Пьесы

СЕРГЕЙ ЛАЗО

Радиопьеса в трех частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

С е р г е й  Л а з о.

П о л и в а н о в.

П а в е л  И л ь и ч.

М а т р о с  Л е б е д ь.

У с к о в }

Л у ц к и й }

С и м б и р ц е в } — друзья Лазо.

Д е д  Т е р е н т и й.

С т а р и к.

К а з а н о в }

С м и р н о в } — белогвардейцы.

П о л к о в н и к.

П о р у ч и к.

Ж е н щ и н а.

М а л ь ч и к.

Л а в р о в.

П е в е ц.

А т а м а н  С е м е н о в.

А д м и р а л  Н а й т.

К а п и т а н  К у р а к и.

А м е р и к а н с к и й  м а й о р.

О ф и ц е р ы  на корабле «Бруклин».

Р а б о ч и е, с о л д а т ы, к а з а к и  и другие.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Бушует океан. Глухие удары волн о стенку корабля. Звонкий отбой склянок на корабле.

Н а й т. Я продолжаю, господа… «Рабочее и Крестьянское правительство, созданное революцией 24—25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире». Еще минута, господа офицеры. Вы видите в моих руках большевистскую газету «Правда». Я прочел вам только одну выдержку из декрета Советской России, подписанного их вождем, господином Лениным. Он предлагает мир всем народам и правительствам, в том числе и нам, американцам. Что вы на это скажете, господа?

П е р в ы й  о ф и ц е р. Это действительно очень смешно, господин адмирал.

В т о р о й  о ф и ц е р. Они просят пощады, сэр!

Т р е т и й  о ф и ц е р. Для новорожденного это плохое начало, сэр!

Н а й т. Возможно, друзья мои, что это предложение Советской России есть проявление ее слабости, но… мы не политики. Мы — моряки. Правительство Северо-Американских Штатов приказало нам идти; и вот наша славная эскадра во главе с флагманским крейсером «Бруклин», на палубе которого мы имеем честь находиться, подходит к Владивостоку. По кораблям, друзья мои!

П е р в ы й  о ф и ц е р. А куда мы идем, сэр, если не секрет?

По трапу прозвучали шаги  Д е ж у р н о г о  о ф и ц е р а.

Д е ж у р н ы й. Разрешите доложить, адмирал? Мы входим в Цусимский пролив!

Н а й т. В моих руках пакет, адресованный мне, адмиралу Найту. Я должен вскрыть этот пакет на подходах к Цусимскому проливу. За этим я вас и пригласил. Передать по кораблям: следовать маневрам флагмана.

Д е ж у р н ы й. Слушаюсь, сэр!

Замедленный стук судовых машин. Повторяющиеся голоса команд на английском языке.

П е р в ы й  о ф и ц е р. О, какой красивый город этот Владивосток! А бухта, бухта! Она напоминает мне большой аквариум.

В т о р о й  о ф и ц е р. Эта бухта носит название Золотой Рог.

П е р в ы й  о ф и ц е р. Нас, кажется, опередили. Бухта уже заполнена другими военными кораблями. На них подняты флаги.

В т о р о й  о ф и ц е р. Да. Я вижу: английский, французский, японский. На палубах выстроились матросы.

Н а й т. Это не играет роли. Первый не тот, кто раньше, а тот, кто сильней. С этими мы договоримся. Они наши союзники. У нас общее дело с ними. Видите, они приветствуют нас… Ответный салют и бросить якоря!

Ухают пушки, играют оркестры, гремят якорные цепи.

Г о л о с а  д а м. Плиз!

— Плиз!

— Виват!

— Виктория!

П е р в ы й  о ф и ц е р. Смотрите, нас приветствуют и жители Владивостока. Отлично одетые мужчины и женщины. Дамы бросают цветы!

В т о р о й  о ф и ц е р. Но там в стороне стоят плохо одетые люди. Они молчат, и лица их суровы. Нет, они что-то говорят между собой.

Г о л о с а  р а б о ч и х. Мало французов, англичан, японцев. Еще и американцы на нашу голову… Зачем они к нам — мы их не звали.

— Почему военные корабли? У нас с ними нет войны. Что они хотят? Что это?

— А это, товарищи, называется прямая, открытая интервенция…

Музыка, восторженные крики и возгласы, разноязычные команды стоящих на пристани иностранных моряков и солдат постепенно затихают. Тишина. Бьют изредка склянки на кораблях, отсчитывая время. Слышатся звуки рояля. Спокойно льется мелодия вальса Шопена.

К у р а к и (с акцентом). Хоросо, осень хоросо! Салон васа крейсер «Бруклин» великолепно! Ви адмирал. Всю нось пости, господин Найт… Осень хоросо играете на рояль.

Н а й т. Благодарю. (Вдруг переводит мелодию вальса на песню «По диким степям Забайкалья».)

К у р а к и (фальшиво, но громко подхватил). «…Где золото роют в горах!..»

Н а й т (прерывая игру). А вы хорошо знаете песню про золото Забайкалья, господин Кураки. Капитану японской императорской армии это делает честь.

К у р а к и. Хоросая руска песня, осень хоросая…

Н а й т (наигрывает). Да… хорошая… русская песня. (Пропел.) «Бродяга Байкал переехал…» А скажите, мой друг Кураки… Атаман Семенов, которым ваши деловые круги последнее время так усердно занимаются на границе Маньчжурии и в Забайкалье… это что, действительно солидная фигура среди русского офицерства?

К у р а к и (притворно зевая). Извините, адмирал, но я узе немнозко осень пьяна… и мне трудно понимать вас серьезный разговор… Но… я слыхал, что в васих высоких кругах имеет больсое признание адмирал Колсак? Ага?

Н а й т. Да, черт возьми, эта русская водка, которую мы с вами имели неосторожность выпить за ужином, действительно валит с ног, как говорят русские. (Хлопнул крышкой рояля и рассмеялся.) Ай-ай-ай! Господин Кураки! Как нам не стыдно! Зачем мы говорим… Вернее, не говорим друг другу правду? Мы ведь с вами друзья, а не политики. Вы помните — мы с вами вместе учились в Англии. Вместе окончили Оксфорд. Потом вы были у нас в Америке…

К у р а к и. А вы были у нас в Японии…

Н а й т. Да, да. Мы вместе с вами изучали русский язык…

К у р а к и. Да, да. Вы на Камсатке, где много-много нефти…

Н а й т. А вы в Сибири, где немало руды…

К у р а к и. А теперь вы?..

Н а й т. Как видите, я не скрываю от вас, мой друг… Я — во Владивостоке…

К у р а к и. Засем?

Н а й т. А вы направляетесь в Иркутск. Не так ли? А зачем?..

К у р а к и (после паузы). Простите, господин адмирал! Я все-таки немнозко пьяная. Спокойной носи, господин адмирал…

Н а й т. Спокойной ночи, капитан! (Вслед ушедшему Кураки.) И тут врешь… Утро уже… Так зачем же он едет в Иркутск?..

И вдруг мы слышим беспорядочную стрельбу из винтовок, пулеметные очереди, взрывы гранат, громкий стук копыт о мостовую и лихой казачий посвист.

Г о л о с а. Братцы, казаки! Станичники! Глянь-ка, на стенке афиша большевистская! Ха! Иркутский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов! А казаками и не пахнет. Без нас, значит, Советы эти?!

— А ты ее шашкой, Федор, шашкой ковырни! Вот так! Мы вам покажем Советы!

— Казаки! А вона, гляди, пленных ведут! Руби их, руби-и-и…

Крики умирающих, гиканье, топот и ржание лошадей.

— Руби-и-и!..

Пулеметная очередь.

— А это откуда пуляют? Из пулемета? Ага, вон откуда, с Белого дома! Это был губернаторский дом, а теперь там засели краснопузые! Окружай их, окружай!..

Выстрелы и крики переходят в грохот быстро несущегося поезда. Под стук колес — тихая песня про Байкал. Ее поют солдаты.

Г о л о с а. Егор, подвинься чуток. А то от окна дует… Аж свистит… Слышь, подвинься, голова стынет.

— Да куды ж я подвинусь? На Ивана, что ли? Вся теплушка набита как бочка селедкой. Вон даже командир наш, товарищ Лазо, и то на коленке письмо свое пишет.

Песня.

Л а з о. «Дорогие мои! Милая мама, милый мой братец Степа. Пишу вам это письмо, подъезжая к Иркутску. Здесь юнкера и белоказаки подняли мятеж. Они хотят разбить рабочие отряды и свергнуть советскую власть. Мы спешим им на помощь из Красноярска. Скоро в бой. Это будет мой первый большой бой с контрреволюционерами… все личные бумаги и дневники перешлю по почте. Я их всецело посвящаю…»

У с к о в (хриплым голосом, громко). Ну да хто жа перед боем такие письма пишет, дура?! Товарищ Лазо, вот послушайте, что этот молодой боец пишет домой.

Л а з о. Интересно!

У с к о в (читает). «Сапоги — Ванятке, гармошку — Николке!» Чего получается? Дескать, помираю — вещи завещаю и так и далее! Посля такого письма и самому в бой идти! Родителев напужал, сам расстроился. Спрашивается, какой ты после этого боец за революцию рабоче-крестьянского классу?! Товарищ Лазо, разъясните этому молодому бойцу, какие письма надо писать домой. Я так разумею, дескать, город взяли, контру побили, гармошку, мол, беречь наказываю, приеду — доиграю, сапоги сам доношу, потому как жив и жить буду, чего и вам желаю, дорогие родители! Точка. Теперь сообчай, когда письмо писан». Дескать, декабря месяца, одна тыща девятьсот семнадцатого года. Верна, товарищ Лазо?

Л а з о. Очень верно, товарищ Усков. Спасибо вам за поправку…

У с к о в. Ай-ай-ай! Товарищ Лазо, бумагу свою уронили! Вона в окно вылетела!

Л а з о. Не вылетела. Сам выбросил. Вообще-то ненужная бумага…

Поезд останавливается. Открывается дверь теплушки. Вокзальный шум.

У с к о в. Гляди, Иркутск. Приехали! Смотри, чего написано. Расстояние до Москвы пять тысяч четыреста пятьдесят верст, до Владивостока — четыре тысячи семьсот шестьдесят верст. Ого!

Вокзальные шумы, громкие голоса команды, топанье ног выгружающихся, бряцание оружия, шипение паровоза, гудки.

Г о л о с а. Эй, матрос, где здесь красногвардейский штаб?

— Красногвардейский штаб тебе, да? А вон он, гляди — дверь, а на ней надпись. Штаб, понял?

Хлопает дверь в комнате штаба, то открываясь, то закрываясь, и в эти промежутки мы слышим вокзальный шум, гам, и паровозные гудки, и лязганье буферов, и стук колес.

П а в е л  И л ь и ч. Товарищи! Да закройте же двери! Штаб тут. Заседание. Попов, встань у двери. Не пускай никого, пока не кончим разговор… Так, значит, товарищ Лазо, вы все же думаете атаковать мост днем?

Л а з о. Так точно. Да. Как только рассеется туман. Павел Ильич, кажется, так вас величать?

П а в е л  И л ь и ч. Так-то так, да… Да вот все наоборот у вас. Мы только туманом и прикрывались… И то беляки режут нас из пулеметов.

Л а з о. А мы теперь прикроемся артиллерией. У вас ее не было, вы и прикрывались туманом, а нам, наоборот, нужно, чтобы врага ясно было видно на том берегу. Я смотрел, их пулеметы в штабелях дров укрыты на том берегу. Наша батарея снесет их вместе с дровами, и мы без боя перейдем мост! Как вы считаете, товарищи?

Г о л о с а. Понятно. Хорошо бы так!

П а в е л  И л ь и ч. А может, все же лучше подождать ночи, товарищ Лазо?

Л а з о. Уважаемый Павел Ильич! Нам нельзя ждать, нельзя обороняться! Мы должны наступать, наступать и наступать, взгляните на карту! Мост-то — ключевая позиция. Мы должны взять его немедленно! По нему в город пройдут все наши живые силы, которые скопились здесь. Взяв мост, не останавливаясь, устремляемся к их штабу, громим его и… конец мятежу!

Гул одобрения.

П а в е л  И л ь и ч. Ну что ж. Раз все, слышу, одобряют — твоя правда. Я ведь только машинист паровоза, а ты — человек военный, тебе и карты в руки. Заседание закрыто. Командуй, товарищ Лазо!

Со скрипом открылась дверь.

П о п о в (громко). Куда, матрос?! Сюды нельзя!

Л е б е д ь. Как это — нельзя?

П а в е л  И л ь и ч. Э-э, матрос, тут заседание штаба. Закрой дверь, не лето… Ну ладно, говори, что тебе надо?

Л е б е д ь. Как — что надо?! В город не пускают! Я пять суток из Владивостока в поезде трясся, чтобы одну неделю дома погостить, а тут мост…

П а в е л  И л ь и ч. Видали орла? Мороз тридцать градусов с кисточкой, а он… Грудь нараспашку, тельняшку напоказ, в одном бушлатике, красавец! В городе революцию за горло берут, а матрос в гости собрался…

Л е б е д ь. Так ведь давно ж в Иркутске не был. Родной город.

П а в е л  И л ь и ч. Ну вот возьмешь мостик — и пройдешь в город.

Л е б е д ь. И возьмем, на вокзале ночевать не будем! Кто у вас тут командует?

П а в е л  И л ь и ч. А вот, товарищ Лазо. Знакомьтесь.

Л е б е д ь. Матрос первой статьи Лебедь. Фамилия моя нежная, но сходства с характером не имеет. Предупреждаю во избежание…

Л а з о. Отлично, товарищ Лебедь. Пойдете с ударным отрядом громить штаб белых…

Стук пишущей машинки. Звонок телефона.

Г о л о с. Да, штаб. Полковник Казанов занят.

С м и р н о в. Лазо, господин полковник, всего-навсего прапорщик. Я вместе с ним окончил Московское, его императорского величества военное Алексеевское училище. Затем я служил с ним в Симбирском полку в Красноярске. Лазо — сын мелкопоместного дворянина, наполовину молдаванин… метис.

К а з а н о в. Скажите, дворянин и с красными?

С м и р н о в. Предатель! И выскочка. В Красноярске в октябре он вместе со своей ротой переметнулся к Советам. Жалею, что не расстрелял его тогда. Но, клянусь честью, мы с ним еще встретимся…

К а з а н о в. Меня интересуют его боевые качества, поручик. Он назначен командиром объединенных отрядов Красной гвардии, пришедших на помощь Иркутску из других городов Сибири.

С м и р н о в. Его боевые качества, господин полковник… э… э…. Я, право, затрудняюсь…

Близкий разрыв снаряда потряс комнату, зазвенели стекла.

К а з а н о в. У меня вопросов к вам больше нет, поручик Смирнов. Боевые качества этого прапорщика, кажется, начинают проявляться. У них появилась артиллерия. У нас ее нет. Следовательно, через два-три часа они могут ворваться в город, а засим… Понимаете?

С м и р н о в. Понимаю, господин полковник.

К а з а н о в. Ничего вы не понимаете, поручик… Подняв восстание, мы безбожно медлили. Мост надо было взять, а вы его обороняли. Даже группу комиссара Поливанова, заседавшую в Белом доме, вы превосходящими силами «штурмуете» трое суток. Позор!! Приказываю. Дом взять. Поливанова и его группу расстрелять!..

Бешеная трель пулеметов, отдельные винтовочные выстрелы, взрывы гранат, крики «ура», стоны раненых.

Г о л о с а (сквозь грохот боя). Товарищ Поливанов! Товарищ Поливанов! Патроны все, что делать?

— Видно, помирать нам статья вышла, то-товарищ комиссар…

П о л и в а н о в. Нет такой статьи помирать революционерам! К нам идет помощь из других городов. Я успел сообщить о мятеже.

Г о л о с. А чем держаться, товарищ комиссар? Патроны все вышли, много раненых…

П о л и в а н о в. Если еще полезут, пойдем врукопашную!

Вновь и еще с большей силой разгорелся бой, крики «ура»… И вдруг все стихло.

Г о л о с. Что это?..

П о л и в а н о в. Всем, кто может встать, приготовиться к рукопашному бою, товарищи! Укрыть раненых! Наблюдающие, внимание!..

В напряженной тишине гулко раздаются шаги роты, идущей по огромному коридору Белого дома.

Л а з о. Рота… стой! К но… ге! Смирно! (Подходит к Поливанову.) Товарищ председатель Иркутского исполкома, командир первой роты второго батальона Пятнадцатого Симбирского полка прапорщик Лазо прибыл в ваше распоряжение.

Радостное возбуждение и голоса: «Братцы, это же наши! Во как, братцы! Спасены теперь. Будем жить, браточки!..»

П о л и в а н о в. Лазо? Так вот вы какой, Лазо? Мне говорили о вас. Сколько же вам лет? Извините за штатский вопрос в такой боевой обстановке.

Л а з о. Двадцать четыре… скоро будет, товарищ Поливанов.

П о л и в а н о в. Погрешил, погрешил! Подумал, что вы еще моложе. Да вы не стесняйтесь, голубчик вы мой! Пришли вы очень вовремя. Ох как вовремя! Вот я и расчувствовался. Гм, гм… (Громко.) Вот, товарищи… Теперь вы видите, что значит не терять надежды до самой последней минуты. Спасибо вам, товарищ Лазо! И вам всем, товарищи, за выручку большое пролетарское спасибо.

Шум, возгласы.

А вас, товарищ Лазо, я просто по-отечески поцелую!

У с к о в. Качать нашего командира!..

Под крики «ура» Лазо качают. Музыка радостными всплесками, постепенно затихающая. И снова тишина. Мерные шаги патруля. Ломается, хрустит ледок под ногами.

Г о л о с а. А ледок-то под ногами уже ослаб.

— Весной потянуло. Только ночью и подмораживает.

— Ну и улица, конца ей нет.

Л е б е д ь. Наш Иркутск весь такой веснами…

Г о л о с. А куда ты нас ведешь, товарищ Лебедь?

Л е б е д ь. А вот в конце этой улицы домик такой есть подозрительный. Все время с закрытыми ставнями, а в щелки свет пробивается. Заглянем туда, братики мои, так, мол, и так, погреться зашли…

Г о л о с. Верная мысль.

Л е б е д ь. С дороги сойдем, по тротуару идти и не хрустеть льдом.

Тишина. Пауза.

К а з а н о в. Вы опять, господин поручик, занавеску на окне сдвинули своим плечом. Задерните ее плотней. Уже два часа ночи, а у нас свет. Красные патрули могут обратить внимание.

С м и р н о в. Пардон, пардон, виноват, господин полковник…

К а з а н о в. И еще… Если можно, поменьше пейте.

С м и р н о в. Изменились вы, полковник, за эти три месяца. Осторожные стали сверх меры.

К а з а н о в. Это не осторожность, мой друг, а здравый смысл. Противника нельзя недооценивать. А ваш знакомый, этот прапорщик Лазо, — серьезный противник. В декабре он в течение одного дня покончил с нашим мятежом. А теперь он здесь, в Иркутске, — военный комендант города и, думаю, тоже не дремлет. Так что прошу вас, поручик, короче излагайте суть.

С м и р н о в. Извольте. Я приехал за вами, полковник, по поручению атамана Семенова. Я рекомендовал вас на пост начальника штаба его армии в Забайкалье.

К а з а н о в. Мне передавали это приглашение атамана Семенова, и я обдумал его.

С м и р н о в. Если вы согласны, то через пару часов к вам придет наш человек, назовет известный нам пароль и проведет вас на станцию Байкал, в дом рыбака, тоже нашего человека. Я же останусь на эту ночь еще в Иркутске для выполнения одного деликатного дельца… Пожелайте мне удачи, господин полковник…

Пауза. Шаги идущего по улице.

Г о л о с. Стой! Почему после двенадцати!.. Куда?! Стой, стрелять буду!

Л е б е д ь. Отставить стрельбу.

Шум борьбы.

Держите ему руки. Почему бежал?

С м и р н о в. Испугался. Я приезжий, не знал, что после двенадцати…

Л е б е д ь. Пошли в комендатуру, там разберемся, какой ты приезжий.

Шаги идущих затихли.

Л а з о. Да, поручик Смирнов, деликатное дело вы затевали в Иркутске, очень деликатное… Часто курите. Волнуетесь?

С м и р н о в. Нисколько.

Л а з о. Тогда перестаньте дымить.

С м и р н о в. Извините, я не знал, что вы… (подчеркнуто) некурящий.

Л а з о. Да, я не курю, даже когда волнуюсь. Вы хотели бы еще рассказать мне что-либо?.. Или вам добавить к сказанному уже нечего?

С м и р н о в. Ничегошеньки, товарищ Лазо…

Л а з о. Отлично. Тогда разговор с вами на этом мы и закончим.

Звонок телефона.

Да, слушаю, товарищ Поливанов… Одну минуту… товарищ Усков! Уведите поручика и отправьте по назначению.

С м и р н о в. «По назначению» — это в «расход», как деликатно выражаются ваши подчиненные?

Л а з о. Чтобы вы не так много курили, поручик, я вам скажу — пока нет.

С м и р н о в (усмехаясь). Пока?

Л а з о. Пока.

У с к о в. Топай впереди, ваше благородие!

Смирнов и Усков уходят.

Л а з о. Да-да, я слушаю! Извините, товарищ Поливанов, я очищал помещение. Консул? Да, звонил. Просил уладить это «маленькое недоразумение». Да, да. А задержанный матросом на вокзале курьер вез из Харбина письма и инструкции агентам атамана Семенова в Иркутске. И поручик Смирнов вчера ночью задержан. И, кстати, опять же Лебедем. Просто цены нет этому матросу… Веду следствие. Есть материал для серьезных выводов. Предполагаю, что атаман Семенов находится уже на границе Маньчжурии и ка днях может выступить. Что?! Уже пересек границу?

Гудят, трезвонят церковные колокола. Цокают копыта лошадей едущих во множестве всадников. Гремит казачья, с гиканьем, с лихим посвистом, песня:

Гей, в Таган-роге!.. Да ну да,

Гей, в Та-аганроге-е! Эх,

В Таганроге во-о случилася беда!..

Г о л о с а. Гляди, станичники, гляди! Во силища-а! Кавалерии одной сколько! Всю станицу прошли, а все скачут и скачут, конца-краю нет.

— А за ними, гляди, гляди, пехота, артиллерия, обозы огромадной змеей ползут.

— Пылища-то, пылища. Тьфу!

— Каюк теперча красным! Хана! Гроб с крышкой!

— А кто жа это на белом коне остановился?

— Кто, кто?! Не видишь, что ли? Сам атаман Семенов!

— Да ну, сам? Во, мордастый!

— А это кто, офицерик-то? Коня своего шпорами горячит. Ишь как вертится!

— А ты аль не признал его? Это же командир батальона в Красноярске его благородие поручик Смирнов.

— Верна. Он. А как же это? Я слыхал, что его в Иркутске ЧК сцапала.

— Бежал. Теперь, вишь, с атаманом гуляет. Одна косточка.

— Тише, станичники! Ти-ша-а! Атаман говорит.

С е м е н о в (хриплым голосом). Здравствуй, земля русская! Здравствуйте, казаки-земляки! Я счастлив приветствовать вас, дорогие мои орлы! На первом клочке земли забайкальской, свободной от большевиков!..

Крики «ура», возгласы.

С т а р и к. Прими, атаман, хлеб-соль, по старому обычаю нашему, с полным нашим уважением и не сумлевайся! Мы все поголовно возьмем остры шашки свои!..

С е м е н о в. Спасибо, дед, спасибо. Тронут. Никогда не плакал, а вот… Дай мне, дед, кусочек земли. Вот так. На хлеб ее. Солью ее, родную, слезами омочу… Вот так!..

Г о л о с а. Гляди, гляди, заглотнул шматок земли с хлебом!

— Жует, стерва! Ей-богу, жует!

— Ой, подавился! Мамочки, родные! Никак не заглотнет!

— Ну да, не заглотнет. Вишь, глотку полощет!

— Водкой, поди?

— Будет он тебе водкой! Коньяк хлещет.

С е м е н о в. Кхе, кхе… Ну ладно… Так поклянемся же, станичники, земле русской клятвой нерушимой воинской, что не выпустим сабель из рук своих, пока не уничтожим всех красных…

Снова восторженные крики, шум, гам.

(Перекрывая шум.) Но… Я говорю «но»… предупреждаю, казаки, вас честно! В движении моем по Забайкалью буду предавать смертной казни всех, кто пойдет против меня! Отныне наш грозный клич: вперед до самой Читы! А там уж мы погуляем с вами, казаки, на славу! На трое суток город ваш! Эх, расступись, мать-земля русская! Ура!..

Крики: «Ура!», «Слава атаману!»… Но вскоре восторженные эти крики прерываются беспорядочной стрельбой и возникают уже другие крики и вопли истязуемых людей, отчаянные крики, вопли женщин. И песня как издевательство: «Гей, в Таганроге!..»

С м и р н о в. Пороть! Двадцать шомполов ему! Этому тоже!

К а з а к. А меня за что же? Ваше благородие, за что, спрашиваю, меня-то?

С м и р н о в (передразнивая). Тебя-то? А где твой брат, сволочь?! С красными ушел?

К а з а к. Я за брата не ответчик, ваше благородие. Я честно, верой-правдой служил. Кресты-то Георгиевские на груди, вот они! Ранетай я. Нога не ходит, а то бы!..

С м и р н о в. Раненый? Нога не ходит, а то бы и ты ушел с красными, сволочь, знаю вас! А кресты для отвода глаз надел!

К а з а к. Ты, ваше благородие, не цапай, не цапай кресты-то мои! Я их кровью добывал…

С м и р н о в. «Не цапай»! Тыкаешь на меня! Я тебе кто? Комиссар? Пороть!

М а л ь ч и к. Не трожь батю! Не трожь, контра! Убью!

С м и р н о в. А-а! Кусаться, ублюдок! Дать и ему десяток!

М а л ь ч и к. А-а-а!..

Ж е н щ и н а. Мишатка! Мишатка! За что же его-то? Он же еще дите! Бейте лучше меня! Нате, бейте!

С м и р н о в. А ну всыпать и ей, раз просит!

К а з а к и. Гля! Сама напросилась, молодка!

— Клади ее вот сюды, на бревна!

— Заголяй, заголяй ей повыше! Го-го-го! Га-га-га! Тю!..

Ж е н щ и н а. Убейте лучше, убейте! А-а-а!..

Свист шомполов, удары по телу, крики, вопли женщин, выстрелы, хохот, и стоны умирающих, и песня. Все та же песня: «Гей, в Таганроге-е». Она то затихает, то, подхваченная пьяными голосами, вновь звучит громко, похабно. Но вот сначала тихо, а затем все громче и громче — четкий стук телеграфного ключа и голос  П о л и в а н о в а, диктующего приказ.

П о л и в а н о в. Апреля месяца тысяча девятьсот восемнадцатого года все отряды Красной гвардии города Иркутска, а также отряды шахтеров Черемхова, железнодорожники Читы, Первый Симбирский полк из города Красноярска, Аргунский казачий полк, прибывший с фронта, интернациональную бригаду и отдельный отряд матросов, прибывших из Владивостока, объединить для разгрома семеновских банд в Забайкалье.

Все объединенные силы образуют Даурский фронт.

Командующим фронта назначается военный комендант города Иркутска — Сергей Георгиевич Лазо…

Казачью песню вытесняют мощные голоса, поющие «Вихри враждебные веют над нами!..» Свистки паровозов, лязганье вагонных буферов, громкий гомон людей.

Г о л о с а  к о м а н д и р о в. Первая рота, по вагонам!

— Вторая рота, по вагонам!

— Третья рота!.. Грузись!.. Батальоны-ы!..

П о л и в а н о в. Ну, товарищ Лазо, обнимемся на прощание и… пару слов вам, извините, назидательных, Сергей Георгиевич. Помните, голубчик, теперь вы — командующий фронтом. Не увлекайтесь частными операциями. Держите в поле зрения целое, Весь фронт. И еще… Упаси вас бог недооценить врага. Видите, как нарисовали Семенова наши художники на этом плакате. Страшен, а дурак. Нет. На самом деле он хитрее и злее, чем на плакате. Не обороняйтесь. Наступайте стремительно и быстро, чтобы ему не успели оказать помощь его друзья из-за границы. Большая надежда на вас, Сергей Георгиевич!

Л а з о. Понимаю, товарищ Поливанов. Доверие мне оказано огромное. Оправдаю ли?..

П о л и в а н о в. Центросибирь утвердила вас не случайно. Стоите того, заслуживаете, сумеете. Верим в вас.

Л а з о (волнуясь). Спасибо…

П о л и в а н о в. Жизнь свою берегите. Берегите ее, как солдатскую, каждую.

Л е б е д ь. Да вы не беспокойтесь, товарищ комиссар. Мы вот с товарищем Усковым всегда будем с командиром рядом, знаем, не маленькие.

П о л и в а н о в. Вижу, что не маленькие. Вот вы какой, матрос Лебедь! Я бы на вас в драке ни за что бы не пошел! Ну, будьте здоровы, желаю вам удачи! Встретимся, думаю, скоро в Забайкалье.

Долгий гудок паровоза. Двинулся состав, загремели вагоны, застучали колеса. Все быстрей, быстрей, тише и тише их стук, и только весенний ветер еще доносит всплески затихающей песни:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов…

Снова стучат колеса вагонов, но уже громче и быстрей, и песня уже другая, и мы слышим тихий голос Лазо, пишущего письмо.

Л а з о. «Милая, милая моя мама! Опять выкроил минутку для письма… Спешу в бой. Теперь уже с атаманом Семеновым. Мне оказано огромное доверие. Назначили командующим фронтом. Представляешь, меня? Страшно. Никто не верит, что мне уже двадцать четыре года. Когда же кончится эта моя чрезвычайная моложавость? Как это преодолеть? Что этому противопоставить? Посоветуй, мама!.. Наверное, ясность мысли, стойкость характера, неустрашимость в бою? Да, конечно, это. Помнишь, ты говорила мне, что для того, чтобы уметь управлять другими, руководить их волей, нужно сначала закалить себя в управлении своей собственной воли. Управлять собой — это и есть высшая власть. Так, родная? Спасибо тебе за это… А Семенова мы разобьем обязательно».

Музыка и песня изменились. Ее поют казаки тихо и с тихим посвистом. «Чубарики, чубчики, ка-ли-на-а!..»

Г о л о с а. Куда прете, бородачи! Штаб здеся!

— Мы к атаману. Сказали, что он в большой американской палатке. Это ж она?

— Ну, она.

— Ну вот. Мы от всего полка.

— Хотим успросить атамана: докель бежать будем?

— На самой границе раскорячились. Позади река.

— Так он и будет вас слушать. Заседают они. И япошка с ими сидит… Тихо! Слышь, сам атаман теперь говорит.

С е м е н о в. Мы уже были почти у самой Читы…

К у р а к и. И опять назад бегом… Как это по-русски? Исходная позиция? Ага?

С е м е н о в. Да. Вы правы, господин Кураки. Нас отбросили обратно к границе… Но почему? Я вас спрашиваю, господа офицеры! Недовольство наших друзей вполне обоснованно. Они оказывают нам весьма существенную помощь оружием, провиантом, частично даже людьми…

К у р а к и. Деньга тоза…

С е м е н о в. Деньги дают другие, господин капитан. Американцы, французы, англичане…

К у р а к и. Тем хузе…

С е м е н о в. Да, тем хуже для нас. Вы правы, но не в этом дело. Я спрашиваю вас, господа офицеры!.. Что по этому поводу думает мой начальник штаба полковник Казанов?

К а з а н о в. Осмелюсь заметить, господин атаман, что основная причина наших неудач за последние два месяца — это недооценка сил противника…

С е м е н о в. Чепуха! Какие у них силы?! Плохо вооруженные, разношерстные отряды шахтеров, железнодорожников. Отряд матросов под командованием какого-то Лебедя да вооруженные наспех немецкие и венгерские военнопленные — мадьяры. Винегрет!

К у р а к и. Что есть винегрет?

С е м е н о в. Салат!

К а з а н о в. Я с вами вполне согласен, господин атаман. Но, серьезно анализируя поведение противника, я пришел к выводу, что все эти отряды очень умело направляются единой волей. Обходные маневры в сочетании с внезапными контрударами, последовательность стремительных атак определяют и стиль и характер их командования, и мы не можем этого недоучитывать…

С м и р н о в. Полковник Казанов, остановитесь. Вы захвалили Лазо!

С е м е н о в. Да. Это поразительно. Мой начальник штаба и так расхваливаете противника, что… Фантасмагория, полковник! Стремительность, последовательность, стиль, характер? Черт знает что! Какой у них может быть стиль? Откуда характер? Лазо — мальчишка и не в меру горяч. Вот и весь его стиль. Идет очертя голову. На этом мы его и поймаем! Я разгадал его замысел. Он хочет отрезать нам путь к отступлению в Маньчжурию, полезет на эту сопку. И… обломает себе зубы. А в это время мы со станции Мациевской всей нашей кавалерией обрушимся с фланга на их пехоту, рубим, опрокидываем их, поворачиваем вспять, висим на их плечах и прямой дорогой, без всяких там обходов и заходов, прямой, говорю, дорогой, войдем в Читу! Вот мой стиль. Наша стихия — бой, натиск, буря, смерч!!

Аплодисменты.

Г о л о с а. Великолепно!

— Смело!

— Дерзко!

— Умно!

— Браво, атаман!

К у р а к и. Така. Прямо Сита. Осень хоросо! Браво!..

С е м е н о в. Я резюмирую, господа офицеры: представленный моим начальником штаба полковником Казановым план разгрома красных у сопки Тавынь-Талагой с моими коррективами я утверждаю. Заседание окончено. Вы свободны, господа…

К у р а к и. До свидания, господин Семенов, до скорой встреси… А вы, господин полковник, о сем така осень задумался? Ага?

К а з а н о в. Хочу все же представить себе: о чем сейчас думает этот «мальчишка» Лазо?..

Музыка.

Л а з о. Итак, нам известно, что атаман Семенов сильно укрепил сопку Тавынь-Талагой и ждет нашей атаки в лоб, а сам собрал большую группу кавалерии на станции Мациевской, чтобы во время нашего штурма ударить на нас с фланга. Данные разведки точные, я проверял сам. Теперь прошу внимания, слушайте задачу. Семенов ждет нашей атаки завтра на рассвете. Мы же атакуем его сегодня, как только начнет темнеть. Сигнал к атаке — взрыв на станции Мациевской. Отряд Лебедя, после взрыва на Мациевской, атакует кавалерию Семенова и отвлекает ее от нашего главного удара. Одобряете, комиссар?

П о л и в а н о в. Пожалуй…

В дверях теплушки шум.

У с к о в. Говорю, не велено! Товарищ Лазо с комиссаром заседают. Дисциплина!..

Л а в р о в. Катись ты со своей дисциплиной! (Входит, бряцая оружием.)

П о л и в а н о в. В чем дело, товарищ Лавров?

Л а в р о в. Ага! Товарищ Поливанов, и ты здесь? Хорошо! Сейчас мы это дело размотаем!

Л а з о. Товарищ Лавров недоволен участком, который я отвел отряду анархистов для атаки сопки.

П о л и в а н о в. Жалуетесь на неудобство местности для атаки?

Л а в р о в. Я не жалуюсь, я требую!

П о л и в а н о в. Громковато, товарищ Лавров.

Л а в р о в. Что? Я, не понял?!

П о л и в а н о в. Громко, говорю, кричите, а командующему думать надо перед боем. Думать в тишине…

Л а в р о в. Ну да, ясно. Сегодня он будет думать в этом вагончике, а завтра — стоять на бугорке и в бинокль поглядывать, как мы, гордые альбатросы революции, будем карабкаться на эту сопочку, будь она проклята!

П о л и в а н о в. Верно, только длинно. А короче — ему стоять на бугорке, а тебе — брать эту сопочку, будь она, конечно, проклята трижды.

Л а в р о в. Ага. Ясно. Спелись.

П о л и в а н о в. Вот именно. Спелись, и давно. Пойдем-ка, Лавров, на свежем воздухе побеседуем. А то я врываюсь, ты врываешься, а человеку думать надо перед боем.

Уходят.

У с к о в. Псих он, этот Лавров, что ли, товарищ Лазо, а?

Л а з о. Хуже, Миша. Анархист… А теперь спать, Миша, пока не зайдет солнышко. Ночью — бой.

У с к о в. Я спать всегда согласный, товарищ Лазо. Шапку вешаю сюда, сапоги ставлю рядом, на них портянки, чтобы сразу — раз и в бой… А вы что же не ложитесь, Сергей Георгиевич?

Л а з о. Лягу, лягу, Миша.

У с к о в (не без ехидства). А в той медицинской книжке, что вы мне дали, я читал, что умственный работник должен спать обязательно не меньше восьми часов в сутки. Как ми-ни-мум! Во! А вы?

Л а з о. Э-э, Миша, ты что-то уж очень научно стал говорить! Но я, Мишенька, в медицине мало понимаю, я больше в математике разбираюсь, а по ней выходит, что если каждые сутки спать по восемь часов, то можно проспать целую треть жизни. А это я себе, Миша, никак не могу позволить…

У с к о в. А тогда как же?

Л а з о. А так, Миша. Вот пока ты еще не умственный работник, ты и спи, сколько тебе подсказывает медицина.

У с к о в. А вы, значит, опять письма?..

Л а з о. Нет, Миша, сегодня не пишется… так… раздумья одолевают.

Пауза.

У с к о в. А можно вас спросить?

Л а з о. Всегда можно, как договорились.

У с к о в. Я понимаю. Да, такой вопрос, а тут война… Стесняюсь я сильно. Про любовь вопрос. Какая она настоящая? Не знаю, хоть убей!.. (Долго фальшиво кашляет.) Вот проклятый кашель, прямо замучил!..

Л а з о. Думаю, что истинная совершенная любовь так редка, что нужно отдаваться ей, когда она овладела нами. Не нужно убегать от нее из каких бы то ни было практических соображений. Оттого что молод, оттого что еще учиться надо, оттого что война. Это будет непростительным насилием над личностью. Думаю, что отталкивать любовь — то же, что гасить огонь. Раздувать нужно пламя любви, пусть она ярче озаряет и сильнее согревает наш путь.

У с к о в. Вот это да-а-а!

Л а з о. Но только, Миша, запомни, что в то же время ты должен беречь свои силы и не тратить их попусту. Береги их для того, чтобы отдать только настоящему чувству и быть в состоянии пережить это чувство. Понимаешь?

У с к о в. Понимаю! Зря с девками не гулять.

Л а з о. Правильно. А теперь спать…

Пауза.

У с к о в. Ну что же вы, Сергей Георгиевич! Это не игра. Я уже храпанул два раза, а вы все думаете?..

Л а з о. Думаю я о Лаврове, Миша. Не подвел бы он нас сегодня в ночном бою…

Музыка. Вначале тихая, а потом все громче, громче. Выстрелы, канонада — и вот уже грохот большого боя.

Л а в р о в (кричит). Братики! Бери коней! Бей коноводов-казаков! Они все равно продажные шкуры!

Г о л о с а. Куда?! Не цапай!

— Коней не дадим!

Л а в р о в. Отдашь, сволочь. (Стреляет.)

Еще выстрелы, крики, шум борьбы.

Г о л о с а. Стой, стой! Лавров, Ты что же это?

— Ты понимаешь, что делаешь?! Позор! Твои анархисты бегут! Они оголяют фланги интернациональной бригады. Если семеновская конница зайдет слева — погибли наши люди!

— Лавров, что делаешь? Это же наши товарищи! Их же всех порубают!..

Л а в р о в. Ну и пусть рубают! Не слушай никого, ребята. Своя шкура дороже всяких там интернационалов! Братики, на коней! За мной!

Г о л о с а. Предатель!

— Шкура!

Ржание и топот коней, крики, выстрелы.

Г о л о с. Усков, скачи к товарищу Лазо! Сообщи ему…

У с к о в. Есть!

Бешеный галоп лошади, стоп.

Л а з о. Миша?! Что там на склоне?

У с к о в. Плохо, товарищ Лазо. Анархисты бегут. Они открыли фланг интернациональной бригады, а слева на бригаду идет семеновская кавалерия! Порубают наших!

Л а з о. Ясно… Лавров — предатель! Миша! Скачи в Аргунский полк. Веди его по моему следу. Медлить нельзя ни минуты. Алеша, заводи машину! Ставь пулемет на сиденье! Патроны! Еще ящик! К сопке!

Затарахтел мотор машины. Поехали.

Теперь, Алеша, давай прямо по целине наперерез. Видишь? Справа бежит наша пехота. Слева вдали кавалерия белых. Держи между ними на полном ходу, а я буду стрелять!

Еще сильней загудел мотор машины. Ближе и ближе гиканье и свист скачущих казаков, но вот яростно заработал пулемет — вместо гиканья и свиста уже несутся крики раненых, ругань, проклятья.

А л е ш а. Ага! Повернули, повернули, товарищ Лазо! Здорово вы их! А вот и наши казаки! Аргунцы! Ура-а!

С криком «ура» мимо проносятся, свистя шашками, а р г у н ц ы.

Л а з о. Вперед, товарищи аргунцы! Не отрываться от противника!

Г о л о с а. Спа-си-бо, туварич!

— Спасибо, камрад!

— Виво Лазо! Виво Ленин!

Л а з о. Вперед, товарищи! Все вперед! За мной!..

Грохот боя, громкое и долгое несмолкающее «ура-а-а…» Музыка. Тишина.

П о л и в а н о в. Откровенно говоря, Сергей Георгиевич, я чуть-чуть сомневался в вашем решении начать атаку вечером, а не на рассвете. Теперь понимаю, что был не прав. При свете дня нам бы эту сопку не взять. Уж очень сильно была укреплена.

Л а з о. И еще одно соображение. Надо было предупредить атамана. Семенов тоже ведь думал и далее был уверен, что мы начнем на рассвете. Он тоже готовился к рассвету… Ну, а мы его поторопили.

П о л и в а н о в. И хорошо поторопили. Атаман даже вон и мундир свой парадный и папаху любимую забыл. Говорят, именно в этой американской палатке был его штаб… Однако, что же это вы, голубчик, забыли мои назидания, а?

Л а з о. Какие назидания, товарищ Поливанов? Вы о чем?

П о л и в а н о в. Удивляетесь? Мне ведь всё рассказали. Да как рассказали! С восторгом! Дескать, один, на автомобиле с пулеметом против целого эскадрона семеновцев! Постреливали из пулемета, товарищ командующий, а? Кричали: «Вперед, за мной, в атаку!» Было такое?

Л а з о. Было.

П о л и в а н о в. Ай-яй-яй! Командующий фронтом, который должен руководить всей операцией в целом, в целом! И вдруг такая частность?

Л а з о. Ну, вы, Владимир Алексеевич, как бы вы поступили на моем месте в таких обстоятельствах?

П о л и в а н о в. Я? Гм… Я бы так не смог… Не умею так хорошо, как вы, владеть пулеметом… Гм… гм… Спасибо вам, вы просто спасли интернациональную роту, наших боевых друзей: мадьяр, австрийцев, немцев… Это большое дело, дорогой Сергей Георгиевич!

За палаткой послышался шум подъехавшей машины.

Л а з о. Автомобиль, Владимир Алексеевич? Кто это к нам?

П о л и в а н о в. К нам — никто. Я — от вас. За мной машина.

Л а з о. Вызывают в Иркутск?

П о л и в а н о в. Да. Чувствую, что-то серьезное. Такое, что Семенов и вся его авантюра — сущий пустяк в сравнении с тем, что может надвинуться на нас. Получена телеграмма от Ленина. Вчера не хотел показывать ее вам перед боем. Вот копия: «Мы считаем положение весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий: японцы, наверное, будут наступать. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, все без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил… Ленин».

Л а з о. Вот видите, а вы задержались. Конечно же вчера вам надо было ехать, а вы… обо мне беспокоились. Тоже частность, товарищ комиссар, а?

П о л и в а н о в. Молчу. Грешен. Но хорош был бы комиссар, который уезжает перед боем. Молчу… Еще скучать по мне будете.

Л а з о. Буду.

П о л и в а н о в. Вот… Ну-с, так… Здесь держите ухо востро. Затишье вряд ли будет длительным. Готовьтесь. Что делать вам дальше — сообщу. Берегите себя, дорогой! Бог весть когда еще встретимся. Бог… Ай, сила привычки! А еще комиссар! Эх… Поехали. Не прощаемся, Сергей Георгиевич, не прощаемся… До встречи!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Тревожно звучит музыка, в мелодию резко входит стук телеграфного ключа и голос  П о л и в а н о в а.

П о л и в а н о в. Обманутые своим командованием, действовавшие по указке империалистов шестьдесят тысяч хорошо вооруженных солдат чехословацкого корпуса, направлявшихся к себе на родину через Сибирь и Владивосток, подняли мятеж и при поддержке белогвардейцев захватили железную дорогу… Мы оставляем Иркутск. Прикрывать отход частей, эвакуацию советских учреждений и раненых из Иркутска приказываю Лазо.

Председатель Центросибири Поливанов.

Тяжело стучат колеса бронепоезда, разноголосый тревожный гомон и крики людей, уханье пушек, взрывы, треск горящего дерева.

У с к о в. Да что же это делается, Сергей Георгиевич?! Весь Байкал в огне! Горят пароходы, станции! Вон паровоз вверх колесами в воде лежит. А люди, люди!..

Л а з о. Молчи, Миша, молчи… Людей прикроем… Не дадим в обиду. Уходим последними…

Стук колес поезда и взрывы глуше и тише, и вот уже совсем ничего не слышно, только нестройный хор мужских голосов тихо напевает песню про Байкал: «…Навстречу родимая мать! Ах, здравствуй, ах, здравствуй, родная…»

Г о л о с (резко). Поручик Смирнов! Займитесь пленными! Распелись тут еще, сволочи! Да не церемоньтесь с ними, нам некогда с ними возиться. Вы меня поняли, поручик?

С м и р н о в. Понял, господин полковник. Будет исполнено. Сотник! Показывай, кто у тебя? Почему группами стоят?

С о т н и к. А это, ваше благородие, мы их рассортировали так, значит, а уж теперь как прикажете, кого, значит, здесь… а кого куда. Вот эта группа — железнодорожники из Читы, значит…

С м и р н о в. Расстрелять!

С о т н и к. Это отряд шахтеров.

С м и р н о в. Расстрелять!

С о т н и к. Ну, а эту кучу еще не успели рассортировать, ваше благородие. Тут и немцы, и мадьяры, и русские всякие, значит…

С м и р н о в. Все равно расстрелять!.. А это что за музыка? Какие-то трубы, барабаны?

С о т н и к. А это оркестр интернациональной бригады ихней, ваше благородие. Венгерцы, значит. Бригада ушла, а оркестр замешкался. Ну, а мы его и прихватили.

С м и р н о в. А-а, венгры?! Скажи пожалуйста, венгры и тоже за советскую власть пришли воевать в Сибирь? И хорошо играют?

С о т н и к. Слыхал, у красных здорово играли, ваше благородие, а нам не хотят.

С м и р н о в. Это ж почему не хотят?! Эй, вы! Я спрашиваю, почему не хотите играть нам? Вас, вас! Вот ты с трубой? Старший? Капельмейстер?

Т р у б а ч. Я есть да, капельмейстер!

С м и р н о в. А почему не хочешь играть нам? Отвечай, сволочь!

Т р у б а ч. Потому что… мы есть играй только революсион мюзик!

С м и р н о в. Ах, вот как?! Тебе тоже революцией! А вот это ты нюхал?! Ну так слушай! Я буду стрелять вас каждого по очереди, пока не заиграете то, что нам надо! Сообразил, цыганская твоя морда?!

Трубач что-то коротко по-венгерски сказал оркестрантам, что нельзя было расслышать, и оркестранты дружно ответили ему: «Я! Я! Я!»

Т р у б а ч. Я быстро советовал со своим оркестр, теперь мы все готовы играй «то, что надо»!

С м и р н о в. То-то же! Начинай! Как махну наганом. Ну! И-и-и раз!..

И оркестр заиграл… «Марсельезу».

Что играете, сволочи?! Что играете?! «Боже, царя…» давай! Ах, так? Тогда я начинаю с барабана!

Выстрел и барабан умолк. Выстрел, и умолкает бас… А оркестр все продолжает играть, прерываемый одиночными выстрелами из нагана, и оттого, что из оркестра выпадают отдельные голоса, мелодия «Марсельезы» с каждым выстрелом звучит по-иному… и вот уже играет одна труба… Выстрел… Умолкает и труба на последней высокой ноте, и звук ее эхом несется над Байкалом долго-долго и постепенно замолкает…

Пауза.

Станция Чита. Фыркают паровозы, лязгают буфера вагонов. Деловая перекличка гудков, рожков стрелочников, голоса сцепщиков вагонов.

П е р в ы й  р а б о ч и й. Всю станцию забили составами! Разберись тут, кого первого пропущать. Где наши, а где кто? И бронепоезд на парах.

В т о р о й  р а б о ч и й. Бронепоезд наш! Вишь, надпись на нем «За власть Советов!»? Чего тебе еще надо?

П е р в ы й  р а б о ч и й. А того! Бронепоезду приказано открывать путь последнему… А это что на заборе? А ну, Иван, посвети фонарем своим! Гляди, листовка! Читай, я без очков не вижу.

В т о р о й  р а б о ч и й (медленно читает). «Братья трудящиеся! Наши классовые враги — капиталисты и их прислужники — оказались сильнее нас в данную минуту…» Не могу читать!.. Такое…

П е р в ы й  р а б о ч и й. Читай! Давай всю беду до конца!

В т о р о й  р а б о ч и й (читает). «Пусть погибнем мы все, но мы знаем, что вслед за нами придут новые тысячи других, свежих, сильных и мужественных борцов за счастье обездоленных…» Не могу больше. В городе уже белые, понял… А тут… Вон слышишь, в том классном вагоне музыка. Это анархисты. Они, говорят, ограбили банк в Чите. Я сам видел, как они целыми кусками золото тащили в свой вагон. Теперь гуляют, гады. Слышь, слышь, горланят!..

Под гармошку пьяные голоса: «Цыпленок жареный, цыпленок пареный! Цыпленок тоже хочет жить!», «За здоровье нашего дорогого товарища Лаврова!»

Г о л о с. А здорово мы, товарищ Лавров, сорвали банк в Чите!

Л а в р о в. Белые ударили по красным, а мы по банку — и в холодок. А впереди безбедная старость. Так-то работать надо, братишки! Ха! Ха!

Г о л о с а. Да за границей без золотишка не проживешь.

— Можа, нам к атаману Семенову примкнуть. Он тоже туда драпанул, а?

— А что? Я у него служил. За два года ни одного худого слова, окромя как сволочь, от него не слыхал.

— Да чего тама? Хороший был атаман!

Смех.

Л а в р о в. Пошли они все!.. Мы сами себе атаманы!.. Дай-ка душу сполоснуть!

Г о л о с. Брокар будешь пить?

Л а в р о в. Не, духи не пью. Одеколон давай! Теперь на него мода. Голый спирт и запах духовитый. Ну, ваше здоровье! Иех! Ум меркнет, язык немеет.

Г о л о с. А сколько же в этих кусках золота миллионов будет?

Л а в р о в. Сколько есть, все наши.

Г о л о с. Товарищ Лавров! Только дели поровну. Чтоб тебе хорошо и мне хорошо. Тебе палец отруби — болит, и мне палец отруби — болит. Всех равняй.

В т о р о й  г о л о с. Тихо ты про золото! Лазо узнает…

Л а в р о в, Что — Лазо? Лазо теперь не до нас? По всей Чите слух гуляет, что большевики укатили с золотом в Китай. Меньшевики и эсеры — эти милые дружки — уже трезвонят об этом во все свои колокола, так что Лазо теперь только оправдывайся знай. Ха-ха! (Поет.) «Его поймали, арестовали, велели паспорт показать…» Будь здоров, товарищ командующий Лазо!!

Тяжко дышит паровоз бронепоезда.

У с к о в (испуганно). Куда вы одеваетесь, Сергей Георгиевич?

Л а з о. В город, Миша.

У с к о в. Там же белые, а вы еще и без оружия?!

Л а з о. Так надо, Миша.

Входит  П а в е л  И л ь и ч.

П а в е л  И л ь и ч. По вашему приказанию машинист прибыл, товарищ Лазо.

Л а з о. Доброе утро, Павел Ильич!

П а в е л  И л ь и ч. Паровоз на парах. Можно трогать, Сергей Георгиевич.

Л а з о. Вот в чем дело, Павел Ильич… Нас обвиняют в трусости и в грабеже! Я должен явиться на суд.

П а в е л  И л ь и ч. На чей суд?! Это провокация, ловушка! В городе уже белогвардейцы, меньшевики и эсеры с ними заодно. Это они раздувают клевету о том, что не анархисты, а большевистские комиссары ограбили банк и бегут в Китай. Они и суда требуют!

Л а з о. Вот я и пойду в суд, чтобы разоблачить их клевету перед народом.

П а в е л  И л ь и ч. Это будет не суд, а расправа.

Л а з о. Пусть расправа, пусть смерть…

П а в е л  И л ь и ч. Вот как?.. Смерть? Берите голову, нате! Жертвую?!

Л а з о. А знаешь, что если надо — то и голову… Да. Дело не во мне. Народ должен знать правду.

П а в е л  И л ь и ч. Народ знает правду. А я тебя не пушу!

Л а з о. Павел Ильич!.. Да ты что, в конце концов! Ты забылся? Командующий я…

П а в е л  И л ь и ч. Ах, такой разговор?! Понятно. Дисциплина. Ты — командующий, а я — машинист. Но я еще и секретарь партячейки, если ты не забыл?! И твое заявление в партию у меня. Вот оно. Читаю: «Заявление…» Так-так… Вот. «Впереди предстоит огромная, тяжелая и жестокая борьба с интервентами и белогвардейцами… Нас, возможно, ожидает глубокое подполье… пока на помощь не подойдут силы Красной Армии из Советской России. Я прошу вас оказать мне полное доверие — принять меня в ряды Коммунистической партии! Август, 1918 год. Сергей Лазо». Ты писал вчера это заявление или не ты, товарищ Лазо?

Л а з о (после паузы). Я.

П а в е л  И л ь и ч. Ну так вот. Заявление я тебе вернуть не имею права, а вот рекомендацию мою, что я тебе дал, верни или порви, если пойдешь на суд…

Л а з о. Подожди, Павел Ильич! Мне твоя рекомендация…

П а в е л  И л ь и ч. Тебе другие дадут. Ты — командующий.

Л а з о. Ты же знаешь, Павел Ильич, что мне твое поручительство особенно дорого… и ты отказываешься от него?

П а в е л  И л ь и ч. Нет. Еще нет. Но если ты рассматриваешь себя как частную собственность — откажусь, потому что партия и частная собственность несовместимы. Теперь решай, а я пойду на паровоз и буду ждать приказа командующего Лазо.

Хлопнула дверь. Пауза.

Л а з о. Вот так… Что скажешь, Миша?

У с к о в. Сергей Георгиевич… Я… если вы пойдете на этот суд, возьмите и меня с собой…

Л а з о. А это еще зачем?

У с к о в. Я хочу умереть вместе с вами…

Л а з о. Ишь ты! Да вы что, сговорились с Павлом Ильичом?.. А ты что же, рассматриваешь себя как частную собственность? Нате, жертвую? Так?

У с к о в. Я — как вы, Сергей Георгиевич…

Л а з о. В данном случае как я — не надо, Миша. Не надо… А надо вот что… Иди… Беги скорей на паровоз и передай Павлу Ильичу, что Сергей Лазо не прав и просит простить свою горячность и невыдержанность, а командующий Лазо приказывает машинисту продолжать движение бронепоезда «Вся власть Советам!». Быстро!

У с к о в. Бегу!..

Протяжный паровозный гудок — и бронепоезд, тяжело громыхая на стрелках, пошел.

Владивосток. Духовые оркестры играют бравурные марши. Американский. Японский. Печатая шаг, проходят по улицам солдаты. Резкие команды на японском, английском языках. Уличный разноголосый гомон. Крики газетчиков.

П а в е л  И л ь и ч. Вот гляди, Сергей Георгиевич, какой теперь Владивосток.

Л а з о. Да. И речь чужая, и музыка, как говорится, не та. Японцы, американцы… вижу, они чувствуют себя во Владивостоке как дома.

Г о л о с а  м а л ь ч и ш е к - г а з е т ч и к о в. Газета «Голос Приморья»! «Сумерки», «Сумерки»! «Владиво ниппо»! «Дейли ньюс»! Сегодня в номере: Японии будет вручен контроль над Восточной Сибирью!

— Сообщение из России! Генерал Юденич в шестидесяти километрах от Петрограда! Генерал Деникин взял город Орел и наступает на Москву!

— Читайте, запоминайте — американские чулки!

— А вот дневник царя Николая Второго!..

П а в е л  И л ь и ч. Мальчик, газету!

М а л ь ч и к. Какую вам, дяденька, английскую, японскую?

П а в е л  И л ь и ч. Давай русскую.

М а л ь ч и к. Пожалуйста, «Сумерки»! (Убегает.)

П а в е л  И л ь и ч. Вот читай, Сергей Георгиевич. Эти «Сумерки» уже третий день про тебя объявление дают. (Читает.) «Хочешь заработать пять тысяч иен?» Хорош заголовок?

Л а з о. Ну что ж. Многообещающий.

П а в е л  И л ь и ч. А вот послушай дальше… (Читает.) «По поступившим сведениям, бывший командующий Даурским фронтом прапорщик Лазо скрывается где-то в Амурской области… Каждому, кто доставит его живым или мертвым или укажет местонахождение, будет немедленно выплачено пять тысяч иен наличными…»

Л а з о. Вот уж не ожидал, что меня можно будет продать за пять тысяч иен наличными!

П а в е л  И л ь и ч. Тихо. В толпе могут быть шпики… Ну ладно. Посмотрели на заграницу — и хватит. Видишь высокую сопку? Это Орлиная. Там по вечерам белогвардейцы и местная буржуазия устраивают гулянья. Походи там у большого камня, вроде тоже гуляешь, к тебе подойдет «дядя Володя».

Л а з о. А кто этот «дядя Володя»?

П а в е л  И л ь и ч. Увидишь, узнаешь…

Музыка бравурных маршей и разноголосый гул толпы затихают. Их вытесняют звуки вальса «На сопках Маньчжурии», тоже исполняемого духовым оркестром.

Г о л о с а. Господа, это и есть «большой камень». Самое удобное место на Орлиной сопке для обозрения.

— Правда, какой чудесный вид на бухту Золотой Рог. Восторг!

— Но есть и пошире обозрение. Пойдемте на тот край. Оттуда не только видна бухта, но и весь Амурский залив, весь океан!.. Пойдемте, пойдемте!

Проходят.

П о л и в а н о в. Господин, не найдется ли у вас спичек?

Л а з о. Я не курю.

П о л и в а н о в (тихо). Сергей?

Л а з о. Товарищ Поливанов!! Так это вы и есть «дядя Володя».

П о л и в а н о в. Ну, Володя не Володя, а вроде Володи. Обнимай меня! Вот так… Гм… Гм… Соскучился. Сентиментальности… Гм… Гм….. Сколько же мы с тобой не виделись? Осень и зима восемнадцатого, а теперь уже весна девятнадцатого. Апрель — никому не верь… Да. Здорово ты насолил белым в приамурской тайге, если они не жалеют за тебя такие деньги. Вот ты какой теперь, с бородкой? Настоящий партизан, сразу и не узнаешь… Вызвал я тебя из тайги на подпольную работу, Сергей, в этом городе.

Л а з о. Что же я должен делать в городе?

П о л и в а н о в. Давай отойдем сюда, за дерево. Присядем. Теперь слушай. Будет трудно — не жалуйся. Будет опасно — не бойся. Вот тебе паспорта разные. Меняешь имя, меняешь адреса, меняешь работу. Берешься за любую, даже самую грязную. Меняешь обличье. Зарастай бородой, стригись, брейся наголо, ловчи, хитри, обманывай. Вот чему тебя учит комиссар! Гм… Гм…

Л а з о (посмеиваясь). Да. Не ожидал я такого от старого коммуниста.

П о л и в а н о в (серьезно). Запомни, Сергей, подпольная работа требует от нас не только мужества, дерзкой смелости и решительности. Она требует дьявольской смекалки, таланта перевоплощения и бездну фантазии!

Л а з о. Артистом я никогда не был, Владимир Алексеевич.

П о л и в а н о в. А теперь придется. В лицо тебя здесь никто не знает, кроме Павла Ильича, связь с подпольным комитетом только через него. Ну, прощаемся. Здесь задерживаться не следует. Жди от меня скоро вестей, полагаю, хороших. Да, вот еще что: полковник Казанов, бывший начальник штаба у атамана Семенова, — теперь уже генерал и работает у американцев и японцев, а с ним и теперь уже полковник Смирнов — он, кажется, тебе знаком?

Л а з о. Вот он меня знает в лицо.

