Прерванное молчание

Катя Райт

© Катя Райт, 2018

ISBN 978-5-4483-3881-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Официальная статистика

По статистике 20—30% убийств совершается в семьях. Ежегодно тысячи женщин погибают от рук мужей, а две тысячи детей заканчивают жизнь самоубийством. Более 50 тысяч детей уходят из семей.

Половина всех пострадавших малолетних насилуется либо отцом, либо отчимом.

Официальная отечественная статистика сексуального насилия над детьми отсутствует, однако, по данным выборочных исследований, самая распространенная форма сексуального насилия — это развратные действия против малолетних.

Примерно треть всех изнасилованных моложе 16 лет.

Мальчики становятся жертвой примерно каждого четвертого полового преступления против детей. Однако точные данные о гомосексуальных изнасилованиях отсутствуют, так как большинство таких случаев не предается огласке.

Мальчики, которыми сексуально злоупотребляли мужчины, гораздо больше, по сравнению с девочками, сопротивляются разговорам о своем опыте.

Часть первая

Точка зрения

Hey Jude, don’t make it bad.

Take a sad song and make it better.

Remember to let her into your heart,

Then you can start to make it better.

«The Beatles»

Глава первая

Фрэнк Миллер

1.

Впервые я встретился с Эриком Стоуном в 1998 году, когда ему было пятнадцать. Мне позвонила Дороти Честертон — она была тогда его адвокатом — и попросила помочь. Вернее, это была даже не просьба, а отчаянный крик о помощи. Я много лет работал судебным психиатром, но у Дороти в адвокатском деле опыта было не меньше моего, к тому же, ей по долгу службы не раз и не два приходилось иметь дело с психами, неуравновешенными и всякого рода маньяками. Так что я знал — обращение ко мне значило совершенно безвыходную ситуацию.

С этим парнем, Стоуном, они бились уже полтора года, но так и не пришли ни к каким результатам. Дороти вкратце описала мне ситуацию, и я попросил выслать полное досье с подробными комментариями и заключениями специалистов, работавших с мальчиком ранее. Я никогда не был склонен делать поспешные выводы — особенно, если дело касалось подростков. Я всегда знал, что даже за самыми необдуманными и жестокими их поступками стоят вполне серьезные причины. Моей работой и было откапывать эти причины, определять силу их влияния на поведение. В самом начале карьеры мы с Дороти работали вместе, но потом она ушла в адвокатскую практику и с тех пор бралась за самые безнадежные дела.

Однако дело Эрика Стоуна меня поразило, если не сказать больше — действительно напугало. В четырнадцать лет этот мальчик убил собственного отца. Пока Стоун-старший сидел в комнате на первом этаже своего небольшого дома, его сынок спокойно поднялся в кабинет, снял со стены охотничье ружье, зарядил его, потом вернулся, совершенно хладнокровно спустил курок, после чего набрал «911». От такой истории даже у меня, видавшего разное взрослого человека, мурашки побежали по спине. Я посмотрел на свою дочку, которая была ровесницей этого малолетнего маньяка, и подумал: сколько жестоких сумасшедших ходит по нашей грешной земле, как же уберечь ее от всего этого! Я попытался представить, как кто-нибудь из ее одноклассников берет ружье и наставляет его на своих родителей — ужас! Я прогнал тяжелые мысли и продолжил изучать дело Эрика Стоуна, четырнадцатилетнего убийцы. Родители его развелись, едва мальчику исполнилось тринадцать. С тех пор мать и сестра, которая была всего на два года младше Эрика, жили отдельно. Тогда я подумал: как же им повезло, что они съехали, иначе сынок мог бы оставить еще пару трупов.

По причине юного возраста, суд приговорил Эрика к содержанию в специнтернате для несовершеннолетних с психическими отклонениями, где он должен был дождаться своего шестнадцатилетия, после чего вновь предстать перед судом и получить настоящий срок — сначала в учреждении для несовершеннолетних, потом в тюрьме. Там, в интернате, Эрик должен был круглосуточно находиться под наблюдением и проходить сеансы принудительной терапии. Однако уже через неделю после того, как Стоун попал в это учреждение, он вскрыл себе вены и был переведен в психиатрическую клинику Святого Иуды, где и находился вплоть до сегодняшнего дня. С ним успели поработать, кажется, все специалисты, кроме меня, и я даже был немного обижен тем фактом, что ко мне обратились в последнюю очередь. Хотя, чем позже я принял на себя этот кошмар подростковой жестокости, тем лучше.

