы или прочие проходы, — вернулся офицер к прежнему вопросу.

— Кажется, что я слышу охранников в коридоре, — прислушался Тарск. — Они нашли нас.

— Я обратил внимание, что Ты держал факел позади офицера, — заметил офицер Трева.

— Разве? — удивился хозяин подземелий.

— Это подсвечивало силуэт его головы и плеч настолько хорошо, что их можно было бы разглядеть, даже из-под воды, — добавил капитан.

— Полагаю, что это могло бы иметь место, — согласился надзиратель, — теперь, когда я задумался над этим.

— А цепи заключенного, случайно, никто повредить не мог? — не отставал офицер.

— Ну это кажется мне уже совсем маловероятным, — усмехнулся хозяин подземелий.

— Есть ещё кое-что, чего я никак не могу понять, — продолжил офицер Трева.

— И что же это?

— Это были призовые слины, выдрессированные до совершенства, — сказал капитан. — Что могло случиться, чтобы они так смутились и напали на капитана и людей тёмной касты?

— Ну, Ты же знаешь, — пожал плечами Тарск, — такие животные ненадежны.

— Почему-то раньше я так не думал, — проворчал офицер.

— Правда? — делано удивился надзиратель.

— Как же они могли допустить такую жуткую ошибку?

— Быть может, они и не делали ошибок, — усмехнулся хозяин подземелий.

— Я и не думал, что они сделали, — заметил его начальник.

— Возможно, Ты прав, — признал хозяин подземелий.

— Но одеяло было взято из камеры заключенного. Оно всё время хранилось в опечатанном мешке. Я сам видел неповреждённую печать.

— То, что было взято из камеры заключенного, — проворчал надзиратель. — Вовсе не означает, что это было вещью того заключенного.

— Постой-ка! — воскликнул офицер. — Охотники настаивали на том, чтобы провести первую ночь в подземельях, по-видимому, чтобы принять меры в случае попытки тайно перевести заключенного.

— Подозреваю, что именно это было их мотивом, — кивнул хозяин подземелий.

— Соответственно, — продолжил его начальник, — одеяло капитана чёрных и заключенного можно были поменять рано утром следующего дня, перед тем как ассассины соберутся идти его убивать.

— Интересное предположение, — похвалил надзиратель.

— И получается, что капитан убийц сам того не понимая, воспользовавшись своим собственным одеялом, натравил слинов на себя самого.

— Это только предположение, — напомнил хозяин подземелий.

— Ты виновен в заговоре с целью побега заключенного, — обвинил его капитан.

— А разве мы можем расценивать его как убежавшего, — намекнул надзиратель. — Кроме того, это ведь не я был тем, кто пнул ему свой меч прямо под ноги.

— Я не люблю убийств, — проворчал офицер.

— А я всего лишь мечтал о чести, — развёл руками хозяин подземелий. — Но я думаю, что Ты тоже смог рассмотреть её, там, в камере, встретившись с ней лицом к лицу.

— Сэр, — окликнул один из этих одиннадцати охранников сегодняшней смены.

Они только что появились в проёме ворот. Гито, при их приближении впрыгнул из коридора в зал бассейна, и теперь сидел, прижавшись к стене.

— Мы долго вас искали, — признался охранник.

Хозяин подземелий поставил свой факел в стойку около двери.

— Наряд охраны прибыл для исполнения своих обязанностей, — вытянувшись доложил мужчина.

— Накормите заключенных, — приказал надзиратель. — Проверьте все тоннели и возвращайтесь к своим обычным обязанностям.

— Вы уверены, что Вы безопасности? — уточнил старший смены.

— Да, — ответил ему хозяин подземелий.

— Среди нас нет ни одного, кто не был бы готов поднять оружие от вашего имени, — заявил тот, грозно озираясь вокруг себя, всматриваясь в темноту бассейна и поглаживая эфес своего клинка, свисавшего с его левого плеча.

— В этом нет необходимости, — заверил его Тарск. — Наши гости оставили нас.

Старший смены охранников повернулся и, мазнув взглядом по жавшемуся к стене Гито, пошёл по коридору, сопровождаемый своими людьми.

— Интересно, насколько хорошо то, что мы здесь сделали, — задумчиво проговорил хозяин подземелий.

— Не знаю, — вздохнул капитан.

— Интересно, насколько то, что мы здесь сделали, соотносится с честью? — спросил надзиратель.

— Не знаю, — повторил его начальник.

— Вот и я тоже, — признался хозяин подземелий.

— У неё есть голосов и много песен, — напомнил капитан.

Прежде, чем мы покинули бассейн, Тарск, посредством веревок и цепей, подтащил беспомощную Леди Айлин, висевшую на веревке под клеткой к стене, где поставил её на колени на пол прохода. Он освободил руки и ноги женщины, перерезав жгуты, скрученные из полос ткани, оторванной от её собственной одежды, которые крестьянин использовал, чтобы связывать её. В последнюю очередь надзиратель избавил леди от кляпа, проявив деликатность в сохранении её скромности, не глядя на её лицо. Она отчаянно умоляла, позволить ей говорить, но разрешения не получила. Тогда, женщина, стоявшая на коленях перед хозяином подземелий, склонила голову к окровавленным плитам прохода.

— Похоже, она скоро будет готова к переводу в камеру, — отметил офицер.

— Или даже к кандалам, — буркнул Тарск.

— Возможно, — не стал спорить его начальник.

Леди Айлин снова запихнули в клетку, а саму клетку вернули на её прежнее место над бассейном.

Я видела, что женщина в клетке встала на колени, уцепившись своими маленькими руками за прутья. Тонкий шнур управления откидным днищем клетки снова был протянут от щеколды через шкив на стене и к кольцу на уровне прохода.

Урты всё ещё пировали. Хозяин подземелий поднял тело лейтенанта ассассинов и перевалил его через ограждение. Снизу донёсся мощный всплеск, вода бассейна приняла ещё одно мёртвое тело.

Надзиратель быстро перерезал шнуры, соединявшие девушек в пары, после чего мы покинули зал бассейна. Рабыни шли перед хозяином подземелий и офицером Трева.

Правда, нам пришлось ненадолго задержаться, когда Тарск остановился около Гито.

— Ты пойдёшь с нами, — велел ему надзиратель. — Когда мы дойдём до мешка, лежащего в коридоре, поднимешь его и возьмёшь с собой.

— Да, да, Господа, — с тревогой в голосе пообещал тот, и поспешил вслед за нами.

Глава 38

— Посыльный прибыл, — объявила Фина.

— Вон там, — указал хозяин подземелий посыльному на мешок, отрывая взгляд от доски каиссы, на которой разыгрывалась очередная партия с офицером Трева.

Потом он всё же встал, решив проявить больше внимания к этому делу.

— Это должно быть передано Луриусу из Джада, Убару Коса? — на всякий случай уточнил курьер.

— Как это и указано в бумагах, — проворчал хозяин подземелий, подписывая их и прикладывая печать.

Я не хотела даже смотреть в сторону этого мешка, в котором лежала голова Гито.

— Он — твой друг? — спросил надзиратель у Гито в одном из тоннелей, вскоре после того, как мы покинули бассейн.

— Да, — кивнул Гито, держа перед собой расправленный и открытый мешок, как ему было приказано.

Вдруг хозяин подземелий схватил его за горло и прижал спиной к стене коридора. Мешок выпал из руки мужчины с изуродованным лицом.

— И Ты тоже его друг? — осведомился он.

— Да, да! — затараторил Гито.

— И я твой друг, — заявил Тарск, подняв тщедушное тело за горло и удерживая его прижатым к стене.

Гито задёргался. Даже не знаю, видел ли он, неспособный ни говорить, ни смотреть вниз, ни даже дышать, что кинжал хозяина подземелий покинул складки его туники или нет, но он, конечно, должен был почувствовать, что его остриё укололо его тело, слева, между рёбрами. Клинок медленно, я бы даже сказала, ужасающе медленно, вынуждая Гито корчиться, словно проколотый урт, входил в тело, пока не дошёл до сердца. Вскоре после того, как тело перестало биться в агонии, его голова была оттянута и отделена от тела. Тарск пинком ноги закатил голову предателя в мешок, после чего затянул горловину, чтобы позже завязать шнуром и, залив воском, опечатать. Вытерев кинжал о тунику Гито, хозяин подземелий снова спрятал своё оружие по одежду. Обезглавленное тело позже бросили тарларионам.

Вскоре за посыльным закрылась дверь, а Тарск вернулся к игре.

— Водяного урта нашли в долине три дня назад, — сообщил офицер, изучая доску.

— Хм, интересно, — хмыкнул хозяин подземелий.

— Естественно я проверил все выходы из дренажных коллекторов, — продолжил его партнёр по игре.

— Разумно, — признал надзиратель.

— В камне было обнаружено пустое гнездо, из которого выломали прут, а рядом ещё один отогнутый в сторону, — добавил капитан, держа руку на весу, над расставленными на доске фигурами.

— Получившийся проём, достаточно велик для мужчины? — полюбопытствовал хозяин подземелий.

— Вполне, — кивнул офицер, переставляя фигуру на другую клетку.

— Достаточно велик даже для крупного мужчины? — уточнил Тарск.

— Вполне, — повторил его соперник.

— Интересно, — протянул надзиратель.

— Мне казалось, что Ты говорил, будто бы из того бассейна нет никакого пути наружу.

— Не было, — признал хозяин подземелий, и добавил: — когда я говорил.

— Да, теперь путь проделан, — согласился офицер. — Рядом нашли разобранный арбалет, металлические детали и болты которого использовались в качестве инструмента, там же валялись лезвие меча и ножа затупленные и обломанные у эфеса. Их тоже использовали, чтобы долбить камень и выковыривать раствор.

— Несовершенные инструменты для такой работы, — покачал головой хозяин подземелий.

— Точно, — согласился капитан.

— Вы, конечно, восстановили повреждения? — уточнил надзиратель.

— Само собой, — кивнул офицер.

— Полагаю, что мы имеем все основания, чтобы предположить, что наш друг оставил нас.

— Правильно.

— Но при этом, выглядит так, что он теперь полностью разоружен? — спросил Тарск.

— Всё правильно, — подтвердил офицер. — Безусловно, а руках такого богатыря даже простые палка и камень могут стать опасным оружием.

— Каковы, на твой взгляд, его шансы на выживание? — спросил хозяин подземелий, изучая ситуацию на доске.

— Ты шутишь? — усмехнулся его соперник.

— Ничуть, — покачал головой надзиратель.

— У него нет ни единого шанса, — заверил его офицер.

— О-о? — протянул хозяин подземелий, переставляя фигуру.

— Его в два счёта обнаружат патрули, — заявил капитан, задумываясь над сложившейся на доске ситуацией.

— Я бы на твоём месте не рассчитывал на это, — усмехнулся надзиратель.

— Ни один человек не сможет выжить в этих горах в одиночку, — уверенно сказал офицер. — Его ждёт голод. А если его не убьёт голод, то это сделает холод или дикие слины. Не забывай, что он практически безоружен. Эти горы просто кишат слинами.

— Понимаю, — кивнул хозяин подземелий. — Твой ход.

— Он не сможет пересечь горы, — сказал офицер, подняв фигуру над доской.

— А ещё ему не избежать пропастей, — добавил надзиратель.

— Сейчас он — всё равно, что дикий зверь, — заявил капитан, опуская фигуру на другую клетку, — безумец, бродящий в горах.

— Это верно, — не стал спорить хозяин подземелий, обдумывая свой ход.

— Он умрёт, — вздохнул офицер Трева.

— Но его крови не будет на наших руках, — заметил Тарск.

— Да, не будет, — согласился капитан.

— Он — замечательный человек, — сказал хозяин подземелий. — Он — хитрый, выдающийся, безжалостный и сильный. Он — неустанный и непримиримый противник. Он щедрый и верный к тем кого он считает своими друзьям и беспощаден с теми, кому не повезло быть его врагами. Плохая идея предать такого мужчину. Боюсь, что его месть была бы ужасна.

— Ему не выжить в горах, — повторил офицер.

— Кое для кого было бы лучше, что всё так и произошло, — кивнул надзиратель.

— В любом случае, он теперь неопасен, — пожал плечами капитан. — Он даже не знает, кто он такой.

— И для некоторых было бы лучше тешить себя надеждой, что он никогда этого не вспомнит, — усмехнулся хозяин подземелий.

Честно говоря, я практически ничего не понимала из того, о чём они говорили. Их разговор касался дел владельцев. Я же стояла на коленях у стены род лампой и штопала выданную мне одним из охранников тунику. Шить меня научили ещё в рабских загонах. Как я уже упоминала, такие умения от нас ожидаются. Мне приказали встать на колени, а затем бросили мне этот предмет одежды вместе с указанием привести его в порядок.

— Да, Господин, — привычно отозвалась я.

Признаться, мне нравилось выполнять такие работы для мужчин. И шить я научился хорошо, к тому же, в любом случае, я должна была подчиняться. А ещё тот охранник был ну очень хорош собой. И то, что он, для починки своей одежды выбрал меня, как мне показалось, было не просто так. Так что, мои потребности, невыносимые потребности рабыни, те, что бросали меня во власть мужчин, снова начали разгораться во мне, сильно и непреодолимо.

— Мне не довелось знать таких мужчин, как он, — вздохнул хозяин подземелий. — А что насчёт тебя, Теренс?

Сказать, что я была поражена, это всё равно, что ничего не сказать. Это был первый раз, за всё время моего здесь нахождения, когда я услышала имя этого офицера.

Наконец, Тарск передвинул очередную фигуру.

— Интересный ход, — прокомментировал офицер, которого, как я теперь знала, звал Теренс.

— Ну так как? — не отставал хозяин подземелий. — Ты когда-нибудь знал кого-нибудь похожего на него?

— Нет, — ответил офицер Трева.

— А Ты знаешь кого-то, кто мог бы противостоять такому человеку? — осведомился надзиратель.

— Одного, возможно, — предположил Теренс.

— Кто он? — заинтересовался хозяин подземелий.

— Я встречал его, очень давно, ещё в бытность мою наёмным тарнсмэном, — сказал Теренс. — Это было в Порт-Каре.

— В этом логове воров и пиратов? — удивился Тарск.

— Это было как раз в то время, когда флоты Коса и Тироса на свою беду сошлись в море с эскадрой Порт-Кара, — добавил капитан.

— Насколько я понимаю, Ты принимал некое участие в тех событиях.

— Было дело, — не стал отрицать Теренс.

— То, после которого парни с Коса или Тироса не питают к тебе особой приязни, — усмехнулся хозяин подземелий.

— Это был первый раз, когда тарнов использовали посреди моря, — кивнул тарнсмэн.

— Как его звали? — спросил надзиратель.

— Боск, — ответил Теренс, — Боск из Порт-Кара.

В дальнем конце длинного стола сидели два охранника, также увлечённые каиссой.

— Какие новости там у вас на поверхности? — полюбопытствовал Тарск.

— Дитрих из Тарнбурга захватил Торкадино. На севере Форпост Ара взят в осаду, — перечислил офицер.

— Действия Дитриха останавливают наступление на Ар, — заключил хозяин подземелий. — Это даёт Ару время, в котором он так нуждается.

— Ар не заслужил такой удачи, — бросил Теренс.

— А вот осада Форпоста Ара на общем фоне событий выглядит странно, — заметил надзиратель, — Полагаю, что это не будет иметь далеко идущих последствий.

— Возможно Ты прав, — пожал плечами капитан. — Большинство полагает, что так оно и будет.

Помимо меня самой из подземных рабынь в комнате присутствовали только Фина, Кика и Тира. Большая часть невольниц была занята своими обязанностями в коридорах. Двоим дали выходной, разрешив выход на поверхность. Одна, Тасси, по мнению хозяина подземелий, выказала недостаточное уважение к какому-то узнику. Соответственно, вчера вечером, её оставили с ним на ночь. Я видела, как она схваченная за волосы, кричала и просовывала руки сквозь прутья, пытаясь вымолить прощение. Зато когда я увидела её этим утром, она выглядела такой послушной и робкой, лёжа головой на его бедре. Боюсь, она теперь стала его рабыней. Фина стояла на коленях подле хозяина подземелий и начищала какой-то кожаный предмет. Кика и Тира мыли сулы. Позже их должны были запечь и использовать в нашем вечернем кормлении.

Теренс толкнул фигуру на новую позицию.

— Неожиданный ход, — покачал головой надзиратель. — Совсем не тот, которого я ожидал. Боюсь, что мне придётся продумать игру заново.

— Защищай своего Тарнсмэна, — посоветовал офицер.

Склонившись над своей работой, я делала стежки короткими и красивыми, выдерживая равномерные интервалы. Я надеялась, что господин, тот охранник, для которого я старалась, будет доволен. Не хотелось бы попадать под его горячую руку.

— Ай-и, — воскликнул один из охранников, сидевших в дальнем конце стола, в ответ на некий ход его соперника.

Возглас сопровождался звуком поднятой с пола цепи, поскольку женщина, находившаяся рядом с ними, немного приподнялась, заглядывая на доску. Теперь она замерла в полулежачем, полустоячем на коленях положении. Её ноги были сжаты, основной вес приходился на правые бедро и ягодицу, ладони рук упирались в пол. В основном звук был следствием движения цепи свисавшей с её шеи. Звенья, потянутые вверх последним кольцом, прикреплённым к ошейнику, прозвякали одно о другое. Им, негромким лязганьем и скрежетом, вторили звенья цепей ручных и ножных кандалов проволоченные по каменному полу комнаты. Это была единственная свободная женщина в этой комнате. Кроме того, каким бы это не показалось парадоксальным, эта была единственная женщина в комнате, на которой не было одежды. Мы, все остальные были одеты в туники. Женщина была прикована цепью к кольцу подле охранников, потому что она, или, возможно, более правильно будет сказать, её использование в течение ночи, должна была фигурировать в качестве приза в игре охранников. Помимо всего прочего, она должна была, хотя и оставалась свободной, обращаться к подземным рабыням не иначе как «Госпожа», и надеяться на то, что нам это понравится. Для нас она теперь была девкой по имени Айлин. Пребывание в клетке её многому научило. Вот хозяин подземелий и решил, что ей не повредит, если ей немного испортят её свободу. В конце концов, что смогут поделать её сестры, если то, что будет им возвращено, окажется, немногим лучше терзаемой потребностями рабыни? Юридически-то она по-прежнему будет считаться свободной, а это вполне достаточное оправдание для внесения выкупа, причём, что интересно соответствующего уровню выкупа за свободную женщину. Какое это будет иметь значение потом, что она, вернувшись домой, начнёт извиваться и корчиться в слезах на своей кровати, пиная подушки от мучающих её потребностей? Думаю, что теперь она больше боялась того, что выкуп за неё могут заплатить слишком быстро. Признаться, сама я не была уверена в оправданности её страхов. Я пришла к выводу, что её сестры могли и не испытывать особого желания платить за неё, особенно теперь, когда они испытали, что такое богатство и власть их дома. Лично я полагала, что в конечном итоге её судьбой было подняться на сцену аукциона, сойти с которой ей предстояло уже рабыней. Такая судьба была довольно распространённым явлением у тех, кто попал в подобное затруднительное положение. А как только ошейник окажется на шее Леди Айлин, её сёстрам уже нечего будет бояться её, нисколько. Фактически, они могли бы даже купить её и держать в своём собственном доме в качестве рабыни.

Честно говоря, я была немного сердита на неё за то, что это её выбрали для приза в игре охранников. Подозреваю, что причиной этого было не столько то, что она была красива, я-то была не хуже, сколько то, что она была свободна. Именно то, что она оставалась свободной женщиной, послужило своего рода спусковым крючком того, чтобы использовать её в качестве приза. Как только на неё наденут ошейник, если это, конечно, должно произойти, то ей уже придётся конкурировать с таким как я на более общих основаниях. После этого, отношение к ней и с ней, станет простой функцией того, чем она является сама по себе, функцией её заслуг, качеств или ценности, которыми она могла бы обладать как женщина и как рабыня.

— Сдавай свой Домашний Камень, — усмехнулся другой охранник. — Ты проиграл! Всё кончено!

— Постой, постой, — раздраженно проговорил первый товарищ, тот, который непроизвольно воскликнул всего мгновение назад.

— У тебя вилка на Убаре и Строителе Убара, — указал ему соперник. — Любой разумный человек при этих обстоятельствах поспешил бы сдать партию.

— А если я прикрою Домашний Камень оставшимся у меня Копейщиком? — принялся размышлять первый игрок.

— Ну попробуй, — насмешливо сказал второй.

— У меня ещё остаётся два Врача против одного у тебя, — продолжил первый.

— Значит, дело идёт к долгому эндшпилю, — вздохнул второй. — Но результат будет тот же.

— Думаю, я ещё смогу свести партию в ничью, — заявил первый.

— Господа, — внезапно вклинилась в их беседу Леди Айлин, в голосе которой слышалось замешательство.

— А Ты спросила разрешение говорить? — поинтересовался один из охранников.

— Простите меня, Господа, — прошептала она испуганно. — Я могу говорить?

— Можешь, — разрешил ей второй игрок.

— Спасибо, Господа, — поблагодарила женщина.

Леди Айлин, как видно, далеко не всегда предоставляли разрешение говорить. Ей запросто могли запретить открывать рот, точно так же, как это могло бы быть сделано с рабыней.

Впрочем, возможно мы все должны быть благодарны, когда получаем разрешение говорить. Женщины вообще любят поговорить. Для нас это — одно из самых больших удовольствий. Поэтому, то, что нам приходится просить об этой привилегии, очень хорошо напоминает о том, кто является Господином.

Признаться, мне казалось, что мужчины были куда более резки в отношениях с ней, чем с нами. Рабыне, кстати, почти всегда разрешают говорить, просто от неё ожидают, что прежде чем она заговорит, она спросит разрешение это сделать. А вот Леди Айлин такое разрешение предоставляли довольно редко. Интересно, задавалась я вопросом, понимала ли она, что это было частью обучения ошейника, дрессировки рабыни.

Впрочем, я была рада, что мужчины разрешили ей говорить. Не только мне было ясно, что на сей раз, в отличие от многих предыдущих, её мучил довольно важный для неё вопрос. Фактически, этот вопрос беспокоил её настолько, что она, несомненно, из-за поспешности, вызванной её возбуждением, обусловленным осознанием ею своей уязвимости, оказалась не в состоянии задать стандартный вопрос разрешения. Я видела, что она сама поняла свою ошибку уже в следующее мгновение после произнесения слова «Господа» и испугалась. Забыть спросить разрешение говорить! Она что, забыла, что была раздета и прикована цепью к кольцу у их ног?

Однако они оказались добры к ней.

— Ну так говори, — понукнул её первый из игроков.

— У меня есть вопрос, — сказала женщина.

— Какой вопрос? — поинтересовался другой мужчина.

— Господа, а что если будет ничья? — спросила Леди Айлин.

— Тогда Ты будешь обслуживать нас обоих, — ответил один из охранников. — А теперь помалкивай.

— Да, Господа, — вздохнула она, снова легла на пол и замерла в ожидании их удовольствия.

Я была уверена, что она надеялась на победу второго охранника. Это именно он так испугал её в первую их встречу в зале суда претора по делам коммерции, положив руки на её бедра и, рассматривая в упор, посмел угрожать целостности её вуали, да ещё и приподнял край её одежд, спокойно исследовав лодыжку и икру. Помнится, что тогда она даже нашла его весьма привлекательным. Уже в тот момент мне стало ясно, что перед ней встал вопрос о том, каково было бы оказаться в его руках. Она ещё спросила моего мнения относительно того, могла ли она ему понравиться. Боюсь, мой честный ответ показался ей не слишком приятным, ведь я ответила в том смысле, что она могла бы ему понравиться, если бы была принуждена доставить ему удовольствие, стоя нагой на коленях у его ног. Этот ответ, конечно, не мог не рассердить её. «Шлюха! Шлюха!», закричала тогда Леди Айлин, а я ответила: «Да, Госпожа», и натянула рабский капюшон ей на голову.

Теперь она смотрела на него снизу вверх, мокрыми от слёз глазами. Её губы были немного приоткрыты. Было заметно, что она очень боялась, но одновременно с этим её мучило любопытство, и нетерпеливое желание тоже.

Теперь волосы Леди Айлин были тщательно расчесаны и уложены в аккуратную причёску. Перед тем как приковать её к кольцу, её отправили помыться.

На мой взгляд, для её страхов, особых причин не было. Ей просто нечего было бояться, за исключением, возможно, того, что она окажется не в состоянии оставить мужчину довольным.

Казалось вероятным, что победит именно он, или, по крайней мере, не проиграет. Правда в последнем случае он будет лишь одним из двоих, кого ей предстоит обслужить.

Итак, для мужчин она стала призом. Но, с другой стороны, разве не все женщины, каждая по своему, по сути, являются призами для мужчин?

Не отрываясь от своей работы, я украдкой посматривала на неё.

Сейчас женщина лежала на боку, положив голову на сгиб локтя. Глаза её были закрыты. Думаю, она пыталась разобраться в своих чувствах. Она обратилась к ним, как к «Господам», и в тоже время, обращаясь к кому-либо из нас, она говорила «Госпожа». Она прислуживала в комнате, при этом номинально оставаясь свободной, фактически выступая в роли «рабыни рабынь». Думаю, что это имело благотворное влияние на её характер, и кроме того, этот её опыт, мог бы до некоторой степени смягчить внезапность вполне возможного в будущем перехода к неволе, когда такой стиль поведения будет не только подходящим для неё, но и требуемым. И тогда начинать обращение к свободным мужчинам со слова «Господин» станет для неё привычным и правильным. Думаю, что и хозяин подземелий решил это будет правильным для неё, в конце концов, она была женщиной.

— Захват Домашнего Камня, — объявил Теренс.

— Эх, — вздохнул Тарск, отстраняясь от стола.

Офицер начал заново расставлять фигуры на доске.

— Нет, — остановил его хозяин подземелий, поднимая руку.

— Ты не хочешь сыграть ещё партию? — удивился капитан.

Надзиратель отрицательно покачал головой.

— Твоё сердце не лежит к игре? — спросил Теренс.

— Как, по-твоему, всё ли мы правильно сделали?

— Думаю да, — кивнул капитан.

— Вот и я на это надеюсь, — пробормотал хозяин подземелий.

— Давай ещё партию, — предложил Теренс.

— Нет, — отказался надзиратель.

— На то, чтобы посылка дошла до Луриуса из Джада, потребуется много дней, — заметил Теренс, — и не меньший срок уйдёт на доставку его ответа.

— Это не важно, — отмахнулся хозяин подземелий.

— Я видел оформленные должным образом бумаги, — сообщил офицер, — которые свидетельствуют об отъезде людей чёрной касты из города.

— За всё время я не потерял ни одного заключенного, — вздохнул тюремный надзиратель. — Вплоть до последнего момента.

— Он умрёт в горах, — постарался успокоить его Теренс. — Ему никогда не добраться до Ара.

Помнится, что в прежних разговорах проскакивало некое предположение относительно того, что дом того крестьянина мог находиться где-то около Ара. Разумеется, сам он не выглядел уверенным в этом.

— Боюсь, что Ты не понимаешь, — покачал головой хозяин подземелий. — Я предал оказанное мне доверие, мою должность, мою присягу городу.

Фина оторвалась от своей работы и обеспокоенно уставилась на него.

— То, что мы сделали, может пойти на благо города, — заметил Теренс.

— А разве это отменяет тот факт, что я измелил присяге, — уточнил Тарск.

— У тебя убили заключённого? — осведомился капитан.

— Нет, — мотнул головой хозяин подземелий.

— Ты сделал то, что должен был сделать.

— Конечно, — кивнул надзиратель.

— Тогда выкинь это из головы, — усмехнулся офицер Трева.

— И теперь я снова должен буду сделать то, что должен, — вздохнул хозяин подземелий.

— Не понял, — подозрительно прищурился Теренс.

— По-моему, довольно ясно, что я должен делать, — пожал плечами хозяин подземелий. — Все мои шаги были предопределены, как только я сделал первый свой ход. Я это знал с самого начала. Все остальные ходы были вынужденными.