П о л и в а н о в. Тем более будь осторожен. Они будут яростно охотиться за тобой во Владивостоке, когда пронюхают, что ты здесь. Колчак уже отброшен к Уфе… Сейчас он снова собирает силы и объявил повсеместную мобилизацию трех возрастов, в том числе и по Приморскому краю.

Л а з о. Да. По нашим сведениям из тайги, в связи с этой мобилизацией усилился поток людей в партизанские отряды Приморья. Не хотят идти крестьяне в белую армию. Вот так.

П о л и в а н о в. Таким образом, сам Колчак помогает нам формировать партизанские отряды в Приморье. На эту работу нас с тобой и посылает подпольный крайком партии в тайгу. Уходим туда двадцать второго, ровно через две недели.

Шум, крики.

Г о л о с а Какая еще тут дисциплина?!

— Тут — тайга!

— У нас свои законы!

— А потом, гляди, еще погоны повесят! А потом — в морду?!

— Ты чего мелешь? К нам их партия прислала! Вот тот, видишь? — комиссар Поливанов, а с ним рядом сам товарищ Лазо. Ай, не слыхал про такого?

— Комиссаров нам не надо!

— Да ты что, очумел? Вон спроси у товарища Лебедя. Он с Лазо в Забайкалье воевал.

— Гля, гля, ребята, наш председатель наган вынает!

Выстрел, и стало тихо.

Л е б е д ь. Товарищи партизаны и братки! Поскольку вы меня выбрали председателем собрания и поскольку после докладов товарища комиссара Поливанова и товарища Лазо начинаются сурьезные прения, прошу всех сдать оружие во избежание… Я и сам вот кладу свой наган на стол. А стрелял я в небо для поддержания революционного порядка и тишины.

Л а з о. Нет, товарищ Лебедь, я с вами не согласен. Это вы сгоряча. Оружие партизанам сдавать нельзя ни при каких обстоятельствах. Оружие рабочим и крестьянам дала Октябрьская революция. Это оружие мы с вами взяли для того, чтобы сбросить власть помещиков и разгромить их защитников, белогвардейцев и интервентов. Это оружие нужно крепко держать в руках.

Гул одобрения.

Но без железной дисциплины, товарищи партизаны, нам врага не победить.

Громкий цокот копыт.

Г о л о с. Тпру-у! Товарищи, тикай! В село скачут колчаки! Спасайся кто может!

Шум, крики, беготня.

Л а з о (перекрывая шум). Стой, кто не трус! Стой на месте! Слушай мою команду! Цымухинский отряд — влево. Задача — занять подходы к этой улице. Отряд Лебедя — к реке! Шахтеры, за мной! Пулемет сюда! Ложись в цепь!

Нарастающий цокот копыт. Крики «ура!»…

Подпускай ближе, ближе! Вот теперь — огонь…

Пулеметная очередь, залпы винтовок, взрывы гранат, стоны раненых, ругань и затихающий цокот копыт. Тишина.

Пауза.

С м и р н о в. Генералу Казанову пакет! Солидно звучит, а? Не то что в Забайкалье. Не правда ли, генерал?

К а з а н о в. Полковник Смирнов, я полагаю, тоже для вашего уха звучит приятней, не правда ли? Но ближе к делу. Как вы думаете, полковник, где теперь находится наш общий знакомый — прапорщик Лазо?

С м и р н о в. Он во Владивостоке, господин генерал. Мои контрразведчики его нащупали. Но он успел ускользнуть.

К а з а н о в. Куда?

С м и р н о в. Скрывается в городе.

К а з а н о в. В городе он был в апреле, сейчас у нас июль… Да… июль девятнадцатого года, милейший полковник. И вот донесение: партизанские выступления в Приморье учащаются. Планомерность их ударов, последовательность… Чувствуете почерк? Все тот же, что и в Забайкалье… В тайге Лазо и успешно командует партизанскими отрядами. Теперь вы понимаете, почему я вас вызвал?

С м и р н о в. Экспедиция в тайгу?

К а з а н о в. Карательная, мой друг, карательная. В ней примут участие японцы и посильное — американцы. Глянем на карту. Вот Сучан. А вот левее села, в долине, вдоль хребта Сихотэ-Алиня, — Сергеевка, Фроловка, Казанка. В одной из них находится штаб партизан и его командующий прапорщик Лазо.

Пауза.

Т е р е н т и й. Да мы понимаем, товарищ Лазо. Верна-а. И агитаторы партизанские по селам скрозь и у нас в Казанке то же самое нам толкуют, значит. Народ подымают. На этом же самом крылечке, вот тут с нами толковали. Молодежь, она сразу же вся за вами. Ну, а мы, старики, значит, люди степенные, стало быть… Мы… как тебе сказать, ежели по совести, колебаемся…

Л а з о. А отчего колеблетесь, Терентий Иванович?

Т е р е н т и й. Так ведь оно как? Вам-то, пролетариям, терять все одно нечего, кромя цепей, значит… Встал… Пошел… А мужик, он что? Он на привязи сидит. Лошаденка, коровенка, а главное дело — земля. Вот он, наш якорь!..

Л а з о. Так вот о земле-то и речь, Терентий Иванович. Защищать ее, землю-то нашу, надо от интервентов и белогвардейцев. Они карательную экспедицию в таежные села направили. Жгут дома, насилуют, порют крестьян.

Т е р е н т и й. Слыхали. Однако нашу Казанку пока бог миловал. Стороной обходят.

Бешеный галоп множества лошадей, казачий посвист, гиканье, выстрелы…. и тишина. Только слышно, как всхлипывают бабы да свистят шомпола, ударяясь о спины людей.

С м и р н о в. А крепкие старички в Казанке. По двадцать пять горячих получают, а под шомполами ни одного звука… даже не кряхтят, сволочи. (Командует.) Теперь всех на колени! Тут на площади, перед церковью… Господин Кураки, вы хотели поговорить с крестьянами. Пожалуйста, вашу речь они выслушают, стоя на коленях. А-ну, тихо!

К у р а к и. Осень хоросо… Господа карасатаяна! Теперь вы все хоросо знаете, кто васа правитель, кто васа верховная власть. Васа власть — его превосходительство адмирал Колсака, есть, ага! Така? Понятно? Сто? Тебе, дедуска, понятно?

Т е р е н т и й. Теперь оно понятно, ваше благородие. Куды там! Мы ведь, мужики, народ тугой, нам люди толкуют-толкуют, что к чему, а мы все свое: земля да земля…

К у р а к и. Земля? Осень хоросо, дедуска, говори есе!

Т е р е н т и й. Я и говорю. Не понимали, значит, темнота… А вот теперь оно все прояснилось… Так что спасибо вам, господа офицеры. Очень уж хорошо вы нам растолковали, насчет власти особливо. Теперь уж, чтобы колебаться… Упаси бог!..

К у р а к и. Ага! Бог! Осень хоросо! Отдыхай, дедуска! Все отдыхай!.. Мы — тоза отдыхай. Вот така, господа офисеры! Ви, русские, не умеет хоросо сказать с васей карасатаяна. Усит нада у японский офисер, который каздый есть дипломат!

М а й о р. Господин полковник Смирноф! Мы, американцы, не очень хорошо понимай психологии расиен крестьян. Скажите мне, вам не показалось в голосе этот старик некоторый доля иронии?

С м и р н о в. Нет, господин майор. Старик говорил без иронии, и поэтому я бы предпочитал сегодня ночевать в другой деревне.

М а й о р. О, сенкью! Я вас отлично понял и немедленно буду уводить свой солдат из этой место.

К у р а к и. Я тоза буду уводить свой солдат.

С м и р н о в. Тогда по коням!..

С песней уезжают из села казаки.

Т е р е н т и й. Ну, старики… теперь пошли!

С т а р и к и (грозно). Пошли все!.. А где он теперь, Лазо?

Пауза.

Л а з о. Смотрите, товарищи, что получается в итоге. У противника на Сучане — три тысячи пятьсот хорошо вооруженных солдат и казаков. А у нас с вами — одна тысяча пятьсот бойцов. Получается один к двум, да еще и с хвостиком.

Т е р е н т и й. А хвостик этот вы нам поручите, товарищ Лазо, старикам, значит… Мы обрубим хвост этот.

Л а з о. А сколько вас, стариков, Терентий Иванович?

Т е р е н т и й. Со мной все десять.

Л а з о. А хвост — все пятьсот. Пятьдесят на каждого из вас получается.

Т е р е н т и й. В самый раз. Потому каждый из нас по двадцать пять полос от их шомполов на спине носит, а за каждую такую полосу все старики порешили: по два человека с них, не меньше. Клятву дали. Мы охотники и слободно белку в глаз с одного выстрела достаем. В тайге попробуй разгляди меня! Так что…

Л а з о. Ну что же… Хорошо, Терентий Иванович. Будешь командиром своих охотников-снайперов. Согласен?

Т е р е н т и й. Старики меня с тем и послали. Я согласный.

Л а з о. Отлично. Товарищи командиры! По приказу крайкома партии мы должны парализовать движение поездов и кораблей интервентов, работающих на сучанском угле и везущих в Сибирь Колчаку оружие. Сучанскую железнодорожную ветку охраняет большой отряд американцев. И начнем мы с вами сегодня же с окружения их лагеря.

Пауза.

Чужая речь, веселые звуки патефона, хохот.

Л е б е д ь. Смотри, товарищ Лазо, американцы-то расположились! Как у себя дома!

У с к о в. Завтракают под музыку, гады!

Л е б е д ь. Мы их окружили, подошли на один выстрел, а они и в ус не дуют. Вот беспечность-то!

Л а з о. Не беспечность это, а наглость. Привыкли чувствовать себя хозяевами на чужой земле и думают, что с ними везде будут церемониться.

Л е б е д ь. Товарищ Лазо, поезд с углем уже подходит к перевалу! Сейчас будет взрыв!

Л а з о. Приготовиться!

Взрыв потряс долину.

Огонь!

Заработали пулеметы, эхом прокатились залпы из винтовок.

У с к о в. Во всполошились, мама родная! Гляди, гляди, бегут америкашки. В шляпах, в трусиках, вроде как наперегонки скачут! Ура!

Л а з о. За мной!..

Крики «ура», выстрелы, треск сучьев в лесу… Тишина, и только слышится тяжелое дыхание одного бегущего человека.

Г о л о с а  с т а р и к о в. Заходи, заходи ему оттелева!

— Режь ему дорогу! Окружай!

Шум падающего тела.

Т е р е н т и й. А-а! Споткнулся о корягу, слава богу! Ну уморил ты меня! Здоров бегать, дьявол!

Г о л о с а. Старики, айда сюды! Терентий мериканца пымал! Гля, вон сидит на ем и козью ножку сворачивает. Умора!

— Пымал-таки, Терентий?

Т е р е н т и й. Да вот он, подо мной сопит.

Г о л о с. Носом в землю и за голову схватился! Чего это он так?

Т е р е н т и й. Спужамшись. Должно, думает, я его по башке трахну. Мягкое одно выставил. Вона и ливорверт свой уронил. А ну покажись, какой ты?

Г о л о с. Старики, а ведь это знакомый наш. Каратель! Верно, он.

Т е р е н т и й. Вона ты хто?! Тогда другой разговор с тобой пойдет! Что, не узнаешь нас? А ну, Митроха, покажи ему свою спину, — может, признает.

Г о л о с. На, гляди, жаба! По твоему приказу солдаты шомполами по моей спине ходили. Гляди, гляди, гад!..

М а й о р. Ноу, ноу! Ай ду нот ит! Шомполь нет я!

Т е р е н т и й. Ишь ты, не признает свою работу. А ну, старики, ломай ветки! Нехай восчувствует свое подлое дело на своей спине…

М а й о р. Меня не можно это! Ай есть Америка!

Т е р е н т и й. Ты есть бандит, а не Америка! Честные американцы дома сидят, а чужие земли не ходят грабить. Сымай с его штаны, ребята!

Послышался хруст веток под шагами человека.

Г о л о с. Лазо идет, Лазо!.. Вот, товарищ Лазо, докладываю. Пымал, значит, Терентий мериканского офицера. Чего с ним теперь?

Л а з о. Догадываюсь, товарищи, что вы хотели делать, но мы не варвары, как они нас называют… и с пленными не воюем… Плиз, господин майор! Садитесь вот на этот пенек, вот вам лист бумаги, карандаш, положите бумагу на мой планшет. Теперь пишите своему командованию. Сорок ваших солдат мы согласны обменять на сорок арестованных вами партизан. А за вас мы возьмем, майор… Сколько вы за себя будете просить?

М а й о р. О-о! Три партисан!!

Л а з о. Я думаю, за себя — дороговато, а для нас — маловато. Я бы за одного Терентия Ивановича отдал ваших десять солдат.

М а й о р. О, десять партисан! Пишу. Пожалуйста, написал! Читайт!

Л а з о. Так… По-русски вы говорите плохо — это понятно, но вы же пишете по-английски, а делаете столько ошибок.

М а й о р. Я волновал… э-э… э… Ошень волнений…

Л а з о. Понятно. Допишите от меня, что русский народ в Приморье предупреждает американское командование, что если вы не уйдете с нашей земли подобру-поздорову, то мы вас будем бить еще крепче, чем сегодня. Вы запомните это, господин майор, и запишите… А впрочем, давайте, я лучше сам напишу. Здесь должна быть особая точность в переводе на английский, чтобы не было никаких кривотолков… За ваших сорок солдат вы освободите сорок наших партизан и десять шахтеров. Читайте и подписывайте!

М а й о р. О-о! Откуда такой хороший знаний наш язык?

Л а з о. Изучал и ваш язык…

Большая пауза.

К а з а н о в. Зря, господин майор, вы сдержали свое слово, данное Лазо. Вы отпустили сорок партизан и десять шахтеров. А вы знаете, что эти шахтеры — большевики-подпольщики?

М а й о р. Кто они — это не играй роли. Я дал честное слово американский офицер, господин генерал Казаноф.

К а з а н о в (недоволен). Честное слово… что стоит ваше американское слово здесь, в России? Наивно, майор. Ну хорошо, с вас спрос небольшой, вы незнакомы с нравами русских… Списываем ваш промах. А вы, полковник Смирнов, вам доверено возглавлять карательную экспедицию в тайге. И что же?

С м и р н о в. Мы заняли всю Сучанскую долину, господин генерал, от моря до хребта Сихотэ-Алинь.

К а з а н о в. И повернули обратно?

С м и р н о в. Партизаны ушли за хребет Сихотэ-Алиня, он недоступен для перехода. Осенние дожди, ветер. Нашим пушкам, броневикам, обозам дальше дороги не было.

К а з а н о в. М-да… Партизаны прошли, а вам дороги нет… Наши потери?

С м и р н о в. Семьсот убитых и раненых русских офицеров и солдат.

К у р а к и. Пяты соты — японских!

М а й о р. Три раза сто — американ!

К а з а н о в. Потери партизан?

С м и р н о в. Точно установить число убитых партизан затруднительно было, господин генерал. Они разбивались на мелкие отряды, рассеивались по тайге, не принимая с нами большого боя.

К у р а к и. Мы осень мало видел мертва партисана. Така.

К а з а н о в. М-да… Картина ясная, но не веселая. До свидания, господа.

Все встают и уходят.

Полковник Смирнов, задержитесь.

С м и р н о в. Слушаю вас, господин генерал.

К а з а н о в. В тайге нам зимой делать нечего, полковник. Что в городе? Где Лазо?

С м и р н о в. По нашим сведениям, Лазо вернулся во Владивосток.

К а з а н о в. На этот раз сведения у вас точные, мой друг. Усильте поиски Лазо в городе…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Л а з о. Как же вы меня нашли, товарищ Лебедь?

Л е б е д ь. А вот это самое смешное, товарищ Лазо. Что вы всю зиму шуруете во Владивостоке, я, конечно, знал, а где — хоть убей! Явку не знаю, а повидать вас позарез надо! Ну устроился я в порту на катерок, а в свободное время хожу по городу, смотрю, не встречу ли вас…

Л а з о. Ну-ну…

Л е б е д ь. Уже с ног сбился и вдруг гляжу, вроде вы, товарищ Лазо. Походка же ваша и фигура, а только что такое? Небритый, лохматый, грязный весь, в муке, идете по улице, шатаетесь… Пьяный, и только. Думаю, неужели наш командир тут в городе свихнулся, пьянствует?!

Лазо смеется.

Так оно теперь смешно, а мне тогда аж страшно за вас стало. Тут жандармы целые районы прочесывают, вас ищут, а вы… Выручать, думаю, надо командира, ну я и пошел за вами потихоньку. А оно вот что, а?! Ну артист вы, товарищ Лазо, чистый артист. Как это вы? (Поет.) «Позарастали стежки-дорожки…»

Л а з о (подпевает). «Где проходили милого ножки…»

Оба смеются.

Л е б е д ь. Ну, товарищ Лазо. Здорово, ей-богу! На улице пьяный, а дома, вижу, учите математику. Угадал?

Л а з о. Это высшая математика, товарищ Лебедь. С большим трудом достал эту дорогую мне книжицу. Соскучился я без математики… М-да… Но что ты ко мне пришел, товарищ Лебедь, это рискованно. Очень. Завтра придется менять квартиру и работу.

Л е б е д ь. Куда же вы теперь, товарищ Лазо?

Л а з о. Соображу. Пойду, пожалуй, в парикмахеры или смазчиком вагонов, это, пожалуй, лучше.

Стук в дверь.

Это обыск! Скорей, бутылки на стол, селедку, хлеб, так. Книгу в мусор. Товарищ Лебедь — в окно. Скорей. Тут во дворе сарайчик, около него гора дров. Придется померзнуть, пока не свистну. Быстро!

Л е б е д ь. Есть, тов…

Л а з о. Тихо. (Пьяным голосом запел.) «Позарастали стежки-дорожки…» (Закрывает за Лебедем окно.)

Стук в дверь повторяется уже громче.

Г о л о с. Вот я тебе сейчас покажу и стежки и дорожки! Да так, что от тебя останутся одни рожки да ножки, сукин сын! Открывай!

Л а з о (открывая дверь). Отворяю, отворяю… (Отворил дверь.) О-о! Сама полиция ко мне! Заходите! Целых четверо! Вот это уважили! Милости прошу! Садитесь. Закуски, правда, не много, но водка еще есть.

О ф и ц е р. Водку, значит, глушишь, подлец?!

Л а з о. Ужинаю. С мороза пришел, ну и… Выпейте, ваше благородие, я вас очень прошу, тоже ведь замерзли небось. И вон у того нос аж посинел, тоже, видно, выпить не дурак.

О ф и ц е р. Ну-ну! Нос… Кто такой? Где работаешь?

Л а з о. Муку мелю, ваше благородие.

О ф и ц е р. Документы?

Л а з о. Это у меня есть. А как же? Только вот затрепались маленько в муке, а так документы у меня дай бог каждому.

О ф и ц е р. Помолчи ты!.. Хотя бы побрился, когда фотографироваться шел, болван! Обыскать комнату!

Г о л о с. Есть! А чего тут искать, ваше благородие? Табуретка, кровать без тюфяка, стол с поломанной ножкой да вот куча мусора в углу. И вся обстановка. (Смех.) А, нет, вот книжка какая-то в мусоре!

О ф и ц е р. Откуда это у тебя книга? Почему на полу валяется?

Л а з о. На мельнице в мусоре нашел.

О ф и ц е р. И читал?

Л а з о. А как же? Я когда трезвый, то по складам шибко читаю.

О ф и ц е р. Гляди-ка, грамотный! По складам. Это же высшая математика, дура! Что же ты тут понял?

Л а з о. То-то и оно, ваше благородие, ни хрена не понял, только голову натрудил. Цифры, крючки, закорючки…

О ф и ц е р. Крючки, закорючки! Эх ты, дядя! Тебе букварь читать, а не эту книгу. Пошли.

Л а з о. Ваше благородие, оставьте книжку!

О ф и ц е р. А на что она тебе, «профессор»?

Л а з о. Как на что? Для курева! Бумаги-то нет.

О ф и ц е р. Для курева вот тебе пару листиков, хватит. Держи! Ха-ха-ха!

Хлопнув дверью, полицейские ушли.

Л а з о. Черт бы вас побрал! Пропала хорошая книга!.. (Отворил окно, свистнул.) Лебедь, замерз?

Л е б е д ь. Прихватило малость.

Л а з о. Выпей водки. (Наливает.)

Л е б е д ь. С превеликим! (Пьет.) Ха! А может, и вы, а то допью.

Л а з о. Нет. Я только рот полощу ею, чтобы от меня пахло, когда надо. Селедкой не закусывай, она у меня уже месяц лежит для бутафории. Ночуешь у меня. На рассвете уйдем вместе. Ну, садись поудобнее, рассказывай, как у вас там в тайге?

Л е б е д ь. Да все то же. Ковыряем шпалы, валим под откос поезда. Шахтеры помогают динамитом, железнодорожники сообщают нам, когда пойдут эшелоны с углем. Все, как вы наказывали. В селах беляками и не пахнет. Новый, двадцатый год уже открыто с населением встречали. Силы накопились у нас немалые. Вот бы и ударить по городу!

Л а з о. Рано, товарищ Лебедь. Интервенты еще могут за белогвардейцев заступиться, они им родней. А нам с интервентами войну начинать нельзя. Ты же знаешь, таков строгий наказ Ленина. Товарищ Поливанов теперь в Москву поехал, в апреле он вернется, и тогда будет ясно, как и что нам делать. А пока вам в тайге продолжать свое дело, а нам здесь, в городе, — свое. В гарнизоне белых уже два полка согласны перейти к нам. Матросы и рабочие города — с нами. Среди солдат и моряков интервентов началось брожение. Особенно в японских частях.

Л е б е д ь. Еще какое брожение, товарищ Лазо! Прямо бунт. Я сам — свидетель этому.

Л а з о. Расскажи-ка, это очень интересно.

Л е б е д ь. Вчера наш катер стоял в Амурском заливе. Ночью вдруг стрельба, суматоха. А утром глядим — целая рота японских солдат стоит на плацу около своих казарм, обезоруженные, а на груди у каждого — красный бант. В общем, взбунтовались, не хотят воевать с нами. Отправки домой требуют. Их окружили свои же, офицер что-то кричит, а они все разом как запели, а в них — из пулеметов… А запели они… Верите ли — мороз по коже… в них стреляют, а они на своем языке «Марсельезу»…

Слышится пулеметная дробь и «Марсельеза». Вначале ее поет хор, а затем кто-то тихо играет эту мелодию на рояле. Бьют склянки на «Бруклине». Звуки рояля внезапно обрываются.

Н а й т. Вам, господин Кураки, вижу, эта песенка не очень нравится?

К у р а к и. А вам, господин Найт?

Н а й т. Наши солдаты и моряки ее еще не поют.

К у р а к и. Запоют, если вы будете так… «играть», господин адмирал, как все время «играете»… Здесь, на Дальнем Востоке, красная зараза, подобно губительной сыпи, покрывает насих солдат. Мы узе два раза меняли контингенты оккупасионных войск. Огромные затраты! А вы нам советуете уходить!..

Н а й т. Не только мы и не столько мы вам советуем уходить. Мировое общественное мнение, мой друг… Забастовки, массовые протесты против нашей интервенции в Токио, Иокогаме, Хакодате.

К у р а к и. В Сикаго!

Н а й т. И в Чикаго, мой друг… «Руки прочь от России!» Ничего не поделаешь…

К у р а к и. Но бросить эти богатства?! Фирма «Кита Карафута Секию» мозет заработать на одном только Северном Сахалине больше, сем у себя на родине, во всей Японии! Фирма «Кита Карафута Секию» — моя фирма! Я не хосу обратно сейсас в Японию!..

Н а й т. Вот теперь вы откровенны, мой друг. (Смеется.)

К у р а к и. Я сказал вам то, сто вы и сами знаете, и нисего лиснего.

Н а й т (еще громче смеется). Ну и что же вы намерены теперь предпринять, мой друг?

К у р а к и. Мы всегда были за более ресительные меры, господин адмирал, но нам неизвестно, какое будет васе относение к этому, господин адмирал?

Н а й т. Мы не вмешиваемся во внутренние дела других стран.

К у р а к и. Вас не волнует, что красные готовят сверзение во Владивостоке друзественного нам правительства?

Н а й т. Мой друг, но какое же это правительство? Правительство без народа — осколок. Оно стоит на грани катастрофы. А генерал Казанов… Как вам сказать… Его деловые качества несравненно выше его государственных достоинств. Он — милый человек, но…

К у р а к и. …но хлопок он вам узе весь продал? Така?

Н а й т. От вас ничего нельзя скрыть, мой друг. Но вернемся к общему положению. Оно для нас сейчас не очень благоприятно. На севере отброшен генерал Юденич, на юге России разгромлен генерал Деникин, адмирал Колчак расстрелян в Иркутске. Красная Армия быстро продвигается сюда… Но…

К у р а к и. Сто «но»?

Н а й т. Только как личному другу… могу сообщить вам, что в апреле против Советской России выступит Польша, а из Крыма, при солидной поддержке англичан и французов, на русских пойдет барон Врангель…

К у р а к и. О! Эта новость воодусевит насих солдат! Это хоросо осень! С юга — Врангель, с запада — Польса, а с востока…

Н а й т. А с востока мы уходим, мой друг…

К у р а к и. Уходите… совсем?

Н а й т (не отвечая). Скажите, мой друг… Э-э… Вы знаете этого… э-э… Лазо?

К у р а к и. Лазо? Я его не видел, но у меня есть его фотография. Я ее насел в Забайкалье. У атамана Семенова. Смотрите!

Н а й т. О! Хороший лоб… умные глаза… У него неглупая голова и чертовски большая популярность. Это опасный противник, не правда ли, мой друг?

К у р а к и. Да, это — опасный противник. Это, к созалению, так.

Н а й т. Хотелось бы посмотреть на этого Лазо, на живого или в крайнем случае… на мертвого?

К у р а к и. Луссе — на мертвого.

Н а й т. Вы так думаете?

К у р а к и. Вы тозе так думаете, господин адмирал.

Н а й т (рассмеялся). Вас буквально ни в чем нельзя обмануть, мой друг! Выпьем шампанского? Ваше здоровье!

К у р а к и. И васе, господин адмирал!

Звон бокалов. Звон склянок на корабле, его заглушают звуки гармоники, на которой кто-то неумело играет вальс «На сопках Маньчжурии».

П о л и в а н о в. Миша, что ты заладил все этот вальс? Давай что-нибудь повеселей, а то какие же это у нас именины?

У с к о в. Так я, товарищ Поливанов, только «На сопках» и умею.

П о л и в а н о в. Вот беда! Ну ладно, давай «На сопках», только повеселей.

Усков играет вальс в более быстром темпе.

Итак… вопрос об интервентах. Они знают о нашем выступлении в городе и заявили о своем нейтралитете. Но они не уйдут из города, будут искать нового повода к конфликту, и особенно в том случае, если мы объявим советскую власть.

Л е б е д ь. А как же иначе, товарищ Поливанов?

П о л и в а н о в. Мы выступаем под лозунгом передачи власти земству, то есть организуем коалиционное правительство, куда, конечно, войдут и наши товарищи.

Л е б е д ь. Коалиция — это значит и меньшевики, и эсеры, и анархисты?

П о л и в а н о в. Вы правильно меня поняли, товарищ Лебедь.

Г о л о с. Работать с меньшевиками и всякой другой сволочью? Нет!

Шум.

П о л и в а н о в. Спокойно, товарищи! Возмущение ваше закономерно, но создание во Владивостоке буферного государства — это идея Ленина, его категорическое требование. Советская Россия сейчас не может воевать с Японией, так же как и с Германией, и Ленин правильно требует от нас, чтобы мы любыми способами избегали столкновения с японцами…

Л е б е д ь. Ну, если Ленин…

П о л и в а н о в. Последний вопрос — о Русском острове. Там стоит офицерский корпус в две тысячи человек. На эту силу рассчитывает генерал Казанов и его правительство. Но, по нашим сведениям, и среди них, как и среди солдат-интервентов, началось брожение. Хорошо, если бы мы с ними смогли поговорить в открытую. Поставим перед ними вопрос: с кем они? С русским народом или против него? Скажем, одному из нас, без оружия, ну вроде парламентера, пойти смело к ним и потребовать от них тоже нейтралитета, а? Рискованно, конечно. Но риск этот необходим и целесообразен.

Л а з о. Поручите это мне, товарищи. Я пойду на Русский остров.

Л е б е д ь. А я провожу товарища Лазо, на катере его туда доставлю. Там у меня дружки есть.

П о л и в а н о в. Решено. К офицерам на Русский остров пойдет товарищ Лазо!..

Громче звучит вальс «На сопках Маньчжурии», исполняемый на гармошке. И вдруг шум, крик, звон разбитого стекла.

Г о л о с а. К стенке его!

— Чего с ним разговаривать?

— Он продался большевикам!

П о л к о в н и к. Господа офицеры! Прекратите наконец! Стыдно! Он же один. Послушаем. Говорите, прапорщик Лазо!

Л а з о. Да, я — бывший прапорщик Лазо, я пришел к вам на Русский остров и стою перед вами безоружный. Вы можете взять меня заложником, господа, убить можете, но выслушайте…

Г о л о с а. Дайте сказать!

— Долой!

— Шлепнуть его!

— К стенке его!

Л а з о. Вы успеете, господа! Вы неплохо можете заработать на мне. Ваш генерал Казанов дает за мою голову уже пятьдесят тысяч иен. Но я все-таки не хочу думать, что среди русского офицерства найдется хоть один, который захочет получить деньги таким путем! Я пришел к вам говорить от имени партии Ленина, от имени партии коммунистов! Я пришел спросить вас, за кого вы — русские люди, молодежь русская? За кого вы? Этот чудесный русский город — последний на вашей дороге! Вам дальше некуда отступать. Дальше — чужая земля. Чужое небо… У нас с вами разные идеи. Это верно. Мы — противники в борьбе. Но мы — русские люди. Наша родина — Россия! И каждого из нас родила русская мать!

П о л к о в н и к. Что вы от нас хотите?

Л а з о. Офицерский корпус Русского острова сохраняет нейтралитет, когда мы войдем в город…

Снова крики, шум, ругань, угрозы.

Г о л о с. Коммунисты, большевики продали русскую душу!

Л а з о. Неправда! Коммунисты русскую душу не продавали по заграничным кабакам, мы ее не меняли на заморское золото и пушки! Мы не наемными, а собственными руками защищаем нашу землю. Мы грудью нашей, всей нашей жизнью будем бороться за родину против иноземного нашествия!.. Вот за эту землю русскую, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим ее никому!..

Тишина.

П о л к о в н и к. Господа офицеры, надо подумать. Надо, наконец, серьезно подумать, черт возьми! Этот человек говорит нам правду, горькую правду! Идите, прапорщик Лазо. Мы подумаем. Ответ — вечером.

Л а з о. Благодарю вас, полковник! Честь имею! (Уходит.)

Крик, шум, выстрел. Затем тишина.

П о л к о в н и к. Я сказал — подумаем. Или кто ослышался? Никто не пойдет за этим человеком, и никто его не тронет. И предупреждаю, стрелять я буду уже не в потолок…

Г о л о с. Но его нельзя отпускать, полковник!

П о л к о в н и к. Но стыдно задерживать безоружного парламентера! Или вы хотите, чтобы он один имел над всеми нами моральное превосходство? Он сказал нам правду. Вы знаете мой характер, а у меня на глазах слезы. Видите?! Теперь вы понимаете, что вам не следует задерживать этого человека… Тем более что мне терять больше нечего, и это вы тоже знаете…

Г о л о с. А если я все же пойду за ним?..

П о л к о в н и к. Нет, господин штабс-капитан, вы не сможете идти с простреленным желудком…

Тишина.

Вот так-то лучше… А теперь слушайте. Я думаю, что мы разумно поступим, если пойдем на это предложение большевиков. Мы здесь на острове как у Христа за пазухой! Пусть генерал Казанов со своим гарнизоном расхлебывает эту кашу. Наш маленький нейтралитет лучше, чем большое поражение. Завтра мы на кораблях союзников уйдем в океан. Прощай, Россия!.. Прощальный вечер в городе в ресторане «Золотой Рог». Напьемся, господа!

Возгласы одобрения… И вот уже заплакали скрипки… Низкий грудной женский голос, поющий под рыдающую гитару «Очи черные, очи жгучие…» Гул пьяных голосов, музыка, хлопушки. Сквозь все это мы слышим отдельные выкрики, обрывки разговоров.

Г о л о с а. Господа, господа! Сейчас артистами театра «Би-ба-бо» будет исполнено… (Голос потонул в шуме.)

— Милый дядя, пойми!.. Мы наживем миллион на миллион! Только лови момент!

— Генерал Казанов, говорят, скупил весь хлопок и перепродал его американцам, а доллары сложил в чемоданы…

— Не может быть! Тогда я разорен! Боже мой! Боже…

Общий шум.

— На Кубани нас били… На Дону — били… В Забайкалье, в Сибири…

— Здесь тоже…

— Скучно вы говорите, господа, скучно!

— Скажи веселей!

— Я уеду в Японию, а здесь пропади все пропадом!

— В Японии ты сойдешь за гейшу — у тебя миловидное личико. Ха-ха-ха!

— Надо думать о будущем серьезно, господа!

П о л к о в н и к. Никакого будущего у нас нет, поручик.

П о р у ч и к. Но это уже цинизм, господин полковник!

П о л к о в н и к. Это факт, поручик, мы — мертвецы…

П о р у ч и к. Однако вы пьете водку, следовательно, живы.

П о л к о в н и к. Инерция, поручик, инерция… А-а! Мой дорогой, мой любимый, талантливый мой певец Алеша! Вы один не забыли меня. Догадываюсь. Вы подошли ко мне, чтобы спеть. Ах, какая у вас в петлице чудесная хризантема!

П е в е ц. Презентую ее вам в знак особого почтения, господин полковник!

П о л к о в н и к. Нет-нет. Мне она уже… Она вам больше к лицу.

П е в е ц (беря аккорд на гитаре). Тогда только для вас. Ваш любимый романс: «Глядя на луч пурпурного заката».

П о л к о в н и к. Именно заката. На улице уже рассвет. У них рассвет, у нас — закат… Вот мой бумажник, в нем еще миллиона полтора. Возьмите, дорогой.

П е в е ц. Но это слишком, господин полковник!!

П о л к о в н и к. Дело в том, мой милый, что мне уже никакие деньги больше не понадобятся. Берите и скорей пойте! (Строго.) Скорей!

Певец поет, аккомпанируя себе на гитаре. Выстрел. Звон упавшей на пол гитары.

П е в е ц. Боже мой! Господа, господа офицеры! Полковник застрелился! А-а!..

Г о л о с а. А это что? Что такое?! Почему погас свет?! Дайте свет! Свет! Свет!..

Последний стон гитары вытесняется звуком заводского гудка. Он все громче и громче, его подхватывают паровозные гудки, гудки пароходов и катеров. В ресторане паника — крики, визг, а музыка гудков переходит в музыку оркестра и мощную песню идущих по городу людей.

Г о л о с а. Господа, господа, в город входят красные!

— Какие красные?! Закрой окно, дура! Холодно!

— Но это же красные! Какие лохматые у них шапки!

— Это — партизаны! Партизаны идут! А-а! Спасите!

— Не ори, шлюха!..

На улице слышна песня: «Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе!..»

Г о л о с а (в ресторане). Смотрите, смотрите, на трамваях пулеметы, грузовики полны вооруженных рабочих!

— Моряки, солдаты! Солдаты нашего полка и без погон! Сволочи! Переметнулись к большевикам!

— Но это же невероятно, господа! В городе наши друзья-союзники! Огромная сила! Солдаты союзных держав! Что же они?

Г о л о с а (на улице). Да здравствуют большевики! Ура-а!.. Лазо! Да здравствует Лазо! Лазо!

С м и р н о в. Господин Кураки, как это понять?

К у р а к и. Потома, господин Смирноф, потома… Ви лусся глядит в окно. Это кто на трамвай верхом стоит? Это есть Лазо?

С м и р н о в. Да, это он.

К у р а к и (злобно). Осень хоросо. Осень хоросо.

На улице музыка, песни, ликование… Обычный разноголосый шум улицы. Голоса продавцов газет и цветов.

Г о л о с а. Купите подснежники, кому подснежники?! Первые весенние подснежники!

— Газета за первое апреля! «Красное знамя»! Газета «Красное знамя»! Под давлением трудящихся своих стран и боясь проникновения революционного влияния в свои войска, иностранные консулы объявили о прекращении интервенции на Дальнем Востоке!

— Военные корабли покинули Владивосток! Все, кроме японских!

— Сегодня в номере! Временное правительство опубликовало ноту протеста против японской интервенции! Прочь из Владивостока японские корабли!

Шум и крики на улице затихают. Хлопнула дверь.

К у р а к и. О-а! Адмирал Найт? Вы у меня? Какая неозиданность! Вас крейсер «Бруклин» усел из Владивостока, остановился в десяти милях от Русского острова. Что, сломалась масина или мало угля? (Смеется.) Извините, я в кимоно. Я дома, но почему вы тозе в статском?

Н а й т. Можно было бы ответить на все эти ваши вопросы, господин Кураки, и с не меньшим сарказмом. Но время — деньги. Отвечу только на последний вопрос. В штатском потому, что война кончена, господин Кураки. Уходим из этой страны. Заехал неофициально. Проститься со старым другом.

К у р а к и. Осень польсен. Просу без серемоний. Слусаю вас?

Н а й т. Как вам нравится последний меморандум Временного правительства? Газетчики кричат по городу: «Долой интервенцию!» Интервенция — это мы. И я и вы. Вам тоже предлагают убираться ко всем чертям, мой друг… Это правительство, как мне кажется, — ширма, за которой скрывается то, что составляет истинные намерения большевиков, правительства Ленина в Москве.

К у р а к и. Я склоняю голову перед васей прозорливостью…

Н а й т. А не бросилось ли вам в глаза, господин Кураки, что в военном, именно в Военном совете Приморского правительства собрались одни коммунисты, Лазо и…

К у р а к и. …Луцкий и Симбирцев — поэт и правая рука Лазо. Луцкий есе хузе — он в соверсенсстве владеет японским языком и хоросо, слиском хоросо знает мою страну!

Н а й т. Гм… Неприятные люди. И что же вы намерены теперь предпринять?

К у р а к и. Это будет зависеть от того, сто предпримете вы, мой искренний друг. И есе от того, сто сказут нам больсевики на русско-японской согласительной комиссии, которая собирается завтра. Они долзны будут принять наси условия. Им нисего не остается делать. У нас — сила, и их Ленин это осень хоросо понимает! Саю хотите, адмирал?

Н а й т. О, благодарю! Я спешу! Сегодня мы снимаемся с якоря, и… между нами… я у вас не был… Честь имею! (Уходит.)

К у р а к и (после того как хлопнула дверь). Ангел, не селовек. Ангел. (Зло.) Я вас хоросо понял, адмирал Найт! Вы хотите, стобы мы за вас делали грязную работу, как говорят русские — «кастаны на огонь тосковать». О, проклятый русский язык!.. Нет, господин адмирал! Хозяевами здесь будем мы! (С угрозой.) Завтра мы русских поставим в такие условия!.. Ультиматум!.. Ультиматум!

Пауза.

Л у ц к и й (горячо). Товарищи! Да какой же это нейтралитет? Это — ультиматум! Даже на русско-японской согласительной комиссии, которая вчера закончилась и без того тяжелым для нас соглашением, японцы требовали, по существу, ликвидации большевистских организаций, партизанских отрядов и военного отдела в Совете, то есть нас с вами. Черт знает что! И мы даже чуть не пошли на это!..

С и м б и р ц е в. Но мы-то на это не пошли, что же ты кипятишься, Луцкий?

Л а з о. Правильно, товарищ Симбирцев. Не пошли все же. А ты не горячись, Луцкий. Мы вынуждены временно уступать японцам. Мы не можем допустить столкновения с ними. Они именно этого и хотят.

Л у ц к и й. Так они начнут сами!

Л а з о. Даже если и так. Если они выступят сами, все равно мы должны будем уходить от вооруженного конфликта любыми средствами. Молодая Советская республика отстаивает дело мира и на войну с кем бы то ни было не пойдет. Это — указание Ленина, и мы должны его неуклонно выполнять здесь — на Дальнем Востоке!

Л у ц к и й. Дорогой Сергей! Я все это отлично понимаю, но японцы обвинили нас уже в том, что в наших войсках якобы наблюдается непонятное им передвижение. Сами же они занимают в городе ключевые позиции. Они укрепили Тигровую сопку, изрыли ее окопами, обнесли колючей проволокой, поставили пушки и пулеметы. А это что? Смотрите, с нашего балкона отлично видно. Их эскадра развернута в боевой порядок и все орудия направлены на город!

Л а з о. Вижу. Орудия японской эскадры готовы разнести город по первому сигналу. Именно поэтому, даже с точки зрения военной, боя с японцами в городе нам принимать никак нельзя.

С и м б и р ц е в. Я удивляюсь, почему японцы так обнаглели. Ведь американцы объявили о прекращении интервенции и ушли?!

Л а з о. Посмотри в бинокль, куда они ушли. Их крейсер «Бруклин» стоит у Русского острова, в десяти верстах от города. Они заняли наблюдательную позицию. Пойми, хозяева интервенции хотят полюбоваться, как выполняют задания их приказчики.

С и м б и р ц е в (горячо). Но ведь это же лицемерие?!

Л а з о. Всеволод! Милый доверчивый поэт!..

Резкий звонок телефона.

Л у ц к и й (взял трубку). Алло!.. А кто его спрашивает? Сергей, это тебя, капитан Кураки. (В трубку.) Передаю трубку, господин Кураки.

С и м б и р ц е в. Любопытно! В такой ранний час?..

Л а з о. Слушаю вас, господин Кураки!.. Да. Вы любите наш народ?.. Похвально. Не потому ли вы решили так далеко пойти по земле нашего народа?.. Отсюда до Байкала, как известно, около пяти тысяч верст… А что бы вы сказали, господин капитан, если бы солдаты любой другой страны прогулялись с оружием в руках по Японии?.. Ах, это исключено?! Не зарекайтесь. Не зарекайтесь, говорю… Да, да. Посмотрите по словарю, что это значит по-русски. История иногда и более злые шутки творит с теми, кто не считается с ней… Угу… До скорого…

Л у ц к и й. Что он говорил?

Л а з о. Друзья! Мне очень не нравится этот звонок в столь ранний час… И этот обмен любезностями!.. Он заверил меня, что сегодня они ратифицируют наше соглашение с ними, и… подозрительно навязчиво говорил о любви к нашей стране и к нашему народу…

Л у ц к и й. Это их излюбленный прием — говорить любезности и комплименты перед какой-нибудь очередной гадостью, которую собираются устроить. Скорее всего, они проверяют, где находишься ты, Сергей.

Л а з о. А ты знаешь, я так и понял. По-моему, они затевают что-то серьезное. Товарищи, нам немедленно надо быть на Полтавской, три. Там все наши связи с воинскими частями и партизанами, находящимися в городе. Идемте туда! Скорее, товарищи!..

Тихий плеск воды. Бьют корабельные склянки. По лестнице простучали быстрые шаги.

К а п и т а н (сильно волнуясь). Господин адмирал!.. Господин адмирал!.. Э-э-э…

Н а й т. Что вы заикаетесь, капитан? Что вы хотите мне сказать?

К а п и т а н. Я бы не стал вас беспокоить в постели, сэр, но в городе уже час как идет сильная перестрелка. Полагаю, там начинается серьезное вооруженное столкновение…

Н а й т. Этого надо было ожидать.

К а п и т а н. Да, сэр, недоразумения возможны, но это настоящее военное наступление. Я видел…

Н а й т. Ничего мы не видели, капитан. Мы ушли из города. Мы — нейтралитет!

К а п и т а н. Да, но, сэр, в дальномер отчетливо видно, как японцы убивают мирных жителей. В городе идет бой. И… я бы сказал, жестокая резня… расправа! Полагал бы, сэр, надо запросить японское командование.

Н а й т. Запросите, когда кончится перестрелка.

К а п и т а н. Но, сэр! Тогда уже будет поздно!

Н а й т (резко). Для кого?!

К а п и т а н. Извините, сэр, я вас не сразу понял…

Н а й т. Сдайте свои полномочия заместителю и… и распорядитесь принести мне кофе с коньяком…

К а п и т а н. Слушаюсь, сэр.

Н а й т. И содовой, содовой! У меня изжога, черт вас возьми!..

Орудийные залпы, трескотня пулеметов, взрывы гранат, винтовочные выстрелы и крики: «Банзай! Банзай!..» Треск горящих бумаг. Близкий взрыв снаряда, звон стекла.

Л а з о. Все живы, товарищи? В соседний дом!

Звонок телефона.

Да. Полтавская, три. Да, да. Лазо у телефона! Луцкий и Симбирцев тоже здесь. Со мной. Выводите отряды рабочих, матросов, солдат из города на Черную речку. Там свободный путь в горы. О нас не беспокойтесь. Да, да… Всеволод, документы, списки партизан, подпольщиков, коммунистов — все в огонь. Товарищ Луцкий, попытайтесь еще раз соединиться по телефону с отрядом Лебедя!

Снова звонок телефона.

Л у ц к и й. Алло! Лебедь. Да, Лазо здесь. Здесь, передаю трубку. Товарищ Лазо! Лебедь сам звонит.

Л а з о. Товарищ Лебедь? Лебедь! Лебедь?! Ты меня хорошо слышишь? Я говорю, я… Да, Лазо!.. Боя не принимать! Ни в коем случае боя не принимать! Отходите в горы через Лузианское ущелье! Все партизанские соединения уже ушли из города. Твоя атака бесполезна! Отставить! Лишние потери! Береги людей! Выводи их из боя!.. Да. Приказ. Приказ Ленина! Ле-ни-на!.. (Положил трубку.) Ну, кажется, все. Японцы задумали сделать партизанским частям в городе ловушку, вовлечь их в сражение и разгромить превосходящими силами. Но это им не удалось. Партизаны уже выходят из города. Эти силы нам еще пригодятся. Придет время… (Взволнованно.) Друзья мои!.. Товарищи! Мы сделали все, что могли… Мы выполнили приказ партии, приказ Ленина.

Г о л о с. Нас окружают японские солдаты. Заходят во двор.

Шаги по лестнице.

Идут сюда!..

Защелкали затворы винтовок.

Л а з о. Приказываю боя не принимать!.. Борьба только начинается… Нам дорог каждый человек. Японцы нас не тронут.

Г о л о с. А тебя? Тебя, товарищ Лазо?!

Резкий лязг медных тарелок, глухие удары барабанов, визг флейт. Духовой оркестр играет японский марш. Его звуки вытесняются русским старинным маршем «Под двуглавым орлом». Громко печатая шаг, по мостовой проходят солдаты.

Кричат газетчики: «Газета «Эхо»!..«Сумерки», «Сумерки»! «Дейли ньюс»! «Нью Ниппо»!.. Сегодня в номере: новое русское правительство, образованное в городе Владивостоке, объявило о своем полном понимании и уважении интересов Японии на Дальнем Востоке».

Г о л о с а. Еще одно белогвардейское правительство на нашу голову.

— Свободу Лазо! Свободу Лазо и его товарищам!

— Долой интервенцию!

Крики, выстрелы, беготня людей.

— Свободу Лазо!..

В камере тишина.

Л а з о. «Освободят ли нас, не знаю. Скорее всего, нет, и это мое письмо к тебе, милый братик, возможно, последнее. Именно поэтому хочется сказать тебе самое главное, что важно понять в твоем возрасте. Слушай же. Ты обязательно должен понять, что нет несчастней людей, которые не знают, что им делать и что делать с собой. Для таких людей обязательный рабочий день является истинным благодеянием. Оглядываясь на прожитую свою жизнь, я мог сделать только один вывод, что труд, деятельность каждого человека, многих, разделяют нас на две неравные части: одна — о развитии в широком смысле этого слова, другая — о практической жизни. Значение первого неизмеримо больше второго. Под развитием понимаю все проявления, все запросы нашей мыслящей и чувствующей личности, которая хочет жизни полной, широкой, значительной, часто не будучи еще в состоянии определить, какая именно будет эта жизнь. Но это стремление расширить свою жизнь, сделать ее ярче, лучше, значительней, выявить в ней свои мысли и стремления — есть одно из самых благородных стремлений человека, пойми это! И чем больше человек вкладывает в свое развитие непреклонности, бескорыстия, чем больше он стремится через личное к человеческому, к коммунистическому, тем значительней наша жизнь и тем легче переносятся невзгоды и страдания и вместе с тем — чаще солнце любви и участия освещает наш путь, тем более нитей связывает нас с другими людьми. Обними маму, успокой ее…»

Л у ц к и й. Напрасно пишешь, Сергей. Все равно твое письмо уже не дойдет. Не выйдет из этого подвала контрразведки…

С и м б и р ц е в. Ах, Луцкий, ты — непроходимый маловер. Не выйдет. А я вот тоже написал стихи. Не всех же нас расстреляют. Товарищи передадут.

Л а з о. Всеволод, ты написал стихи? Прочти!

С и м б и р ц е в. Только не судите строго. Слушайте… (Читает.)

Ты гордо вышел на смену павшим,

В ряды восставших ты гордо встал…

Бросай же искры в сердца уставших,

Храни же чистый там идеал…

Не падай духом в борьбе суровой,

Мы к жизни новой очистим путь,

Гори звездой во мгле суровой,

Призывам смелым не дай уснуть.

Мы не уступим, мы не устанем,

Мы снова встанем, как грозный вал,

И на призыв к мятежным браням

За нами встанет, кто духом пал!

Л а з о. А ты знаешь, Всеволод, это хорошо!

Громыхнула дверь. Звякнули ключи. Тяжелый топот кованых сапог.

С м и р н о в. Встать! Лазо, Луцкий, Симбирцев — выходи! Этим троим связать руки.

Шум борьбы, тяжелое дыхание людей.

Что, товарищ бывший прапорщик Лазо, не нравится с завязанными ручками?

Л а з о. Конечно, не нравится, но ведь так вам безопасней с нами разговаривать…

С м и р н о в. Ну вот и отлично. А теперь прогуляемся перед рассветом. Здесь недалеко глухой полустанок, а в тупичке паровозик на парах. Облюбовал я этот паровозик… Машинист, видно, старательный, топка так и полыхает…

Пыхтит паровоз.

У с к о в. Павел Ильич, а зачем пары на полный ход приказали разводить?

П а в е л  И л ь и ч. А кто их знает? Белогвардейская сволочь! Ты вот посмотри-ка газетку, я достал. «Красное знамя» подпольно вышла.

У с к о в. Ох ты, какой заголовок! Свободу Лазо! Во какими буквами! Его освободят, Пал Ильич? А? Рабочие, весь народ протестует, требует. Отпустят его?

П а в е л  И л ь и ч. Боюсь, что нет, Миша. Народ его любит, — значит, враги ненавидят. Сомневаюсь, жив ли он? Наши узнали, что он и его товарищи, Луцкий и Симбирцев, теперь в белой контрразведке, а там главный — этот зверь полковник Смирнов. Они что делают, изверги… Жгут в паровозных топках коммунистов живыми… Вот что я тебе хочу сказать, Миша. Я старею… Сегодня ты мой помощник, а завтра, гляди, придется паровоз тебе самому вести вперед. Запомни. Такого на нашем паровозе не должно быть. Нет. Лучше смерть.

У с к о в. Ни за что! Я лучше взорву паровоз и сам погибну!

П а в е л  И л ь и ч. Тебе верю, Миша. Он тебя воспитал. А помнишь, Миша, как мы с ним тогда в Чите на бронепоезде поспорили? Накричал я тогда на него. Он — командующий, а я кто? Простой машинист.

У с к о в. Помню, как же. Он тогда сам признал, что неправ был. Мы, говорит, Миша, не частная собственность. Ваши слова повторил. Помню.

П а в е л  И л ь и ч. Да, Миша. Признать свою неправоту сейчас же после такого горячего спора не всякий сможет. А он смог. В этом не только мужество, но ясный ум и сердце настоящего большевика…

У с к о в. Пал Ильич! Смотри! Что это они?! Ведут кого-то с завязанными руками, без шапок, штыки наперевес, а впереди полковник. Троих ведут, а впереди?!

П а в е л  И л ь и ч. А-а! Сергей Георгиевич? Голубчик! Родной мой! Да неужто к нам на паровоз?!

У с к о в. Я к нему! (Кричит.) Сергей Георгиевич! Я — с вами! Пустите его! Контра — белая вошь! Горло перегрызу!

Выстрел.

А-а-а!

С м и р н о в. Болван! Фанатик! Это у тебя такой помощник… был? Я спрашиваю тебя, машинист. Твой это помощник?

П а в е л  И л ь и ч. Мой. Мой паровоз не примет…

Л а з о. Машинист, они тебя просто убьют. Отойди… Я помню, мне сказал один хороший человек, что мы не частная собственность и жизнь наша принадлежит народу! Отойди! Отойди!

П а в е л  И л ь и ч. Нет. Только через мой труп…

С м и р н о в. Ах, вот что? И ты, значит, такой же, как и твой помощник! Ну что ж, можно и через твой труп.

Выстрел.

Сильный музыкальный аккорд на высокой трагической ноте прозвучал и… замер.

Возникает музыка.

Пятиконечные звезды

выжигали на наших спинах

панские воеводы,

Живьем,

по голову в землю

закапывали нас банды Мамонтова,

В паровозных топках

сжигали нас японцы,

Рот заливали свинцом и оловом.

Отрекись! — ревели,

но из

Горящих глоток

лишь три слова:

Да здравствует коммунизм!

КОНЕЦ

МЯТЕЖ НА ВОЛГЕ

Героическая драма в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л е н и н.

Д з е р ж и н с к и й.

С п и р и д о н о в а.

А н д р е е в — чекист.

В о л г и н — ткач, большевик.

С т о л б о в — солдат, пошехонец.

К о р о л е в а — молодая ткачиха.

У с о в — пожилой ткач.

А л е к с а н д р о в — телеграфист.

С е к р е т а р ь — в приемной Ленина.

С а в и н к о в — руководитель тайного «Союза защиты Родины и Свободы».

П е р х у р о в — полковник, начальник штаба «Союза».

Ф а л а л е е в — прапорщик, комиссар милиции города Ярославля.

Б а р к о в с к а я — актриса интимного театра в Ярославле.

Ф л е г о н т — адъютант Савинкова.

Г р е к о в — агент Савинкова в Ярославле.

М а м ы р и н — лидер ярославских эсеров.

С а в и н — лидер меньшевиков там же.

С о м о в — старый генерал.

Л у к а — черносотенец.

С е р а ф и м — кладовщик на фабрике.

П о ч е ч у е в — чиновник банка.

П е т я — его сын, гимназист.

О л ь г а.

П а н и к е р.

Ч а с о в о й.

М о н а х.

А л е ш а — инок, телохранитель Савинкова.

П р е д с т а в и т е л и  «С о ю з а  з а щ и т ы  Р о д и н ы  и  С в о б о д ы» — с мест, м а т р о с, п а р и к м а х е р ш а  и  к о с т ю м е р ш а  в театре — без слов. Т к а ч и, т к а ч и х и, к р а с н о г в а р д е й ц ы, с о л д а т ы, о ф и ц е р ы, у ч а с т н и к и  б а л а.

Место действия — Москва — Ярославль.

Время действия — май — июль 1918 года.

В основу замысла взята идея В. И. Ленина о сути пролетарской революции, высказанная им по поводу теории Б. Савинкова «вождя и толпы».

«Да. Эту свою теорию Савинков построил на том, что одно из самых больших зол нашей революции — это робость рабочих и крестьян, которые, к сожалению, до сих пор еще убеждены, что командовать, управлять государством могут только «высшие». Но я верил и верю, что на каждой фабрике, на заводе, в деревне есть люди, способные преодолеть эту вековую робость. И революция ускоряет этот процесс, рождает из рядовых и героев и вожаков. Именно в этом главная суть пролетарской революции…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Тревожная музыка.

На занавесе: «ГОД 1918-й» — «СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ». Занавес поднимается. На суперзанавесе — карта России тех дней. У карты — стол, за которым работает  Л е н и н, освещенный настольной лампой. В темноте перед ним стоит человек. Сноп света падает на него. Это  С а в и н к о в. Он беззвучно смеется.

С а в и н к о в. Не ожидали, господин Ленин?

Л е н и н. Борис Савинков?! Что это, дурной сон?

С а в и н к о в Спит ваша ЧК, когда я работаю. Ваш Дзержинский думает, что я на Дону, а я, как видите, здесь, в Москве, и в этот тихий ночной час пришел к вам в Кремль. Забавно, не правда ли? Я, Борис Савинков, — убийца министра Плеве и великого князя Сергея, я — Савинков, покушавшийся на царя Николая Романова…

Л е н и н. Покушались и на меня, знаю. Знаю, что вы были товарищем министра при Керенском, были другом провокатора Азефа, знаю, что теперь вы друг контрреволюционных генералов, бежавших на Дон…

С а в и н к о в. Да. Да. Да! И ваш непримиримый враг! Стою перед вами в Кремле! Оцените!..

Л е н и н. Поразительная смелость. А зачем пожаловали?

С а в и н к о в. Я пришел объявить вам приговор истории и мой!

Л е н и н. Приговор истории? Это прелюбопытно! У вас что же, есть на это мандат от истории?

С а в и н к о в. Господин Ленин, шуточками вам не отделаться. Мы не на заседании Совнаркома, и не вы здесь председатель. Над нами ночь. И — никого. Вы и я. Лицом к лицу. Наши люди везде. Они и здесь, за вашей спиной. У меня оружие.

Л е н и н. Это убедительно. У меня оружия нет. Вас я знаю как отчаянно смелого, я бы сказал даже, безрассудно смелого человека, как террориста…

С а в и н к о в. Ваш родной брат Александр Ульянов был террорист!..

Л е н и н. Но те времена прошли.

С а в и н к о в. Для меня нет. Но сегодня я пришел к вам как руководитель мощной организации, которая не сегодня завтра займет подобающее ей место в правительстве России во главе со мной.

Л е н и н. Вот как! Это очень интересно!

С а в и н к о в. И очень серьезно, господин Ленин!

Л е н и н. Ну, если это серьезно, а не какая-нибудь авантюра, то позвольте поинтересоваться, от какой партии теперь вы, господин Савинков, выступаете? Меньшевиком вы не были. Эсером были, но ушли. От монархистов?

С а в и н к о в. Я — революционер и никаких классовых интересов не защищаю. Единый национальный фронт!..

Л е н и н. А стало быть, и национальный центр? Говорил мне Дзержинский, что такой центр создан в Москве тайно. Но почему тайно? Почему вам открыто не выступить перед народом со своей программой? Я бы вам предоставил такую возможность, скажем, на заводе Михельсона или на другом крупном рабочем собрании. Боитесь, господин Савинков?

С а в и н к о в. Я не боялся, когда целился в царя!

Л е н и н. Да, но быть террористом — это одно, другое дело, когда человек берет на себя функции политического деятеля, да еще такого масштаба, как глава правительства России.

С а в и н к о в. Браво, Ленин! Я понял еще по вашим статьям, что вы напрочь лишены объективности! Вы со своей классовой ограниченностью и большевистской тенденциозностью не способны к объективным оценкам ни партии, ни личности. Вы, господа большевики, никак не можете подняться до общечеловеческих понятий правды, честности, нравственности!..

Л е н и н. Браво, Савинков! Общечеловеческие понятия — это же ахинея! Понятия правды, честности, нравственности — суть классовые понятия. Других нет. У капиталиста одна правда, у рабочего — другая. У крестьянина-бедняка — своя, у кулака — своя. Вы, господа обыватели от политики, претендующие на особый дар мысли и высокой интеллектуальности, прекратите, наконец, морочить головы людям бесклассовыми, общечеловеческими понятиями!.. А вот я — большевик, тенденциозен и иным никогда не буду, то есть до тех пор пока существует классовая борьба!..

С а в и н к о в (улыбаясь). Господин Ленин, я все читал, что вы пишете, и слыхал, что говорите. Я знаю, что́ вы говорили в Сокольниках и Хамовниках, что́ на заводах и фабриках и что́ во ВЦИКе… Вы отличный полемист, но вам не удается обратить меня в свою веру. Я ценю ваш аналитический ум, вашу политическую дальнозоркость. Именно поэтому, прежде чем привести смертный приговор в исполнение, я в первый и последний раз решил поговорить с вами и задать вам пару вопросов.

Л е н и н. Польщен. Слушаю вас.

С а в и н к о в. На что вы надеетесь? Вот ваша карта. На ней ясно видно, что вы окружены со всех сторон. С юга — генерал Деникин с Добровольческой армией. На севере — десанты союзников, с востока — чехи. На западе — Германия, а внутри России — мы… И нам ничего не стоит затянуть петлю на вашей шее. На что же надеетесь вы — крупный политический мыслитель, господин Ленин?

Л е н и н. Не на что, а на кого, с вашего позволения. Мы надеемся на рабочих и крестьян России.