Проблема была в том, что со времени своего ареста Эрик не произнес ни слова. Как мне рассказала потом Дороти, сначала они подумали даже, что мальчик был немым, но после того, как он в самых жестких выражениях послал подальше офицера, попытавшегося развернуть его, схватив за плечо, версия о неспособности говорить была отвергнута. Тем не менее, больше ничего Стоун не сказал, и по сему, никто не мог адекватно истолковать его действия. Странным мне показалось и то, что его мать наотрез отказалась выступать в суде, сославшись на то, что она не обязана свидетельствовать против своего сына. Она даже не явилась на слушание! Хотя, подумал я, для матери это, должно быть, удар, с которым невозможно смириться, боль, которой невозможно посмотреть в глаза.

— Как тебя угораздило вляпаться в такое дело? — Спросил я Дороти, когда она снова позвонила.

— Ты же знаешь, Фрэнк, кроме меня за него никто бы не взялся.

— Ну и что! Он же убийца!

— Когда я его увидела в камере, в наручниках, мне вдруг стало его так жаль, и я согласилась, — говорила она. — Конечно, тогда я еще не была полностью в курсе дела, но все равно мне стало его жаль.

Я не мог понять Дороти. Она — и я знал это — всегда была добродетельной и старалась видеть хорошее даже там, где его было совсем мало. Но здесь, в этом парне, по-моему, не было абсолютно ничего. Довольно странным было и то, что Дороти забыла выслать вместе с файлом фотографию этого малолетнего убийцы, но я отлично мог представить себе, как он выглядел. Мне приходилось сталкиваться с психически неуравновешенными жестокими подростками, и все они, как правило, выглядели отталкивающе. Как говорит моя жена Элизабет, хочешь — не хочешь, а твоя душа всегда будет отражаться на твоем лице. И действительно, я никогда не встречал подонка, который бы выглядел более или менее привлекательно, или маньяка, глядя на которого можно было бы умиляться его очаровательной улыбке. Черная душа всегда выливается в уродливое лицо, если только ваше имя не Дориан Грей и на чердаке у вас не стоит мистический портрет.

Дочитав дело Эрика Стоуна до конца, я решил как можно скорее разделаться со всем негативом, который оно принесло в мои мысли. Почему-то я был уверен, что смогу поставить диагноз и поспособствовать тому, чтобы этот парень содержался в как можно более строгих условиях.

Через пару дней я выехал в клинику Святого Иуды, которая располагалась недалеко от Джерси. Дороти и доктор Мэтьюс, лечащий врач Эрика, очень обрадовались моему приезду. Мы немного поговорили о непростом случае, которым, без сомнений, являлся Стоун, и Дороти выразила искреннюю надежду, что мне удастся поставить точку в этом деле, ведь до шестнадцатилетия Эрика оставалось чуть менее полугода.

Когда я вошел в комнату с белыми стенами и огромным зеркальным стеклом для наблюдений, Эрик уже был там. Он сидел на стуле, опустив голову. Пряди темных, почти черных, волос спадали на лоб. «Здравствуй, Эрик», — сказал я, присаживаясь напротив. Стоун посмотрел на меня, но ничего не ответил. Как только он поднял голову, я чуть не захлебнулся собственным удивлением и не смог сдержать хриплого кашля. Я ожидал увидеть монстра с лицом, обезображенным безумием, лицо же этого мальчика было на удивление приятным, если не сказать большего — Эрик Стоун, жестокий убийца родного отца, был красив. Да, надо было это признать, и я готов был убить Дороти и Мэтьюса за то, что они не предупредили меня. От неожиданности я даже на секунду позабыл, кем был этот парень. Еще одной деталью, которая, признаюсь, сбивала меня с толку, было то, что этот подросток совершенно не походил на обезумевшего хищника. Эрик, скорее, был похож на загнанного волчонка, который попал в капкан и не знал, что ему делать. В первые мгновения, пока он смотрел на меня своими большими серо-зелеными глазами, я даже подумал, что произошла ошибка, и обвинения, выдвигаемые против него, ложны. Но я быстро взял себя в руки, вспомнив материалы дела и многочисленные фотографии места преступления. Однако все это не вязалось с тем взглядом, который был направлен прямо на меня: вместо ожидаемой жестокости и ненависти я видел в нем только страх. Преодолев минутное замешательство, я представился:

— Меня зовут Фрэнк Миллер. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Это была стандартная фраза, поэтому она ровным счетом ничего не значила, и я продолжил. Ты понимаешь, почему находишься здесь? Ты осознаешь, что уже совсем скоро тебе придется предстать перед судом? Ты знаешь, кто твой адвокат? Ты отдаешь себе отчет в происходящем? Ты знаешь, какое сегодня число, месяц, год? Как давно ты здесь? Почему ты не хочешь ни с кем разговаривать? И еще десятка два вопросов, которые так и оставались без ответа. Эрик лишь продолжал смотреть на меня, медленно дышал и все время кусал нижнюю губу.

— Послушай меня, я понимаю, что далеко не первый, кто пытается заставить тебя говорить, но своим молчанием ты только делаешь себе хуже. Может, я дам тебе листок бумаги и ручку, и ты попробуешь хотя бы что-нибудь написать?

Это было, конечно, довольно глупо с моей стороны, потому что, наверняка, все мои предшественники не раз предлагали ему написать что-нибудь. Тем не менее, я достал листок и карандаш и положил перед Эриком на стол. Ничего не изменилось — Стоун даже не пошевелился. Мы немного помолчали, после чего я попрощался и пообещал, что приду завтра, и лучше бы ему быть поразговорчивее.

Тем же вечером мы с Дороти пошли в бар, чтобы за бокалом вина обсудить положение вещей.

— Да, признаюсь, я не ожидал такого, — начал я.

— Какого? — Дороти как будто дразнила меня.

— Теперь я понимаю, с чего вдруг ты прониклась к этому мальчику симпатией.

— Это не симпатия, Фрэнк. Я же говорила, это просто жалость.

— Но он чертовски мил, этот Эрик Стоун! — Я не смог сдержать эмоций.

— Да, — согласилась Дороти. — Я бы никогда не подумала, что он способен на такое.

— И чего ты хочешь добиться заключением психиатра? — Я интересовался искренне, потому что понимал, что, по большому счету, даже без заключения, суд состоится и парню вынесут довольно суровый приговор, который, скорее всего, и определит его будущую жизнь.

— Я не хочу, чтобы он попал в тюрьму, — ответила Дороти.

— Ты что, думаешь, он не виновен? — Я не скрывал удивления.

— Нет, Фрэнк, ты же читал материалы дела. Это было бы глупо. Просто с этим мальчиком что-то не так. Даже родная мать отказалась вступиться за него…

— А ты не думаешь, что с этим мальчиком не так только одно — он просто псих?

— И почему, если он так спланировано и хладнокровно, как все говорят, убил отца, потом он пытался покончить с собой?

— Потому что он псих, — вновь констатировал я.

— Фрэнк! — Дороти не унималась. — Ты же видел его глаза! Разве это глаза убийцы? Это глаза жертвы!

— Но, тем не менее, это именно он пристрелил своего папашу. Кстати, он сознался?

— Он не говорил ни с кем с момента ареста. Но там все предельно очевидно. Он сам позвонил в службу спасения, на ружье повсюду его отпечатки, да и следы крови у него на одежде. Фрэнк, представь себе, он стрелял почти в упор! Он при этом смотрел своему отцу в глаза!

— Дороти, — я решил добавить в ее рассуждения хотя бы немного здравого смысла. — В том-то и дело, что в упор! Ты что, хочешь оправдать этого Стоуна, хочешь, чтобы он вышел на свободу?