— К чему это Ты ведёшь, — поинтересовался капитан.

— Просто нет никаких альтернативных ходов.

— Может всё-таки ещё партию? — предложил Теренс.

— Нет, — отрезал надзиратель.

Мне показалось, что Фина испугалась. Кажется, она даже забыла про порученную ей работу.

— Пожалуй, я пойду, — вздохнул офицер. — Желаю тебе всего хорошего.

— И тебе всего хорошего, — отозвался хозяин подземелий.

Теренс быстро собрал свои вещи и покинул комнату.

Между тем, партия двух охранников подошла к концу, и, неожиданно, противники, действительно, сошлись на ничьей. Похоже, понадеявшись на имевшееся у него преимущество, второй охранник проявил самоуверенность, или был небрежен в эндшпиле. Очевидно, в ничью партию склонила фигура единственного Копейщика. В некоторых партиях этой игры, результат зависит не столько от силы и ценности фигур, которые могут уравновесить друг друга, сколько от самого казалось бы незначительного хода самой лёгкой фигуры на доске. Рискну предположить, что это же правило может быть верно, и в случае больших игр, в которых даже ребенок или простая рабыня, должным образом размещенные в критической точке игровой доски политиков, могли бы послужить точкой опоры, опираясь на которую можно было бы свалить империю. Свободная женщина встала на колени перед этими двумя мужчинами и по очереди поцеловала их ноги. Затем её освободили от цепи, державшей у кольца, вздёрнули на ноги, повернули и подтолкнули к двери. И никаких церемоний. С ней обращались так, словно она могла бы быть не больше, чем рабыней. Леди Айлин, закованная в наручники и кандалы, поспешила, насколько позволяла короткая цепь, в караульное помещение, чтобы приготовить вино для мужчин. Они, не торопясь, обнявшись за плечи, следовали за ней. Свободная женщина знала дорогу. В последнее время ей уже не раз приходилось служить там, на матрасах охранников.

А Фина, действительно выглядела напуганной. Интересно, что её так могло напугать?

Я же снова всё внимание уделила своему шитью. Хотелось бы надеяться, что охранник, для которого я трудилась, будет доволен. Не хотелось бы отведать его плети. А ещё больше хотелось надеяться, что он попросит меня, и что хозяин подземелий сочтёт целесообразным отправить меня к нему. О, с какой радостью бежала бы я к его матрасу! С каким нетерпением бы я стремилась поскорее оказаться в его руках, чтобы он ещё раз напомнил мне о том, что я была рабыней.

Глава 39

Я медленно приходила в сознание, пытаясь понять, что же мешает мне спать. Какое-то смутно различимое беспокойство. Какие-то далёкие звуки, может стук, может даже крики.

Теренс, офицер Трева, уже несколько дней не появлялся в подземельях, как раз с той последней партии Каиссы, которую он выиграл у хозяина подземелий.

Все эти дни Тарск проявлял необычное усердие в своих обязанностях. Кроме того, он оказался вовлечён в различные таинственные мероприятия, о которых мы, подземные рабыни, ничего толком разузнать так и не смогли. В течение этих дней, то приходили, то уходили различные должностные лица, подолгу задерживавшиеся в апартаментах надзирателя. Судя по всему они вели с ним какие-то переговоры.

Конечно, я догадывалась, что к настоящему времени тот жуткий подарок, что был передан на Кос, уже должен был дойти до получателя.

В моём затуманенном дрёмой сознании снова возникло ощущение, что я слышу отдалённый стук. Я перекатилась со спины на бок. Подо мной твёрдый каменный пол. Я лежала около дивана Теренса, который вызвал меня к себе вчера вечером. О, он опять заставил меня служить ему со всей изящностью и страсть, на которые я была способна. Он был из тех мужчин, что не согласятся принять от женщины менее совершенное обслуживание.

Мало в чьих руках я чувствовал себя настолько рабыней, как в одном лишь его присутствии.

Уверена, я была привлекательна для него, как женщина, пригодная для удовольствия мужчин. Но мне показалось, что помимо этого соображения, было и кое-что ещё. Используя меня так же, как любой мужчина может использовать ту или иную женщину, он, по какой-то одному ему известной причине, получал ещё и некое, весьма особенное удовольствие. Особый, маленький нюанс удовольствия, который он видел лично во мне, особенный оттенок удовольствия наряду с обычным восхищением, возбуждением и удовлетворением от использования рабыни, которые он, несомненно, мог бы получить у любых других женщин, как мне кажется, имел отношение к тому факту, что я была с Земли. У него, казалось, имелось некоторое понимание того, что с политической, образовательной и культурной точек зрения было сделано с мужчинами Земли, ради разрушения их природы, унижения и лишения их мужественности. Соответственно для него было особым удовольствием, превратить меня, земную женщину, теперь уже вырванную из привычной среды обитания и помещённую в ошейник гореанской неволи, в пульсирующую, дёргающуюся и содрогающуюся в его руках рабыню, извивающуюся и кричащую, подпрыгивающую и корчащуюся, задыхающуюся и стенающую, в упоении облизывающую и целующую его, восхищённую, покорённую и страстную кейджеру.

— Ты соблазнительна в своём ошейнике, маленькая шлюха, — прошептал он мне на ухо.

— Спасибо, Господин! — простонала я.

— И у тебя прекрасные рабские формы, — промурлыкал мужчина, проводя рукой снизу вверх по боку от бёдер до груди, а потом снова вниз через живот.

— Спасибо, Господин!

— А есть ли на Земле другие, такие же, как Ты? — полюбопытствовал он.

— Я не знаю, Господин! — выкрикнула я, выгибаясь на встречу его руке. — Я не знаю!

— Насколько же повезло мужчинам Земли, — усмехнулся Теренс. — У них столько таких женщин, как Ты в их ошейниках.

— Пощадите, Господин! — взмолилась я. — Пощадите, Господин!

Но пощады мне предоставлено не было, а уже в следующее мгновение он безжалостно сбросил меня, а затем снова и снова, в экстаз покорённой женщины, те экстазы, которые могут быть только у порабощенной женщины, те на которые способна только полностью сломленная рабыня. Позже, когда я расслабленно лежала, прижавшись к его бедру, нежно обнимая его ногу, и изредка осмеливалась прикоснуться губы к нему, мягко, кротко, с благодарностью, с огромной благодарностью, он сказал, с нотками горечи в голосе:

— Я должен был бы выпороть тебя.

— Нет, Господин, — прошептал я. — Пожалуйста, не надо, Господин.

Я открыла глаза. Темно. Совершенно темно. Крошечный огонёк масляной лампы давно погас.

Использовав меня, Теренс, точно так же, как и в прошлый раз, отправил меня спать на полу рядом с его диваном. Я легла с левой стороны, если смотреть со стороны ног. Как и прежде, я была прикована цепью к кольцу за шею. И как прежде, повёрнута я была головой к его ногам. Кстати, на Горе весьма распространено, что рабыня спит головой к ногам хозяина. Чаще всего рабское кольцо, к которому приковывают рабыню, можно найти именно в ногах постели мужчины, оно может быть закреплено либо непосредственно на корпусе кровати, либо вмуровано в пол. Таким образом, невольница обычно спит на полу в ногах господина. Обычно, там же, когда хозяина охватывает страсть, она и используется, прямо у рабского кольца, к которому она прикована цепью. И можно сказать мне была оказана большая честь. Ведь мне было позволено лежать на поверхности постели. Когда кейджере предоставляют такую привилегию, обычно она встаёт на колени с левой стороны в ногах кровати, и сначала целует меховые покрывала и только затем вступает на их поверхность. Почему слева? Да всё по тому же, ведь большинство мужчин является правшами, а значит, когда он повернётся на бок, ему будет удобнее гладить и ласкать свою рабыню. Безусловно, не является чем-то необычным или неизвестным, ситуация, когда господин, который любит свою рабыню, разрешает ей делить с ним его постель. Но и его рабыня прекрасно знает о привилегиях, в это вовлечённых, и понимает, что они могут в любой момент быть аннулированы.

Теренс опять дал мне простыню. Теперь сидела, прижимая эту простыню к себе.

Это точно был стук. Кто-то стоял с той стороны двери, и звал, настойчиво и упорно. Меня сразу охватил страх. Что-то случилось, раз в такую рань кто-то упорно колотит в дверь.

Его пара одетых в жёлтый шёлк рабынь и Дорна вместе с ними были отосланы из дома. Вечера я видела, как их, закованных в наручники и караванную цепь, отправили в качестве подарка солдатам одной из смен, отдыхавшим после дежурства на стенах города. Вот уж не думала, что Дорна обрадовалась тому, что её приковали за шею к рабыням более низкого статуса, как и тому, что её решили использовать для отдыха рядовой солдатни. Однако я была уверена, что после второй или третьей передачи из рук в руки, она начнёт извиваться как должно, как бы ей этого не хотелось избежать. В конце концов, теперь, она была рабыней, и её рабские потребности, зажжённые в её животе, рано или поздно, если не мгновенно, не оставят ей выбора в таких вопросах. Мы быстро учимся просить о руке любого мужчины.

Что же делать? Будить капитана я боялась.

В отчаянии ещё сильнее прижала скомканную простыню к себе. Сразу вспомнились странные события, случившиеся в Треве за последнее время, события смысла и причин которых я не понимала, но которые заставляли меня дрожать и в страхе оглядываться.

Вчера вечером, когда он закончил со мной, Теренс велел мне встать на колени подле дивана, а затем, пристегнув цепь к моему ошейнику, он сел на край дивана и посмотрел сверху вниз на меня, стоявшую перед ним на коленях. Потом он склонился надо мной и, взяв мою голову в руки, зачесал назад мои волосы. Это был жест, показавшийся мне неожиданно нежным и несвойственным для столь сильного мужчины, столь властного и жестокого.

— Дженис, — сказал он.

— Да, Господин?

— Как Ты думаешь, Ты когда-нибудь ещё встретишься с тем, ухаживать на кем было твоей обязанностью? — поинтересовался Теренс. — Я имею в виду заключённого номер Сорок один, того крестьянина, интерес к которому проявили люди из чёрной касты.

— Нет, Господин, — ответила я, — не думаю.

— А если бы Ты, случайно, увидела бы его снова, Ты смогла бы узнать его?

— Да, Господин, — кивнула я.

— Сколько времени Ты ухаживала за ним? — спросил офицер.

— Точно не скажу, — пожала я плечами, — несколько месяцев.

— Тогда, несомненно, Ты бы его узнала, — сказал он.

— Думаю, что да, Господин, — согласилась я.

— Наверное, Ты одна из очень немногих, кто смог бы это сделать, — кивнул Теренс.

Думаю, что его предположение было вполне оправдано. Конечно, ещё его могли узнать хозяин подземелий и он сам. Кроме того, можно вспомнить кое-кого из охранников и, конечно, других подземных рабынь, что видели его, по крайней мере, дважды, один раз в камере, и второй раз около бассейна с уртами. Но я не сомневалась, что меня можно было считать самой близко знакомой с тем узником из всех, за исключением, самого хозяина подземелий, конечно.

— Это делает тебя совершенно особенной, — покачал головой мужчина.

— Господин? — не поняла я.

— Тебя, собственно и купили-то именно для того, чтобы обслуживать его, — добавил Теренс.

— Да, Господин, — кивнула я.

— И, к сожалению, слишком многие знают об этом, — вздохнул офицер, — и не только здесь, в Треве, но и в других местах, например, даже в тех загонах, где на тебя надели твой первый ошейник и начали дрессировать.

— Это так важно? — спросила я.

— Вероятнее всего, нет, — ответил он.

— Но ведь тот узник умер в горах, разве нет? — уточнила я.

— Несомненно, — кивнул Теренс.

— Мне чего-то следует опасаться? — испуганно спросила я.

— Любопытство не подобает кейджере, — напомнил мужчина.

— Пожалуйста, Господин! — вскрикнула я.

Но он просто взял меня за плечи и толкнул на пол рядом с диваном. Лязгнула цепь. Теренс, не скрывая раздражения, поднялся на ноги. Я лежала у его ног, дрожащая, испуганная, получившая очередное напоминание о том, что я женщина и рабыня.

— Простите меня, Господин! — взмолилась я, напрягаясь и в ужасе глядя на его занесённую для пинка ногу.

Однако офицер не стал пинать меня. Он просто повернул меня на бок, а через мгновение на меня упала простыня.

— Спасибо, Господин, — с благодарностью сказала я.

Я уже окончательно проснулась, и теперь отчётливо слышала стук в дверь и крики. Но так и сидела на пол, комкая в руках простыню, не решаясь принять какое-либо решение. Мне было страшно, я опасалась будить капитана, и не меньше того боялась не разбудить его. Я боялась и того, что нечто нехорошее могло произойти в Треве, а иначе в чём смысл этого настойчивого стука и нетерпеливых криков.

Наконец, я решилась и, быстро встав на колени перед диваном, положила руку на его щиколотку.

— Господин! Господин! — прошептала я офицеру. — Господин! Проснитесь! Пожалуйста, проснитесь!

Никакой реакции. Тогда я потрясла его сильнее.

— Господин! — уже громче позвала я. — Дверь! Кто-то пришёл!

Офицер проснулся внезапно. Только что расслабленно лежа, и вот уже сидит вертикально.

— Дверь, Господин, — обратила я его внимание.

Признаться, меня напугала быстрота его реакции и то как он резко перешёл из одного состояния в другое. Наверное, именно так просыпаются воины в походном лагере, когда звучит сигнал тревоги.

Уже через мгновение он был на ногах и, набросив одежду на широкие плечи, спешил к двери.

Я не могла слышать быстрого обмена фразами произошедшего за дверью. Мне оставалось только стоять на коленях около дивана, прижимая к себе простыню.

Вскоре, офицер вернулся в комнату, торопливо подпоясал тунику и набросил перевязь с ножнами через левое плечо. Лишь после этого он посмотрел на меня с высоты своего роста.

— Господин? — спросила я.

— Будет лучше, если Ты пойдёшь со мной, — сказал Теренс, и отомкнул замок цепи от моего ошейника.

Мне едва хватило времени, чтобы схватить лоскут шёлка и бежать за ним. Одевалась я уже на бегу, с трудом поспевая за его широкими шагами. С ним шли да тюремных охранника. Обоих я знала более чем хорошо, поскольку мне приходилось служить им обоим и не однажды.

— Мы пришли, как только он ушёл, — сказал один из них.

— Вы преуспели, — проворчал офицер, а затем на ходу обернулся к другому охраннику, и спросил: — Что насчёт девки?

— Он посадил её на цепь и оставил в своей комнате, как Вы и ожидали, — ответил тот.

— Заберите её, — приказал Теренс. — Ключи наверняка где-то в комнате. — Поспешите. Вы знаете, где его искать.

— Да, сэр, — кивнул охранник и, повернувшись кругом, поспешил прочь.

— Господин! — задыхаясь, позвала его я, пытаясь удержаться за ним и не отстать.

— Помалкивай, — бросил офицер.

Вскоре мы уже выскочили из башни и почти побежали по улицам. Было холодно, и почти ничего не видно. Редкие светляки фонарей еле пробивали серую пелену тумана. Пробежав несколько перекрёстков, мы начали подниматься по лестнице вьющейся вокруг стены одной из башен, а вскоре уже пересекали один за другим высокие мосты. Я старалась не смотреть вниз. Честно говоря, высокие мосты меня по-прежнему пугали до жути. Потом раздался первый за эти сутки удар гонга.

Глава 40

Я сразу узнала это место, хотя и была на этой, продуваемой всеми ветрами, верхней площадке высокой башни только однажды. Но и забыть тот раз для меня было бы затруднительно, ведь именно здесь я получила государственный ошейник Трева. Именно здесь на возвышении был установлен большой стул. И именно здесь я впервые предстала перед офицером Трева, была соответственно моему статусу унижена и выпорота, и в первый же день узнала, что в этом городе не было принято идти на компромисс со своими рабынями. Это здесь мне, ничего не подозревающей, с закрытыми капюшоном глазами, приказали шагнуть на доску, лежавшую над ужасной пропастью, со скалистыми утёсами в сотне ярдов внизу. Только сняв капюшон, я, к своему ужасу, осознала, в какой была опасности. Прежде, чем я успела упасть, тюремщик, надзиратель камер на утёсе по имени Тэнрик, под ответственностью которого я изначально находилась в этом городе, вышел на доску и вернул меня на поверхность башни. Сама я от охватившего меня ужаса даже пошевелиться не могла. Позже, меня связанную по рукам и ногам, снова подтащили к стене, чтобы я могла понять то, что могло быть сделано со мной, что от меня останется, если меня сбросят с такой ужасной высоты. Заодно, мне сообщили, что по ночам на эти скалы приходят слины, в надежде найти тела.

— Замри, — негромко скомандовал Теренс, одновременно выставляя правую руку в сторону, останавливая шедшего там охранника.

Я, семенившая позади них, само собой, тоже остановилась.

В этот час было темно, но не настолько темно, чтобы мы не смогли увидеть фигуру, крупную фигуру, гротескную, чудовищную, выглядевшую так, словно она была наполовину человеческой, наполовину звериной. Эта, казавшаяся с лунных сумерках непередаваемо странной, фигура склонилась у самого парапета, впереди и слева от нас. Это было то самое место, где когда-то лежала доска, где меня, связанную по рукам и ногам держал в руках тюремщик Тэнрик, сам стоявший на парапете. Что-то тёмное лежало у его ног. Я предположила, что, скорее всего, это был его плащ.

Судя по тому, как стояла фигура, у меня сложилось впечатление, что человек молился. Я не знала, была ли это молитва Царствующим Жрецам, или, возможно, каким-либо другим, ещё более странным богам. Знаю только, что Гореане молятся стоя.

Туман над горами клубился словно дым, или облака гонимые ветром между тёмных скал.

Хотя, быть может, он и не молился.

Возможно, эта поза всего лишь предполагала уважение к миру, к окружающей нас тайне, той безмерности, из которой мы все происходим, той, что породив, затем оставляет нас самим себе, непостижимой и бесстрастной безмерности, бросающей нас на произвол судьбы, уже сознающих своё одиночество, познавших, что наш смех и наши слезы ничего не стоят, что наше горе и боль в конечном итоге бессмысленны, что сами мы — шутка, сказанная мимоходом, жестокая, но трогательная, бесконечно драгоценная шутка, сказанная никем и никому.

Теренс, спокойно скинул с левого плеча перевязь с ножнами и мечом и передал их охраннику, замершему по правую руку от него. Нетрудно было догадаться, что он собирался попытаться приблизиться к фигуре.

Конечно, я не видела никого и ничего рядом со склонившейся гротескной фигурой, но у меня не было сомнений в том, что он не был до конца одинок. Я готова было поспорить, что с ним сейчас было множество мыслей и воспоминаний. Думаю, человек оказавшись в такой ситуации, стоит посреди толпы, нет, толп себя самого, начиная с младенчества, через детство, юность, молодость и зрелось, со своим прошлым и настоящим, со своей слабостью и силой, в одинокой, звенящей, пустой тишине. И кто может знать, какие шёпоты в такой ситуации может услышать человек. Не исключено, что рядом с ним в темноте, невидимые для других, стояли честь и долг.

Внезапно фигура повернулась к нам лицом, и мы услышали хриплый голос:

— Не приближайтесь.

Офицер Трева остановился и, подняв руку, поприветствовал:

— Тал.

— Тал, — ответила он, и повторил: — Не приближайся.

Странное это было место и время для таких приветствий.

— Надо бы доделать отчеты, — заметил офицер.

— Они уже готовы, — послышался хриплый голос из темноты. — Все распоряжения сделаны. Ты найдёшь, что в бумагах полный порядок.

— Возвращайся с нами, — позвал Теренс.

— Ты следил за мной, — рассерженно обвинила офицера гротескная фигура.

— Возвращайся с нами, — повторил мужчина.

— Сэр? — попытался вклиниться в разговор охранник.

— Нет, — остановил его капитан.

— Не приближайтесь, — предупредил их собеседник, продемонстрировав кинжал вытащенный их складок туники.

— Назад, — приказал офицер охраннику, который тут же шагнул назад.

— Ты тоже! — потребовал его собеседник.

Офицер, с явной неохотой отступил. Подозреваю, что изначально Теренс планировал подобраться и броситься вперед, но теперь его планы пошли прахом.

— Уходите.

— Нет, — упёрся офицер.

— Я хочу побыть один.

— Но Ты не один, — пожал плечами Теренс.

— Убирайтесь! — казалось, от его крика вздрогнули стены.

— У меня есть разрешение находиться на этом уровне, — спокойно сообщил капитан, делая шаг вперёд.

— Оставайся на месте!

Офицер замер.

— Кто там с тобой?

— Деметрион, — назвал Теренс имя, пришедшего с ним охранника.

— А это — Дженис, не так ли?

— Она самая, — подтвердил капитан.

— И как, Дженис, тобой остались довольны?

— Я могу только надеяться, что да, Господин, — испуганно ответила я.

— Если бы это было не так, то Ты уже была бы строго наказана или даже убита.

— Да, Господин, — пролепетала я.

— Странно, что Ты стоишь, — намекнул он.

— Простите меня, Господин! — вскрикнула я, падая на колени.

Что это со мной? Неужели я забыла всё, чему меня учили?

— А вы отступите назад, — велел он мужчинам.

— Мы уже отступили, — поспешил заверить его Теренс.

Кинжал снова вернулся в складки туники, и фигура сместилась к парапету ограждавшему платформу башни. Это было то самое место, где Тэнрик когда-то держал меня над пропастью. Они приказали мне смотреть вниз, я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу забыть те скалы, что я увидела в сотне ярдов подо мной.

Но это место использовалось не только для того, чтобы пугать рабынь.

Это был эшафот, место для казни. Отсюда преступники и предатели делали свой последний шаг, устремляясь вниз, к скалам. Несомненно, именно по этой причине он пришёл именно сюда.

— Остановись! — крикнул Теренс.

Фигура замерла, стоя на парапете, и повернулась к нам лицом. Теперь, если он решит действовать, у нас не осталось никакой возможности достичь его прежде, чем он сделает это.

А должен ли был офицер, задавала я себе вопрос, приходить сюда, на платформу этой башни. Быть может, ему не следовало этого делать. Боюсь, наше навязчивое присутствие здесь было жестоким испытанием для него.

— А мы ведь так и не закончили наш турнир каиссы, — пожалел офицер.

Большинство гореанских турниров, насколько я в этом разбираюсь, состоит из нечетного числа партий, например одиннадцать или двадцать одна. Само собой, партии иногда могут длиться целые дни. Текущий их турнир был оговорен в одиннадцать партий. Каждый из них, если я не сбилась со счёта, выиграл по пять партий.

— Желаю тебе всего хорошего, — вместо ответа сказал он.

— Остановись! — закричал Теренс, увидев, как стоящая на парапете нескладная фигура повернулась лицом наружу, фактически навстречу вечности.

— Я потерял заключённого, — услышали мы.

— Это — ерунда, мелочь, пустяк, ничто! — крикнул ему офицер. — У тебя ещё есть другие, тысячи других!

— Я изменил своему долгу, своей должности. Я изменил присяге. Это по-твоему тоже ничто?

— Спускайся, — попросил его Теренс.

— Я — предатель своего слова и своего город. Я опозорил Домашний Камень.

— Нет, — крикнул офицер.

— Теперь на нём пятно.

— Нет там никакого пятна! — воскликнул офицер Трева.

— Такое пятно можно смыть только кровью, — казал он посмотрев в нашу сторону и снова повернувшись к горам.

— Остановись! — заорал капитан.

— Господин! — внезапно раздался звонкий женский голос.

Мы обернулись и с удивлением увидели стройную фигурку Фины, спотыкаясь выскочившую на платформу башни. А через несколько секунд следом за ней появился тот охранник, которого послали за ней.

Хозяин подземелий спрыгнул с парапета. В ярости он схватил Фину за плечи, когда она с рыданиями попыталась вцепиться в него. Тарск вперил мрачный взгляд в офицера и в гневе прорычал:

— Я оставил её прикованной!

— Да, — кивнул тот, — чтобы она не смогла последовать за тобой, конечно. Но офицер Трева имеет право освобождать того кого посчитает нужным.

— Я умру вместе с вами, Господин! — прорыдала женщина. — Мы умрем вместе, обнимая друг друга!

— Ну уж нет! — рявкнул хозяин подземелий, в ярости отталкивая её от себя.

Фина рухнула на камни, но тут же извернулась и схватила его за ногу. Мужчина стряхнул её с себя и, бешено сверкнув глазами, рыкнул на неё:

— Возвращайся в подземелья! Сейчас же!

— Нет, — остановил Фину офицер, хотя она и так никуда не собиралась. — Не слушай его!

— Ты не имеешь никакого права так поступать! — возмутился хозяин подземелий.

— Я полностью в своём праве, — заявил капитан. — Она тебе не принадлежит. Она — собственность города Трева. Мы сейчас не в подземельях. А мой ранг, хочу тебе напомнить, значительно превышает твой. Кому Ты должна повиноваться, Фина?

— Вам, Господин! — дерзко крикнула рабыня.

— Замечательно, — проворчал надзиратель, сверля взглядом офицера. — Значит, в этой партии Ты победил.

Конечно, ему ничего не мешало когда угодно снова прийти в это место, не ставя в известность кого-либо. Фактически, ему даже не надо было сюда приходить. Он мог бы проткнуть себя, тонким кинжалом, скрытым где-то в складках его туники.

— Давайте, Господин! — крикнула Фина, вскакивая на ноги и запрыгивая на парапет, где недавно стоял он сам.

— Ты что творишь? Слезай немедленно! — в ужасе закричал хозяин подземелий, протягивая к ней свою руку, но опасаясь к ней приближаться из страха, что она может прыгнуть вниз сама, или он по неосторожности выведет её из равновесия. — Спускайся, прошу тебя!

Мне показалось, что в этот момент его голос задрожал. Он что, плакал?

— Вы просите рабыню? — засмеялась Фина.

— За это её, конечно, можно бы и выпороть, — заметил Теренс.

— Спускайся вниз! — упрашивал её мужчина.

— Пусть она прыгает, — сказал капитан. — Она же всего лишь рабыня.

— Она — Фина! — всхлипнул хозяин подземелий.

— Идите ко мне, Господин, — засмеялась женщина. — Давайте умрём вместе. Давайте спрыгнем на скалы, обнявшись в последний раз!

— Нет! — выкрикнул он.

— Я люблю Вас! — крикнула Фина что было сил. — Я не буду жить без Вас!

— Да как Ты можешь любить меня, — вдруг заплакал хозяин подземелий. — Я — животное, монстр, всеми ненавидимый и избегаемый, для которого жизнь — это непереносимое наказание.

— Вам никогда не узнать той красоты, той сияющей и истинной красоты, что я вижу внутри вас! — воскликнула рабыня.

— Я даю своё слово, — объявил офицер, — в пределах прав моего кодекса, и клянусь от имени Домашнего Камня, что, если Ты осудишь себя на эту несправедливость, я лично проконтролирую, чтобы ей была предоставлена свобода последовать за тобой, любым способом, который она выберет, будь то эта пропасть, верёвка или нож.

— Нет! — крикнул хозяин подземелий, оборачиваясь.

— Клятва принесена, — отрезал Теренс.

— Давайте умрём вместе, Господин, — предложила Фина.

— Я — да, но не Ты! — сказал Тарск.

— Мы, — сказала она.

— Нет!

— Тогда я одна! — вдруг заявила Фина. — Неужели Вы думаете, что я смогу жить, заставив вас поступиться своей честью?

Хозяин подземелий повернулся к нам и, сжимая кулаки, уставился на Теренса.

— Держи её в цепях, — попросил он капитана. — Гарантируй мне её жизнь.

— Она же простая рабыня, — усмехнулся тот, — не будь глупцом.

— Значит, Ты поставил мне вилку, — с горечью проговорил хозяин подземелий, — или она умрёт, или я потеряю честь?

— Кажется, что если она решит, что стала причиной того, что Ты посчитал, что не смог сохранить свою честь, то она тоже умрёт, — заметил Теренс.