С а в и н к о в. На рабочих… Гм… не знаю, но сто миллионов крестьян России за вами не пойдут!

Л е н и н. За нами пойдут все, кто не хочет войны, ибо война — это преступление против человечества, а мы — за мир!

С а в и н к о в. Какой мир?! Вы заключили с немцами похабный, позорный мир! Они наплевали на ваш мирный договор, заняли Украину и подошли к Дону. А вы всё лавируете, уступаете.

Л е н и н. Да. Мы теперь не можем вести войну — солдат устал, народ голодает, в стране разруха. Да. Мы лавируем. Уступаем… Мы уступаем территорию, чтобы выиграть время…

С а в и н к о в. Это не территория! Это — Россия, господин Ленин!

Л е н и н. Более того — это Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика! И мы сделаем все, чтобы сохранить ее и укрепить ее мощь, после чего нам не страшна будет любая война с любыми империалистами и их прислужниками — авантюристами всех мастей!

С а в и н к о в. Хватит!.. Еще вопрос, и на этом кончим разговор. Предупреждаю, что ваш ответ на этот мой последний вопрос — это ваша жизнь или смерть.

Л е н и н. Пугаете, господин Савинков?..

С а в и н к о в. Слушайте!.. В России — хаос. России нужна железная рука. Человек с железной волей… Кто этот человек? Керенский — политический банкрот и трус. Каледин застрелился. Краснов, Деникин — ограниченные узковоенные люди. Чернов такой же болтун, как и Керенский. Кто же?.. Я подумал. Есть в России только два человека. Вы и я. Вернее, я и вы. Понимаете, я и вы?..

Л е н и н. Понимаю. Я к вам заместителем?

С а в и н к о в. Ваш политический опыт и аналитический ум, моя неуемная энергия и горячее сердце революционера!..

Л е н и н. Не пойду.

С а в и н к о в. За нами идет многомиллионный крестьянин России…

Л е н и н. Враки! Вы зовете крестьян на войну, а они стоят за мир! И они не пойдут за прислужниками тех, кто надеется, что освобожденный народ снова можно загнать в кабалу. Нет и нет!..

С а в и н к о в. Смело, господин Ленин! Но, оскорбляя меня, вы не учитываете ситуации, в которой мы с вами находимся, смертельной для вас ситуации, господин Ленин.

Л е н и н. Вы слишком узко понимаете ситуации, господин Савинков.

С а в и н к о в. Вы сейчас умрете, господин Ленин.

Л е н и н. А вот в это, извините, я не верю.

С а в и н к о в. Но верю я. И этого достаточно… Теперь я понял, что вы тоже хотите быть только первым… Но двум первым нам в России тесно… Остаюсь я… Таково предначертание судьбы!.. (Вынимает револьвер. Торжественно.) Именем!

Л е н и н. Именем кого? (Улыбается.)

С а в и н к о в. Именем…

Свет гаснет и снова зажигается. Операционная комната клиники без окон. В углу — скелет, полузакрытый простыней. На большом операционном столе — закуски, бутылки. У дежурного столика сидит  О л ь г а  в костюме сестры милосердия. На диване лежит  С а в и н к о в.

С а в и н к о в. Именем народа!.. (Вскакивает.) Как я мог забыть?!

О л ь г а (бросается к нему). Милый, что с тобой?! Ты еще никогда так не кричал во сне.

С а в и н к о в. А? Что? Ольга? Ольга. Ну да, конечно, это я вскрикнул. (Огляделся.) Глупо. Надеюсь, не громко?

О л ь г а. Не беспокойся. Это операционная нашей клиники. Она, видишь, без окон. Отсюда ничего не слышно… Ты так внезапно заснул… Ты устал, милый…

С а в и н к о в. Да… Нервы. О чем больше думаешь, то и… (Усмехнулся.) Дурной сон? Я говорил во сне?

О л ь г а. Ты спал минут двадцать, я уходила ненадолго…

С а в и н к о в. Куда?

О л ь г а. Принесла тебе поесть. (Взглядом указывает на стол.)

С а в и н к о в. Значит, я опять говорил во сне?

О л ь г а. Да. Что-то бессвязное… как бред…

С а в и н к о в. О чем все же?..

О л ь г а. Я ничего не поняла… Что-то о России… Потом о мире и опять о смерти… да… еще о каком-то центре…

С а в и н к о в (пристально взглянул). О центре? (Улыбаясь.) Да, действительно что-то вроде бреда. (Подходит к столу.) Коньяк, лимоны, семга… (Декламируя.) А там, за стеной… осьмушка хлеба, вобла и кипяток с сахарином. Ты же знаешь, что я не прощаю себе этого.

О л ь г а (виновато). Я думала… Ты же совсем не жалеешь себя.

С а в и н к о в (наливая коньяк). А откуда такая роскошь?

О л ь г а. Из бывшего магазина Дюпре, через хорошего и верного друга.

С а в и н к о в. Наш милый Дюпре — кусочек Франции в Москве… (Пьет.) Да, Москва… (Декламируя.)

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе…

И вот я снова здесь. Но не как сын твой, Москва, а как пасынок. Опять скрываюсь. За мной следят — я слежу. За мной шпионят — я шпионю… Сотни раз я лез головой в петлю за свободу русского народа, отдал свою молодость… всю жизнь без семьи, без дома, с вечной угрозой ареста… Одно лишь мгновенье передышки и снова бесконечная кровавая игра… Что делать, Ольга? Судьба… Моя Россия исковеркана, испоганена, забрызгана грязью. И надо эту грязь смыть кровью. И вот снова конь, и опять на нем тот бледный всадник, имя которому смерть…

О л ь г а (шепчет). Я готова умереть за тебя…

С а в и н к о в (продолжая). Россия… Люблю тебя, изошедшую слезами, Россия…

О л ь г а (шепчет). О дорогой мой!..

С а в и н к о в. Люблю тебя, народ русский! Народ-богоносец! И я не отдам вас никому, народ мой, моя Россия!..

О л ь г а (в экстазе). Солнце мое! Вера моя! Я люблю тебя! Слышишь, Борис?! Люблю!..

С а в и н к о в (резко повернулся). Ты не спала?

О л ь г а. Нет. Разве я могу? У нас с тобой такие редкие встречи. (Пытается обнять его.)

С а в и н к о в. Какие у тебя большие руки, Ольга.

О л ь г а. Раньше ты этого не замечал…

С а в и н к о в. Но раньше я и не сомневался…

О л ь г а (со страхом). В чем?!

С а в и н к о в (усмехнувшись). Даже в севастопольской тюрьме, когда я ждал смертный приговор за покушение на царя, у меня не было в душе ни страха, ни сомнения. Страха нет и теперь, но почему сомнения?

О л ь г а. Какие сомнения? Христос с тобой, милый!..

С а в и н к о в. Христос не со мной, Ольга! Я знаю, что каждый мой новый день — это новый риск и что на карту всегда поставлена моя жизнь! Даже там, на Дону, царский офицер пришел на квартиру убить Савинкова!.. А здесь железная рука ЧК!.. «Революцьонный держите шаг, неугомонный не дремлет враг». Кто враг? Я? Они?.. Ольга, я чувствую опасность. Я слышу, как она бродит рядом. Что я говорил во сне?

Ольга молча плачет.

Ну, перестань. (Обнимает ее.)

О л ь г а. Ты не любишь меня.

С а в и н к о в. Оставь!.. Когда мне станет с тобой тяжело, я не солгу, я скажу. Веришь мне?

Ольга утвердительно кивает головой.

А теперь не плачь. Я ни с кем. Я с тобой. (Целует ее.)

О л ь г а. Ты и теперь любишь другую?

Савинков молчит, закуривает.

Какой ты жестокий… Но все равно. Я не могу без тебя, и что бы ни случилось, я всегда твоя…

Стук в дверь.

Почему стук?! (В страхе.) Боже!..

С а в и н к о в (спокойно). Стук условный. (Поднимается.)

О л ь г а (шепотом). Это провокация! Не открывай! Борис! Иди в ту комнату, там окно во двор, я задержу их!..

С а в и н к о в (улыбаясь). Сколько лишних слов! (Глянул на часы.) Минута в минуту. Молодцы! (Ольге.) Ко мне пришли друзья, Ольга…

О л ь г а. Я не понимаю, Борис, какие друзья? Ведь совещание должно быть в Большом Левшинском…

С а в и н к о в. А почему об этом знаешь ты?!

Ольга смутилась.

Стук повторился.

Хорошо. Потом. Иди туда. (Показывает на другую дверь.) И жди. Извини. Так надо. (Запирает за Ольгой дверь на ключ, отвечает на условный стук и отворяет дверь справа.)

Входит  Ф л е г о н т.

Ты, Флегонт, всегда точен.

Ф л е г о н т. А как же иначе, Борис Викторович? Охрана уже здесь. Люди собираются. Но что совещание переносится сюда, предупредить всех я не успел.

С а в и н к о в. Зато мы успели предупредить ЧК.

Ф л е г о н т. Что вы… дом на Левшинском вне всяких подозрений!

С а в и н к о в. Вне всяких… А ты уверен, что никто, кроме наших, не знал адреса и часа? Ты уверен вообще во всех наших?.. Нюх конспиратора, Флегонт. Он меня не подвел и на этот раз. Кто-то из наших все-таки проболтался. А кто?… Почему ты побледнел?

Ф л е г о н т. Борис Викторович, вы меня оскорбляете…

С а в и н к о в. Дурак, я люблю тебя… Дзержинский — хитрая лиса, но он меня не переиграет… Он напал на мой след. Ну что ж. Пусть идет в Левшинский…

Ф л е г о н т. Но если так, то надо немедленно предупредить остальных!

С а в и н к о в. Пора умнеть, Флегонт… В интересах нашего великого дела два-три человека ничего не значат. Тем более что назрела необходимость кое от кого избавиться… Итак, кого ты успел предупредить?

Ф л е г о н т. Всех приезжих и начальника штаба нашего «Союза» — полковника Перхурова…

С а в и н к о в. Чудесно! Как раз тех, кто мне сегодня нужен здесь.

Ф л е г о н т. Как?! А остальные?

С а в и н к о в. Вот именно «остальные». Они пусть идут себе в Левшинский. А пока там ими будет заниматься Дзержинский.

Ф л е г о н т. Не понимаю. А если их накроет ЧК? Они слишком много знают, Борис Викторович!

С а в и н к о в. Успокойся. Им только кажется, что они много знают, а по существу они ничего не знают и, главное, знать не должны. Ненадежные соратники. Судьба идет нам навстречу. Пришла пора обновить состав.

Ф л е г о н т. Опять?!

Савинков молчит.

Извиняюсь…

С а в и н к о в. Закрой чем-нибудь стол. Возможно, что они живут только на большевистском пайке.

Ф л е г о н т. Ясно. (Покрывает стол с закусками простыней.) Вот так. И мы живем аскетами. Недоедаем. Мученики революции…

С а в и н к о в. Оставь свой цинизм, Флегонт.

Ф л е г о н т. Пардон, забыл, что вы это совмещаете с лирикой… (Уловил строгий взгляд Савинкова.) Сникаю.

С а в и н к о в. Дурак… За что я тебя люблю? Я ведь только с тобой откровенен до конца. Только ты один знаешь все! Только тебе я верю! Почему? Потому что ты настоящая личность, Флегонт! Талантливая, но… правда, опасная личность. Ты опасен даже для самого себя!..

Ф л е г о н т. Опасен для себя? Преувеличиваете, Борис Викторович. Себя я люблю. Как-никак, хотя и незаконнорожденный, но все же сын князя… Однако верно, жизнь не удалась. Все трын-трава! Жалеть не о чем… Хотя нет. Вру. Теперь мне есть о чем жалеть в этой жизни!.. Откровенность за откровенность! Я полюбил! Странно, но факт.

С а в и н к о в. Ну это ты оставь, Флегонт. Нас любить могут, но мы… Судьба не отпустила нам на это ни времени, ни крови. Оставь!

Ф л е г о н т. Все, что вы прикажете. Все, что угодно, но… Сэ плю фор ке муа, как говорят французы, это сильнее меня. В первый, а может быть, и в последний раз, но я полюбил… Полюбил прекрасную женщину!..

С а в и н к о в. Вот как? Кто она?

Ф л е г о н т. Сейчас ее нет в Москве. Не беспокойтесь. Она верит в вас так же, как и я…

Условный стук. Флегонт открывает дверь. Входят  л ю д и  в  ш т а т с к о м, но с военной выправкой. Это представители белогвардейских союзов Поволжья. Среди них — полковник  П е р х у р о в  и  Ф а л а л е е в. Молчаливые приветствия.

С а в и н к о в (жестом приглашая всех садиться). Господа! Не будем терять времени. Напоминаю — записывать ничего нельзя. Никаких следов… Большевики сегодня объявили в Москве военное положение… (После паузы.) Один ученый летописец свидетельствовал о наших предках: «Русские себе добра не захотят, доколе к оному силой принуждены не будут». Сегодня рецепт прежний… Поднимаем открытое вооруженное восстание!..

Радостные восклицания собравшихся.

П е р х у р о в. Наконец-то!.. (Встает, крестится.)

За ним встают все.

Долгожданная минута настала!

С а в и н к о в. Да. Это историческая минута, господа! Будем же свято хранить ее в памяти, пока бьются наши сердца!

Общее торжественное молчание.

Прошу садиться…

П е р х у р о в (садясь). Оскорбленное русское офицерство с нетерпением ждет боевого сигнала…

С а в и н к о в. Не только офицерство, а все истинные дети исстрадавшейся России под гнетом большевиков! Я счастлив приветствовать в эту минуту представителей нашего «Союза защиты Родины и Свободы» из Нижнего Новгорода… Мурома… Казани… Ярославля… Рыбинска… Костромы… Самары!..

Все названные встают, молча кланяются и садятся.

Александр Николаевич, какими силами мы располагаем? Люди? Оружие?

П е р х у р о в. Людей, беззаветно преданных святому делу нашего «Союза», уже сегодня у нас (делает большую нарочитую паузу)… вполне достаточно. Оружия — тоже.

С а в и н к о в (улыбаясь). Господа! Не будем неволить начальника нашего центрального штаба уточнением цифр тех сил, которыми мы сегодня располагаем.

Все понимающе кивают головами и улыбаются.

П е р х у р о в. Благодарю вас, Борис Викторович. Уточнять и правда нет необходимости, тем более что каждый из присутствующих по себе знает, что сил у нас действительно достаточно. Однако вы, Борис Викторович, и каждый из присутствующих, несмотря на все требования строжайшей конспирации, не сможете скрыть одного… Люди и оружие есть, но нет денег.

Пауза. Все с жадным интересом смотрят на Савинкова.

С а в и н к о в (глядя на часы и после паузы). Деньги будут. Они уже на пути к нам. (Кивнув Флегонту.) Пора встречать.

Флегонт выходит.

Итак, господа. Нам удалось создать в Москве центральный штаб, работающий с точностью часового механизма. (Перхурову.) Благодарю вас, полковник Перхуров.

П е р х у р о в. Рад стараться.

С а в и н к о в. У нас есть все, чтобы неожиданным выступлением захватить власть в Москве и расстрелять Совнарком во главе с Лениным, но… после зрелых размышлений этот план отвергнут…

Г о л о с а. Как отвергнут? Почему? Непонятно!

С а в и н к о в. Это решение национального центра, господа, и обсуждению не подлежит.

П е р х у р о в. Наши люди в Москве не могут больше ждать. Затянувшееся бездействие становится опасным…

С а в и н к о в. Но еще более опасным будет невозможность удержать здесь захваченную власть… У нас нет и не будет хлеба в Москве, мы обернем недовольство миллиона голодных москвичей против себя и только опорочим дело, во имя которого произведем переворот… Кроме того: по сведениям, известным только нам, немцы снимают регулярные части с фронта и двигают на Москву. Перед ними мы одни не устоим. Вот почему наше выступление переносится на Казань.

П е р х у р о в. Я этого не знал. Почему вы даже меня не посвящаете в свои замыслы, Борис Викторович?

С а в и н к о в. Меня тоже не во все посвящают. Таков особый характер нашей борьбы, полковник Перхуров. В Казани, господа, хлеб, золотой запас России. Пусть немцы берут Москву. Это поднимет небывалую волну гнева русского народа! Мы быстро и легко создадим огромную армию патриотов и войдем в Москву с востока раньше, чем Краснов и Деникин с юга!..

Ф л е г о н т (входя). Он пришел.

С а в и н к о в. Одну минуту, господа. (Выходит.)

Г о л о с а. Кто пришел? Кто это «он»?..

Ф л е г о н т (успокаивая). Пришел наш друг, господа, большой друг.

Ф а л а л е е в. Ну и пусть заходит, что за игра?

П е р х у р о в. Это не игра, прапорщик Фалалеев. Савинков, господа, беседует сейчас с одной персоной, связи которой уходят далеко за пределы России… Имя пришедшего даже здесь огласке не подлежит ни в коем случае.

Входит  С а в и н к о в  с толстым портфелем в руках.

С а в и н к о в. Господа, Казань отменяется!.. Будем «играть» в другом месте. Извините, но пока это чрезвычайно секретно. Где и когда, сообщу особо. Деньги же на наше дело… вот они! (Бросает портфель на стол.) Здесь миллион триста тысяч! Вот все, господа. Вы свободны.

Все молча встают и уходят, кроме Перхурова. Савинков задерживает Фалалеева.

Одну минуту… Флегонт, открой стол!

Флегонт снимает со стола простыню.

П е р х у р о в. О! Как в старое доброе время!

С а в и н к о в (наливает бокалы). Первый бокал — моему верному другу и телохранителю. (Подает бокал Флегонту.) У тебя легкая рука, Флегонт. Выпей на счастье!

Ф л е г о н т. За вас, Борис Викторович! (Осушает бокал.)

С а в и н к о в. Спасибо, друг. И проверь посты.

Ф л е г о н т. Слушаюсь. (Уходит.)

С а в и н к о в. Он не должен знать, что я сейчас скажу.

П е р х у р о в. Даже ваш адъютант?!

С а в и н к о в. Даже. (Опустив бокал.) Оцените, господа, степень доверия, которая оказана только вам. (Подняв бокал и торжественно.) Господа! Играем… Ярославль!

П е р х у р о в. Ярославль?!

Ф а л а л е е в. Мой Ярославль?!

П е р х у р о в. Северные ворота в Москву!

С а в и н к о в. Мы захлопнем эти ворота. И сибирский хлеб не пойдет большевикам в Москву.

Ф а л а л е е в. Гениально!

Все чокаются и пьют.

С а в и н к о в. Союзники требуют от нас… Это абсолютно секретно… На днях они высадят десант в Архангельске. Мне поручено поднять восстание на верхней Волге и, захватив города Ярославль, Рыбинск, Кострому, Муром, удерживать их до прихода союзников с севера и востока. Затем… По просьбе нового главы правительства России… ваш покорный слуга (наклонил голову)… союзники из Ярославля приходят в Москву и окончательно устанавливают порядок на Руси!

Ф а л а л е е в. Грандиозно!

С а в и н к о в. Теперь о том, на кого же возложить главное командование всеми нашими силами в Ярославле? Кстати, как там поживает его превосходительство генерал Сомов?

Ф а л а л е е в. Сомов?! Это же старая… Виноват.

П е р х у р о в. Можете не извиняться, я вполне согласен с вами.

С а в и н к о в. Ну что ж… (Перхурову.) Александр Николаевич, вот, кстати, представляется возможность исполнить ваше желание — сменить штабную деятельность на боевую.

П е р х у р о в. Почту за честь.

С а в и н к о в. Спасибо.

П е р х у р о в. Но генерал Сомов может обидеться и…

С а в и н к о в. Это я беру на себя. Ну-с, нас торопят. Вы сегодня же должны быть в Ярославле.

П е р х у р о в. Слушаюсь.

С а в и н к о в (Фалалееву). А вы, прапорщик, лично отвечаете за безопасность вашего главнокомандующего и за всю конспирацию подготовки восстания в Ярославле. Нам повезло, что вы там, у большевиков, служите комиссаром губернской милиции. Как они к вам?

Ф а л а л е е в. Полное доверие.

П е р х у р о в. А ЧК?

Ф а л а л е е в. ЧК в Ярославле существует всего два месяца. Народ зеленый.

С а в и н к о в. Не обольщайтесь.

Ф а л а л е е в. Слушаюсь.

С а в и н к о в. Ну, с богом! (Обнимает Перхурова.) Вручаю вам, полковник. (Передает ему портфель.) Хранить как зеницу ока! Едете в одном вагоне, но порознь. Прапорщик присоединится к вам по приезде в Ярославль. Билеты берете до Вологды — об этом будем знать мы — только трое.

П е р х у р о в. Слушаюсь. (Уходит.)

С а в и н к о в (проводив Перхурова, к Фалалееву). Вы, прапорщик, отвечаете за него и портфель жизнью.

Ф а л а л е е в. Само собой.

С а в и н к о в. Квартиру явочную в Ярославле сменили?

Ф а л а л е е в. Так точно. Теперь наша явка — интимный театр. Артистка Барковская Валентина Николаевна. Она придумала оригинальный пароль. Каждый идущий в театр на явку обращается к билетеру. Билетер — наш агент Греков. Вопрос: «Когда пойдет фарс «Грелка»?» Ответ: «После дождика в четверг». Остроумно?

С а в и н к о в. Не очень. Мелодрама. Но сойдет.

Ф а л а л е е в. Когда вас ждать в Ярославле?

С а в и н к о в. Сообщу через Грекова. Непременное условие: моей фамилии не произносить ни при каких обстоятельствах, в крайнем случае — «Борис Викторович» и… не очень громко…

Ф а л а л е е в. Слушаюсь.

С а в и н к о в. А эта… ваша актриса… она вполне надежный человек?

Ф а л а л е е в. Вполне, Борис Викторович.

С а в и н к о в. Красивая женщина?

Ф а л а л е е в. Роскошь!

С а в и н к о в. Влюблены?

Ф а л а л е е в (смущенно). Балуюсь, Борис Викторович.

С а в и н к о в. Это опасно. Помните: прежде всего — борьба.

Ф а л а л е е в (лукаво). А я в свободное от борьбы время, Борис Викторович…

С а в и н к о в (строго). А вы шутник.

Ф а л а л е е в. Виноват.

С а в и н к о в. Запомните… у вас не может быть с этой минуты ни секунды свободного времени… ну, ну… до встречи в Ярославле!

Ф а л а л е е в. До встречи. Можете не сомневаться, Борис Викторович, с этой минуты я весь ваш! (Уходит.)

С а в и н к о в (один. Он подходит к комнате, где заперта Ольга, и, тихо открыв дверь, входит туда. Пауза. Он возвращается один). Спит… Тем лучше… (Ходит по комнате.) Тем лучше…

Вбегает  Ф л е г о н т.

Что?!

Ф л е г о н т. Чекисты захватили дом три по Левшинскому! Арестованы Розанов, Пинка, Рубис…

С а в и н к о в (холодно). Дальше?

Ф л е г о н т. Через две улицы идет перестрелка…

С а в и н к о в. Перхуров?!

Ф л е г о н т. Успел уйти.

С а в и н к о в. Слава богу!.. По твоему лицу вижу, что здесь тоже небезопасно. (Надевает плащ, кепи.) Я пойду своим путем, но… ты меня все-таки прикрой. Три минуты, не больше, побудь здесь. Исчезаю. Да! Чуть не забыл. Старею. Деликатное поручение в интересах дела. Там, за дверью, — девица. Общаясь с ней, я установил, что она слишком много знает. Слишком много, что при создавшейся ситуации опасно. Очень опасно. Понимаешь? Работай чисто…

Ф л е г о н т. Опять вы меня обижаете, Борис Викторович!

С а в и н к о в. Я люблю тебя, дурак. Сам не задерживайся. Погибнешь, буду плакать… Пусть эта «раба божия» преставится тихо. (Крестится.) Ну, с богом, голубчик! (Уходит.)

Ф л е г о н т (подходит к двери, куда ушла Ольга. Открывает и… пятится назад). Ольга?!

О л ь г а (выходит, зевая, трет глаза). А я сидела, сидела… Обиделась и (улыбаясь)… заснула… Флегонт?! Почему ты здесь?

Ф л е г о н т. Нет, почему ты здесь?! Что случилось?! Ты же уехала из Москвы?!

О л ь г а (холодно). Как видишь, нет. Скажи, где он?

Ф л е г о н т. Постой. Неужели это ты?..

О л ь г а. Что с тобой? А где он?

Флегонт опускается на стул и, обхватив голову руками, стонет.

Его арестовали? ЧК?! Боже мой! Да отвечай же, Флегонт?! Что с ним?! Он жив? (Трясет Флегонта за плечи.)

Ф л е г о н т (резко отталкивает Ольгу). Жив, жив твой герой и в полной безопасности! А вот ты… «раба божия»…

О л ь г а (успокаиваясь). Фу, как ты меня напугал…

Ф л е г о н т. Так обманывать! За что?!

О л ь г а. Он так хотел, и я не могла тебе сказать…

Ф л е г о н т. Не о тебе речь! Как мог он?! Так подло! Чудовищно!

О л ь г а. Не смей так о нем! Не смей! Он может все! Он имеет право! К нему нельзя ревновать!..

Ф л е г о н т. Ну да, он бог! Иисус! Сверхчеловек!.. Дура! Он же приказал мне убрать тебя! Убить!.. Молись! Я всегда выполнял его приказы.

О л ь г а. Что? Ты пьян, Флегонт!

Ф л е г о н т. Не настолько, чтобы промахнуться. (Вынимает револьвер.) Прощай, раба божия! (Целится в нее.)

О л ь г а. Так не шутят, Флегонт!

Ф л е г о н т. Это не шутка. Он приказал!

О л ь г а. Ложь!

Ф л е г о н т. Правда! Он сказал, что ты слишком много знаешь!

О л ь г а. Как?.. Слишком много знаю? О господи. Да, да… Вот почему он меня все спрашивал, спрашивал… Нет! Нет, нет, это немыслимо!

Ф л е г о н т. Спрашивал? А ты?.. Ты выболтала ему о Левшинском?!

Ольга молчит.

Глупая. Я же сказал тебе об этом потому, что хотел вывести тебя из опасной игры. Именно поэтому я просил тебя выехать на это страшное время из Москвы. Я боялся за тебя, а ты?.. Подожди, подожди! Уж не призналась ли ты ему, что о левшинском адресе сказал тебе я?

О л ь г а. Нет! Нет, Флегонт! Клянусь, нет!.. О тебе — ни слова!..

Ф л е г о н т. Все равно он узнает! Он уже прощупывал меня. В интересах дела для него ничего не значат два-три человека, ты, я, друг, брат, мать, отец! В интересах дела! Ха! В интересах дела «прикрой меня, Флегонт», после того как выстрелишь себе в душу!.. Нет, Борис Викторович! Через меня ты не шагнешь. Живи, Ольга! Вот тебе на всякий случай. Защищайся, если придется. (Вынимает из кармана еще один пистолет, кладет его на стол, потом наливает себе коньяк.) Прощай! (Пьет и уходит.)

О л ь г а (одна). Боже мой!.. Боже мой!.. (Берет со стола браунинг.) «Защищайся»… От кого?.. От себя… Кому же верить теперь? В кого мне верить?!

Стук в дверь.

Входите. Теперь мне все равно… (Громко.) Входите!.. (Стреляется.)

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Кабинет председателя ВЧК на Лубянке. У стола — Д з е р ж и н с к и й  и  Ф л е г о н т. За ширмой — солдатская кровать, на которой сидит невидимый Флегонту чекист  А н д р е е в.

Д з е р ж и н с к и й (Флегонту). Продолжайте…

Ф л е г о н т. Как я уже сказал, во главе «Союза защиты Родины и Свободы» стоит Савинков… (Усмехнулся.) Старый революционер. Большой человек. Сверхчеловек!

Д з е р ж и н с к и й. За что вы так ненавидите Савинкова?

Ф л е г о н т. Наоборот! Я обожаю его и жажду с ним встретиться! Из-за него я на все и пошел! Вы обещали мне свободу.

Д з е р ж и н с к и й. Продолжайте.

Ф л е г о н т. По составу наш «Союз» пестроват, хотя большинство — офицеры. Партийность самая разнообразная: монархисты, эсеры, кадеты, меньшевики, даже анархисты.

Д з е р ж и н с к и й. А как же они договорились, эти разные по убеждениям люди?

Ф л е г о н т. Игра шла втемную. Существовала программа для вожаков и для наружного потребления. Чтобы привлечь разноликих, приходилось говорить с каждым на его языке.

Д з е р ж и н с к и й. И как же это вам удавалось?

Ф л е г о н т. Благодаря строжайшей конспирации. Каждый знал только четырех человек.

Д з е р ж и н с к и й. Кто вам помогал? Откуда деньги?

Ф л е г о н т. Деньги давали союзники. Обещали и прямую помощь.

Д з е р ж и н с к и й. В Кремле работают ваши люди? Кто?

Ф л е г о н т. Осведомители из близко стоящих лиц к Совнаркому, а кто — знает лишь Савинков.

Д з е р ж и н с к и й. Сколько в Москве офицеров, состоящих в вашем «Союзе»?

Ф л е г о н т. Тысяч пять, но точно об этом знает только начальник нашего штаба полковник Перхуров. Он арестован?

Дзержинский молчит.

Извините… Я написал и подтвердил вам все, что мне было известно, и… простите, очень устал… Когда отпустите? Обещали…

Д з е р ж и н с к и й (после паузы). Завтра утром. Если еще что вспомните, передайте дежурному. Отдыхайте. (Нажимает кнопку звонка.)

Входит  М а т р о с  и уводит Флегонта. Из-за ширмы выходит  А н д р е е в.

Что скажете, товарищ Андреев? Ваши впечатления?

А н д р е е в (подумав). Несомненно — это человек крайностей. Вчера он слепо верил Савинкову, сегодня разочарован и до предела обозлен. Взбесившийся исполнитель воли своего господина… Этакий палач-идеалист. Сейчас готов на самую безрассудную, низкую месть и поэтому признается во всем.

Д з е р ж и н с к и й. Во всем ли? Два момента в его показаниях мне остаются неясными. Первое. Он наотрез отказался объяснить причину разрыва с Савинковым. Тут возможны обстоятельства сугубо личного, романтического порядка. Не об этом ли говорит самоубийство сестры милосердия Ольги Голубовской? Мы не можем сбрасывать со счетов и такое, однако главное — вторая неясность. Он говорит и пишет, что ничего не знает о том, где и когда нам готовится новый удар. Верите вы, что он действительно не знает?

А н д р е е в. Темнит. Адъютант Савинкова. Самое доверенное лицо и вдруг?..

Д з е р ж и н с к и й. Вы плохо знаете Савинкова.

А н д р е е в. Неужели вы верите, что он, этот Флегонт, действительно не знает?

Д з е р ж и н с к и й. Склонен верить.

А н д р е е в. Вы его отпустите?

Д з е р ж и н с к и й. Непременно. Он дал честное слово, что не будет больше бороться против нас.

А н д р е е в. Феликс Эдмундович, что стоит слово такого человека?!

Д з е р ж и н с к и й. Возможно, и ничего не стоит. Но нам важно, что другие арестованные, узнав, что мы отпустили под честное слово адъютанта Савинкова, станут разговорчивей. А мы постараемся, чтобы они об этом узнали не от нас.

А н д р е е в. Ясно, что этот Флегонт, оказавшись на свободе, будет искать Савинкова. И за ним надо будет походить. Это вы поручаете мне?

Д з е р ж и н с к и й. Нет. Это будут делать другие товарищи. А нам с вами надо опередить Флегонта в поисках Савинкова. Этот Флегонт может опоздать, а мы не имеем права допускать внезапности их нового удара. Я убежден, что Савинков будет там, где этот удар готовится.

А н д р е е в. Где же?

Д з е р ж и н с к и й. А где, давайте с вами «погадаем». (Раздумывая.) Нижний… Муром… Кострома… По нашим сведениям, чехи, заняв Казань, пойдут не на Москву, а вверх по Волге. Почему? В Мурманске высадился английский десант. А где гарантия, что союзники не высадят десант в Архангельске? Архангельск ближе, и от него идет прямая железная дорога на Москву через…

А н д р е е в. Через Ярославль.

Д з е р ж и н с к и й. Да. Все это, конечно, предположительно, но если сопоставить некоторые факты, то такое наше рассуждение имеет серьезные основания. В самом деле, а вдруг именно в Ярославле и назначена встреча «друзей» — здесь и удар нам? А?..

А н д р е е в. Если удар готовится в Ярославле, то для мятежа там у них на месте не хватит сил. Они начнут перебрасывать туда свои силы из Москвы и других городов, а мы за этим понаблюдаем.

Д з е р ж и н с к и й. Это само собой. Но тогда в Ярославле надо усилить наше внимание. Тем более что там у нас очень молодой народ. Губчека там создана только в марте этого года. А нужен опытный глаз.

А н д р е е в. Вот теперь я понял, зачем вы меня вызывали. Меня в Ярославль?

Д з е р ж и н с к и й (после паузы). Честно говоря, до наших с вами предположений я намерен был послать вас в Вологду. Но теперь, пожалуй, вам следует ехать именно в Ярославль. Посмотрите хорошенько. Если там обычная возня против советской власти — это одно. Если же что серьезное и особенно… если запахнет присутствием Савинкова — немедленно телеграфьте мне. Бывали в Ярославле?

А н д р е е в. Не приходилось.

Д з е р ж и н с к и й. Знакомых у вас там нет?

А н д р е е в. Кажется, там комиссаром милиции работает Фалалеев Дмитрий Петрович. Но, может быть, это и не так.

Д з е р ж и н с к и й. Кто он и где вы с ним познакомились?

А н д р е е в. На фронте. Бывший прапорщик. Член полкового комитета.

Д з е р ж и н с к и й. Он знает, что вы работаете в ЧК?

А н д р е е в. Вряд ли. С фронта не виделись.

Д з е р ж и н с к и й. Он вас помнит? Как вы думаете?

А н д р е е в. Думаю — да. В бою с немцами я вытащил его раненого из огня.

Д з е р ж и н с к и й. Значит, помнит… Он коммунист?

А н д р е е в. Надо полагать.

Д з е р ж и н с к и й (раздумывая). Так. Немного рискованно… Но другие места оголять никак ие могу, а людей опытных у нас досадно мало… Поедете туда вы. Да! Очень кстати. (Вынимает из стола папку.) Вот вчерашняя шифровка из ярославской ЧК. Товарищи случайно узнали пароль явки какой-то подозрительной организации, возможно офицерской. Учтите, в Ярославской губернии осело около одиннадцати тысяч демобилизованных офицеров царской армии. Так вот. Ярославские товарищи просили разрешения, пользуясь этим паролем, послать кого-нибудь из них по этой явке под видом эмиссара самарского эсеровского правительства. Думаю, что лучше, если этим эмиссаром станете вы. Явка в интимном театре. Примадонна этого театра Барковская Валентина Николаевна. Запомнили?

А н д р е е в (повторяя). Валентина Николаевна Барковская. Есть.

Д з е р ж и н с к и й. И пароль специфический. (Достает из пачки листок и показывает Андрееву.) Вот читайте и запоминайте.

А н д р е е в (улыбаясь). Действительно театр… (После повторного чтения.) Запомнил.

Д з е р ж и н с к и й (после паузы). Очень может быть, что в Ярославле поединок вдруг окажется весьма серьезным и острым. В Казани вы работали хорошо. Будьте так же осторожны и в Ярославле. Не забывайте: чекист должен видеть даже свою спину. Действуйте-ка абсолютно автономно. Местным партийным и советским руководителям, ЧК, словом, никому из наших не объявляйтесь — вы от них всех скрываетесь…

А н д р е е в. Понимаю.

Д з е р ж и н с к и й. А с вашим знакомым, если уж нечаянно столкнетесь, не отказывайтесь, что работали в ЧК, он может знать об этом, и, возможно, вам его придется убеждать, что ушли от нас. Тогда причину ухода придумайте по обстоятельствам.

А н д р е е в. Понимаю.

Д з е р ж и н с к и й. Главное — ни на минуту не забывайте, что Савинков — сильный, опытный, хитрый, чрезвычайно опасный враг.

А н д р е е в. Да. Выскользнул прямо из наших рук. А нам подставил своего адъютанта.

Д з е р ж и н с к и й. Таков его стиль. Делать все чужими руками и под удары подставлять других. Повторяю: если нападете на его след в Ярославле, бросайте все и немедленно телеграфом мне. Запомните: фамилия Савинкова по телеграфному шифру — четыре нуля…

А н д р е е в (запоминает). Четыре нуля…

Д з е р ж и н с к и й. Желаю успеха.

Рукопожатие. Андреев уходит. Дзержинский звонит по телефону.

Владимир Ильич! Новости оказались действительно чрезвычайными. Да. Иду… (Надевает шинель, фуражку и направляется к двери.)

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Ярославль. Гримуборная примадонны интимного театра Барковской. Окна завешены тяжелыми портьерами. Большая тахта, трюмо с туалетным столиком, стоячая ширма с китайскими рисунками, корзины с цветами. На стенах — афиши, венки, фотографии. Никого нет. Слышны хохот и веселая песенка тех времен, которую голосисто, со смехом и визгом поет Барковская. Бурные аплодисменты. Крики: «Браво! Барковская! Бис!..»

Вбегает  Б а р к о в с к а я. На ней короткое розовое платьице, под которым — белое трико. За ней бегут  к о с т ю м е р ш а, совсем еще девочка, п а р и к м а х е р ш а, пожилая женщина, и  Ф а л а л е е в, весь в кожаном, с наганом на поясе.

Б а р к о в с к а я (падает на тахту). О господи, устала как собака!

Костюмерша и парикмахерша суетятся около нее, снимают с нее туфли, расстегивают платье.

И волнуюсь я сегодня как никогда!

Ф а л а л е е в. А когда смотришь на вас на сцене, то даже из-за кулис этого совершенно незаметно. Кажется, нет на свете жизнерадостней женщины, чем вы, моя дорогая!..

Б а р к о в с к а я (с наигранной горечью). Да, мой комиссар. К сожалению, актриса всегда должна уметь быть веселой, несмотря ни на что. «Смейся, паяц» — таков наш удел. (На парикмахершу.) Осторожней, дура! Хватит! Уйдите пока. Потом позову.

Парикмахерша и костюмерша быстро уходят.

Ф а л а л е е в. Нервничаете, Валентина Николаевна.

Б а р к о в с к а я. А вы, Фалалеев?.. Я ничего не понимаю! Что случилось? Все наши давно собрались, сидят в зрительном зале, ждут сигнала сбора на совещание, а главного героя нет. Где же он? Или он любит эффектные появления под занавес, ваш Савинков?!

Ф а л а л е е в (испуганно). Тсс!.. Он приказал не произносить его фамилии вслух, да еще так громко. В крайнем случае — «Борис Викторович» и шепотом. Ясно?

Б а р к о в с к а я. Не очень, но романтично. Он что, действительно необыкновенная личность? Вы с таким восторгом о нем говорили, так ярко его расписали, что немудрено влюбиться заочно. Он вообще-то интересный мужчина?

Ф а л а л е е в (не отвечая, размышляет вслух). Уже час, как Греков пошел встречать его на вокзал…

Б а р к о в с к а я. Нашли кого посылать для встречи такого человека! Этот ваш Греков — какая-то темная личность и, кажется, пьяница и бабник! Откуда вы его взяли?

Ф а л а л е е в. Не взял, а прислали. Он — «его» человек. (Тихо.) И только один, кроме меня и Перхурова, знает в лицо Бориса Викторовича.

Б а р к о в с к а я (тоже тихо). Ах, вот как?.. Почему же вы мне раньше не сказали — а я с ним была бестактна.

Фалалеев молчит.

Понимаю, опять романтика. Но где же он сам, этот загадочный человек?! Я, наконец, помимо всего, просто сгораю от любопытства, черт возьми! Какие у него глаза?

Ф а л а л е е в (недовольно хмурится). Светлые. Очень светлые.

Б а р к о в с к а я. А волосы?

Ф а л а л е е в. Темно-каштановые…

Б а р к о в с к а я. Великолепное сочетание! В моем вкусе… Фалалеев, вы ревнуете?

Ф а л а л е е в (достает из стенного шкафа бутылку коньяка, рюмку и, налив, выпивает. Мрачно). Я пойду проверю посты, посоветуюсь с полковником Перхуровым…

Б а р к о в с к а я. Конечно, надо принимать какие-то меры наконец! Дальше ждать становится опасно!

Ф а л а л е е в. Напоминаю еще раз нашу игру. Все приходящие сюда — ваши поклонники…

Б а р к о в с к а я. А вот уж этому меня учить — только портить. Лучше объясните эту игру вашим соратникам. Я из кожи лезу — смешу весь зал. Толпа хохочет, а они сидят и с каменными лицами смотрят уморительно смешной фарс, идиоты!

За кулисами слышатся два звонка.

Второй звонок! Толкни там моих девочек, пусть идут одевать меня!..

Фалалеев уходит. Барковская пудрится и, напевая, рассматривает себя в зеркале.

«Смотрите здесь, смотрите там, да нравится ли это вам?..»

Входят  к о с т ю м е р ш а  и  п а р и к м а х е р ш а.

Девочки, скорей, скорей, скорей! (Ложится на диван, поднимает вверх ноги.) Сперва чулки! Да черные, черные! О господи! Какие же вы тупицы! Теперь платье. Да тише, тише! Прическу помнете! Платье тоже черное! Пора знать, идиотки, что в третьем акте — я всегда монашка!..

Условный стук в дверь.

(Тихо.) Это, наверно, он. (Громко.) Да, да! Войдите!

А н д р е е в (входит с букетом в руках. Увидев полураздетую Барковскую). Ах, пардон! Тысячу извинений! (Хочет уйти.)

Б а р к о в с к а я. Ничего, ничего! Останьтесь, я перейду за ширму. Девочки, вы мне больше не нужны!

Те быстро уходят. Барковская не торопясь идет за ширму.

Извините, такова наша закулисная жизнь. О нас любят посплетничать: «Актрисы — грязь, разврат…»

А н д р е е в. Убеждаюсь воочию, что это не так. Я видел вас на сцене. Я восхищен и не мог не зайти. Вот, прошу. (Подает ей через ширму букет цветов.)

Б а р к о в с к а я (нюхая цветы). О! Мои любимые запахи!.. Как вы милы!

А н д р е е в. К сожалению, я зашел на одну минуту. Хочу еще раз увидеть вас в одной вещице… (Со значением.) Когда пойдет фарс «Грелка»?

Б а р к о в с к а я (с радостью). После дождика в четверг!

А н д р е е в. Фу-х!.. Тогда я — дома…

Б а р к о в с к а я. Наконец-то! Мы вас заждались! Все наши люди в сборе, а вас все нет и нет. Час назад вас пошел встречать на вокзал Греков. Мы просто не знали, что и думать! Фалалеев очень волнуется. Он, между прочим, так вас описал, глаза, волосы, что я уже до пароля догадалась, что вы Савинков!..

А н д р е е в (изумленно). Что?!

Б а р к о в с к а я. Ой! Простите, простите меня, глупую бабу! Но это от волнения, уверяю вас. (Тихо.) Борис Викторович… Виновата, конечно, я, меня предупредил Фалалеев, что вашу фамилию вслух произносить нельзя.

А н д р е е в (большая пауза, во время которой он понял все, и, входя в роль, строго). Довольно. А то скажете еще что-нибудь лишнее…

Б а р к о в с к а я. Виновата, Борис Викторович, но… (Кокетничая.) Прошу пощады как женщина…

А н д р е е в (покровительственно). Ну-ну. Не расстраивайтесь, Валентина Николаевна. Я не за все ругаю тех, кто мне верно служит. Отличную явку и пароль придумали вы, конечно?

Б а р к о в с к а я (наигрывая скромность). Мне не пришлось долго думать. Я — актриса. Вся моя жизнь в театре…

А н д р е е в (безапелляционно). Все равно остроумно. Я вам аплодирую. Браво, Барковская! (Потрепал ее по щеке и оглядывая ее.) Черт возьми, с вами строго невозможно говорить.

Б а р к о в с к а я (смеется). Тем более, Борис Викторович, что я привыкла больше…

А н д р е е в. К аплодисментам и комплиментам?

Б а р к о в с к а я. Смилуйтесь, я не только актриса, но и слабый пол.

А н д р е е в. Да, вы не только актриса, не только слабый пол, но и…

Б а р к о в с к а я. А что «и»?

А н д р е е в. Хотите знать?

Б а р к о в с к а я (закрывая глаза и покачивая головой). Очень…

А н д р е е в (закрывает ей глаза ладонью и оглядывает комнату). После скажу.

Б а р к о в с к а я (млея). Я буду ждать. Очень, очень…

Три звонка.

Ах, третий звонок! Я должна бежать! (Пудрится перед зеркалом и уже фамильярно.) Борис Викторович, располагайтесь, миленький, как дома. (Открывает дверцу стенного шкафа.) Вот здесь коньяк, вино, фрукты. Я сейчас пришлю к вам Фалалеева.

Слышатся крики: «Барковская! Барковская!»

Слышите, меня зовут! Мой зритель! Убегаю! (Уходит.)

А н д р е е в. Значит, Савинков здесь… (Быстро направляется к двери.)

Ф а л а л е е в (входя, оживленно). Борис Викторович!…

Пауза.

Андреев?!

А н д р е е в. Здравствуй, Дмитрий Павлович! Вот ты какой стал?! Весь в кожах! Сколько же мы с тобой не видались?

Ф а л а л е е в (закрывает дверь на ключ, вынимает наган). Садись!

Андреев садится у стола.

Руки на стол!.. Ты не выйдешь отсюда живым, чекист Андреев!

А н д р е е в (спокойно, улыбаясь). Как в театре. (Зевает.) Извини, не спал уже двое суток… Слушай, Фалалеев, убери пушку, у меня тоже есть.

Ф а л а л е е в. Не сомневаюсь.

А н д р е е в. Ну вот и не надо горячиться. А то перестреляем друг друга… Представляешь, как обрадуется Борис Викторович?

Ф а л а л е е в. Игру ведешь, чекист?

А н д р е е в. А ты разве не играешь комиссара? Мы с тобой оба советской власти «служим»!..

Ф а л а л е е в. Врешь! По-разному служим!

А н д р е е в. Да не кричи ты, ради бога. И не торопись убивать меня — очень пожалеешь. А если боишься меня, так и скажи. Возьми вот из моего кармана пистолет. (Поднимает руки вверх, встает и поворачивается к нему спиной.) Бери, бери, а то ведь у меня тоже сердце не камень.

Фалалеев вынимает у Андреева из заднего кармана пистолет.

Вот так. А теперь выпьем коньячку и поговорим спокойно. (Так же, не оборачиваясь, идет к шкафу, достает бутылку, рюмки, фрукты и, вернувшись, по-хозяйски расставляет все это на столе.) Ну вот, а теперь обсудим этот назревший вопрос, как говорят большевистские ораторы.

Ф а л а л е е в (все время напряженно наблюдавший за Андреевым, усмехнулся). Ну, артист ты, Андреев, артист…

А н д р е е в (тоже улыбаясь). В театре встретились… (Наливает рюмки.) Ну, со свиданьицем вас, Дмитрий Павлович. С фронта не виделись.

Ф а л а л е е в (быстро опрокинул рюмку в рот). Напоминаешь, что я у тебя в долгу. Я не забыл, что ты раненого меня из-под огня…

А н д р е е в. Не похоже, что и помнишь. Но дело не в этом. Слушай меня внимательно и соображай быстрей, а то время бежит, и я могу опоздать к Борису Викторовичу, а без нашей встречи с ним ваше заседание здесь не состоится.

Ф а л а л е е в. Как?!

А н д р е е в. А вот так. Какое правительство в Самаре? Знаешь? Или ты даже газет не читаешь в своем Ярославле?

Ф а л а л е е в. Ну, эсеровское правительство в Самаре, а при чем тут оно?

А н д р е е в. Оно-то ни при чем, да я — при нем. Я только одного не понимаю, почему ты не знаешь, что я эмиссар от этого правительства. О тебе меня предупредил Борис Викторович. А обо мне тебя должен был предупредить… Греков. В Ярославль я приехал с особыми полномочиями и особой, отдельной от вашей явкой с Борисом Викторовичем. Он же и пароль мне передал насчет «Грелки» и «Дождика в четверг»…

Фалалеев молча наливает себе и пьет. Андреев ест яблоко.

Ты, конечно, можешь не верить мне, это дело твое, но… (Посмотрел на часы.) «Он» очень не любит ожидать. Я не первый день с ним работаю и скажу тебе по старой дружбе — человек он крутой, а… я вынужден буду доложить ему причину своего опоздания на явку… С одним Грековым он сюда не пойдет.

Ф а л а л е е в (кладет пистолет Андреева на стол). Извини, что погорячился. Какая-то нелепая случайность.

А н д р е е в. В нашем деле это редко, но бывает. А быть этого не должно совсем. Дорого обходится. (Прячет свой пистолет в карман.) Ну, до скорого. (Подает руку.) Признаться, напугал ты меня. Думаю, что такое?

Ф а л а л е е в (открывает дверь ключом). Слушай, я надеюсь, Борис Викторович не будет знать… ну об этом… что мы с тобой тут…

А н д р е е в. От меня нет. Но нюх у него дьявольский. Малейшая неточность — и тут же меняет план. Блестящий конспиратор! Наверняка, думаю, что он сообщил вам о своем приезде на один вокзал, а Греков встретил его на другом. Да! Скажи, пожалуйста, Перхурову, чтобы не волновался. Мы будем через полчаса. (Уходит.)

Ф а л а л е е в (стоит у двери, напряженно думая, потом, усмехнувшись и тряхнув головой, подходит к столу и наливает себе коньяку). Кто бы мог подумать?.. Да… Бывает…

Без стука в дверь входит  С а в и н к о в  и за ним  Г р е к о в.

С а в и н к о в. Здравствуйте, Фалалеев!

Ф а л а л е е в (с рюмкой в руке). Борис Викторович? А где же?..

Г р е к о в. Все налицо, Дмитрий Палыч, что с вами?

Ф а л а л е е в (испуганно). Где он? Он должен быть с вами?!

С а в и н к о в. Кто?

Ф а л а л е е в. Эмиссар из Самары к вам… Андреев…

С а в и н к о в. Никакого эмиссара! Здесь был чекист?!

Ф а л а л е е в. Да, бывший…

С а в и н к о в. Бывших чекистов не бывает! Об этом Андрееве я слыхал. Сволочь! Он ловко обманул наших в Казани. Давно ушел?

Ф а л а л е е в. Только что. (Разбивает рюмку об пол.) Я пойду за ним!

С а в и н к о в. Нет! Куда он может пойти?

Ф а л а л е е в. В ЧК!

С а в и н к о в. Нет. Он наверняка действует автономно… Телеграф! Вот куда он пойдет.

Ф а л а л е е в. Я убью его! Задушу!

С а в и н к о в. Нет. Вашу ошибку исправит Греков. У него рука тверже и точней. (Грекову.) Миша, ты запомнил человека, с которым мы столкнулись у входа в театр?

Г р е к о в. Да. Плащ, кепи, сапоги. Глаза серые…

С а в и н к о в. Он ни в коем случае не должен передать Дзержинскому ни одного слова. Слышишь?!

Г р е к о в. Да. (Убегает.)

Ф а л а л е е в. Борис Викторович?..

С а в и н к о в (молча подходит к столу). Коньяк, вино, фрукты… и женщины? Неплохо живете.

Ф а л а л е е в. Борис Викторович… Я искуплю…

С а в и н к о в. Где ваши люди?

Ф а л а л е е в. Все на месте. Ожидают в зале, Борис Викторович…

С а в и н к о в (зло). Перестаньте меня называть!

Ф а л а л е е в. Слушаюсь.

С а в и н к о в. Тихо, незаметно позовите ко мне только Перхурова и генерала Сомова. Быстро!

Ф а л а л е е в. Есть. (Уходит.)

Савинков ходит по комнате. За дверью — бурные аплодисменты, крики: «Барковская! Браво!» Савинков прячется за ширму. Появляется  Б а р к о в с к а я  с цветами, за ней — чиновник  П о ч е ч у е в  и  Л у к а.

П о ч е ч у е в. Ручку, божественная! Восторг мой! Только ручку! (Припадая к руке Барковской.) Боже, какое счастье! (Рыдает.)

Л у к а. Все отдам, не пожалею-ю!..

Б а р к о в с к а я. Сюда нельзя, голубчики! Нельзя сюда, миленькие! Завтра, завтра!.. (Закрывает за ними дверь.)

Г о л о с  Л у к и (за дверью). Там, по-моему, у ней уже кто-то есть!

Г о л о с  П о ч е ч у е в а. Увы, Лука Лукич! Нас опередили!..

Г о л о с  Л у к и. Такой кусок не прокиснет!..

Б а р к о в с к а я (задергивая на двери портьеру). Идиоты! (Поворачивается и видит Савинкова.) Ах! Кто вы?…

С а в и н к о в (не отвечая). А вы, конечно, Барковская… (Оглядывая ее.) М-да… Фалалеев прав…

Б а р к о в с к а я. Позвольте, но…

Стук в дверь.

С а в и н к о в. Откройте, это ко мне.

Б а р к о в с к а я. К вам?! (Но все же открывает дверь.)

Входят  П е р х у р о в, С о м о в  и за ними  Ф а л а л е е в.

П е р х у р о в. Наконец-то, Борис Викторович!

Рукопожатие.

Заждались!..

Б а р к о в с к а я (в ужасе). Что?! (Вопросительно смотрит на Фалалеева. Тот делает ей знаки, чтобы она молчала.)

С а в и н к о в (Барковской). Прошу прощения. У нас здесь мужской разговор. (Кланяется.)

Б а р к о в с к а я. Понимаю, понимаю. Я пойду к девочкам. А вы здесь, пожалуйста, будьте как дома. Вот коньяк и…

С а в и н к о в (Фалалееву). Вы, надеюсь, тоже понимаете, что такую женщину опасно оставлять одну?

Ф а л а л е е в. Да. Валентина Николаевна, разрешите вас сопровождать?

Уходят.

С а в и н к о в. Господа, совещание отменяется.

П е р х у р о в. Что-нибудь случилось?!

С а в и н к о в. Может случиться, если мы задержимся с выступлением.

П е р х у р о в. Мы готовы выступить завтра на рассвете.

С а в и н к о в. Сегодня на рассвете. Успеете за два часа собрать людей?

П е р х у р о в. За час. Руководители частей все здесь. Мы готовы были уже вчера.

С а в и н к о в. Вы — умница, Александр Николаевич. Немедленно сообщите об этом своим людям. Пусть действуют. Отпустите их из театра, а сами — ко мне.

П е р х у р о в. Слушаюсь. (Уходит.)

С а в и н к о в (обнимает Сомова за плечи и идет с ним по комнате). Дорогой генерал, я знаю о вашей обиде…

С о м о в. Да, обида. Посудите сами. Я — коренной ярославец и старший здесь по чину… Да, я стар, но молод душой! Я — русский патриот и верю в спасение России от большевиков, как никто здесь, и вдруг я почти не у дел. Полковник Перхуров…

С а в и н к о в. Полковник Перхуров Национальным центром официально назначен командующим Ярославским районом Северной Добровольческой армии, а вы — начальником штаба, ваше превосходительство, о чем я только сегодня смог вам сообщить.

С о м о в (растроганно). Благодарю Национальный центр и вас, уважаемый (шепотом)… Борис Викторович, за оказанное мне высокое доверие.

С а в и н к о в. На Перхурова не обижайтесь. Как видите, он тут ни при чем. Будьте ему отцом родным и, как опытный воин, поддержите его мудрым советом в нашем общем деле. А обиды… (Наливает ему и себе коньяку.) Да возвеличится Россия, да сгинут наши имена!

С о м о в (еще более растроганно). Истинная правда! (Прозаичней.) Помещение для штаба я уже прикинул. Корсунская частная гимназия…

Входит  П е р х у р о в.

С а в и н к о в (Сомову). Отлично. До утра вы свободны, мой генерал. С богом!

Сомов кланяется и уходит.

(Перхурову.) С Сомовым все улажено.

П е р х у р о в. И у нас все готово.

С а в и н к о в. Место сбора для первого удара?

П е р х у р о в. Леонтьевское кладбище. Начинаем в два часа ночи. Общий для всех сигнал — три удара большого колокола на башне Спасского монастыря.

С а в и н к о в. Оперативный план?

П е р х у р о в. Захватываем арсеналы, почту, телеграф, банк, все правительственные учреждения, укрепляем Спасский монастырь.

С а в и н к о в. Военные силы большевиков в городе?

П е р х у р о в. Небольшие отряды вооруженных рабочих-ткачей фабрики «Большая мануфактура», у железнодорожников и у водников находятся под влиянием меньшевиков. Значительную силу представляет Первый Советский полк, недавно сформированный в основном из крестьян Пошехонской волости. Полк также находится под сильным влиянием эсеров и обещал нейтралитет.

С а в и н к о в. Большевистская головка города?

П е р х у р о в. Большевиков Ярославля много ушло на восточный фронт, часть их главарей выехала в Москву, на Пятый съезд Советов, в городе остались военный комиссар Нахимсон, предгорисполкома Закгейм, предревтрибунала Зелинченко, зампредгубчека Крылов и другие. Немедленный арест.

С а в и н к о в. Немедленный расстрел! Надо сразу же снять голову — остальное само развалится.

П е р х у р о в. Будет исполнено. Еще назначено к изоляции сто девять человек партийно-советского актива.

С а в и н к о в. Арестовать немедленно, и не сто девять, а в два раза больше!

П е р х у р о в. Арестованных мы думаем поместить на старую баржу и поставить ее на якорь посреди Волги…

С а в и н к о в. И не кормить их пока не откажутся от своих убеждений! Все. Через час я еду в Рыбинск. Знаете об этом только вы.

П е р х у р о в. Нам стало известно, что там большевики скопили огромное количество вооружения для своей Северной армии. В Ярославле же запасы скудные, и без рыбинских арсеналов наше восстание здесь может оказаться в тяжелом…

С а в и н к о в. Поэтому я сам и еду в Рыбинск. И еще… но совершенно секретно. Только вам. Наши друзья — дипломаты и консулы Америки, Англии, Франции: Френсис, Локкарт, Нуланс — намекнули при встрече со мной, что одновременно с нами, то есть завтра, шестого июля, левые эсеры поднимают восстание в Москве…

П е р х у р о в. О! Это отличный подарок нам!

С а в и н к о в. Бесценный!.. Ну, Александр Николаевич! Знайте. Захватив власть в Ярославле, вам надо продержаться только четыре дня до прихода десанта союзников из Архангельска. Сумеете это осуществить — и вы уже не полковник, а генерал, и не просто Перхуров, а Перхуров-Ярославский! Я верю в успех. С богом!..

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ночь. Комната городского телеграфа. Слева — входная дверь. Через большое окно, открытое настежь, видны белые стены монастыря, мост и вдали, за рекой Которосль, — рабочая окраина Ярославля. За столом у телеграфного аппарата — А л е к с а н д р о в. Он стучит ключом, передавая очередную телеграмму. В окно заглядывает  В о л г и н.

В о л г и н. Здорово, Александров!

А л е к с а н д р о в. А, товарищ Волгин? Погоди минуточку… (Закончил стучать.) Ну, пока все. Перекур. (С упреком.) А курить-то и нечего.

В о л г и н. У меня есть махорочка. Бери.

А л е к с а н д р о в. Вот видишь! А почему? Рабочий паек! А тебе, как большевику, наверное, еще больше полагается!..

В о л г и н. Опять ерунду обывательскую несешь? Большевик, не большевик — рабочий паек один. Вам, служащим, конечно, немного меньше…

А л е к с а н д р о в. Да, уж куда меньше! (Показывает кусочек хлеба.) Смотри! Это почти весь мой суточный паек! А я его — раз! (Взял в рот.) И сыт до завтра. А это что? (Наливает из жестяного чайника в кружку кипяток.) Чай, да? Жареная водичка! Дожили! Что будет дальше — уму непостижимо! И что вы там думаете, товарищи большевики?! (Усмехаясь.) Ну, власть…

В о л г и н (передавая кисет). Э-эх! Хороший ты парень, Александров. И сердце у тебя вроде человечье и голова умная, а дураку досталась. Сдвинули тебе здесь мозги интеллигентики всякие!.. Шел бы лучше к нам на фабрику. Я бы из тебя, во-первых, хорошего ткача сделал. Вот тебе и рабочий паек — во-вторых. А в-третьих, и мозги на месте.

А л е к с а н д р о в. Нет уж, спасибо. Не затем я гимназию кончал. Мать последнюю копейку отдавала. Сама голодала, а меня…

В о л г и н. Это верно. Твоя мать хорошая была женщина…

Закуривают. Пауза.

А л е к с а н д р о в (снимая свою форменную фуражку). Фух! Ну что за ночь, что за духота сегодня!.. Если б не дежурство — я бы до утра из Волги не вылазил.

В о л г и н. Да, парит весь день, будто в бане, не иначе — к дождю, а то и к грозе… (Про себя.) Ходят по городу какие-то штатские, а шаг военный…

А л е к с а н д р о в. Постой, товарищ Волгин, а ты почему так поздно в городе? Или забыл, что комиссар Нахимсон объявил военное положение? После двенадцати не ходить… А сейчас.. (Глянул на стенные часы.) Ведь ты и мост не успеешь перейти, арестуют.

В о л г и н. Вот потому и заглянул к тебе, что не успею. Ты бы устроил меня у себя, вон на том диванчике в углу, а? По-соседски прошу…

А л е к с а н д р о в. Что ты, что ты, товарищ Волгин?! Что хочешь другое — из уважения к тебе — пожалуйста, а это не могу. Посторонним на телеграфе? Да ты что?!

В о л г и н. Значит, табак мое дело… Ну, раз не можешь… Придется до утра где-нибудь в кустах схорониться… Эх ты, интеллигенция!.. (Уходит.)

А л е к с а н д р о в. Да ты постой, постой!.. Ушел… Обиделся… А что я могу, если не могу?! (Обидчиво.) «Интеллигенция»… (Пьет из чайника и обжигается.) Тьфу ты!..

В окно легко вскакивает  А н д р е е в.

Гражданин, сюда нельзя! Частным лицам сюда — строго воспрещается!

А н д р е е в. Я не частное лицо, браток. Ты большевик?

А л е к с а н д р о в. Что вы?! Я — нормальный беспартийный человек.

А н д р е е в. Нормальный человек — значит, большевик! Выручай, если ты человек! Телеграмма Ленину! Срочно. Скорей!

А л е к с а н д р о в. Ленину?! Давайте!..

А н д р е е в (облокотился на подоконник, быстро черкает в блокноте, вырывает листок и подает Александрову). Вот. Здесь только цифры.

А л е к с а н д р о в. Понимаю. Шифровка.

А н д р е е в. Да. Подпись Андреев. Торопись, можем не успеть. (Вынимает пистолет и выглядывает в окно.) По следу идет, гад…

А л е к с а н д р о в. Адрес, адрес?!

А н д р е е в (глядя в окно). Стучи. Москва, Кремль. Ленину. Копия Дзержинскому…

Александров начинает стучать ключом. В дверь вбегает  Г р е к о в  и сразу же стреляет в спину Андрееву.

(Обернулся, стреляет в Грекова, загораживая собой Александрова, падает и, умирая, шепчет.) Передай… Ленину… Спасибо…

Г р е к о в. Ага! Этот готов! А ты! Ручки вверх! Отойди! (Направляет наган на Александрова.)

Тот отходит.

Стой! Что он тебе диктовал?

А л е к с а н д р о в (подает ленту). Вот… все… читайте…

Г р е к о в (вырывает у него ленту и читает). «Москва. Кремль. Ленину. Копия Дзержинскому». (Зло.) Дзержинскому! Что он тебе еще бормотал?

А л е к с а н д р о в (накрывает фуражкой листок Андреева, лежащий на столе). Больше ничего не успел…

Г р е к о в (облегченно). Фу-у!.. Дай воды! (Сам пьет из чайника, обжигается и швыряет его.) Кипятком угощаешь, сволочь?!

Александров прижался в угол.

Испугался? Ну ладно, живи, пока, точка-тире!.. (Направляется к двери.)

А л е к с а н д р о в (указывая на лежащего Андреева). А куда же его?

Г р е к о в. Его? Передай по телеграфу Дзержинскому… товарищу!.. (С угрозой.) Ку-ку!.. (Уходит.)

А л е к с а н д р о в (шепотом). Бандит. (К Андрееву.) Товарищ Андреев?.. Товарищ?.. (Взял его руку, опустил.) Не дышит… все… Нет, не все!.. (Надевает фуражку, садится за аппарат, стучит ключом.) Москва… Кремль… Ленину… Копия Дзержинскому… (Читая листок, продолжает.) Четыре, семь, одиннадцать, девятнадцать, три, два, двадцать, пять, девять, пять, семь… четыре нуля…

Вдруг на башне Спасского монастыря раздаются три удара большого колокола.

Что это?!

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Под неистовый праздничный перезвон колоколов всех церквей города открывается занавес. На суперзанавесе — огромными буквами обращение к населению города Ярославля:

«ГРАЖДАНЕ!

ВЛАСТЬ БОЛЬШЕВИКОВ В ЯРОСЛАВСКОЙ ГУБЕРНИИ СВЕРГНУТА!.. ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО В ЯРОСЛАВЛЕ, ПРОИЗОШЛО В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ И ЧАС ПО ВСЕМУ ПОВОЛЖЬЮ.

МЫ ДЕЙСТВУЕМ ВМЕСТЕ С СИБИРСКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ И ПОДЧИНЯЕМСЯ ОБЩЕМУ КОМАНДУЮЩЕМУ, СТАРОМУ ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ.

СЕВЕРНОЙ АРМИЕЙ КОМАНДУЕТ СТАРЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР БОРИС САВИНКОВ.

МОСКВА ОКРУЖЕНА НАМИ ТЕСНЫМ КОЛЬЦОМ…

МЫ ОБЪЯВЛЯЕМ ЧАСТНУЮ СОБСТВЕННОСТЬ НЕПРИКОСНОВЕННОЙ И ТОРГОВЛЮ СВОБОДНОЙ!..

ВСЕ, КТО СПОСОБЕН НОСИТЬ ОРУЖИЕ, ИДИТЕ В ДОБРОВОЛЬЧЕСКУЮ АРМИЮ!..

Командующий Северной Добровольческой армией Ярославского района — полковник ПЕРХУРОВ.

Заместитель по гражданской части — САВИН.

6 июля 1918 года. Город Ярославль».

Заливисто звонят колокола. Суперзанавес поднимается…

КАРТИНА ПЯТАЯ

Большой подвал. Под потолком — решетчатое окно без стекла, через которое подвал прорезает яркий луч солнечного света. С улицы слышны трезвонящие колокола, ликующие крики и нестройное пение толпы: «Спаси, господи, люди твоя!» Подвал заполнен испуганными, жмущимися друг к другу  л ю д ь м и, разноликими и разными по возрасту и полу. Под окном, спиной к стене, чиновник в форме — П о ч е ч у е в, на плечах которого стоит солдат  С т о л б о в  в лаптях, шинели и с котомкой за плечами. Он держится руками за решетку окна. Все находящиеся в подвале с напряженным вниманием и страхом следят за солдатом и слушают, что он говорит.

П о ч е ч у е в (с натугой). Ну, что вы там видите, уважаемый?

С т о л б о в (после паузы). Мать честна! Как при царе!..

П о ч е ч у е в (заинтересованно). При царе?!

С т о л б о в. Ей-богу! Покойникам расскажи — не поверят. Попы в ризах, купцы толстопузые, господа в цилиндрах, офицерье при всех погонах и кокардах, барыни в шляпках с перьями… чиновники!..

П о ч е ч у е в. Простите, и чиновники?

С т о л б о в. Со всех щелей тараканы! Видать, крестный ход во славу новой власти, потому как иконы, кресты, хоругви… А нафталином-то, нафталином!.. (Чихает и срывается вниз.) Извиняй за-ради бога, мил человек. Давай теперь ты на меня!..

П о ч е ч у е в. Нет-нет! Я боюсь. Там часовой ходит. Я уж лучше послужу. Не стесняйтесь, мне ничуть не тяжело. Вы только рассказывайте, что там, на улице. Всем интересно.

С т о л б о в. Ну раз не стесняешься под мужиком — становись опять. (Карабкается на Почечуева и снова смотрит в окно, ухватившись руками за решетку.)

Ч а с о в о й (за окном видны только его ноги в обмотках). Эй, тама, внизу! Не суйси! Нос отшибу!

С т о л б о в (обрадовался). Земляк! Ей-богу, земляк-пошехонец, по разговору, точно, свой! (Кричит.) Эй, земляк, а ну, отзовись ешо?!

Ч а с о в о й. Я тебе дам земляка, морда большевицка! (Бьет Столбова ногой по рукам.)

С т о л б о в. Ай! (Падает на пол.) Ты что, очумел, своих-то?! Ишь ты, «морда большевицка». А сам кто? Харя белогвардейска?!

Ч а с о в о й. А вот я тебе счас растолкую, что к чему! (Просовывает дуло винтовки в окно.) Всех перестреляю!

С т о л б о в. А ты не пужай, я на фронте сто раз пужанный!..

П о ч е ч у е в (Столбову). Вы с ума сошли! Из-за вас он всех перестреляет! (Кричит в окно.) Не стреляйте, здесь женщины!.. Извините нас, пожалуйста!..

Ч а с о в о й. То-то ж… (Отходит от окна.)

П о ч е ч у е в. Ну вот видите, все обошлось мирно. В нашем положении сейчас остается только одно: сидеть, ждать, молчать и ни в коем случае не обострять. Понимаете?

С т о л б о в. Ждать, молчать, не обострять. Цельна стратегия. Он мне, значит, пальцы, сволочь, отшиб — крови нет, а синеют, а я, значит…

П о ч е ч у е в. А вы на пальцы компресс.

С т о л б о в. Чего? Подую, и засохнут. Не впервой. Подвинься, «конпрес». (Садится рядом с Почечуевым.) Ты мне лучше скажи вот что, ежели ученый. Что же это у вас в городу делается-то? Вчерась только советска власть была, а ноне — не разбери поймешь?..

П о ч е ч у е в. Катаклизмы истории. Проще сказать — сумбур…

С т о л б о в. А-а. Ну да…

П о ч е ч у е в. Понимаете, моя фамилия Почечуев. Банковский работник. Двадцать лет непорочной службы. Я ко всякой власти отношусь лояльно, но ведь беречь государственную копейку — это же незыблемый закон при всякой власти. Не так ли? Я им только это и сказал. И вот, пожалуйста… я здесь… И очки разбили… А вас за что?

С т о л б о в. А разбери их! С фронту я. Три ночи в дороге не спамши. Прибыл на вокзал, а тут земляк. Айда, говорит, к нам в казарму, на моей койке поспишь, а завтра утречком и в деревню и моей бабе привет передашь. У нас, говорит, в Первом Советском полку полная свобода. Ну, думаю, сходно посплю, а не вышло.

П о ч е ч у е в. Почему же?

С т о л б о в. А потому, что не свобода, в их казарме, а ералаш! Всю ночь, почитай, митинги! Преют, галдят до хрипоты, руками махают, того гляди заденут, чего говорят — непонятно, а спать нельзя… Меньшаки, большаки, есеры правы, есеры левы, анархисты, артисты — и каждый свое! Енти говорят — наша правда, лупи тех, а те говорят — правда наша, лупи ентих… Кого лупить? Себя, что ли? Накричатся, схватятся. Офицеров то свяжут, то обратно развяжут… Какой тут сон?

П о ч е ч у е в. Да, так, конечно, можно подорвать нервную систему.

С т о л б о в. Во-во! Тады я плюнул да к Волге на свежак. Ложусь в кусте, а там еще один. Рабочий человек. Пондравился он мне. Насчет земли, насчет хлеба, мануфактуры, об советской власти толкуем, а тут стрельба. Какие-то людишки с винтовками к нам. «Вы кто?» Хватают, руки крутят. Тады мой сосед размотал их в разны стороны, бежать, а они в его из винтовок. За что, спрашиваю? А тут один из них, весь в кожах одетый, с наганом наружу: «Ты кто, дезертир?..» — «Никак нет, — отвечаю. — По чистой отпущен, домой к бабе, пахать, сеять…» — «Это, говорит, все обождет, бери винтовку!» — «На кой она мне ляд, говорю, я за нее четыре года в окопах держался… Ленин объявил конец войне!..» Тут этот, в кожах который, ка-ак двинет меня… во, гляди… вчерась тут два зуба было… «Ты, говорит, дурак, посиди в подвале, может, одумаешься, а Ленина твоего мы — к стенке»… Это что же, а? Слышь-ка, ты человек ученый, неужели правда, что этот… кожаный-то… про Ленина?

П о ч е ч у е в. Не знаю, уважаемый. Я человек сугубо беспартийный, но когда меня вели сюда, я слыхал, как они говорили, что все поднялись против советской власти. И Волга вся, и Сибирь, и что Москву уже взяла Добровольческая армия генерала Алексеева, и что Совнарком весь арестован…

С т о л б о в. Смотри-ка ты, чего в России-то делается!..

П о ч е ч у е в. Да, действительно, говорят, что и Ленин убит…

С т о л б о в. Что-о?! Это ты брось! Не могеть этого быть! Ленин?! (Вскакивает и шагает, наступая на лежащих.)

Шум, крики.

Г о л о с а. Да тише, ты! Ой, руку! Пусти! Озверел, что ли?!

С т о л б о в. А я говорю: не могеть этого быть! Ленин — он нам землю отписал, солдатам — мир! Я сам читал этот лист на фронте!.. (Грозит в окно.) Ты, сучье офицерское племя, контра поганая, кого хошь лупи! Меньшаков, большаков, есеров там всяких!.. Меня лупи! Ладно! А Ленина не моги! Не тронь Ленина-а-а! (Опять, волнуясь, шагает по подвалу.)

П о ч е ч у е в. Да успокойтесь вы, уважаемый! И, пожалуйста, тише, ради Христа! Садитесь, людей потопчете. Может, это еще и неправда про Ленина…

С т о л б о в. Во! Вот это верно! Неправда! Врут, значит, а ты поверил, чудак. (Садится.)

П о ч е ч у е в. Так и вы же поверили, потому и расстроились.

С т о л б о в. Я поверил?! Да ни в жисть! Окстись ты… ну, а… расстроился, это верно. Тоже дурак. Темнота. Деревня. (Усмехаясь.) И куда им до Ленина! Ха!..

За дверью шум, крики, и в подвал вталкивают  К о р о л е в у.

(Уже повеселев.) Во, еще одна «виноватая»!

К о р о л е в а (бросается к двери, стучит кулаками). Пустите, пустите!. Идолы! Какая я вам красная, недотепы?! Какая я вам большевичка?! Ткачиха я с «Большой мануфактуры»! У кого хошь спроси на фабрике, паразит! Там меня всяк знает. Мария Королева я! Там и живу, а документы дома! Слышитя, вы!.. (Стучит в дверь громче.)

С т о л б о в (отводит Королеву от двери). Ты не шуми — хуже будет. Я тоже шумливый. Остынь, молодка — горяча голова…

К о р о л е в а. Да как же так?! Документы, говорю, дома, а хлебные карточки со мной. Теперь чего мальчонка мой там без карточек? Голодный сидит… (Она заплакала и опять бежит к двери.)

С т о л б о в (останавливает ее, успокаивает). Ну, ну, молодка… Ты не того. Нельзя нам плакать, зашибут вовсе…

П о ч е ч у е в. В самом деле, гражданочка, в нашем положении нельзя обострять. Терпение и мужество. Мой сынок Петя — гимназист, между прочим, — тоже вот куда-то пропал, дома не ночевал, а меня черт дернул в театре быть, оттуда меня сам директор банка срочно вызывает. Что такое? А тут вот какое дело началось. Теперь тоже сижу. Но мужаюсь, однако. Главное — не обострять, а тихо сидеть, по-доброму…

К о р о л е в а. А я не хочу по-доброму! Не хочу тихо сидеть! За что? (Показывает кусок белой ткани.) Три года хранила этот кусок батисты. Думала, сошью себе кофточку, когда муж с войны придет. А вместе мужа мне повестка. Убитый… А тут так голодно стало, что невтерпеж. Пошла сегодня на рынок с утра пораньше. На муку менять. Так она, толстомордая, сидит на своем мешке, задом своим тую муку парит, а мне за эту батисту только полфунта!..

П о ч е ч у е в. Это, конечно, несправедливо.

С т о л б о в. На спекулянтку, значит, нарвалась.

К о р о л е в а. Ну да. Ах ты, говорю, живодерка проклятая! Мы на вас всю жизнь ткем, прядем, одеваем вас, а вы последнее с нас тянете?! А тут эти… с винтовками, как сатаны! Так ее не взяли, а меня — сюды. Разве это по справедливости?.. А они: давай твою батисту заместо документа — отпустим!..

С т о л б о в. Взятку, значит, с тебя?..

К о р о л е в а. Ну я им взяла! Я ему всю его пьяную морду расцарапала! Ты у меня что хошь возьми, а это!..

Распахивается дверь, и  с о л д а т  вталкивает  В о л г и н а. На нем разорвана рубаха и на виске — кровь.

Батюшки! Да это же Волгин?! Из ткацкого цеха?!

В о л г и н. А ты — Королева… Маша… из прядильного. (Улыбаясь.) А это никак ты — пошехонец?

С т о л б о в. Гляди, жив, значит?! А я думал, тебя там, на берегу, и прикончили?

В о л г и н. Не-ет, брат, живой я… (Падает.)

Его подхватывают Столбов и Королева.

К о р о л е в а. Воды! У кого есть вода?

С т о л б о в. Его перевязать бы скорей надо, а чем? Исподнее у меня шибко грязное… А вода вот она! (Показывает свою флягу.) Вся Волга тут!

К о р о л е в а. Давай сюда! (Берет флягу, комкая, мочит свой кусок батиста, вытирает лицо Волгину, рвет материю на полосы и перевязывает Волгину голову.) За что тебя били-то?

В о л г и н (усмехаясь). Видно, за дело, Маша…

С т о л б о в. За какое дело-то?

В о л г и н. Советскую власть в городе душат, солдат душат!

С т о л б о в. Что же это? Стало быть, конец советской власти?!

Волгин молчит, опустив голову на грудь.

П о ч е ч у е в. И потом, если можно, уточните. Конец советской власти вообще или в частности, в нашем только городе? Временно или навсегда? А то уже так бывало. А нам надо сориентироваться. Нам же голосовать придется. А за кого?

Волгин молчит.

К о р о л е в а. Что вы к нему пристали? Вы же видите, что ему тяжело говорить!

В о л г и н. Говорить нетрудно, слушать тяжело…

Дверь снова распахивается. С о л д а т  и  Л у к а  вталкивают  П а н и к е р а.

П а н и к е р (падая на пол и закрывая голову руками). А-а-а! Я не виноват, не виноват я! Меня заставляли!..

Л у к а. Заставляли? Тебя заставляли? (Бьет его ногой.) Реквизиция?! Все под метелку?! Последний крест с меня сняли, с мужика!

П а н и к е р. А-а!.. Меня заставляли, говорю-у!.. Я не большевик! Это все они!.. (Показывает на Почечуева.)

П о ч е ч у е в. Позвольте, позвольте! Это кто же «они»? На кого вы, собственно, показываете? (Луке.) Лука Лукич, мы же с вами вчера вместе за кулисами у мадам Барковской… Объясните этому молокососу. Тут явное недоразумение. Какой я большевик?

Л у к а. Все вы здесь антилигенты, сволочи и жиды! (Ерничая.) Большевички, совработнички! Вот он, всем вам смертный приговор! (Потрясает бумагой.) Приказ! Сам полковник Перхуров подписал! Тут все сказано! Теперя собственность моя неприкосновенная! Торговля свободная! Землицу подай обратно!

Сверкнула молния за окном, и раздался гром.

Вона! Бог за нас!..

С т о л б о в. Погодь, погодь, милай. Ты что сказал? Гром, молонья — это к дождю. Это само собой. А что ты насчет земли сбрехнул? Куды землю обратно? Кому?!

Л у к а. Да уж не тебе, сиволапый! Ваша советска власть кончилась! Всех ваших главарей в городе — кхи! Губком, исполком — кхи! Чеку вашу — кхи!.. Всех к стенке-е!

С т о л б о в. А про землю все равно врешь! Землю нам Ленин!..

Л у к а. И Ленина вашего к стенке!..

С т о л б о в. Что-о?! А это ты видел? (Показывает кулак.) Мужицкай! Вся земля теперь тут в нем! Ахну, и душа из тебя вон!

П о ч е ч у е в (повисая на руке Столбова). Только не обостряйте, не обостряйте, умоляю вас!.. Только добром, милосердным отношением друг к другу…

С т о л б о в. Ты вот этого кровососа уговаривай, а я ему за Ленина!.. (Вырывается.)

Л у к а. За Ленина?! Ага! Значит, большевик?! Так… Сейчас тебя успокоють, сволочь! (Скрываясь за дверью.) Мы вас теперь всех в бараний рог!.. (Убегает.)

С т о л б о в. Врешь, теперь не согнешь! Обратно землю тебе? На-кась выкуси! Костьми лягу! (Волнуясь, опять ходит.) Ишь ты, Ленина ему к стенке?! Это, стало быть, за то, что он нам землю?.. За то, что он нам мир? За то, что он нам советску власть?! Так, что ли, товарищ рабочий, как тебя?..

В о л г и н. Так, солдат, так. А фамилия моя Волгин.

С т о л б о в. Ну, а я, брат, — Столбов! Меня сломаешь, а не согнешь!

За окном молния, гром и полил дождь.

Вона, полил как! Ливень! Нам — урожай, им — погибель!.. Обмочится теперь их весь молебен! Ха-ха!

П а н и к е р (истерично). Ты дурак! Чему ты обрадовался? Мы пропали! Мы все пропали! Этот черносотенец Лука говорил правду! Всех большевистских главарей в Ярославле уже расстреляли! И военного комиссара Нахимсона, и председателя исполкома Закгейма, я сам видел, на улице валяются в пыли! Триста человек повели к Волге! Топить их будут — я сам слыхал! Нас всех тоже… Кого под расстрел, а кого в Волгу! (Скулит.) Я имел неосторожность… Я нечаянно прочел на митинге стихи за советскую власть. И вот теперь… Где она, советская власть?!

В о л г и н. Не видишь?

П а н и к е р. Убитые ничего не видят. А мы уже, считай, убитые.

П о ч е ч у е в. Молодой человек прав. О господи, неужели конец?..

К о р о л е в а. Кому это конец?

С т о л б о в (Паникеру). Слухай ты, нечаянный! Утри сопли и не плачь за всю советску власть! Плачь за себя. Ты убитый, а я нет! (На Волгина.) И он — нет! (На Королеву.) И она — нет! А ну, кто здесь за советску власть? Подымайся! Нас больше!!

П а н и к е р. Нет-нет, только не я!..

С т о л б о в. Молчи — видим, что не ты! Ну! (Замахивается на него.)

Паникер смолкает.

П о ч е ч у е в (Столбову). Зачем вы так, уваж…

С т о л б о в. А ты, любезный, не встревай, коль обострять не хочешь!..

В о л г и н. Солдат, а ну подойди! Ты, я вижу, парень свой. Только малость успокоиться тебе надо. Шумишь сильно.

С т о л б о в (еще волнуясь). Дык как же?..

В о л г и н. Что у тебя в котомке?..

С т о л б о в (остывая). Хлебушко… Две буханки на свои солдатские сапоги обменял, а сам во. (Улыбаясь, вертит ногой в лапте.) А что, пожевать хошь хлебушка? Зачерствел.

В о л г и н. Нет, спасибо… Эх, солдат, если бы у тебя в котомке да вместо хлебушка — парочка гранат!.. Рванули бы мы с тобой да на улицу. А тут еще гроза, дождь. Смешались бы с народом, разбери нас. А дальше через речку да на фабрику! А уж там все свои!..

С т о л б о в (соображая). Гранаты, говоришь?.. А что, мы, пошехонцы, народ запасливый. Может, и гранаты найдутся…

В о л г и н. Ты серьезно?

П а н и к е р (услышав их разговор). Гранаты?!

П о ч е ч у е в. Позвольте, гранаты — это же бомбы?!

Распахивается дверь, и входит  Ф а л а л е е в  в форме поручика, за ним  с о л д а т, Л у к а  и гимназист  П е т я  с винтовкой в руках.

Пауза.

Ф а л а л е е в. Ну, кто здесь большевики? Выходи!

Молчание.

Молчите… Скрываете?! Ну что ж, будем брать подряд любого. Парочку расстреляем во дворе — заговорите…

Л у к а. Вот он — большевик, ваше благородие! (Указывает на Столбова.)

Ф а л а л е е в (Столбову). Ты, поднимайся! Пойдем!

С т о л б о в. Ни большевиком, ни меньшевиком я, ваше благородие, ни разу не был, но ежели вам сподручней кажного…

Ф а л а л е е в. Скажите, какое красноречие! А ну — ближе! Что-то мне твоя рожа знакома?

С т о л б о в. А как же! Сегодня утречком… на берегу, в кустах, вы мне два зуба вышибли… познакомились…

Ф а л а л е е в (смеется). А, помню! (Луке.) Он, конечно, не большевик, а просто болван. (Столбову.) Но на баржу подыхать мы тебя отправим… по знакомству… а ну, выходи!

В о л г и н (встает). Не тронь его! Большевик — я…

П о ч е ч у е в (шепчет уважительно, удивленно). Истинное мужество и…

Ф а л а л е е в. Скажите, какое благородство! Твоя рожа мне тоже знакома…

В о л г и н. А мне твоя. Но в какую бы ты шкуру ни прятался, я тебя найду…

Ф а л а л е е в. Не успеешь. Взять его!

К Волгину бросаются солдат и Петя.

П о ч е ч у е в (увидев Петю). Петька?! Не смей, паршивец!

П е т я (узнав отца). Папа! (Бросается к Почечуеву.)

Ф а л а л е е в. Куда?!

П е т я. Господин поручик, но ведь это же мой папа, папа!..

Ф а л а л е е в. Молчать, сопля! Твой папа идиот!

П е т я (Фалалееву). Я не позволю оскорблять моего папу!

П о ч е ч у е в. Так, мой мальчик, так, родной!..

П е т я (патетически). Свободу моему отцу!.. Я требую!..

Ф а л а л е е в. Что?! Ты взбесился, щенок!

П е т я (кричит). Освободи папу! (Щелкает затвором винтовки, направляя ее на Фалалеева.)

Ф а л а л е е в. Получи! (Стреляет из нагана в Петю, и тот падает.)

П о ч е ч у е в. Мерзавец! (Бросается на Фалалеева.)

Волгин отводит руку Фалалеева с наганом и бьет его в лицо. Фалалеев и Почечуев падают. Столбов вырывает у солдата винтовку, но в дверях появляются еще  с о л д а т ы  и вооруженные  г и м н а з и с т ы.

С т о л б о в (поднимает над головой котомку). Ложись все. Бомба!

П а н и к е р (кричит). Это правда! У него гранаты в мешке, я сам видел! (Падает, закрывая голову руками.)

В это время ослепительно сверкнула молния и ударил гром. Все падают на пол. Свалка, драка, крики и выстрелы в темноте, топот ног бегущих людей, шум дождя.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Хлещет дождь. Тревожно поют фабричные гудки, на зов которых сбегаются во двор  т к а ч и  и  т к а ч и х и  фабрики «Большая мануфактура». У стены — трибуна из бревен. У трибуны — Г р е к о в  и кладовщик  С е р а ф и м. Позади них стоят пожилой ткач  У с о в, меньшевик  С а в и н  и эсер  М а м ы р и н.

Г р е к о в (Серафиму). Ключи от склада давай мне!

С е р а ф и м. А как же?.. Я — кладовщик. А ну как спросят?..

Г р е к о в. Скажешь, отобрало начальство. Митинг веди сам. Слово давай только нашим: Мамырину, Савину и на крайний случай мне как представителю от Первого Советского полка…

С е р а ф и м. Тебе как представителю? Какой же ты?..

Г р е к о в. Поменьше спрашивай, побольше делай, понял?

С е р а ф и м. Понял… Айда за мной, товарищи оратели! (Взбирается на трибуну.)

За ним — Греков, Усов, Савин и Мамырин. Ткачи шумят.

Г о л о с а (из собравшейся толпы). Что в городе?! Почему гудок надрывается?! Почему стрельба идет?!

С е р а ф и м (кричит). Тише, товарищи, тише! Да тише, говорю!…

Греков стреляет из нагана вверх. Тишина.

Вот спасибо, солдатик. Порядок должен быть, а не стихия, а поэтому предоставляю слово от рабочей нашей партии меньшевиков товарищу Савину! Поаплодируем ему, товарищи! (Сам бьет в ладоши.)

Г о л о с а. Долой!.. Слово большевикам!

С а в и н. А где они? Я, кроме Усова, их не вижу здесь, а он просил, только чтоб не первому. (Усову.) Так ведь, товарищ Усов?

У с о в. Это верно. Мне легче тыщу аршин холста соткать, чем слова говорить. Я уж лучше опосля, когда уж.

Г о л о с а. А где же другие наши?..

С а в и н. А я скажу где. В трудную минуту бросили вас большевистские вожди, товарищи! Сбежали!..

У с о в. Неправду говоришь, товарищ Савин. Большевики не бегают от массов.

С е р а ф и м. А где же они? В массах их тоже нет. Где ты видишь? Может, на трубе? Так в очках я их тама не разгляжу. Давай биноклю!

Смех, шум.

У с о в. Эх, Серафим, Серафим, а еще старый человек! Нехорошо. (Всем.) Товарищи! Председатель ревкома нашего в Москве как делегат съезду Пятого… Советов… с ним еще двое ревкомщиков… Двое побегли и город обстановку выяснить, что там… Отряд наш железный, все коммунисты, сами знаете, на мост побегли с оружием на всяк случай, а Волгина нету, где он — не знаю… вчера в город ушел, и нету.

С а в и н. Слышите, как разговорился! (Усову.) Сказал, говорить не умеешь, а мне рта открыть не даешь! Кому слово предоставлено?!

У с о в. Ты на меня не кричи, товарищ Савин. Пришел с городу, так скажи по правде, что тама?..

Г о л о с а. Верно! Говори! Правду говори! Что в городе там?!

У ворот появляются  К о р о л е в а, В о л г и н  и  С т о л б о в  с винтовкой в руках. Остановились, слушают.

С а в и н. А мы затем и пришли, товарищи рабочие, чтобы сказать вам правду. В городе она восторжествовала наконец! Большевистского Совета в Ярославле больше нет! Там еще ночью вся власть перешла в руки сторонников Учредительного собрания!

У с о в. Учредилка?! Ты что?! Зачем брешешь, товарищ Савин?!

С е р а ф и м. Помолчал бы, Усов, пока умные люди говорят. Как тебе не стыдно высказывать такое обидное недоверие самому товарищу Савину, который завсегда с рабочим классом, с нами то есть, в ногу идет!..

Г о л о с а. Хватит лазаря петь! Серафим, давай слово Усову!

У с о в. Ну, коли правда, что сейчас тут Савин сказал… что в городе власть к Учредилке перешла, тогда, Серафим, открывай склад, раздавай оружие и… айда, ребята, контру бить!..

Г о л о с а. Верно! Открывай склад, Серафим! Давай оружие!..

С а в и н. Оружие?! Ни в коем случае, товарищи! Учредительное собрание — это наша подлинно демократическая, подлинно народная власть! От имени этой власти я уполномочен заявить вам: не беритесь за оружие, товарищи рабочие! Новая власть полностью удовлетворит все ваши нужды мирным демократическим путем!..

К о р о л е в а. Мирным?!

Г о л о с а. Гляди, Королева! Машка Королева!

К о р о л е в а (поднимаясь на трибуну). Глядите на меня, глядите, родненькие! (На ней разорвана кофта, платок сбит набок, испачкано лицо.) Вот что с нами делают в городе… Этим самым мирным путем! Там офицеры с буржуями об ручку ходят, в колокола от радости бьют, «Спаси, господи, царя» поют, а рабочих — в тюрьму!..

С т о л б о в. И мужиков! (Потрясает винтовкой.)

С а в и н. Это ложь! Провокация!

На трибуну поднимается Волгин. У него перевязана голова.

К о р о л е в а. А вот поглядите на Волгина! Его тоже мирным путем на расстрел вели, да мы убежали!

С т о л б о в. Верно!

В о л г и н (Савину). Ну-ка, повтори, что ты говорил здесь? Большевистского Совета в Ярославле нет? Где же он? Где? Отвечай!

С а в и н. Отвечу. Большевистские главари в городе все арестованы…

В о л г и н. Врешь! Они все расстреляны!

Пауза, тишина.

Что же ты замолчал, Савин? (Всем.) Товарищи, в городе белогвардейцы подняли мятеж против советской власти! Они расстреляли там весь наш революционный штаб! Смертью мучеников революции погибли товарищи Нахимсон, Закгейм, Кожин, Зелинченко, Лютов и другие! Триста человек советских работников, рабочих-большевиков и наших членов ревкома белогвардейцы загнали на баржу посреди Волги, чтобы задушить их голодной смертью!..

Шум, ропот в толпе.

А вот приказ белогвардейцев, развешанный по городу! Я его со стенки сорвал! (Савину.) Ты хорошо знаешь, что здесь написано, господин Савин! Земля обратно помещикам и кулакам, а фабрики — капиталистам! Частная собственность неприкосновенна! Этот приказ, товарищи, подписал руководитель белогвардейского мятежа полковник Перхуров. А рядом твоя подпись, Савин. Вот она! (Читает.) «Заместитель командующего по гражданской части Савин!»…

Г о л о с а. А-а-а!.. Предатель! Иуда! Сволочь!..

С а в и н. По гражданской части, товарищи! Только по гражданской части! В новое правительство Ярославской губернии входят представители всех партий! Демократия, товарищи! Вы тоже можете…

В о л г и н (гневно). Нет, не можем! Мы будем драться с таким правительством! И с вами, если вы за такое правительство, господа меньшевики, тоже будем драться!

Г о л о с а. Долой меньшевиков! Долой!

Свист. Крики.

С е р а ф и м. Да тиша, товарищи, тиша-а!.. Ну ладно, скажем, долой меньшевиков, понятно, конфуз тут вышел, разберемся опосля. (Савину.) Ай-яй-яй, товарищ Савин, нехорошо. Лишаю тебя слова. Другие партии, которые по городу, теперь говорить будут. (Кричит.) Слово товарищу Мамырину от социал-революционеров! Революционеров, товарищи!.. (Значительно.) Социал!.. Ти-ша!..

М а м ы р и н. Мы партия эсеров, народная крестьянская партия!.. (Картинно выбрасывает руку вперед.)

К о р о л е в а (перехватывая его руку). А ну, покажи твою руку, крестьянская партия?..

М а м ы р и н. Не мешайте мне!

К о р о л е в а (не отвечая, вертит, рассматривая, его руку). Это такая у тебя рука крестьянская? (Всем.) Глядите, ручка-то белая, пухлая, как у попадьи!..

М а м ы р и н. Пусти, хамка! (Вырывает свою руку и дает ей пощечину.)

Г о л о с а. Ух ты! С бабой воюет! Не боится!

К о р о л е в а. Эх ты! Разве так по-нашему бьют? Говорю, не та ручка у тебя. Гляди на мою! (Дает ему затрещину.)

Мамырин летит с трибуны, в толпе — хохот, свист, выкрики: «Ай да Маша! Во баба! Молодец, Машка!»…

Г р е к о в (тихо, Серафиму). Давай слово мне.

С е р а ф и м (тихо). Даю. (Всем.) Товарищи, тиша! Тиша! Поскольку все предыдущие партии высказались…

Народ хохочет.

В о л г и н. Высказались, и хватит!

Г о л о с а. Верно! Долой эсеров! Долой меньшевиков! Долой предателей рабочего класса!.. В тачку их! В тачку!

Под свист и крики Савина и Мамырина вывозят в тачках.

В о л г и н. Товарищи, нам нельзя терять времени на разговоры!.. Там, на мосту, уже идет бой! Слышите?!

Доносятся выстрелы.

Это наш отряд сдерживает натиск офицеров и юнкеров! Со Спасского монастыря монахи из пулеметов бьют! Бери оружие! Эй, дядя Серафим! Давай ключи от склада!

С е р а ф и м. Каки таки ключи? У меня — нету.

В о л г и н. Плохо шутишь, Серафим. Ты — кладовщик…

С е р а ф и м. Верна! Кладовщик — я, а оружием заведует ревком, а ты — это еще не ревком…

Г р е к о в (Серафиму, тихо). Давай мне слово, дура!..

С е р а ф и м. Ага, есть! (Всем.) Товарищи! Как правильно сказал наш дорогой товарищ Волгин, не будем терять время. Я даю слово представителю от Первого Советского полка! Надо уважить солдата. Он за нас кровь проливал, вшей в окопах кормил, пять раз ранетый и контуженый фронтовик!..

Г о л о с а. Солдату дать! Дать слово солдату!..

С т о л б о в. Ладно. Говори, солдат!

Г р е к о в. Товарищи рабочие! Первый Советский полк, который вот тут рядом с вашей фабрикой стоит в казармах кадетского корпуса.

Г о л о с а. Знаем! Дальше!..

Г р е к о в. Первый Советский полк — это тыща штыков при пулеметах и орудиях. Он свободно может в полчаса разметать всю вашу фабрику вместе с трубой…

Шум, крики.

Но, товарищи!.. Первый Советский полк — он сознательный полк и не желает никакого кровопролития! Полк объявил нейтралитет! Ни за красных, ни за белых!..

С т о л б о в. Не могеть быть! Там у меня полтыщи земляков!..

Г р е к о в. А ты пойди сам узнай, если мне не веришь!

С т о л б о в. И пойду.

Г р е к о в. Так вот, товарищи! Первый Советский полк поручил мне передать вам. Не поддавайтесь на провокацию большевиков! Не берите оружия в руки! Не проливайте братской крови солдат и рабочих, потому как солдат и рабочий — одна душа! Да здравствует революция! Все за Карла Маркса! Ура, товарищи!..

Вбегает телеграфист  А л е к с а н д р о в.

А л е к с а н д р о в. Товарищ Волгин, товарищ Волгин! Где товарищ Волгин?!

В о л г и н. Александров?! Здесь я! Что случилось?!

А л е к с а н д р о в (тяжело дыша). Телеграмма!.. Телеграмма!.. Бежал я, а по мосту прохода нет… переплыл реку… (Снимает фуражку и достает оттуда телеграфную ленту.) Ага! Сухая… Так вот… Белые, значит, захватили телеграф. Сами не умеют… заставили, конечно, меня… Продиктовали шифровку в Самару и ушли, а тут — прием. Передает Москва. Читаю. От Ленина!..

Г о л о с а. От Ленина?! От Ленина?!

А л е к с а н д р о в. Ага, товарищи, от Ленина! Я схватил ленту да к вам! (Волгину.) На, тебе!

В о л г и н. Мне? От Ленина?! Да ты что? Не может быть?!

А л е к с а н д р о в. Как же это? Здесь же сказано — военно-революционному комитету большевиков, а ты большевик и есть. Я же знаю!..

В о л г и н. Ну, большевик я, верно. Но я же только член ревкома… А телеграмма военно-революционному комитету. У нас такого еще нет…

С т о л б о в. Как такое нет?! Ежели Ленин говорит, значит, должон быть! Читай!

Г о л о с а. Читай, Волгин! Читай!..

Г р е к о в. От Ленина?! (Выхватывает у Александрова ленту.) Дай сюда, сволочь!.. (Хочет бежать, вынимая наган.)

Волгин обезоруживает его. Греков бросается в толпу, размахивая финкой.

Разойдись, глаза порежу!

С т о л б о в. Нет, погодь! (Хочет его задержать, но Греков бьет его финкой. Столбов заслоняется котомкой, и финка застревает в хлебе.) Эх, хлебушко выручил! (Вынимает финку.)

Греков бросается к стене и быстро взбирается наверх.

А л е к с а н д р о в. Он, это он! Он убил Андреева, товарищи!.. Я узнал его! У него телеграмма… От Ленина!.. Уйдет он!..

С т о л б о в. Далеко не уйдет! (Стреляет в Грекова из винтовки.)

Г р е к о в (уже на верху стены схватился за живот, согнулся). Все равно не получите телеграмму от Ленина… Вот ваш Ленин! Вот!.. Вот!.. (Кусает, рвет ленту на клочки и бросает вверх.) Ха-а!.. (Падает за стену.)

Клочки разорванной телеграммы медленно летят вниз.

А л е к с а н д р о в (ползая по земле, собирает клочки ленты). Телеграмма, телеграмма-а-а… (Ему помогают собирать, но в руках у Александрова — несколько клочков.) Как же так, товарищи?.. Это же от Ленина!.. От Ленина!.. (Закрывает ладонями лицо, рыдает.)

С т о л б о в (Александрову). Погодь, погодь, парень! Нам плакать недосуг. Ты упомнил телеграмму-то?

А л е к с а н д р о в. В общем, да. Волновался очень…

С т о л б о в. Давай в обчем! Кричи по памяти, чтоб реем слышно было!

В о л г и н. Верно! Александров, дружок, пожалуйста! (Всем.) Тихо, товарищи! Слушай телеграмму Ленина!

Тишина.

Александров, давай!

А л е к с а н д р о в (вспоминая и волнуясь). Сейчас, товарищи… Я сейчас… Значит, так… Ярославль…

В с е (шепотом). Ярославль…

А л е к с а н д р о в. Военно-революционному комитету…

В с е (так же). Революционному комитету…

В о л г и н (Александрову). Ты дальше, дальше?..

А л е к с а н д р о в. Дальше текст… Будьте беспощадны к врагам революции… держитесь… шлем помощь… броневик… артиллерию… мобилизуйте все силы на разгром белогвардейцев… контрреволюционеров…

В о л г и н (Александрову). Дальше?

А л е к с а н д р о в. Все. Дальше подпись… Ленин…

В о л г и н. Слыхали, товарищи? Мы не одни. С нами Ленин!

Возгласы: «Ленин! Ленин!..»

А л е к с а н д р о в. Слушай, Волгин, ведь товарищ Ленин ждет ответа.

В о л г и н. Верно, ждет от нас ответа Владимир Ильич.

А л е к с а н д р о в. Диктуй — я сбегаю, здесь, с вокзала, передам!..

В о л г и н (после паузы). Передавай! (Всем.) Товарищи! Бери оружие!!

Все бросаются к дверям склада.

С е р а ф и м (загораживает собой двери). Только через мой труп!..

С т о л б о в. Это можно! (Щелкает затвором винтовки.)

С е р а ф и м. Караул!.. (Убегает.)

Рабочие взламывают дверь и разбирают оружие.

В о л г и н (командует). Становись!.. Подравняйсь… На пле-чо! Против всех врагов революции по приказу Ленина… отряд за мной… Шагом… арш!..

Отряд вооруженных рабочих-ткачей идет в бой. Впереди — Волгин, Столбов, Усов, Королева.

«Смело, товарищи, в ногу…»

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Кабинет Ленина. Л е н и н, Д з е р ж и н с к и й, С п и р и д о н о в а.

С п и р и д о н о в а (вызывающе). Да. Я, Спиридонова, член ЦК партии левых эсеров, организовала убийство германского посла Мирбаха, а вы, глава Советского правительства, пошли в германское посольство соболезновать, извиняться, унижаться! Где, наконец, ваше личное достоинство?

Л е н и н. Мое личное достоинство ничего не значит, если речь идет о судьбе революции. И мы будем делать все, чтобы охранять новую Россию от конфликта с Германией.

С п и р и д о н о в а (закуривая). Что вы от меня хотите?

Л е н и н. Мы, вернее, я хотел бы узнать, понимаете ли вы, Мария Александровна, что убийство вами — левыми эсерами — германского посла, аккредитованного в Москве, есть провокация войны с Германией?

С п и р и д о н о в а. Я уже сказала, что этим актом мы хотели расторгнуть ваш позорный Брестский мирный договор.

Л е н и н. И продолжить войну с Германией?

С п и р и д о н о в а. Логично…

Л е н и н. Но логично при этом подумать и о том, может ли в настоящее время разоренная, истерзанная четырехлетней войной Россия, в условиях гражданской войны и разрухи, без армии, воевать с очень сильным империалистическим хищником — Германией? На что же вы надеялись, думая продолжать войну с Германией в таких тяжелых для нас обстоятельствах?

Д з е р ж и н с к и й. Вернее, на кого надеялись? На чью помощь?

С п и р и д о н о в а. Я понимаю, куда вы клоните! С негодованием отвергаю обвинения ЦК нашей партии в связях с иностранной и русской буржуазией!

Л е н и н. Но объективно получается так. Кто хочет войны до победного конца с Германией? Англо-французская и русская буржуазия… Что всякая буржуазия вопит против «похабного мира», это — правильное выражение ее классового интереса, но вы, называя себя революционером, клюнули на ультрареволюционные фразы господина Савинкова и своим мятежом в Москве, по существу, помогли белогвардейскому мятежу в Ярославле…

С п и р и д о н о в а. Это клевета! У нас ничего нет общего с Савинковым. Программа нашей партии проста и ясна!

Л е н и н. Долой позорный Брестский мир?

С п и р и д о н о в а. Да!

Д з е р ж и н с к и й. Савинков.

Л е н и н. Война с немцами до победного конца?

С п и р и д о н о в а. Да!

Д з е р ж и н с к и й. Керенский и Савинков.

Л е н и н. Учредительное собрание?

С п и р и д о н о в а. Да. Народовластие! Подлинная, чистая демократия!

Д з е р ж и н с к и й. Савинков, кадеты, меньшевики, монархисты. Случайные совпадения? Не много ли?!

С п и р и д о н о в а (взрывается). Я больше не могу! Он мне действует на нервы, этот красный следователь! Дзержинский, я вас ударю!

Л е н и н. Извините, но это тоже в стиле Савинкова. Его теория — революционеру все позволено…

С п и р и д о н о в а. Простите… Нервы… Я все-таки женщина.

Л е н и н (после паузы). Вашу горячность, Мария Александровна, можно и должно простить, но я не могу вам простить вашего идейного заблуждения. Я допускаю и даже верю вам, что вы с Савинковым не встречались и не договаривались. Но что же это? Когда Красная Армия занята обороной Казани и Самары, вы в Москве, а Савинков в Ярославле подняли мятеж в один и тот же день. Хотите или не хотите, но получается так, что вы как сговорились!

С п и р и д о н о в а (кричит). Не сговаривались мы!!

Д з е р ж и н с к и й. Но думали об одном!

Л е н и н. И хотели вы или нет, но вы — «прислужники Савинкова», вот как назовет вас история! Вы оказались пешками в руках ярославских белогвардейцев! Какая же вы партия?!

С п и р и д о н о в а. Мы — партия левых социал-революционеров!

Л е н и н (гневно). Вы перестали быть партией! Вы прислужники монархистов!!

С п и р и д о н о в а. Ах! Ах!.. (Падает в кресло.)

С е к р е т а р ь (в дверях). Владимир Ильич! Вас к прямому проводу! Казань!

Л е н и н. Иду. Сию минуту! (Растерянно.) Товарищ Дзержинский? Ну что делать? Дайте ей воды, что ли? Я не знаю. Она все-таки действительно женщина, черт возьми! И потом, знаете… освободите ее… может быть, она подумает… освободите… пусть идет… (Махнул рукой, уходит.)

Дзержинский наливает в стакан воды.

С п и р и д о н о в а (вскакивает). Я не возьму из ваших рук воды! Вы слышали, что вам приказал Ленин? Ленин вам приказал освободить меня, а вам, вижу, жаль…

Д з е р ж и н с к и й. Жаль. Вот у меня список советских работников. Его составили агенты англо-французской буржуазии для учета при вербовке своей агентуры у нас. Первый список. Большевики. Пометка. Не беспокоить. Второй. Работающие честно. Не трогать. Третий. Работающие из-за нужды. Прощупать. Четвертый. Саботажники. С этими работать. Проверьте себя, в каком вы списке, Спиридонова?

С п и р и д о н о в а. В пятом! Ха-ха!

Д з е р ж и н с к и й. Правильно. (Показывает.) Пятый список англо-французских разведчиков… (Читает.) «Все недовольные Советской властью, белогвардейцы, контрреволюционеры…»

С п и р и д о н о в а. Я ненавижу тебя, Дзержинский. Тебя съедает туберкулез. Тебе осталось жить два-три года, и ты злой на весь род человеческий. Что смотришь так? Расстрелял бы?

Д з е р ж и н с к и й. Непременно.

С п и р и д о н о в а. Раньше умрешь ты, Дзержинский. (Встает, направляется к двери.)

Д з е р ж и н с к и й. Возьмите пропуск, Спиридонова! (Дает ей пропуск.) Дайте подписать Ильичу, иначе вас не выпустят из Кремля.

С п и р и д о н о в а (берет пропуск, язвительно). Мерси! (Уходит.)

Дзержинский пьет маленькими глотками воду.

Л е н и н (входя). Ушла. Я тоже подписал. Шут с ней! Ничего не поняла. Может быть, потому что в горячке? Полемический задор, а? Молчите. Знаю вашу точку зрения… Но Спиридонова ведь была настоящим революционером, прошла каторгу. Измучена… Может быть, успокоится, подумает… Да… А в Казани плохо… И в Самаре нехорошо… Казань просит помочь оружием, людьми… Ярославлю тоже нужно оружие, люди. Срочно… Ярославль, Ярославль… Что там сегодня? Как?.. Ведь Савинков, этот наиболее яркий выразитель мелкобуржуазной идеологии, согласно своей теории вождя и толпы, правильно рассчитал в Ярославле. Снять голову, а без вожака массы — толпа… (Продолжая размышлять вслух, ходит по комнате.) Да. Эту свою теорию Савинков построил именно на том, что одно из самых больших зол нашей революции — это робость рабочих и крестьян, которые, к сожалению, до сих пор еще убеждены, что командовать, управлять государством могут только «высшие»… (Горячо.) Но я верил и верю, что на каждой фабрике, на заводе, в деревне есть люди, способные преодолеть эту вековую робость. И революция ускоряет этот процесс, рождает из рядовых и героев и вожаков. Именно в этом главная суть пролетарской революции. Доказательства? Вот они. Савинков расстрелял всех вожаков в Ярославле, и что же? Гибнет советская власть? Некому повести массы в бой с контрреволюцией? А вот и есть кому. Волгин! Кто он? Рядовой коммунист, рабочий, ткач. А Столбов? Простой крестьянин, солдат, беспартийный!.. Именно они, рабочий и крестьянин, становятся вожаками, ведут за собой массы и громят ученых белогвардейцев. Крушат их идею, их теорию вождя и толпы, и на деле доказывают самую главную суть пролетарской революции, там, в Ярославле!.. (Остановился.) Да что я один говорю? Товарищ Дзержинский, почему молчите? Э-э, батенька мой! Да на вас лица нет!.. Что с вами? Устали? Нездоровы?

Д з е р ж и н с к и й (вытирая платком губы и улыбаясь). Говорят, что я еще два-три года протяну. А это не мало. За два-три года много можно сделать…

Л е н и н. Ну, ну! Кто это говорит? Врачи? Слушайте их!

Д з е р ж и н с к и й. И врачи. Просил я врача не говорить об этом никому, чтобы враги не радовались, а друзья не беспокоились. Так нет же…

Л е н и н. Я не врач, Дзержинский, но скажу вам категорически. Вам надо отдохнуть. Вы же работаете почти круглые сутки, без выходных, без отпусков! Это безобразие!

Д з е р ж и н с к и й. А вы?

Л е н и н. Я — другое дело. Вот с Ярославским мятежом закончим и… на этот раз вы не открутитесь… решением ЦК проведу. Запретить курить и на две недели отдых. Обязать! Да. Под Тулой есть совхоз. Там, говорят, такое питание! Все свое и без карточек… Но если вы начнете вызывать туда своих людей с докладами — предупреждаю. Сам выслежу и на самом интересном месте «цап вас за руку»! Да, да! Со мной, батенька, шутки плохи!

Д з е р ж и н с к и й. Дорогой вы мой, Владимир Ильич! Разве у нас один Ярославль? В двадцати трех городах вокруг Москвы раскрыты заговоры. А сколько еще не раскрыто? А спекулянты, саботажники, взяточники?.. В то время как рабочие Москвы и Петрограда голодают, они гноят хлеб, вредят, наживаются…

Л е н и н. А вот с этой сволочью надо расправляться так, чтобы все на годы запомнили!.. Да. Суровая, невыносимая обстановка. Нет. Тут добреньким дядей быть нельзя. Добрячество станет уже беспринципностью…

Д з е р ж и н с к и й. Ну вот, а вы меня — на отдых.

Л е н и н. Э-э, батенька мой, вы меня не ловите на горячем слове.

Д з е р ж и н с к и й. Нет, Владимир Ильич, в такое острое время не могу оставить свой пост. Очень неспокойно у нас…

Л е н и н. А когда у нас будет спокойно? Никогда! Я вам это гарантирую, раз вы со мной связались. Так что же, вы совсем не будете отдыхать?.. Считаю дальнейший разговор на эту тему совершенно бесполезным. Решением ЦК. Все! (Звонит.)

Появляется  с е к р е т а р ь.

Ну что же Царицын? Есть ответ? Вижу, телеграмма в ваших руках. Почему не сразу ко мне?

С е к р е т а р ь. Только что пришла, Владимир Ильич.

Л е н и н. «Владимир Ильич» — слово лишнее. Читайте. Пусть и Дзержинский послушает.

С е к р е т а р ь (читает). «До восстановления пути доставка хлеба немыслима».

Л е н и н. Скверно.

С е к р е т а р ь (продолжает). «В Самарскую и Саратовскую губернии послана экспедиция, но в ближайшие дни не удастся помочь вам хлебом. Дней через десять надеемся восстановить линию. Продержитесь как-нибудь, выдавайте мясо, рыбу, которые можем прислать вам в избытке. Сталин».

Л е н и н. Ага! Рыба. Это уже кое-что! (Секретарю.) Пишите. «Царицын. Сталину. Посылайте рыбу, мясо, овощи, вообще все продукты, какие только можно и как можно больше. Ленин». Телеграмму в Питер перепечатали?

С е к р е т а р ь. Да.

Л е н и н. Читайте.

С е к р е т а р ь (читает). «Петроград. Смольный. Зиновьеву. Категорически предупреждаю, что положение Республики опасное и что питерцы, задерживая посылку рабочих из Питера на чешский фронт, возьмут на себя ответственность за возможную гибель всего дела. Ленин».

Л е н и н (секретарю). Обе телеграммы отправить немедленно. А эту бумагу вернуть с пометкой, в о  с к о л ь к о  ч а с о в  передана она в Питер, в Смольный.

С е к р е т а р ь. Да, Владимир Ильич. (Уходит.)

Л е н и н (Дзержинскому). Вот, пожалуйста! На фронтах у нас из рук вон плохо, а в Питере затеяли оппозицию! В связи с этим задерживают посылку рабочих на фронт. Пишу ультиматум по требованию ЦК… Так ошибаться! Просто поразительно!

Д з е р ж и н с к и й. Уж очень много у нас «ошибок», Владимир Ильич.

Л е н и н. Да. Много. Но этого не следует бояться. Мы и не боимся наших ошибок. Оттого, что началась революция, люди не стали святыми.

Д з е р ж и н с к и й. Это так, Владимир Ильич, но мне кажется, что и чрезмерное доверие к человеку может обернуться не добродетелью, а пороком.

Л е н и н. А вы знаете, что говорил о человеческих пороках Маркс?

Д з е р ж и н с к и й. Кажется, помню. На вопрос дочерей, какой самый основной порок человека, он ответил: «Угодничество». А это, как я понимаю, значит и двуличие, а двуличие — это уже предательство.

Л е н и н. Согласен, но потом дочери спросили Маркса: «Какой из пороков человека вы можете простить?» Что Маркс ответил? «Доверие к человеку». И не дай бог, если когда-нибудь люди этот порок заменят худшим из пороков на земле — недоверием к человеку! Страшно подумать, что начнется… Нет, нет. Надо все же в иных случаях быть более терпимым, делать кое-кому, знаете, скидку… Приходится… А как уже сейчас хочется думать о людях только хорошо! И без скидок! Ах, как хочется!..

С е к р е т а р ь (входя). Владимир Ильич! С Ярославлем связь налажена.

Л е н и н. Наконец-то!

С е к р е т а р ь. На проводе председатель военно-революционного комитета ярославских рабочих Волгин.

Л е н и н (радостно, Дзержинскому). Слыхали?! Волгин! Уже председатель военно-революционного комитета! Рабочий-ткач. Я же говорил! Нет, господа Савинковы и все другие мелкобуржуазные теоретики, ничего у вас не выйдет с нашим рабочим классом!

С е к р е т а р ь. Прямой подключен к вам.

Л е н и н. Даже так? Отлично! (Берет трубку телефона на своем столе.) Да, я, товарищ Волгин. Слушаю вас. Так. Так… Значит, сначала все-таки оробели? Не так чтоб очень? Хорошо. Слышите, Дзержинский?! (В трубку.) Мы тут тоже «не так чтобы очень». И вот мятеж в Москве уже ликвидирован. Так что, батенька мой, теперь дело за вами — ярославскими рабочими. Окружили центр города. Хорошо. Правильно. Хорошо. Направляем вам еще полк артиллерии и бронепоезд. Надо кончать с мятежом в Ярославле! Действуйте смело, решительно! И наступайте, наступайте!..

З а т е м н е н и е.

Слова Ленина «Наступайте, наступайте!» покрываются грохотом канонады, пулеметными трелями, взрывом гранат, винтовочными выстрелами и криками «Ура!», постепенно смолкающими…

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Занавес поднимается под звуки духового оркестра, исполняющего вальс «Грусть». Штаб Перхурова в Корсунской гимназии. В учительской комнате за большим столом, уставленным бутылками и закуской, сидят генерал  С о м о в  и  о ф и ц е р ы, среди которых  Ф а л а л е е в, М о н а х  и  С а в и н. На стене — большой портрет царя Николая Романова. В глубине сцены — актовый зал, убранный национальными флагами: русским, французским, английским, американским. Там под звуки вальса кружат пары. За окном — багряный отблеск пожаров. Вначале кажется, что все сидящие в учительской сосредоточенно слушают вальс, но это не так. Все они напряженно чего-то ждут. Вбегает  М а м ы р и н. Все встали.

М а м ы р и н (отдуваясь). Я не опоздал?..

Ему никто не отвечает, и все снова садятся.

Ф а л а л е е в. По-моему, ждать дальше не имеет смысла.

С о м о в. Это как же, господин поручик, позволите вас понимать? Генерал Перхуров приказал мне собрать это экстренное заседание для очень важного сообщения.

Ф а л а л е е в. Сообщения, и весьма важные, могу сделать я! На помощь красным прибыл московский полк, бронепоезд и еще отряд латышских стрелков. Красные получили из Москвы еще полк артиллерии, а у нас кончились снаряды. (Указывает на окно.) Уже горит мельница Вахрамеева и Демидовский музей — наши хорошо укрепленные пункты! Первый Советский полк, обещавший нейтралитет, пошел против нас, а не за вами, господин Мамырин.

М а м ы р и н. Меня постигла неудача. Хватит раздувать этот случай.

Ф а л а л е е в. Случай. Вы хвастались своим влиянием на этот полк! А вы, господин Савин, — своим влиянием на рабочих! А в результате?.. Хороши лидеры в тачках!

М а м ы р и н. Я вынужден буду покинуть заседание. Здесь оскорбляют меня и мою партию!..

С а в и н. Я тоже! (Встает.)

Ф а л а л е е в. Не хорохорьтесь вы!.. Сегодня решается наша судьба!..

С о м о в. Господа, господа! Спокойствие. Сейчас превыше всего наше общее дело.

Ф а л а л е е в. Дело наше дрянь, генерал. В Ярославль ежедневно прибывают вооруженные отряды Красной гвардии из Кинешмы, Иванова, Рыбинска!..

С о м о в. Как из Рыбинска?! Там же — Савинков?!

Ф а л а л е е в. Не уверен. В Рыбинске восстание подавлено в первый же день. Подавлены восстания также и в Муроме, и в Костроме. Это достоверно! У нас тоже дело идет к этому.

М о н а х. Истинная правда. На всех колокольнях Спасского монастыря замолчали пулеметы. Погибли лучшие воины-пулеметчики… (Крестится.)

Ф а л а л е е в. У красных не было единого руководства. Теперь оно у них есть, и мы это уже почувствовали. Они замкнули вокруг нас кольцо! Территория города, которую мы захватили вначале, сократилась вдвое, и теперь уже наступаем не мы. Наступают они. Какого же еще более важного сообщения вы ждете, генерал?.. (Наливает себе и пьет.)

С а в и н. Разрешите вопрос, генерал? Как с десантом союзников в Архангельске?

С о м о в. Полагаю, не сегодня завтра… десант…

Ф а л а л е е в. Десант! Мифический десант! Господин Савинков сказал: «Продержитесь четыре дня!»… Мы держимся две недели. Где десант?!

М а м ы р и н. Неужели нас обманули союзники?

С а в и н. Не может быть, чтобы так… подло…

Ф а л а л е е в. Уж две недели так! У нас пятки горят, а вы, генерал, с артисткой Барковской затеяли этот бал-маскарад! Смешно, генерал! (Пьет.)

С о м о в. Не кажется ли вам, господин поручик, что вы начинаете говорить в недопустимом тоне?

Ф а л а л е е в (раздраженно). Пардон.