— Спускайся, — попросил Тарск, повернувшись к Фине.

— Господин? — спросила та, обращаясь к его начальнику.

— Оставайся, где стоишь, — приказал офицер.

— Слин! — выругался хозяин подземелий.

— Кажется, это — пат, — покачал головой Теренс.

— И как же мы будем выходить из этого положения? — спросил надзиратель, яростно сверкая глазами.

Признаться, на какое-то мгновение я испугалась, что он мог выхватить из-под туники свой кинжал и вонзить его в сердце капитана.

— Легко, — заверил его Теренс, — каиссой.

— Каиссой? — опешил хозяин подземелий.

— Конечно, — кивнул офицер.

— Понятно, — буркнул Тарск.

— Рабыня, — позвал Теренс и щёлкнул пальцами. — Спускайся!

Фина, наконец, спрыгнула со стены. Хозяин подземелий торопливо шагнул навстречу к ней, с явным намерением схватить и прижать к себе, но резкий окрик офицера остановил его.

— Нет, — сурово сказал капитан. — Она тебе не принадлежит. Она — собственность Трева. Не трогай её.

Хозяин подземелий в изумлении отшатнулся. Кажется, шокирована была и сама Фина. Но офицер крепко взял её за руку и без особой нежности, как рабыню, толкнул к Деметриону, тому охраннику, который пришёл сюда вместе с нами. Того, который привёл Фину, звали Андар.

— Свяжи её по рукам и ногам и поставь на колени в стороне, — приказал офицер Деметриону, а затем повернулся к Андару и попросил: — Принеси фонарь, доску и фигуры.

Уже через мгновение Фина стояла на коленях около стены, а её запястья, связанные за спиной, были притянуты к её скрещенным и связанным лодыжкам. Встать она теперь не могла. Это был весьма распространённый способ связывания, как в обычной жизни, так во время обучения, чтобы приучить женщин стоять на коленях перед мужчинами. Сначала рабыню укладывают на живот, её руки скрещивают за спиной и связывают, а затем, связав лодыжки, притягивают их и прикрепляют к связанным запястьям, после чего женщину можно поднять и поставить на колени.

Чуть позже вернулся Андар с фонарём, доской и мешочком с фигурами.

— Похоже, этот турнир слишком важен для тебя, — с нескрываемо горечью проворчал хозяин подземелий, скрестив ноги усаживаясь перед доской.

В этот момент до нас долетел двойной звон. Звонарь дважды ударил в рельс, извещая о наступлении второго ана. Противотарновая проволока над нашими головами отозвалась тонким вибрирующим звуком.

— Ты понимаешь, что вовлечено в эту партию? — поинтересовался капитан.

— Да, — кивнул хозяин подземелий.

— И Ты тоже? — уточнил офицер у Фины.

— Думаю, да, — ответила она.

— Если Ты победишь, — на всякий случай пояснил Теренс, — Ты сможешь с радостью размазать себя по скалам у подножия этой стены, доставив удовольствие местным диким слинам. А рабыня, связанная её страхом перед компромиссом с твоей честью, не будет стремиться последовать за тобой по выбранному тобой пути. Если победа останется за мной, то Ты примешь моё понимание того, что является честью в данном вопросе, так же, как и рабыня.

— Согласен, — кивнул надзиратель, — даю слово за себя и за рабыню.

— И никакие действия, касающиеся этих вопросов, не должны быть предприняты, пока игра не закончена, — добавил Теренс.

— Согласен, от себя лично и от лица рабыни, — заверил его хозяин подземелий.

— Это можно считать клятвой? — уточнил капитан.

— Это — клятва, — подтвердил надзиратель.

— Клятва Домашним Камнем?

— Самим Домашним Камнем! — разражено добавил Тарск.

— Превосходно, — обрадовался Теренс, и поднял доску вместе с расставленными на ней фигурами и перебросил всё вместе через парапет.

— Эй, Ты что творишь? — возмущённо закричал хозяин подземелий, вскакивая на ноги.

Фина рассмеялась и заплакала.

— У меня нет желания играть сейчас, — сообщил ему капитан. — Возможно, в другой раз.

— Нет, нет! — возмутился надзиратель.

— Надеюсь, Ты помнишь, — усмехнулся Теренс, — никакие действия, касающиеся этих вопросов, не должны быть предприняты, пока игра не закончена.

— Играй! — потребовал хозяин подземелий.

— И не подумаю, — усмехнулся Теренс.

— Ты обманул меня! — в ярости крикнул надзиратель.

Тут даже я не удержалась и радостного крика. Я поняла, что эта партия не будет сыграна никогда.

— Иногда, — развёл руками офицер, — лучше каиссы может быть отказ от каиссы.

— Кажется, Ты победил, — проворчал хозяин подземелий.

— Думаю, что победили мы все, — сказал Теренс, и повернувшись к Андару бросил: — Развяжи её.

Охранник распустил узлы, державшие Фину, и она, не спрашивая разрешения, вскочила и бросилась к хозяину подземелий, рыдая от счастья. Мужчина обхватил её, прижал к себе, в смущении, ярости и страхе. Похоже, он сам не знал, как ему теперь к ней относиться.

— Дженис, — позвал офицер, и я с радостью подскочила на ноги.

— Здесь холодно, — сказал он. — Ты должно быть уже заледенела. И хорошо, что Ты не отстала от нас, а то стражники уже подобрали бы тебя как беспризорную.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

— Возможно, Ты ещё успеешь подогреть мне вина в моих апартаментах, — добавил Теренс.

— С удовольствием, Господин, — поспешила заверить его я.

— Ты же не будешь возражать, если я верну её в подземелья только утром, не так ли? — поинтересовался Теренс у хозяина подземелий.

— Как тебе известно, она должна быть возвращена до десятого ана, — проворчал тот.

Признаться, я не поняла этого замечания. Оно прозвучало так, словно там что-то затевалось в указанное время.

— Это я гарантирую, — пообещал капитан.

— Надеюсь, на этот раз Ты не станешь меня обманывать, — обиженно сказал надзиратель.

— Не отчаивайся, — хлопнул его по плечу офицер. — В конце концов, нельзя же прыгать за смертью каждый день.

— Как мне теперь жить в ладу с самим собой? — с горечью спросил хозяин подземелий. — Моя честь было предана моей же честью.

— Как такое может быть? — полюбопытствовал Теренс.

— Это надо бы у тебя спросить, — проворчал Тарск, — это Ты всё это устроил.

— Ты не терял заключенного, — покачал головой офицер. — Ты спас его. Он был бы убит, если бы Ты не поступил так, как поступил. И этим, защитой узника, сохранением его жизни, Ты следовал присяге путём намного более верным, чем Ты понимаешь.

— Я не уберёг свою присягу, — вздохнул хозяин подземелий.

— Зато друг мой, — улыбнулся Теренс, — присяга уберегла тебя.

— Ещё бы понять, что Ты имеешь в виду, — пробормотал надзиратель.

— Иногда нами движут силы и условия, которые оказываются глубже и шире, чем мы можем понять. Ты поступил так, как велело твоё сердце, и в результате исполнил свой долг более грандиозно, чем это было возможно при любом другом варианте действий.

Хозяин подземелий всё это время не выпускавший Фину из своих рук, озадаченно посмотрел на офицера.

— Полагая, что Ты изменил своей присяге, Ты ошибался, — заверил его Теренс. — Скорее Ты привёл в действие те самые её пункты, которые она подразумевала. Ты думаешь, что смысл присяги в словах, из которых она состоит? Они скорее являются декларацией о намерениях, а смысл присяги спрятан позади значений слов. Можно отречься от слов, но исполнять её в своих делах. Отрицая — исполнить. Отказав — сохранить. И тогда честь порушенная превращается в честь восстановленную. Как часто стремясь сделать одно, мы обнаруживаем, что сделали другое? Как часто нам случается достичь тех целей, которые мы и не планировали достигать? Не Ты предал Домашний Камень Трева. Скорее Ты спас его от позорного пятна на его поверхности, которое чуть было не поставила туда наша продажная администрация.

— Я бы предпочёл вернуться назад в подземелья, — сказал Тарск.

— Всем оставаться на своих местах, — гаркнул чей-то голос.

Мы с Финой немедленно опустились на колени. Это оказался наряд стражников, четыре человека во главе с капралом. Двое из них держали направленные на нас фонари.

— Ах, Капитан, это — Вы, — узнал капрал.

Потом, мужчина взглянул в темноту и присмотрелся к фигуре хозяина подземелий. Один из его подчинённых направил на него свет фонаря.

— И Вы, сэр, — добавил он.

В следующий момент мы с Финой тоже оказались в луче света. Деметрион и Андар стояли у стены.

— Эти рабыни с вами? — уточнил капрал.

— Да, — кивнул Теренс.

— Что-то вы рановато, — подозрительно заметил старший наряда.

— Скоро будет светать, — пожал плечами офицер.

— Все в порядке? — осведомился капрал.

— Да, — заверил его капитан. — У нас всё хорошо.

Капрал пожал плечами и повёл своих людей дальше по предписанному маршруту патрулирования.

Хозяин подземелий наклонился и поднял свой плащ с капюшоном, валявшийся около парапета.

— Господин, — вдруг позвала его Фина. — Мне холодно.

Надзиратель замер с плащом в руках.

— Но ведь меня могут увидеть в городе, — наконец смог выдавить из себя он.

— А я замёрзла, — улыбнулась Фина.

Её господин подковылял к ней и накинул плащ на неё, а потом поднял капюшон и накрыл им голову рабыни. Он не стал закрывать своё лицо. Этим утром ему предстояло вернуться в свои подземелья, пройдя по улицам города таким, каким он был, не пряча лица.

— Вставай, пойдёшь рядом со мной, — сказал он Фине.

— Лучше я буду следовать за Господином, — улыбнулась она.

Хозяин подземелий и офицер Трева крепко обнялись. Надзиратель плакал, не скрывая своих слёз. Затем он встряхнулся и, сопровождаемый Финой, державшейся левее и в трёх шагах позади него, покинул платформу башни.

— Может нам стоит проводить их и присмотреть? — осведомился Деметрион.

— Нет, — отмахнулся капитан. — Теперь в этом нет необходимости.

Тогда Деметрион и Андар, последний подсвечивая путь фонарём, тоже ушли, оставив нас с Теренсом одних на платформе башни.

— Господин, — позвала я мужчину чуть позже.

— Что? — спросил он, выходя из задумчивости.

— А что такого особенного должно произойти в десятом ане? — задала я мучивший меня вопрос.

Офицер задумчиво посмотрел на меня.

— О, Господин, — вздохнула я, — я знаю, что любопытство не подобает кейджере, но я хотела бы знать. Мне надо знать это.

— В десятом ане изменится твоя жизнь, Дженис, — сказал он. — Ты должна будешь покинуть Трев.

— Господин? — не поняла я.

— Ты, и остальные подземные рабыни, в последнее время служившие в подземельях, — добавил Теренс. — Хозяин подземелий принял меры насчёт вас всех, и я тоже предпринял кое-что для него самого, без его ведома конечно. Я прослежу, чтобы Фина осталась с ним.

— А как же Вы сами? — осмелилась спросить я.

— Мне тоже, как и кое-кому из других, придётся уехать, — ответил капитан.

До меня внезапно начал доходить смысл тех приготовлений и мероприятий, которыми так был озабочен в последнее время хозяин подземелий.

— Но как же Вы сможете покинуть город своего Домашнего Камня! — воскликнула я.

— Мы получили известие, — вздохнул он, — что скоро в Трев прибудет делегация Коса.

— А что будет со мной, с Фечей, с Тирой, со всеми остальными, наконец? — спросила я.

— За исключением Фины? — улыбнулся мужчина.

— Да, — кивнула я.

— Вас продадут, — пожал он плечами.

— Продадут? — ошеломлённо переспросила я.

— Конечно, мой маленький товар, — усмехнулся Теренс.

— Не понимаю, — пролепетала я.

— Уверен, это не настолько трудно понять, — сказал он. — В конце концов, тебя, знаешь ли, один раз уже продали.

— Конечно, Господин, — в замешательстве согласилась я.

— Просто в этот раз продана будешь не только Ты, Дженис, — продолжил офицер, — а все подземные рабыни, которые служили там в последнее время. Даже Фина, в некотором смысле, будет продана, выкуплена у города, но я проконтролирую, чтобы она перешла в распоряжение нашего хозяина подземелий. Она станет прекрасным подарком для него. По крайней мере я на это надеюсь.

— А что же с остальными нами? — полюбопытствовала я.

— Вас распродадут в разных городах, — снизошёл он до ответа. — Разбросают друг от друга подальше, а бумаги изменят. Вы исчезнете унесённые на девяти ветрах. Не будет никакой возможности отследить вас.

— Понимаю, — проговорила я.

Конечно, ведь мы видели слишком много, и слишком много знали, а я, несомненно, больше всех остальных. Если бы миссия тех людей в чёрных туниках, что пришли в подземелья, завершилась успешно, то, у меня было немного сомнений в том, что нам всем, скорее всего, просто перерезали бы горло, причём это коснулось бы всех, даже тех женщин, которые вообще не понимали сложившейся ситуации. Эти мужчины были обучены убивать свои цели не задумываясь, не больше, чем иной задумывается и срубленном дереве.

— Ни одна из вас, конечно, не будет продана открыто, — добавил Теренс из Трева. — Мы не будем рисковать этим. Продажи будут осторожными и частными. Это будут продажи пурпурной палатки.

— О-о, — удивлённо протянула я. — Это — большая честь, Господин.

— Что поделать, — усмехнулся офицер, — вы все — товар высшего качества.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— И смотри у меня, — погрозил он мне пальцем, — чтоб твоё выступление в палатке не разочаровало агента покупателя.

— Да, Господин, — пообещала я шёпотом.

— Ты можешь встать, — разрешил он, наконец.

И я поднялась на ноги, тут же обхватив себя руками. Ночной горный воздух был холоден сам по себе, а здесь на открытой всем ветрам башне было особенно зябко. Мужчина подошёл к парапету и уставился на маячившие вдали в предрассветных сумерках вершины гор.

— Это всё из-за того заключённого? — спросила я. — Того крестьянина, ведь так, Господин?

— Он умер там, — кивнул Теренс, — в горах.

— Но Вы же этого не знаете, — заметила я.

— Ни один человек не сможет выжить там в одиночку, — сказал он.

— Быть может, некоторые люди, всё же смогут, Господин, — предположила я.

— Да, — не стал отрицать капитан, — возможно, кому-то это по плечу. И да, моя хорошенькая Земная рабыня, моя прекрасная гореанская рабская девка, это действительно имеет отношение к тому крестьянину. Всё это имеет отношение к нему.

— Может нам пора возвратиться в ваши покои? — поинтересовалась я. — Ведь я должна ещё успеть подогреть вино для вас.

— Пожалуй Ты права, — улыбнулся он.

— Скоро рассвет, — вздохнула я.

— Я буду скучать по тебе, — внезапно признался Теренс.

— И я тоже буду скучать по вам, Господин, — сказала я.

— Здесь у нас больше дел не осталось, — заметил мужчина, повернулся и направился к лестнице ведущей вниз, а я покорно последовала за ним.

Уже спустившись на улицу, мы встретили наряд стражи и выслушали доклад капрала о том, что в Треве всё спокойно. Однако у меня уже не было особой уверенности в этом. Одно я знала наверняка, на верхней платформе этой башни, этим неприветливым холодным утром, когда предрассветная серость только-только начала очерчивать вершины далёких пиков, на моих глазах решался вопрос чести.

Глава 41

Я лежала на животе, на своём матрасе, в доме своего нового владельца. Слезами ручьём катились из моих глаз. Айнур умело прошлась по мне стрекалом. Этим вечером Тима и Тана привязали меня в саду к столбу для наказаний. Другим женщинам, цветам этого сада, приказали собраться, и поприсутствовать при наказании. Моим проступком, как было объявлено остальным цветам, было приближение к стене. Царапины на подошвах моих ног к тому моменту кровоточить перестали, так что их не стали показывать другим девушкам.

— Глупая варварка, — прокомментировала одна из них.

— Они все такие, — заявила другая.

— Зачем её вообще туда понесло? — поинтересовалась третья. — Она же не смогла бы забраться на неё.

Это было верно, что ни говори. Но я и не собиралась забираться на неё, мне всего лишь хотелось прижать руки к её твёрдости и неприступности, знать, что по ту её сторону есть другой мир, и что я хоть немного приблизилась к нему, услышала шум и крики его жизни. Конечно, каждая из нас знала, что там есть мир, изобильный и беспокойный, полный видов, звуков и запахов, бурлящий, активный мир, совершенно отличающийся от этого сада. И я жаждала жить по ту сторону этой стены. Я хотела жить там, где могла бы бежать по улицам в тунике и ошейнике, где могла бы вдоволь напиться воды из нижней чаши фонтана, где могла пробираться сквозь шумную толпу, неся мешок или кувшин на голове, неспособная защищаться от прикосновений мужчин, которые могли бы трогать меня так же легко, как любой мог бы потрепать по холке домашнюю собаку. Я не стала бы возражать против таких знаков внимания, ведь здесь я была даже меньше чем собака. Я была рабыней. Тем более, что это даже лестно. Это подтверждает мою привлекательность. Это говорит: «Ты соблазнительна! Ты волнуешь их! Вы небезынтересна для мужчин! Они не возражали бы против того, чтобы попользоваться тобой, а возможно даже владеть тобой». Мне так хотелось, чтобы мужчины замечали меня, считали меня желанной. Я хотела видеть желание в их глазах, и чувствовать их пыл и страсть. Я хотела, чтобы они поворачивали головы вслед за мной, чтобы провожали взглядами, когда я проходила мимо них по улице. Я хотела, чтобы они задавались вопросом, как буду я выглядеть голой в их собственных ошейниках или на их собственных мехах, у их ног, в их собственности, как я буду служить им, прилагая все свои способности, любым из способов, какого бы они не пожелали. Я жаждала жить с другой стороны этой бесчувственной стены, даже если бы это означало долгим часам надрываться над работой порученной суровым рабовладельцем. Меня не пугали ни подъём на рассвете, ни тяжёлая корзина, ни бег по мрачным улицам на рынок. Я не боялась общих открытых прачечных, где в мелких цементных ваннах можно было бы постирать вещи. Меня не страшили иглы, мётлы, кастрюли, дворы, сараи и кухни. Я была бы благодарна даже за старую драную циновку, брошенную мне на ночь. Лучше сидеть на цепи в лачуге, под плетью бедняка, чем быть цветком в этом саду!

Несомненно, остальные девушки были озадачены тем, как долго и жестоко избивала меня стрекалом Айнур, всего лишь за то, что я подошла к стене. Просто, в отличие от самой Айнур и двух её помощниц, Тимы и Таны, они ничего не знали о высоком, длинноволосом мужчине, приходившем в сад и командовавшим мной, и которому я из страха, но одновременно нетерпеливо и благодарно, отдавалась и служила со всеми отчаянными и непереносимыми потребностями моего тела. Вот только знай они это, не стали бы они от зависти кричать о том, что я должна быть наказана ещё суровее? Насколько же голодны мы были в саду! Порой я спрашивала себя, не мечтали ли многие из нас о том, чтобы их бросили в трюм, к галерным рабам.

Я лежала на циновке, прикованная за левую лодыжку цепью к кольцу, вмурованному в пол поблизости. Будь я сегодня так же прикована к этому кольцу во время периода отдыха, то я не вышла бы в сад, не приблизилась к стене и не столкнулась бы с незнакомцем. Несомненно, для меня было бы лучше, просидеть весь этот день на цепи.

А ещё мне было непонятно, как он попал в сад? Судя по всему, это должно было означать, что он был известен в мажордому или охранникам. Например, было совершенно очевидно, что Айнур его узнала. Я бы даже сказала, что она была слишком хорошо знакома с ним. Это пугало. Интересно, был ли он известен владельцу этого заведения, текущему держателю прав собственности на меня? Я ни разу не видела своего фактического хозяина, но я, с некоторой долей вероятности могла утверждать, что он меня видел. Скорее всего, это именно он находился позади ширмы, когда я была раздета и показана в первый день моего нахождения в этом доме. Впрочем, это, конечно, мог быть агент или мажордом. В общем, этого я наверняка не знала. Я вообще очень немного знала о своём нынешнем господине. Все мои знания о нём можно было пересчитать по пальцам, причём одной руки: имя, то, что он был очень богат, что, как мне казалось, было довольно необычно, для города, занятого, насколько я знала, иностранными войсками. Ещё у него были деловые интересы в работорговле, сельском хозяйстве, а также, я слышала, что он имел некоторое отношение, по крайней мере, к некоторым театрам и театральным труппам в городе. Ещё поговаривали, что его принимали даже, в центральной башне города. Этот город, если я не упомянула об этом раньше, называется — Ар. Управляет им, по крайней мере, номинально, насколько я поняла, Убара, по имени — Талена. А вот фактическое управление, скорее всего, находится в руках военного губернатора, человека по имени Мирон, который носит титул Полемаркос с Коса, или, если более строго, Полемаркос из Темоса, который является третьим по величине городом на острове Кос. Говорят, что он является кузеном Луриусу из Джада, Убару Коса. Мне уже приходилось слышать имя этого Луриуса из Джада в бытность мою подземной рабыней в Треве. Это именно он послал в Трев тот отряд ассассинов. Мой нынешний господин, что интересно, ни разу не проявил ко мне никакого интереса. Фактически, насколько я знаю, этим интересом не могла похвастаться ни одна из других рабынь. Мы, или точнее большинство из нас не могли понять этого. Возможно, Айнур понимала, но она никогда не говорила с нами на эту тему. Да, забыла, зовут его Аппаний, Аппаний из Ара.

— Моя дорогая Гэйл, — услышала я над собой голос Айнур.

Я мгновенно напряглась всем телом, с ужасом ожидая удара стрекала. Она подошла ко мне босиком, как ходит здесь большинство рабынь, мягко ступая по каменному полу. Настолько мягко, что я даже не услышала её шагов.

— Мне жаль, что я вызвала ваше недовольство, Госпожа, — всхлипнула я. — Пожалуйста, не бейте меня снова!

— Ты — всего лишь смазливая маленькая варварка, — сказала она. — Откуда тебе было знать то, что Ты делала? Вот, я принесла лосьон для смягчения кожи на твоей спине. А сейчас лежи спокойно.

— Госпожа? — не поняла я.

— Ага, — хмыкнула она. — Ну что, так лучше?

— Да, Госпожа, — ответила я, чувствуя, как уходит напряжение.

Лосьон приятно холодил мою исполосованную спину.

— Госпожа? — спросила я, напуганная её странным поведением, ещё больше, чем предыдущей поркой.

— Ты не должна была ходить по камням, — сказала Айнур. — Ты же могла повредить свои ноги.

— Да, Госпожа, — вынуждена была признать я.

— А твои ножки должны быть мягкими и соблазнительными, — поучительным тоном добавила она.

— Да, Госпожа, — вздохнула я.

— Ты — девушка сада удовольствий, и должна помнить об этом.

— Да, Госпожа, — сказала я.

— После случившегося, если тебе опять захочется пойти в сад во время периода отдыха, Ты должна сначала спросить моего разрешения, — предупредила женщина, продолжая втирать лосьон в мою кожу. — Это понятно?

— Конечно, Госпожа, — поспешила ответить я. — Простите меня, Госпожа.

— И ещё, если в будущем Ты снова увидишь в саду кого-то, кто, как тебе покажется, может не иметь никакого права там находиться, ты должны немедленно поспешить ко мне и сообщить.

— Да, Госпожа, — кивнула я. — Я сожалею, Госпожа, что я ублажала его.

— Ты — всего лишь маленькая варварка, — повторила Айнур, со странно мягкими интонациями. — Ты не смогла бы по-настоящему ублажить такого мужчину.

— Да, Госпожа, — не стала спорить я.

Конечно, в действительности, ничуть не сожалела о случившемся. Более того, я жаждала этого снова. А также, я была уверена, что смогла доставить ему удовольствие, по крайней мере, не меньшее, чем она. Что бы они тут о себе не выдумывали, но на самом деле, многим мужчинам такие варварки как я нравятся. Они очень хорошо умеют проводить нас по нашему пути. И, кстати, уже давно я научилась определять, когда мужчина был удовлетворён, а когда нет. Те, кто носит ошейник, довольно быстро овладевают мастерством такого определения. Фактически, если они не будут довольны, то мы, вероятно, очень быстро узнаем об этом, получив поцелуй кожи, стрекала, ремня или плети.

— Так-то лучше, не правда ли? — спросила женщина, отстранившись от меня, отложив баночку с лосьоном в сторону и вытирая руки полотенцем.

— Да, Госпожа, — признала я, постаравшись, чтобы мой голос звучал с благодарностью.

— Я скоро вернусь, — пообещала она. — Принесу тебе ужин.

Айнур возвратилась, и я села и с удовольствием поела. То, что она принесла мне, можно было смело называть яством. Возможно, наша старшая рабыня выпросила это у мужчин. Кроме того, у неё с собой была небольшая и не глубокая чашка вина.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарила её я, заканчивая эту трапезу. — Я, правда, ужасно сожалею о своём проступке. Я не хотела раздражать вас или вызывать ваше недовольство. Вы очень добры.

— А теперь, — не обращая внимания на мои извинения, сказала она, — позволь-ка я сниму эти тяжёлые, уродливые кандалы с твоей лодыжки.

Айнур, действительно отомкнула браслет и отложила его, вместе с его цепью соединявшей его с кольцом в сторону. Ключи от таких аксессуаров хранились у неё.

— Ну вот, теперь, Ты можешь ходить, где тебе захочется, — сообщила мне старшая рабыня, но тут же добавила: — В пределах помещений, конечно.

— Спасибо, Госпожа.

Что интересно, в данный момент мы с ней в спальне были одни. Куда-то пропали все остальные девушки, не был даже Тимы и Таны, её вездесущих помощниц.

— Вы очень добры, — повторила я.

— Это — пустяк, — отмахнулась она и легонько поцеловала меня в щеку, после чего собрала посуду и ушла.

Айнур ушла, а я откинулась на спину и задумалась. Мне было не понятно столь резкое изменение поведения старшей рабыни. Я была уверена, что обнаружив меня в руках того высокого, длинноволосого красавца, она почувствовала себя оскорблённой. У меня было мало сомнений относительно того, что он уже захаживал сюда раньше для встреч с самой Айнур. Сегодня в саду она выглядела просто жутко, безумно ревнующей к его вниманию ко мне. Добавим к этому то, что она была унижена на моих глазах, да ещё и при её помощницах. Ещё бы, ведь её поставили на колени и приказали принести сандалии, а завязать эти сандалии поручили мне. Ой не думала я, что подобные оскорбления, такая женщина как Айнур смогла бы забыть столь быстро. Кроме того, у неё, тоже имелись свои потребности, и несомненно столь же сильные, жгучие и жестокие как и любой из нас. Вообще, мне казалось, что жизнь в этом доме, в этом саду, была сплошным огорчением. Иногда, что и говорить, у нас бывали развлечения, в доме или в саду. Кто-то пел или играл, в то время как другие, такие как я, разносили еду и напитки, ухаживая за гостями, в ожидании того момента, когда кого-то из нас не отберут или не назначат служить, как рабыни. Но этого для нас было недостаточно. Разве это не было понятно с первого взгляда на наши шеи? Разве не ошейники были там? Разве эти атрибуты не служили символом того, что в наших животах горели рабские огни? Разве не сами мужчины проследили за тем, чтобы они там загорелись?

Вскоре в комнате, одна за другой, начали собираться остальные девушки. Я украдкой посматривала на них. Под наблюдением Айнур они сдали свои туники и украшения. А через некоторое время появился мажордом со своей обычной вечерней проверкой. Подняв повыше лампу, мужчина проконтролировал, что все мы лежим на своих матрасах, и даже Айнур. Потом он развернулся и вышел, а я услышала как охранник, его сопровождавший, задвинул на место засовы. В этом доме было правило, согласно которому, мы не должны были разговаривать после наступления девятнадцатого ана.