С о м о в. А бал действительно задуман как маскарад для нашего экстренного заседания, а также и для поднятия духа нашего офицерства, смертельно уставшего от невероятно тяжелых ратных дел. Это чтобы вы знали. Не нужно без толку горячиться. Сейчас придет генерал Перхуров…

Ф а л а л е е в. Перхуров придет, Перхуров спасет!.. (Пьет.)

С о м о в. Вы бы поменьше пили, поручик!..

Ф а л а л е е в. Два стакана для меня не пьянка. Но сегодня я напьюсь! Бал-маскарад! Ха! «Пир во время чумы»! Напьюсь! (Стучит кулаком по столу.)

Все возмущены, шум. Входит  П е р х у р о в.

С о м о в. Господа офицеры!..

Все встают.

П е р х у р о в (молча, сняв фуражку, смотрит на портрет царя на стене, вынимает платок. Плачет. Пауза). Господа!.. Скорбная весть с Урала. Вчера ночью в городе Екатеринбурге большевиками расстрелян русский император Николай Романов… Императрица Александра и все августейшее семейство.

Все склонили головы. Пауза.

Как ни тяжело нам, господа, но жизнь продолжается, и борьбу нашу с цареубийцами мы доведем до конца. Садитесь, господа…

Все молча садятся. Перхуров стоит. Он вынул часы, посмотрел, хлопнул крышкой.

Я вынужден быть чрезвычайно краток, господа, о чем прошу и вас. Положение чрезвычайное. Десанта не будет.

Шумная реакция.

Патронов у нас — на три дня. Без Рыбинска и его арсеналов мы повисли в воздухе, и наше дело в Ярославле почти бессмысленное… Но есть выход…

Г о л о с а. Какой?! Какой? Какой выход?!

П е р х у р о в. Я предлагаю, правда, очень рискованный, но решительный и смелый шаг…

С о м о в. А именно?

П е р х у р о в. Пятьдесят смельчаков с большим запасом оружия на пароходе «Пчелка» сегодня же под покровом ночи проскакивают под мостом вверх по Волге. Там, в деревнях, они набирают большой отряд из сочувствующих нам крестьян, вооружают их и наносят красным удар с тыла на той стороне Волги…

Пауза.

С о м о в. Да-а… Операция отчаянная. Но будет ли она эффективна?

П е р х у р о в. Я верю в успех, генерал.

С о м о в. А люди?.. Э-э… смельчаки найдутся?

П е р х у р о в. Отряд уже ждет на пристани.

Ф а л а л е е в. А кто поведет этих «героев»?

П е р х у р о в. Тот, кто верит в успех этой операции.

Ф а л а л е е в. То есть вы?

П е р х у р о в. Да, если никого нет желающих.

Ф а л а л е е в. Гениально! (Пьет.)

С о м о в. А-а… простите, кто же тогда здесь за вас?..

П е р х у р о в. Вы, генерал. Давно уже пора исправить ошибку Савинкова, этого авантюриста, который незаслуженно вас обошел…

Ф а л а л е е в. Гениально!

С о м о в. М-да… Спасибо за доверие, генерал. Господа, план действительно… в нашем положении… э-э… Мы здесь окопаемся, окружим себя колючей проволокой и будем ждать удара в тыл красным мощного отряда генерала Перхурова. Полагаю, это разумно в нашем…

П е р х у р о в. Извините, генерал, но… (Щелкнул крышкой от часов.) До рассвета осталось два часа. Надо торопиться. Время дорого, господа. Желаю успеха!

Ф а л а л е е в. Я с вами, генерал?..

П е р х у р о в (холодно). Здесь вы нужней, поручик.

Ф а л а л е е в. Да. Это правда. Я нужней здесь, чем вы. Благодарю за доверие…

Перхуров уходит.

(Сквозь зубы, ему вслед.) Сволочь! (Громко.) Перхуров-Ярославский… Ха-ха! Гениальный план! Ха-ха!

Все ошеломлены внезапным решением Перхурова.

М а м ы р и н. Господа, что происходит? (Савину.) Ты что-нибудь понял?

С а в и н. Понял. (Тихо.) Надо бежать.

М о н а х (услышал). Аминь. (Выходит и крупными шагами быстро идет через зал.)

За ним — Мамырин, Савин и другие. К идущему по залу  П е р х у р о в у  подходит  Б а р к о в с к а я. Она в белой черкеске с красной розой на груди.

Б а р к о в с к а я. Мой властелин, вы уходите? А бал?.. (Игриво.) Вы покидаете меня?..

П е р х у р о в (тихо). Прекратите эту дешевую игру, Барковская. Ваш властелин — Савинков. Он такой же фигляр, как и вы. Честь имею… (Уходит.)

Б а р к о в с к а я. Что это? Не понимаю!

Ее подхватывает  о ф и ц е р  и кружит в вальсе. В учительской — С о м о в  и  Ф а л а л е е в. Они молчат. Тихо звучит вальс.

Ф а л а л е е в. Что же вы молчите, генерал? Неужели вы в самом деле верите в этот так называемый план Перхурова?

С о м о в. Конечно, нет. Я просто не хотел смущать наше офицерство…

Ф а л а л е е в. Перхуров просто бежал! Позорно, бесстыдно бежал!

С о м о в. М-да… В нашей старой армии за это — расстрел… Капитан уходит с корабля последним…

Ф а л а л е е в. А он — первым! Да! На наших глазах!.. Ха! Ха!

С о м о в. Подлец… Чудовищно тяжела весть о смерти монарха… Но когда нас предают офицеры, бывшие верными императору… (Пошел по комнате и грузно опустился на диван.) Это непереносимо… Я всегда осуждал и презирал самоубийц… и сейчас осуждаю… и я не самоубийца, нет. Это не я… (Вынимает револьвер.) В меня стреляет Перхуров… (Стреляет себе в грудь и падает на диван.)

Б а р к о в с к а я (вбегает). Что случилось?!

Ф а л а л е е в (срывает с окна портьеру и накрывает ею лежащего Сомова). Спектакль окончен…

Б а р к о в с к а я. Какой ужас!

Ф а л а л е е в. Но бал-маскарад продолжается! Пойте, Барковская!..

Из глубины зала на выстрел бегут встревоженные  у ч а с т н и к и  б а л а.

Г о л о с а. Что случилось? Кто стрелял? Почему? В чем дело?

Ф а л а л е е в (выходит к ним с открытой бутылкой шампанского и бокалом в руке). Стрелял я, господа. Вот из этого оружия. Салют в честь нашей победы! По этому поводу, господа… любимица публики уважаемая Валентина Николаевна Барковская сейчас исполнит для нас что-нибудь эдакое… позабористей! Ха-ха!..

Барковская стоит в нерешительности.

Ф а л а л е е в (с угрозой). Делай, Валечка, делай!..

Б а р к о в с к а я (фальшиво и через силу улыбаясь, начинает петь).

Смотрите здесь, смотрите там…

Да нравится ли это вам?

Все истошно повторяют за ней припев. Мотив песенки подхватывает оркестр, и все в ритме польки начинают неистово, с подскоками кружиться по залу. Фалалеев, взобравшись на стол, хохочет и дирижирует бутылкой, разливая вино.

Всплеск пламени за окном, оглушительный взрыв, и наступает мертвая тишина. Немая сцена.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Берег Волги. Ночь. У берега — корма лодки и одинокая береза, у которой стоит  С а в и н к о в, скрестив руки на груди. Он слушает  Ф а л а л е е в а. Через Волгу, сквозь фермы моста, видно, как горит Ярославль. Дым пожарища заволакивает луну. В отдалении гремит канонада.

Ф а л а л е е в. Слышите? Наше дело в Ярославле гибнет!

С а в и н к о в (спокойно). Неправда.

Ф а л а л е е в. Этот мост был наш, а теперь…

С а в и н к о в. Знаю.

Ф а л а л е е в. Ярославль горит…

С а в и н к о в. Вижу.

Ф а л а л е е в. Наступали мы. Теперь наступают они. Наши силы тают, их силы растут.

С а в и н к о в. Неправда.

Ф а л а л е е в. Первый Советский полк пошел против нас. Твердо с нами только монахи Спасского монастыря и офицерские ударные отряды. Они истекают кровью.

С а в и н к о в. Знаю.

Ф а л а л е е в. Это не все. Я должен вам сказать, что Перхуров бежал. Генерал Сомов застрелился.

С а в и н к о в. Оба трусы.

Ф а л а л е е в. Бежали все лидеры меньшевиков и эсеров.

С а в и н к о в. Подлецы.

Ф а л а л е е в. Но и это еще не все, Борис Викторович. Самое страшное, потому что совершенно для меня непонятное… это то, что…

С а в и н к о в. Говорите.

Ф а л а л е е в. Вы сказали: надо снять голову, остальное само развалится. Мы расстреляли всех главарей красных в Ярославле, у них появились новые — какие-то Волгины, Столбовы, Громовы, Будкины, которых мы никогда не знали, не брали в расчет. И вот они уже окружают нас. Мы в кольце. Мы разбиты…

С а в и н к о в. Ложь! Вы узко мыслите, Фалалеев. Вы мыслите ярославским масштабом. Плохо в Ярославле, но это не вся Волга и тем более не вся Россия! Вы ослепли от страха! (Иронически.) Вы меня-то хоть видите или нет? Я — здесь.

Ф а л а л е е в. Я вижу и поражен вашей смелостью. Вернуться в такое пекло…

С а в и н к о в. Борьба — всегда пекло, и только слабые этого не понимают. Я, кажется, ошибся в вас, Фалалеев.

Ф а л а л е е в. Нет-нет, Борис Викторович, я с вами, я с вами…

С а в и н к о в. Слушайте. Для паники нет оснований. На всем Поволжье- — восстание. Завтра из Архангельска сюда прибудет десант союзников. Я прощаю вашу минутную слабость. Я назначаю вас вместо Перхурова. Во что бы то ни стало держитесь до прихода союзников в Ярославль. На всякий случай, если все же поражение, — вот вам явка в Самару. (Дает конверт.) Идите. Я еще верю в то, что вы можете искупить свою вину в бою. Я верю в победу. Хочу думать, что и вы тоже верите. Верите?!

Ф а л а л е е в. Верю. Пойду. Все сделаю… А вы, Борис Викторович?.. Вы в Рыбинск?

С а в и н к о в. Нет. В Рыбинске нас кто-то предал. Кто?

Ф л е г о н т (появляясь из-за березы). Я!..

С а в и н к о в (Фалалееву, вынувшему наган). Спокойно… Идите, Фалалеев. И делайте то, что я вам поручил. Берегите себя. Будьте трижды осторожны. Идите. Я буду говорить с ним глаза в глаза… Так надо, Фалалеев! Идите!..

Ф а л а л е е в (пожав плечами). Слушаюсь… Прощайте. (Уходит.)

С а в и н к о в (Флегонту). Это неправда, что ты нас предал в Рыбинске! Я хорошо знаю, что не ты. Но почему тебя Дзержинский не расстрелял?

Ф л е г о н т (усмехаясь). Он бы сделал большую ошибку.

С а в и н к о в. Ты потерял веру?

Ф л е г о н т. В тебя, Савинков!

С а в и н к о в. В дело наше ты потерял веру, а я верю в него. И если я верю, то иду до конца. Ты знаешь меня, Флегонт. Ты знаешь, что у меня не было дня, часа, минуты, не было таких обстоятельств, при которых я искал бы личной выгоды, добивался бы личных целей…

Ф л е г о н т. Оправдываешься, Савинков! Лжешь! Обманываешь, как всегда!

С а в и н к о в. Это я опутан паутиной всевозможного обмана и лжи! Посмотри, этот черный дым закрывает от нас небо. При пожаре не ищут причину, а заливают огонь. Зачем нам с тобой калину ломать? Вода найдет свой путь. Ты пойдешь со мной, как прежде. Я прощаю тебя. Ну?

Ф л е г о н т. Он прощает меня?! Ха! Нет, больше не обманешь. Не говори мне о дружбе. Врешь!

С а в и н к о в. Флегонт, что ты говоришь, Флегонт?! Мне больно. Я плачу, Флегонт…

Ф л е г о н т. Грязи слезой не смоешь, тем более не смоешь крови! Тебе всегда нужны были только исполнители. Вождь! Ха! А мы для тебя — толпа! Но ты оказался ниже любого из нас! Когда я понял это — у меня все оборвалось в душе. Кому я верил? Во что? И сейчас ты лжешь! Я слышал, как ты только что врал человеку и послал его на смерть. Там, за Волгой, льется кровь обманутых тобой. Цвета России! Это ты их позвал спасать Россию? Умирать за нее. А сам бежишь…

С а в и н к о в. Ты хочешь моей смерти? Я не верю, Флегонт, что ты сможешь убить меня!..

Ф л е г о н т. Смогу!

С а в и н к о в (спокойно). Ну что ж… Да святится воля твоя, Флегонт. Стреляй в мои глаза…

Ф л е г о н т. И в глаза!.. (Вынимает револьвер, но его бьет в спину ножом инок  А л е ш а, появившийся сзади.)

Флегонт роняет револьвер и, обхватив руками березу, повисает на ней.

С а в и н к о в (иноку). Спасибо, Алеша.

Ф л е г о н т (оглянулся на инока, Савинкову). Ах, как же это я забыл, что, говоря с тобой, надо оглядываться назад… Поздно вспомнил… На!.. Возьми!.. В твою подлую рожу бросаю свою жизнь… Подавись!.. (Выпускает из рук березу и скатывается вниз.)

С а в и н к о в (иноку). Вот так, Алеша… Пропала вера — пропал человек… Прощай, Флегонт… Сейчас ты уже ничто. Тлен. Разве что удобришь собой эту березу… русскую… (Оглядел дымное небо, горящий город, вздохнул.) Прощай и ты, немытая Россия, страна рабов… (Осекся.) Устал я… Пойдем, Алеша!.. (Садятся в лодку.) Ты — на весла, а я прилягу на корме… устал я…

Отплывают.

Не надо рывками, Алеша. Веди лодку спокойней, не делай веслами всплесков… Тише… Тише… Вот так… Я немного подремлю…

Плывут.

Кажется, проиграл я эту партию… проиграл… кажется… Я сказал: «кажется»… не ловите меня на слове, господин Ленин. И радоваться вам еще рано. В Ярославле вы мне объявили только «шах королю»… Кто кому объявит «мат», пока неизвестно. Ярославль не один город в России, и у нас еще много времени впереди… Да-да, конечно, время работает только на вас, и это конечно же неизбежно… (Смеется.) Нравится мне эта ваша фанатическая убежденность… Я сам такой… Я люблю сильных противников и я еще сыграю с вами новую партию!.. В другое время и в другом месте… И тогда мы посмотрим, кто кого?! Да-да. Знаю. Вы тоже любите так говорить: «Вопрос стоит именно так, а кто кого — покажет время…»

Эхо: «…покажет время… время…»

Лодка исчезает за густой пеленой дыма. Рассветает. И вот уже чистая река, и над ней — чистое небо, и красивый новый город на высоком берегу Волги сверкает в ярких лучах солнца, а в звуках торжественной музыки — аккорды из «Интернационала» и Гимна Советского Союза, и медленно закрывается

З а н а в е с.

КОНЕЦ

1 сентября 1978 г.

РОЖДЕНИЕ СОЛДАТА

Драма в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

И в а н.

В е р а.

М и т я.

Е г о р о в.

А н т о н и н а.

К р о ш к и н.

Г е н е р а л.

Н а ч ш т а б а.

А д ъ ю т а н т.

Т е л е ф о н и с т к а.

С т а р ш и н а.

М а т р о с.

С о л д а т .

Р а б о ч и й.

Ч а с о в о й.

К о м с о р г.

М а к с и м.

С т а р и к.

С т а р у х а.

Ж е н щ и н а.

С а н и т а р к а.

В р а ч.

П е р е в о д ч и ц а.

Р а н е н ы й.

П е р в ы й  с а н и т а р.

В т о р о й  с а н и т а р.

Т р у с.

Я з ы к.

Н е м е ц к и й  с о л д а т.

Н е м е ц к и й  г е н е р а л.

Г о л о с а  о т ц а  и  м а т е р и  И в а н а.

С о л д а т ы, м а т р о с ы, ж и т е л и  С т а л и н г р а д а, н е м е ц к и е  с о л д а т ы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

«В степи под Сталинградом»

В мелодии оркестра — рев самолетов, вой авиабомб, свист снарядов и мин. Кругом вспышки разрывов. До самого горизонта горит в степи хлеб. В дым и гарь заходит красное солнце…

На переднем плане — изрытая разрывами земля, на которой половина колеса и пушечный ствол, завалившийся в траншею, катушка с проводом и полевой телефон. Рядом две распластанные на земле шинели. Рывком сбросив с себя шинель, поднимается солдат  И в а н. Это стриженый мальчик, одетый в военную форму, с измазанным от копоти лицом. Упираясь руками в землю, полусидя, ошеломленный страшным боем, он невидящими глазами смотрит на нас, тряхнул головой. Музыка боя стихла. И теперь мы видим только светлые всплески пламени и слышим, как тихая ласковая мелодия звучит в оркестре. Иван прислушивается. У него просияло лицо. Он узнает родные голоса.

И в а н (тихо). Мама…

Г о л о с  м а т е р и. Ваня, Ванечка. Кровинушка моя… Зачем же ты так-то?.. Добровольцем-то зачем, а?.. Тебе же до восемнадцати еще полгода… Мобилизовали бы, ну тогда бы и пошел, а пока бы дома эти полгода прожил. Весна скоро… Пахать, сеять начнем… Земля-то наша весной духовитая…

Г о л о с  о т ц а. Хватит тебе, мать. Помолчи! Вот уж баба, она баба и есть… Сын правильно решил свою задачу. Чего ему ждать еще целых полгода? Война идет. Его два брата уже тама… Он комсомолец… Нехай идет. Наш Иван — крепкий парень. Любую тяготу осилит. Трудно будет — промолчит. Горько будет — не заплачет. Ведь так, Иван? Иди, Иван, иди! Не бойся… Главное — крепче держись за землю. Не давай никому ее, родную… Держись, хоть что. Помни: земля робких не любит. Думай так: тебе земля своя родная, а фашисту она чужая, ему хуже. Он нехай и боится, а ты — нет…

И в а н (улыбаясь). Батя… (Восхищенно.) Он скажет…

Г о л о с  о т ц а. Ну, прощай, Иван. Целуй мать, обнимай меня… а то вон уже бежит, запыхалась вся, Верочка — твоя подружка… Прощайся с ней, прощайся… Мы с матерью отойдем в сторонку…

И в а н (тихо, нежно). Вера… Верочка… Березка моя.

Г о л о с  В е р ы. Ты, Ваня, верь, верь! Я тоже тут не останусь… Я уже была в военкомате. Зачислили… Санитаркой пойду. Ты, Ваня, верь, верь!!! Я найду тебя… Я догоню тебя, догоню-ю-ю…

Г о л о с  м а т е р и. Ваня, Ванечка-а!.. Возвращайся живой!.. Хоть раненый, а только живой чтоб… (Кричит.) Да застегнись, застегнись, Ваня… Мороз-то вишь какой… Простудишься… Зябко очень…

И в а н (после паузы). Зябко. Верно. (Обнимает свои плечи руками.) Очень холодно. Что такое? Жара, все горит, а холодно? (Серьезно.) Просто смешно.

Из-под другой шинели показывается такая же стриженая, как и у Ивана, голова  М и т и.

М и т я. Ничего не смешно. Мне тоже холодно, Ваня. Это от страха… Я только тебе это говорю, я читал, что так бывает…

И в а н. Ну, ты скажешь, Митя. (Накрывается шинелью.)

М и т я. А отчего у тебя, Ваня, губы черные?

И в а н. А у тебя?.. От жары это.

М и т я. То холодно, а то от жары…

И в а н. Ты, Митя, главное — не бойся, ясно? Держись за землю крепче. Она не выдаст.

Пауза.

М и т я. Вань, а Вань? А ты не боишься? Только по совести… тут мы одни…

И в а н. По совести… Нам нельзя бояться, мы солдаты.

М и т я. Храбришься.

И в а н (сердится). А зачем мы добровольно пошли на войну? Бояться, да? Нет, брат, пошел на войну — храбрись!

М и т я. Ой, не знал я, что такая война бывает!.. Первый бой целый день и такой страшный… Тебе хорошо, Ваня, ты не боишься… А я… Я весь оглох, а тут еще нога… рана… пить все хочется. Жара…

И в а н. На, попей вот, полфляги осталось.

М и т я (берет флягу, пьет). А ты?

И в а н. Я потерплю. Тебе надо. Ты раненый.

М и т я. Спасибо, Ваня. Ты и катушку, и аппарат, и меня тащил. Ты устал, Ваня, отдохни, пока тихо… И только ты, пожалуйста, не говори, что я боялся, никому не говори, ладно?

И в а н. Ладно.

М и т я. И еще уже совсем никому не говори, что я утром, как это началось, кричал «мама»! Пожалуйста. Что ты смеешься?

И в а н. Это я так. Я сам только что свою маму вспомнил. Как провожали меня… что говорили… Отец у меня, Митя, будь здоров, но мать… нет такого человека больше на свете.

М и т я. У меня тоже мама хорошая, добрая… В выходной — спи себе!.. Никогда не будила…

И в а н. Все матери лучше не надо, а мы их слушались? То-то и оно! Отца все же боялись, а мать… Я раз осенью пахал под зябь на тракторе, промок, замерз, пришел домой злой. Она мне: «Съешь, Ваня, то, съешь это, перемени белье, надень сухое…», сапоги сняла с меня, а я злой; как дурак и нагрубил ей… она даже обиделась… а потом заснул, слышу, что-то в ногах шебуршит. Открыл один глаз, а это мама ноги мне получше укутывает. Обиженная на меня, а укутывает. Я чуть не заревел… Никогда не забуду…

М и т я. Да, хорошо нам жилось, Ванька, ничего не скажешь. Что нам еще надо было?! Все есть. Одеты, обуты. Через день, а то и каждый день — кино. У меня даже отдельная комната была. Только учись. А мы все тройки да тройки.

И в а н. У меня по военному делу одна пятерка все-таки была. (Вспоминая.) Да нет, Митя. Я бы и по всем предметам мог хорошо. Наука у меня шла. Драмкружок меня сильно сбивал.

М и т я (лукаво). А в драмкружке — Верочка.

И в а н (вздохнул). И Верочка… не совру.

М и т я. Целовал ее?

И в а н. Ты скажешь.

М и т я. И не обнял ни разу?!

И в а н (смущаясь). Нет, один раз обнял. Пьесу такую играли. Обниматься мне с ней было положено. Просто смешно. Люди смотрят, а я ее обнимаю. Так, не сильно, конечно, нарочно, как искусство требует. И поцеловать даже надо было, в ухо только. Так на сценах все артисты целуются, вроде в губы, а сами в ухо.

М и т я. Ну в ухо хоть поцеловал?

И в а н (рассердился). Да нет же, говорю!

М и т я. Ну ты даешь, Иван! Целый год ходил с девчонкой…

И в а н. Стой! Стой, Митька. Какой сегодня день?

М и т я. Забыл. Август… Сорок второго года…

И в а н. Двадцать третье число. Вспомнил!

М и т я. Ну так что?

И в а н. А то, что сегодня же день моего рождения! Вот держи, у меня целых две банки консервов…

Снова вон самолетов, взрывы, всплески огня. Митя прячется под шинель. Иван тоже укрывается шинелью, а потом срывает ее с себя и укутывает ею катушку и телефон.

Дурак! Забыл с перепугу про аппарат… (Ложится рядом, прижимаясь к земле.)

Близкий всплеск огня, и снова тихо. Митя вскакивает.

М и т я (делает несколько шагов). Нате, нате, добивайте, гады! (Рвет на себе гимнастерку, падает.)

Иван кидается к нему.

И в а н. Митя! Митя, что ты? Что с тобой?!

М и т я. Конец, Ваня. Еще раз садануло. Теперь в плечо, кажется.

И в а н. А ну! (Рвет на нем гимнастерку.) Так и есть, плечо. Лежи тихо, сейчас перевяжу. (Рвет зубами пакет.)

М и т я. Не надо! Не надо меня перевязывать! Все равно смерть! Это их последний огневой налет. Им от нас никто уже и не ответил. Все наши ушли. Теперь пойдет их пехота и танки. Все равно…

И в а н. Молчи. (Делает ему перевязку.) Вот так, так. Главное, не надо терять крови. Ослабнешь, а нам идти еще с тобой.

М и т я (с тоской). Куда идти мне? Нет, Ваня… Я не пойду. Голова кружится. А тащить меня опять… Не надо, Ваня… Брось меня, брось… Ты один еще пройдешь, а я…

И в а н. Молчи!.. А если бы я был ранен, ты бы меня бросил?

М и т я. Что ты, Ваня, что ты?!

И в а н. То-то же… Ну и молчи. Вот так. Скоро стемнеет. Ты лежи. У меня связь с батальоном нарушена. Должно, провод перебили, когда тянул под огнем… Ты лежи, а я поползу, найду разрыв, соединю, дозвонюсь, придут, помогут, заберут тебя в санбат… Лежи…

М и т я (усмехаясь). «Санбат»… Никого же нет, Ваня. Мы тут одни, у разбитой батареи. А кругом только степь горит. Глянь, как землю испортили, хлеб почернел, а воздух гарью только и пахнет… (Дальше он что-то бормочет, не разобрать.)

И в а н (уползая). Ты лежи, Митя, лежи тихо. Не надо говорить, ослабнешь… Я сейчас… Я скоро… Я скоро вернусь… (Уползает.)

Пауза.

М и т я (совсем слабым голосом). Ваня… Ваня… Что же ты молчишь? Ты не бросишь меня, Ваня… (Улыбаясь, убежденно.) Не-е-ет… (Умирает.)

Большая пауза. Пригнувшись и держа в руках провод, бежит  И в а н. Близкий всплеск огня. Иван падает, ползет.

И в а н. Ну вот и я. Все в порядке, Митя. Два обрыва соединил. Теперь будет связь с батальоном. По мне били, сволочи. Засекли. Черта с два!.. (Крутит ручку телефона.) «Телега», «Телега»!.. Я — «Колесо». Неужели опять провод перебили? Надо же! Я вон какой, а в меня не попали, а провод… он же тоненький, и на тебе!.. Просто смешно. Ладно, Митя, я поползу еще… Митя? Митя?.. Ты что? (Ощупывает Митю, тормошит.) Митька!.. Умер… Как же мне теперь одному?.. (Прислушивается.) Танки… Раздавят… Что же теперь?.. (Стаскивает с себя гимнастерку.) Надеть чистую рубашку… Отец говорил, в таком разе надевай чистое белье, Иван…

Грохот идущих танков приближается. Они проходят где-то близко, рядом, освещая лучами фар прижимающегося к земле Ивана. Слышен уже веселый гортанный разговор, смех, игра на губной гармошке, песня на немецком языке. Иван приподнимается, смотрит.

(Со злостью.) Поете, гогочете? (Надевает быстро гимнастерку.) Сейчас вы запоете. Еще не так запоете! Сейчас вы не так посмеетесь!.. (Шарит по земле.) Где же гранаты? Хоть бы одна…

Полосующий темноту свет фар. Чужая речь, песни и хохот смолкают. Тишина.

Проехали. Ничего, вам все равно хуже. Вы на чужой земле, я на своей. Тихо как… Один я… Куда мне теперь? Здесь оставаться или идти? А куда идти? Приказа нет. Пойду обратно к батальону…

В тишине неестественно громко вдруг запищал зуммер телефона.

(Хватает трубку.) Я — «Колесо». «Телега»? (Радостно кричит.) «Телега», родная! Да. Я — батарея! То есть батареи нет. И никого нет. Я один тут! И ты один? Значит, я у себя связал провод, а ты у батальона. Вот и связь. А ты кто? Колька, Коля, золотой!.. А батальон? Так… А живые? Приказ. Понимаю. Всем, кто жив, идти на защиту Сталинграда. Коля, Коля! Обрыв или?.. (Крутит ручку.) Я — «Колесо». «Телега», «Телега»? (Слушает и бросает трубку.) Немецкая речь… Прощай, Коля… (Как бы вспомнив.) «А всем, кто жив, идти на защиту Сталинграда». (Обрывает провод, берет на плечо телефонный аппарат, шинель, винтовку, встает во весь рост, шагает.)

З а т е м н е н и е.

Сталинград. «Правый берег»

Откос на Волге, траншея, землянка, на ящике — телефон. Здесь укрепились  с о в е т с к и е  с о л д а т ы  и ведут бой. Среди них — лейтенант  Е г о р о в  и  С т а р ш и н а. Слева горящий город, а справа Волга, кипящая от разрывов. Музыка боя. К Волге, на переправу, в панике бегут люди: ж е н щ и н ы, с т а р и к и, д е т и. Среди бегущих людей мечется  В е р а — с красной повязкой на рукаве. Она что-то кричит, куда-то указывает руками, но ее голоса не слышно. Наконец музыка боя утихает.

В е р а (бинтуя маленькую девочку, кричит). Куда вы бежите?! Вы же видите, что этот причал горит. Правей, правей! К тому причалу! Там наши катера, ждут вас! А детей всех ко мне! Всех детей в театр Горького! Там детский приемник. Ночью мы их переправим на левый берег…

С т а р ш и н а. Сестра, а сестра! Слышь, откуда ты тут с детишками? Нашла место. Оглохла, чи шо? Сестра, слышь?..

В е р а (сердито). Оглохла! Что тебе надо, солдат? Ты же видишь, детей бинтую. Когда это было? (Обнимая девочку.) Маленькая моя… Не плачь, не плачь… Где твоя мама? Ой, да что же я спрашиваю? Побежали! (Уносит девочку и кричит.) За мной! Кто с детьми — за мной! (Убегает.)

С т а р ш и н а (смотрит ей вслед). Забинтованные дети… Где это было?.. Дети отступают… Аж страшно…

С костылем в руках ковыляет  С т а р и к.

С т а р и к (останавливается около солдат). Лежитя? Пустили-таки немца в Сталинград, а теперь лежитя. Каждой мине в ножки кланяетесь? Эх вы-ы! Отступатели!

С т а р ш и н а. Ты, вижу, наступатель!

С т а р и к (кричит фальцетом). А с чем я буду наступать? С чем?! (Размахивает костылем.) Вот с этой хреновиной буду бить вашего немца, да?

С т а р ш и н а. «Нашего»… Иди, дед, без тебя тошно.

С т а р и к. То-то и оно, что тошно! Правда-то глаза колет…

С т а р ш и н а. Ну, колет, колет! Шо тебе еще надо?!

С т а р и к (долго глядит на Старшину). Звиняйте… Погорячился… Больше не буду… (Уходит.)

С т а р ш и н а. Ковыряет и ковыряет душу!.. Она у меня и так уж… (Егорову, рассматривающему документы и фотографию.) Товарищ лейтенант, а товарищ?.. Может, старик и прав? Пустили-таки немца в Сталинград. Да еще как пустили! От всего города осталось нам пятьсот метров, а дальше Волга…

Е г о р о в. Не надо, старшина, этих разговоров. У нас есть приказ стоять насмерть и ни шагу назад.

С т а р ш и н а. Стоим. От батальона осталось чуть. Немец бьет, а мы лежим, к смерти привыкаем…

Е г о р о в (смотрит на фотографию). Эх, комбат. (Старшине, указывая на фотографию.) Улыбается… Всегда был такой…

С т а р ш и н а (с горькой досадой). Ну комбат, ну жалко. Так война же. Генералов и то убивают… а про солдат уж и говорить нечего, товарищ лейтенант!..

Е г о р о в. Ты не обижайся на меня, старшина. Он был мне не только комбатом. Другом был. Страшно звучит это слово — «был»… (Прячет документы и фотографию в свой планшет.) Ну что же?.. Минута молчания. И… ты прав, старшина, плакать некогда. Салютом комбату будет наш бой.

Низко пролетает самолет и сыплет листовки.

С т а р ш и н а (поймав одну листовку). О, Гитлер мне письмо прислал! Знает, кому прислать. Прямо в собственные руки. Перед каждой атакой сыплют, гады. Не сдадимся ли?

Е г о р о в. Хотят взять нас малой своей кровью.

С т а р ш и н а. Будем просвещаться, чи как, товарищ лейтенант?

Е г о р о в. Будем. Читай погромче для всех.

С т а р ш и н а. Слухай, товарищи бойцы, как нас немец понимает! (Читает.) «Рус, штыки в землю! Сдавайся в плен! Бери с собой ложки, котелки, кормить будем».

С о л д а т. Видать, в курсе, что мы сутки не жрамши, завлекает.

С т а р ш и н а. Зато они сутки не пимши. Волга рядом, а напиться мы им не даем.

Е г о р о в. И не дадим!

Бежит  С т а р у х а  с самоваром в руках.

С т а р у х а. Сынки, а где здесь переправа десять? Меня со стариком откомандировали туда бежать от немца. Старик-то у меня хроменький, я его вперед запустила, а сама вот замешкалась, взять чего…

С т а р ш и н а. И взяла самовар.

Бойцы смеются.

С т а р у х а. А чего же еще-то? От всей избы нашей один самовар и остался, да и то погнутый…

С т а р ш и н а. Тяжело тащить самовар, оставила бы, на шо он тебе сдался?

С т а р у х а. Не чую, тяжело ай нет. А на что он? Сама не знаю. Мы всё на крылечке с него чай пили, а теперь крылечка нету.

С о л д а т. Бросай его в Волгу, мать, он сам доплывет.

С т а р у х а. Жалко.

С т а р ш и н а. Тогда оставь его нам. Мы им немца будем пугать. Нехай думает, что это у нас новое оружие.

С т а р у х а. И то правда. Спасибо, что надоумили. Нате его, сынки, а может, еще и чайку напьетесь с устатку. А я побегла, а то у меня старик оченно вредный, обязательно с кем-нибудь поругается, а народ сегодня весь горячий, ненароком прикончуть его ни за что. (Уходит.)

Появляется  Ж е н щ и н а  в разорванной обгорелой одежде, лицо ее измазано, волосы растрепаны.

Ж е н щ и н а. Товарищи, милые!.. Солдатики! Мальчика моего не видали? Колей зовут. Он должен быть здесь где-то, близко. Я сама слышала его голос. Он кричал: «Мама, мама!»…

С т а р ш и н а. Все дети тут кричали «мама».

Ж е н щ и н а. Нет, я его голос хорошо слышала, я мать. Мать из тысячи голосов узнает голос своего ребенка.

Е г о р о в. Всех детей тут собирали в театр, а потом — за Волгу…

Ж е н щ и н а. Правда? Вот хорошо! Значит, в театре они все? Там и Коля, значит. Большое вам спасибо, большое спасибо… большое… (Уходит.)

Е г о р о в (смотрит ей вслед). Когда видишь такое, мало стрелять этих зеленых гадов. Хочется их руками, зубами… в самые глаза их наглые глянуть…

С т а р ш и н а. Хочется, товарищ лейтенант… очень хочется…

Е г о р о в (горячо). Старшина, давай держать совет. Что делать? Нельзя только обороняться, пропадем.

С т а р ш и н а. Понимаю вас, товарищ лейтенант, нельзя. Закидает он нас минами на расстоянии да бомбами с воздуха. Нам бы поближе, конечно, к фашисту, как тот солдат с пушкой.

Е г о р о в. Об этом я и думаю, старшина.

С т а р ш и н а. Полагаю, шо и комбат об этом думал. Потому, должно, и послал матроса за тем солдатом-пушкарем. Видать, хотел комбат разобраться, в чем тут собака зарыта, шо солдата ни мины, ни бомбы с воздуха не беруть. А только я вот шо ни гляжу в бинокли… матроса не видно, и солдат уже не просматривается. Что ба это значило, а? Может, оба погибли, а может, ползуть обратно скрытно, як тые ящерки. Матрос это умеет…

Е г о р о в. Сделаем бросок, старшина, а? Атакуем! А?..

С т а р ш и н а. Как заменяющий убитого политрука, не могу с вами согласиться на это, товарищ лейтенант. Приказ: оборонять переправу десять — и ни шагу назад. Полагаю, что ни шагу и вперед. Вон еще люди к переправе бегут…

Е г о р о в. А я не всех возьму. Человек семнадцать.

С т а р ш и н а. Это будет пятьдесят процентов бойцов нашего батальона, товарищ лейтенант.

Е г о р о в. Я поведу их в атаку сам!

С т а р ш и н а. А это уже будет все сто процентов командного состава нашего батальона, товарищ лейтенант.

Е г о р о в (с досадой). Заладил, понимаешь! Пятьдесят процентов, сто процентов! Нужен бой, понимаешь? А ты проценты. Я беру все на себя!

С т а р ш и н а. Как заменяющий политрука, не согласен с вами. Так расходовать рядовой, а тем более командный состав…

Е г о р о в. Скажи прямо, боишься ответственности. Ладно. Беру только десять человек и всю ответственность на себя!

С т а р ш и н а. Как заменяющий…

Е г о р о в (не слушая его, громко). Слушай мою команду! Десять человек охотников приготовиться к атаке!..

Появляется  Г е н е р а л. Костюм его в грязи.

Г е н е р а л. Отставить!

Е г о р о в (увидев Генерала, рапортует). Лейтенант Егоров…

Г е н е р а л. Горячий лейтенант Егоров, уточнил бы я. Надоело обороняться?

Е г о р о в. Надоело, товарищ генерал.

Г е н е р а л. Мне тоже. Что в атаку рветесь — это хорошо, но… это потом… чуть позже… Вначале доложите обстановку, товарищ лейтенант.

Е г о р о в. Держим подход к переправе десять, товарищ генерал. Комбата убили. Политрука…

Г е н е р а л. Знаю. Сколько активных штыков осталось в батальоне?

Е г о р о в. Тридцать два, товарищ генерал.

Г е н е р а л. Ну, это еще ничего. Я думал, хуже. Держитесь, поможем. Но я не за этим к вам. Заинтересовало меня одно удивительное явление. В стереотрубу мы наблюдали, что на нейтральной полосе кто-то из пушки подбивает немецкие танки. Вы видели? Заинтересовались? Это от вас метров двести — триста, не больше.

Е г о р о в. Видели. Заинтересовались, товарищ генерал. Там немцы с воздуха разнесли нашу батарею… а потом видим, стреляет одна пушка. И один, только один солдат там орудует, и так здорово.

С т а р ш и н а. Должно, опытный солдат. Нашей закалки, товарищ генерал.

Г е н е р а л. Ну и что вы предприняли?

Е г о р о в. Комбат послал разведчика — матроса Бурова. Тот каждую тропинку, каждый камень наизусть знает. Приказано ему доставить этого солдата живым, разобраться в этом и принять новое боевое решение.

Г е н е р а л. Правильно.

Появляется  М а т р о с, за ним — И в а н.

М а т р о с. Разрешите доложить, товарищ комбат, по вашему приказанию… (Оглянулся, ищет глазами комбата.)

Г е н е р а л. Докладывайте мне.

М а т р о с (вытянулся). Товарищ генерал, вот он, пушкарь-одиночка. Сопротивление оказывал.

Г е н е р а л (Ивану). Как? Своему?!

И в а н. Откуда же я знал, товарищ генерал, что он свой? В это время сильный обстрел шел, я — в землю носом, а он сразу на меня — и давит. Кто же, думаю, будет меня давить, если рядом фашисты?

Г е н е р а л. Логично. (Матросу.) Зачем же давить своего, матрос?

М а т р о с. Я его от мин прикрывал, товарищ генерал. Приказ комбата был притащить его живого.

Г е н е р а л. А все-таки ты его давил?

М а т р о с (виновато). Давил, товарищ генерал, на всякий случай. А вдруг, думаю, это переодетый фриц, он же видите как измазался — гимнастерка, штаны не поймешь чьи, а лицо так заляпано, что и до сих пор на русского не похоже…

И в а н. Кто не русский?! Моя фамилия Иван Горелов! Что же, по-твоему, это немецкая фамилия, да? Просто смешно…

Г е н е р а л (смеясь). Верно. И говорит без акцента. Русский Иван, даже можно сказать, из какой области. Из Горьковской. Угадал?

И в а н. Точно, товарищ генерал!

М а т р о с. Ну, а я из Ростова-на-Дону!

Г е н е р а л. Ну вот и разобрались. Теперь о главном. Ты, матрос, свободен. Спасибо за службу.

М а т р о с. Служу Советскому Союзу! (Козырнув, отходит.)

Г е н е р а л. Ну, а ты, солдат, садись. Устал? Есть хочешь?

И в а н. Не так чтобы уж очень… не пойму…

Г е н е р а л. Сколько времени ты там был один? Да ты садись.

И в а н (садится). Не помню, товарищ генерал. Какое сегодня число?

Г е н е р а л. Сегодня четырнадцатое сентября сорок второго года.

И в а н. Ох ты! А мы там с двенадцатого с батареей. Разбили нашу батарею, товарищ генерал. Когда я очнулся — никого. Один я живой.

Г е н е р а л. Значит, ты двое суток не ел?

И в а н. А чего есть? Кругом даже трава сгорела… да и не хотелось есть… все больше пить… (Облизывает сухие губы.)

Старшина ему быстро подает свою флягу с водой.

Вот спасибо. (Жадно пьет.)

Г е н е р а л. Значит, ты остался один, и что же?

И в а н. Осмотрелся. Гляжу, одна пушка тоже целая, только прицел сбит. Рядом два ящика снарядов. Заложил в ствол снаряд — годится. Жду. Танки. Я и пальнул. Думаю, помирать, так с музыкой! Танк загорелся. Меня засекли и сразу по мне из всех видов. Я снова носом в землю, однако чувствую, что живой. Перевернулся, гляжу, а весь их огонь через меня идет.

Г е н е р а л. Так, так… Значит, ты понял, что остался на нейтральной зоне?

И в а н. А как же? Понял, товарищ генерал! Мертвое же пространство у меня. Нас обучали. (Показывает.) Вот я здесь, да? Снаряды — через меня, мина — через меня, она тоже такой крутой поворот не берет — близко. От пулемета я прячусь за орудийным щитком…

Г е н е р а л. Ну, а авиация противника?

И в а н. Она по мне бить боится. Боится, по своим попадет, я же у них под носом сижу…

Г е н е р а л. Стоп! Стоп, Иван, дай подумать… В этом есть смысл… и, кажется, немалый… (Егорову.) Вы понимаете, о чем я подумал?

Е г о р о в. Понимаю, товарищ генерал.

С т а р ш и н а. Присунуться к противнику поближе.

Г е н е р а л. Именно. Навязать ему ближний бой. (Размышляя.) Да. Ближний бой… Солдат был вынужден таким маневром обезопасить себя с воздуха. А если запланировать такой маневр, а? Одному солдату удалось, по существу, снять превосходство противника в воздухе… А если попробовать этот же маневр ротой, батальоном, а там, глядишь, и… Попробуем, товарищ лейтенант?

Е г о р о в. Я готов, товарищ генерал.

Г е н е р а л. Добро. Мы сегодня же обсудим этот вопрос в штабе, а вы… Приказываю опыт солдата Ивана Горелова взять на вооружение. Послать с ним группу. Взять пулемет да побольше гранат. Вам с группой не ходить. Оставаться здесь и доложить мне о результате боевых действий этой группы. Задача ясна?

Е г о р о в. Ясна, товарищ генерал.

Г е н е р а л. Исполняйте! Солдата накормить. (Ивану.) Спасибо, солдат, за смекалку. Жди награды. (Всем.) Желаю успеха! (Уходит.)

Старшина дает Ивану банку консервов, вскрыв ее ножом.

С т а р ш и н а. Извини, брат, хлеба нет.

И в а н (берет банку). Спасибо, там поем. Пошли за мной, как приказал генерал. (Уползает.)

За ним Матрос и другие солдаты, на которых молча указывает Егоров.

Тишина, и в тишине  Г о л о с  с акцентом.

Г о л о с. Русь, буль, буль Фольга. Не хочешь буль, буль, сдавайсь!

С т а р ш и н а (весело). Сейчас, только переобуемся! Мало им листовок, перешли на устную пропаганду.

С о л д а т. Эй, фриц! Запалился без воды! Иди к нам чай пить! (Поднимает над головой самовар, и тут же очередь из автомата вырывает самовар из его рук.)

С т а р ш и н а. Балуй мне! Без рук останешься, дура! Товарищ лейтенант, опять пошли фрицы!

Е г о р о в. Огонь!..

Идет бой. Гудят пикирующие самолеты, взрываются мины, урчат танки. Музыка боя разгорается все больше и больше и затихает. М а т р о с  тянет на себе раненого, забинтованного  И в а н а.

М а т р о с (кладет Ивана в траншею). Вот он, герой. Достали-таки его осколки. Ну ничего, наши теперь его опыт там отлично переняли. Товарищ лейтенант, надо бы солдата на тот берег, там госпитали, а?

Е г о р о в. Обязательно. Только как? Переправы разбиты, катера отошли. Вон глянь, все по Волге плывут, кто на чем…

М а т р о с. Понял. К бревнам его привязать и толкнуть. Ветерок отсюда на левый берег дует. Его и выплеснет. А там уж отходят.

С т а р ш и н а. Отходят. Доктора у нас будь здоров! Таланты все.

М а т р о с. Так делать, товарищ лейтенант?

Е г о р о в. Делай так, товарищ Буров!

М а т р о с (смотрит на Волгу). Волга — мать родная. Никогда никого ни о чем не просил. Тебя прошу, милая: спаси солдата!.. (Поднимает Ивана и уносит его.)

Все сняли пилотки, смотрят вслед.

З а т е м н е н и е.

«Левый берег»

Оглушительная тишина. Слышно, как плещется вода реки. Покатый берег Волги, белый песок. За берегом — кусты, перелески. На песке — два бревна с крестовиной, на которых лежит привязанный к ним  И в а н, словно распятый на кресте. У него забинтована голова, руки и одна нога. Раннее утро. Вот блеснул первый луч солнца и остановился на лице Ивана. Иван недвижим и кажется мертвым. Проходят  д в а  с а н и т а р а  из похоронной команды.

П е р в ы й (указывая на Ивана). Еще один не дожил своих дней. Только чудно, будто распятый он на этой крестовине. Аж страшно! Ну прямо распятый и распятый…

В т о р о й. Погоди ты. «Распятый»! Привязанный он. Не видишь? А крестовина — чтобы не перевернуло волной. Толково сделано. Только не доплыл парень живым. Молодой, видно, очень уж. Эх… будем брать…

П е р в ы й. Чу? Гляди, губами шевелит.

В т о р о й. А ну? (Припадает ухом к груди Ивана.) И дышит.

П е р в ы й. А раз еще дышит, значит, не наша работа. Зови госпиталь. Во-о-он сестренка бегает! (Кричит.) Эй, сестра-а!.. Эй! Тут живой лежит! Дышит! Бери его! Пойдем дальше! У нас и без живых работы хватает. Вона сколько Волга на наш берег повыплескивала…

Оба уходят. Пауза. Входит  В е р а  с санитарной сумкой.

В е р а (оглядываясь, кричит санитарам). Этого особенно осторожно несите. Он очень тяжелый… Я сейчас… (Повернулась.) Ой, что это? Какой страшный!..

Иван шевелит губами.

Что, милый, что? Что ты говоришь? Не слышу. (Приближается.) Ну да, голова… Контузия… (Взяла его голову руками, приблизила к себе, приподняла.) Боже мой! Ваня! Ванечка! Милый!.. (Плачет, целует его лицо.) Вот как свиделись с тобой, Ванечка! Вот как… вот как… (Приникла к груди Ивана.) Дышит… дышит… Дыши, Ваня, дыши… Вот так. Трудно тебе? Я помогу тебе… помогу… Ну, давай вместе дышать вот так, вот так… Еще глубже. Дыхание ты мое, дыхание ты мое родное!

Иван открывает глаза. Долго смотрит на Веру и улыбается.

Г о л о с  И в а н а. Вера? Верочка… Вера. Правда, Вера…. Просто смешно…

В е р а. Не слышу, милый, ничего не слышу.

Иван улыбается.

Узнал меня, узнал! Ты узнал меня, Ванечка, хороший мой… хороший, лучше всех на свете… Ты меня понял? Говори, говори… Одними губами говори. Я все пойму, я пойму, Ваня. Ты верь, верь, Ваня, пойму я… Губами, губами… Не можешь? Ну, смотри тогда на мои губы. Не слышишь? (Показывает ему на свои губы.) Сюда, сюда смотри, что я тебе скажу. Все скажу. Все скажу. Одним словом, все… Люб-лю… Понял? Еще раз. Люб-лю…

Иван заулыбался, кивнул головой и так же раздельно проговорил одними губами это слово. Вера радостно закивала головой.

Правда, Ванечка, правда! Мы давно, давно любили друг друга, еще тогда любили, когда каждый день ходили рядом и не знали еще, что любили, а любили… Любили и не знали… Молоденькие тогда мы совсем еще были, вот и не понимали, а теперь… Ты, Ваня, верь, верь, ты живой будешь. Верь. Ты дыши, дыши, я тебя выхожу, сама, одна выхожу, никому не доверю, сама тебя понесу… (Разрезает веревки, которыми привязан Иван к бревнам.) Ой, как они тебя крепко привязали. Это и хорошо… Чтобы ты не упал в воду… чтобы не утонул… чтобы выплыл ко мне. Хорошие тебя люди спасли. Спасибо вам, хорошие люди, спасибо! (Поднимает Ивана, берет его за плечи.) Я донесу тебя, Ваня, донесу… Ты верь, Ваня, верь, верь… Самое главное — верь…

Хрупкая Вера со своей дорогой, тяжелой ношей медленно двигается на нас. Освещенные ярким, почти слепящим светом Вера с Иваном на плече, двигаясь, отбрасывают сильно увеличенную тень свою на купол неба, и эта тень чем-то напоминает нам скульптуру на подходе к Мамаеву кургану, изображающую хрупкую сестру, выносящую сильного и большого раненого воина из боя. Ликующая музыка.

М е д л е н н о  и д е т  з а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

«Переправа»

Левый берег. Вдали — горящий Сталинград. Перед ним — Волга. Осень. Это видно по деревцу с желто-красными листьями, слева за которым угадывается часть деревянного понтона. На переднем плане, спиной к нам, — ш е р е н г а  л ю д е й  в  п о л о с а т ы х  т е л ь н я ш к а х. Обнявшись, они медленно, прощупывая ногами дно, уходят в воду реки. Вот блеснул взрыв, и один из них упал. Товарищи сомкнулись, продолжая идти. Еще один всплеск пламени, и еще упали двое, но шеренга, сомкнувшись, снова идет, идет… Уже видны только одни тельняшки, затем только головы. Вот они уже скрылись совсем, и только изредка мы видим огневые всплески там, куда они ушли. У деревца — молоденький  Ч а с о в о й  с автоматом, в стеганке, в шапке, и знакомый уже нам  С т а р и к  с костылем. Оба они напряженно смотрят вслед ушедшим в воду морякам.

С т а р и к. Это чего же они, а?..

Ч а с о в о й. Чего-чего! Мины тралят, не видишь? Фашисты с воздуха минируют Волгу, а нам подмогу в Сталинград переправлять на плотах, на катерах, на чем хошь, а надо. Вишь, Сталинград прямо огнем дышит, люди там сражаются, помощи ждут. Помощь идет, там вон сибиряки на катера, баржи грузятся, а здесь морские пехотинцы на плотах пойдут, а тут мины.

С т а р и к. Так чего же они собой-то? Сетями тралить надо, бомбами глубинными взрывать ихние чертовы мины!..

Ч а с о в о й. Там, где поглубже, так и делают, а тут перекат, мелко. Пойдет плот, тронет мину, и батальон на воздух…

С т а р и к. Так они это, значит, сознательно?..

Ч а с о в о й. Высокосознательно, отец! Десять погибнут, сотня живет! Арифметика жизни и смерти, отец.

С т а р и к. Сынки, сынки… герои… Погодите! Я один пойду, вот этим «щупом» все дно прощупаю, мне помирать уж и положено, а вы ж еще молодые… красавцы мои милые! (Плачет.)

Ч а с о в о й. Отойди, отец, без тебя тошно. Ты со своим костылем полдня будешь щупать, а тут минуты решают все. (Вдруг резко.) Отойди, застрелю! С часовым не разговаривай!

С т а р и к. А ты не очень. Я тоже на посту. У меня вон лодка. Ага, вон всплыли два раненых. Погребу к ним. (Уходит.)

Вбегает  И в а н, за ним  В е р а. У Ивана из-под шапки видны бинты.

В е р а. Ты, Ваня, повязку пока не снимай день-два. Рубец еще свежий.

И в а н. Ладно, ладно. Раны в бою скорей заживают… Ну, прощай, Вера… (Часовому.) Товарищ, на этом плоту кто переправляется?

Ч а с о в о й. Моряки, друг, вишь, сами себе дорогу от мин расчищают, а батальон уже на плоту.

И в а н. Возьмите меня, товарищи! От своей части отстал.

Ч а с о в о й. Понятно. С сестренкой задержался. Сочувствую, сам был молодой.

В е р а. Ничего он не задержался, я тоже туда, а он из госпиталя сбежал.

Ч а с о в о й. «Сбежал». Это из Сталинграда бежать — позор, а в Сталинград — святое дело…

И в а н (Вере). Постой, постой! Как ты «туда»?

В е р а. С тобой.

И в а н. А ну, отойдем в сторонку.

Отходят.

Ты что, тоже бежала? Из госпиталя? Ты же там нужна.

В е р а. В Сталинграде я еще больше нужна. И не бежала я, как ты. Оформилась я.

И в а н. Верочка, да ты же пойми! Там же трудно, невыносимо трудно.

В е р а. С тобой, Ваня, мне везде легче.

И в а н. Да ты погляди, там же камни и те горят. Сгоришь!

В е р а. С тобой, Ваня.

И в а н. Я солдат.

В е р а. Я тоже.

И в а н. Вера, я тебя не пущу! (Тянет ее от берега.)

В е р а. Ваня, не надо, не надо, Ваня! Может, последний раз видимся…

Скрываются.

Ч а с о в о й. Потеха… Он от нее, а она за ним. Во любовь! Аж завидно. (Кричит.) Эй, пехота! Как тебя? Ваня! Иван!.. Хватит целоваться. Отчаливаем! Плот отходит.

Видно, как за деревцем отходит медленно плот.

Не мешкай, а то вплавь придется, а водичка не кипяченая, сырая… Радикулит схлопочешь!…

И в а н (бежит). Придержи ее, браток! (Прыгает в сторону ушедшего плота.)

Ч а с о в о й. Ого! Сиганул. Метра четыре. Чемпион по прыжкам в длину… (Хватает бегущую Веру.) Стоп, красавица. Все билеты проданы, местов нет.

В е р а. Пусти-и! Я с ним должна!..

Ч а с о в о й. Опять с ним? Да что тебе, на этом берегу солдат не хватает?..

В е р а. Что?! Ах, ты же дурак, ты дурак! Убью… (Дает ему пощечину.)

Ч а с о в о й. Вас понял. Дурак. Извиняюсь. (Отпускает Веру.) Разве сразу поймешь, кто есть кто?

Вера бежит к Волге.

Куда?! Эй, на лодке! Дед! Перевези девушку на тот берег, а то она сама Волгу переплывет! С ней шутки плохие — она влюбленная-а-я!..

З а т е м н е н и е.

«В штабе»

Землянка штаба. Глухие взрывы колеблют свет лампы. У аппарата — Т е л е ф о н и с т к а. За столом — Н а ч ш т а б а. Генерал дымит трубкой, шагая из угла в угол.

Г е н е р а л. На чем остановились? В чем затруднение, товарищ начальник штаба?

Н а ч ш т а б а. Думаю, как короче и ясней сформулировать суть приказа. Вы говорите горячо, эмоционально, так сказать, а приказ…

Г е н е р а л. А приказ тем более должен быть горячим, эмоциональным. Короче, согласен. Итак. (Диктует.) «Идея ближнего боя уже оправдала себя на практике. Не нами она придумана. В боях рождена солдатами — защитниками Сталинграда… Но ближний бой требует стремительной активности. Стремительной!.. Вот почему мы создаем штурмовые группы, тактика которых строится на решительных действиях каждого бойца. Каждого! И ничего страшного не произойдет, если солдат, ведя бой в подвале или на лестничной клетке дома, останется один и будет решать задачу самостоятельно»!

Н а ч ш т а б а (улыбнувшись). Солдат сам себе генерал?

Г е н е р а л. Именно. Такова особенность боев в Сталинграде. Дальше. Делать так, чтобы каждый дом, где имеется хоть один наш воин, превратился в неприступный бастион… В Сталинграде главный герой войны — солдат… Надо только дать ему правильное направление и облечь его — как вы верно сказали — генеральским довернем.

Н а ч ш т а б а. Я этого не утверждал, а только задал вопрос.

Г е н е р а л. А я отвечаю на этот ваш вопрос утвердительно. Да. Наш боец раньше всех смотрит в лицо врага и поэтому порой лучше знает психологию солдата противника, чем мы — генералы, наблюдающие за боевыми порядками врага издали.

Н а ч ш т а б а. Это так, но все же… Общая обстановка, замысел противника, характер врага вообще…

Г е н е р а л. И характер врага солдат тоже изучает, и не вообще — конкретно, зримо, непосредственно на поле боя.

Н а ч ш т а б а. Не спорю…

Г е н е р а л. Не спорите, но сомневаетесь. Солдаты уже не сомневаются, а рвутся в бой и контратакуют. Их инициативу надо поддержать приказом, развить ее.

Н а ч ш т а б а. Какими силами контратаковать? В некоторых батальонах осталось по пять-шесть активных штыков. Оборону и то трудно держать.

Г е н е р а л. Именно поэтому и нужно контратаковать! Лучшая оборона — атака!.. Мы наносим противнику удары днем и ночью, в любое время суток, изматывая ему нервы, и противник уже не знает, где, когда и какими силами еще нанесут ему удары наши штурмовые группы.

Н а ч ш т а б а. Это верно. Наблюдение и анализ поведения врага показывает, что у противника нервы уже начинают сдавать.

Г е н е р а л (оживляясь). И есть от чего! Он же всю Европу прошел!.. Белоруссию, Украину, Дон прошел… а двести метров до Волги пройти никак не может. Тут запсихуешь! А превосходство его авиации на переднем крае, где оно?

Н а ч ш т а б а. В результате ближних боев, навязанных противнику, превосходство его авиации на переднем крае свелось почти к нулю.

Г е н е р а л. Не почти, а к нулю. И танкам его не разгуляться в развалинах. А без техники немец не вояка. Вот что нужно отразить в приказе, да так, чтобы каждому солдату стало понятно, что моральные силы врага подорваны. А если солдат будет знать это, тогда ему уже не страшно никакое количественное превосходство противника…

Входит  А д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Товарищ генерал! Фашисты, наступающие в заводском районе, прорвались к командному пункту. До противника двести метров.

Г е н е р а л. Автомат. Гранаты. Пошли, товарищи!..

Все вооружаются автоматами, гранатами и выходят из землянки. Затемнение. В темноте — близкие разрывы гранат, автоматные очереди, крики… Тишина. Свет в землянке снова загорается. Входят  Г е н е р а л, Н а ч ш т а б а  и  Т е л е ф о н и с т к а, вешают свое оружие и садятся но своим местам.

Г е н е р а л (Начштаба). Приказ размножить и разослать по частям немедленно.

Входит  А д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Товарищ генерал! Пришел почтальон!

Г е н е р а л. Какой почтальон?

А д ъ ю т а н т. Антонина. Та, что два раза в сутки через Волгу плавает, та, что двенадцать раненых спасла, к ордену представлена.

Г е н е р а л. А-а, помню. Зови!

А д ъ ю т а н т. Она не хочет идти. Стесняется. Вот письмо вам передала и хотела идти, а я задержал.

Г е н е р а л (берет письмо). От жены. А ее зови! Как это стесняется? Скажи, я приказал. Орден приготовь. Вручим ей.

А д ъ ю т а н т. Так вот же поэтому я ее и задержал, а то ее прямо никак не поймаешь: пробежит по окопам, раздаст письма — и опять на ту сторону. (Открывает дверь.) Антонина! Корниенко! К генералу! Быстро!

Входит  А н т о н и н а  с толстой сумкой, одетая в стеганку, набитую письмами, отчего она кажется до смешного толстой.

А н т о н и н а. Ой, я ж у таком виде, что прямо ужас, и вообще, товарищ генерал, извините.

Г е н е р а л. Вот говорят, ты, Антонина, по два раза в сутки через Волгу на лодке катаешься?

А н т о н и н а. Да катаюсь, будь она неладна! Прямо ужас, и вообще!

Г е н е р а л. И по траншеям бегаешь. Тут тебе награда пришла, а тебя не поймать.

А н т о н и н а. Так солдаты ж письма ждут, аж трясутся каждый, из рук прямо так и рвут.

Г е н е р а л. А как же, скажи мне, ты такая полная, а скоро бегаешь?

А н т о н и н а. Та шо вы, товарищ генерал? Я совсем тощая. Это ж все письма у меня тут понапиханы, в сумку не помещаются. Вот и ваше письмо принесла, извините, пулей пробитое, как раз ваше. Надо ж! Извините, пожалуйста, я его в руке все время держала, лучше б за пазухой…

Г е н е р а л. Ах, письмо. Верно, пробитое. Напишу жене обязательно и о письме, пробитом пулей, и о тебе. Спасибо тебе, Антонина. (Целует ее.)

А н т о н и н а. Ой, товарищ генерал!

Г е н е р а л. Что такое?

А н т о н и н а. Та я ж еще ни разу с генералами не целувалась… Ужас, и вообще…

Г е н е р а л. Привыкай! (Берет у Адъютанта орден и прикалывает его на грудь Антонине.) Это тебе, Антонина, за спасение раненых…

А н т о н и н а. Ой, да шо вы, товарищ генерал, ей-богу?! Это б же каждый сделал, у кого сердце не камень. Они ж горели уже, бедненькие.

Г е н е р а л. Вот мы каждого и будем награждать, у кого сердце не камень.

А н т о н и н а. Ой, ну я прямо не знаю, ужас, и вообще… (Громко плачет.)

Г е н е р а л. У-у, Антонина. Это уже никуда не годится. Это если за каждый орден плакать будешь, так Волга еще шире разольется…

А н т о н и н а. Так я ж не потому плачу, шо плачу, а я ж ни разу еще этих орденов не получала, не привыкла еще, волнуюсь сильно, ой… (Утирает слезы.)

Г е н е р а л. Спасибо за службу, боец Корниенко!

А н т о н и н а. Служу… это… разрешите идти, а то солдаты там ждут не дождутся писем, товарищ генерал.

Г е н е р а л. Разрешаю идти, товарищ Корниенко.

А н т о н и н а. Вот спасибо, товарищ генерал! А то бойцы ждут, а я тут… (Обернулась в дверях.) Спасибо за орден, товарищ генерал, совсем забыла, и вообще. Ой, это ж надо! Мне и орден, да еще и у таком виде! (Смеется, рада.) Пойду всем расскажу. Вот бойцы смеяться будут!.. (Уходит.)

Н а ч ш т а б а. Главное для нее, что она «у таком виде». Воистину женское кокетство неистребимо!

Все смеются.

Г е н е р а л. А ведь героиня! Настоящая героиня!

Н а ч ш т а б а. Она даже не верит, что совершила подвиг.

Г е н е р а л. Вот это и прекрасно! И цены этому нет. Подвиг — норма поведения.

Матрос  Б у р о в  вталкивает  н е м е ц к о г о  с о л д а т а. У него голова закутана одеялом.

М а т р о с. По вашему приказанию, товарищ генерал!

Г е н е р а л. Ага, язык? Хорошо.

М а т р о с. Язык, а молчит как немой.

Г е н е р а л. Э-э… Это никуда не годится, матрос. Нам нужен язык разговорчивый. Может, ты его тоже придавил? Признавайся! Давил?

М а т р о с. Совсем немного, товарищ генерал. А он сразу скис, от него теперь что в лапоть звонить, не того взял, извиняюсь, товарищ генерал. Разрешите взять другого?

Г е н е р а л. Да. Придется другого языка тебе, матрос, доставать, а… этого… Что будем делать с этим, товарищ начальник штаба? (Подмигивает ему.)

Н а ч ш т а б а (понял). А что же с ним делать? Нам с такими возиться некогда. Достать другого, а этого, раз он молчит, расстрелять!..

Я з ы к. Найн расстрелять! Я немного говорит по русска…

Г е н е р а л. А, ну это другое дело. Ты кто?

Я з ы к. Зольдат. Минер. Фридрих Шульц есть, да. Ефрейтор. Полезен могу быть. (Вынимает из-за пазухи бумагу.) Пожалуйста. Это — карта минирований заводской район. Я старший группа минер есть, да.

Г е н е р а л. Чья карта минирования заводского района? Наша?

Я з ы к. Найн, найн! Наша. Немецкий карта минирований район завод!

Г е н е р а л. А зачем же вам-то минировать? Вы же наступаете?

Я з ы к. Теперь нельзя понимать, кто наступать, кто отступать… Минировать всякий случай. Приказ.

Г е н е р а л (Начштаба, радуясь). Вы поняли, а? Немцы уже занимают оборону. Возьмите-ка этот план, отдайте-ка нашим минерам. Когда разберутся, пусть доложат мне. Немцы занимают оборону, а?!

Н а ч ш т а б а. На всякий случай. Немцы умеют смотреть вперед.

Г е н е р а л. А по-моему, они уже смотрят назад! Молодец, матрос! Хорошего языка достал. И ты, зольдат, молодец. Хороший ты язык! Дать ему стакан водки, замерз, видно, парень. Холодно у нас?

Немцу подают стакан водки.

Я з ы к. Брр. Ошень колодно…

Г е н е р а л. И даже голодно. Это хорошо. Скорей сдаваться начнете, голод не тетка. Дайте ему и закусить. Пей!

Я з ы к (держа в руках бутерброд и стакан водки). Данке, данке шен! Бутерброд. Водка! Гут! (Пьет.) Охо-хо-хо!.. Русска водка. Ошень бистро тепло. (Снимает с головы одеяло.)

Г е н е р а л. Гут, гут! Теперь говори. Ты очень хорошо говоришь по-русски.

Я з ы к (быстро пьянея). О-о! Яволь! Я ошень хорош говору русский язык. Я жил Россия… немного. Цвай. Найн. Драй год…

Г е н е р а л. Отлично. Вот и поговорим. Сядем в сторонке, чтобы нас никто не слышал. Поговорим, как мужчина с мужчиной.

Я з ы к. Мужчина, мужчина. Яволь!

Г е н е р а л. Дайте-ка нам еще водки! (Языку.) Меня, понимаешь, очень интересует настроение ваших солдат и офицеров. Ты, я вижу, человек мыслящий, наблюдательный и конечно же сможешь ответить на этот вопрос. И секрета тут никакого не выдашь…

Я з ы к. Настроение зольдат и офицер — это уже не секрет. Это все видать, все знать… все чувствовать… Все ошень устал… И зольдат, и официр не спят ночью, неспокойно и день. Мы должны каждая минута прятать голова свой от ваш снайпер. Все ваши окна, подвал, камни стреляют. И зольдат, и официр, все говорят… это не война, а это полное… это… изнурение, и, если останешься живой, скоро сойдешь с ума… Я, я. Здесь, Сталинград, мы бояться даже мертвый. Русский зольдат не может падать…

Г е н е р а л. Это верно. Даже ваш канцлер Бисмарк говорил, что русского солдата мало убить — его надо еще и повалить. Ферштейн? Ден русишен зольдатен тотен вених, ин ман мус нох верфен, закте Бисмарк. Ферштейн?

Я з ы к. Я, я. Ошень правда! Теперь больше плохо. Ваш зольдат не может падать головой на восток. Все ваши убитые падают голова на запад. Нам думает, что он еще ползет, наступает, мы еще их стрелять…

Н а ч ш т а б а (строго). Раненых тоже пристреливаете.

Я з ы к. Приказ. Официр. Я — найн стреляй! Я — сапер есть…

Г е н е р а л (мрачно). Ладно. Отведите его. Пусть выспится, а потом переправьте его на левый берег.

Немца уводят.

Я з ы к. О-о! Корош, корош! Дженераль… зольдат… Большой шесть! Я больше никогда обратно. Я есть плен. Корош!

А д ъ ю т а н т. Хорош, хорош. Пойдем. Шнель! (Уводит его.)

Г е н е р а л. Теперь понимаете, Николай Андреевич, какой вывод можно сделать из разговора с этим немцем? Каждый клочок земли Сталинграда немцы уже вынуждены удерживать за собой с большим напряжением сил, неся потери в людях и в технике. Вот он, реальный результат тактики ближнего боя и непрерывных наших контратак!..

Т е л е ф о н и с т к а. Товарищ генерал, директор завода! (Подает ему трубку.)

Г е н е р а л. Ох, даже страшно трубку брать. Плохо на заводе. (Берет трубку.) Слушаю тебя, дорогой. Знаю, как тебе тяжело. И пушки надо давать, и танки ремонтировать, и от немцев отбиваться. Знаю. И они это знают. Им очень нужен завод. Какой у меня резерв, голубь мой?.. Даже весь политсостав в окопах, комиссар дивизии тоже там! Коммунисты все на переднем крае. Нет, завод не отдадим. Что-нибудь наскребем. Поможем. Жди. (Повесил трубку, вздохнул.) Тяжело… Люди у станков засыпают, а с завода не уходят. С винтовкой в руках работают. Работают и защищаются. Умирают у станков.

Н а ч ш т а б а. Да. Сталинградский рабочий класс.

Г е н е р а л. Чем помочь, товарищ начальник штаба?

Н а ч ш т а б а. Снять половину батальона лейтенанта Егорова.

Г е н е р а л. Половина его батальона — это же семнадцать человек. А немцы на него сегодня особенно наседают, я послал к ним на подмогу танк… один. Только один танк — КВ.

Н а ч ш т а б а. И все-таки возьмем людей у Егорова. Один бросок — и обратно.

Г е н е р а л. Хорошо. Сделаем так, как говорите. (Телефонистке.) Егорова!

Т е л е ф о н и с т к а (крутит ручку телефона). Обрыв, товарищ генерал. Уже который раз. Я все время проверяю. Сейчас вот опять обрыв.

Входит  А д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Там солдат к вам рвется, товарищ генерал. Говорит, что вы его знаете. Безоружный.

Г е н е р а л. Подожди. Вот что, Алеша. Связь с Егоровым прервана, а ему нужно срочный приказ.

А д ъ ю т а н т. Понимаю. Иду.

Г е н е р а л. Стой! Половину батальона поведет на завод лейтенант Егоров. Обязательно он. Ты примешь командование над другой половиной батальона. И ни шагу назад. Задача ясна?

А д ъ ю т а н т. Ясно, товарищ генерал… (Уходит.)

Входит  И в а н.

И в а н. Разрешите, товарищ генерал?

Г е н е р а л. А, солдат?!

И в а н. Связист батареи Иван Горелов!

Г е н е р а л. Помню. (Начштаба.) Вот и резерв мой, а? (Ивану.) А почему без оружия?

И в а н. Никто не дает, товарищ генерал. Я из госпиталя…

Г е н е р а л. …Бежал… Ясно. Не зачисляют приблудного?

И в а н. Ни в одну часть. И не верят. Я говорю, меня генерал знает. Опять не верят. Чужой, говорят. В особый отдел его… меня, значит. Хорошо, что все особисты на переднем крае. Я тогда к вам…

Г е н е р а л. И правильно сделал! (Адъютанту.) Вооружить солдата! (Ивану.) Дорогу на завод знаешь?

И в а н. Знаю.

Г е н е р а л. Хорошо. Бери гранат, сколько донесешь, и прямо на завод. Заползи как-нибудь немцам в тыл. Ты это умеешь. Забросай их гранатами, наведи панику. Надо выиграть время. А тут рабочим в помощь и солдаты лейтенанта Егорова. Понял? Завод немцам нельзя отдавать.

И в а н (горячась). Понял, товарищ генерал. Завод не отдадим!

З а т е м н е н и е.

«Завод»

Музыка боя. Часть контрольных ворот завода «Баррикады». Полуоторванная табличка: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Дальше светом проецируется мартеновский цех. У проходных ворот залегли  ц е п и  в о о р у ж е н н ы х  р а б о ч и х. Они ведут бой. Мечут гранаты. Близкие всплески пламени. Слышны крики на немецком языке.

Г о л о с а  р а б о ч и х. Врешь, сволочь!

— Без пропуска на завод не пройдешь!

— Не нарушай!

— Посторонним вход на завод запрещен!

Силуэты двигающихся  н е м ц е в  у мартенов.

Г о л о с. Товарищ Соловьев! Немцы у мартенов! Занимают старые печи!

Р а б о ч и й. Быстро занять новые мартены! Огонь по врагу! Эх, где же помощь из резерва дивизии? Обещали…

Появляется  И в а н, обвешанный гранатами.

И в а н. Есть резерв командования дивизии!

Р а б о ч и й. Ну? Ты резерв? Целых аж один! (С горечью.) Ну теперь, конечно, мы пополнимся, ребята. Нас осталось двадцать четыре человека, теперь будет двадцать пять. Живем, братцы!

И в а н. Понял вас. Не обижайтесь, товарищ командир. Помощь вам идет. А пока я один. Надо выиграть время. (Серьезно.) Какие будут приказания, товарищ командир?

Р а б о ч и й (иронично). Да вот, понимаешь, немцы заняли мартены. Бьем, бьем, а выбить их оттуда не можем…

И в а н (храбро). Сообща выбьем!

Р а б о ч и й (смеется). «Сообща»… Ну, орел! А что? Чем черт не шутит, а?

И в а н (строго, серьезно). Разрешите выполнять боевую задачу, товарищ командир! Я их с тыла забросаю гранатами. Скрытно подползу, одного не заметят…

Р а б о ч и й (подумав). Толково. Выполняй, товарищ «резерв».

Иван уползает.

Всем приготовиться к броску! Гляди, как пополз… Только был здесь, и нет его… Вот это солдат!

Всплески огня и крики немцев.

Смотрите, смотрите! Ай да резерв дивизии! За мной!

Все поднимаются и бегут к мартенам с криками «Ура!». Появляется  Е г о р о в  со своей  г р у п п о й  и тоже устремляется в атаку.

З а т е м н е н и е.

«Комсомольское собрание»

Музыка боя. На заднике проецируется скала, нависшая над берегом Волги. На первом плане  б о й ц ы  отбиваются от наседающих фашистов. Угрожающе урчат танки. Прочерчивают пространство трассирующие пунктиры пуль, всплески взрывов гранат. Раненный в голову, лежа за пулеметом, боем руководит  А д ъ ю т а н т. Ниже лежат несколько забинтованных раненых  б о й ц о в, за которыми ухаживает  В е р а. Идет бой.

Р а н е н ы й. Опять танки. Шестая атака. Не выстоим. Сомнут, раздавят нас… (Стонет.)

А д ъ ю т а н т. Не говори так, друг, не говори так, пока жив… Отбили пять, отобьем и шестую атаку. Сами пойдем скоро в атаку! (Командует.) Пулеметы по щелям танков. На флангах… гранаты к бою! (Стреляет из пулемета.)

В е р а (Раненому). Молчи, милый, молчи. Не сомнут нас, не раздавят. Ты верь, верь, родной. Так всегда легче, когда веришь, верь, пожалуйста, верь!..

Идет бой.

Г о л о с а. Гляди, братцы. Наш танк пошел! КВ! Клим Ворошилов!

— Гляди, как пошел на них! Врезался в гущу! Горят их танки.

— Ох ты! Окружили нашего! Все на одного!..

— Гады, подожгли нашего! Это они его термитными снарядами!

— Горит.

— Пылает.

— Наш КВ!

— Наш КВ!

В е р а. Слушайте, слушайте: из танка наши что-то говорят в громкоговоритель…

Все прислушиваются. Из танка по радио звучат слова: «Слушайте нас, товарищи! Нас четверо! Я — командир танка Хасан Ямбеков, механик-водитель Андрей Тарабанов, командир орудия Сергей Феденко и радист Василий Шумилов. Нас окружили, но советские танкисты в плен не ходят! Прощайте, товарищи! Не забывайте нас!»

Четверо танкистов в горящем танке поют «Интернационал», вначале громко, потом тише, тише… Пауза.

Г о л о с. Автоматчики пошли!

А д ъ ю т а н т. К бою! За наших товарищей — огонь по фашистам!

Идет бой. Еще раз ранят Адъютанта. Вера бросается к нему. Место у пулемета занимает  Б о е ц.

В е р а. Вас опять ранило? Куда? Где больно?

А д ъ ю т а н т. Везде больно. Но ничего, Вера, мы еще увидим чистое небо над Сталинградом… (Умирает.)

В е р а (поражена). Умер… Товарищи! Он умер!

Вера кричит, но ее никто не слышит, идет бой, и падают, падают бойцы. Упал пулеметчик. Уже близко слышны голоса идущих немцев.

Р а н е н ы й. Теперь все. Некому нас, раненых, защищать. Гибнем, братцы!

В е р а. Нет, родненькие, нет! Я сейчас… я умею… (Бросается к пулемету и стреляет.)

Немцы орут. Вера все стреляет и стреляет. Но немцы горланят, и голоса их все ближе. Вдруг вбегает с  б о й ц а м и  лейтенант  Е г о р о в. С ними  И в а н. Он с ходу бросает гранату, другую и ложится к пулемету. Не узнав Веру, отталкивает ее.

Е г о р о в (командует). Занять рубеж! Огонь по фашистам! Гранаты, гранаты! (Сам бросает гранату.)

Иван стреляет из пулемета. У него кончились патроны.

И в а н. Патроны, патроны давай!

Но немцы уже лезут на бруствер. Солдаты бросаются на них. Рукопашная схватка. Иван сбивает одного, другого, схватился с третьим, катаются по земле, душат друг друга. В луче света видно только их. Они дерутся молча, только слышно их тяжелое дыхание.

Г о л о с  о т ц а. …Иди, Иван, иди! Не бойся. Главное, крепче держись за землю. Не давай никому ее, родимую. Держись, хоть что. Помни: наша земля робких не любит. Думай так: тебе земля — своя, родная, а фашисту она чужая, ему хуже. Он нехай и боится, а ты — нет…

И в а н (борется). Моя земля… моя… Я здесь свой, а ты — чужой!

Оба вскакивают. Но Иван успевает нанести немцу сокрушительный удар.

Чужой!..

Немец исчезает за бруствером. Снова сцена освещается вся. После рукопашной схватки лежат убитые солдаты — наши и немцы. Оставшиеся в живых бойцы, тяжело дыша, сидят в разных позах.

Е г о р о в. Стой, братцы! Перекур! (Смотрит через бруствер.) Отошли, гады. Зализывают свои раны. (Солдатам.) Убитых — в траншею! Раненых — в укрытие ближе к Волге!

Убитых и раненых уносят. Уткнувшись лицом в землю, громко рыдает Вера.

И в а н (увидев ее, удивлен). Вера? Верочка! Это все-таки ты? Значит, ты?..

В е р а. А ты оттолкнул меня… (Плачет.) За что же, Ванечка?.. Ну за что ты меня оттолкнул?..

И в а н. Верочка! Милая моя!.. Не узнал тебя в горячке. Мы же из одной атаки в другую. На заводе отбили атаку немца — и сюда. Вера, Верочка, что же ты плачешь? Ты же молодец, Верка! Ой, какой ты молодец, я и не знал. Здесь же все уже были убиты да ранены. Ты спасла их. Стрелял только твой пулемет… Хорошо, что мы… Хорошо, что мы успели, как хорошо!.. (Гладит плачущую Веру по голове, робко обнимает, прижимает к груди.)

К о м с о р г (молодой строгий парень). Товарищ лейтенант, разрешите продолжить наше комсомольское собрание.

Е г о р о в (с досадой). Да подожди ты, комсорг.

К о м с о р г. А когда же? Второй раз уже фрицы срывают нам собрание.

Е г о р о в (устало). Ладно, давай продолжай свое собрание.

К о м с о р г (строго). Н а ш е, товарищ лейтенант. Вы пока еще не перешли в партию и состоите на учете в моей, виноват, в нашей первичной…

Е г о р о в. Ну и любишь же ты выступать, комсорг. Ладно, открывай собрание, пока затихло.

К о м с о р г. Есть продолжать собрание, пока затихло. В связи с событиями последнего боя, товарищи, почтим молчанием память всех павших товарищей нашего подразделения… Тихо, товарищи. Минута молчания.

Е г о р о в. Головы не поднимать! Оставаться на своих боевых местах!

К о м с о р г (быстро). Следующий вопрос, товарищи, прием в комсомол нашего героя, снайпера Максима Пассара, тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения, по национальности нанаец. Поручаются за него наш комбат лейтенант товарищ Егоров и я. Где ты, Максим?

Выстрел.

М а к с и м (лежа в стороне). Ах, зачем сказал под руку?

К о м с о р г. Промахнулся?!

М а к с и м. Да есть маленько, надо правда говорить — в комсомол иду. Первый раз за вся война. Извиняюсь, товарищи. Здесь, однако, я тут. (Встает.)

К о м с о р г. Не вставай, опасно.

М а к с и м. Ой, опять промашка делал. Все сразу забыл снайпер.

К о м с о р г. Не расстраивайся, Максим. (Официально.) Товарищ Максим Пассар, расскажи нам сбою боевую биографию. Только коротенько, Максим, сам понимаешь.

М а к с и м. Понимаю, однако. Коротенько — двести пятьдесят два фашиста этой винтовкой доставал, двести пятьдесят третий ушел, правда.

К о м с о р г. Так. Боевая биография снайпера Максима Пассара принимается. У меня к тебе такой вопрос, Максим. Вот у меня в руках листовка, которую бросают фашисты. Здесь дикие угрозы в твой адрес, за твою боевую биографию. Как ты реагируешь на это?

М а к с и м. Я, однако, реагирую. Трубку потерял. Теперь кручу из этой листовки себе махорку. Бумага хорошая… (Смеется.)

К о м с о р г. Он смеется, товарищи, это характерная черта настоящего храброго советского воина — смеяться в ответ на угрозы врага. Но нам все-таки страшно за тебя, Максим. Все их снайперы охотятся за тобой. Могут убить.

М а к с и м. Не надо страшно за меня, товарищ комсомол. Один убитый нанай и двести пятьдесят фашист — это хороший счет, однако.

К о м с о р г. Достойный ответ советского воина, товарищи, вы слышите? Храбрость Максима Пассара и его боевые дела войдут в историю Отечественной войны и защиты Сталинграда и будут записаны золотыми буквами. Кто за принятие в комсомол достойного сына своего народа и нашей могучей Родины товарища Максима Пассара? Голосовать не вставая… Единогласно. Поздравляю тебя, Максим, от всей души! (Обнимает его.)

Другие бойцы и Иван тоже обнимают Пассара.

М а к с и м (утирает слезу). Однако, глаз засорил, есть немного…

К о м с о р г. Товарищи, товарищи комсомольцы! Сантименты нам не к лицу. Кончай целоваться. Еще вопросы есть? Ставлю вопрос по горячим следам боя. Предлагаю: просить командование представить комсомолку медсестру Веру, отчество не знаю, Калугину за героический подвиг по спасению раненых воинов к ордену Красной Звезды… Отлично стреляла из пулемета, товарищ Калугина, спасибо! Кто «за»? Утверждается…

И в а н (шепчет). Верочка… (Обнимает ее.)

В е р а. Неудобно, Ваня…

Входит  М а т р о с  и вталкивает  Т р у с а. Тот падает.

Т р у с (скулит). Чего ты бьешь, чего ты бьешь!.. Не имеешь права…

М а т р о с. Падло! Вот любуйтесь на этого труса. Перебегал к немцам с вот этой листовкой… Держал ее над головой высоко, как знамя держал ее, падло! Во, глядите, на этой листовке нарисована красавица украинка. (Жест.) Она, видите ли, стелет солдатику постель и кормит его жирным борщом, гада… А надпись: «Спешите сдаваться. Идет раздел земли на Украине»…

Т р у с. Так это же не я, а он. Он сказал мне: «Хочешь остаться в живых, идем! Пробьемся через фронт, сдадимся, будем жить, как нарисовано». Ну я и пошел. Испугался и пошел. Его убили, а меня вот он схватил.

М а т р о с. Я пошел за немецким языком, а пришлось брать в плен этого… Решайте, что с ним делать!

Г о л о с а. Предатель!

— Смерть трусу!

— Расстрелять!

К о м с о р г. Товарищи, этот тип достоин кары такой. Но мы не можем превышать. Мы — комсомол и можем распоряжаться только своей жизнью… В особый отдел дивизии его веди, матрос.

М а т р о с. Не поведу! Мне некогда! Мне языка срочно надо брать. (С досадой.) И зачем я его тащил к вам, сам бы его… и концы в воду.

Е г о р о в. Понял тебя, матрос… Иди за языком… Я возьму все на себя… (Стреляет в Труса, тот падает за бруствер.)

Пауза.

К о м с о р г (мрачно). Утверждается. В связи с этим ставлю еще вопрос. Слушали: «О поведении комсомольцев в бою». Постановили… Что писать?

И в а н. Лучше умереть в окопе, но не уходить с позором с занимаемой позиции.

Е г о р о в. И не только самому не уйти, но и сделать так, чтобы не ушел и сосед…

К о м с о р г. Дельно. Принимается!

В с е. Принимается!..

Г о л о с. Вопрос к докладчику… Существует ли все же какая-нибудь уважительная причина ухода с боевой позиции?

И в а н. Нет такой причины! Нет!..

К о м с о р г. Отвечу так. Из всех уважительных причин ухода с огневой позиции только одна будет приниматься во внимание — смерть!.. Кто за это?..

Все поднимают руки. Музыка. На скале возникают эти слова, как они сейчас написаны на одной из скал мемориала: «ИЗ ВСЕХ УВАЖИТЕЛЬНЫХ ПРИЧИН УХОДА С ОГНЕВОЙ ПОЗИЦИИ ТОЛЬКО ОДНА БУДЕТ ПРИНИМАТЬСЯ ВО ВНИМАНИЕ — СМЕРТЬ».

З а т е м н е н и е.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

«Ромео и Джульетта»

Тишина. Морозное, все в звездах, небо над заснеженными развалинами Сталинграда. Часть красного уголка дивизии в прочном подвале полуразрушенного каменного здания, где в обычные дни размещались раненые перед отправкой их за Волгу. Подвал до отказа набит  с о л д а т а м и, сидящими друг у друга на коленях и лежащими в разных позах. На топчане (это «балкон») в импровизированном костюме Джульетты — В е р а. На одном колене перед топчаном, чтобы «балкон» казался выше, с гитарой в руках, стоит  И в а н, одетый в стеганку, туго стянутую широким ремнем, за которым у него сабля вместо шпаги. Он в пилотке, с гусиным пером и в лосинах, сделанных из нижнего солдатского белья, вправленных в черные валенки. На руках у Ивана шоферские перчатки с раструбами. Все зрители одеты в стеганки, шубы, в маскхалаты. Они с живым интересом слушают сцену у балкона из драмы Шекспира «Ромео и Джульетта». Рядом, тоже стоя на коленях, К о м с о р г, держа в руках книгу Шекспира, суфлирует.

В е р а (с пафосом). Как ты попал сюда? Зачем?

К о м с о р г (в сторону, прикрыв рот ладошкой, острит). Как? По мобилизации. Зачем? Воевать…

В е р а (Комсоргу). И неправда! И неправда! Ваня добровольцем!..

И в а н. Вера, ну ты же Джульетта сейчас. Не забывай же!..

В е р а. А чего же он!..

И в а н. А ты, Вася, в самом деле, взялся суфлером, так давай Шекспира, а не пори отсебятину. А еще комсорг! Это же Шекспир, тут плакать надо…

К о м с о р г. Шекспир и так, наверное, уже плачет.

Смех.

И в а н. Ну, Вася, я же прошу… Тут не только Шекспир, а все заплачем. Политрук на целую сцену «У балкона» дал всего две репетиции, да еще в таких условиях…

К о м с о р г. Ого! На одну сцену целых две репетиции! Настоящие артисты в Москве небось всю пьесу за одну репетицию…

И в а н (взрываясь). Настоящие артисты в Москве Шекспира по три года репетируют! Искусство знать надо!

К о м с о р г. Ну ладно, ладно уж, Станиславский, работать надо.

И в а н. Так я же и говорю. Товарищи, отнесемся к работе серьезней.

Г о л о с. Ладно. Уж и посмеяться нельзя…

И в а н (хлопает в ладоши). Начали, товарищи! Ты готова, Верочка? Ты собралась? (Комсоргу.) Сначала сцену!

Комсорг шепчет Вере, и та начинает. Иван берет аккорд на гитаре.

В е р а.

Как ты попал сюда? Зачем?

Ведь стены высоки и неприступны.

Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь

Тебя здесь встретит из моих родных.

И в а н (с чрезмерным пафосом).

Я перенесся на крылах любви:

Ей не преграда — каменные стены.

Любовь на все дерзает, что возможно,

И не помеха мне твои родные…

Г о л о с (шепотом). А что, разве ее родные были против?..

И в а н. Против. Я потом все объясню. Сейчас не мешайте мне своими репликами. (Комсоргу.) Мне не подсказывай. (Вере.) Джульетта, дальше, ну?

В е р а.

Но, встретив здесь, они тебя убьют.

И в а н.

В твоих глазах страшнее мне опасность,

Чем в двадцати мечах. Взгляни лишь нежно —

И перед их враждой я устою.

В е р а.

О, только бы тебя не увидали!

И в а н.

Меня укроет ночь своим плащом.

(Комсоргу, быстро, сквозь зубы.) Вася, кинь быстро плащ-палатку!

Тот бросает ему ее.

(Картинно запахивается.)

Но коль не любишь — пусть меня увидят.

Мне легче жизнь от их вражды окончить,

Чем смерть окончить без твоей любви.

В е р а.

Кто указал тебе сюда дорогу?

И в а н (со страшным пафосом).

Любовь!.. Она к расспросам принудила,

Совет дала, а я ей дал глаза.

Не кормчий я, но будь ты так далеко,

Как самый дальний берег океана, —

Я б за такой отважился добычей…

Г о л о с. Вот дает Иван! (С восторгом.) И все наизусть, без запинки чешет! Да еще и на гитаре!.. Талант!

И в а н. Тихо, товарищи! (Вере.) Джульетта, твои слова!

В е р а. Ой, Ваня, я забыла дальше. Перебивают тут еще…

И в а н. На мою последнюю реплику твои слова такие. (Быстро и прозаично.) «Мое лицо под маской ночи скрыто».

Г о л о с (тихо). И ее слова знает, ну Иван!..

В е р а. Ага! Вспомнила! (Играет.)

Мое лицо под маской ночи скрыто,

Но все оно пылает от стыда

За то, что ты подслушал нынче ночью.

Хотела б я приличья соблюсти,

От слов своих хотела б отказаться,

Хотела бы… но нет, прочь лицемерье!

(Особенно нежно.)

Меня ты любишь? Знаю, скажешь: «Да».

Тебе я верю. Но, хоть и поклявшись,

Ты можешь обмануть: ведь сам Юпитер

Над клятвами любовников смеется.

О милый мой Ромео, если любишь —

Скажи мне честно…

К о м с о р г (быстро подсказывает Ивану).

Клянусь тебе священною луной.

И в а н (с ходу повторяет).

Клянусь тебе священною луной,

Что серебрит цветущие деревья…

(Комсоргу.) Постой, ты что мне подсказал? Ты же пропустил большой кусок из монолога Джульетты?..

В е р а. Вот и я гляжу, что-то не то вроде…

К о м с о р г (авторитетно). Длинные монологи я по ходу сокращаю. Во фронтовых условиях это не идет. Шекспиру там, в Лондоне, хорошо было писать в тишине, а тут Сталинград.

Г о л о с. В Лондоне тоже не очень тихо теперь.

К о м с о р г. Шекспир писал это в семнадцатом веке в Лондоне, а не под бомбежку. Втихаря писал, в холодке, вот он и распространялся, а…

Все зашумели, заспорили.

И в а н. Нет, это просто смешно! Я отказываюсь репетировать в таких невыносимых условиях.

С т а р ш и н а. Как отказываешься, Ваня? Приказ политрука — к завтрашнему дню. Неужели ты, Иван Горелов, примерный воин, способен нарушить приказ военного времени?

В е р а. Он не нарушает, он не нарушает!

С т а р ш и н а. Сестра Вера. Дорогая и талантливая Джульетта. Помолчим. Я разговариваю с художественным руководителем и постановщиком картины «Ромео и Джульетта» самого товарища Шекспирова. (Ивану.) Ну, так как, Ваня, будем нарушать приказы или будем выполнять приказы, несмотря ни на шо, и ни шагу назад?!

И в а н. Ладно. Будем сокращать. Начнем с того места, когда слышится голос кормилицы: «Синьора!» А где же кормилица? Петя?! Боец Крошкин? Где же он?..

С т а р ш и н а. Здесь боец Крошкин. Он плачет…

Солдаты расступаются, и мы видим здорового детину  К р о ш к и н а  в юбке из плащ-палатки и платке. Он сопит и вытирает слезы шапкой, размазывая по лицу грим.

И в а н. Петя, ты что? Неужели, верно, плачешь? Просто смешно.

К р о ш к и н (всхлипывая). Эх, Ваня… если бы меня жена так любила, как тебя Джульетта… Если бы она хоть одно нежное, ласковое слово мне прислала. А то же всем письма есть, а мне… (Плачет.)

С т а р ш и н а. Вот шо делает с людьми ваше искусство, будь оно неладно! Такой здоровый, храбрый боец, можно сказать, гроза немцев в рукопашной, и нате… плачет. Расстроился боец, товарищи… Посочувствуем ему кто чем может.

И в а н. А что? Ты правду сказал, старшина. Сила искусства — великая сила! Она поднимает человека и на невиданные подвиги! Человек, взволнованный подлинным искусством, может гору…

К р о ш к и н. Верно, Ваня… Если бы хоть одно письмо она мне… Так я бы и гору!

К о м с о р г. Петя если разозлится, так он и Мамаев курган…

С т а р ш и н а. Ну, курган не курган, а бугорок таки порядочный Петя со своим здоровьем может прихватить, а если еще с любимой женщиной…

В е р а (Ивану). Слышал?

И в а н. Слышу.

С т а р ш и н а. Одним словом, рассмехай бойца Крошкина, товарищи, не давай ему в тоску ударяться! Куча мала!

Все бросаются на Крошкина. Шум, крики, смех, и уже смеется Крошкин.

К р о ш к и н (улыбаясь). Такие товарищи разве же дадут поплакать!

И в а н. Подожди, подожди, Петя. А зачем ты юбку себе мастерил?

К р о ш к и н (возмущаясь, басом). Как зачем? Я же — кормилица.

Смех.

И платок дамский из шарфа. Я и груди хотел сделать, да у меня только одна шапка, а Спичкин, жмот, свою шапку не дает, а с одной грудью — какая же это кормилица?

Хохот.

И в а н. Ну ладно. Это ты хорошо свою роль продумал, а зачем же ты еще и гримировался? Твой же голос только за сценой, тебя же публика не должна и видеть.

К р о ш к и н. Так это ж если публика да если сцена, а тут же сидим все один на одном, глядят на артиста и сзаду и спереду.

И в а н. А ведь верно, Петя.

С т а р ш и н а. Да чего там говорить. Молодец боец Крошкин, серьезно относится к заданию! А теперь вот шо я скажу. Я хоть и не Станиславский, а понял, что в таких немысленных условиях репетицию проводить невозможно. При публике дело, вижу, не идет. Поэтому создадим нашим артистам соответствующую обстановку для напряженной творческой скоростной работы и выйдем все погулять. А то мы тут так «намахорили», Джульетта вон все кашляет, а ей высоким голосом играть надо. Сколько тебе, Ваня, минут надо? Учти: на улице морозец славный…

И в а н. Минут? Ну, чтобы дать качество… Ну, минут… Ну, двадцать…

С т а р ш и н а. Бери все пятнадцать и давай качество! Пошли, ребятки, в снежки поиграем! (Выпроваживает всех.)

Г о л о с. Айда к саперам! У них землянки со всеми удобствами!..

И в а н (задерживая Старшину у выхода). А скажи, товарищ старшина, почему политрук дал такой жуткий срок для репетиции? Куда он так торопится?..

С т а р ш и н а. Эх, Ваня, Ваня, солдат ты хороший и артист неплохой, а вперед смотреть не умеешь и слышишь плохо. Ну-ка вот прислушайся. Ну, шо ты слышишь?

И в а н (прислушиваясь). Ничего не слышу. Тихо.

С т а р ш и н а. Ага! Верно, ничего не слышишь. Так и должно быть. А что ты перед этим слыхал целую неделю?

И в а н. Слышал, и не только я. Что-то громыхало. Мы еще думали, неужели гром?

С т а р ш и н а. Ага, Ваня, это гром гремел в конце ноября месяца. Так, што ли, дорогой колхозник? И гремел этот гром там, за немцами. А здесь, перед нами, они притихли. Целую неделю тихо. Немцы не стреляют, и мы молчим, а почему? Соображай, соображай, Ваня. А теперь перестань слухать и гляди, кругом гляди, и вперед, к назад гляди. Что видишь, Ваня? А видишь ты, Ваня, что немцы окапываются.

И в а н. Верно, окапываются, укрепляются.

С т а р ш и н а. Давно затихли и только окапываются… Теперь гляди, Ваня, шо в это время мы делаем? Вот, к примеру, в том месте ты батарею видел? Не видел ты ее, Ваня. А теперь?

И в а н (смотрит). Батарея.

С т а р ш и н а. А дальше?

И в а н. Еще батарея.

С т а р ш и н а. А там разве одни развалины?

И в а н. Нет, это тоже батарея, а дальше «катюши»…

С т а р ш и н а. Зоркий глаз у тебя, Ваня. Молодец. А теперь соображай, чем это пахнет?

И в а н (радостно). Наступать будем?!

С т а р ш и н а. Тихо. Тихо, Ваня. Ничего пока не знаю, но сейчас проверим. (Послюнил палец, поднял его вверх, приложил к носу, понюхал.) Определенно пахнет.

И в а н (радостно). Чем, старшина, чем?

С т а р ш и н а. Я ничего не сказал, Ваня, а я только соображаю так, шо какие-то большие наши силы со всех сторон делают армии Паулюса крепкое… (Показывает пальцами.)

И в а н. Кольцо?!

С т а р ш и н а. Ты, Ваня, прав как никогда, но об этом пока не надо громко говорить, а лучше только пальчиками показывать. Вот так! Теперь соображай, Ваня. Если у нас это выйдет, а выйдет оно обязательно, то это, значит, праздник, а к празднику надо шо? Художественная самодеятельность. Факт?

И в а н. Факт!

С т а р ш и н а. Шо и требовалось доказать. А этот факт может произойти и завтра и даже сегодня. Вот потому политрук и торопится. (Выходит из подвала и, увидев танцующего на морозе  К о м с о р г а, подходит к нему и кружит его в вальсе.)

В подвале остаются Иван и Вера.

В е р а. Что тебе шептал старшина, Ваня?

И в а н. Это, Верочка, военная тайна. Давай скорей репетировать. Это боевое задание, Верочка. Значит, так. (Авторитетно поясняет.) Главное в этой сцене — показать любовь, настоящую, большую, чистую!.. Понятно?

В е р а. Понятно… Ваня, а почему ты выбрал именно эту сцену? Про любовь, а?

И в а н (официально). Верочка, на этот частный вопрос я тебе отвечу после репетиции, а сейчас давай, давай, главное, влюбляйся в меня, то есть, конечно, в Ромео. И какие бы ты ни говорила слова, думай только о том, что ты любишь. Соберись, Верочка, соберись, вдумайся в Шекспира. Как нас учил в драмкружке настоящий артист. Ну что же ты? Опять забыла слова?

В е р а. Нет, Ваня. Я никогда не забуду эти слова… Я вот все время думаю, как же тогда умели любить. У них любовь была даже сильнее смерти.

И в а н. Тогда… тогда… Любовь всегда была сильнее смерти. Давай слова Шекспира, а ты все свои да свои…

В е р а. Чего же ты сердишься, Ванечка? Ты же сам сказал, что сперва надо вдуматься, потом влюбиться в тебя… (Задумалась.)

И в а н. Правильно. Ну а что такое любовь, ты хоть немного представляешь себе?

В е р а. Немножко представляю. Любовь — это же как слух у человека на музыку. Есть слух так есть, а нет так нет.

И в а н. Ты скажешь.

В е р а (лукаво). Ваня, а у тебя слух есть?

И в а н. У нас весь народ музыкальный. Давай репетировать!

Целуются.

К о м с о р г (подслушав разговор, у входа, Старшине). Ничего себе репетиция! Создали условия. И это во фронтовых условиях, когда…

С т а р ш и н а. Шо такое? (Подходит, прислушивается.)

К о м с о р г. А вот послушай, какого они там Шекспира разыгрывают!

И в а н. Все-таки, Верочка, давай репетировать. Для разбегу начну я. С этого места:

Клянусь тебе священною луной,

Что серебрит цветущие деревья…

С т а р ш и н а (прислушиваясь). Шекспир! Чистый Шекспир! И не морочь ты мне голову, Вася.

К о м с о р г. Я морочу голову?!

С т а р ш и н а. Тихо, тихо, Вася, я понимаю твое волнение, даже очень понимаю, но ты войди же и в ее положение. Не может она даже во фронтовых условиях любить сразу двоих.

К о м с о р г. Что?! Да вы что, товарищ старшина?! Вы на что намекаете?..

С т а р ш и н а. Да я, Васечка, не намекаю, я просто так говорю, шо не может она. Она у нас девушка скромная, справедливая…

К о м с о р г. Да за кого вы меня принимаете, товарищ старшина? Это чтобы я, комсорг, да во фронтовых условиях?..

С т а р ш и н а. Да ты, комсорг, не горячись, не горячись. Любовь — она ни с какими фронтовыми условиями не считается…

К о м с о р г. Нет, вы просто меня не знаете, товарищ старшина! Чтобы я во фронтовых… чтобы я во фронтовых… (Махнул рукой.) Пойду к саперам! (Уходит.)

С т а р ш и н а (улыбаясь смотрит ему вслед, вынимает кисет и сворачивает козью ножку). Бедный комсорг Вася… Стойкий ты парень, принципиальный… в бою везучий… а вот в любви тебе не повезло… во фронтовых условиях…

Вбегает  Е г о р о в.

Е г о р о в. В ружье! (Отворяет дверь в подвал.) Горелов! Кончай репетицию! Начинаем спектакль…

На заднике проецируется множество нашей боевой техники. Небо вдруг осветилось сигнальными ракетами. Загрохотала артиллерия. Началось наступление.

З а т е м н е н и е.

«Два солдата»

В темноте еще долго звучит музыка боя. Медленно рассветает. Лестничная клетка разрушенного дома. У подножия лестницы лежит  И в а н, чуть выше его молодой солдат — Н е м е ц. Оба они ранены и бесконечно устали от боя. Затаив дыхание, они напряженно слушают, как сквозь музыку доносится голос Левитана:

«…Двадцать шестого января тысяча девятьсот сорок третьего года соединения Двадцать первой армии генерала Чистякова встретились с героической Шестьдесят второй армией генерала Чуйкова. Окруженная группировка шестой немецкой армии Паулюса была разрезана на две части… А сегодня, тридцать первого января, то есть через пять дней, войска Пятьдесят седьмой армии Толбухина и Шестьдесят четвертой армии Шумилова завершили ликвидацию южной группы, пленив штаб шестой немецкой армии во главе с ее командующим Паулюсом…»

И в а н (весело). Конец Паулюсу!..

Н е м е ц. Майн гот! Унзер Паулюс?!

И в а н. Ваш, ваш Паулюс.

Н е м е ц (кричит, закрывая лицо руками). Унзер Паулюс! Их виль нихт лебен!.. (Скатывается вниз к Ивану.) Их виль нихт лебен!..

И в а н. А, понимаю. Не хочешь жить. Зря.

Н е м е ц (уткнувшись лицом Ивану в колени). Их виль нихт лебен, их виль нихт лебен… (Плачет.)

И в а н. Видали? Он же мне еще и жалуется. Просто смешно…

Н е м е ц. Убей, Иван! Убей!..

И в а н. Не могу… Устал…

Н е м е ц. Убей!..

И в а н. Отстань, говорю… Я спать хочу…

Н е м е ц. Иван! Не надо шутка! Бери меня плен!..

Иван, махнув рукой, улыбается и… засыпает.

(С ужасом смотрит на спокойно спящего Ивана.) Майн гот! Он спит?! (Закрывает лицо руками, падает вниз лицом и громко рыдает.) Их виль нихт лебен! Их виль нихт лебен!..

В музыке звучат победные марши.

З а т е м н е н и е.

«Человечность»

Четвертое февраля 1943 года. Морозное солнечное утро. Впервые за пять месяцев в Сталинграде вместо грохота разрывов бомб, залпов орудий, треска пулеметных очередей и воя самолетов слышны звуки бодрой, радующей музыки. На стенах разрушенных зданий — транспаранты, лозунги. Один из них мы видим особенно четко: «ОТНЫНЕ ГОРОДУ ЖИТЬ СВОБОДНОЙ ЖИЗНЬЮ!» Все это мы видим на заднике в проекции, а на переднем плане, слева, — бревенчатая стена с табличкой на ней сверху: «Инфекционный госпиталь для военнопленных». У стены — койка, на которой лежит укрытая шинелью  В е р а. Около нее сидит пожилая  С а н и т а р к а, то и дело меняя полотенце на голове Веры.

С а н и т а р к а. Ой, как сразу высыхает полотенце-то!.. А положишь мокрое — аж кипит. А ну-ка, давай, милая, твою температуру. (Вынимает из-под шинели Веры градусник, смотрит, отводя его дальше от глаз.) Ну да, так и есть, сорок, ой, даже сорок одна. Кризис — он и есть кризис. Тут уж жизнь или смерть. Пожилые такую температуру в кризис не выдерживают, да и молодые не все, а тут еще и сердце слабенькое, сам доктор говорил. Ой, господи, молоденькая-то еще какая… (Утирает слезу.)

В е р а (бредит, говорит то громко, то затихая).

Как ты попал сюда? Скажи, зачем?

Ведь стены высоки и неприступны.

Смерть ждет тебя…

Ваня… Ванечка, ты верь, верь.

О милый мой Ромео, если любишь —

Скажи мне честно…

(Замолкает.)

С а н и т а р к а. Вот так всю ночь-то… (Гладит Веру по голове.) Да любит, любит он тебя, милая. И Роман, и Иван… все тебя любят. Такую красотку да не любить… Господи, только бы жить да жить…

Вбегает  И в а н. Шапка, поверх белого полушубка плащ, валенки, одна рука на перевязи, на правом плече — автомат.

И в а н. Мне сказали, она здесь. Две недели не мог найти, все в боях да в боях. Где она, бабушка? Верой зовут. Калугина?..

С а н и т а р к а. А ты, стало быть, Роман и есть или ты Иван? Она так все звала…

И в а н. И Роман, и Иван я, бабушка, я, я. Меня она звала, меня.

С а н и т а р к а. Так вот она лежит. Вера, сестричка милосердная наша.

И в а н. Как лежит? Она ранена? (Бросается к Вере.) Вера, Верочка?

С а н и т а р к а. Не прикасайся, милай, она заразная.

И в а н. Верочка-то заразная? Да она самая чистая, самая!..

С а н и т а р к а. Тиф у нее, болезнь переходчивая, не прикасайся, говорю, не велено никому, только медперсонал может… Не трогай ее, она только забылась, всю ночь маялась…

И в а н. Хорошо, бабушка, я тут рядом, на коленях… (Становится на колени около Веры.)

С а н и т а р к а. И шинелку ее не трогай. Приказ сжигать все потом.

И в а н (испуганно). Когда — потом?..

С а н и т а р к а. Милай, правду сказать, так она-то ведь помирает… Температура сорок один, а сердечко ее слабое, я-то уж знаю…

И в а н (кричит). Нет!!! Это же просто смешно, бабушка, бабушка, спаси ее! Вера, Вера! Да ну же, Вера! (Приподнимает ее, целует ей лицо, руки.)

С а н и т а р к а. Ай! Что ты делаешь? Побегу за доктором! (Уходит.)

В е р а (открывает глаза и смотрит куда-то вверх, не видя и не узнавая Ивана). «Но, встретив здесь, они тебя убьют»… «О, только бы тебя не увидали!» (Быстро.) Вот видишь, Ванечка, теперь я хорошо выучила роль. Я даже и твои все слова знаю. Вот, например, я говорю: «Кто указал тебе сюда дорогу?» А твои слова: «Любовь».

И в а н. Правильно, Вера. Любовь. Ты узнала меня, Вера, ты видишь меня?..

Входит  Ж е н щ и н а - в р а ч. Поверх военной формы на ней белый халат. За ней — С а н и т а р к а.

В р а ч. Ай-ай!.. Доблестный воин, отойдите, немедленно отойдите!.. Прошу, прошу. (Оттесняет Ивана.)

И в а н. Но, доктор, она живая, она говорит, она меня узнала, доктор!..

В р а ч (подошла к Вере, пощупала пульс). Возможно, она вас и узнала, не спорю, но она уже не живая, и тут уж вы не спорьте со мной.

И в а н. Неправда, доктор. Вы шутите, доктор… спасите ее, доктор, спасите!.. Я понесу ее на свежий воздух, там же солнце, музыка, победа! Она живая, доктор! Живая она!

В р а ч. Не пущу к ней, солдат!

И в а н. Пусти! (Снимает с плеча автомат.)

В р а ч (спокойно). Ее не воскресишь, солдат. Я не хочу, чтобы ты болел, солдат. Я выполняю свой долг. Если не понял, стреляй!

И в а н. Простите, доктор… Будь проклята война! (Бросает автомат. Закрыв глаза здоровой рукой, уткнувшись лицом в стену, плачет.)

Входит  Г е н е р а л.

В р а ч (рапортует). Товарищ генерал, докладывает главный врач инфекционного госпиталя для военнопленных майор Иванова. Питание нормальное пока, медикаментов не хватает, смертность среди военнопленных небольшая, из медперсонала, заразившись тифом, умерли шестнадцать человек, только что скончалась семнадцатая — медицинская сестра сержант Вера Калугина.

Г е н е р а л (снимает шапку). Похоронить с почестями, как погибшую в бою… А почему автомат валяется на полу? (Гневно.) Чье оружие?!

И в а н (повернувшись, как от выстрела). Мое! (Быстро поднимает автомат, вытягивается.) Гвардии…

Г е н е р а л (строго). Гвардии — тем более оружие рано бросать, солдат, война еще не кончена.

С а н и т а р к а. Не ругайте его, товарищ генерал, он же… ведь она-то… которая умерла токи… бредила всю ночь, его все звала, он пришел, а она вот нате… умерла, только признала его и…

Г е н е р а л (после паузы). Ясно… (Ивану.) Тяжело тебе досталась победа, солдат… но плакать нам не положено… (Носовым платком вытирает Ивану слезы.)

Входит  Н е м е ц к и й  г е н е р а л. Он в халате, надетом поверх своей военной формы. С ним  Л е й т е н а н т - п е р е в о д ч и ц а  и  д в а  а в т о м а т ч и к а.

П е р е в о д ч и ц а. По разрешению командования немецкий генерал осматривает госпиталь военнопленных…

Н е м е ц к и й  г е н е р а л (посмотрев на Ивана, Переводчице). Мерквюрдигес бильд. Дер руссише зольдат, дер зиегер вайнт, унд дер генераль вишт им ди тренен мит тюхлайн аб. Их ферштее дизе зентименталитет нихт. (Пожимает плечами.)

Г е н е р а л (устало). Что он сказал? Я не расслышал.

П е р е в о д ч и ц а. Он сказал — странная картина. Русский солдат-победитель плачет, а генерал утирает ему платочком слезы. Это сентиментально. Он не понимает.

Г е н е р а л (сдерживая гнев). Переведите ему… Этот солдат плачет в день своей победы потому, что, ухаживая за больными военнопленными и заразившись от них тифом, только что умерла его невеста.

П е р е в о д ч и ц а. Дизер зольдат вайнт ам таг зигес, дэн зайне браут ист фор курцем гешторбен. Зи хат крайне кригсгефакгене гепфлегт унд зихь дорт ангештект.

Пауза.

Н е м е ц к и й  г е н е р а л. О!.. Хехст хуманиш!..

П е р е в о д ч и ц а. В высшей степени гуманно.

Н е м е ц к и й  г е н е р а л. Меншенлибе!..

П е р е в о д ч и ц а. Человеколюбие.

Н е м е ц к и й  г е н е р а л. Меншлихкайт!..

П е р е в о д ч и ц а. Человечность…

Большая пауза. Молча стоят Генерал, Врач и Санитарка, скорбно опустив головы; Немецкий генерал — по стойке «смирно», за ним застыли наши автоматчики и Переводчица, только что сказавшая последнее слово. Иван, неотрывно смотрящий на покрытую шинелью Веру, медленно идет к ней. Ему загораживают дорогу Врач и Санитарка, но Генерал кивает им головой, и они расступаются. Иван берет Веру на руки. Подняв ее перед собой, он медленно делает несколько шагов вперед и останавливается…

На заднике проецируется панорама Сталинграда, раны которого окутал, словно бинтами, белый снег, блестящий от ярких лучей солнца. Среди развалин идут с оркестром и с гвардейскими знаменами полки Красной Армии, наскоро сбитые деревянные трибуны окружены жителями города и военными. Гремит разноголосая музыка нескольких оркестров сразу. Затем музыка духовых оркестров вытесняется мощными звуками симфонического, исполняющего Патетическую симфонию Чайковского, а световое изображение засыпанного снегом, разрушенного Сталинграда заменяется видом сегодняшнего Волгограда, возвышающимся над городом Мамаевым курганом и огромной скульптурой Матери-Родины с мечом в руках. Яркие лучи солнца освещают эту картину и стоящего у подножия ее Ивана с Верой на руках.

Вместе с последними аккордами в оркестре медленно закрывается

З а н а в е с.

ОГОНЬ НА СЕБЯ

Героическая комедия в трех действиях

ПОСВЯЩАЕТСЯ

ЛЕНИНСКОМУ

КОМСОМОЛУ

Автор

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Р о м а н  И р т ы ш е в  (И р т ы ш) — из Москвы.

О л е г  Д о р о ж к и н — из Москвы.

М а ш а  Р о м а ш к и н а — из Мордовии.

Л ю б к а  О б и д н а я — с тихого Дона.

В а с я  С м о л к а — из Новороссийска.

Л е н я  Ч е р н ы х — из Одессы.

П е т я  К р у ч е н ы х — из Одессы.

В а д и м  Л о м о н о с — из разных городов.

Ф е д о р  Д у м а — из Донбасса.

С о н ь к а — из Таганрога.

Т ю л ь к и н а — из Костромы.

А й г у л ь — из Алма-Аты.

С а б и т — из местных.

П ь я н ы й — тоже местный.

Б е л о б р ы с ы й }

Ч е р н я в ы й }

Д е в у ш к а } — приехавшие на стройку молодые ребята.

Место действия — большая стройка на востоке нашей страны. Время действия — наши дни.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Осень. По небу стремительно летят облака, то закрывая, то открывая солнце. Над крышами и стенами строящегося города высятся устремленные в небо стрелы подъемных кранов. На переднем плане кирпичное двухэтажное здание, из дверей которого выходят  р е б я т а  с рюкзаками и чемоданами в руках. Впереди  И р т ы ш — красивый, видный парень. Он ставит свой чемодан на землю и садится на него верхом. Все вошедшие тоже присаживаются. Входит  О л е г  Д о р о ж к и н — небольшого роста парень, одетый в костюм монтажника-верхолаза, — и молча садится на ступеньки крыльца. Ребята смотрят на него, посмеиваясь.

Л е н я (наигрывая на аккордеоне). «Прощай, любимый город…»

П е т я (Лене). Тсс… (Всем.) Тихо! (Указывая на Олега.) Чапай думает.

Все смеются. Олег молчит.

И р т ы ш (оглядывая здание). Да-а… Жаль. Жаль мне тебя, наша славная громадина! Мы тебя воздвигли своими руками, и мы же уходим от тебя… своими ногами…

Смех.

А больше всего мне жаль нашего бригадира. Ну как, ну кем он теперь, болезный, будет руководить, когда вся бригада через полчаса…

Л е н я. Ту-ту-у! (Играет «Бегут, бегут пути-дороги…»)

Вбегает взъерошенный  В а с я  С м о л к а — смуглый живой паренек, одетый так же, как и Олег. Из карманов у него торчат газеты, за пазухой — бутылки с кефиром, в руках — булки. Он на ходу жует.

С м о л к а. Что я слышал! Это правда?! Иртыш, это правда?

И р т ы ш (иронически). А ты спроси у товарища Дорожкина. Ему по положению полагается знать, где правда, а где ее нет.

С м о л к а. Олег, что же ты молчишь? На, я для тебя захватил в буфете. (Дает ему бутылку кефира и булку.) Говори, Олег!

Олег молчит.

Л е н я. Он уже охрип от этого мероприятия! (Смеется.)

С м о л к а (выходящему из дверей с вещами здоровенному парню). Куда собрался? Не пущу!

Л о м о н о с (чрезмерно ласково). Вася, отвали в сторонку, так? (Повышая голос, берет Смолку за ворот.) Ты же знаешь, Вася, что я кефиру не пью. Непьющий я, так?

И р т ы ш (Ломоносу). Вадим, не трогай Смолку. Это страшный человек. Он мешок книг прочел, «Войну и мир» наизусть знает!

Л о м о н о с. «Мешок книг наизусть»! Ха-ха-ха! (Восторженно, ко всем.) Вот дает, собака Иртыш!

С м о л к а (Ломоносу). Чему ты, собственно, обрадовался? Тому, что семь классов и то не осилил, дурочкин зять?! Ну, люблю книги. Это позор, да? В них всё! (Вынимает из кармана брошюру, раскрывает.) Вот, например… (Хочет читать.)

И р т ы ш (опережая Смолку). Все хорошо, что неплохо, и все плохо, что нехорошо! Волга впадает в Каспийское море! Мед слаще критики! Поднимай, Вася, окурок на принципиальную высоту! Дави нас своей высокой «ерундицией»!

Все смеются.

Л о м о н о с. Волга впадает… Мед слаще… Окурок принципиальный… (Падает на крыльцо, нарочито громко смеясь и корчась.) Помираю… Раскалываюсь… Ой, ой! Вот дает, собака Иртыш!

И р т ы ш (строго Ломоносу). Передохни, Вадим. (Смолке.) Вася! А своими словами, не из газет чтоб, можешь? Чтоб твое умное тире пламенное слово за печенку нас всех взяло, можешь или…

С м о л к а (взрываясь). Могу! С ударной комсомольской стройки бежите? Дезертиры! Трусы!

П е т я. Ого!

Л е н я. Да-а…

И р т ы ш. Ну вот это сразу видно, что не из газеты. Молодец, Вася, молодец!

Л о м о н о с. Молодец?! Он бросил всем нам грязный намек, а мы… (Берет Смолку за ворот.) Иртыш, давай директиву! Как его стричь? Ежиком или боксом? Мне все равно…

О л е г (ловко отводит руку Ломоноса и загораживает собой Смолку). А мне не все равно.

Л е н я (Пете). Петя, кажется, запахло жареным. Слышишь?

На крыльцо выскочила  С о н ь к а. Она в белом халатике, с прической «конский хвост».

С о н ь к а. Ой, как интересно! (Ни к кому не обращаясь.) Они будут драться, да?

Л о м о н о с. Драться? Ха-ха-ха! С кем? (Олегу и Смолке.) Эй, вы! Станьте друг на друга! Так? Хоть для видимости, что ли. Вы же меня дисквалифицируете!.. (Замахивается.)

И р т ы ш (Ломоносу). Отставить!

Л о м о н о с (покорно опускает руку). Как скажешь, Рома! Я только хотел провести среди них небольшую воспитательную работу… (Отходит.)

С о н ь к а (разочарованно). Значит, драки не будет? Ой, как неинтересно… У нас в Таганроге, бывало, ребята как!.. (Ко всем.) Мальчики, обеденный перерыв кончился. Берите кому что надо, а то закрою буфет! (Исчезает.)

П е т я (Лене). Леня, мы ничего не забыли в дорогу?

Л е н я (показывает авоську с продуктами). Здесь трехсуточный энзе!

О л е г (вслед Соньке). Соня, выдай сухой паек на дорогу нашему бывшему товарищу Роману Иртышеву, В дороге тоже могут быть трудности!

И р т ы ш (подходит к Олегу). Трудности? А ты объясни мне популярно, что это такое? Трудностей мы испугались? Это хочешь сказать? Смотри, из какого общежития бежим! Паровое отопление, горячая вода, телевизор! А почему все-таки бежим?

О л е г. А потому, что не строить ты сюда приехал — за славой, за длинным рублем! А тут… Рубли стали короче, а славы…

И р т ы ш. Ладно! Славу оставим в покое. А рубль? Рубль тоже советский, и я его хочу честно заработать! А ты мне его обеспечил, бригадир?

П е т я. Ни рубля, ни славы!

И р т ы ш. Пять месяцев живем. Из них — два с половиной простаиваем! Рядом, смотри, мощные краны, бульдозеры, экскаваторы, а мы — раз, два, взяли!..

Л о м о н о с. И сорок процентов зарплаты!

С м о л к а. Временное положение…

Л е н я. Временное? (Достает книжку.) Вот она, трудовая! Июль — семьдесят три рубля. Август — шестьдесят! Сентябрь — тоже!

И р т ы ш. На другой стройке о нас иначе думать будут.

Л о м о н о с. Золотые руки, так?

И р т ы ш. Мы — монтажники-высотники, а ползаем по земле, простаиваем по полмесяца. Мы — верхолазы высокой квалификации, а нас — на штукатурку, на сантехнику…

П е т я. …на канализацию!