Мне вспомнился высокий, длинноволосый мужчина. Интересно, что он делал в саду? Совершенно очевидно, что он был личностью, известной в этом доме, однако лично я видела его впервые. Как бурно я реагировала на его прикосновения, как повиновалась ему! Как, должно быть, я повеселила его, когда оказавшись в его руках, оказалась полностью неспособна скрыть себя от него. Как хорошо он теперь знал мою рабскую сущность и то, чем я была! Но зачем он хотел знать местоположение тех загонов, в которых меня дрессировали? Какой интерес представлял для него акцент моих похитителей? А ещё он хотел знать, смогу ли я прочитать некое слово, а когда не смогла, продемонстрировал знак, который, конечно, был символом или именем города Ара. Его я уже знала. Он встречался много где, например, на печатях. Но что меня напугало сильнее всего, он хотел знать, не слышала ли я когда-нибудь о рабыне по имени «Дженис», и не была ли я когда-либо в Треве. Думаю, что теперь у меня имелись веские причины для страха. Не стоит забывать, что я была не в той ситуации, когда можно было бы убежать или спрятаться. У меня не было ни малейшего шанса выйти из этого дома, за исключением, разве что на прогулку в сад. Двери заперты, ворота заперты. Вокруг высокие стены и строгие охранники. А главное, я была рабыней. Нет и не может быть ни единого шанса на побег для такой, как я. Я не владела своей собственной судьбой. Она была в руках других, в руках рабовладельцев. Нет, я не боялась. Я была в ужасе!

— Погасите лампы, мои прекрасные сёстры по неволе, — послышался приятный голос Айнур, и лампы одна за другой начали гаснуть.

Этим вечером наша первая девка казалась в отличном расположении духа. Уверена, что эту аномалию смогли по достоинству оценить все мы. В целом, Айнур очень серьёзно подходила к своим обязанностям и была весьма строга с нами. Например, во время осмотра мажордомом мы должны были стоять на коленях строго по линии, наши ноги должны были быть разведены на точно выверенный угол, спины идеально прямыми, подбородки подняты на надлежащую высоту, а руки лежать точно на наших бедрах и так далее. Она никогда не задумывалась и не мешкала с тем, чтобы пустить в ход своё стрекало. В общем, Айнур держала нас в ежовых рукавицах.

Некоторое время я просто лежала в темноте на циновке.

Комната погрузилась в звенящую тишину. Сегодняшний день выпил из меня все силы. А ещё саднила моя спина, даже, несмотря на смягчающий лосьон.

В конце концов, я решила, что у меня не было особых причин для страха. Ведь мужчина ушел, а я осталась в безопасности, в доме, который находится под круглосуточной охраной. Кроме того, что ещё более важно, я наотрез отказалась признать «Дженис», как и то, что когда-либо бывала в Треве. На этом можно было закрыть вопрос.

Вскоре я уже крепко спала. Уверена, что сон сморил меня задолго до следующей проверки.

Глава 42

— Тссс! — услышала я сквозь сон. — Не шуми.

Я мгновенно вылетела из сна. Лежала я на своём месте, на матрасе. Темно. Ночная проверка, судя по всему, давно миновала.

Голос принадлежал Айнур. В комнате полная тишина, нарушаемая только чуть слышным дыхание нескольких цветков, спящих поблизости.

— Госпожа? — удивилась я.

Я по-прежнему лежала на животе. Уснуть на спине так и не получилось. После вчерашней встречи со стрекалом саднила кожа.

— Скрести запястья за спиной, — велела старшая рабыня.

Стоило мне сделать это, и мои руки немедленно стянула двойная верёвочная петля.

— Не шуми, — предупредила меня Айнур.

— Что случилось? — испуганно прошептала я.

— Господин хочет тебя видеть, — чуть слышным шёпотом ответила она.

Признаться, я была поражена, услышав такое. Это что, здесь так было принято, чтобы мужчине приводили его же девушек, втайне от всех, под покровом ночи? Или, это имело отношение к другому бизнесу, тайному, возможно, ночным допросам? Быть может, ему стало любопытно узнать о том, что случилось в саду из первых рук? А что если тот незнакомец был сейчас с ним, и мне предстояло снова предстать перед ним?

— Разве я не должна надеть свой шёлк? — спросила я.

— Пойдёшь, как есть, — сообщила женщина.

Затем Айнур переместилась к моей голове и втолкнула комок ткани мне в рот, быстро закрепив его на месте скрученным шарфом, завязанным узлом на затылке. Изначально небольшой комок, теперь крепко удерживаемый во мне, стоило мне попытаться вытолкнуть его, расширился и заполнил всю мою ротовую полость.

— Тихо, — зашипела на меня Айнур. — Не шуми.

Как будто с таким эффективным кляпом у меня получилось бы шуметь! Даже осмелься я сделать это, меня брали сомнения, что кто-то мог меня услышать.

— Вставай, — скомандовала мне старшая рабыня.

Поднявшись на ноги, я почувствовала её дыхание на моей спине.

— Двигайся, — приказала она, — варварка.

Я почувствовала лёгкий толчок в спину, направлявший меня к двери.

Миновав заранее открытую дверь, я, направляемая её толчками, прошла по главному коридору, затем свернула в арку в стене, прошла мимо нескольких дверей и, наконец, оказалась в небольшой темной комнатке. Стоило нам с Айнур войти внутрь, как дверь позади нас закрылась. Конечно же, это не были апартаменты хозяина!

— Садись, — бросила мне женщина, а когда я села, потребовала: — Скрести лодыжки.

Как только я выполнила её распоряжение, Айнур ловко связала мои ноги. Мгновением позже я услышала характерный звук зажигалки. Оказывается в комнате всё это время присутствовали мужчины. Двое, и оба в масках. Один из них зажёг маленькую масляную лампу, стоявшую на столе. Другой просто стоял у стены. И ещё один предмет бросился мне в глаза. На полу, около стола стоял рабский ящик.

— Вот, эта рабыня, — сообщила Айнур. — Я передаю её вам, Господа.

Внезапно осознав неправильность ситуации, я принялась бороться с наложенными на меня путами. Само собой, без особого толка.

Мужчины не без интереса наблюдали за моими бесплотными попытками освободиться.

Я попытался говорить, но из-под кляпа вылетело только чуть слышное мычание. Всё на что я была способна, это издавать тихие, умоляющие, просительные звуки, стоны страдания и страха.

— У тебя неплохо получилось, рабыня, — похвалил один из мужчин.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила Айнур, а затем, повернувшись ко мне, с ненавистью прошипела: — Не напрягайся варварская шлюха. После сегодняшнего, я всё равно, рано или поздно, нашла бы способ избавить наш сад от твоего присутствия! Как видишь, получилось рано. Даже не мечтай, мелкая грязная рабыня, что тебе удастся снова лежать в руках моего Камилла!

Нетрудно было догадаться, что иногда даже охранников можно было бы подкупить обещанием подарка опасного, соблазнительного, тайного одолжения, или чего-нибудь ещё, тем самым склонив их к сотрудничеству в таких вопросах. Интриги в садах, да и не только в них, а любых в отделениях рабынь, могут быть довольно пугающими.

— Вы только посмотрите на её потуги, — насмешливо сказала Айнур охранникам, привлекая ко мне их внимание. — Один из охранников, этой ночью покидает город, так что все будут думать, что это он украл тебя из комнаты рабынь, несомненно, чтобы снять с тебя твой золотой ошейник.

Я сердито зыркала на неё поверх кляпа. Она что, действительно думала, что меня могли бы украсть только ради моего золотого ошейника?

— А когда я сама вернусь в комнату, дверь за мной запрут. Как ошарашены все будут, как испуганы, завтра утром!

Я снова задёргалась, пытаясь вывернуть руки из пут, но Айнур связала меня на славу.

— Мне повезло, и я была избавлена от необходимости улаживать эти дела, — продолжила она. — Спасибо другим, кого, как выяснилось, Ты заинтересовала. Оказывается, вчерашние события были запланированы заранее, но только этим вечером со мной связался тот охранник, который покидает город этой ночью. Можешь себе представить, с какой радостью я встретила его предложение?

Я бросила взгляд на мужчин. Трудно было прочитать что-либо в их глазах, но у меня уже не было сомнений, что никакие это не охранники. Они вообще не имели никакого отношения к этому дому! И всё бы ничего, но было в них кое-что, что заставляло меня дрожать от страха. Несмотря на то, что я была перед ними раздетая и связанная, эти двое, как мне показалось, не проявляли ко мне никакого чисто мужского интереса, любопытства или желания получить удовольствие, которого можно было бы ожидать получить от такой как я, голой и связанной рабыни. Конечно, я всё ещё отчаянно надеялась, что происходящее, могло бы быть дежурным, просто необычно дерзким случаем похищения рабыни. В этом мире кража рабынь, как нетрудно догадаться, является весьма обычным делом. Среди многих молодых людей похищение рабынь, и даже свободных женщин, из вражеских городов расценивается как своего рода спорт. Работорговцы подходят к этому уже с точки зрения выгодного бизнеса. Именно предотвращение воровства рабынь является одной из основных причин наличия в общественных местах такого количества рабских колец, как и тех колец, к которым рабынь приковывают на ночь в ногах кровати. Я не очень боялась такого воровства, поскольку оно избавило бы меня от скуки и безопасности этого сада. Честно говоря, я бы даже приветствовала перспективу этого, поскольку изо всех сил надеялась, что, рано или поздно, оно принесёт меня в пределы досягаемости господина, который знает, как следует обращаться со мной, и будет делать это смело и властно. Вот только было не заметно, что интерес этих двоих мог лежать в области простого похищения девушек из садов удовольствий, даже таких, которые могли бы представлять необычный интерес, для их собственного дома и для продажи в неком далёком городе, в надежде на получение хорошей прибыли за краденый товар. В данной ситуации, как мне показалось, этих мужчин совершенно не интересовало, красива я или нет. Ну не выглядели они так, как те, кто оценивает добычу с тем интересом, который предполагал бы, что они крали её для себя, как и не было в их взглядах ничего похожего на оценивающий интерес, в котором я заметила бы, что-то вроде предположений относительно того, как я могла бы смотреться перед возможным покупателем или их неизвестным заказчиком.

— Всё, теперь можете паковать её, — сказала Айнур.

Меня подняли и поместили в ящик. Мгновение я ещё сидела внутри, дико озираясь по сторонам, но затем, похититель, схватив меня одной рукой за волосы, потянул назад и вниз, а другой рукой поднял мои лодыжки. В результате я просто опрокинулась на спину. Я было попыталась вывернуться и сесть снова, но я была грубо и бескомпромиссно возвращена на место. Мужчина жёстко удерживал меня на месте за горло и за щиколотки, прижимая к дну ящика. Я заскулила, отчаянно и умоляюще. Какой маленькой и бессильной почувствовала я себя лёжа в этом ящике. На мне быстро затянули ремни и закрыли крышку. Послышалось клацанье запоров. Этот крепкий металлический ящик сам по себе является надёжным устройством безопасности, даже его обитательница не связана. В стенках имелись четыре группы отверстий для пропуска внутрь свежего воздуха. По одной группе в каждой боковой стенке слева и справа от моей головы, и ещё пара аналогично расположенных групп в ногах. Таким образом, куда бы ни положили пленницу головой, те или иные дыхательные отверстия, окажутся около её лица. Кстати, эти отверстия, если повернуть и немного приблизить голову, позволяли выглянуть наружу и, так или иначе, быть в курсе происходящего. Можно ещё добавить, что отверстия были насверлены таким образом, что складывались в курсивный «Кеф», первую букву в слове «кейджера». Именно эта буква, в разных её вариациях, используется в качестве самого распространённого рабского клейма для кейджер. И я сама на своём левом бедре носила точно такую же отметину, оставленную там рабским тавром.

— Закопайте её поглубже! — рассмеялась Айнур. — Бросьте это рабское мясо в самый грязный карнариум!

Я снова, испуганно скуля, отчаянно задёргалась в ящике. Конечно, им не представляло никакой сложности, посреди глубокой ночи, прикопать этот ящик в каком-нибудь глухом месте за стенами города, или утопить его в одном из карнариумов, помойных ям расположенных вне стен, и предназначенных для свалки мусора, фекалий и всех прочих отходов, в том числе вываливания содержимого гигантских чанов из инсул. В такой ситуации, если в их намерения, действительно входило моё убийство, я предпочла бы сначала быть задушенной верёвкой или подушкой, или даже заколотой кинжалом в сердце, быстро и милостиво. Конечно же, им не трудно было бы это сделать. Они ведь были вооружены!

— Прежде чем рассматривать такие вопросы, — отозвался один из незнакомцев, — мы должны удостовериться, что она — именно та рабыня, которая нам нужна.

Я до боли вывернула голову вправо, пытаясь рассмотреть сквозь крошечные отверстия фигуру Айнур.

— Она в точности подходит под описание, — заявила первая девка. — У неё была частная продажа. Она попала в дом в указанное время.

— Некий человек не из этого дома заходил сюда сегодня, — сказал один из мужчин к другому. — Возможно, он с ней говорил.

— Он был с ней в саду наедине, — не скрывая раздражения, сообщила им Айнур. — Несомненно, он говорил с ней!

— Не обязательно, — пожал плечами один из пришлых.

Бывает, что рабовладельцы используют нас молча, не только не разрешая говорить нам, но и со своей стороны не снисходя до общения с нами. Это — очень оскорбительный способ обращения с нами, но он, лучше чем какой бы то ни было другой, лишает нас сомнений в том, что над нами доминируют. Между нами не проходит человеческого общения. Нас просто ставят, нагибают, перекладывают из одной позы в другую. Мы должны повиноваться, ориентируясь на интуицию, на малейшие признаки и жесты. Это помогает нам не забывать, что мы — животные.

— Полагаю, что мы должны исходить из того, что они обменивались словами, — заметил другой незнакомец.

— Не обязательно, — стоял на своём первый. — Иногда бывает забавно обращаться с девкой из сада удовольствий или с высокой рабыней, так же, как если бы она была низкой рабыней, или даже самой никчёмной из обычных рабынь.

Готова предположить, что это его утверждение было верно. Различие между высокой рабыней и её низкой сестрой очень эфемерно, и держится оно только на прихоти господина. Именно он выбирает, когда мы, стоящие на коленях, если можно так выразиться, можем подняться на одну ступеньку выше, или даже сможем ли мы вообще приблизиться к этой к этой ступеньке.

— В любом случае, мы не имеем права рисковать, — заявил второй.

— Конечно, — не стал спорить первый. — Решение принято, и ждать мы не будем.

— Я передала её в ваши руки, — заявила Айнур. — Теперь заплатите мне.

— А почему Ты стоишь? — намекнул один из мужчин.

Рабыня тут же упала на колени, но даже сквозь отверстия я видела, что она не скрывала своего раздражения. Затем она протянула руку, ладонью вверх и потребовала:

— Заплатите мне!

По характерному звону металла, долетевшего снаружи, я поняла, что кто-то из мужчин высыпал из кошелька на руку несколько монет. Айнур, стоявшая на коленях, задрав голову, выглядела очень довольной. Я видела, что её рука, повёрнутая открытой ладонью вверх, вытянута так, как если бы она готовилась поймать упавшие туда монеты.

— Ты уверена, — неожиданно поинтересовался мужчина, — что Ты хочешь, чтобы эти монеты коснулись твоей руки?

— Господин? — не поняла Айнур, но руку резко отдёрнула, словно внезапно дотронулась до чего-то обжигающего.

— Мне-то всё равно, — усмехнулся незнакомец. — Просто я вот подумал, что это могло бы быть не всё равно для тебя.

Рабыня, внезапно, резко, испуганно, спрятала руки за спину. Теперь казалось, что они у неё были закованы в наручники.

Айнур, хотя и была первой среди нас, тем не менее, оставалась такой же девкой из сада удовольствий, как и мы, все остальные. Таким рабыням обычно запрещается даже касаться монет. Причины этого очевидны. Например, получив чаевые от гостя, они могли бы попытаться припрятать их. Затем, они могли бы попытаться стащить деньги у охранников или ещё у кого-нибудь, чтобы использовать их для дальнейших интриг или попытаться влиять на владельцев. Таким образом, рабыни лишены власти, которую деньги могли бы им предоставить, у них не было никакой возможности подкупить охранников, торговцев или кого-то ещё. Фактически, обычно всем рабыням запрещено касаться денег, за исключением разве что определенных ситуаций, вроде похода на рынок или в магазин. В этом доме, как и во многих других, кейджерам, по крайней мере, тем из них, что обитали в этом саду удовольствий, прикасаться к деньгам, было строжайше запрещено. Это могло быть сочтено преступлением, караемым, если не смертной казнью, то, как минимум отрубанием рук. По закону, конечно, рабыне ничего не может принадлежать, даже самый мелкий бит-тарск. Скорее она — та, кто должна принадлежать.

— Нет! — внезапно вскрикнула Айнур. — Я не хочу брать деньги!

— Ну, тогда как хочешь, — пожал плечами мужчина.

Глядя в отверстия, я увидела, как его рука, в которой он, по-видимому, держал монеты, исчезла из моего поля зрения, а вслед за этим послышался звон. Похоже, он ссыпал монеты обратно в кошелёк.

Разумеется, Айнур была в ярости. Но она была рабыней. Причём рабыней столь же беспомощной, как и все остальные. Достаточно был всего лишь чьего-нибудь слова или даже завуалированного намека мажордому, чтобы привлечь к ней пристальное внимание и тщательное расследование. Вот скажем, стоила ли её жизнь того, чтобы хранить эти монеты? Смогла бы она так спрятать их, чтобы их никто не смог отыскать? А может она смогла бы потратить их не рискуя быть узнанной? Кто бы поверил опровержениям рабыни, если бы некий мужчина заявил, что она взяла деньги? Кем были эти незнакомцы? Что если у них имелся доступ к ушам её хозяина? А если они вообще были его агентами?

— С разрешения Господ, — сердито сказала она, — я бы хотела вернуться в спальню.

— Боюсь, у тебя это может не получиться, — усмехнулся один из них.

— Господа? — испуганно переспросила Айнур.

— Думаю, что Ты найдёшь, что охранник запер дверь, как только Ты вышла, — пояснил другой незнакомец.

— Нет! — в ужасе дёрнулась рабыня.

Надо заметить, что дверь не запиралась автоматически. Конечно, когда мы вышли, охранник оставил дверь открытой, то есть это значило, что он вернулся и закрыл её позже, уже после того, как Айнур привела меня в эту комнату. По-видимому, это был тот же самый охранник, который договорился с ней раньше, потом оставил дверь открытой, чтобы она могла вывести меня. Вероятно он подкуплен, и, скорее всего, в настоящее времени, уже покинул дом, чтобы поскорее исчезнуть из города.

— Господа! — попыталась протестовать старшая девка.

Её ужас был полностью оправдан. Теперь она не могла вернуться в спальню. Она была заперта в доме, но вне нашей комнаты. Утром её должны будут найти в коридоре, а это означает неминуемое наказание. За это её могут бросить в пруд с пиявками или скормить слинам.

— Что? — полюбопытствовал один из мужчин.

— Что же мне теперь делать? — растерялась она.

— Ты, конечно, можешь делать всё, что тебе взбредёт в голову, — засмеялся второй, — но я бы на твоём месте, пошёл с нами.

— Вы сами всё это подстроили! — возмутилась женщина.

— Само собой, — не стал отрицать мужчина. — Если Ты останешься здесь, то, логично будет предположить, что завтра тебя казнят, таким образом, разумнее всего для тебя, будет пойти с нами. Правда, в этом случае, Ты оказываешься в нашей власти, а значит, если выяснится, что это не та рабыня, которую мы ищем, если Ты притащила нам не ту девку, и если мы поймём, что Ты либо ошиблась, либо намеренно собиралась нас обмануть, то у нас будет возможность расквитаться с тобой за это.

С наружи послышался горестный стон Айнур.

— Встать, — скомандовал незнакомец. — Наручники!

Уже через мгновение рабыня стояла и повернувшись лицом к двери и держа руки за спиной. Не без удовлетворения я увидела, как на её запястьях защёлкнулись браслету рабских наручников.

— Мы тут, как раз, прихватили плащик для тебя, — сообщил ей другой мужчина.

У Айнур снова вырвался стон. Незнакомец, аккуратно, словно она была свободной женщиной, накинул плащ на её плечи, а затем, на этот раз грубо, повернул её лицом к себе, и не сводя с неё взгляда застегнул крючки. В конце он натянул капюшон плаща на голову рабыни, скрыв тем самым её лицо. Я видела, как в тени капюшона блеснули глаза Айнур. Она смотрела вниз, на рабский ящик, внутри которого по её воле оказалась я. Трудно сказать, могла ли старшая девка разглядеть моё лицо по эту сторону отверстий или догадаться я наблюдаю за ней, но знаю, что в её глазах плескался страх. Один из мужчин открыл дверь и осторожно выглянул в коридор, а затем вернулся в комнату и, вместе со своим товарищем подхватил ящик. Я могла только беспомощно мычать и заливаться слезами. В отверстия я видела, как снаружи мелькнул косяк двери, меня вынесли в коридор. Айнур, я была в этом уверена, семенила чуть позади. Похоже, внешняя дверь оставалась незапертой, ящик не ставили на пол, и я не слышала звука сдвигаемых запоров. Уже через несколько мгновений меня несли по тёмным улицам.

Глава 43

Я лежала на спине, чуть приподняв колени, всё в том же железном ящике. С той лишь разницей, что меня уже развязали и вытащили кляп изо рта. Насколько я понимала, ящик стоял на полу в подвале какого-то дома. А ещё я была уверена, что города мы не покинули. Правда, я понятия не имела, где именно в городе, в каком из его районов, мог находиться этот дом. Впрочем, по правде говоря, даже знай я это, вряд ли эти названия мне хоть что-то сказали. Таща меня сюда от дома моего хозяина, мужчины шли по улицам, освещённым крайне слабо, так что разглядеть что-либо снаружи было практически невозможно. Вскоре, по движениям ящика я поняла, что улицы стали очень узкими, извилистыми и неровными. Один раз за время пути, почти сразу после выхода из дома моего владельца, мужчины зашли в какой-то пустынный внутренний двор и остановились, пережидая пока не пройдёт патруль. Судя по тому, что позже мы больше не сталкивались с патрулями, я рискнула предположить, что принесли меня в район довольно бедный, расположенный далеко от мест проживания знати и богатеев, возможно даже очень опасный, на который город не хотеть впустую тратить свои силы. Наконец, мужчины внесли ящик со мной внутрь какого-то здания. Затем был долгий спуск по винтовой лестнице, подвал, открытый люк в полу, в который опустили ящик.

Прежде чем освободить мой рот от кляпа, один из мужчин сообщил мне, и у меня не было повода не доверять ему, что кричать в этом месте — занятие бессмысленное, поскольку снаружи всё равно никто ничего не услышит. Подозреваю, что именно из-за этой особенности место это было выбрано, для моего хранения.

Я немного поёрзала в ящике, чтобы хоть как-то размять затёкшее тело. Лежать на железном дне этого ящика было тем ещё удовольствием. А из-за тесноты внутри невозможно было нормально двигаться, так что у меня болел каждый мускул! Я слышала, что такие ящики иногда используются для наказания рабынь, но до сего момента мне удавалось избегать близкого знакомства с ним.

Со времени прибытия в этот подвал, меня несколько раз выпускали, всякий раз беря на поводок, из ящика, чтобы покормить, напоить и облегчиться. По окончании этих процедур я снова оказывалась на прежнем месте. Во время одного из таких выходов, с меня сняли золотой ошейник, попросту перепилив его ножовкой. Причём собрали даже опилки, для чего, прежде чем начать пилить, мои волосы собрали в пучок, и подложили под шею шёлковую салфетку. Ошейник и даже опилки имели ценность. Оба похитителя продолжали ходить в масках. Судя по акценту, ничем не отличавшемуся от выговора большинства охранников дома, они были местными, но я не смогла идентифицировать их с кем-либо из знакомых мне охранников. Я решила, что это местные наёмники, а скорее некого вида преступный элемент, бандиты попросту. Слишком хорошо было заметно, что ошейник интересовал их, прежде всего, с точки зрения золота. Впрочем, его всё равно следовало снять с меня, поскольку это была улика, на которой к тому же было выгравировано название дома моего хозяина. Срезав с меня золотой ошейник и аккуратно сложив салфетку с опилками, один из них схватил меня за волосы, и держа мою голову у своего бедра, подтащил меня к наковальне и уложил на неё шеей. Уголком глаза я увидела в руке другого мужчины крепкий округлый железный пруток. Этот пруток был согнут в открытое полукольцо, по форме напоминавшее букву «C». Полукольцо надели мне на шею. С ужасом увидев, занесённую над моей головой тяжёлую кувалду, я закрыла глаза. Последовал точный сильный удар, за ним ещё один, и края прутка сомкнулись, заключив мой шею в кольцо. «C» превратилось в «О». У мужчины отлично получилось заключить меня в это. Столь виртуозное владение молотом, позволяло заключить, что этот мой похититель, мог быть, или, возможно, когда-то состоял в касте Кузнецов. Нечего было надеяться на то, что я, со своими тонкими слабыми пальцами, смогу избавиться от такого ошейника. С тем же успехом можно было бы мечтать о том, чтобы разогнуть звено тяжёлой цепи, которая держала корабль на якоре. Всё, больше я не носила золотой ошейник. Теперь на мне был ошейник попроще, фактически, ошейник, который был не больше, чем согнутым в кольцо куском железа. Впрочем, по закону и по традициям, как в социальном отношении, так и в психологическом, этот ошейник — был самым настоящим ошейником, указывавшим на меня как на рабыню. Более того, он отмечал меня как рабыню самого низкого ранга, или, что более вероятно, как ту, на которую в данный момент, по той или иной причине, возможно, в целях перевозки к месту продажи или чего-то подобного, надели временный ошейник. Есть ещё подобные этому ошейники из железной полосы, разница лишь в том, что вокруг шеи сгибается не пруток, а полоса металла. Обычно они предназначены для тех же целей.

— Не бойся, — усмехнулся один из мужчин. — Даже это с тебя снимут, прежде чем, привязать к твоим ногам груз и сбросить тебя в карнариум.

Это произошло через три дня, с тех пор, как меня принесли в этот подвал.

Ящик стоял так, что сквозь отверстия в его стенке я видела стол, на котором стояла лампа, освещавшая комнату, и сидевшую у стены Айнур.

Едва спустившись в этот подвал и поставив ящик на пол, один из похитителей первым делом, поднявшись на лестницу, закрыл люк и запер его на замок изнутри.

Спустившись обратно и на ходу убрав ключ в свой кошелёк, мужчина подошёл к Айнур, стоявшей в стороне, и сбросил с неё капюшон. Затем, он расстегнул крючки плаща и распахнул его, подержав так некоторое время, разглядывая представшую перед ним красотку. Под плащом на ней были её обычная красная шёлковая безрукавка и шёлковая же Харфаксианская юбка, большой лоскут ткани, скреплённый на левом бедре золотым зажимом. Серёжки, ручные и ножные браслеты, а также браслет с плеча и талмит она сняла и сдала ещё перед вечерней проверкой. Мои украшения, включая даже крошечные золотые сережки, с меня сняли ещё раньше, прежде чем привязать меня к столбу для наказаний. Кстати, обычно, такие ценности на ночь запирают под замок. Никто ведь не хочет, чтобы рабыня, к примеру, попыталась обменять такие вещицы на, как говорят, ласку охранника. Похоже, перед тем, как разбудить меня, под предлогом того, что меня хочет видеть господин, Айнур вышла из спальни и надела свою привычную одежду. Это было бы более безопасно, чем лечь в одежде попытавшись скрыть это под простынями. Во время проверок, как вечерней, так и ночной, Айнур должна была быть столь же обнажёна, как и любая другая девушка. В конечном итоге, она была всего лишь одним из цветков сада удовольствий. Так что лучше бы ей не попадать в ситуацию, когда мажордом решит откинуть её простыню и обнаружит что тело, лежащее под ней, не обнажено.

Наконец, незнакомец столкнул плащ с плеч Айнур за её спину. Её покров мягко спланировал на пол, и лёг горкой позади неё.

— Повернись, — велел мужчина.

Айнур повиновалась, и через мгновение он уже снял с её рук рабские наручники, те, что сам же надел в маленькой комнате, перед тем как покинуть дом нашего хозяина. Браслеты он небрежно бросил в свой поясной кошель.

— Иди к куче соломы у стены, — приказал похититель, — и встань там, в свете лампы.

Когда Айнур встала в указанном месте, подсвеченная огоньком лампы, я поняла, что она необыкновенно красивая женщина. Конечно я знала это и раньше, просто теперь, без её талмита и стрекала, в присутствии мужчин, она показалась особенно привлекательной, и главное, ничем не отличающейся от нас остальных.

— Я могу говорить? — спросила рабыня.

— Нет, — ответил ей один из мужчин.

Да, теперь она, действительно, ничем не отличалась от нас.

— Высокая рабыня, — прокомментировал второй.

— Это было прежде, — усмехнулся первый.

— Она была первой девкой в доме Аппания, — напомнил его товарищ.

— Не думаешь ли, что Ты — по-прежнему первая девка, и что всё ещё находишься в доме Аппания? — осведомился первый у Айнур.

— Нет, Господин, — поспешно ответила женщина.

— И Ты не думаешь, что на твоей голове всё ещё надет талмит? — уточнил он.

— Нет, Господин.

— Считаешь ли Ты себя высокой рабыней? — поинтересовался тот же мужчина.

— Да, Господин, — довольно нерешительно ответила Айнур.

— Нет, не угадала, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — согласилась рабыня.

— А как у тебя с гордостью? — уточнил похититель.

— Я не знаю, Господин, — неуверенно сказала она.

— Если Ты считаешь, что она у тебя есть, то мы быстро вылечим тебя от этой болезни, — предупредил её похититель.

— Да, Господин, — испуганно пролепетала Айнур.

— Мы здесь, знаешь ли рабынь не балуем, — усмехнулся он.

— Понимаю, Господин, — заверила его женщина.

— У тебя есть десять инов, — бросил мужчина, — чтобы раздеться и встать на колени.

Руки Айнур взлетели вверх и бешено дернули концы узла, удерживавшего её рубашку, затем она резко распахнула полы и скинула предмет одежды за спину. Правой рукой она схватила золотой зажим на её левом бедре и, открыв, отбросила вместе с шёлком в сторону. Не успели пройти указанные десять инов, как обнажённая женщина стояла на коленях.

— На спину, — скомандовал один из мужчин, и Айнур моментально завалилась назад, прямо в солому.

А потом началась её служба.

Спустя некоторое, довольно продолжительное время, я услышал, как один из них спросил:

— Ну что, Ты всё ещё считаешь себя гордой?

— Нет, Господин, — выкрикнула она. — Нет, Господин!

Если раньше у кого-то могли быть какие-либо сомнения, то теперь они могли быть окончательно отброшены, Айнур ничем не отличалась от любой из нас. Теперь она однозначно была всего лишь обычной рабыней, оказавшейся во власти властных мужчин.

Это произошло, если не ошибаюсь три дня назад, в первые же минуты после того, как мы прибыли на это место. Всё это время я могла видеть Айнур сквозь отверстия в рабском ящике. Потом она, ошеломлённая, сидела на соломе у стены, подтянув колени и опустив голову, нагая, прикрытая только волосами свешивавшимися спереди. Её руки были подняты над головой, запястьями скрещены и привязаны к кольцу в стене. Похоже, что мужчины отнеслись к ней по-настоящему жестоко, и не выказали ей никакого милосердия. Порой, я даже жалела её, несмотря на то, что это именно из-за неё я сама оказалась в их власти. Начнём с того, что эти мужчины, бандиты в масках, принадлежали к тому сорту людей, что не склонны к нежностям с рабынями. Они были мужчинами того вида, которые предпочитают обращаться с женщиной максимально строго, оказавшись в руках которых мы сразу понимаем, что должны ублажать их и повиноваться без всяких глупых шуток. Но ещё, как мне кажется, их жестокость была обусловлена тем, что она не исполнила должным образом обязанности старшей рабыни, это был ей урок за то, что она не оправдала оказанного ей доверия, за то, что она вступила в сговор, возжаждала золота, предала своего господина. Мимо таких проступков не пройдёт мимо ни один мужчина этого мира. Здесь крайне неодобрительно относятся к подобным рабыням. Она теперь оказалась в их власти, и беспомощна как-либо изменить это. Интересно, что же они сделают с ней?

Я рассматривала её сквозь отверстия в стенке ящика.

В какой-то момент она повернула голову и тоже посмотрела на меня, или, точнее на ящик в котором я лежала. Конечно, я не могла знать, видели ли меня Айнур или нет. Тут многое зависело от того как падал свет. Женщина немного качнула головой, в попытке убрать волосы с лица. Можно было не сомневаться, что она поняла, что я смогла составить себе представление, как минимум по голосам и звукам, о том, что было с ней сделано, и какой форме обращения она была подвергнута. Я сбилась со счёта, сколько раз её доводили до того, что она начинала биться, извиваться и выть от удовольствия, в считанных футах от меня. Её раз разом вынуждали показать себя, продемонстрировать беспомощную и безоговорочно сдавшуюся женщину и рабыню прямо передо мной. Подозреваю, что это было немалым унижением для неё, ведь я для неё было низкой рабыней, всего лишь варваркой. Разве не её только что заставили извиваться и дёргаться передо мной, как самую обычную рабыню для удовольствий в таверне или борделе? Разве это не она пиналась и выла, словно самая низкая кувшинная девка? Но почему они не использовали и меня? Эти мужчины даже не тронули меня. Должно быть её чувства в этот момент были сложными и противоречивыми. Айнур — страстная женщина, и вся её страсть была высвобождена неволей. Подозреваю, что она так же, как все остальные оголодала в этих садах. Часто ли ей везло попасть в руки ее Камилла? Конечно, нет! А теперь она вдруг оказалась во власти властных мужчин, которых можно было сравнить только с грубыми похотливыми животными, использовавшими её часто, долго и беспощадно для своего удовольствия. Думаю, теперь её потребности, были удовлетворены по самое не хочу, да ещё и, как того пожелали мужчины, безжалостно. Но при этом они вырвали из неё её гордость, причём на глазах той, кого она прежде всегда презирала. А ещё не следует забывать, как мучительно было не знать, того, какая судьба её ждёт в недалёком будущем.

Однако и мои чувства тоже были противоречивы. Честно говоря, я завидовала ей, её использованию, и будь у меня возможность, я бы даже попросила этого же для себя самой. Я хотела и могла служить им, но, по неким неясным для меня причинам, мне в этом было отказано. Мои рабские потребности были пробуждены происходящим на моих глазах, но я не могла их удовлетворить. Я готова была на животе ползти к ним и умолять о прикосновении, и даже если бы меня ударили, то и это меня бы не остановило. Но и меня мучил тот же вопрос, что наверное сейчас мучил Айнур. Какова будет моя дальнейшая судьба? Для чего меня принесли сюда, кто заказал моё похищение? Те крохи информации, что были у меня, сложенные из сказанного мне лично, подслушанного из их разговоров, случайно оброненных слов, никоим образом не смягчали моих страхов.

Я рассматривала Айнур сквозь отверстия в стенке ящика. Она отвернула свою голову в сторону. Её золотой ошейник, так же, как и мой был снят. Его перепилили ножовкой, аналогично моему, и даже собрав все опилки на салфетку. Теперь, на горле сидевшей у стены подняв связанные руки над головой обнажённой женщины, красовался простой ошейник, такой же, как и у меня самой, круглый металлический пруток, согнутый вокруг шеи и плотно прилегавший к ней.

Внезапно сверху, со стороны лаза, послышался стук. Не обычный стук. Скорее это был некий код, довольно сложный, причём повторённый трижды. Можно было не сомневаться, что это был заранее оговоренный сигнал.

Мужчины посмотрели на друг друга.

Один из них встал и подхватив плащ, в котором Айнур уводили из дома Аппания, направился ко мне. Когда он подошёл вплотную, в поле моего зрения остались только его ноги. А в следующий момент пропали и они, мужчина набросил плащ на ящик. Видеть я больше ничего не могла. Оставалось надеяться на слух. Скрипнули ступени, другой похититель поднимался вверх по лестнице, ведущей к лазу.

Глава 44

Я в напряжении замерла лёжа на боку, чуть приподняв голову, стараясь не пропустить ни звука из того, что происходило снаружи. Бесполезно. Мужчины разговаривали с вошедшим шёпотом. Я не смогла разобрать ни слова из того, что они сказали.

Один раз в стенку ящика пнули, заставив меня испуганно шарахнуться назад. Очевидно, один из мужчин просто пинком указал на место моего размещения.

— Господа? — услышала я испуганный, просящий голос Айнур.

Судя по всему, подумала я, женщину отвязывали от стены. Потом парой мгновений позже, по тихим щелчкам я заключила, что на неё надели наручники. Потом был шорох соломы, позволивший предположить, что женщину подтянули вперёд и, по-видимому, поставили на колени поближе к ящику. Почему я решила, что на колени? Так ведь в комнате присутствовали свободные мужчины.

В следующий момент, накрытый плащом ящик, развернули и сориентировали моей головой к противоположной стене и ногами к мужчинам. Наконец, плащ сдёрнули, но всё, что я смогла разглядеть в отверстия, это кусочек стены передо мной.

— Закрой глаза, — потребовал голос, принадлежавший одному из мужчин, похитивших меня, и которого я для удобства называла первым.

Само собой, глаза я закрыла и тут же услышала звук отпираемых замков и скрип петель крышки, открывшей им меня, лежавшую на боку, на дне ящика. Чья-то рука погрузилась в мои волосы, заставив задрожать, сжалась и потащила вверх. Меня сразу повернули лицом к стене, то есть в противоположную от мужчин сторону.

— На колени, — приказал всё тот же голос, — спину прямо, голову опустить, глаз не открывать.

Едва я успела занять указанное положение, как почувствовала, что мои руки дёрнули назад, запястья скрестили, и их стянула верёвка. Тем же шнуром были связаны и мои лодыжки.

— Прижми нож к её горлу, — приказал мужчина, который стоял рядом со мной.

Судя по тому, что я не почувствовала стали на своём горле, а Айнур испуганно всхлипнула и заскулила, то, конечно, имелось в виду её горло.

— Вот теперь мы и посмотрим, правильную ли девку Ты нам привела, — сказал один из похитителей, которого я про себя называла вторым.

Судя по голосу, он стоял в нескольких футах позади меня.

— Давай будем надеяться, ради твоего же блага, — добавил он, — что Ты привела именно ту рабыню, которая нам нужна.

— Я попытался это сделать, Господин! — простонала Айнур.

— И Ты не собиралась нас обмануть или предать? — поинтересовался мужчина.

— Нет, Господин! — поспешила заверить его бывшая старшая девка.

— Уверена, что Ты не ошиблась? — спросил второй из похитителей.

— Я надеюсь на это, Господин!

— То есть Ты думаешь, что она — та самая девка?

— Я надеюсь, что это так, Господин! — заплакала Айнур.

— Если это не так, то Ты умрёшь, — предупредил мужчина и, судя по страданию, к которым вскрикнула рабыня, резко дёрнул её за волосы, вынуждая запрокинуть голову.

Я с удивлением почувствовала, как на мои плечи лёг плащ, несомненно, тот же самый, что накинули на Айнур перед тем, как вывести из дома Аппания, и которым только что накрывали ящик. Теперь он свободно ниспадал с моих плеч и прикрывал моё тело. Я чувствовала его складки на своих икрах и коленях. Затем меня, завёрнутую в плащ, выдернули из ящика, повернули и снова поставили на колени, но уже лицом к мужчинам. Разумеется, глаз я не открывала, ведь приказа отменявшего прежнюю команду не поступало. Рабыне не стоить проявлять инициативы в подобных вопросах. Точно так же, я не поднимала головы. Неповиновение нам не позволено. Мы — кейджеры.

— Подними голову, — наконец, приказал мужчина стоявший подле меня.

Я повиновалась, само собой, держа глаза закрытыми.

— Ну что? Она, или нет? — нетерпеливо спросил второй мужчина, обращаясь к кому-то, несомненно, к вновь прибывшему в комнату.

— Открой глаза, — велел мне тот, что стоял рядом со мной, немного позади и слева от меня, вероятно, получил некий знак от посетителя.

Открыв глаза, я обнаружила, что в нескольких футах от меня сидит мужчина, фигура которого была скрыта под тёмным плащом. Капюшон отброшен за спину, но лицо оставалось спрятано под маской, впрочем, как и лица двух других похитителей. Айнур стояла на коленях впереди и слева от меня. Она была раздета и держала руки за спиной, по-видимому, закованные в наручники. Её голова была запрокинута, и безжалостно удерживалась в таком положении за волосы, одним из двоих мужчин, пленницей которых мне не повезло стать. Он присел немного позади и справа от неё. Его левая рука тонула в волосах женщины, держа голову запрокинутой, а в правой поблёскивал нож, прижатый к её горлу. Я снова перевела испуганный взгляд на сидевшего передо мной незнакомца. В этот момент он кивнул.

— Это — она! — довольно сказал мужчина, державший Айнур, и, отпустив волосы рабыни, вложил нож в ножны.

Голова Айнур по инерции мотнулась вперёд. Женщина осела, словно из неё выдернули державший её стержень и задрожала.

— Ты смеешь столь смело разглядывать своего господина, рабыня? — поинтересовался мужчина, стоявший позади меня.

Я мгновенно опустила глаза в пол. Почему он говорил об этом мужчине как о моём господине? Вот уж не думала я, что это мог быть Аппаний из Ара. Или у меня теперь новый хозяин? Или, возможно, подразумевалось, что у нас с Айнур теперь были новые владельцы, но это должны быть те мужчины, которым мы принадлежали бы по праву похищения. И если с Айнур всё более-менее понятно, то, что насчёт меня? Разве я, в этом смысле, я не принадлежала им? Судя по его последней фразе, кажется, нет. Скорее он имел в виду, что я могла принадлежать тому, который появился в этом подвале последним. Выглядело так, что моё подчинение, моё повиновение и всё, чем я была, теперь принадлежало ему. Меня украли они, но, похоже, это он был моим новым господином.

Итак, я стояла на коленях перед ним, в тайном месте, глубоко под уровнем улиц города, связанная по рукам и ногам, с плащом, накинутым на плечи, скрывавшим моё тело. Я стояла неподвижно, практически замерев, боясь шевелиться, чтобы плащ не соскользнул с моих плеч. Не трудно было представить, какой может оказаться реакция этого мужчины, истинного уроженца этого мира, на моё, внезапно обнажённое тело. Я боялась, что его действия, его поступки могут оказаться излишне быстрыми и резкими. Это ведь не прирученные мужчины Земли, это — гореане. Они — самцы, животные, мужчины власти, страсти, насилия, неумеренных желаний, мужчины, которые наслаждаются женщинами, празднуют их каждой клеточкой их существа, которые берут их в свои руки и умело, бескомпромиссно владеют ими и доминируют над ними.

Меж тем незнакомец пристально разглядывал меня, не говоря, при этом ни слова.

Айнур, наконец, решилась поднять голову. Возможно, она, голая и закованная в наручники, завидовала моему плащу. Первый из похитителей по-прежнему находился позади меня, второй был впереди, за спиной Айнур. Оба теперь стояли на ногах.

Мы с Айнур были совершенно беспомощны, точно так же, как если бы были прикованы цепью на рынке, или сидели в крепких клетках захвата.

— Не хотите посмотреть на неё? — осведомился мужчина, стоявший позади меня.

Он наклонился, и его большие руки, легли мне плечи по обе стороны от шеи и сгребли в кулаки края плаща. Достаточно было одного движения, и плащ отлетел бы в сторону. Я испуганно напряглась. Однако сидевший напротив меня мужчина легонько махнул рукой в жесте отрицания. К моему облегчению, руки мужчины, уже готовые сорвать с меня плащ исчезли с моих плеч. Похититель выпрямился.

— Она хорошенькая, — сообщил второй, одобрительно.

Признаться, я не могла понять, почему меня прикрыли плащом. Да, я почувствовала облегчение, но при этом не могла взять в толк, почему его с меня не сняли. Впрочем, мне показалось, что мои похитители были озадачены не меньше меня самой.

Я немного прикусила губу. Я знала, что женщина в такой ситуации должна быть раздета, осмотрена, исследована и оценена по достоинству, как женщина и как рабыня. Теперь же меня пугала перспектива того, что интерес этого вновь прибывшего незнакомца, объявленного моим новым владельцем, имел мало общего с любыми особенностями или свойствами, которыми я могла обладать как порабощённая женщина в неволе. Я боялась, что его совершенно не интересовали такие качества, как красота, ум, характер, индивидуальность или талант. Было очень похоже, что его интерес ко мне мог бы быть намного более зловещим и коварным, не имеющим ничего общего с типичными и очевидными ценностями рабыни.

— Очень хорошенькая! — добавил тот же мужчина.

Меня неплохо обучили тому, как надо демонстрировать свои прелести даже будучи в цепях или в верёвках. Меня научили тому, как следует двигаться на сцене торгов. Но всё говорило о том, что такие мои умения пропадут даром, в присутствии этого нового посетителя.

В отчаянии я подняла взгляд на него, пытаясь прочитать его глаза. Следует понимать, что мы принадлежим рабовладельцам в буквальном смысле этого слова, и что они могут сделать с нами всё, чего бы им не захотелось. Мне оставалось только надеяться, что он будет добр ко мне.

— Она упрашивала нас о своём использовании, — сообщил первый из похитителей, тот, что стоял позади меня. — Может, стоит наказать её?

Я испугалась, но не наказания, а того, что мне показалось, что в глазах мужчины напротив, мелькнуло презрение. Я быстро опустила голову.

— Она — горячая маленькая шлюха, — сказал второй, как мне показалось одобрительно.

Я сердито вскинула голову. Как будто я что-то могла с этим поделать! Он что не заметил, что я была порабощена? И разве это не мужчины разожгли во мне пламя моих потребностей? Разве это не они обнаружили и показали мне мои самые глубокие эротические тайны? Или это не они освободили меня от меня самой? Не они ли, на самом деле, плетью и цепями заставили меня стать тем, чем я стала, самой собой, полной потребностей, голодной и страстной, такой, как была в моих снах? Это ведь они не позволили мне скрывать своё тайное я! Почему же тогда они теперь решили, что могут осуждать меня? После того, как именно они надели на меня ошейник!

— Мы держали её голодной в плане секса, — сообщил мужчина из-за моей спины, — как Вы и приказали.

Интересно, подумала я, поднимая взгляд, почему он это приказал? Но тут наши глаза встретились, и я быстро склонила голову под его жестоким пристальным взглядом. Теперь я смотрела в пол прямо перед собой, испуганно, послушно, кротко, даже не думая о том, чтобы снова поднять голову. Я была рабыней.

Внезапно, спокойно сидевший мужчина встал. Украдкой, не поднимая глаз выше его пояса, я взглянула в его сторону, но он, похоже, больше не обращал на меня внимания. Мужчина сунул руку за отворот своего плаща и вытащил кожаный мешочек, по виду довольно тяжёлый. Было очевидно, что он заполнен монетами. Незнакомец махнул рукой, и кошель, пролетев мимо меня, звякнул в руке первого из наших с Айнур похитителей, стоявшего позади меня. Мужчин даже не счёл нужным пересчитать монеты. Очевидно то, что деньги были переданы ему именно этим человеком в маске, было достаточной гарантией сделки. Вероятно они, в отличие от нас с Айнур, имели некую информацию о том, с кем имели дело. Может эти люди и не знали его лично, но было совершенно очевидно, что они были полностью уверены в его надёжности и в законности его права на проведение определенного бизнеса, по крайней мере, а пределах действия некого рассматриваемого контакта.

— Нам достались ещё два золотых ошейника, — не стал скрывать своей побочной добычи, тот из них, что стоял позади меня.

Вновь прибывший, чуть заметным жестом, показал, что предоставляет им самим распоряжаться столь тривиальными предметами. Теперь можно было не сомневаться, что ошейники пойдут в переплавку. Несомненно, любой из них стоил больше многих рабынь, в том числе меня самой, да, возможно, и больше чем Айнур.

Мы больше не носили золотые ошейники. Мы больше не были девушками из сада удовольствий.

То, что было на наших шеях, отмечало нас как самых низких среди обычных девок.

— А что насчёт этой рабыни? — спросил второй похититель, слегка пнув Айнур, которая тут же испуганно повернулась и уставилась на вновь прибывшего.

Но тот, снова неприметным жестом, продемонстрировал, что его никоим образом не интересует побочная добыча похитителей. Айнур, в диком ужасе и отчаянии, похоже, охваченная паникой, бросилась на живот к его ногам и взмолилась:

— Пожалуйста, Господин, сохраните мне жизнь!

Однако мужчина просто отступил от нее, а, когда она подняла заплаканные глаза, над ней уже стояли оба её похитителя.

— Пощадите, Господа! — зарыдала женщина.

— Ты сыграла свою роль, — развёл руками второй из них.

— У женщины может быть много ролей! — всхлипнула она.

— Что будем делать с нею? — поинтересовался второй мужчина у первого.

— Мы в любой момент можем сунуть её в рабский ящик и оставить у дверей дома Аппания, — задумчиво проговорил первый.

— Пожалуйста, нет, Господа! — взмолилась Айнур. — Моё предательство уже ни для кого не секрет! Меня просто распнут на воротах!

— Вообще-то, тащить её туда через весь город, да ещё приближаться к дверям может быть довольно опасно, — заметил второй.

— Это верно, — признал первый.

Тогда, может быть, будет проще, — предложил его товарищ, — связать её, заткнуть рот и, засунув в рабский ящик, утопить в одном из отдаленных карнариумов.

— Зачем выбрасывать ящик? — удивился первый. — Он денег стоит. Уж лучше, вывести её за город ночью, привязать груз к ногам и сбросить в карнариум так. Она там исчезнет бесследно.

— Да, — согласился второй. — Так действительно, намного лучше.

— Нет, нет, Господа! — заплакала Айнур.

— А рабский ящик мы потом продадим, — заметил первый.

— Правильно, — поддержал его второй, — чего деньги терять.

— Пощадите, Господа! — глотая слёзы, выдавила из себя рабыня.

— С чего бы, рабыня? — полюбопытствовал первый из похитителей. — Ты же предательница!

— Нет, Господин, нет! — запричитала она.

— Как это нет? Ты же предала своего господина, — напомнил ей второй.

— Нет, Господа! Нет! Нет! — вскрикивала Айнур.

— Ты что, отрицаешь слова свободных мужчин? — осведомился второй.

— Я всего лишь покорно прошу Господ дать мне шанс исправить свой проступок, — взмолилась она. — Да, я была предательницей. Я проявила нелояльность. Но я больше никого не предам! Я больше не буду нелояльной! Я извлекла их этого урок. Простите меня, Господа! Дайте глупой, непослушной рабыне возможность искупить её вину! Я больше никогда в жизни не предам господина!

— Кто Ты? — задал ей вопрос первый мужчина.

— Рабыня, Господин! — готовностью ответила Айнур.

— А может, что-то ещё? — уточнил он.

— Ничего больше, Господин, — поспешила заверить его женщина. — Только это, Господин!

— То есть отныне Ты обещаешь хорошей рабыней? — осведомился первый.

— Да, Господин! Да, Господин! — воскликнула она.

— Ну что ж, возможно, тогда мы можем оказать ей милость и перерезать ей горло, прежде чем бросим её в карнариум, — сказал первый из похитителей своему товарищу.

— Нет, Господин! — взвыла Айнур. — Пощадите, Господин!

— А для чего Ты можешь нам сгодиться? — спросил ей второй.

— Для всего, для чего хороша рабыня! — всхлипнула она.

— Но Ты же холодная, — заметил мужчина.

— Нет, — замотала женщина головой, — во мне горит тысяча огней!

— Ты думаешь, что смогла бы ублажить мужчину? — поинтересовался первый.

— Отчаянно и страстно, — заявила рабыня, — всеми способами, которыми женщина может доставить удовольствие мужчине! Я прошу только дать мне возможность доказать вам это!

— А давай-ка отдадим её судьбу в руки другой рабыни, — вдруг предложил второй похититель.

— Нет, нет, нет! — бешено задёргалась Айнур, сразу побледнев как мел. — Не надо, Господин! Пожалуйста, не надо, Господин!

— Так она же была первой девкой у этой рабыни, — напомнил первый.

— Тем лучше, — усмехнулся второй.

— Насколько я в этом разбираюсь, — сказал первый мужчина, обращаясь к Айнур, которая, как мне показалось, теперь вряд ли смогла бы подняться даже на колени, — Ты была бедненькой первой девкой, которая не то чтобы не особенно популярна среди цветов сада, а скорее дико ненавидима всеми теми, кем она командовала. Ещё бы, ведь Ты делала это строго и безжалостно, единолично и деспотично, пользуясь той капелькой власти, что тебе досталась, чтобы удовлетворить своё тщеславие, даруя расположение своим подхалимкам, не отказывая себе в мелочной мести, обкрадывая и злоупотребляя теми, кто тебе не нравились. Помимо этого, Ты ещё и пыталась заручиться поддержкой охранников, и через них пыталась влиять на других, и даже на тех, кто не имеет отношения к дому твоего господина. Твоя мелочность и применение наказаний, основанное на не чём ином кроме как на твоих прихотях и вкусах, были печально известны в доме.

У дрожавшей на полу Айнур, вырвался стон.

— А теперь, злоупотребив своей властью, Ты обманула эту рабыню и предательским образом ради предполагаемой выгоды, передала её в наши руки, тем самым предав и свои обязанности и своего господина.

Скованные за спиной запястья Айнур казались такими маленькими, в стальных браслетах. Насколько беспомощными выглядим мы, будучи связанными!

— Таким образом, лично мне кажется очень правильным то, — заключил первый из похитителей, — что твоя судьба теперь окажется в руках той, кого Ты обманула, и передала в наши руки.

— Не передавайте мою судьбу ей, Господа! — взмолилась Айнур. — Она ненавидит меня. Пожалуйста, не надо, Господа! Ведь я всего лишь рабыня! Я голая и закованная у ваших ног. Пощадите рабыню, Господа!

— Итак, что следует сделать с ней? — спросил меня первый похититель.

Честно говоря, я была поражена тем, что только что произошло. Для меня не было секретом, что Айнур презирала меня. Знала я и о том, что она ненавидела меня. Как догадывалась и о том, с какой охотой она передала в руки этих мужчин, не зная, да и не желая знать с какой целью они меня искали. Она просто хотела убрать меня из сада. Я была уверена, что она с радостью ухватилась за эту возможность избавиться от меня. Уверена, Айнур ничуть не смутило бы, узнай она, что они, по неким причинам собирались просто вывести меня из дома, перерезать мне горло, и бросить в какую-нибудь яму, вроде тех больших карнариумов за стенами города. Она не желала мне добра. Она просто была моим врагом.

— Как Ты смотришь на то, что мы привяжем ей груз к ногам и сбросим в карнариум? — осведомился второй из них. — Или Ты предпочла бы, чтобы мы бросили её в заводь к пиявкам? Можем ещё привязать её к столбу и оставить живьем на съедение насекомым?

Признаться, я была обескуражена. И даже не знала, что им ответить.

Внезапно Айнур, задёргалась и, повернувшись на животе, головой ко мне, посмотрела на меня. В её глазах стояли слезы. Она лежала передо мной ничком на камнях, нагая, закованная в наручники рабыня. Возможно, скрытая под тяжёлым, тёмным плащом, со стороны я выглядела этакой королевой, опустившейся рядом с ней на колени.

Вот только обе наши шеи отмечали совершенно одинаковые кольца металла.

— Если хочешь, мы можем бросить её в горах, — предложил второй мужчина. — Можем оставить её связанной у входа в пещеру ларла.

— Моя жизнь в твоих руках, — заплакала Айнур. — Пожалуйста, милая, любимая Гэйл, моя дорогая, любимая сестра по цепям, быть добра ко мне, прояви милосердие!