Л е н я. Петя стихи пишет, а его на канализацию!

Л о м о н о с. Да что там! Это не жизнь, а кефир, простокваша!..

О л е г (Иртышу). А я, по-твоему, что, не верхолаз?! А раз надо, так надо! Кефир, простокваша!.. Собрал все в кучу и рад. Не та работа, не та зарплата, не та жизнь!.. Обосновал. Беги! Задерживать не станем. Об одном прошу: не тащи за собой других.

Л е н я. Петя, слышь? Другие — это мы.

Л о м о н о с. Никого он не тащит, мы — сами. А за тобой не пойдем, ты сильно идейный, так?

О л е г. Чудак. Хотел оскорбить, а сам похвалил.

Л о м о н о с. Тебя оскорбишь! Ты же святой, так?

О л е г. Просто комсомолец.

И р т ы ш. Не просто комсомолец. Комсорг!

П е т я. Комсорг тире бригадир.

Л е н я. Культ.

Л о м о н о с (дурачась). Физкульт! Ха-ха!

О л е г. Слушай, Роман, подумай! Прошу. Мы же с тобой друзья…

И р т ы ш (зло). Были…

Последние слова Олега слышит  Л ю б к а  О б и д н а я — красивая девушка, подошедшая вместе с  г р у п п о й  д е в ч а т - ш т у к а т у р о в.

Л ю б к а (подошла к Олегу). «Прошу»… Эх ты, вожак! (Снимает у Иртыша с головы кепку.) А ну, граждане строители! Соберем товарищу Иртышеву Ромочке на дальнюю дорожку по рублику с носа! Не скупись, работяги!

Девчата со смехом бросают в кепку деньги.

И р т ы ш (просяще). Люба…

Л ю б к а (вызывающе). Что, Рома?

Л о м о н о с (Любке). Прекрати сатиру, Люба, так?

Л ю б к а. Все! (Бросает кепку с собранными деньгами Иртышу под ноги.) На, Рома! Чем богаты… (С горечью.) Скатертью дорога! (Уходит в общежитие.)

Л е н я (свистит). Вот это залепила!

П е т я. Оглушила…

О л е г (вслед). Зачем это, Люба?

Л о м о н о с (мрачно). Свободный удар от ворот пробила Любовь Обидная…

И р т ы ш (оторвал тяжелый взгляд от двери, куда ушла Люба). Так, Люба… (Поднял кепку, вытряхнул из нее собранные деньги, натянул кепку покрепче на голову.) Пошли! (Берет свой чемодан.)

Л о м о н о с (радостно). Иртыш, ты — железо! (Наваливает на себя вещи Иртыша и свои.)

Его примеру следуют другие ребята.

И р т ы ш (ребятам). Орлы, песню! (Запевает.)

Леня играет на аккордеоне. Группа уходящих подхватывает песню. Громче всех и не в лад поет Ломонос. Все уходят.

О л е г. Иртыш! Роман!

С м о л к а. Олег, как же это?! Что это?

О л е г. Это? Это беда, Вася…

С м о л к а. Я верну их!.. Ребята-а! (Убегает вслед.)

Никого не осталось. Олег один. Он устало опускается на ступеньки крыльца.

О л е г (опустив голову). Неужели не умею? Ни черта не умею?!

Л ю б к а (выходит из дверей, смотрит на Олега, презрительно усмехнулась). Вожак… (Садится рядом на ступеньки, обнимает Олега.) Ты поплачь, поплачь, Олежек, легче станет. У нас на Дону некоторые бабы в таком разе плачут. Ты плачь, а я тебя пожалею, ладно? (Гладит его по голове.) Кефирчику хочешь? С булочкой, а? Сладкая…

О л е г (спокойно). Ты его любишь?

Л ю б к а (вскочила). Кого?!

О л е г (не отвечая). Переживаешь, что он ушел.

Л ю б к а (фыркнула). Оч-ч-чень нужно! (Наигранно весело.) Слушай, вожак, пойдем вечерком на танцплощадку? Первый раз сама парня приглашаю, ну? (Быстро.) Не хочешь, не надо. (Уходит.)

Олег берет бутылку с кефиром, булку и начинает молча есть, сосредоточенно глядя в одну точку. Осматриваясь, входит  М а ш а  Р о м а ш к и н а — худенькая хорошенькая девушка небольшого роста. Она с любопытством уставилась на Олега.

М а ш а (приветливо улыбаясь). Приятного вам аппетита, товарищ!

О л е г (удивлен). Спасибо. Откуда ты?

М а ш а. Я? Из Тьмы.

О л е г. Из тьмы?!

М а ш а. Ага! (Смутилась.) То есть да! Село такое есть у нас в Мордовии, Тьма называется.

О л е г. До сих пор так и называется?

М а ш а. Нехорошо, правда ж? А вот называется. И станция так называется. Переменят, правда ж? А то — Тьма! Хм!..

О л е г. Ты по путевке или по вербовке?

М а ш а (живо). Не-а! И не так, и не так. Сама я.

О л е г. Сама? Зачем?

М а ш а. Строить завод-гигант!

О л е г. Только и всего? Молодец! А что ты умеешь делать?

М а ш а. Я? Ничего.

О л е г. Маловато, даже для начала.

М а ш а (торопливо). Нет, я могу! Я полы умею… Стираю хорошо… За коровой ухаживать могу… Только здесь это не подходит? Правда ж?

О л е г. Нет, почему? Полы — это подойдет. У нас в общежитии грязновато бывает. Ты комсомолка?

М а ш а. Вот! (Подает листок.)

О л е г (берет из ее рук листок). Что это?

М а ш а (просто). Заявление в комсомол.

О л е г. Смотри, прыткая! Только пришла и сразу же в комсомол!

М а ш а. А как же мне быть? Вы же на стройку принимаете только комсомольцев?

О л е г. Кто тебе сказал?

М а ш а. Сама читала. У вас на воротах написано. (С восторгом.) «Ударная комсомольская стройка»!

О л е г. Это верно. (Читает ее заявление.) «…Потому и я хочу быть комсомолкой, чтобы с энтузиазмом строить завод-гигант». (Улыбаясь.) Завод-гигант, и не меньше?

М а ш а. Ага!

О л е г. А сколько тебе лет, «ага»?

М а ш а (быстро). Скоро семнадцать!

О л е г. Училась?

М а ш а. Семь классов.

О л е г. Как зовут?

М а ш а. Меня? Мура.

О л е г (морщась). Не надо — Мура, вроде мура́ получается. Нехорошо звучит. У тебя хорошее русское имя — Мария, Маша.

М а ш а (с достоинством). Это и мордовское имя — Мария.

О л е г. Тем более. А фамилия как?

М а ш а. Фамилия, да? Ромашкина.

О л е г. Маша Ромашкина! (Разглядывает Машу.) Ромашка! Белая с желтеньким. Маленькая, тоненькая…

М а ш а (смущаясь). Да ну вас, да ну вас… (И вдруг испугалась.) Тоненькая?! (Торопливо.) Это я только с виду, а так — я сильная. Это у меня только рост такой…

О л е г. Верю, верю! Дело не в росте.

М а ш а. Правда? (Осмелев.) А вас как звать?

О л е г. Олег.

М а ш а. Ох ты-а! Как Олега Кошевого. Я читала «Молодую гвардию». Я лучше всех эту книгу люблю. Правда ж, интересная?

О л е г (улыбаясь). Славная, видно, ты девушка.

М а ш а (наивно). Я вам сразу понравилась, да?

О л е г. Понравилась. А знаешь, Маша? Это ты здорово придумала, что приехала. Именно сегодня… (Весело.) Живи у нас, Маша! Вот тебе целое общежитие! Иди, иди! Это была комната ребят, теперь пока вся твоя будет. Устраивайся, а завтра оформим тебя на работу.

М а ш а (радостно). Ой, значит, вы меня принимаете? А что я маленькая?

О л е г. Принимаю тебя такую, какая ты есть!

М а ш а. Правда? Вот хорошо! Вы, Олег, должно быть, хороший человек… Я пойду убираться. Ладно? Я старательная! (Схватила свой узелок, пошла, но в дверях обернулась.) Вы называйте меня Маша Ромашка, ладно? Не бойтесь — я согласна. Маша Ромашка! (Звонко смеясь, исчезает в дверях общежития.)

О л е г (вслед). Маша Ромашка!.. (Задумался.)

Входит  Ф е д о р  Д у м а — усатый, пожилой, коренастый человек. За ним  С м о л к а, И р т ы ш, Л о м о н о с  и  в с е  р е б я т а  с чемоданами.

О л е г (удивился и обрадовался). Иртыш?!

Д у м а. И сопровождающие его лица. (Поправляет усы с улыбкой.)

Л о м о н о с. «И сопровождающие». Вот дает Федор Иванович, так? Пришедшие ребята виновато улыбаются, переступая с ноги на ногу.

Д у м а. Вы тоже «дали»! Да еще с песнями! (Строже.) Но об этом хватит. Размазывать нечего. Я тоже не очень люблю, когда моя зарплата идет вниз…

И р т ы ш (горячо). Да дело ведь не только в зарплате, Федор Иванович! Стоять не хотим, киснуть! Не хотим в обозе, хотим, чтобы как на передовой, чтоб огонь на себя!.. Вы должны нас понять, Федор Иванович. Мы же знаем, за что у вас боевые ордена. Нам рассказывали, как вы однажды на фронте взяли огонь на себя.

С м о л к а. Это страшно, Федор Иванович?

Д у м а. Страшновато. Но, по совести говоря, не очень трудно. Вызвал огонь на себя, ложись и помирай. Своя батарея и по тебе же бьет. Обидно… но, повторяю, не очень трудно… А вот трудно, когда в «обозе», как сказал Иртышев. Киснуть, в окопах месяцами промерзать, промокать до костей, не спать по трое суток, зарываться в землю, а потом бросать готовые окопы и рыть новые. Трудно, когда чувствуешь, что все делается не так!.. И все же стоять! Стоять! И не бежать с передовой… Вы правы, что не хотите мириться с непорядками. И организация у нас еще хромает, и с материалами частые перебои… (Посмотрел на Олега.) Людей иногда не так, как нужно, расставляем… Вы правы. Но решение вы приняли явно бесполезное. Ведь на Братской ГЭС, куда вы устремились, те же трудности. А почему? Строим много. И быстро строим. По всей стране строим! Вот почему и заметней у нас слабые места. В частностях, стало быть. Зато в целом — это сила! Силища, которой еще мир не видывал!.. Чего ж бегать туда-сюда? Только на дорогу тратиться да время терять. А вовремя передумали — сэкономили и время и деньги, факт?

Л е н я. Ребята, выходит, что, вернувшись, мы еще и неплохо подработали?!

Все смеются.

Д у м а (улыбаясь). А как же? Думать всегда выгодно.

И р т ы ш. Хитрый вы, Федор Иванович.

Д у м а. Из Донбасса. Без смекалки в нашем деле нельзя, Иртышев. Во какую махину строим. Гигант! Город в степи на двести тысяч персон! И все это мы сами. Вы понимаете это слово — «сами»?! С кого же спрашивать за непорядки, а?

О л е г. Выходит, с себя.

И р т ы ш. И особенно с тех, кто ведет нас!

О л е г (усмехнулся). Ясно…

Все настороженно ждут, что скажет Дума.

Д у м а (как бы про себя). И особенно с тех, кто ведет… (Оценивающе посмотрел на Олега и Иртыша, стоящих друг перед другом.) Как-то, ребята, я размышлял о нашем брате строителе. И разделились они у меня, грубо говоря, на две категории: один может дать идею, развить ее, зажечь и повести за собой людей. А другой только выполнит готовый план-замысел. Вот как получилось у меня…

И р т ы ш. Верно, Федор Иванович! Есть первые, а есть вторые! (Осекся.)

С м о л к а. Ого!

Л о м о н о с. А чего ого, так?

Д у м а. А как думаешь ты, Олег?

О л е г. Есть и вторые… есть и рядовые… Так думаю…

И р т ы ш. Не думаешь ты, Олег, а обижаешься. Но ведь если честно, так на такой стройке бригадир должен иметь характер, чтобы за ним шли люди в огонь и в воду!

Д у м а. Верно, Иртышев. И особенно в вашей бригаде. Завтра начинаем монтаж второй домны.

Л о м о н о с (обрадованно). Вот это жизнь!

Г о л о с а. Строить домну? Это дело!

Л е н я. Это — музыка!

П е т я. Это — стихи!

И р т ы ш (волнуясь). Федор Иванович, дорогой! Дайте нам бригадира такого, чтобы…

Д у м а (хитрит). У вас же есть бригадир…

Большая пауза.

О л е г (спокойно). У нас нет бригадира, Федор Иванович.

С м о л к а. Олег, ты что?!

Л о м о н о с. Это честно, Олег!

Д у м а. Да, Олег, это честно. (Ко всем.) Так кого же бригадиром?

И р т ы ш (нетерпеливо). Подскажите кандидатуру, Федор Иванович!

Д у м а. Подскажу… Тебя, Иртышев… Что же ты удивился? Сам же говорил, что за бригадиром должны идти? А я видел, как за тобой шли, да еще с песнями!

И р т ы ш (смущаясь). Не туда шли…

Д у м а. А ты веди куда надо… Ну так как, Иртышев? Поведешь бригаду монтажников-высотников? Олег Дорожкин свое слово уже сказал. Первым не может. (Улыбаясь.) Второй…

И р т ы ш (рад, но скрывает). Спасибо, Федор Иванович, за доверие, но…

Л о м о н о с (Иртышу). Чего там «но», так? (Всем.) Иртыша бригадиром!

Л е н я. Иртыша!

П е т я. Романа Иртышева бригадиром!

Д у м а (Иртышу). Слышишь, и от бригады тебе доверие. Значит, я правильно подсказал кандидатуру. Завтра оформим приказом. Все. Производственное совещание объявляю закрытым. (Олегу.) Пройдемся с тобой, Олежек. (Обнимает его и уводит с собой.)

За ними уходит и Смолка.

Л о м о н о с. Во как повернулось, братики! Иртыш, так?

И р т ы ш. Так-то так! Только я предупреждаю честно: я трудностей не понимаю. Кто будет ныть, скулить — приходи ко мне с переводчиком, иначе не пойму. Ясно?

Л о м о н о с. Иртыш, ты — железо! Качать Иртыша!

Все подхватывают Иртыша и несут в общежитие, но их останавливает Маша, домывающая крыльцо.

М а ш а. А ну-ка, вытри ноги! Все вытирайте!

И р т ы ш (освобождаясь от ребят, бесцеремонно взял Машу за подбородок). Откуда ты, чистота?

М а ш а. А ну, не цапай, а то как… (Замахивается на него тряпкой.)

И р т ы ш. Вот это женщина! (Берет у Маши из рук тряпку, бросает ее на крыльцо и вытирает об нее ноги. Щелкнул Машу по носу.) Козявка! (Вошел в дверь.)

М а ш а (ему вслед, задиристо). А сам ты кто? Кто?!

Л о м о н о с (удивляясь). Она спрашивает, так? Это Иртыш! Бригадир строителей гиганта! (Ребятам.) Пошли!

Все проходят в дверь, уже не вытирая ног.

Маша застыла в изумлении.

М а ш а (одна). Гиганта? Бригадир?.. Иртыш… Какой красивый! Ой!..

З а н а в е с.

Г о л о с  и з  р е п р о д у к т о р а. Вниманию машинистов портальных кранов, монтажников-высотников, арматурщиков! Ожидается усиление ветра до шестнадцати метров в секунду. Все работы на высоте прекратить! Все работы на высоте прекратить!.. Повторяю. Ветер усилился…

Перед занавесом проходит  Д у м а. Навстречу ему — Д е в у ш к а.

Д е в у ш к а. Федор Иванович! Федор Иванович! Они не уходят с высоты!

Д у м а. Кто «они»? Ты толком!

Д е в у ш к а. Бригада Иртышева. Работу не прекращают. Продолжают надевать шапку каупера!

Д у м а. Да они что, оглохли?! Не слышат предупреждения по радио? Ты передала им, что я запретил?

Д е в у ш к а. И слышат. И передала. А не уходят с высоты! Не слушают меня. Говорят, нам не страшен ни снег, ни ветер. Смеются. Песни поют!..

Д у м а. Песни? Ну, я им сейчас спою песню! (Быстро уходит.)

За ним бежит Девушка.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Зима. Вьюга. Справа — внутренний вид прорабской, слева — высокие полукруглые стальные тела кауперов, на которых плакат: «Здесь работает бригада Романа Иртышева». У подножия огромных кауперов выстроилась в шеренгу  в с я  б р и г а д а  И р т ы ш е в а. Одетые в брезентовые робы, опоясанные широкими кожаными поясами со стальными цепями, перекинутыми через плечи, ребята молча стоят перед прорабом  Д у м о й, в стальных шлемах, надетых поверх шапок, они чем-то похожи на сказочных витязей.

Г о л о с  и з  р е п р о д у к т о р а. Повторяю. Вниманию машинистов портальных кранов, монтажников-высотников, арматурщиков! Ожидается усиление ветра до шестнадцати метров в секунду…

Д у м а (перекрывая вой ветра). Слышите? Вы монтажники-верхолазы или кто? Обиделись, видите ли! Надулись как индюки! Как же, злой старик прораб не понимает вашей храбрости. А непонимание опасности еще не храбрость! Ишь ты, захотели поиграть шапочкой каупера на сорокаметровой высоте! В такой ветер! Или вы забыли, что в этой «шапочке» семнадцать тонн?! А если кран не выдержит при таком ветре? Сколько от вашей храброй бригады останется в живых? Подсчитали? Что вам здесь — кино?.. (Кричит, глядя вверх.) Обидная, слезай с крана. Слышишь?!

Л ю б к а (входит, вытирая руки паклей). Слезла уже.

Д у м а. Видали? И эта недовольна. (Любке.) А где Ромашкина? (Опять кричит, глядя наверх.) Ромашкина! Тебе что, отдельное приглашение надо?!

Л ю б к а. Да спускается она, Федор Иванович. До чего же тяжелый у вас характер…

Д у м а. Тяжелый? А с легким тут делать нечего — враз ветром сдует!

И р т ы ш. Федор Иванович, а может, рискнем? Может, все-таки наденем шапку на каупер? Мы же с бригадой Долгова соревнуемся. А риск — что ж? «Храбрый без ран не бывает»?

Д у м а. И «голый воды не боится»… Так надо же плавать уметь! (Строго.) Я не рисковать сюда приехал, а строить! Я точно рассчитал силу крана и силу ветра, поэтому и отменил.

Л ю б к а. Отменили? Что вы наделали, Федор Иванович?! Теперь же бригада Долгова обгонит нас! Ромочка ж этого не переживет! Ах, мне дурно!

Д у м а. Переживет и твой Ромочка.

Л ю б к а (вспыхнула). «Мой»! Ха!

Д у м а. Да. Личные переживания на производстве меня не интересуют.

Л ю б к а. Вот так раз! Мы же боремся за звание бригады коммунистического труда, а там, как говорит наш ученый В. Смолка, все личные вопросы смешаны с производственными!

С м о л к а (с досадой). Да не смешаны, а соединены, слиты воедино!

Д у м а. Ладно. Дискуссия после работы. (Любке.) Тяни кран на ремонт!

И р т ы ш. А нам что делать?

Д у м а. Не знаешь, бригадир? Город строить! Вы комплексная бригада, владеете смежными профессиями. Девчата на штукатурку, вы — на сантехнику. Наряд возьмешь в конторе стройучастка. Все! (Уходит.)

И р т ы ш (бросает каску на землю). Опять паровое отопление, канализация!

О л е г. Ну зачем так нервничать? И канализация, и паровое отопление — это все надо.

И р т ы ш. Надо, надо!..

Входит  М а ш а. На ней явно не по росту большая спецовка.

М а ш а (храбрясь). Ребята, в чем дело? Я, например, не боюсь никакого ветра!

И р т ы ш (строго). Кто тебе выбирал эту робу?

М а ш а. Сама…

И р т ы ш. А побольше ты не могла выбрать?

М а ш а. Побольше? Вы думаете, я не понимаю вашей насмешки, да?

И р т ы ш. А если понимаешь, почему не подогнала по росту? (Приказывая.) Перешить по росту!

М а ш а. Но не могла же я из-за этого опаздывать на работу?

И р т ы ш. Ладно. Перекур. Пошли погреемся!

Идут в прорабскую. За ним все, кроме Любки и Ломоноса.

Л о м о н о с (удерживая Любку). Люба, я давно хочу тебя спросить… Да как-то все некогда… Ты случайно не знаешь, когда твой день рожденья?

Л ю б к а. Случайно знаю. Но ты уже спрашивал.

Л о м о н о с. Но ты же не сказала, так? А я хочу уточнить, так?

Л ю б к а. Зачем?

Л о м о н о с. Да так. На всякий случай… Например, из музыкальных инструментов что тебе больше всего нравится, Люба?

Л ю б к а (смеясь). Гитара! (Уходит в тепляк.)

Л о м о н о с (обрадовался). Засекли, Люба! (Идет за ней.)

Свет перемещается. В прорабской ребята дружно окружают стоящую посредине раскаленную печь, греются. И р т ы ш  садится в стороне, хмурится.

М а ш а. Холодно здесь очень! Правда ж?

Л е н я. Да, в Одессе теплее. Верно, Петя?

П е т я. Не намного. Всего градусов на сорок.

Л ю б к а. Верно, а почему летом здесь сумасшедшая жара, а зимой собачий холод?

С м о л к а. Континентальный климат! Резко, братцы, континентальный!

М а ш а. Кон-ти-нен-тальный климат! Какое красивое слово! (Ласково Иртышу.) Правда ж?

И р т ы ш (грубо). Отстань…

М а ш а (со слезами на глазах). Рома, я же перешью спецовку, и она будет как раз по мне.

И р т ы ш (сорвался). А ты не по мне! Сунули в бригаду «четвертинку»!

О л е г. Иртыш, ну что ты, в самом деле?

И р т ы ш. Извиняюсь, товарищ комсорг.

М а ш а. «Четвертинка»… (Всхлипнула и ткнулась головой в грудь Любке.)

Л о м о н о с. «Четвертинка», так? Вот дает, собака Иртыш!

И р т ы ш (строго Ломоносу). А ты помолчи!

Л ю б к а (успокаивая Машу). Ну, ну, Машенька!

О л е г (Маше). Тебе, Маша, очень даже идет эта спецовка. Ты в ней прямо как маленький космонавт.

М а ш а. Космонавт, а все-таки опять же маленький.

О л е г. Ну что ж, а мне нравится. (Отошел.)

М а ш а (Любке). Иртыш грубит, а Олег всегда мне говорит что-нибудь хорошее, даже ласковое. Почему?

Л ю б к а (не без иронии). По должности. Комсорг…

М а ш а. А-а-а.

О л е г (подходит к Иртышу). Ну зачем так переживать, Роман?

Л о м о н о с. А что это — жизнь? Кефир, так? Хотели перегнать бригаду Долгова, а теперь они опять впереди.

И р т ы ш (не слушая и как бы про себя). У нас часто бывает так, что ответственность несут только те, кто пытается что-то делать, а не те, кто ничего не делает.

О л е г. Бывает и так, но при чем здесь сегодняшний случай!

С м о л к а. Именно об ответственности и говорил нам Федор Иванович. Тебя предупреждал Олег. Рискованно в такой ветер…

И р т ы ш. «Осторожный лодку не опрокинет». Знаю я эту философию. У меня, Вася, от таких разговоров изжога начинается.

Л о м о н о с. И у меня, так! Ха-ха!

Л е н я. У нас изжоги нет. Верно, Петя?

И р т ы ш (увидев в окно проходящего Думу). Ладно, Повременим с моралью.

Вышел. Олег пошел вслед за Иртышем. За ними Ломонос.

Л ю б к а. Тихо, казачки-колхознички! У нашего начальства, кажется, назревает конфликт. О господи! Стройка крупная, а люди? Споем, что ли? (И сама запела.) «По Дону гуляет, по Дону гуляет…»

В с е (подхватывают негромко). «По Дону гуляет казак молодой!»

Свет перемещается. Мимо прорабской идет  Д у м а. К нему подходит  И р т ы ш.

И р т ы ш. Федор Иванович, одну минуту серьезного разговора. Лично. Можно?

Д у м а. Серьезного? Можно. Одна минута.

И р т ы ш (волнуясь). Так вот. Мною командуйте как хотите… Любое задание… как записали… Прикажите мне, сам отменю лично любое свое… Сам… А при всей бригаде… Прошу!

Д у м а. Гм. Понял. Сам иду, сам падаю. Учту. Одна минута… Извиняюсь — дела. (Хочет уйти.)

И р т ы ш. Еще просьба. Я возьму кислород… Ну, тот, что сегодня привезли. У нас кислород кончается — мы перевыполнили норму. У меня договоренность с завскладом.

Д у м а. И договоренность уже есть? Шибко! (Подошедшим Олегу и Ломоносу, на Иртыша.) Хозяин! (Иртышу.) Ладно, бери. Только поделись с Долговым. Кислород им тоже нужен. (Уходит.)

Л о м о н о с (Иртышу). И кислород разрешил. Красота! Значит, рискнем с шапочкой без прораба?

И р т ы ш. А ты думал! Как уйдет с участка, свистать всех наверх! Наденем шапку сами… Тихо! Опять зачем-то к нам…

Д у м а (подходит к Иртышу и Ломоносу). Да, забыл сказать: без меня шапку не надевать.

И р т ы ш (будто обижаясь). А зачем вы это нам говорите? Странно.

Д у м а. Так. На всякий случай. Сам молодой был. Ясно?

И р т ы ш (мрачно). Ясно.

Д у м а. То-то ж. (Уходит.)

Л о м о н о с. Вот собака! Прямо в душу глядит… (Уходит.)

О л е г. Слушай, Роман, мы свой кислород уже взяли. Эти баллоны для бригады Долгова…

И р т ы ш. А мы их — для бригады Иртышева! (Смеется.) И Дума разрешил. Слыхал?

О л е г. Слыхал. Он сказал: «бери», но он же сказал и «поделись с Долговым».

И р т ы ш. «Бери» — слыхал, «поделись» — нет. Закон стройки — не зевай! В нашем деле сильный тот, кто действует.

О л е г. Честно действует, Иртыш, честно.

И р т ы ш. Ой, ой! Опять мораль! Ты что, хочешь, чтобы наша бригада ползла черепахой, как при твоем гениальном бригадирстве? (Обнимает Олега.) Не обижайся, Олег. Ты карась-идеалист — Стежкин-Дорожкин… (Отвлекая Олега.) О, к нам еще корреспондент! И носит же их в такую погоду! Поговори с ним о производственных достижениях бригады, о нашем моральном облике. Они это любят — хлебом не корми. Да отведи его в теплуху, а то замерзнет здесь и не успеет нас прославить. (Всматриваясь.) Тихо. Это не корреспондент. Это Айгуль. Красивая девка. Казашка. Фотокорреспондент. Собирает материал о героях стройки. Везет тебе, Олег. Смотри, она идет прямо на тебя. Я в контору. (Шутливо угрожая.) Но я скоро вернусь. (Уходит.)

Входит  А й г у л ь. Она в красивой шубке-цигейке, изящных валенках и пыжиковой шапке-ушанке, на груди у нее фотоаппарат с телеобъективом.

А й г у л ь (вынимает руку из варежки и протягивает ее Олегу). Здравствуйте. Меня зовут Айгуль. Здесь работает бригада Иртышева — я вижу это по плакату. У меня задание на сегодня — только бригада Иртышева. Крупно портреты всей бригады и какой-нибудь яркий эпизод вашей героической работы. Обязательно. «Кровь из носа!» — как сказал редактор. И я сделаю «кровь из носа»! (Смеется.)

О л е г (улыбаясь). Как же вы будете снимать при такой погоде?

А й г у л ь. Надо родиться в Казахстане, чтобы знать наш климат. Два часа — буря, два часа — солнце. А солнце у нас только летом в пыли, зимой оно ясное, как зеркало! Вот смотрите, снег уже перестал, а солнце сейчас придет. Я его вам принесу. (Смеется.)

О л е г. За солнце спасибо. А пока пойдемте, погреемся в прорабской. Там и вся наша бригада.

А й г у л ь. Бригада там, мы здесь стоим, а время идет?! (Тянет Олега за руку в прорабскую.)

Свет перемешается. В прорабскую входят  А й г у л ь  и  О л е г.

О л е г. Знакомься, ребята. Это — Айгуль, фотокорреспондент. (К Айгуль.) А это…

А й г у л ь. У меня они все записаны. Мне нужны портреты. Крупно. (Щелкает аппаратом, наводя то на одного, то на другого.)

Ребята удивлены и восхищены ее напористостью.

Я хочу создать галерею крупных-крупных портретов героев нашей стройки и установить ее на самом видном месте. Мою идею одобрил редактор газеты и руководство стройки. Теперь у меня к вам один вопрос. Какая самая характерная черта всей вашей бригады?

С м о л к а (делая умильное лицо). Основная черта наша — скромность.

А й г у л ь. Хорошая черта. (Лене.) А кем, например, мечтаете быть вы?

Л е н я. Я? Я, по своей скромности, совсем не хочу никем быть, только бы меня кормили, поили, одевали и в кино бесплатно водили бы!

Все смеются.

А й г у л ь (грозит пальчиком всем). Шутники! А где же ваш бригадир, Иртышев?

С м о л к а (сдерживая смех). Отсутствует, опять же по скромности.

П е т я (мрачно). В больнице лежит. На митинге свою бригаду хвалил, челюсть вывихнул!

Л о м о н о с. Ха-ха! Хватит, братцы, концы отдаю-у-у!

За ним начинают хохотать все, и вместе с ними Айгуль. В это время заходит в прорабскую  И р т ы ш.

И р т ы ш. Вижу — не скучаете.

О л е г (Айгуль, указывая на Иртыша). А вот и бригадир.

А й г у л ь (Иртышу, шутливо). Вы так скоро выздоровели, бригадир?

И р т ы ш (удивляясь). Никогда не болел.

Айгуль и ребята смеются.

А й г у л ь. Веселая у вас бригада, Иртышев.

И р т ы ш. Юмор — признак душевного здоровья. Народ подобрался ничего. Не жалуюсь. Коллектив наш за последнее время заметно вырос. Готовится стать бригадой коммунистического труда.

А й г у л ь. В чем секрет вашего успеха?

И р т ы ш (обаятельно улыбаясь). Ребята мои просто не умеют плохо работать. Вот и весь секрет.

Айгуль фотографирует Иртыша.

Ну, зачем же меня одного?

А й г у л ь. Они уже все у меня тут. (Смеясь показывает на свой аппарат.) Портреты все. Теперь я бы попросила вас какой-нибудь красивый рабочий момент. Смелость, ловкость верхолазов бригады Иртышева! У вас, между прочим, очень-очень выразительное лицо, товарищ Иртышев.

М а ш а (ревниво в сторону). Без тебя знаем, какое лицо у нашего бригадира.

Л ю б к а (Маше). Молчи.

И р т ы ш (смущаясь, но доволен). Ну что вы? Какое там еще лицо?

А й г у л ь. Красивое, фотогеничное лицо. Смущаться зачем? Красивое есть красивое. (Глянула в окно и к Олегу.) О, я уже принесла вам солнце! (Иртышу.) Погода съемочная. Героический эпизод наверху. Высоко! Облака и герои-верхолазы. Очень прошу, если можно.

И р т ы ш (как бы раздумывая). Героический? Гм. Ну что ж, прошу.

Свет перемещается. Все выходят из прорабской.

Да, снова солнце. И ветер, кажется, поутих. (К Айгуль.) Значит, на высоте хотите? А достанете?

А й г у л ь. У меня телеобъектив.

И р т ы ш. Отлично. Видите, как уже выросла наша красавица домна! А все эти трубы — наша работа! Монтаж ведем на шестидесятой отметке. Высота! Но для нас, верхолазов, высоты не существует. (Всем.) Верно? (Ломоносу.) Ну-ка, Вадя, сынок, возьми электродик. Там как раз на шестидесятой отметке шов надо переварить. (К Айгуль.) Как он начнет варить, посыплются звездочки, а вы его и…

А й г у л ь. Да, это будет Очень эффектно. Спасибо. (Выбирает удобную точку для съемки.)

Л о м о н о с (только Иртышу). Рома, я сегодня… Я лучше в другой раз, так?

И р т ы ш. Тут, Вадя, видимость нужна, солидность. Для газеты же. Верхолаз-богатырь! Не Машу же нам представлять от бригады.

Л о м о н о с. Я понимаю, но…

И р т ы ш (раздраженно). Да ты что, трусишь, что ли?

Л о м о н о с. Ладно. Я пошел… (Стремительно поднимается вверх, скрывается.)

Все следят за ним.

Л ю б к а. Не нравится мне эта затея.

С м о л к а. И мне.

П е т я. Цирк.

Л е н я. В главной роли вместо Любови Орловой Вадим Ломонос…

М а ш а. Ой, он как-то отчаянно…

И р т ы ш. Хорошо идет. Смело! (Кричит.) Молодец, Ломонос!

А й г у л ь (снимает). Хороший кадр. Человек и небо. Замечательно!

И р т ы ш. Сейчас самый эффект! Видите, он подходит к…

М а ш а. Ой!

А й г у л ь. Упал?!

О л е г. Сорвался! (Бросается на помощь Ломоносу.)

За ним Смолка.

И р т ы ш (сам волнуясь, но не показывая виду). Без паники, детки, без паники! В бригаде Иртышева еще никто и никогда не срывался. (К Айгуль.) Видите, он ползет, обнял трубу. (Шутит.) Любит железо! Но это уже не для газеты. Зато посмотрите на этих орлов! Товарищеская выручка в бою. «Сам погибай — товарища выручай!» Суворов. Это, между прочим, один из принципов нашей бригады. Смотрите, как быстро набирают высоту! Бегут в облака! Для них не существует высоты. «Нет высоты!» Таков девиз верхолазов бригады!

Л ю б к а. Фух, кажется, обошлось. Ослаб, как мешок висит.

Л е н я. Тут, брат, ослабнешь…

М а ш а. Ведут обратно. Теперь спасен, спасен, правда ж?

П е т я. Повезло.

А й г у л ь. А почему он так побледнел?

И р т ы ш. Значит, испугался высоты. (Про себя.) Шляпа. (К Айгуль.) У нас так: испугался высоты — пропал! Закон высотника.

О л е г  и  С м о л к а  вводят  Л о м о н о с а.

Л о м о н о с. Спасибо, ребята, выручили, так?

О л е г (Ломоносу). И еще без цепей пошел! Ты что? И я не заметил.

С м о л к а. Уцепился за трубу, еле оторвали!

А й г у л ь. Он очень испугался?

М а ш а (участливо глядя на Ломоноса). Ну что ж, ну что ж? Каждый может испугаться. Правда ж?

И р т ы ш (иронически). Спасибо, Ломонос, поддержал честь бригады!

Л о м о н о с. Я не испугался… Я…

И р т ы ш (подходит к нему). А ну дыхни!

Л о м о н о с. От морозу я… Немного… В теплухе, так? Думал, больше не пойдем на высоту…

И р т ы ш. Ясно. (Жестко, всем.) По праву бригадира применяю наш закон…

Л о м о н о с (в отчаянии). Рома!..

И р т ы ш (не слушая Ломоноса). Вопрос ясен, Ломонос! (Всем.) Минута молчания!

Бригада молча выстраивается в шеренгу против Ломоноса. Иртыш посмотрел на наручные часы.

Все! Бригада Иртышева — минус один. Слушай задание: в конторе получен наряд на сантехнику в городе. Восемнадцатый квартал, дом три. Девчата на штукатурку, ребята — на монтаж парового отопления и тэ дэ! Двигайте! Я следом!

Ребята, подавленные, уходят.

Л о м о н о с (вслед). Бригада, прости, так? (Иртышу.) Рома, скажи, так?

И р т ы ш. Ты же знаешь, Вадя, я против коллектива не хожу. Не могу. Ты мне друг, но коллектив — сила! (Уводит Айгуль.) Такие наши текущие дела. Есть и проза. Мы недостатков своих не скрываем. Дорога первых не всегда гладкая…

А й г у л ь (волнуясь). Я понимаю, понимаю… А что это у вас значит — «минута молчания»? Очень волнительно. Я первый раз…

И р т ы ш. Закон такой в нашей бригаде принят. Новые формы ищем, прокладываем дорогу другим. Если поступок члена бригады повторился, мы его уже не обсуждаем. Минута молчания и… минус один.. Честно. (Уходит.)

А й г у л ь (потрясена). Минус один, минус один… (Оглядываясь на Ломоноса, уходит.)

Небо опять потемнело, закружила метель, в которой почти скрывается одинокая фигура Ломоноса.

Л о м о н о с (с горечью). Минус один… Ладно…

Шагает в метель. Навстречу ему — О л е г.

О л е г. Куда идешь, Вадим?

Л о м о н о с (усмехаясь). Комсорг беспокоится, так?

О л е г. Беспокоюсь.

Л о м о н о с. Хочешь быть лучше Иртыша? Брось! Иртыш меня из болота вытащил. Он меня на поруки взял, работать научил… Все равно люблю Иртыша! Я ему слово давал и подвел. Он прав. Закон принимали сами, комсорг, так?

О л е г. Сами.

Л о м о н о с. Минута молчания — конец, так?

О л е г. А может, не всегда нужно так?

Л о м о н о с. Не понимаю. Конченый я…

О л е г (перебивая). Конченый?! Чудак! Вадим, да мы же все только начинаем! (Протягивает Ломоносу руку.) Пойдем! (Тянет его.) Да пойдем же, черт здоровый!

Метель скрывает их.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Молодежное общежитие. Справа — комната девчат. Слева — большая комната ребят. В окна заглядывают ветви черемухи, облитые лунным светом. В углу, на своей койке, в рабочей робе, в сапогах, разметавшись, спит  И р т ы ш. В другом углу — П е т я  и  Л е н я  с аккордеоном. Леня тихо наигрывает. В комнате девчат  Л ю б к а  лежит на своей койке, заложив за голову руки, мечтает. М а ш а, сидя на своей кровати, уткнулась в книжку, а  С о н ь к а  гладит на столе свое платье и фальшиво поет песни, переходя с одной на другую.

С о н ь к а. «В саду облетает черемухи цвет, усидишь ли дома в восемнадцать лет…» «Ты во сне снишься мне незабудкой на светлом лугу…» «Паренек кудрявый прошептал лишь слово и увел девчонку…»

М а ш а (шепчет Любке). Люба, по-моему, Сонечка неправильно поет, прямо трудно слушать и нельзя читать. А она все поет и поет. Надо сказать ей, правда ж?

Л ю б к а. Молчи. А то завтра пирожков в долг не даст, а до зарплаты еще два дня.

М а ш а. Но это же неправильно, молчать, когда человек ошибается. Надо ей помочь, поправить ее.

С о н ь к а (продолжая петь). «…от крыльца родно-го-о!» (И тут же переходит на другую.) «Приходи скорей, мой милый, замерзаю без тебя»… (Обожгла руку об утюг.) Ой!

Л ю б к а (громко аплодирует). Браво, Сонечка! И почему ты, Соня, зарываешь свой могучий талант в буфете рабочего кафе?!

М а ш а (укоризненно смотрит на Любку). И неправда! Ты, Сонечка, любишь петь, но не совсем правильно поешь, потому что…

С о н ь к а (раздраженно). Потому что мне мешают! (Открывает дверь в комнату ребят и кричит.) Эй вы, Одесса-мама! Прекратите свою музыку. Мешаете петь! (Хлопнула дверью.) Нахалы! Испортили мне песню.

М а ш а (вскочила). Да тише ты! Там же спит Иртыш, ах!

С о н ь к а (передразнивая). Ах, Иртыш, ах!

М а ш а (тихо прикрыла дверь). А что — Иртыш? Иртыш, он… Он один сегодня всю ночь и полдня работал в тоннеле. Восемнадцать часов без отдыха!

С о н ь к а. А зачем?

М а ш а. Как — зачем? Это же трудовой подвиг!

С о н ь к а (смеется). Глядите — наша Ромашечка влюбилась!

Маша хотела что-то ответить Соньке, но потом молча легла к Любке на постель.

Л ю б к а (поглаживая Машу). Остынь, Ромашка.

С о н ь к а. Ой, не могу! Мать и дитя. Ясли! (Смеется.)

М а ш а. Мы — ясли, а ты — злюка!

С о н ь к а. А ты любишь правду, так я тебе скажу. Иртыш, он тебя и не замечает, потому что неровно дышит к Любке.

М а ш а. Люба, это правда?

Л ю б к а. Не докладывал.

М а ш а. А тебе он нравится?

Л ю б к а (задумчиво). Я люблю…

М а ш а (вскакивая). Любишь?!

Л ю б к а (после паузы). Черемуху за окном… Буйное цветение садов… Горячее солнце… широкую степь без края… Опаленный солнцем, обвеянный ветром, из этой степи придет ко мне мой любимый.

М а ш а (с дрожью в голосе). Это Иртыш?

С о н ь к а. Конечно, он.

Л ю б к а. Не знаю. Я сюда приехала с тихого Дона, потому что здесь большое и беспокойное дело. А там, где большое дело, должны быть и большие люди.

С о н ь к а. Выходи за Иртыша. Он большой плюс красивый!

Л ю б к а (задумчиво). Плюс, минус, плюс… Не-ет, Сонечка, подожду. Я переменчивая. Выйду за хорошего, а потом встречу еще лучше. Тогда как?

С о н ь к а. Пустяки! Развод — и снова загс!

Л ю б к а (смеется). А вот так я тоже не умею, Сонечка.

М а ш а (в ужасе). Что это вы говорите?! И так просто? Я прямо не знаю… Об этом разве…

Л ю б к а. Можно, Маша, можно говорить об этом и нужно. (Хватает Соньку за руку.) А ну говори сразу: в кого влюбилась и почему?!

С о н ь к а. Ой! Сумасшедшая! Я испугалась!

Л ю б к а (смеется). Значит, влюбилась.

М а ш а. Ей Олег нравится. А что, он хороший, правда ж, Соня?

С о н ь к а. Олег тоже мне нравится, но только с идейной стороны, а так — нет.

М а ш а. Непонятно.

Л ю б к а (смеясь). Как Соня, «так»? Ты, Сонечка, скажи прямо по совести, тебе всяк нравится, кому ты сама приглянулась, факт?

С о н ь к а (обиделась). Что же выходит, что меня только помани?

Л ю б к а. Точно схватила мою мысль! (Хохочет.)

С о н ь к а. У-у! Закатилась! Дура с тихого Дона…

Любка продолжает хохотать. Сонька начинает громко петь, заглушая смех Любки. Свет гаснет и зажигается на мужской половине. Песню Соньки и смех Любки вытесняют звуки аккордеона, на котором играет Леня.

Л е н я (прервав игру). Ну, давай, давай же наконец твои новые слова!

П е т я (напряженно смотрит в потолок). Сейчас, Леня, сейчас. Во, нашел! «Домна, домна молодая… комсомольская ты…» (Замолчал.)

Л е н я. Что? «Комсомольская ты» — что, Петя?

П е т я. Не торопись, я додумаю, найду. А ты давай пока музыку на эти две строки.

Л е н я (пожимая плечами). Пожалуйста. (Играет на мотив «Стеньки Разина» и поет.) «Домна, домна молодая-я! Комсомольская ты…» Что-о-о?

П е т я. Леня, мы же договорились: новые слова — новая музыка.

Л е н я. А из твоих слов, Петя, у меня почему-то вытекает старая музыка. Ты же, как поэт, даешь мне задания, ритм, тему.

П е т я. Хорошо, сейчас будет совершенно новая тема и абсолютно новые ритмы.

Л е н я. И еще просьба, Петя, чтобы рифма тоже была… хотя бы старая. Ладно?

П е т я. Ладно. (Задумывается.) Тема такая. «Одинокая домна в степи».

Л е н я. А почему одинокая? Во-первых, мы монтируем уже вторую, а по семилетнему плану их будет четыре. Искажение жизни, Петя.

П е т я (умоляя). Ну, Леня.. Это же художественный образ. Одинокая домна — хорошо. Только ты, пожалуйста, не играй «Одинокая бродит гармонь». Ладно?

Л е н я. Ладно. Давай ритм.

П е т я. Так, значит. (Глядит в потолок.) «В степи стояла… домнушка…»

Л е н я (еле удерживаясь от смеха). Во, во! Тут уже кое-что есть. (Играет на мотив «В лесу родилась елочка» и поет.) «В степи стояла домнушка-а… В степи она росла-а…» Свеженькие слова. Так и тянет на новую музыку.

П е т я. Понятно, Леня, ты издеваешься…

Л е н я. Исписался ты, Петя, исписался!

П е т я (обиделся). Я прекращаю с тобой соавторство!

Л е н я. Напугал! Двадцать раз уже прекращал. Ты вот что, Петька, брось-ка мучить эту домну. У тебя что-то с ней не получается. Про Иртыша давай! Воспоем трудовой подвиг Романа Иртышева! (Указывая на спящего Иртыша.) Во какой богатырь раскинулся! Сравни нашего Иртыша с образом могучей сибирской реки, вверни пару слов насчет Ермака Тимофеевича. Свяжи это с орошением степи. Могучая река — могучий человек! У тебя это пойдет!

П е т я (мрачно). Про Иртыша не пойдет.

Л е н я. Почему — он же богатырь…

П е т я. А я люблю обыкновенных.

Л е н я. Смотри, Петя, наш бригадир не любит, когда о его славных делах умалчивают поэты!

П е т я. Пусть себе найдет другого поэта.

Л е н я. Да ты что, Петька? Бунтовать?!

П е т я (кричит). А ты не кричи на меня!

М а ш а (входя, зашипела на ребят). Ребята, вы с ума сошли?! Вы же знаете, почему он спит?!

П е т я (тоже шепотом). Дорогая Ромашка, мы же к вечеру самодеятельности…

М а ш а. Идите в красный уголок, да и…

Л е н я. В красном уголке нетворческая обстановка. Там ребята так забивают «козла», что Петя вместо новых слов понесет несусветную ахинею.

М а ш а. Идите в коридор — там около титана ваша творческая обстановка. Идите, идите, идите! (Выталкивает их, а сама подходит к спящему Иртышу, ласково смотрит на него.) Маленький мой. Очень устал, да? (Осторожно стаскивает с него сапоги и, сорвав одеяло с другой кровати, заботливо укрывает Иртыша.)

И р т ы ш (не просыпаясь). А-а-а… Спасибо, Люба, ты хороший товарищ… (Продолжает спать.)

М а ш а (шепотом). Это не Люба. Это я — Маша. (Чуть не плача.) Маша я…

Свет перемещается на женскую половину. С о н ь к а, уже одетая, собирается уходить, а  Л ю б к а  все так же лежит на своей кровати, продолжая мечтать.

Л ю б к а. А у Олега глаза синие-синие, как небо, и нежная девичья улыбка. Заметила, Сонечка?

С о н ь к а. Выбирай, выбирай!..

Л ю б к а. Куда ты, Соня?

С о н ь к а (сердито). Мне пора кормить людей ужином! (Уходит.)

Л ю б к а. Сонька! Подожди, не сердись. Я же пошутила!

Сонька ушла, хлопнув дверью.

«Дура с тихого Дона…» (Улыбается.) Хорошо сказанула. В точку. Дура? Нет, девоньки мои, Любка не дура. Любка видела людей… Любка в свои двадцать пять уже хватила лиха…

Свет перемещается.

С о н ь к а (проходя, увидела стоящую у кровати Иртыша Машу). Ой, не могу! (Маше.) Ты на колени стань перед ним, малютка! (Фыркнула и убежала.)

Маша посмотрела Соньке вслед, всхлипнула и убежала в свою комнату. Свет перемещается. Маша с разбегу падает на кровать и рыдает.

Л ю б к а (вскакивает). Кто тебя обидел?

М а ш а (плача). Все-е-э!

Л ю б к а (улыбнувшись). Как — все? У нас в стране двести сорок миллионов человек!

М а ш а. Ты ска-а-жешь… Сонька обидела… Иртыш оби… оби… оби… (Еще громче зарыдала.)

Л ю б к а. Иртыш? Он же спит без задних ног. Как же он мог тебя обидеть?

М а ш а. А вот… обидел… (Страстно, с мольбой.) Люба, Люба, родненькая, ты все знаешь, скажи: Иртыш хороший?

Л ю б к а (шутя, категорически). Нет!

М а ш а (горячо). Неправда!

Л ю б к а. Ну вот, а спрашиваешь! (Смеется.)

М а ш а (смотрит удивленно на Любку). Ой, я дура! Об этом совсем не надо и спрашивать, правда ж?

Свет перемещается на мужскую половину. Шумно входят  С м о л к а, О л е г, за ними  П е т я, Л е н я  и  д р у г и е  р е б я т а.

С м о л к а (раздеваясь). Ну, хлебнули мы горя на активе! (Увидел спящего Иртыша.) Олег, смотри! Мы его ищем день и ночь, мы его ждем на комсомольском активе, волнуемся — куда он пропал? А он, глядите, спит!

О л е г (подходя к Иртышу). Иртыш, что с тобой? Ты заболел? Где ты был?

Л е н я. Не буди его, Олег. Он просто спит, и довольно крепко. Его не разбудила даже наша с Петей дискуссия. Он был всю ночь и полдня в тоннеле. Монтировал узел паропровода. Варил швы на трубах.

С м о л к а. Один?!

П е т я. Личный рекорд! Сюрприз бригаде…

Л е н я. Трудовой подвиг! Дал интервью в газету и заснул богатырским сном. В песню просится. Верно, Петя?

П е т я. Да. Просится…

С м о л к а. Вот черт! Все-таки молодец Иртыш! Хорошо, Олег?

О л е г (мрачно). Хорошо, да не очень ясно.

Л е н я (Олегу). Ну, а как там, на активе?

О л е г. На активе — хуже.

С м о л к а. Да, на активе у нас неважно получилось. Все молодежные бригады давали свои обязательства к пуску домны, а мы тянем, молчим, ждем Иртыша.

О л е г. У нас, конечно, были и свои планы, но без бригадира заявлять о них как-то неудобно…

Л е н я. Ну и что же дальше?

С м о л к а. Дали нам на размышление одну ночь…

О л е г. Ладно. Дело поправимое. Вся бригада в сборе? Мы сейчас уточним проект нашего обязательства, а проснется Иртыш, согласуем и с ним. Садись в круг, а я позову Обидную и Ромашкину. (Уходит в комнату девчат.)

Свет перемещается. В комнате девчат  М а ш а  лежит ничком на своей кровати. Л ю б к а  стоит перед ней.

(Входя.) Что с ней?

Л ю б к а. Да вот Сонька ее обидела, а она теперь на весь земной шар обижается.

О л е г. Это бывает иногда: один чудак обидит другого, а тот всю советскую власть поносит. (Маше.) Это я не про тебя, Машенька, к слову пришлось.

М а ш а  (вскакивая). Да при чем здесь земной шар? Мне обидно, что я не понимаю. Ну что, что это такое? Как мне хорошо — Сонька злится, как мне плохо, так она даже рада, рада! Почему? Что я ей сделала? Ты комсорг. Скажи, что это такое с Сонькой делается? Она же вроде и неплохой человек…

О л е г. Но немного мещанка. А я где-то читал, что только жирным и ленивым мещанам выгодно и приятно думать о плохом в людях. Таким образом они сравнивают себя с лучшими. А ты, Маша, лучше ее. Ты лучше многих! (Смутился.) Пошли заседать. Производственное совещание у нас… (Уходит.)

М а ш а. Что это он? И будто покраснел!

Л ю б к а. Весна. Пойдем заседать! (Шутливо выталкивает Машу за дверь.) М-да… Личные отношения в бригаде Иртышева начинают заметно проясняться. (Идет за Машей.)

Свет перемещается на половину ребят.

О л е г. Производственное совещание бригады коммунистического…

Л ю б к а (входя). Олег, а при коммунизме любовь будет?

С м о л к а. Будет. Коммунизм — это прежде всего человек.

Л о м о н о с (появляясь). Верно. Теория, так? (Кричит.) А практика?!

О л е г. Вадим, что с тобой?

Л о м о н о с. А сколько же мне еще терпеть?! Вы все знаете, как меня жизнь корежила. Дошел до того, что по земле ходить боялся, всегда озирался — не следят ли? Уж стал думать, что и свою жизнь не своровал ли? До того дошел, что если бы не Иртыш… Я пришел в бригаду, чтобы человеком стать… (Вынимает из кармана газету.) Вот! Тут написано, что состоять в бригаде коммунистического труда значит стать человеком. Ты, Петя, написал эти слова?

П е т я. Ну, я.

Л о м о н о с. А я что же, не человек?

Л е н я. А это мы сейчас выясним. (Подходит к Ломоносу.) А ну дыхни!

О л е г (строго). Леня!

Л о м о н о с. Эх, Леня. Одесса. Музыкант — чуткая душа. (Замахиваясь.) Вот как дыхну, так из тебя сразу вся твоя музыка выскочит!

О л е г. Вадим!

Л о м о н о с. Я, конечно, не прав, но если я это уже понял… Понимаю… и стараюсь, так? Значит, половина вины с меня?.. (Лене.) Не веришь — не надо. А дышать не буду. Не могу, так? Трудно мне стало дышать! (Ложится на койку вниз лицом.)

Неловкая пауза. Все молчат.

Л ю б к а (взрываясь). Олег, почему, черт возьми, когда о человеке скажут плохо, это приживается быстро и без доказательств, а хорошее в нем же надо долго доказывать?! Я верю Вадиму!

С м о л к а. Я тоже.

О л е г. И я. Но вот некоторым из нашей бригады надо объяснить кое-что. (Лене.) Чуткость, Леня, у нас, к сожалению, еще не преподают в школе. Она, чуткость, сама должна проявляться в человеке, и почаще. Так я думаю, Леня. (Ко всем.) Вадим Ломонос уже три месяца вечерами сидит за книгами. Готовится экстерном на аттестат зрелости. Мы помогаем ему. Я, Смолка, Люба. Дела идут успешно. Пить он бросил, работает отлично. Я голосую: принять Вадима обратно в нашу бригаду.

Все дружно поднимают руки.

Единогласно. Вадим, руку!

Л о м о н о с (оторопел от радости). А Иртыш?

О л е г. А большинство?

С м о л к а. Подавляющее! (Жмет руку Вадиму.)

Л о м о н о с. Олег, так? Вася, ребята… Люба, я даже курить бросил! Братцы, я сейчас, так? Пока Сонька не закрыла буфет. Ужин мой, пир горой! (Убегает.)

Ребята, взволнованные происшедшим, молчат.

Л е н я (Олегу). Я… Я извиняюсь…

П е т я. Я тоже… за Леню и за себя. Тоже думал, что Вадим опять сорвался.

О л е г (волнуясь). Ладно. Бывает.

Л ю б к а (весело). Бывает, что и курица летает. (Хлопает по спинам помрачневших Петю и Леню.) Это у них корь — детская болезнь.

С м о л к а. Скорее коклюш. Любят кашлянуть не вовремя.

Смех.

О л е г (стучит карандашом по графину с водой). Девчата, девчата, ребята, ребята! Не отвлекайтесь, прошу… Уже без десяти одиннадцать. Вот-вот нагрянет с обходом наш уважаемый воспитатель — «тетя Мотя» — и скомандует… (Глянул на дверь.) Ну, все!

Входит  Т ю л ь к и н а, за ней  С о н ь к а  и  Л о м о н о с  с кульками.

Л о м о н о с. Во, братцы! Изобилие, так? (Кладет кульки на стол.)

Т ю л ь к и н а. Это что такое? А ну, все по койко-местам!

П е т я (падает на кровать). Койко-место!

Л е н я (проделывает то же самое) А мы с тобой, Петя, по своему невежеству, думали, что это наши постели.

Т ю л ь к и н а. Прошу без намеков!

С м о л к а. Матрена Семеновна завтра же выходной!

Т ю л ь к и н а (безапелляционно). Под выходной тоже спать надо!

О л е г. Матрена Семеновна, еще только без десяти…

Т ю л ь к и н а. На моих одиннадцать. Зубы почистить перед сном, помыть ноги. Вот твои и десять минут. Гигиена! Завтра с утра — вылазка в рощу! (Указывает на Иртыша.) Добрые люди уже давно спят. И правильно! Я всегда говорила: с Иртышева надо брать пример. Хорошо работает — хорошо спит! В культпоходе нужна свежая голова, молодость, оптимизм… (Показывает на Иртыша.) Он это понимает, а вы…

С о н ь к а (Тюлькиной). Отдайте же, наконец, мое письмо! Я в ЦК ВЛКСМ буду жаловаться. Это мое личное! Это, может быть, интимное письмо.

Т ю л ь к и н а. Не «может быть», а интимное!

С о н ь к а (в ужасе). Вы прочли?!

С м о л к а. Какое письмо, Соня, кому?

Т ю л ь к и н а. Тебе! На! (Дает Смолке письмо. Олегу.) Живет, понимаешь, рядом, два шага. Так нет. Она пишет ему письмо, бросает его в ящик, отсюда письмо забирают, несут на почту, оттуда обратно тащат сюда. Почтальон ноги бьет. (Соньке.) Загружаете связь пустяками! Волокита!

С м о л к а (смотрит на конверт). Верно, мне!

С о н ь к а. Не читай!

С м о л к а. Но ты же писала мне?

С о н ь к а (выхватывая письмо). Я передумала! (Убегает в свою комнату.)

С м о л к а. Соня! (Бежит за ней, но натыкается на закрытую дверь.) Сонечка! (Остается у двери.)

Т ю л ь к и н а. Видали? Ну, дети и дети. О, горе мне с вами. (Олегу, смеясь.) Пишет она ему, понимаешь….

О л е г (гневно). Неужели вы, Матрена Семеновна, не понимаете, что читать чужие письма — это, по крайней мере…

Т ю л ь к и н а (громко). Я воспитатель! А не просто комендант! Ясно? И я должна знать внутренний мир своих воспита… воспиту… Я должна знать, кто чем дышит и что думает.

П е т я. Вот мы с Леней и думаем: зачем вы нам, такая?

Л о м о н о с. А я бы убил, если бы мое письмо, так?

Т ю л ь к и н а (озираясь). Та-а-ак… Чепе! Я знала, я знала! Я не хотела сюда идти, на эту адову работу! Меня в яслях еле отпустили. Ладно. Можете хоть на головах ходить! (Лене и Пете.) А с вами мы завтра встретимся на бюро. Поговорим по-партийному! Я припомню вам еще «толстую дуру»!

П е т я. Что вы, тетя Мотя!

Л е н я. Мы всегда говорили, что вы худая и умная!

Л ю б к а. Тетя Мотя!

М а ш а. Тетя Мотя!

Т ю л ь к и н а. Не трожьте меня! Я вам покажу «тетю Мотю»! (Ушла, хлопнув дверью.)

Л о м о н о с. Очень надоела, так? Лезет в душу..

О л е г. Беда в том, что она искренне верит в то, что делает полезное дело.

М а ш а. Конечно, она искренне, только не умеет. Ну что ж, потом научится. Правда ж, Олег?

П е т я. Идея! Запишем еще один пункт в наши обязательства: «Воспитать воспитателя».

Смех.

М а ш а. Да тихо вы, человека разбудите! (Указывает на Иртыша.)

Л ю б к а. А он давно уже не спит. Хитрый, как Суворов. (Иртышу.) Верно, Рома? Ты же Суворов?

Иртыш, не отвечая, смотрит на Любку.

Молчит… Не отвечает… Не замечает… Вставай, Рома. Бригада ждет твоих боевых приказов! Перестань хмуриться, не делай вид, что ты меня ненавидишь. Скажи — любишь! Вся бригада давно помирает от любопытства. Откройся, Ромочка. (Смеется.) Скажешь, нет? Любишь, любишь… (Смеется.) Только гордость тебя, миленький, заела… Ну, погордись, погордись. Я подожду. Мне-то ведь не к спеху. (Напевает.) «Что молчишь, мой Иртыш, с белою волною? Сероглазенький ты мой, что лежишь, как неживой? Поспевай за мною».

Леня подыгрывает Любке на аккордеоне.

«Ах, милый мой, да ты хороший мой!» (Ломоносу.) «Ты, любимый мой, да ты пригожий мой!» (Олегу.) «Мы пойдем с тобой на вечерочку…» (Смолке.) «Потанцуем «Сибирскую полечку»! (Громче.) «Бор густой, бор густой, а в бору девчата…» (Пошла, стуча каблучками.)

В с е (подхватили хором). «Сибирячки на подбор, с переливами гармонь, с огоньком ребята…»

Лихо отстучав последние такты, все разом в шутливых позах остановились перед Иртышем.

И р т ы ш (снисходительно улыбнулся). Хор Пятницкого… (И уже серьезно, к Олегу.) Ну ладно, что там у вас, давайте! Только прошу прения начинать прямо с предложения.

С м о л к а. Толково!