Теперь на лбу у Айнур не было её талмита, её символа власти, как не было у неё с собой и стрекала.

— Мне жаль, что я была жестока с тобой! — прорыдала рабыня. — Я сожалею! Мне жаль!

Он больше не была первой девкой. Теперь она была ничем, всего лишь такой же рабыней, как и я сама. Причём довольно соблазнительной. Признаться, сейчас я не видела никакой особой причины, по которой её назначили старшей над нами. Она была ничем не лучше любой из нас.

— Пожалуйста, любимая Гэйл, — повторила женщина, глотая слёзы.

— Она красивая, Господа, — сказал я, неожиданно даже для самой себя. — Вы же не хотите причинять ей боль.

Тот из похитителей, кого я считала первым, поражённо уставился на меня. Вновь прибывший незнакомец, до сего момента не уделявший особого внимание происходившему, теперь повернулся и окинул меня пристальным взглядом.

— Она — твой враг, — напомнил второй похититель. — Просто скажи нам, как убить её?

— Она — всего лишь рабыня, — прошептала я. — Всё чего она хочет, это любить и служить.

— Да, да, — захныкала Айнур, уронив голову и прижавшись к камням мокрой от слёз левой щекой.

— Ты что, не понимаешь? — поинтересовался у меня второй. — Мы предоставляем тебе редкую привилегию. Мы даём тебе возможность, выбрать какой смертью умрёт твой враг. Скорее всего, тебе больше никогда в жизни не представится такая возможность. Насладись своей местью! Пусть она будет сладкой!

Я растерянно склонила голову. Мне не нужно было то, что они предлагали. Я не хотела ничего этого.

— Умоляй, давай! — бросил второй Айнур, и носок его сандалии воткнулся ей в бок, выбив крик боли.

— Моя жизнь в твоих руках, — простонала рабыня. — Позволь мне остаться в живых! Я умоляю о пощаде!

— Как надо к ней обращаться? — спросил второй похититель у Айнур, и она снова вскрикнула, получив ещё один пинок.

— Госпожа! Госпожа! — исправилась она. — Я прошу оставить мне жизнь, Госпожа!

Надо сказать, что меня это удивило и испугало.

Я вдруг стала Госпожой для гордой Айнур!

— Если я должна умереть, пожалуйста, пусть это будет сделано быстро и милостиво, Госпожа, — в отчаянии добавила женщина.

— Говори! — потребовал от меня второй похититель.

— Я — рабыня, Господин, — прошептала я. — Это не моё дело, выбирать и решать, кому и как следует умереть. Скорее мне подобает повиноваться и служить.

Айнур беспомощно лежала передо мной. Всё, что было в ней жестокого и твёрдого прежде, теперь ушло. Передо мной лежала та, кто была не больше, чем рабыней. Жестокость и искусственность были отобраны у неё. Теперь она снова стала такой же совершенно уязвимой, мягкой, нежной и красивой, как любая из нас. Теперь она была не больше, чем беспомощной рабской девкой.

— Итак, что должно быть сделано с нею? — настаивал второй похититель.

Я посмотрела вниз и встретилась с глазами Айнур. Сколько в них было жалобной мольбы. Нет, она больше не была той прежней первой девкой, которую я знала.

— Мы — обе рабыни, Господин, — вздохнула я. — И это — всё, что мы есть. Это — наша судьба и природа. Мы просим позволить нам любить и служить. Именно этого мы желаем, доставлять удовольствие и быть любимыми. Пожалуйста, будьте добры к нам. Пожалуйста, окажите нам милосердие. Мы просим об этом.

— Так что насчёт её? — напомнил о своём вопросе всё тот же мужчина, указывая на растянувшуюся на полу Айнур, и грубо и жестоко, толкая её носком своей тяжёлой сандалии.

— Если она вам не нужна, — пожала я плечами, — просто не причиняёте ей страдания. Если Вы не собираетесь оставить её себе, не оставляйте, но не убивайте. Продайте её. Уверена, Вы сможете выручить за неё хорошие деньги на рынке.

Я не поднимала головы, но буквально кожей ощущала, что взгляды мужчин направлены на меня.

— Я уверена, что она приложит все усилия, чтобы быть хорошей рабыней, — добавила я.

— Она права? — спросил второй похититель, обращаясь к Айнур.

— Да, мои господа, — прошептал та.

— Пожалуй, тогда мы сохраним ей жизнь, по крайней мере, на какое-то время, — вынес свой вердикт первый их них.

Айнур отчаянно задрожала. Мне показалось, что ещё чуть-чуть, и она лишится чувств.

Я и сама необычайно остро чувствовала свою собственную беспомощность и неволю. Трудно не почувствовать этого, когда твои запястья и лодыжки скрещены, связаны и притянуты друг у другу. Я немного приподняла руки, всего-то на дюйм и, немедленно, ощутила, как выбралась слабина шнура, который соединял мои запястья и лодыжки. Я остро чувствовала плащ, накинутый на мои плечи, столь сомнительную защиту моей скромности, под которым я была абсолютно нагой. В руках мужчин была полная и безоговорочная власть и над Айнур и надо мной самой. И это было не просто вопросом их гораздо больших размеров и силы, позволявшим им обращаться с нами, как если бы мы были детьми, позволявшим им делать с нами всё, чего бы им ни захотелось. И это даже не было вопросом просто неумолимости наших пут, отказывавших нам даже в самой бессмысленной попытке защититься или убежать. Скорее это имело отношение к отметинам на наших бёдрах и ошейникам на наших шеях, говорившим всем, что мы были рабынями. Именно это являлось тем, что больше чем что бы то ни было ещё, больше их несравнимая с нашей физическая сила, больше чем бескомпромиссность из верёвок и цепей, делало нас полностью и беспомощно их собственностью.

Второй мужчина склонился над лодыжками Айнур, скрестил их и связал.

— Спасибо, Госпожа, — выдохнула женщина.

Я вздрогнула, увидев, как туго затянули шнур на её щиколотках.

Затем он поставил ноги по обе стороны от её тела и, опустившись на колени, фактически сев на неё верхом, стянул браслеты рабских наручников выше на предплечья и связал запястья женщины шнуром, который также затянул сильнее, чем это реально требовалось. Лишь после этого, он снял с Айнур наручники, убрав в свой поясной кошель. Встав и рывком поставив рабыню на колени, мужчина заткнул ей рот кляпом.

Наконец, я отважилась бросить взгляд на своего нового господина. Незнакомец в маске стоял у одной из стен, и смотрел в мою сторону. Я тут же опустила глаза в пол, опасаясь показаться чрезмерно смелой. Не хотелось бы мне познакомиться с его плетью.

Рабский ящик первый из похитителей, ногой, протолкал мимо меня к подножию лестницы. Железо проскрежетало по каменному полу. В конечном итоге, он оставил ящик неподалёку от того места, где стоял человек в маске, названный теперь моим хозяином. Ящик остался стоять по левую руку от него, но он не обратил на это никакого внимания.

Тем временем второй поднял Айнур на руки. Я успела увидеть глаза женщины и поймать её взгляд, брошенный на меня поверх кляпа. Он отнёс её к лестнице и усадил в рабский ящик. Затем, придерживая одной рукой за лодыжки, а другой взяв её за волосы, опрокинул на спину, фактически согнув в рабский лук. В последний момент я успела перехватить её взгляд. В глазах Айнур застыл ужас. Фактически, ни одна из нас понятия не имела, какая судьба нас ждёт. Конечно, я надеялась, что они оставят её в живых, хотя бы для плети и ошейника кого-нибудь другого, того, кто проследит за тем, чтобы она подверглась идеальному доминированию. Но вот крышка ящика захлопнулась, а замки закрылись. Сквозь отверстия в стенке, насверленных так, чтобы сформировать «Кеф», я могла разглядеть её белевшее внутри лицо.

Вновь прибывший, мой теперешний владелец и двое похитителей, отойдя немного в сторону, обменялись несколькими фразами. Говорили они вполголоса, так что ни слова не долетело до меня.

Закончив разговор, мужчины без видимого напряжения подхватили рабский ящик. На торцах, для переноски, имелись крепкие, кожаные ручки. Они потащили его вверх по лестнице, а когда мужчина, шедший первый, дошёл до верха, он толкнул люк наружу, открыв лаз. А потом, люк снова закрылся, оставив меня в подвале наедине с моим новым владельцем. Ещё некоторое время до меня доносились шаги мужчин, но вскоре затихли и они.

Глава 45

Подумав, я решила, что стоит попытаться очаровать или умиротворить моего нового господина. Пожалуй, надо было бы несмело поднять глаза и, застенчиво посмотрев на него, улыбнуться робкой улыбкой, полной надежды понравиться ему.

Однако стоило мне поднять голову, как…

— Шлюха! — хлестнул меня его в гневный крик.

Я даже опешила от такой его, совершенно мне непонятной ярости. Я просто не могла осмыслить её причины. Почему он так рассержен на меня? Почему он должен быть столь жесток ко мне? В испуге я немедленно опустила голову вниз.

Я всего лишь улыбнулась ему! Что я сделала такого неправильного? Что я такого сделала, что могло так оскорбить его, что привело его в такую ярость?

— Ты дешёвая рабыня и бесполезная шлюха, — прошипел незнакомец.

Его голос звенел от почти невероятной ненависти. Больше я не отваживалась надеяться но то, что он мог бы оказаться добрым. Скорее мне оставалось надеяться на то, что но захочет оставить меня в живых.

— Подумать только, она улыбается мне, — проворчал мужчина в маске, — даже не зная, кто я такой!

Я дрожала от страха, опустив голову и уставившись в пол.

— Подними голову! — бросил он. — Ещё! Выше! Запрокинь назад!

Шея уже болела! Я видела только сырой потолок подвала. Однако вскоре в поле зрения появилась его, нависшая надо мной фигура. Он слегка наклонился и пошевелил ошейник на моём горле.

— Плотно, — прокомментировал мужчина, и в его голосе я уловила высокомерные нотки. — Ты попросила об использовании?

Конечно же, я об этом просила! Неужели он собирался обвинять меня за то, что я была той, кем была, что я стала, такой, какой раньше я была только в тайне от всех, только в моих снах? И разве не мужчин следовало обвинять в этом? Разве это не они освободили во мне рабыню? Неужели он думал, что теперь я, после того, как повстречалась с ней, и рассмотрела в ней свою истинную сущность, могла бы просто так взять и засунуть её обратно в её темницу, где она томилась, пренебрегаемая и отрицаемая? Сможет ли человек только что нашедший себя, снова отказаться от себя? А он не находит, что теперь немного поздно для таких действий. Одно дело никогда не знать себя, притворяться и прятаться, избегать встречи с самим собой, и совсем другое, попытаться забыть себя! Как можно, после того, как встретишь себя, суметь, если можно так выразиться, распрощаться с самим собой? Разве можно спрятаться от правды, попытаться избежать этого? Может у кого-то и получится, выстроить свою жизнь так, чтобы минимизировать возможность изучения этого, по крайней мере, явно, лицом к лицу, в полностью силу. Но как только человек увидел это, нельзя просто сделать вид, что Ты этого не видишь. Нельзя разлучиться с этим. От этого нельзя отречься. Заклинания не могут восстановить ни девственность, ни невежество. И, помимо этого, я полюбила свой пол, свою правду. Я готова мёртвой хваткой вцепиться в это, но не отдать никому и никогда. Никто не сможет отнять этого у меня. Я наслаждалась тем, что была женщиной.

Мужчина сгрёб левой рукой плащ на моём горле и, удерживая меня за него, правой трижды наотмашь ударил меня, сначала с ладонью, потом тыльной стороной по другой щеке, и снова ладонью. Моя голова моталась из стороны в сторону.

Я была ошеломлена. Мои щёки горели. Во рту стоял привкус крови.

— Да, — сердито выплюнул он, — Ты поползёшь к любому мужчине как рабыня.

Вдруг он, дав выход своей ярости, сорвал с меня плащ, оставив меня перед ним совершенно обнажённой. Я буквально кожей чувствовала, как его оценивающий взгляд скользит по моему телу.

— Да, да, — проворчал мужчина. — Ты — рабыня! Рабыня! Это то, что Ты есть — рабыня! Неудивительно, что такие бесполезные, маленькие штучки вроде тебя приносите хорошую прибыль на невольничьих рынках!

Затем он толкнул меня на пол. Завалившись на бок, я закрыла глаза и замерла, боясь даже пошевелиться. Я услышала, что незнакомец отошёл в сторону и роется, по-видимому, в своём мешке. Вдруг в комнате оглушительно хлопнула рабская плеть. Стон отчаяния вырвался у меня помимо моей воли. Я напряглась всем телом, почувствовав, что он подошёл и стоит около меня.

— Пожалуйста, будьте добры ко мне, мой Господин, — взмолилась я.

— Варварская шлюха! — пророкотал надо мной его голос. — Земная рабыня! Земное рабское мясо!

Получается, что он знал, что я не была уроженкой этого мира. Впрочем, возможно, он понял это по моему акценту. Однако я всё же не была уверена в этом. Не могло ли случиться так, что он заранее знал об этом?

Когда он сказал мне свои первые слова, я сразу была озадачена тем, что услышала, но у меня не было времени анализировать. Сейчас меня охватило непонятное беспокойство.

Теперь, прожив несколько месяцев на этой планете, я намного больше знала о тонкостях разнообразных акцентов языка моих владельцев. Я просто вынуждена была изучить это, чтобы уметь лучше повиноваться, чтобы лучше понимать то, что от меня требовалось. Его акцент не был похож на говор местных охранников, тех с которыми я сталкивалась в доме Аппания, как не имел он ничего общего ни с акцентом моих из похитителей, ни жителей Трева. Скорее его выговор напомнил мне мой собственный, более ранний акцент этого языка. Я не имею в виду акцент оставшийся от моего родного, английского языка, который, конечно, всё ещё влиял на то, как я говорила на местном наречии. Говоря о более раннем акценте, я подразумеваю тот, который был привит мне при первоначальном изучении языка. Как давно это, теперь кажется, было. Однако моя речь за месяцы, проведённые вне загонов, значительно изменилась, сначала под сильным влиянием общения в Треве, а за прошлые недели, несомненно, подверглась корректировке говора непосредственно этого города.

Плеть хлопнула снова, прямо над моей головой. Её строгий, острый, громкий звук, подобный выстрелу из огнестрельного оружия, отразившись несколько раз от стен, казалось, заставил звенеть воздух в подвале.

Сказать, что я была напугана, это не сказать ничего! Я была в ужасе! Как же мне не хотелось вновь почувствовать это на себе!

Я напряглась всем телом, ожидая самого худшего. Но удар так и не упал на меня.

— Ты поползёшь к ногам любого мужчины, — презрительно проворчал он. — Ну так ползи теперь, шлюха, и к моим ногам тоже!

— Но я же связана, — простонала я, — по рукам и ногам!

— Ползи! — рявкнул мужчина.

Я, как могла, старательно извиваясь, по дюйму, царапая кожу о шершавые камни, начала сдвигаться к нему.

— Ах Ты медлительная шлюха! — обругал меня он, и плеть снова выстрелила над моей головой.

— Простите меня, Господин! — вскрикнула я.

Наконец, я добралась и легла на бок у его ног. Мне пришлось выворачивать голову, чтобы дотянуться губами до его сандалий. Но когда оставалось совсем чуть-чуть, мужчина отступил от меня, сердито фыркнув.

— Ты ещё не у моих ног, не так ли? — осведомился он.

— Простите меня, Господин! — простонала я, снова дюйм за дюймом, ерзая на боку по полу, поползала в его сторону.

Однако на сей раз, он схватил меня за лодыжки и опрокинул на живот. Мои ноги, согнутые в коленях и привязанные к рукам, теперь оказались подняты вверх. Я увидела, как слева, прямо рядом с моей головой на пол, раскинув ремни, легла плеть. И сразу за этим послышался характерный шорох, с которым нож покидает ножны. Я заледенела. Владелец может делать со своей собственностью всё, что ему захочется. Мне даже думать не хотелось о том, что сейчас могло произойти. Но даже если он не собирался причинить мне вреда, лучше было не шевелиться, особенно не делать резких движений, чтобы не напороться на его нож случайно. В следующий момент я почувствовала его руку сомкнувшуюся на моей левой лодыжке. Лезвие, очевидно бритвенной остроты, быстро и ловко, чиркнуло по шнуру на моих ногах, и их словно пружиной разбросало в стороны. Теперь я лежала на животе, головой от него, а мои освобожденные ноги были широко расставлены. Клинок вернулся в его ножны, а плеть в его руку.

Мужчина встала передо мной, а потом отступил немного назад. Он молчал.

Можете мне поверить, здесь меня быстро отучили от невнимательности, команды, которая была мне отдана, никто не отменял. Помнила я и то, что мужчины, такие как он, когда дело касается женщин находящихся в их власти, особой терпеливостью похвастать не могут.

Теперь, упираясь в пол коленями, ползти стало легче.

— О, теперь ползти к ногам мужчины у тебя получается быстрее, — принялся глумиться он.

Да, теперь мне было легче, но отнюдь не легко. Мои руки по-прежнему были связаны за спиной. Наконец, я достигла своей цели и прижалась губами к его ногам.

— Вот теперь Ты можешь попросить о своём использовании, — сообщил мне мой новый господин.

— Я прошу использования, — тут же отозвалась я, остро ощущая тот факт, что мои щиколотки теперь были свободны.

— Почему Ты просишь об использовании? — полюбопытствовал мужчина.

— Я боюсь плети, — призналась я.

— А если бы Ты не боялась того, чтобы я ударю тебя ей? — уточнил он.

— Я всё равно попросила бы об этом, — ответила я.

— И даже не зная, кто я? — спросил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Шлюха и рабыня! — в ярости прорычал незнакомец.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

— Ты никчёмная, — выплюнул он. — Ты для меня непередаваемо презренна!

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— И я всегда знал это, — неожиданно добавил он.

— Господин? — вскинулась я.

— С самого начала! — раздражённо буркнул мужчина.

— Господин?

— Земная шлюха! — выплюнул мужчина.

— Да, Господин! — согласилась я.

Я была ошеломлена мелькнувшим дежа-вю. Где, когда я могла слышать этот голос прежде?

— На колени! — скомандовал он. — Подними голову!

Его глаза, сверкнувшие в прорезях маски, пугали своей жестокостью.

Плеть, ремни которой были намотаны на рукоять, замерла прямо перед моим лицом. Не мешкая ни мгновения, прижалась к ней губами в страстном поцелуе. Как же давно это было! Сколько воды утекло с тех пор, когда я вот также стояла перед ним на коленях! Сколько дней минуло с того момента, как я впервые поцеловала эту плеть!

— Я люблю Вас! — воскликнула я. — Я люблю Вас, мой господин!

— Ты узнала меня, не так ли? — осведомился мужчина.

— Да, Господин! — не в силах сдерживать эмоции крикнула я.

Как я могла осмелиться солгать моему Господину. Теперь я знала, кто стоит передо мной, и мне даже не надо было заглядывать под его маску, я знала, чьё лицо я увижу под ней! Ну и что я по-прежнему не знаю ни его имени, ни его города. Мне достаточно было знать то, что говорило мне о нём моё сердце, то, что он был моим Господином. Это был тот, чья плеть первой прижалась к моим губам в этом мире!

Уже в следующий момент мужчина сорвал маску со своего лица и, отбросив её в сторону, вперил в меня свой взгляд. Но насколько же жестоки были его глаза!

То, что он носил маску, заставляло меня предложить, что он не хотел, чтобы я узнала его. Оставалось надеяться, что своим признанием в том, что я это всё же сделала, я не поставила под угрозу свою жизнь. Но он должен был знать об этом! И я не посмела бы лгать ему. Это был мой Господин!

Но сколь ужасен был для меня его гнев!

— Я люблю Вас! — повторила я.

— Лгунья! — крикнул мужчина в бешенстве.

— Нет, Господин! — попыталась протестовать я, но ответом мне был только его, сверливший меня, ненавидящий взгляд. — Вы — мой Господин! Вы всегда были моим Господином!

— Лгунья! Обманщица!

— Нет, Господин! — всхлипнула я.

— Но, по крайней мере, в одном Ты сказала правду, — добавил он.

— Господин? — не поняла я.

— Я про то, что теперь я — твой господин, — объяснил он, но почему его голос казался дрожащим от переполнявшей его ужасной угрозы?

— Рабыня рада! — заверила его я. — Она просит позволить ей служить господину!

— Насколько же Ты умна, — покачал мужчина головой.

— Я не прошу вас о том, чтобы Вы хоть немного любили меня, — сказала я ему. — Я всего лишь прошу, чтобы Вы разрешили мне быть вашей беспомощной любящей рабыней, односторонне, без всякой надежды даже на минимальную взаимность!

— Ничего удивительного в том, что при твоём-то уме, Ты так быстро изучила язык, и настолько быстро и хорошо впитывала в себя всё, что преподавали тебе на уроках в загонах.

— Но мне же отлично дали понять — с горечью напомнила я, — что изучить язык моих владельцев следует как можно быстрее. Никто не хочет быть избитым. И разве можно обвинять меня в том, что рабыня, жившая во мне, оказалась намного ближе к поверхности, намного нетерпеливей, намного менее подавленной, чем у некоторых других.

— Ты принадлежишь ошейнику, — усмехнулся господин.

— Да, Господин, — признала я.

— Как хорошо Ты выглядишь стоя на коленях связанной.

— Спасибо, Господин.

— Это то, чему Ты принадлежишь.

— Да, Господин.

Мужчина продолжал сверлить меня взглядом. А я никак не могла прочитать его глаза и его лицо. Вдруг сбросив витки ремней плети и нагнав на меня страху, он затем снова, медленно намотал их на рукоять, заставив меня облегчённо выдохнуть.

— Я должна быть выпорота? — дрогнувшим голосом спросила я, но, так и не дождавшись его ответа, призналась ему: — Я не ожидала снова увидеть господина.

— Как и я сам, рабыня, — пожал он плечами.

— Так это всего лишь совпадение, — спросила я, — то, что именно я оказалась той, кого принесли сюда и передали в вашу власть?

— Ничуть, — покачал головой мужчина. — Именно ради того, чтобы найти тебя, я прибыл в эту часть мира.

Я посмотрела на него, с удивлением и радостью.

— Господин искал меня? — уточнила я.

— Да, — кивнул он.

Значит, подумала я, он мог разделять некоторые из моих чувств к нему. Неспроста же мужчина предпринимает столь долгие путешествия в этом опасном мире.

— И Вы проделали столь неблизкий путь ради того, чтобы приобрести меня, — робко проговорила я, и не дождавшись его ответа, призналась: — Я всё время боялась, что не интересую Господина.

В памяти всплыло то пренебрежение, презрение и жестокость, с какими он обращался со мной в загонах. Мне казалось, что из всех тамошних охранников, именно он был тем, кто презирал меня больше других, кто относился ко мне с самым наихудшим пренебрежением.

— Ты — ничто, ничтожная шлюха, — бросил он.

— Да, Господин, — с удовольствием согласилась я с ним.

— Ты узнаёшь мой акцент? — поинтересовался мужчина. — Он кстати, мало чем отличается от твоего собственного.

— Я смогла узнать его, конечно, — ответила я. — Но какому месту он принадлежит, я не знаю.

— Это — косианский акцент, — пояснил он. — Твоё произношение, несмотря на влияния твоего варварского языка, и других говоров на него наслоившихся, в основном — тоже косианское. Просто именно там тебя начали учить гореанскому. Тебя дрессировали в рабских загонах, в столице Коса, в Тельнусе.

— Да, Господин, — сказала я.

Впервые за всё время нахождения на этой планете, я услышала название того места, где располагались загоны в которых меня обучали. Оказывается, они находились в городе Тельнусе, на Косе, который, как я уже к этому моменту знала, был островом.

— Произошла большая война, — продолжил господин, — между Косом и его союзниками с одной стороны, и Аром, оставшимся практически в одиночку с другой. Победа досталась Косу, однако по различным причинам, и прежде всего, из-за сделанной ставки на наёмные войска, известные своей ненадёжностью и непостоянством, считается, что стабильность этой победы не гарантирована. Ты знаешь, в каком городе Ты находишься?

— В Аре, — ответила я.

Конечно, я знала это. Как знала и о его оккупации и трудностях возникших в связи с этим, хотя мы, живя за высокой стеной сада были хорошо защищены от последствий этого.

— Но, не думаю, что тебе известно, — заметил он, — что Ар, во время этой войны, был предан изменниками, засевшими на самых высоких постах.

— Нет, Господин, — признала я.

— Не случись этого предательства, очень сомневаюсь, что у Коса были хотя бы малейшие шансы на успех, — добавил мужчина. — Поэтому, в первую очередь было необходимо лишить Ар компетентного руководства.

Сказав это, он надолго замолчал.

— Господин? — окликнула я его, выводя из задумчивости.

Признаться, я надеялась услышать продолжение истории, но, похоже, он уже почувствовал, что уже и так поведал мне больше, чем того хотел.

— Не легко было найти тебя, — сменил он тему. — Твоё местонахождение пытались скрыть, и это почти получилось. Что интересно, ключ к разгадке прибыл, если можно так выразиться, с другой стороны, от тех, кто поддерживает Ар, или, возможно, лучше было бы сказать, со стороны тех, кого подозревают в поддержке Ара, и чьи действия держат под пристальным наблюдением, хотя сами они об этом не подозревают.

Честно говоря, я очень немногое поняла из того, о чём он мне только что рассказал.

— А мы должны говорить о таких вещах, Господин? — осторожно поинтересовалась я у него.

— Ты же не знаешь своей роли в этих событиях, не так ли?

— Нет, Господин, — согласилась я, — но я не думаю, что она важна.

— Иногда, — усмехнулся господин, — важен даже тихий шелест листа, шелохнувшегося на ветру. Иногда особое положение зерна упавшего на песок может иметь архиважное значение.

— Любите меня, — попросила я.

— Любить тебя? — опешил мужчина.

— Пожалуйста, — сказала я.

— Что-то я не понимаю тебя, — покачал он головой.

— Разве Вы не затем прибыли из такой дали, возможно, пройдя через полмира, чтобы найти меня? — спросила я, и потупившись под его пристальным взглядом, добавила: — Теперь Вы нашли меня. Я ваша.

— Я знаю, что Ты моя, — пожал плечами мужчина.

— И Вы можете делать со мной всё, что захотите, — напомнила я.

— И это я знаю, — усмехнулся он.

— Я прошу, чтобы Господин, сделал со мной, всё, чего бы ему ни захотелось, — добавила я.

— О-о? — протянул мужчина.

— Да, Господин.

Но он остался стоять на прежнем месте, лишь горькая усмешка исказила его лицо.

— Я люблю Вас, — призналась я.

— Лгунья! — внезапно сорвался он на крик. — Лживая шлюха.

Я опустила взгляд в пол. Меня охватило ощущение своей полной беспомощности. Ну как я могла заставить его поверить мне? Как мне убедить его в подлинности моих чувств? Чем я смогу доказать ему, что была его, полностью, в самом прямом, полном и лучшем смысле этого слова, как женщина и как любящая рабыня?

Тогда, не спрашивая его разрешения, я опрокинулась перед ним на спину, уложив связанные запястья под слегка выгнутую поясницу и немного приподняв левое колено. Это было одно из тех положения, в которых, как мне преподавали, следовало ложиться перед мужчиной.

— О-о, — насмешливо протянул он. Я смотрю, Ты — смелая рабыня.

— Так накажите меня, — предложила я, — если Вы недовольны.

Это тоже было высказывание, которому меня научили в загонах.

— Когда-то я мечтал, — вдруг признался мужчина, — увидеть тебя лежащей передо мной подобным образом.

— О, Господин, — простонала я, — я действительно люблю Вас!

Однако ответом мне стал лишь его насмешливый взгляд полный презрения и скепсиса.

— Даже если Вы мне не верите, Господин, — прошептала я, — не берите это в голову. Я перед вами, я ваша рабыня. Просто пользуйтесь мной в своих целях. Я готова служить любым желаниям своего Господина.

Я чувствовала, как его присутствие распаляло во мне желание, подавляя мой разум. Всё моё тело, казалось, горело в огне. Мне стало жарко. Моё тело само тянулось к нему. Я была мокрой, как текущая рабыня.

— Я не мужчина твоего мира, — усмехнулся он.

Я лежала перед ним, готовая и нетерпеливо ожидающая своего покорения. Я хотела почувствовать ошеломление страсти, хотела быть унесённой в восторженное безумие, я жаждала быть любимой, почувствовать на себе его потребности и желание.

— Неужели Вы думаете, что я хочу терпеть вялую нежность прирученных мужчин? — простонала я. — Вы же отлично знаете, чего я хочу и в чём нуждаюсь! Вы знаете, что я нуждаюсь в Господине!

— Знаю, — заверил меня мужчина. — Но меня послали сюда вовсе не с целью приобретения рабыни для моего личного удовольствия.

— Вас послали? — удивлённо переспросила я. — Сюда?

— Да, — кивнул он.

— Зачем? — спросила я.

— О-о, — протянул господин. — Я приехал сюда и по моему собственному желанию тоже.

Память тут же услужливо подсказала, какую ненависть он испытывал ко мне.

— Господин? — не выдержала я повисшего молчания.

— Не думай, что я не хотел ехать, — сказал он. — Нет. Было много других, кто также смог бы опознать тебя, но кто не испытывал желания покидать свои дома. Но именно я вызвался выполнить это задание.

— Кто смог бы опознать меня? — не озадаченно повторила я.

— Да, — кивнул он.

— Я не понимаю, — пролепетала я.

— Уверен, у тебя есть идеи о том, почему меня послали сюда, — усмехнулся мужчина.

— Нет, — растерялась я.

— Неужели Ты, действительно, ещё не догадалась, с какой целью я прибыл сюда? — осведомился он.

— Нет, — ответила я.

— Чтобы убить тебя, — сообщил мне мой господин.

Глава 46

Я замерла, лёжа на полу и чувствуя, как покрываюсь холодным потом, ошарашенная внезапно свалившейся на меня информацией.

— Ты знаешь, конечно, почему тебя продали в Трев, — сказал он, отвернувшись от меня.

— Нет, — выдавила я из себя.

— Подошла бы любая, в ком обнаружились бы требуемые качества, — заговорил мужчина снова после долгого напряжённого молчания, — но они купили именно тебя. Им нужен был кто-то, кто следил бы на узником, при этом оставаясь совершенно неосведомлённой в делах нашего мира. Некто зависимый, невинный и наивный, способный исполнять тюремные обязанности, освободив, тем самым, от той ответственности свободных мужчин, и, таким образом, сведя к минимуму контакты пленника с окружающим миром. Короче, им была нужна рабыня. Кто ещё может быть лучше ограничен и контролируем, особенно по сравнению со свободными людьми? Причём им нужна была такая рабыня, у которой вряд ли возникли бы какие-либо отношения, обусловленные её жизнью до ошейника. А ещё эта рабыня должна была быть полностью неосведомлённой в делах нашего мира, от которой логично было бы ожидать, что она не будет участвовать ни в каких делишках, вроде торговли, предложения или принятия взяток и так далее.

Мужчина зло швырнул плеть в солому. Признаться это напугало меня. Уж лучше бы он оставил её в руке. После того, что я услышала, она казалась мне меньшим злом.

— У Коса есть свои источники информации, — продолжил он. — Они-то и доложили, что узник сбежал. Это было давно. Нетрудно догадаться, да это почти бесспорно, что он будет стремиться вернуться в Ар. А его присутствие в городе может значительно изменить расклад сил. Кроме того, есть некая причина полагать, что уже сейчас он может быть в городе.

Признаться, я с трудом понимала, что он мне говорит.

— Странно, — проговорил мужчина, — говорят, что он не сознаёт самого себя. Похоже, это результат какой-то травмы или раны. Возможно, частично из-за последствий этой травмы, его теперь невозможно узнать. Короче говоря, в настоящее время всё выглядит так, что он сам не знает кто он такой, и при этом остаётся не узнанным другими.

Наконец он повернулся лицом ко мне.

— А вот Ты, — ткнул он в меня пальцем, — конечно, сможешь моментально опознать его. Ведь Ты часто видела его в Треве. Именно он был заключенным номер Сорок один, в коридоре безымянных узников, в подземельях Трева. Эти сведения получены прямо из администрации Трева. Фактически, Ты — теперь одна из очень немногих людей, которые смогли узнать его, и единственная, чьё местонахождение стало известно.

Мужчина сделал пару шагов ко мне. Я поднялась на колени, испуганно глядя на него и пробуя на прочность путы на запястьях.

— Ты, конечно, могла бы предположить, — продолжил он, — что тебе сохранят жизнь, чтобы Ты могла бы идентифицировать того человека для Коса, чтобы мы затем смогли бы исправить оплошность допущенную в Треве, удалив его с игровой доски, этот вариант был рассмотрен, однако отклонён. Дело в том, что Ты — рабыня, а он — свободный мужчина. При таком раскладе тебе нельзя доверять его опознание. Конечно, Ты будешь подозревать, что твоё слово для него будет равнозначно смерти. Значит, велика вероятность того, что Ты сделаешь вид, что не узнавала его, даже если это будет он. Кроме того, Ты показала себя достаточно умной женщиной, чтобы понять, что сразу после этого опознания, твоя жизнь не будет стоить ничего, потому как, что сторонники Коса, что сторонники Ара, узнав о том, что Ты сделали, и, в частности, потому что Ты — рабыня, могли бы покончить с тобой без лишних сантиментов. Особенно неприятной оказалась бы для тебя встреча с кем-нибудь из Ара. Я думаю, тебе как рабыне, и самой хорошо известно какое наказание ждёт несвободного человека, за нанесение вреда, любого прямого или косвенного, свободному человеку.

Вот последние его слова я поняла более чем хорошо, и задрожала.

— Вижу, что знаешь, — кивнул господин. — И теперь встаёт ребром вопрос того, что сможешь опознать его для других, для тех, кто Ар поддерживает. Опасность этого была признана чрезмерной. Надеюсь, Ты понимаешь, что подполье Ара оказывающее сопротивление его оккупации, в частности группа бандитов под названием Бригада Дэлька, состоящая главным образом из ветеранов кампании в дельте Воска, не должно определить его местонахождение. Он может быть использован, даже в его текущем состоянии, как символ сопротивления.

Мне сразу вспомнился тот мужчина в саду, и его, так напугавшие меня вопросы. Теперь я не сомневалась, что он не был в союзе с косианцами.

— Соответственно, — заключил он, — исходя из информации, оказавшейся в распоряжении Коса о твоём предполагаемом местонахождении, меня и послали в Ар, чтобы устранить данную возможность.

Я с трудом поднялась на, подгибающиеся от страха, ноги, и отступила от него.

— Нет у тебя ни единого шанса на спасение, — сказал он мне, когда я почувствовала, что моя спина упёрлась в стену.

— Зачем же тогда нужно было требовать, — спросила я, — чтобы я ползла к вашим ногам, умоляя об использовании?

— Я слишком давно хотел увидеть, как Ты это делаешь передо мной, — признался мужчина.

— А я-то подумала, — вздохнула я, — что, Вы приехали сюда, чтобы найти меня, потому что могли бы испытывать ко мне чувства.

— И я их испытываю, — заверил меня он. — Я ненавижу тебя.

— Или же, одновременно, — прошептала я, — ненавидя меня, Вы хотели меня, Вы желали меня, Вы жаждали увидеть меня у своих ног, беспомощно подвергнутую вашему властному желанию.

— Ты можешь кричать, если пожелаешь, — сказал мне мужчина, — всё равно тебя никто не услышит. Ты можешь попытаться бегать по подвалу, если хочешь, это тебе не поможет.

Конечно, я не побежала и не закричала. Я лишь молча стояла, прижавшись к стене и смотрела на своего господина.

— Встань на колени здесь, — приказал он, указав на место у его ног.

Покорно и беспомощно, на подгибающихся ногах, пребывая, словно в каком-то холодном оцепенении, я приблизилась к нему и опустилась перед ним на колени.

— Запрокинь голову, — скомандовал мужчина.

Я подняла лицо к нему.

— Ещё, — потребовал он.

Я подчинилась, а затем почувствовала, как в мои волосы погрузилась его рука, сжалась и оттянула мне голову ещё больше вниз и назад. Мне было мучительно больно. Краем глаза я увидела движение его руки, и сразу же перед глазами сверкнуло лезвие ножа, вытащенное из ножен. Помимо воли, вспомнилось, с какой легкостью рассёк этот клинок шнур на моих лодыжках.

— Хочешь что-то сказать на последок? — осведомился он.

— Вы — мой Господин, — прошептала я. — Я люблю Вас.

— Похоже, Ты решила лгать мне до конца, — усмехнулся мужчина.

— Даже если не нравлюсь моему Господину, — добавила я.

Я почувствовала, как его рука ещё сильнее потянула мои волосы, оттягивая голову ещё немного назад так, что мне показалось, что я слышу, как трещат мои шейные позвонки. В следующее мгновение я услышала лёгкий стук, это лезвие коснулось нижнего края ошейника. Это было, как будто втугую натянутая тонкая нить прижалась к напряжённой коже на моем горле. Я закрыла глаза.

Но внезапно раздался его яростный крик, и исчезло это ужасное ощущение нити на моём горле. Мужчина убрал нож. А затем, выпустив мои волосы, он вскочил на ноги и, в ярости, отбежал в другой конец подвала. Нож выпал из его руки, зазвенев по полу. А мужчина изо всех сил, бешено, замолотил кулаком в стену.

В это время я уже валялась на полу, смотря на него со стороны и едва веря в то, что всё ещё жива. Я упала сразу, едва исчезла его рука державшая меня за волосы. Своих сил держаться вертикально у меня не было.

— Как глупо, — выкрикнул он в гневе, — любить рабыню!

— Господин? — прохрипела я.

— Да! — закричал мужчина, повернувшись лицом ко мне. — Я люблю тебя, тебя, никчёмную шлюху! Ты слышишь меня, бессмысленное животное! Я полюбил тебя, сам того не желая, безумно, безудержно, неконтролируемо, страстно, с первого взгляда, лишь только увидел тебя!

— Господин, — выдохнула я, неспособная поверить своим ушам.

— Да! — крикнул он. — Называй меня «Господин»! Это правильно для тебя, Ты ведь рабыня, и никогда не будешь ничем иным!

— Да, Господин! — не могла не согласиться с ним я.

— Ты — не что иное, как клеймёная шлюха, не больше, чем бессмысленное, никчёмное рабское мясо, годное только для ошейника! — продолжал бесноваться он.

— Да, Господин! — крикнула я ему.

— Ты не достойна, чтобы быть свободной женщиной!

— Я надеюсь, что так, Господин, — сказала я.

— Что? — взревел мужчина.

— Я смею надеяться, что это так, Господин, — шёпотом повторила я.

— Рабыня! — выплюнул он.

— Да, Господин, — признала я. — Это верно. Я именно это и есть.

— Омерзительно! — прорычал мой господин.

— Нет! — выкрикнула я. — Нет!

— Ты смеешь противоречить мне? — опешил он.

— С разрешения господина! — воскликнула я.

— Тебе никогда не быть свободной женщиной! — снова заявил господин.

— А я и не хочу быть свободной женщиной! — заявила я. — Я уже была ей! Я знаю, на что это похоже! Я довольна тем, что я рабыня, и я хочу быть рабыней! Я удовлетворена в неволе так, что вы мужчины, по крайней мере, некоторые из них, никогда не сможете этого понять! О да, вы порабощаете нас ради своих удовольствий и удовлетворения своих потребностей! Вы монстры, Вы животные! Но есть то, чего вы не в силах постичь! Того что мы любим наши узы, нашу неволю, как и то, что мы принадлежим и являемся беспомощными объектами, вашего торжества, вашего триумфа, вашего полного и бескомпромиссного доминирования, и даже вашей плети! Неужели Вы не понимаете, что мы, женщины, хотим сильных мужчин, тех, что могут стать нашими рабовладельцами? Оставьте пустую болтовню и бесполезную риторику тем, кому нужно скрыть за ними своё извращённое психологическое и гормональное несовершенство и слабость. Позвольте нам, тем из нас, кто способен сильно любить и беззаветно служить, повиноваться и быть желанными, мечтать о господах! О тех, кому нам не стыдно будет сказать: «Да, Господин!», «Да, мой Господин!».

Мужчина стоял и смотрел на меня с высоты своего роста, и я вдруг поняла, что всё, о чём я говорила, ему, мужчине Гора, совсем не казалось чем-то странным или новым. Он не был незнаком с природой женщин.

— Я — рабыня, — прошептала я одними губами.

— Мне известно, что Ты — законная рабыня, — кивнул он. — Я вижу и твой ошейник, и твоё клеймо.

— Это — больше чем вопрос атрибутов и юридических тонкостей, — всхлипнула. — Я — рабыня внутри, в моей любви, в моих потребностях и по моей природе! Это то — кто я есть! Презирайте меня за это, если вам так будет удобнее! Я — родилась рабыней, и здесь, в этом мире, в своём ошейнике, я, наконец, стала ей по закону! И можете ненавидеть меня за это! Можете презирать! Но я — рабыня, и мне нравится ей быть! Я люблю это! Я обожаю это! И не пытайтесь вынудить меня быть тем, чем хотелось бы вам! Лучше примите меня такой, какая я есть, и чем я хочу быть! Той, кто знает, что её место у ног мужчин! Той, кто жаждет быть у ног мужчин! Их рабыней! Их любящей рабыней!

— Я не могу понять сам себя, — проворчал мой господин. — Как могло получиться, что я могу испытывать какие-то чувства к тебе?

— Я надеюсь, мой Господин, что это так, хотя бы чуть-чуть, — прошептала я.

— Ты — не больше, чем Земная шлюха, варварка!

— Да, Господин, — не стала отрицать я. — И простите меня за это, Господин!

— Самое низкое, из всего, что только можно себе представить, — простонал мужчина.

— Да, Господин. Простите меня, Господин! — повторила я.

— Ты даже не с Гора! — закричал он.

— Меня доставили на Гор, — напомнила я. — Здесь на меня надели ошейник, выжги клеймо и сделали рабыней! Конечно же, теперь я уже с Гора! По крайней мере, я не меньше с Гора, чем любая другая гореанская рабская девка, надеющаяся на то, что её хозяин будет ею доволен!

— У тебя красивое лицо, — сказал мужчина, — возможно, самое красивое из всех, какое я когда-либо видел. У тебя быстрый и тонкий женский ум и превосходные рабские формы. У тебя тело, которое сводит меня, мужчину, с ума от желания, я его реакции посрамили бы реакции самки слина во время течки.

— Кажется, работорговцы туго знают своё дело, Господина, — улыбнулась я.

— Так и есть, — подтвердил он, — и можешь в этом не сомневаться, рабыня.

— Тогда не относитесь ко мне, как мог бы это делать землянин по отношению к земной женщине, — попросила я. — Лучше обращайтесь со мной так, как мужчина, родившийся на Горе, к женщине, которая ему принадлежит, той, с кем он хорошо знает, как надо поступать.

Мужчина ожёг меня своим взглядом.

— Пожалуйста, возьмите меня не как ту, кем вам хотелось, чтобы я была, а как ту, кто я есть.

— Ты — рабыня, — бросил он.

— И я рада этому, Господин, — напомнила я ему.

— Шлюха, — добавил мужчина.

— Простите мне моё рабство, — вздохнула я. — Я просто женщина!

— Кто бы мог знать, как я боролся со своей слабостью, со своей любовью к тебе! — воскликнул мой господин. — Я гнал тебя от себя. Я избегал тебя. Я относился к тебе с презрением. Я оскорблял тебя. Я старался держаться от тебя подальше. Я обращался с тобой с равнодушием и жестокостью! Но каждое мгновение, когда тебя видел, мне приходилось бороться с собой, со своим желанием схватить тебя, заключить в свои объятия, прижать тебя к себе!

Комната, казалось, начала вращаться вокруг меня, пол закачался, пытаясь уронить меня. Мне вдруг показалось, что лампа начала гаснуть. У меня перехватило дыхание. Я поняла, что ещё чуть-чуть, и я упаду в обморок.

— Да, — выкрикнул мой господин. — Я люблю тебя!

Я из последних сил вцепилась в ускользающее сознание. Мне было трудно дышать, сердце колотилось как бешеное. Но вот, наконец, пол перестал раскачиваться подо мной, в комнате посветлело, я снова была в полном сознании. Даже через всё помещение я видела, в каком страдании, каком мучении он находился.

— Я не должен любить тебя! — прорычал он. — Я не должен позволять себе такую глупость!

Я извернулась, и поднялась на колени. В конце концов, я находилась в присутствии свободного мужчины, фактически, своего господина. Посмотрев на него, я встретилась с его дикими глазами.

— Но я ничего не могу поделать с собой, — признался мужчина. — Я просто люблю тебя!

— Вы не дали мне даже малейшего намёка на это, Господин, — укорила я его.

— Я не знаю, кого я ненавижу больше себя или тебя, — сказал он, — или обоих сразу. Себя за свою слабость, а тебя за то, что именно Ты сделала меня таким, и за то, что Ты самая волнующая и желанная женщина во всём мире!

— Господин находит меня интересной для него? — поинтересовалась я.

— Видеть тебя — означает хотеть! — в ярости крикнул мужчина, а затем обернулся и снова, раз за разом принялся бить в стену кулаком, приговаривая: — Я! Не должен! Любить! Тебя!

— Но ведь, некоторые мужчины, Господин, — заметила я, — любят своих рабынь!

— Ты — простая варварка в ошейнике! — напомнил мне он.

— Да Господин, — не стала отрицать я.

Вдруг мужчина резко повернулся ко мне.

— Ненавидя тебя и одновременно любя, я не мог не ощущать той роли, которую Ты могла сыграть, и той опасности, которая могла бы исходить от тебя. Я знал, что среди остальных, тех кто служил в работорговом доме на Косе, найдётся не так много тех, кто смог бы наверняка снова опознать тебя. Поэтому я держал свои чувства в секрете от всех, никому не признаваясь в том, какое страдание, причиненное, кто бы мог подумать, простой заклеймённой рабской красоткой, я ношу в своём сердце. Вот так и получилось, что, когда понадобился человек, чтобы разыскать тебя и перерезать глотку, то именно я оказался на первом месте у моих работодателей. Они ведь знали о моей ненависти к тебе, а не о моей жажды тебя, о моём презрении, а не о моём неутолённом желании тебя. В действительности у них просто не было иного выбора, поскольку другие охранники просто послали их подальше, не желая участвовать ни в твоих розысках, ни в твоём убийстве. Это, кстати, свидетельствует в пользу твоей популярности, необузданная Ты моя, изящная маленькая искусительница.

— Я благодарна вам, за ваш обман, Господина, — сказала я ему. — Я обязана вам своей жизнью.

— Я до самого последнего момента не знал, как я поведу себя, — признался мужчина, — вплоть до того мгновения, когда я приставил нож к твоему горлу. Именно тогда я, наконец, осознал, что не смогу, по крайней мере, в этот раз, оборвать твою жизнь, даже если бы Ты была самой недостойной из всех рабынь.

— По крайней мере, в этот раз? — растерянно повторила я.

— Ты — рабыня, — напомнил он мне.

— Да, Господин, — поняла я его намёк, на то, что все мы объекты желания своих владельцев, во всём, в том числе и в вопросах жизни и смерти.

— Как же я мечтал владеть тобой, — вздохнул мой господин.

— Теперь я ваша, — улыбнулась я.

Мужчина подобрал нож и вложил его в ножны. Трудно описать какое облегчение я почувствовала, увидев, как эта сталь исчезает с моих глаз. Однако следом мой господин поднял плеть. Он накрутил её ремни на рукоять и, подойдя ко мне, стоявшей на коленях, приложил её под моим подбородком, вынуждая поднять голову.

— Да, — кивнул он своим мыслям. — Думаю, что любой нашёл бы тебя очень привлекательной. Те, у кого я тебя купил, сказали мне, что Ты упрашивала их об использовании, и заслужила оплеуху.

— Я действительно просила их об использовании, — вынуждена была признать я. — Но разве я заслужила этим пощёчину?

— А как насчёт плети? — предложил мне выбор мой господин.

— Как владелец пожелает, — ответила я дрогнувшим голосом.

Однако, к моему облегчению, он повернулся и положил плеть на низкий стол, стоявший в подвале. Тогда он снова встал передо мной и задумчиво уставился на меня.

— Ты ведь поползла бы, выпрашивать использования, к ногам любого мужчины, — заметил он.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

— Ты и меня упрашивала об этом, даже без угрозы плети и даже до того, как узнала, кто именно перед тобой, — добавил мужчина.

— Да, Господин, — кивнула я, и в тот же самый момент моя щека словно взорвалась болью.

Он наотмашь хлестнул меня по щеке тыльной стороной ладони, сбив меня на пол. Я неловко завалилась на бок, больно стукнувшись плечом о камни, и замерла, лёжа там, чувствуя себя несправедливо наказанной рабыней.

— Простите меня, Господин, — простонала я глотая слёзы. — Пожалуйста, вспомните, что я всего лишь рабыня.

— На колени, — скомандовал мужчина.

Мне снова пришлось извиваться и карабкаться, чтобы подняться на колени. Как может он обвинять меня в том, что я ползла к мужчинам с просьбой об использования? Неужели он не может понять или принять, что я — рабыня, полностью! У него что, в голове засела некая навязчивая идея того, кем я должна быть с его точки зрения, нечто неосознанное, имеющее мало общего, если вообще имеющее, с тем, чем я являюсь на самом деле, с моей реальностью? Неужели он не может просто принять меня такой, какая я есть, беспомощной женщиной, рабыней? Ведь другие-то мужчины не были столь критично настроены по отношению к этому!

— Я — горю от желания, Господин, — в который раз попыталась объяснить ему я. — Я — пленница своих потребностей. Я узница сил горящих внутри моего тела. Я ничего не могу с этим сделать. Я — та кто я есть, и ничего более. Пожалуйста, не ожидайте от меня, что я смогу стать, чем-то иным кроме того, чем уже стала.

Господин окинул меня оценивающим взглядом.

— Я надеюсь только на то, — прошептала я, — что Вы позволите мне быть той, кто я есть. Пожалуйста, не требуйте от меня притворяться чем-то ещё, чем я не являюсь.

— Как странно кажется то, что я должен был влюбиться в тебя, — покачал головой он, — в ту, кто Ты есть, в простую рабыню.

— То, что я — рабыня, — заметила я, — не делает меня менее привлекательной, по крайней мере, я на это надеюсь.

— Нет, — протянул мужчина. — Это делает тебя в тысячу раз привлекательнее.

Теперь оставалось надеяться ещё и на то, что моя улыбка получилась застенчивой.

— Чему Ты улыбаешься? — тут же взвился он.

— Возможно, недовольство господина мной, моими потребностями и желаниями, имеет отношение не столько к его критике таких вещей во мне как в рабыне, поскольку он, конечно, понимает, что это от неё ожидается, и даже требуется, сколько к другим вопросам.

— Да? — протянул мой господин. — И к каким же это?

— Возможно, владелец ревнует, возможно, его сердит то, что я могла бы быть найдена приятной для других.

— Поберегись, — нахмурился мужчина.

— Возможно, в нём проснулся собственник, — не смогла остановиться я, — возможно, он хочет владеть мною единолично, целиком и полностью, не деля ни с кем.

— Лучше бы тебе помолчать, — сердито предупредил он.

— Да, Господин, — сказала я, замолкая.

Но насколько же хорош он был! Я вдруг заметила, что мои колени широко расставлены перед ним, а я даже не заметила, в какой момент сделала это.

— Вот! — внезапно воскликнул господин, указывая вниз. — Видишь! Вот! Именно это я и имею в виду, Ты, мелкая варварская шлюха!

— Простите меня, Господин! — произнесла я стандартную фразу. — Мне свести колени?

— Свести колени? — прищурившись, переспросил он.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Только попробуй это сделать, рабыня! — ворчливо предупредил он меня. — Ты стоишь перед своим хозяином!

— Да, Господин, — сказала я, чувствую охвативший меня прилив радости.

Я видела, что он будет строг со мной. Я поняла, что он будет действительно владеть мной, беря у меня всё, чего бы ему ни захотелось. Как же счастлива я была от того, что буду принадлежать ему! Он был из тех мужчин, которые знали, как надо обращаться с рабынями. Я буду беспомощна в его руках.

— Ты принадлежишь мне, — объявил мне мой господин.

— Да, Господин, — не могла не признать я. — Я ваша, полностью ваша!

— Ты, правда, хочешь быть полностью моей? — уточнил он.

— Да, Господин! — заверила его я.

— Лгунья! — буркнул мужчина.

— Нет, Господин! — воскликнула я.

— Впрочем, желаешь Ты того или нет, — строго сказал он, — это верно!

— Я знаю, Господин! — обрадовалась я.

— Всякий раз, видя тебя, я чувствую, как загораюсь, — вдруг крикнул господин. — И я не могу ничего поделать с этим! У меня больше нет сил, чтобы сопротивляться этому!

— Так возьмите же меня! — всхлипнула я.

— Шлюха, шлюха! — бормотал мужчина, схватив меня руками за плечи и наполовину поднимая меня с колен.

— Да, Господин возьмите меня! — взмолилась я. — Владейте мной!

В своей безудержной страсти, в своём полубезумии, он опрокинул меня на спину и прижал к камням, придавив всем телом.

— Вы — мой Господин! — закричала я в восторге.

— Ты — моя рабыня! — выкрикнул он в ответ.

— Да, мой Господи-и-и-н! — зашлась я в крике.

И он, в беспощадном восторге, подтвердил мне и себе, своё право его собственности на меня. И у меня теперь не осталось ни малейшего сомнения в этом.

Конечно, я, так или иначе, почувствовала, что я была его, и что принадлежала ему, ещё тогда, когда впервые увидела его перед собой, в тот самый первый раз, когда стояла перед ним на коленях, испуганно и восхищённо глядя на него, в тот самый первый раз, когда поцеловала его плеть. И теперь я была уверена в том, что почувствовала бы то же самое, даже не будь я в тот момент в цепях, даже не будь я в пределах работоргового дома, где, такие как я становятся объектами явной юридической собственности. Но что казалось самым удивительным во всём этом, и было величайшим вознаграждением для меня, это сегодняшнее понимание, если не озарение, того что это оказалось взаимно. Мне трудно сказать, что именно было вовлечено в эту химию совпадения двух частей одного целого, но как я смотрела на него и видела в нём своего господина, точно так же и он, глядя на меня сверху вниз, видел во мне свою рабыню.

Я снова извивалась. Снова моё тело выгибалось в его руках. Снова, к моей радости и удовольствию, он не оказывал мне милосердия. Я оглашала тёмный подвал своими стонами и воплями, я кричала о своей любви к нему, снова и снова, выплёскивая из себя своё подчинение.

Позже он оттолкнул меня к своим ногам, и я замерла там, как собака в своём ошейнике.

И всё равно я была в восторге о того, что он, закончив со мной, позволил мне остаться рядом с ним, мне, всего лишь рабыне.

— Как получилось, что я мог влюбиться в рабыню? — в который раз задал мой господин мучивший его вопрос.

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Я не ответила ему, только крепче прижалась щекой к его ноге.

— Я люблю тебя, — признался он.

— Когда Вы утомитесь мной, — вздохнула я, — Вы всегда можете продать меня.

— Я никогда не смогу утомиться тобой, — усмехнулся мужчина, мой мужчина, и я с благодарностью прижалась к его щиколотке уже не щекой, а губами, и тихонько заскулила.

— Какая Ты жадная, — засмеялся господин.

— Я прошу вас освободить мои руки, чтобы я могла ласкать вас, — попросила я.

— Ах, — рассеянно ахнул мужчина, — а ведь я и действительно забыл развязать твои руки?

— Да, мой господин, — улыбнулась я.

— А рабыня, правда, считает, что ей обязательно нужны свободные руки для того, чтобы она могла ласкать своего господина? — осведомился он.