О л е г. Предлагаю план — сто двадцать процентов, а соревноваться опять с бригадой Долгова.

Л е н я. Сто двадцать?!

П е т я. С бригадой Долгова?!

И р т ы ш. Откуда такой испуг?

Л е н я. Бригада Долгова — очень сильная!

И р т ы ш. Сильная… Что ты предлагаешь?

Л е н я. Я предлагаю взять не сто двадцать, а сто пятнадцать. Почему? Возьмем сто двадцать, дадим сто восемнадцать — недовыполнение. Возьмем сто пятнадцать, дадим те же сто восемнадцать — перевыполнение.

Смех.

Л ю б к а. Лихая арифметика!

С м о л к а. Ай да философия!

И р т ы ш (смеется). Одесса!

О л е г. Вызывать надо сильную бригаду. Хотя и не догоним — зато сами подтянемся.

И р т ы ш. А почему не догоним?

О л е г. Я к примеру.

И р т ы ш. Мелко! Мелко, детки, шагаем! Шире шаг, смелей! Масштабней! Мое предложение: двойной план и… к концу следующего года, ну, чуть позже, закончим семилетку по нашему фронту работ!

Л е н я. За год — два года?!

И р т ы ш (улыбаясь). Четыре — за два.

Л о м о н о с. Это да-а-а!

Входит  Д у м а  с газетными листками в руках.

Д у м а. Да. Это да-а-а! «Четыре — за два»! Красивый заголовок! Специальный вечерний выпуск! «Молния»! Завтра вся стройка услышит этот ваш клич! (Бросает листки на стол.)

И р т ы ш (радостно). Уже напечатали? Вот черти! Оперативно! Не ожидал. Это Айгуль. Ну и девка! Огонь!

Ребята удивленно смотрят на Иртыша, на Думу и живо расхватывают листки.

Д у м а. Да, оперативность сногсшибательная! Я прямо из типографии к вам по этому поводу.

М а ш а (смотря в газету, Любке). Какой большой портрет! Как хорошо Рома получился, правда ж?

Л ю б к а. Правда. А вот и мы все… помельче.

М а ш а. Ой, какие мы! А ты! Люба, какая ты красивая!

П е т я (читая про себя). М-да… Он и на луну домну пообещает…

Л е н я. Тихо, поэт, тихо…

С м о л к а (смотрит на Олега вопросительно). Какой наш клич?

О л е г (читает в газете). «Монтажники бригады Романа Иртышева… Четыре — за два… Вызываем последовать всех нашему примеру. Бригадир — Иртышев. Комсорг — Дорожкин». (Мрачно.) Все верно.

Д у м а (внимательно наблюдая за всеми). Предложение смелое — ничего не скажешь. Я рад, что оно родилось именно у вас… Однако почему же вы это, ребята, от меня втайне? Обижаете старика… Ведь у меня примерно такое же в голове вертелось. Даже технические расчеты вел…

О л е г (перебивая). У нас тоже такое вертелось…

И р т ы ш (подхватывая). И у меня оно вертелось! Выходит, полное единомыслие!

О л е г (подчеркивая). Единое мыслие.

С м о л к а. С бригадой, Роман, надо бы все-таки…

Д у м а (смотрит на Иртыша). Та-а-ак…

И р т ы ш. Федор Иванович! Но ведь я знаю каждого, как самого себя! (Всем.) Орлы, правильный клич? (Потрясает листком газеты.)

М а ш а. Очень даже, Рома, очень!

И р т ы ш (улыбаясь). Устами младенца… Самая слабая в бригаде — «за», а что же спрашивать у сильных? Ну, спрошу. Люба, ты как?

Л ю б к а (сухо). «За».

М а ш а. Да что там! Все — «за»! Правда ж?

С м о л к а (неуверенно). Мы с Олегом тоже так прикидывали…

И р т ы ш. Ну вот! Тебе, Олег, лишь бы спорить! Все же об одном думаем, все одним живем!

Л о м о н о с. Верно! (Подходит к Иртышу.) Я тоже — «за», Иртыш… Тут, пока ты спал, бригада решила меня восстановить, так?

И р т ы ш (нарочито возмущаясь). Как — решили? Без меня решили? (Улыбаясь.) И правильно решили! А почему? Я знаю бригаду — бригада знает меня!

О л е г. «Я, я»!

И р т ы ш. А почему не «ты, ты», да?

С м о л к а (горячо). Не ты и не он! Почему не мы? Вот в чем суть!

И р т ы ш. А-а… Ясно. Комсорга волнует чисто процедурный вопрос.

О л е г (вскипая). Это не процедурный вопрос! Ты не опошляй.

С м о л к а. Не опошляй идею коллективизма!

И р т ы ш (Думе). Слыхали, Федор Иванович? Мое предложение — пошлость?

О л е г. Ну и демагог же ты, Роман!

И р т ы ш. А ты формалист, сухарь! Святая мадонна!

Д у м а. Тихо, тихо, ребятушки. Эх, молодая кровь…

Л о м о н о с. Верно, ребята… Так хорошо все складывалось…

И р т ы ш (все больше распаляясь). К чертовой матери! (Олегу.) Я с тобой не работаю! (Думе.) Или я, или он!

Д у м а. А вот такой категоричности, Роман Иртышев, я не признаю!

И р т ы ш. Так надоело же, Федор Иванович! Что ни сделаю — все не так! Корректирует, редактирует, поучает, наставляет. Комиссар! (Кричит Олегу.) Я такой же комсомолец, как и ты!

Л о м о н о с (примирительно). Верно, Олег. Хорошее предложение. Боевое, так?

И р т ы ш (всем). Я же хотел сам рассказать вам об этом и уже начал, а тут Федор Иванович с «молнией». Это Айгуль поторопилась. Я не ожидал от нее такой оперативности. Ну, в этом пусть я виноват. Пусть! Но в главном, в главном!.. Я же, как рабочий, заботился об увеличении производительности труда…

Д у м а. Повышение производительности труда у нас, Роман, предусматривает не только физическую силу, выдержку рабочего, но и его смекалку, механизацию, технику.

И р т ы ш. А как же?! Техника у нас есть. А смекалка? Вот она! (Достает из кармана тужурки чертеж и дает его Думе.) Видите, мы раньше обшивали домну отдельными полосами, а здесь разработана новая технология: обшивать ее целыми секциями.

Л о м о н о с. Ого! Здорово, так?

И р т ы ш. И главный инженер утвердил.

С м о л к а. Утвердил?!

И р т ы ш. Подпись. Печать. А тебе, Вася, премия за смекалку.

С м о л к а. Что же ты молчал?!

И р т ы ш. Берег это вам на закуску.

Д у м а (вместе с ребятами рассматривает чертеж). Толковая закуска! Спасибо, Иртыш. И тебе спасибо, Вася. (Смолке.) Это серьезная основа для вашего заявления в печати!

И р т ы ш. Мы, Федор Иванович, теперь перевернем к черту старые нормы! Ну, у кого еще есть вопросы? (С чувством победителя смотрит на Олега.)

Д у м а. У меня вопросов больше нет. Завтра на парткоме будет суровый разговор о сроках пуска второй домны, и у меня будет о чем сказать. Вот почему, Олег, ваш бригадир просто-таки молодец, что на своем участке подумал об этом заранее. А что с газетой погорячился, так…

О л е г. …победителей не судят?!

Д у м а. Если говорить о формулировках, Олег, то мне больше по душе «огонь на себя», как сказал однажды Иртыш. Да, именно коммунисты и комсомольцы в бою ли, в труде, в любом деле брали, берут и должны брать огонь на себя! Согласен?

О л е г. Согласен! Целиком согласен! Но ведь я не о том!

Д у м а. Думать сейчас нужно, Олег, только об одном: осилим ли мы работу, а процедурный вопрос… Да черт с ним!

О л е г (горячо). Я повторяю, что это не процедурный вопрос! И тут вы не правы, Федор Иванович! Не правы!

С м о л к а. Олег!

М а ш а (всплеснула руками). Олег, как тебе не стыдно — спорить даже с Федором Ивановичем?

Д у м а. Спорить можно со всяким, Маша. Тем более со мной. Я себя никогда не считал непогрешимым, ибо кто о себе так подумал хоть раз — пропал! (Приглядываясь к Олегу.) Очевидно, из-за этого я и не могу твердо сказать о тебе, Олег, что в тебе в настоящую минуту говорит. Не понимаю.

О л е г. А я понимаю, что вы имеете в виду. Дешевый прием! Вы старый член партии, Федор Иванович. Мы учимся у вас, а вы сами не понимаете того, что моральный брак влечет за собой брак в труде. Главный инженер подписал эту технологию, но на практике она же еще не проверена!

С м о л к а (с обидой). Ты не веришь?!

О л е г. Я не верю Иртышу. Не верю в его клич, не верю в его планы!

Д у м а (всем). Спокойно. (Олегу.) Что ты предлагаешь?

О л е г. Правду.

Д у м а. А конкретно?

О л е г. План надо выполнять на деле, а не на словах. Расчеты Иртыша меня не убедили. Я предлагаю дать опровержение в газете от всей бригады.

Шум.

Да! Сказать правду, сказать, что наврали! Вернее, наврал один за всех. Прошли те времена, когда один решал за всех!

Л е н я. Ого!

П е т я. Куда хватил!

Д у м а. А демагог-то, оказывается, ты, Олег.

С м о л к а. Что с тобой, Олег?

О л е г. А то, что любой план, Вася, выполняют живые люди. И люди честные.

Л ю б к а (кричит). А мы что, по-твоему, не честные?!

О л е г. А если честные, так разберитесь, черт вас возьми! Ослепли вы, что ли?! Разберитесь наконец, за кем идете и куда?!

Шум.

Д у м а. Тихо! Тихо! (Олегу.) Я думаю, что ребята разберутся. Я тоже… постараюсь, Олег, разобраться… Вот сейчас пройдусь по свежему воздуху, подумаю, посоображаю… (Всем.) Проводите меня, ребятки, а? Страшно одному старику в такую погоду… Да еще и не разобравшись… Весна! Смотрите, луна вместе с черемухой в окно так и просится. (Глянул на Олега.) Эх, весна, весна!

Уходит. С ним идут Иртыш и Маша.

Л о м о н о с (Олегу). Ну, брат, и загнул ты, Олег!.. (Уходит.)

Л е н я. По молодости лет чего не скажешь! Бывает… (Уходит.)

П е т я. Да. Случается… (Уходит.)

С м о л к а. Знаешь, Олег, я ведь всегда с тобой, но тут…

Л ю б к а. Смотри, Олег, какой ты стал загадочный. Все ребята в полном удивлении. Даже сам Федор Иванович Дума не может тебя разгадать!

Олег молчит.

А я вот люблю отгадывать загадки… Что же в тебе заговорило? Не зависть ли, Олежек, а?

С м о л к а (хватает Любку за руку). Да оставь ты его! Подковыра! (Уводит за собой.)

Олег молча стоит посреди опустевшего общежития один.

О л е г (решительно). Нет… Нет!

Вбегает  М а ш а.

М а ш а (запыхавшись). Я на одну минутку, Олег… Скажу два слова и уйду. Я думаю, что надо всегда, всегда верить в человека! (Заглядывает ему в глаза.) Правда же?

О л е г. Правда.

М а ш а (обрадовалась). Ну вот, ну вот! И ты думаешь! Вот и все стало ясно! Иртыш верит нам, мы — ему. Вот и хорошо! Правда ж?

О л е г (задумчиво). Да, Маша… Ты… верующий ты человек…

М а ш а. А ты, Олег?! Ты тоже веришь? Пойдем с нами? Ты же ведь просто погорячился, правда ж?

О л е г. Нет.

М а ш а. Нет?!

О л е г (твердо). Нет!

Маша в изумлении смотрит на Олега.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Весна. Склон горы густо покрыт листвой молодых березок, белые стволы которых освещены заходящим солнцем. Среди берез на столбе щит с текстом: «Каждый житель города должен вырастить 5 деревьев». У склона горы грузовик с красным полотнищем на борту с белыми буквами: «Работники общественного питания, полнее удовлетворяйте растущие запросы трудящихся». В кузове грузовика, в белом халатике и белой косынке, С о н ь к а. Она качает насос на бочке с пивом и конечно же поет свои «Восемнадцать лет», как всегда переходя с одной песни на другую. За грузовиком нетерпеливый гул «жаждущих».

Г о л о с. Сонечка, а почему пиво только по выходным?

С о н ь к а. Берегу вашу зарплату! (Поет.)

Подходят  Л е н я  и  П е т я  с повязками дружинников на рукавах.

П е т я (читает лозунг на борту грузовика). «…растущие запросы…» Чего? Убиться можно!

Л е н я. Сонькин лозунг, факт! Сама придумала!

Сонька кончила петь. Аплодисменты, нарочито восторженные возгласы.

С о н ь к а (раскланивается с грузовика, подражая эстрадным певицам). Что вы, что вы! У меня же сегодня совсем нет голоса…

Л е н я. Ну положим, не только голоса…

П е т я (подходящему Иртышу). Иртыш, кружечку пива!

Иртыш молча уходит, отрицательно качая головой.

Л е н я. Чего это он?

П е т я. Отрывается, уединяется…

С о н ь к а (авторитетно). Он влюблен.

П е т я (Соньке). Откуда сведения?

С о н ь к а. Характер его знаю. Такие, когда любят, всегда очень злые. А есть, которые, если любят, наоборот, ужасно ласковые.

Л е н я. Профессор ты, Сонечка, в этой отрасли народного хозяйства.

П е т я (проходящему Олегу). Олеш, кружечку пива!

О л е г. Спасибо. Я уже выпил.

Л е н я (тихо, Пете). Врет.

О л е г. Машу не видели?

П е т я. Машу?

Л е н я. Ах, Машу?!

Олег махнул рукой, отходит. Навстречу ему  И р т ы ш.

И р т ы ш (шутя). Стой, комсорг, а то убью при попытке к бегству.

О л е г (мрачно). Никогда ни от кого не бегал.

И р т ы ш. Я тоже. Ну, чего хмуришься? Переживаешь вчерашнее? Плюнь! Весна, как сказал Дума. С кем не бывает. Я тоже… Если мне вожжа под хвост — иду на все!..

Олег молчит.

Но коллектив, Олег, — это сложное хозяйство. Руководить им не так просто. Нужна гибкость, а мы с тобой? Как петухи! При всем коллективе! Мы, комсорг, должны быть вместе! При любых обстоятельствах!

О л е г. При любых?

И р т ы ш. Да, при любых. Заодно, понимаешь? Единство руководства!.. Ты, конечно, вчера смело рванул! По-моему. Но… мягко выражаясь, не очень гибко.

Олег молчит.

А грубо говоря, не умно! Выступать против Думы, против всего коллектива…

О л е г. Я выступал не против коллектива, а за… (Уходит.)

И р т ы ш (вслед). За?.. Угу. Ясно. За коллектив, но против меня? Коллектив без меня? Не выйдет! (Зло.) Не выйдет, Стежкин-Дорожкин!.. (Уходит в другую сторону.)

Входит  С м о л к а, одет по моде.

С м о л к а. Соня, Сонечка, ты скоро?

С о н ь к а. Ой, Вася, какой ты сегодня шикарный!

С м о л к а (смущаясь). Выходной, Сонечка. Я тебя буду ждать там, где всегда!

С о н ь к а. Только очень жди! (Дает ему кружку пива и исчезает.)

Подходит  П ь я н ы й.

П ь я н ы й. Верно, дочка, ставишь вопрос! Водку давно надо запретить! Только пиво… безкола… голыше! Вот! Рабочий класс все может! А кто я? Рабочий. Нет, да? На, читай. (Сует Смолке свое удостоверение.)

С м о л к а. Это, дядя, только удостоверение.

П ь я н ы й. А я кто?

С м о л к а. А вы, папаша, извиняюсь, изрядно выпивший.

П ь я н ы й. Верно, сынок, ставишь вопрос! А почему? Я пришел, понимаешь, на смену в полной форме. Чуть-чуть только пахло — рюмочка перед завтраком, а они меня к работе не пускают. Почему? Теперь надрался. Почему? Обидели рабочего человека. Я по Конституции имею право на труд!

С м о л к а. И на отдых, папаша. Пройдемте!

П ь я н ы й. Куда пройдемте? Я сам пройдемте! Я знаю эти ваши «пройдемте». Не пойду! (Ложится на землю.) Я умер! Все!

Л о м о н о с (входит). Что за шум, а драки нет? А где же мои ассистенты?

Из-за берез выходят  П е т я  и  Л е н я.

П е т я. Кто нас звал?

Л о м о н о с (указывая на лежащего Пьяного). Это что же, товарищи дружинники?

П е т я (кивая на Пьяного). Как же это мы его проглядели?

Л е н я. Наверное, он с другого участка сюда забрел. (Ломоносу.) Вадим, честное слово, это пьяный не нашего участка!

Л о м о н о с. «Наше», «ваше», так? Противные слова. (Пьяному.) Давай, папаша, поднимайся, пойдем.

Вбегает милиционер  С а б и т  и дует в свисток.

С а б и т (Ломоносу). Тихо, тихо, товарищ «Ломай-нос». Тихо! Это мой пьяный!

Л е н я (вежливо, Сабиту). Пардон — пьяный наш.

П ь я н ы й (лежа, решает их спор). Я ихний пьяный.

С а б и т (Пьяному). Почему ты ихний, почему? Дружинники перехватили, а ты и рад. Не пойдет, товарищи! Пьяный мой!

П е т я. Общий пьяный!

Поднимают с Леней Пьяного.

П ь я н ы й. Верно ставишь вопрос! Сынки, вы меня берете на поруки?

Л е н я. Нет, папуля…

П е т я. …просто под руки.

Уводят Пьяного.

П ь я н ы й (кричит). Мне по Конституции полагается…

Л о м о н о с (смеется). По Конституции, так? Вот дает, собака!

С а б и т (в отчаянии садится под березу, снимает фуражку, вытирает с бритой головы пот платком). Смеетесь, да? Скажите, как жить собираемся? Если и дальше так пойдет — через два-три года Сабит безработный, да? Хорошо. (Надевает на Ломоноса свою фуражку, отдает ему свисток.) Увольняюсь!

Л о м о н о с. Правильно, Сабит! Вступай к нам в бригаду, так?

С а б и т. Как «вступай»? Я люблю свою специальность! У меня стаж, опыт, да? Я умею стоять на посту в любую погоду, я умею составлять протокол, я люблю задерживать, сопровождать, регулировать движение, наводить порядок, да?

Л о м о н о с. Будешь работать в бригаде, а по совместительству — дружинником.

С м о л к а. Свой опыт передашь нам.

С а б и т. Такое предложение вносите, да? Подумаю. Давай фуражку, давай свисток! Пойду с женой советоваться! (Уходит.)

Ломонос и Смолка смеются.

Л о м о н о с. Вот дела, так? Безработный милиционер!

С м о л к а. Чудесное явление нашего времени. Вдумайся! Я говорю — «вдумайся», а ты всматриваешься.

Л о м о н о с (оглядывая Смолку). Чего это ты сегодня вырядился, как стиляга?

С м о л к а. А ты не гляди, что снаружи, а гляди, что у меня внутри! Какое мое внутреннее содержание, а не форма!

Л о м о н о с. Сонькино влияние, так?

С м о л к а. При чем тут Сонька?

Л о м о н о с. Ладно, Вася, не кипятись, так? Любку не видел?

С м о л к а. Все наши здесь в роще гуляют. Иртыш сказал: надоело все вместе да вместе! Отдохнем сегодня друг от друга!

Л о м о н о с (помрачнел). Ясно, с кем он собрался отдыхать.

С м о л к а. А ты не расстраивайся, Вадим. Любовь штука трудоемкая. Она большого терпения требует.

Л о м о н о с. Терплю. Если бы кто другой, а не Иртыш, я бы… так? У тебя нет еще такого галстука?

С м о л к а (обрадовался). Ага, понравился?! Пойдем в общежитие. У меня есть еще поярче!..

Уходят.

Свет перемещается. Галерея портретов ударников коммунистического труда стройки. На переднем плане огромные портреты Иртыша, Олега, Любки, Маши, Смолки, Ломоноса, Пети, Лени…

Проходят  Т ю л ь к и н а  и  Д у м а.

Д у м а. А жить вообще опасно — умереть можно…

Т ю л ь к и н а. Ты мне эти загадки брось! Я с тобой по-партийному… Ты как член парткома… У меня затруднение. Мне надо давать руководящие указания, а я не знаю, чего давать. Советуй, как быть?

Д у м а. Очень просто: не надо давать указаний, не надо руководить.

Т ю л ь к и н а. Что это — намек?

Д у м а. Нет, это решение парткома. Не хотел я тебе портить выходной. Сама виновата — спрашиваешь, спрашиваешь… Матрена Семеновна, ты не обижайся. Посмотри на них. (Указывает на галерею портретов.) Ну какой ты для них воспитатель? Ах, как они мне сейчас нужны! Позарез! Срочное решение парткома, понимаешь, а они разбрелись по роще кто куда. Ищи свищи! (Уходит.)

Т ю л ь к и н а (обалдело смотрит вслед Думе, а затем начинает пристально изучать лица ребят на портретах, словно впервые их видит. Читает надписи под портретами). Бригадир Р. П. Иртышев… Комсорг О. В. Дорожкин… Да-а… Вымахали! И не заметила. Зрелый народ! А Айгуль молодец! Здорово портреты сварганила!.. (Отступая и любуясь портретами издали, уходит.)

Темнеет. Вместо зашедшего солнца появилась полная луна, обливая серебром землю. На стройке вспыхивают звездочки электросварки, соревнуясь со звездами, замерцавшими в небе. На гребне, среди берез, появляется  Л ю б к а, одетая в белую блузку и цветную широкую юбку. Белизна блузы ярко подчеркивает ее смуглость. За ней, как тень, в пиджаке, при ярком галстуке и с гитарой в руках, следует  Л о м о н о с.

Л ю б к а (играя кончиками своей косынки, поет).

Бежит река, в тумане тает…

Бежит она, в лесах звеня…

Ах, кавалеров мне вполне хватает…

Но нет любви хорошей у меня-а…

(Замолчала, прислушалась.) Слышишь, Вадим? Вся роща поет. И поет она разными голосами. Весна…

Л о м о н о с. Любовь, так? (Ударил по струнам гитары и, отчаянно фальшивя, почти в прозе, запел.) «Я б тебя целовал, уходя на работу, так? Ты, только ты одна виновата, так? Что я до сих пор не женат!»

Любка громко расхохоталась. Ломонос замолчал.

Конечно, какой из меня певец…

Л ю б к а (еще смеясь). Вадим, зачем ты купил гитару?

Л о м о н о с. На всякий случай.

Л ю б к а. Мне в подарок?

Л о м о н о с. Сказала, ха! (Быстро.) Но могу дать поиграть, так?

Л ю б к а. До конца семилетки?

Л о м о н о с. А мы, Люба, «четыре — за два»!

Л ю б к а (смеется). Хороший ты парень, Вадим, честное слово… (Берет у него гитару и продолжает петь, аккомпанируя себе.)

Стоит береза у опушки,

Грустит она на склоне дня,

Я расскажу березе, как подружке,

Что нет любви хорошей у меня…

Возьми свою гитару, Вадим.

Л о м о н о с. А зачем она мне? Тебе она больше идет. Играй, пой, так?

Л ю б к а. Не поется мне, Вадим, не играется…

Л о м о н о с. Мудришь ты, Люба.

Л ю б к а. Мудрю.

Л о м о н о с. Слыхал, больших людей ищешь, а я что, чижик, так? Я тоже не маленький…

Л ю б к а (смеется). Люблю больших, а не здоровенных, Вадя! Высоких, а не длинных!

Л о м о н о с. Понимаю. Я в шутку… Тут старик сторож мне анекдот рассказал. Похоже, про меня. Спрашивают, значит, солдата: «Солдат, ты девку любишь?» — «Люблю». — «А она тебя?» — «И я ее». (Вздохнул.) Жизненно…

Любка не смеется, смотрит на Ломоноса сочувственным взглядом.

Люба, я никогда тебе плохого ничего не сделаю, так? Можно я тебя хоть за руку потрогаю?

Л ю б к а (смеясь). У тебя же чугунные руки, Вадик.

Л о м о н о с (хрипло). Я нежно, так?

Л ю б к а. Нежно? Трогай!

Протягивает ему руку. Ломонос, как только может, нежно прикасается к ее руке.

Ну, легче стало?

Л о м о н о с (качая головой). Еще трудней.

Л ю б к а. Бедненький, даже вспотел! (Смеется.)

Л о м о н о с. Тебе, конечно, Люба, это эстрада, уголок юмора, а мне, Люба… (Горячо.) Эх, если бы ты не к Иртышу…

Л ю б к а (иронически). А к нему, значит, можно?

Л о м о н о с. К нему, так? Он мне как брат родной… Когда я лежал в грязи — он поднял меня, так?.. Когда за то, что я поднялся, старая братва направила мне нож в спину, он отвел их руку.. Спас меня он! Спас физически и… морально меня спас, так? Как же я теперь могу против него?.. Все, Люба! (Уходит.)

Л ю б к а (взволнованно). Вадим… Роман… Какие они… Вот они люди!.. (Весело запела.) «Ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви…» Как нет? (Радостно.) Есть!

М а ш а (идет по роще одна и поет бодро, по-пионерски).

Природа снова молода,

Текут ручьи весенние.

Любовь не тихая вода,

А бурное те-че-ни-е!..

Л ю б к а. Ну, и куда тебя несет это бурное течение?

М а ш а. Ой, Люба! А где все наши?

Л ю б к а, А тебе кого? Из рядовых или из бригадиров?

М а ш а (вызывающе). Из бригадиров! (Уходит.)

Л ю б к а (вслед). Маша, я не советую…

М а ш а (вернулась). Делать чего не советуешь?

Л ю б к а. Ты знаешь чего.

М а ш а (подошла к Любке, быстро, в запале). Люба, давай договоримся: я уже не маленькая, мне послезавтра будет семнадцать! Все! (Уходит.)

Л ю б к а (вслед). Дуреха! Господи, какая дуреха! (Уходит.)

Появляется  С м о л к а. Он нетерпеливо шагает взад и вперед, то и дело поглядывая на ручные часы, и яростно ведет диалог с отсутствующей Сонькой.

С м о л к а. Понятно! Все понятно! Меня не обманете, Сонечка! Что-что! Ах, вы переодевались? Зачем? Чепуха! Вы же, Сонечка, отлично знаете, что для меня важна не форма, а содержание. Значит, не для меня вы одевались, Сонечка? Что? Ревную? Ха! Чепуха! (Посмотрел на часы.) Хватит, ухожу! Не желаю вас даже видеть… Что же вы плачете? Ах, вы больше не будете? Ладно. Прощаю! Успокойся. Ну, успокойся же, Сонечка! Я же не зверь какой-нибудь!..

С о н ь к а, разодетая в пух и прах, уже с минуту наблюдает за ним из-за зелени берез, страшно удивляясь.

С о н ь к а. Васенька, ты с кем это?

С м о л к а (испугался ее голоса). А? Соня, Сонечка? (Бросается к ней.)

С о н ь к а. С кем это ты здесь говорил?

С м о л к а. Я? Я не говорил… Я думал…

С о н ь к а. Врешь! Я слыхала!

С м о л к а (нежно). Не надо говорить, Сонечка, «врешь». Надо говорить «неправда». Садись. (Бросает свой пиджак на траву.) И задавай, задавай мне разные вопросы, а я буду отвечать.

С о н ь к а (ласково). Хорошо. Скажи мне, Вася, что такое ревность?

С м о л к а. Ревность — это ревностное отношение к любимому человеку, как сказал один ученый.

С о н ь к а. Значит, ты меня любишь. А за что, за что, ну скажи по секрету?

С м о л к а (задумавшись). В каждом человеке, Сонечка, есть особенности, достойные уважения…

С о н ь к а (радостно). Ой!

С м о л к а. …восхищения…

С о н ь к а. Ой!

С м о л к а. …преклонения…

С о н ь к а. Говори, Вася, говори!

С м о л к а. Любить — значит видеть эти черты в человеке, отдавая им предпочтение перед всеми остальными.

С о н ь к а. Значит, у меня не только недостатки есть, а и эти… «черты», да?

С м о л к а. Любовь, Соня, она перерождает человека, она даже работе помогает.

С о н ь к а. Верно! Я стала лучше работать, организованнее.

С м о л к а. И я, Сонечка. (Горячо.) Я не понимаю даже, как это можно любить девушку и оставаться таким, каким был до этого!

С о н ь к а. Ой, Вася, опять верно! Ты здорово переменился! Ты даже лучше стал одеваться!

С м о л к а (смутился). Да. Костюм, конечно, красит человека, но… Мы с тобой, Сонечка, кажется, слишком уж…

С о н ь к а. Да брось ты о костюме. Дело же не в форме, сам говорил. Ты про любовь, про любовь. Что такое настоящая любовь? Это же самое главное для коммунизма!

С м о л к а. Для людей, Соня. (Думает.) Любовь — это процесс понимания, узнавания. Чем сложнее предмет любви.

С о н ь к а. Предмет — это я?

С м о л к а (согласно кивая головой). …чем труднее его понимать, тем продолжительнее любовь.

С о н ь к а. Ой, Вася, ты такой умный, а у меня так много недостатков! Я боюсь, ты меня закритикуешь.

С м о л к а. Вот и хорошо. Это и есть моя идея. Воспитывать, совершенствовать тебя… Любовь, Сонечка, это…

Свет перемещается. Под березами сидят  И р т ы ш  и  М а ш а.

И р т ы ш. Самая сильная любовь, Машенька, — это любовь к самому близкому своему.

М а ш а. Правда, Иртыш, правда.

И р т ы ш. …к самому себе.

М а ш а. Ой нет, Рома! Это же эгоизм!

И р т ы ш. Здоровый эгоизм, Маша. Читай Чернышевского! Вот я и думаю: если с эгоизмом умеючи бороться, то можно направить его на пользу государства, и еще как! Сила!

М а ш а (теряясь). Чернышевского я не читала…

Она смотрит, часто моргая глазами, силясь понять Иртыша, а он глянул на свои часы, зевнул, поглядел по сторонам.

И р т ы ш (про себя). Та-ак, Люба, так… Ну что ж… Не пожалела бы…

М а ш а. О чем ты сейчас думаешь, Рома?

И р т ы ш (усмехаясь). О тебе.

М а ш а. Правда?

И р т ы ш (оглядывая Машу). А ты сегодня хорошенькая… В самом деле, Ромашка!

М а ш а. Правда?

И р т ы ш (помогает ей встать, осматривает ее со всех сторон). Нет, да ты вообще хорошенькая. Как это я раньше не замечал?

М а ш а (едва дыша). Рома…

Иртыш молча привлекает ее к себе и… целует. После поцелуя Маша стоит ошеломленная.

Ты?.. Ты поцеловал меня?! Это ты поцеловал меня? Ты! Иртыш, меня?! (Она заливисто смеется и убегает.)

И р т ы ш (смотрит ей вслед, пожимая плечами). Пионерка!

Березы. Смеясь, колокольчиком заливается бегущая среди них  М а ш а. Вот ей встретился одинокий  Л о м о н о с.

М а ш а (смеясь). Вадим, ты влюбленный! Влюбленный, влюбленный!

Л о м о н о с. Чего ты, фить? (Повертел пальцем у своего виска.)

Маша снова рассмеялась и убежала.

Снова перемещается свет. Сидят  С м о л к а  и  С о н ь к а. Сонька уже, видно, замерзла и надела на себя пиджак Смолки. Она скучная, хмурая.

С м о л к а (увлеченно). Любовь, Сонечка, — это такое чувство…

С о н ь к а (недовольным тоном). Вася, а когда ты меня поцелуешь?

Смолка удивленно смотрит на нее. В это время смеющаяся, ликующая Маша пробегает нарочно между ними. Сонька в испуге вскакивает.

М а ш а (указывая на них). Влюбленные! Ха-ха! (Убегает.)

С о н ь к а (вслед Маше). Припадошная! Смолка. Что с ней?

По авансцене бежит ликующая Маша и с разбегу налетает на идущего  О л е г а.

О л е г (он очень рад). Маша! Наконец-то!

М а ш а. Ой, Олег, я совсем, совсем забыла! Ты же меня вызывал!

О л е г (удивленно). Вызывал?

М а ш а (не слушая его). Ой, как стучит сердце, ой, как стучит, проклятое!

О л е г (заботливо). Не надо так бегать, Машенька!

М а ш а. Это не от бега, это не от бега!..

О л е г. Да что с тобой, Маша? Ты какая-то сегодня необыкновенная! У тебя, наверное, большая радость? Маша, моя Ромашка!

Маша смеется, закидывая голову назад.

У тебя даже все светится! Глаза, волосы, лицо… Ты еще красивее стала, Маша!

М а ш а. Ой, Олег! Ой, Олег! Ты мне очень нужен!

О л е г. Что, милая?!

М а ш а (серьезно). Скажи мне, комсорг, скажи, что такое счастье?

О л е г. Счастье, Маша, — это… способность быть счастливым.

М а ш а. В точку, Олег! Прямо в точку! Способность… Я способная! Я все поняла! Он ведь на меня все фыркал, фыркал, будто злился. А я, дура, даже обижалась на него. А теперь я поняла, поняла! Так любят, когда стесняются, даже грубые бывают, правда ж? А он…

О л е г (с тревогой). Кто… он?

М а ш а (удивляясь непонятливости Олега). Фу, господи! Да Иртыш же, Иртыш! (Нежно.) Рома… (Осеклась.) Что с тобой, Олег?

О л е г. Так… (Хрипло.) Ничего… (Уходит.)

М а ш а (одна, растерянна). Неужели он тоже влюбился? (Решительно.) Нет. Он же комсорг! (Радостно.) Рома! Ой, зачем же я от него убежала? Дура какая-то! (Убегает.)

Освещены березки справа. Стоят друг перед другом  И р т ы ш  и  Л ю б к а.

И р т ы ш. Все же пришла!

Л ю б к а. Пришла.

И р т ы ш. Все же решила?

Л ю б к а. Да.

И р т ы ш. Насовсем?

Л ю б к а. Да.

Поцелуй. Иртыш бросает свой пиджак под березу. Оба садятся.

И р т ы ш. Все наше, Люба! Этот лес, озеро, земля!

Л ю б к а (смеясь). Небо!

И р т ы ш. Любка-а-а!

Поцелуй.

М а ш а (из-за березы. Она все увидела, кричит, не помня себя). Не надо-о!

Любка и Иртыш испуганно вскакивают.

И р т ы ш (увидев Машу). Фу, черт! Напугала. (Любке.) Люба, это ж Маша.

Л ю б к а (смотрит на Машу). Маша, что с тобой, Маша?

М а ш а (не отвечая и не глядя на Любку, смотрит неотрывно на Иртыша). Как же так?.. Рома… Как же так? Ведь только что ты меня… меня целовал… Меня-а! (Она резко повернулась, уткнулась, как матери, Любке в плечо и зарыдала.)

Л ю б к а (обняв Машу, смотрит на Иртыша). Подойди к нам… Рома.

И р т ы ш. Люба, что ты хочешь?

Л ю б к а. А ты подойди, подойди, Ромочка! Прошу.

И р т ы ш. Пожалуйста. (Шагнул к ней.)

Л ю б к а (с болью). Рома… (Дает ему пощечину.)

М а ш а (Любке). Не надо! (Кричит.) Не надо! (Убегает.)

И р т ы ш. За что, Люба? Это же недоразумение.

Л ю б к а. Недоразумение… Мне ведь, Рома, на свои глаза свидетелей не надо.

И р т ы ш. Машка? Так это же чепуха!

Л ю б к а. Машка — человек! Она как капля росы. Ты же видел, ты же знал, что она любит тебя. А ты… поманил ее от нечего делать. Для чего? Тебя ведь и так любят. Залюбили тебя! А тебе все мало! Ты это сделал играючись? Или для того, чтобы досадить своему противнику — Олегу… Я думала, что он завидует тебе. Нет. Это ты ему завидуешь. Завидуешь ему как человеку. Ты знал, что Олег любит Машу. Значит, ты одним своим каблуком сразу два сердца… Как же после этого я могу тебя любить? Или «любимый ни в чем не виноват»? Нет, Рома, нет!

И р т ы ш. Люба, не решай сразу, Люба, подумай!

Л ю б к а (зябко передернула плечами, смерила взглядом Иртыша, улыбнулась и запела, уходя).

Ах, кавалеров мне вполне хватает,

Но нет любви хорошей у меня…

Вместе с затихшей в березах песней Любки исчезла луна, и по небу пошли черные тучи, а березки зашумели от налетевшего вдруг ветра.

И р т ы ш (все еще стоит и смотрит Любке вслед). Ну и к черту все! К дьяволу!

В березах блеснул луч электрического фонаря. Появляется  Д у м а.

Д у м а. Иртышев? Фу, черт, еле нашел! И куда вы все разбрелись?

И р т ы ш (вяло). Что еще случилось?

Д у м а. Дело, Роман. Очень серьезное, очень! Весь день, понимаешь, заседали… Партком, руководство… Повестка, сам знаешь, пуск второй домны в строго назначенный срок. Подсчитали дни, часы, минуты. По всем объектам новые задания. Напряженные очень! На вашем участке работы на неделю, а сделать надо за три дня. Понял? Выручай, брат!

И р т ы ш (усмехаясь). Значит, пригодился мой опыт на выдержку, который я вчера провел в тоннеле?

Д у м а. Как нельзя лучше! К месту и ко времени! Спасибо, Роман. А теперь нельзя терять ни минуты! Дискуссия, споры — долой. Понял?

И р т ы ш. Да, понимаю, Федор Иванович, будь покоен. Я ведь первым не лезу в драку…

Д у м а. Ну, вот и ладно. Кончай выходной и собирай бригаду. Подумайте сообща, подсчитайте силы. Все свои силы, все резервы и… Полагаюсь на тебя, Роман!

И р т ы ш. Ясно. Нужен, значит, Иртыш?

Д у м а. Что же ты об этом спрашиваешь?

И р т ы ш. Так просто… Лирика… (Горячо.) Но лирика кончилась! Начинается работа! Не волнуйся, Федор Иванович, такие дела мне по душе! Вот так. (Сжал кулак.) Возьму бригаду и… Все будет сделано в срок! Веришь?

Д у м а. Верю, Роман.

И р т ы ш (натягивая крепче кепку на голове). Пошел! (Уходит.)

Д у м а (любуясь им). Иртыш! Настоящий Иртыш! (С гордостью.) Роман Иртышев!..

З а н а в е с.

ИНТЕРМЕДИЯ

Навстречу  Д у м е  идет  М а ш а, цепляясь за занавес.

Д у м а. Маша?! Ты… что это с тобой? Словно в воду опущенная? Ласточка моя, колокольчик наш! Хорошая… (Обнимает ее.)

М а ш а. Федор Иванович… Федор Иванович!.. Родненький!

Д у м а (встревожен). Да что с тобой, Ромашечка? Тебя обидели?

М а ш а (кивает головой). Да.

Д у м а Кто, кто?!

М а ш а. Ро… Рома… Иртыш…

Д у м а. Иртыш?! Чудеса! Как же? Чем же он тебя обидел?

М а ш а (шмыгая носом). Он… он… Он меня поцелова-а-ал!..

Д у м а. Поцеловал?! Да что ты говоришь?! Вот разбойник! (Гладит Машу по голове.) Ну, ну, Машенька. Утри носик. Мы ему зададим, эт-то-му Иртышу! (Улыбаясь.) Ты не печалься, Ромашечка. Все правильно. Ведь парни испокон веков целовали девчат. (Весело.) Целует, — значит, любит!

М а ш а. А вот нет! А вот не-е-ет!.. (Уходит.)

Д у м а (вслед Маше). Как нет?! А-а-а!.. Неразделенная любовь-злодейка!.. Эх, весна, весна! Мне бы твои печали-заботы! (Усмехнувшись, уходит в другую сторону.)

О т к р ы в а е т с я  з а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Внутренний вид большого тоннеля под домной. Сложное переплетение больших и малых труб. Весь тоннель ярко озаряется рассыпающимися искрами электросварки. С электродами в руках, в защитных очках и в своих робах ребята чем-то напоминают космонавтов.

И р т ы ш (поднимая щиток с лица на голову). Стоп! Физзарядка, перекур, микросон!

Все снимают маски, искры гаснут, и теперь тоннель освещается только одной лампочкой у потолка.

Л о м о н о с (берет два больших фланца и начинает их поднимать, как гири). Затекла вся мускулатура, так?

С м о л к а. А у меня даже непромокаемый брезент промок от пота.

Л о м о н о с. Во вкалываем! (Упражняется.)

И р т ы ш. Отдохни, Вадим! Много не дам!

Л о м о н о с. А я и отдыхаю, так? Разминка.

Л е н я. Не-е… Я лучше… (Ложится около труб и закрывает глаза.)

П е т я (садится рядом). Готов! Спит!.. Ха! Слабак! (Мгновенно засыпает сам.)

О л е г. Устали ребята очень. Тридцать часов почти без сна.

С м о л к а. Да, кора головного мозга требует отдыха и восстановления сил.

И р т ы ш. Подожди ты со своей корой (Олегу.) Вторые сутки уже разменяли.

О л е г. Ну и что же? А дано нам трое. Я смотрел, прикидывал. Учитывая наши темпы, мы успеем в срок.

И р т ы ш. А надо переуспеть!

О л е г. А зачем?

И р т ы ш. Не свой вопрос, комсорг, задаешь.

О л е г. А ты составь мне вопросник. Я и буду по нему шпарить.

И р т ы ш. Твоя обязанность…

О л е г. …и о живых людях думать!

И р т ы ш. Ладно! Полчаса на сон.

О л е г. Два часа, Роман, два! А я за это время схожу за едой.

И р т ы ш (Олегу). Никуда ты не пойдешь. Принесут. Там такой дождь хлещет. Ливень. Спи. На свежую голову, может, что-нибудь лучше придумаешь, комсорг.

О л е г. Слушай, Роман, откуда у тебя приказная интонация в голосе? Ведь руководитель — не повелитель.

С м о л к а. Верно, Иртыш, я тебя люблю, но… не обижайся, иногда мне кажется, не слишком ли ты самоуверен, а?

И р т ы ш. Уверен, а не «само». (Олегу.) Милый Олежек, а ты знаешь, что человек порой бывает несчастлив только потому, что недооценивает себя…

О л е г. Или переоценивает.

Л о м о н о с. Ой! Ой! Ребята, говорите проще. Теория, так? Сложно.

И р т ы ш. Верно. Пожалеем Ломоноса и ляжем спать. (Всем.) Спать! (Ложится сам.)

Л о м о н о с. Вот это ясная директива! (Ложится.)

С м о л к а. И полезная! (Ложится, Олегу.) Реально, Олег. Девчата принесут еду. Зачем тебе мучиться, ходить? Спи. Надо верить, Олег. Я где-то читал хорошие мысли о вере в человека… О вере в себя… Примерно так… (Засыпает.)

О л е г (тихо позвал). Иртыш! (Громче.) Роман! Тоже заснул. Устали ребята. Устали… Очень… (В раздумье смотрит на Иртыша.) Уверен или «само»? Может, мне показалось, что швы на трубах плохо сварены?.. Может, я ошибся? Может быть, я действительно придираюсь к тебе, Роман? Может быть, из-за Маши?.. (Испугался этой мысли.) Нет! Нет, нет!… Но если не показалось? Если я не ошибся, то что же это?.. То это же… Как тебя понимать тогда, Иртыш?! Проверю еще раз! (Встает, зажигает ручной фонарь и исчезает в глубине тоннеля.)

Пауза. По-разному посапывают и похрапывают спящие ребята. Тихо входит вся мокрая от дождя с большим узлом  М а ш а.

М а ш а. Ой, дошла, ой! Этот узел, когда мокрый, такой тяжелющий! Устала. Физически и… (смотрит на Иртыша, вздохнула) и морально.

И р т ы ш (просыпаясь). Кто это? Маша? Что за чертовщина!

М а ш а. Ну, я! Ты думал, я не приду! Я в бригаду пришла! (Отвернулась.)

И р т ы ш. А зачем?

М а ш а. А вот зачем! Нате, ешьте! (С ожесточением, зубами развязывает узел.)

И р т ы ш (глядя на нее с одобрительной улыбкой). А ты, Маша, в самом деле хорош…

М а ш а (сердито перебивая). Хорошенькая! Слыхали!

И р т ы ш. Я хотел сказать, что ты хороший человек. Умеешь стать выше личного. Честно.

М а ш а (смотрит на Иртыша доверчивей). Ты это очень ценишь?

И р т ы ш. Да. (Громко.) Ребята, вставай! Еда пришла!

Ребята вскакивают.

Л о м о н о с. Маша, так?

М а ш а. Так, так и (раскрывает узел с едой) вот так! Ешьте!

С м о л к а. Ба, други мои, да ведь она же героиня!

П е т я. Дважды молодец ото всей бригады!

Все дружно принимаются за еду.

Л о м о н о с. Маша, а ты мой сверток с едой захватила? Я ж в субботу для всех в общежитие принес, а его так и не ели.

М а ш а. Захватила, Вадим. Все тут в узле. И твой сверток тоже.

Л о м о н о с. Молодец, Маша, что догадалась. А то, думаю, пропадут харчи, особенно колбаса. (Роется в узле, испугался.) Братцы, честное слово, я тогда не покупал водку. (Вынимает бутылку.) Это не мое…

М а ш а (робко). Это мое…

В с е (хором). Твое?!

М а ш а. Конечно, это нехорошо. Я знаю. Но ведь… тут же сыро…

Л е н я. Правильно думаешь, Машенька!

П е т я. Умница!

С м о л к а. Это же наивысшее проявление чуткости в суровых условиях героического труда!

П е т я (как стихи). Качать нашу чуткую Машу!

И р т ы ш. Подождите. (Маше.) На какие деньги ты купила этот пузырек?

М а ш а. Были…

И р т ы ш. Ясно. Возместим! (Собирает у ребят деньги.)

М а ш а. Что вы делаете? Не надо, не надо! Ой, да зачем же?

И р т ы ш (шутя). А затем, чтобы создать тебе материальную базу для дальнейшего проявления чуткости. На, держи! (Дает ей деньги.)

М а ш а. Не возьму!

И р т ы ш. Ты что же, против проявления чуткости?

М а ш а. Нет, я… У меня сегодня день рождения. Я угощаю, ладно?

И р т ы ш. Это дело другое! Поздравляю тебя, Маша. (Глотнул из бутылки и передал другим.) По глотку за Машу! Наш трудовой подвиг посвятим ей!

М а ш а (с благодарностью посмотрела на Иртыша). Зачем? Не надо…

С м о л к а. А я думаю — надо! Надо любить человека, беречь его, верить в него! Эх, братцы! Когда вот такая спайка в коллективе, крепкое товарищество, то коммунизм уже не за горами!

М а ш а. При коммунизме все станут… (смотрит на Иртыша) честными, правдивыми…

С м о л к а (подхватывает). …мужественными, добрыми! Тогда исчезнут такие мерзкие чувства, как равнодушие, ложь, лень, зависть, эгоизм! Человек станет гармонически развит, всесторонне образован!

И р т ы ш. Ты кончишь пять институтов…

Л о м о н о с. Прочитаешь все книги на земном шаре, так?

С м о л к а (Ломоносу). А ты наконец получишь аттестат зрелости и поступишь в заочный вуз!

П е т я. Маша вырастет в Любку Обидную!

Смех.

М а ш а. А какие вы будете с Леней?

Л е н я. Мы будем, но какими — сказать затрудняемся.

И р т ы ш. Они наконец напишут новую музыку на новые слова.

Смех.

М а ш а. А каким будешь ты, Иртыш?

О л е г (из глубины). Да, Роман Иртышев, ответь — каким будешь ты?

С м о л к а. О, Олег! Смотрите! Где ты был, Олег? Спал?

О л е г. Нет. (Иртышу, строго.) Ну, так ответь же, Роман, каким ты будешь?

И р т ы ш (улыбаясь). А таким же, как есть.

С м о л к а. Ого! В переводе на русский это значит, что наш бригадир уже сейчас человек будущего.

О л е г. Он пусть сначала станет человеком настоящего!

М а ш а. Ой, что это ты, Олег? У тебя лицо белое!

И р т ы ш (вставая, Олегу). Вот что, комсорг. Мы, конечно, отдохнули, а ты… поспи свой час… (Приказывает.) Остальным — работать!

О л е г (Иртышу). Как?!

И р т ы ш. Что — как?

О л е г. Как, спрашиваю, работать? Так, как ты?

И р т ы ш. Слушай, комсорг, перестань темнить. Здесь почти вся бригада. Говори прямо, чего ты хочешь?

О л е г (волнуясь). Я не верил своим глазам… Сомневался, самому себе не верил! Потому что этого не должно быть у нас… Но я дважды проверял, дважды! (Иртышу.) Восемнадцать часов твоей «героической» работы по сварке паропровода — брак! Когда домна пойдет, сваренные тобой швы под давлением разойдутся! Кто у тебя принимал работу?

И р т ы ш. Настоящие люди мне верят на совесть.

О л е г. Значит, никто не принимал? Я так и думал. Совесть? А где же она, твоя совесть, Роман Иртышев? Где рабочая совесть?

И р т ы ш. Замолчи, Олег! Я ударю тебя!

О л е г. А я тебя!

М а ш а. Ой!

Л о м о н о с. Ребята, ребята, тихо, так? (Становится между ними.)

И р т ы ш (всем). Он лжет! Он клевещет на меня, потому что завидует мне. Раньше я это только предполагал, Теперь вижу, что так и есть.

С м о л к а. Товарищи, но ведь это же легко проверить. Пойдемте сейчас все вместе…

И р т ы ш. Нет! Я предлагаю не ревизией заниматься, а продолжать работать. Мы и так много времени потеряли. За свою работу я отвечаю сам!

О л е г. Мы все отвечаем!

С м о л к а. Один за всех, все за одного! В этом суть жизни бригады. Наш закон, Иртыш!

И р т ы ш. Вера в человека — наш закон!

П е т я. Так вы ж оба человеки!

Л е н я. Кому же верить, тебе или ему?

И р т ы ш. Одному или другому!

С м о л к а. Но Олег же говорит…

И р т ы ш. А я говорю, что там полный порядок! Приказываю: начинай работу! Мы дали слово…

О л е г. Работать честно!

И р т ы ш (Олегу в лицо). Ненавижу тебя, такого честного, гладенького, без сучка и задоринки! Такого не бывает! Такого и тебя нет. (Хриплым голосом.) Я ставлю вопрос о доверии мне.

Л о м о н о с. Мы тебе верим, Иртыш!

О л е г. Я — нет!

И р т ы ш. Знаю. (Ко всем.) А вы?

С м о л к а. Ну, Иртыш, почему ты не хочешь? Надо же установить истину… Или ты боишься?

И р т ы ш. Я ничего не боюсь! Я хочу, чтобы мне верили!

П е т я (горячо). Ну как же, как же, что за чепуха?.

Л о м о н о с. Ну, Иртыш, будь ты человеком, так?

И р т ы ш (обвел всех строгим взглядом). Все! Продолжайте без меня! (Уходит.)

Л о м о н о с (кричит вслед). Иртыш! Почему ты?!..

М а ш а. Он ушел? Совсем?

С м о л к а. Неужели он правды испугался?

О л е г (жестко). От правды и бежит.

П е т я. Что происходит? Я отказываюсь понимать.

Л е н я. Невероятно! Но факт!

Л о м о н о с. Не-ет! Это еще не факт. А как же тогда мне, так? Нет. Я не могу с этим примириться. Пусть он мне скажет в лицо, так? (Убегает.)

М а ш а. Эх, вы! «Все за одного»! (Олегу.) А ты, комсорг! Ты завистливый человек, Олег!

О л е г. Маша, пойми, я иначе не мог.

М а ш а. Не уважаю тебя больше, не люблю! (Рыдая, кричит.) Иртыш! Рома!.. (Убегает.)

Все молчат. Олег опускается на землю, облокачиваясь на трубу. Входит  Л о м о н о с. У него под глазом синяк.

Л о м о н о с. Хотел… так? Думал, что мне-то он скажет… А он… (Садится.)

С м о л к а. Что это у тебя под глазом?

Л о м о н о с. Когда бежал за ним, так?.. Об трубу, так?

Л е н я. Та-ак…

П е т я (невесело). Об трубу, трубой по трубе…

Ломонос хватает бутылку с водкой, хочет пить.

О л е г (вырывая у него бутылку). А ты иначе не можешь переживать, Вадим?

Л о м о н о с (кричит в отчаянии). А как? А что? (Двигает своими огромными руками.)

О л е г. Во-первых, так! (Разбивает бутылку о стену.) А во-вторых, нас пятеро. Восемнадцать делим на пять — три, три с половиной. Значит, восемнадцатичасовую работу Иртыша мы исправим за три часа!

С м о л к а. Верная арифметика! Каждый из нас — капля, вместе мы — океан!

Л е н я. А как же рекорд Иртыша? В газете он один обозначен?

П е т я. «Сочтемся славою, ведь мы свои же люди!»

Л е н я. Смотри, Петя, ты стал лучше писать.

Смех.

Входит очень встревоженный  Д у м а, за ним  М а ш а, И р т ы ш, Л ю б к а.

Д у м а (Иртышу). Стой здесь! (Олегу.) Показывай трубы, которые варил Иртышев!

Зажигает фонарь и уходит вместе с ребятами в глубь тоннеля. Остаются Маша, Иртыш, Ломонос.

М а ш а. Рома, я должна была сказать Федору Ивановичу, должна! Он все сейчас разрешит по правде! Весь ваш спор разрешит. Он верит тебе. Он любит тебя. Он умеет верить… Рома, не смотри так на меня! Я сейчас пойду туда… я докажу им… (Уходит.)

И р т ы ш. А пошли вы все!.. (Хочет уйти.)

Л о м о н о с (с угрозой). Тебе сказал Федор Иванович — стой, так?

И р т ы ш (вызывающе). А я иду!

Л о м о н о с (твердо). Пойдешь, когда скажем… когда ответишь по правде, честно! Почему не ответил мне? Я верил тебе, как брату. Теперь сомневаюсь… (Кричит.) Через тебя я перестану верить другим! Всем!.. Если виноват — признайся! Честно, честно и только честно! Только так могу жить!!!

И р т ы ш. Вадим, не надо. Ну, прости, что ударил… Сгоряча я…

Л о м о н о с (кричит). Да не в этом дело! Ты двадцать раз меня ударь, только говори правду, живи по правде, так? Что ты сделал? Зачем? Молчишь? Значит, правда? Сработал брак?!

И р т ы ш (опустив глаза). Я не хотел…

Л о м о н о с. А что ты хотел, что? Опять молчишь? Для себя все хотел, так? Отвечай же?!

И р т ы ш. Слушай, иди ты… Ты еще будешь мне мораль читать! Ты забыл, кто ты?

Л о м о н о с (кричит). Я — человек!

И р т ы ш. Уйди с дороги, подонок!

Л о м о н о с (трясет Иртыша). Задушу!

Входят  Д у м а  и  р е б я т а.

Д у м а. Так… Все ясно. Оставь его, Ломонос!

Л о м о н о с. Он обманул меня!

Д у м а. Тебя? Он меня, старого, обманул. Всех нас. И, кажется, самого себя… (Иртышу.) Эх, Иртыш, Иртыш. Роман Иртышев! Стало быть, о себе только думал? Забыл о своих товарищах. Аварию они бы не допустили. Знаю, телом бы своим прикрыли любую брешь! Ты солгал им. Забыл, видно, что самое дорогое у нас — это рабочая совесть, рабочая честь! (После паузы.) Ты — способный парень, Роман. Подумай. Подумай, как дальше жить собираешься?.. А теперь… Тяжело мне, но надо… (Олегу.) Надо, Олег, вернуться к нашему с тобой спору при всех в субботу ночью… в общежитии… Не понял я тогда, о чем ты хлопотал. Верно. Не разобрался я. Не разобрался еще и раньше ни в тебе (показывая на Иртыша), ни в нем… Горько признаваться в этом… Да только правда мне дороже… (Тихо, Олегу.) Прости, Олежек… (Уходит.)

М а ш а (потрясена). Рома, скажи, почему же ты так? Непонятно же. Это что же? Да нет же, нет! Этого не может быть! Ты просто… ты ошибся? Скажи им, Рома, скажи им всем!

Иртыш молчит.

С м о л к а. Ему нечего сказать в свое оправдание…

Л ю б к а. А признаться — гордость не позволяет.

О л е г. Отвечай, Иртыш!

Иртыш молчит.

Л о м о н о с. Минуту молчания Иртышеву!

Все молча выстраиваются в шеренгу.

(Становится на правом фланге головным и смотрит на свои ручные часы.) Бригада Иртышева — минус один!

Иртыш, молча стоящий перед бригадой, опустил голову. Из шеренги вышла Маша и стала около Иртыша. Шум среди ребят.

Л ю б к а. Маша?!

М а ш а (упрямо). Все равно!

Л о м о н о с. Минуту — Ромашкиной!

Л ю б к а. Нет! (Загораживает собой Машу.)

О л е г. Нет, ребята, нет! Здесь дело другое…

Резко повернувшись, Иртыш уходит. За ним вслед убегает Маша.

З а н а в е с.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

ИНТЕРМЕДИЯ

Перед закрытым занавесом на просцениум выходит  И р т ы ш. Он бредет, тяжело двигая ногами, опустив голову. Следом  М а ш а. Г о л о с  из репродуктора говорит, как бы продолжая обычное сообщение: «…в результате восемнадцатичасовой работы в тоннеле был поставлен личный рекорд быстрой сварки труб при отличном качестве прославленным бригадиром монтажников Романом Иртышевым! Социалистическое соревнование…» Иртыш зажимает руками уши. Идет дальше, но только отнял руки от ушей, как снова слышится голос по радио: «…трудовой подвиг. Высокие моральные качества бригадира Романа Иртышева…» В ужасе снова закрывает уши и уходит, бежит…

М а ш а (грозит кулачком репродуктору). Да хватит вам уже, хватит!.. (Убегает вслед за Иртышем.)

А голос по радио продолжает: «…следуя личному примеру своего бригадира Романа Иртышева, бригада монтажников взяла на себя новые обязательства: в рекордно короткий срок смонтировать узлы паропровода под домной номер два…»

Оркестр играет марш.

З а н а в е с  о т к р ы в а е т с я.

Склон горы. Галерею ударников стройки и посвежевшие от дождя березы освещает яркое утреннее солнце. Идет  И р т ы ш. За ним  М а ш а.

И р т ы ш (останавливается, читает надпись под своим портретом). «Роман Иртышев, бригадир…» Слезай, приехали. (Вынимает нож и хочет разрезать свой портрет.)

М а ш а (загораживая портрет). Нет…

Входят двое молодых пареньков с рюкзаками за спиной. Один  Б е л о б р ы с ы й, другой  Ч е р н я в ы й.

Б е л о б р ы с ы й (увидев Иртыша и Машу). А вот у них и спросим.

Ч е р н я в ы й. Скажите, пожалуйста, товарищи! Как найти нам бригаду Иртышева?

Иртыш молчит.

М а ш а. А зачем вам бригада Иртышева?

Ч е р н я в ы й. Сказанула! Это же лучшая бригада коммунистического труда на стройке.

Б е л о б р ы с ы й. Мы хотим вступить в бригаду Иртышева!

М а ш а (Иртышу). Рома, ты скажешь? Ответишь ребятам?

Иртыш молчит.

Ч е р н я в ы й (Белобрысому). Чего это они? Непонятно. (Маше и Иртышу.) Может, вы не знаете бригаду Иртышева? Тогда извините нас…

М а ш а. Знаем! (Отчитывая ребят.) Ишь чего захотели! Зеленые вы еще в бригаду Иртышева! Поработайте сперва в рядовой бригаде. А там посмотрим… Будете достойны, может быть, вас и примут в бригаду… Иртышева. Правда ж, Рома?

Иртыш молчит.

Ч е р н я в ы й. Да мы что…

Б е л о б р ы с ы й. Можно начать и с рядовой…

М а ш а. Вот и начнем с рядовой! Правда ж, Рома?

Иртыш молчит.

Правда! Начнем с рядовой! Пойдемте! Пошли прямо через гору. Это самая близкая дорога! Пойдемте! (Тянет за собой ребят.)

Ч е р н я в ы й. Пошли.

Б е л о б р ы с ы й (указывая на Иртыша). А он?

М а ш а. Он, да? А… он догонит нас, догонит! Пойдемте! Пойдемте!..

Яркое солнце освещает галерею портретов и цепочкой идущих в гору Машу и молодых пареньков. Иртыш смотрит им вслед.

З а н а в е с.

КОНЕЦ

Content

Пьесы

СЕРГЕЙ ЛАЗО Радиопьеса в трех частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МЯТЕЖ НА ВОЛГЕ Героическая драма в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РОЖДЕНИЕ СОЛДАТА Драма в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ОГОНЬ НА СЕБЯ Героическая комедия в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