— И правда, Господин, — засмеялась я, поднимаясь на колени, я потом переползла от его ног повыше и опустила голову к его телу.

— Да-а, — довольно протянул мужчина, — Ты многому научилась в загонах.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

Рабыни должны быть превосходными любовницами. В конце концов, если кто-то сочтёт, что они таковыми не окажутся, их ждёт плеть господина.

И вообще, существует тысяча способов ублажить мужчину, даже когда ты связана.

И уже в следующее мгновение, он схватил меня и снова притянул к себе. У меня появилась чудесная возможность заглянуть в глаза, моего господина, как раз перед тем, как быть брошенной на пол и придавленной его телом.

Немного позже, лёжа рядом с ним, положив голову на его бедро, я с благодарностью промурлыкала:

— Я люблю Вас, я люблю Вас, мой Господин.

— А вот это мы сейчас посмотрим, — усмехнулся мужчина, перекатываясь на бок.

— Господин? — озадаченно пролепетала я, увидев, как он подтянул свой ремень, с висевшими на нём ножнами.

Ещё больше я растерялась, когда господин извлёк нож из ножен. Во мне сразу всколыхнулись самые нехорошие предчувствия. Что если он, наконец, вспомнил в неком пугающем бизнесе, ради которого он собственно и прибыл в этот город?

Неужели, бился в голове вопрос, он так быстро устал от меня? Конечно же, ему было необязательно убивать меня. Он же мог просто подарить меня или продать! Может, он уже сделал со мной всё, что хотел, просто своего развлечения ради, как любой мог бы поиграть с ничего не значащей рабыней?

Неужели он всё-таки так ненавидел меня?

Неужели теперь он всё же решил выполнить распоряжение своих работодателей, тех, кто послал его в этот город, теперь, после того как он заставил меня извиваться и кричать о том что я его? А что если таков был его план изначально?

— На колени, — приказал господин, и я быстро приняла предписанную позу, встав лицом к нему и, не сводя испуганного взгляда с ножа в его руке, но он тут же потребовал: — Повернись спиной.

В следующее мгновение по моему телу прокатилась вона облегчения и с моих губ сорвался радостный возглас. Я почувствовала, как нож разрезал шнуры, державшие мои скрещенные запястья за спиной. Мои руки слабые, затёкшие, покрытые следами от витков верёвки бы свободны! Я выставила их вперёд, и опёрлась ими в пол, потрясённая пережитым страхом и наступивши облегчением.

— Что случилось, рабыня? — поинтересовался мужчина.

— Ничего, Господин, — выдохнула я.

— Уверен? — уточнил он.

— Да, Господин, — ответила я.

— Обернись, — потребовал господин, и я, потирая зудящие запястья, снова встала на колени лицом к нему.

Внезапно, я поражённо замерла, уставившись на камни прямо перед моими коленями. Там матово поблёскивая, лежал нож. Господин тоже лежал, на спине, безразлично глядя в потолок. Его руки были заброшены за голову.

Я озадаченно смотрела на нож.

— Видишь нож? — спросил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Присмотрись к нему, — велел господин.

— Да, Господин, — снова кивнула я, не понимая, что он задумал.

— Как думаешь, Ты смогла бы схватить его, поднять и, прежде чем я смогу оказать сопротивление, воткнуть его мне в сердце?

— У меня нет ни малейшего желания ранить моего господина, — дрожащим голосом ответила я.

— Ты думаешь, что смогла бы сделать то, что я сказал? — настаивал он.

— Я так не думаю, Господин, — покачала я головой, уверенная, что при первом же моём движении в сторону ножа, он повернётся и схватит меня.

— Подними его, — приказал мне мужчина.

— Но, я не могу даже прикоснуться к нему, Господин, — попыталась протестовать я. — Это же оружие.

Во многих городах Гора для раба прикосновение к оружию считается преступлением, караемым смертной казнью.

— Команда должна быть повторена? — осведомился мой господин.

— Нет, Господин, — пролепетала я, нерешительно поднимая нож.

— Подходи, — велел он. — Держи его обеими руками.

Наконец, я замерла на коленях рядом с ним, обеими руками вцепившись в рукоять ножа. Наверное, это было правильно, что он потребовал держать нож двумя руками, иначе, как мне кажется, я бы просто его выронила. Мои руки отчаянно тряслись.

— Направь его в моё сердце, — приказал мужчина.

— Пожалуйста, нет, Господин! — простонала я.

Он повернул голову и ожёг меня таким взглядом, что я, испугавшись до колик, быстро занесла нож над его сердцем.

— Ну вот, а сейчас, Ты смогла бы воткнуть его, прежде чем я успел бы оказать сопротивление? — спросил он.

— Да, Господин, — ответила я, оценив положение его рук за головой, и время нужное ему, чтобы дотянуться до меня, и мне, чтобы опустить нож, зависший точно над его грудью.

— Никто не знает, что мы здесь, — сказал мой господин. — Возможно, это неплохой выход для тебя. Наверху один из самых неблагополучных и опасных районов города. Тебе достаточно было бы появиться на улице, чтобы быть схваченной, как заблудившаяся рабыня. Никому даже в голову не придёт возвращать тебя владельцу. Ты будешь просто продана на чёрном рынке, причём без всяких бумаг и следов. Уже через неделю тебя не будет в городе.

— У меня даже нет одежды, Господин, — напомнила я ему.

— Уверен, Ты видела много голых рабынь на улице, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я.

Мне, действительно, часто приходилось видеть их, по крайней мере, в Треве. Правда, саму меня, ни разу в таком виде на улицу не отправляли. Это обычно делается в наказание. Также, чаще всего в такой ситуации, на рабыню надевают железный пояс.

— Тебе остаётся опасаться только того, что Ты попадёшь в руки стражников, которые сюда почти не заглядывают, — добавил мужчина.

— Я не понимаю того, о чём говорит мой Господин, — всхлипнула я.

— Конечно же, Ты лгала мне, — усмехнулся он, — заявляя, что любишь меня.

— Нет! — воскликнула я.

— Нож в твоих руках, — указал господин. — Тебе больше нет смысла притворяться.

— Но, я вас, правда, люблю, — попыталась убедить его я.

— Ты — варварка, — не останавливался он. — А я — гореанин.

— Вы — мужчина, — объяснила я, — а я — женщина.

— Варварка, — повторил господин.

— Не надо постоянно попрекать меня моим происхождением, — попросила я. — Теперь я только гореанская рабская девка, столь же нетерпеливо, и даже более нетерпеливо, чем любая из девушек вашего мира, готовая служить вам в этом качестве!

— Ты не можешь любить меня, — стоял на своём мужчина, — поскольку я буду строгим хозяином.

— Так будьте таким, — сказала я.

— Я не отношусь к тому виду мужчин, которых, как я слышал, вы, женщины Земли, предпочитаете, — предупредил он.

— Не верьте всему, что о нас говорят, Господин, — вздохнула я.

— О-о? — протянул господин с вопросительными нотками.

— Неужели Вы думаете, что мы действительно предпочитаем управляемых слабаков, сдавших свою власть? — поинтересовалась я. — Вы думаете, что такие, могут взыскать с нас глубины нашей женственности? Конечно, я не могу говорить за всех женщин Земли, но я могу говорить, по крайней мере, за одну из них, за саму себя. Я хочу сильного и властного мужчину, того, кто будет наслаждаться мной, и со всей своей энергией и страстью жаждать заполучить меня, того, кто поставит меня на место, и удержит меня там, как женщину, и проследит, к моей и своей радости и удовольствию, чтобы я получила заслуженное обращение. Лично я хочу такого мужчину, который был бы настолько сильным, умным, энергичным, властным, бескомпромиссным и могущественный, что я перед ним не могла бы быть ни чем иным, кроме как его презренной рабыней.

— Ты — действительно рабыня, — заключил он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Значит, женщины Земли хотят настоящих мужчин? — осведомился он.

— Господин? — не поняла я.

— В биологическом смысле, — пояснил он, — а не неком политическом или каком-либо другом, актуальном в данный конкретный момент времени.

— Да, Господин, — прошептала я. — Мы кричим о них в темноте, Господин.

— Моя жизнь, — рассеянно сказал он, пристально глядя в потолок, — теперь стоит очень немного.

— Господин?

— Я не выполнил порученное мне задание, — проговорил мужчина. — Я предал своих работодателей, а это, уверяю тебя, совсем не те люди, которые станут смотреть сквозь пальцы на подобное упущение. Я больше не могу вернуться в Тельнус. У меня практически нет шансов на то, чтобы выжить. Меня выследят и убьют. Если Ты будешь со мной, то тебя ждёт та же судьба.

— Но зато тогда я умру вместе с вами, — прошептала я.

— Хватит лгать, — вздохнул мой господин. — Ты можешь убить меня сейчас.

— Я не лгу, — сказала я. — Я лучше воткну кинжал в своё сердце.

— Ты можешь убить меня, — повторил мужчина.

— Никогда, — покачала я головой.

— Бей, — приказал господин и закрыл глаза.

Остриё ножа висело прямо напротив его сердца. Мне достаточно было просто немного наклониться вперёд и надавить всем своим весом, и сталь вошла бы в его тело по самую рукоять, скорее всего пронзив его сердце насквозь.

— Нет, — отказалась я, а когда мужчина открыл глаза, повторила: — Нет. Простите меня, Господин.

— Команда должна быть повторена? — строго спросил он.

— Повторите это хоть тысячу раз, — прошептала я. — Я не буду этого делать.

— Ты отказываешься мне повиноваться? — удивился господин.

— Простите меня, Господин, — вздохнула я. — Да, Господин.

— Почему? — поинтересовался он.

— Я люблю Вас, — ответила я.

— И Ты готова умереть, за своё непослушание? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — кивнула я, задрожав под его пристальным взглядом.

Мне вдруг пришло в голову, что если бы он убил меня в наказание за непослушание, то, тем самым, выполнил бы своё задание. Какая разница его начальникам, как именно и за что я была убита?

— Бей, — потребовал мужчина.

— Нет, — мотнула я головой. — Простите меня, Господин.

— У тебя нет никакого другого выбора, — объяснил он.

— Есть, Господин, — заявила я.

— Какой? — удивился мужчина.

— Вот этот! — крикнула и, подняв зажатый в обеих руках нож, повернула его к себе остриём и закрыла глаза.

Как бы близко от моей груди не было лезвие ножа, но оно не успело даже оцарапать мою кожу. Его сильные руки оказались так же быстры как молния. Я вдруг почувствовала, что мои запястья беспомощно зажаты в его руках. Вскрикнув от боли в вывернутых суставах, а разжала кулаки. Нож зазвенел по каменному полу.

— Маленькая дура! — рявкнул мужчина, а затем, вскочив, дёрнул меня за запястья поставив на ноги и заглянул в глаза.

Меня поразило отчаяние, которое я успела прочитать в его взгляде. Потом, ослабив хватку, он медленно опустил меня вниз, пока я снова не оказалась на коленях перед ним.

— Послушай меня! — прорычал он.

— Да, Господин.

— Ты не можешь покончить с собой, — заявил мужчина, всё ещё удерживая мои запястья в своих руках. — Я запрещаю тебе это. Слышишь?

— Да, Господин, — испуганно пролепетала я.

Сердито отбросив мои запястья, так, что я завалилась на бок, он подобрал нож и вложил его в ножны. Затем, раздражённо отшвырнув ремень с ножнами далеко в сторону, мой господин поднял свой плащ и, набросив его на меня, потребовал:

— Голову не поднимай.

Я быстро встала на колени, и низко опустила голову.

— Почему Ты не убила меня? — спросил он.

— Потому, что я люблю вас, — ответила я.

— Даже притом, что Ты знала, что твой отказ повиноваться может стоить тебе твоей собственной жизни?

— Да, — кивнула я.

— Интересно, — сказал мужчина.

— Я лучше умру, чем раню вас.

— Почему? — поинтересовался он.

— Я — рабыня моего господина, — объяснила я.

Тогда он присел подле меня и, взяв пальцами за подбородок, поднял мою голову и заглянул в глубину моих глаз. Но уже вскоре я отвела взгляд. Для рабыни бывает очень трудно, почти невозможно, выдержать изучающий взгляд своего господина.

— Что же Ты за рабыня такая? — спросил меня он.

— Господин, пожалуйста! — взмолилась я.

— Говори, — приказал мужчина, сжав пальцы на моём подбородке.

— Я признаю себя любящей рабыней моего Господина, — прошептала я.

— Моей любящей рабыней? — повторил он.

— Да, мой Господин, — заверила его я. — Я знаю, что Вы не можете испытывать ко мне нежных чувств. Я знаю, что Вы можете презирать меня, и даже ненавидеть. Но для меня это не имеет значения. Это не важно. Какой бы ничего не стоящей ни была моя любовь, любовь никчемной рабыни, знайте, что она принадлежит вам, она полностью и всецело ваша. Я — ваша любящая рабыня.

Господин поднял плащ и накинул его на мои плечи, а я подняла на него свои полные слёз глаза.

— Я не достоин, быть любимым, — вздохнул он. — Я предал свою честь. Я не выполнил порученного мне задания.

— А так ли это правильно, что весь мир попадёт в руки Луриуса из Джада? — спросила я. — Разве он не безумен? Разве он не тиран?

— Он — мой Убар, — объяснил мужчина.

— У чести, — вдруг вспомнила я, — много голосов и много песен.

Мужчин пораженно уставился на меня.

— Это — высказывание воинов, — проговорил он. — Это записано в их кодексах. Давно мне не приходилось слышать этого. Кажется, я уже успел позабыть, что там написано. Откуда Ты, рабыня, можешь знать это?

— Слышала, в Треве, — ответила я.

— В логове грабителей?! — воскликнул мужчина.

Я промолчала. Кто может знать, в каких домах можно услышать голоса чести? Кто скажет, за какими стенами можно услышать её песни?

— Не думаю, что мы сможем покинуть город, — вздохнул господин. — У нас нет никакой возможности выйти за его ворота.

— Тогда мы должны остаться здесь, — заключила я.

— И подождать пока к нам не придут люди в чёрных туниках с приказом убить нас? — поинтересовался он.

— Всё выглядит именно так, Господин, — вынуждена была признать я.

— Тот, кто был узником под номером Сорок один, в Коридоре безымянных заключённых, в подземельях Трева, может быть в городе, — заметил мужчина.

В памяти всплыл образ того крестьянина. Признаться, мне его предположение казалось маловероятным. Мог ли кто-нибудь выжить в тех горах в одиночку и практически без оружия? К тому же, чем мог помочь нам простой крестьянин, даже если бы он действительно был в городе?

— Ты ведь смогла бы узнать его, если б увидела, не так ли? — уточнил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Наверно, всё же, нам лучше попытаться выскользнуть из города, — предположил мой господин.

— Да, Господин, — поддержала я его.

— Интересно, стоит ли мне тащить тебя с собой, — задумчиво проговорил он.

Отбросив плащ, я нырнула к его ногам и, вцепившись в его лодыжку, прижалась к ней губами.

— Пожалуйста, Господин! — взмолилась я. — Возьмите меня с собой!

— Я не должен иметь при себе то, что делает меня слабым, — пояснил мой господин.

В ответ на это я страстно поцеловала его ногу.

— Ты опасна для меня, — вздохнул мужчина. — Именно слабые враги являются самыми опасными.

— Я не враг вам, Господин, — заверила его я.

— Интересно, — задумчиво проговорил он.

— Не стоит бояться меня, Господин, — сказала я.

— Ты не можешь ничего поделать с тем, что Ты собой представляешь, — констатировал мой господин.

Я ещё крепче прижалась к его ноге.

— Впрочем, — усмехнулся он, — проблема не так уж и неразрешима.

— Да, Господин, — пробормотала я.

— Женщины, такие как Ты, зачастую оказываются, удивительно приятными, — признал мужчина.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Вопрос только в надлежащем контроле и обращении.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Надеюсь, Ты не думаешь, что твоя жизнь со мной будет лёгкой? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Понимаешь ли Ты, что меня наверняка будут разыскивать и пытаться убить, и что Ты, если бы станешься рядом со мной, разделишь ту же судьбу?

— Да, Господин, — ответила я.

— А теперь Ты можешь уйти, — внезапно сказал мне мужчина.

— Господин? — опешила я.

— Я даю тебе последний шанс, — объяснил он, — покинуть это место и вручить свою судьбу в руки другого.

— Оставьте меня себе, — всхлипнула я и подняв взгляд встретилась с его глазами.

— Это — то, чего Ты действительно хочешь? — спросил он.

— Да, Господин! — воскликнула я.

— Ну и отлично, — кивнул мой господин.

— Спасибо, Господин! — обрадовалась я, но тут же вздрогнула, заметив как его глаза внезапно стали строгими.

Я вдруг снова почувствовала себя не больше, чем испуганной рабыней.

— Господин? — озадаченно спросила я.

— У тебя был прекрасный шанс избежать моей власти, — сказал он спокойно и невозмутимо. — Ты им не воспользовалась.

Я испуганно смотрела на него снизу вверх.

— Теперь слишком поздно, — заявил возвышавшийся надо мной мужчина.

— Да, Господин, — кивнула я.

— На четвереньки, — скомандовал мой господин, — лицом от меня!

Конечно же, я подчинилась, быстро и не раздумывая.

— Строго говоря, — сказал он, — сегодняшнее твоё поведение вызывает нарекания.

— Чем я могла вызвать недовольство моего Господина? — испуганно спросила я и вздрогнула, услышав, как мужчина взял плеть со стола.

Но я не осмелилась даже украдкой посмотреть назад.

— Тебе было приказано ударить меня, убить, но Ты этого не сделала, — пояснил господин. — Это неповиновение.

— Да, Господин, — не стала спорить с ним я.

— А ещё Ты попыталась покончить с собой, что не приемлемо для рабыни. Она не может так поступить, поскольку она себе не принадлежит. Скорее это она сама является собственностью.

— Да, Господин, — не могла не согласиться с ним я.

— Тем не менее, — продолжил мужчина, — я не склонен игнорировать объяснения твоих побуждений в обоих этих случаях, насчёт того, что в каждом из них твоим мотивом было благополучие твоего хозяина.

— Так и было, Господин! — облегчённо вздохнула я. — Я прошу прощения, если вызвала недовольство!

— И что же должно быть сделано с рабыней, если её поведение вызвало малейшее нарекание? — осведомился он.

— Всё зависит от решения владельца, — осторожно ответила я. — Он может принять меры или не принять, как посчитает нужным.

Я напряглась, услышав, как развернулись ремни плети.

— Ты получишь три удара, — сообщил мне господин. — Всего лишь.

Действительно, подумала я, это было «всего лишь». Можно было считать, что это наказание было не более чем символическим. Это было немногим больше, чем своего рода намёк мне, которым он хотел дать понять, что он не ожидал от меня непослушания. Также, это был сообщение мне, о том, что может ждать меня в будущем, в случае любого, проступка с моей стороны.

Плеть хлопнула. Я не удержалась от испуганного крика. Но в этот раз она не тронула меня.

— Первый удар — за неповиновение, — известил меня господин. — Второй — за твою попытку самоубийства.

Я ещё дрожала от первого, холостого выстрела плети, но уже понимала, что следующий упадёт на меня. И он, действительно, обрушился на меня. Наверное, его можно было посчитать достаточно лёгким, в том смысле, что он сдерживал себя и ничего мне не повредил. Вот только моя, горевшая спина никак не хотела в это верить. Слезы брызнули из моих глаз. Но я ни на мгновение не пожалела о том, что отказалась ударить его. И я поступила бы точно так же снова. По сравнению с этим, этот удар был пустой формальностью. Тем не менее я была наказана.

Я снова вскрикнула от боли, ощутив как ремни, плети ужалили мою кожу во второй раз. И этот удар уже никто не посчитал бы лёгким.

Очевидно, мой господин, решил предельно ясно дать мне понять своё недовольство тем, что я попыталась повернуть кинжал против себя самой, даже притом, что моим порывом руководило стремление освободить его от вставшей перед ним дилеммы, решить которую он оказался не в состоянии. Похоже, ему не пришлась по вкусу моя идея спасения его жизни за счёт моей.

— Господин! — проскулила я, в попытке вымолить милосердие.

— Помалкивай! — приказал он.

Слезы капали с глаз, оставляя на камнях мокрые пятна. Как же мне не хотелось получить ещё один удар, подобный тому, что только что разорвал болью мою спину. Теперь он ударил меня действительно по-настоящему.

— Готовься к третьему удару, — милостиво предупредил меня мужчина.

— Господин, — простонала я, — я могу говорить?

— Говори, — разрешил он.

— За что третий удар? — спросила я.

— Что? — переспросил мой господин.

— Почему меня нужно бить в третий раз? — пояснила я. — В чём причина третьего удара?

— Тебе надо дать третий удар, — заверил он меня. — Во-первых, потому, что я захотел этого, во-вторых, потому, что Ты — рабыня, и в-третьих, чтобы напомнить тебе, о том, что Ты, моя маленькая искусительница, рабыня.

— Да, Господин, — прошептала я.

Я лежала на животе, повернув голову на бок и прижавшись щекой к каменному полу. Слёзы ручьём стекали с моих глаз. Пальцы царапали холодные камни подо мной. Я пытался понять то, что я чувствовала. Меня чуть не выбило из сознания. Казалась, что мою спину погрузили в огонь.

Кожа молнией хлестнула по моей спине. Мне трудно объяснить, что я почувствовала в тот момент! Удар, который господин обрушил на меня, сбил меня на пол! Теперь я лежала, выпоротая рабыня, почувствовавшая, что такое плеть её господина. И всё же, я понимала, что удар этот не был нанесён им в полную силу. Тем не менее, он был таков, что я не скоро смогу его забыть.

Сквозь кровь шумевшую в ушах, я услышала как плеть легла на прежнее место на столе.

— Мы вскоре должны уйти отсюда, — сообщил мне мужчина.

Я едва смогла расслышать и понять, что он мне сказал.

Какой же я была напуганной, ошеломлённой и несчастной в этот момент. Как это больно и обидно осознавать себя выпоротой рабыней. Теперь я точно знала, что независимо от того, насколько сильно он мог бы меня любить, я всё равно останусь его бесправной рабыней, к которой он не собирался проявлять ни капли снисхождения. Как быстро теперь я буду становиться перед ним на колени, как стремительно бросаться служить ему, как отчаянно и пылко буду стремиться ублажать его! Я всегда любила его, но теперь я ещё и знала, что он мои настоящий господин, тот, кто ни на мгновение не поколеблется, с исправлением моего поведения, кто будет подвергать меня наказанию, если окажется хотя бы в малейшей степени мною недоволен.

— Вставай, моя маленькая искусительница, — сказал он. — Нам пора собираться в путь.

Я моментально поднялась на колени и, обернувшись, посмотрела на него. Было приятно увидеть его улыбку, с которой он встретил мою немедленную готовность повиноваться. Он кивнул мне и набросил на себя тунику. А у меня не было даже рабской полосы.

— Они будут искать тебя, — заметил господин. — Как тебя назвали в садах?

— Гэйл, — сообщила я.

— Готов поспорить, что первым делом они начнут поиски рабыни по имени «Дженис», когда-то служившей в Треве, и рабыни по имени «Гэйл» из садов Аппания, — усмехнулся мужчина, и внезапно резко спросил: — Как тебя зовут?

— Как понравится господину, — быстро ответила я.

— Самый разумный ответ, — похвалил он.

Моя спина всё ещё болела. Интересно, подумала я, как он назовёт меня? Конечно, если он вообще озаботится тем, чтобы как-то назвать меня. Думаю, что, скорее всего, назовёт. Всё же, это удобно, когда у девушки есть имя, с помощью которого ею легче командовать, позвать к себе и так далее.

Я растерянно окинула взглядом два плаща. Один, плащ моего господина, сейчас лежал передо мной, и второй, тот, которым прикрыли меня похитители, когда в последний раз выпустили из рабского ящика, и который сейчас сиротливо лежал в стороне. В свой собственный плащ, немного раньше он почти нежно заворачивал меня, возможно, чтобы защитить от сырости подвала.

— Я должна надеть тот плащ, Господин? — поинтересовалась я, указывая на женский плащ.

Я не думала, что он выведёт меня на улицу голой. Не хочу показаться тщеславной, на мой взгляд, это могло бы привлечь ненужное внимание. Например, в Треве на нас с Констанцией всегда обращали внимание, даже когда мы были одеты в обычные туники. Нисколько не сомневаюсь, что Леди Айлин, которая теперь, с большой долей вероятности, уже была рабыней, тоже будет приковывать к себе внимание мужчин на улицах города.

Господин только покачал головой. Значит, он предпочёл оставить этот предмет одежды здесь. Что ж, разумно. Всё же, он может быть опознан похитителями.

Я погладила его собственный плащ, так приятно облегавший и согревавший меня совсем недавно. Как мне хотелось, чтобы, он вновь оказался на мне, на моём обнажённом теле. Это было бы почти так же, как если бы я была в пределах его пут.

Я немного приподняла мужской плащ, конечно, не смея надеть его на себя, и вопросительно посмотрела на мужчину. Если рабыня стоит нагой перед своим господином, она не может просто взять и спрятать от него своё тело. Прежде она должна получить разрешение на это от него, хотя бы словом, жестом или взглядом.

— Тебя хорошо выдрессировали, — заметил господин.

— У меня были превосходные дрессировщики, — улыбнулась я.

— Встань, — приказал он, и уже через мгновение я была на ногах.

Жестом он показал мне, что я должна повернуться к нему спиной. Только я успела это сделать, как браслеты рабских наручников защёлкнулись на моих запястьях. Затем господин бережно повернул меня лицом к себе, и полюбовался своей закованной в наручники рабыней.

— Ты просто невероятно красива, — вздохнул он.

— Я рада, если Господин доволен, — улыбнулась я.

— Сейчас мы поднимемся по лестнице, — сказал мой господин, — и выйдем в этот мир вместе.

Сказав это, мужчина крепко поцеловал меня, после чего накинул на мою голову свой плащ, словно это было одеяло. Края плаща, свисая вниз, закрывали моё тело только до середины бедра. Это должно было бы выглядеть примерно так же, как если бы я была свежеприобретённой в павильоне торгов, и потому голой покупкой, на которую счастливый покупатель, прежде чем вести в свой дом, за неимением под рукой ничего лучшего, набросил на меня свой плащ.

Затем я почувствовала, что плащ был собран вокруг моего горла, и, через мгновение на него был помещен и защёлкнут ошейник. Теперь плащ, закреплённый в этом положении, превратился в, своего рода, рабский капюшон. Потом с той стороны плаща послышался приглушённый тканью щелчок, после которого я почувствовала лёгкое давление на заднюю сторону шеи. Нетрудно догадаться, что господин пристегнул к кольцу ошейника карабин поводка.

— Ну вот, моя красотка, Ты теперь в наручниках, в капюшоне и на поводке, — услышала я голос господина.

— Да, Господин, — ответила я, не скрывая своего счастья.

— Как и подобает тебе, рабыня, — добавил он.

— Да, Господин, — повторила я.

— И никакой надежды на побег.

— При всё, при том, что я этого и не желаю, — рассмеялась я.

— Снаружи сейчас ночь, — сообщил он мне.

— Да, Господин, — кивнул я под плащом.

— Дальше мы пойдем вместе, — сказал мой господин.

Вдруг я почувствовала, что земля ушла из-под моих ног, я взлетела вверх, и мой тело повернулось горизонтально. Господин поднял меня на руки! Занеся меня на самый верх по лестнице, он остановился, поставил на ноги и, поддерживая меня за талию одной рукой, поднял люк. Затем я снова очутилась у него на руках, и он вынес меня наверх. Послышался тяжёлый удар, крышка лаза встала на место позади него. Через несколько секунд я почувствовала, что мы поднимаемся по следующей лестнице, потом мы пересекли какое-то большое помещение и, наконец, вышли на улицу.

— Теперь всё начинается, — услышала я голос моего господина. — Ты готова, любовь моя?

— Да, мой Господин, моя любовь, — ответила я, и последовала за ним на поводке по улице, закованная в наручники и скрытая под его плащом.

Content

Джон Норман
Свидетельница Гора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46