— Дело не в этом, Фрэнк! Я не ставлю под сомнение его вину. Я просто говорю о том, что ему нужна не тюрьма, а квалифицированное лечение. Он же совсем ребенок!

— Моя дочь — совсем ребенок, — перебил я. — А этот парень социально опасен. И потом, от чего ты собираешься его лечить?

— Вот это я и хочу, чтобы ты выяснил.

— Нелегкая задача, принимая во внимание сегодняшнюю нашу встречу.

— Да, — ответила Дороти. — Но я и обратилась к тебе, потому что ты способен нестандартно подойти к проблеме. Понимаешь, Эрик уже прошел через стольких специалистов и врачей! Он знает каждое слово, которое они скажут. Он не верит психологам и не будет с ними разговаривать. Тут нужен кто-то, кто смог бы стать ему другом.

Это уже слишком, подумал я. У меня не было ни малейшего желания становиться другом малолетнему маньяку. Я приехал сюда исключительно для того, чтобы выполнить свою работу. С другой стороны, я понимал, что выполнить ее — значит, в первую очередь, завоевать доверие этого мальчика. В конце концов, он был очередным пациентом. Да, очень трудным пациентом, но тем более во мне разгорался профессиональный интерес. Не скрою, в глубине души мне хотелось разговорить Стоуна и заткнуть за пояс всех своих предшественников, которые поставили на нем крест. Дружить я с ним не буду, но применю все свои знания, чтобы достичь успеха, думал я.

На протяжении двух месяцев мы встречались с Эриком трижды в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Я подумал, что, несмотря на юный возраст, этот парень, наверное, не против был бы покурить, и договорился с Мэтьюсом, чтобы тот в случае необходимости не препятствовал курению в комнате, где проходили беседы. Хотя, надо признать, даже два месяца спустя, мы все еще ни на шаг не приблизились к тому, что принято считать беседой. Говорил всегда только я. Очень скоро мне надоело задавать вопросы, и я порой пускался в пространные рассуждения о жизни, о душе, о Боге, о преступлении и наказании. Я даже рассказывал Эрику случаи из своей практики, но ничто его не трогало. И я решил пустить в ход банальный подкуп — я принес пачку сигарет.

— Я тут подумал, ты куришь? — Спросил я сходу, едва за мной закрылась дверь.

Ответа не было.

— В общем, не знаю, ты же ничего не говоришь, но я, вот, принес, — я достал из кармана сигареты, зажигалку и небольшую пластиковую пепельницу. — Угощайся, если что.

Парень опасливо огляделся по сторонам, задержав взгляд на зеркальном стекле, через которое за нашими встречами наблюдали доктор Мэтьюс, Дороти и охранники, потом вопросительно посмотрел на меня. И это определенно был прорыв — отметил я про себя. Вопросительно посмотрел! Никогда прежде за два месяца выражение лица Эрика не менялось так кардинально. Мне даже показалось на секунду, что вот-вот с его губ сорвется вопрос, но Стоун продолжал молча удивленно смотреть на меня.

— Не беспокойся! Я договорился с доктором — он разрешил. Если хочешь, можешь курить здесь.

Эрик снова посмотрел на зеркальное стекло, как будто надеясь что-то сквозь него увидеть, потом повернулся ко мне. Он переводил взгляд с пачки сигарет на меня и опять на пачку, кусая губы.

— Нет, если ты не куришь, то извини. Я просто не знал, вдруг…

Я не договорил. Именно в этот момент Эрик потянулся к пачке, открыл ее, достал сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Передо мной сидел пятнадцатилетний подросток, и предполагать, что он не курил, было бы наивно.

— Ну как? — Спросил я, довольный своей маленькой удачей и попытался изобразить как можно более непринужденный дружеский тон. — Может, ты любишь покрепче?

Эрик медленно замотал головой, но я не знал, что это значило: «Нет, я не люблю покрепче» или «Нет, чувак, я все равно тебе ничего не скажу».

Мы продолжали молчать, а Эрик тем временем докуривал уже четвертую сигарету.

— Может, не стоит так налегать на никотин? — Вновь заговорил я. — Раз уж мы выяснили, что ты куришь, я буду приносить сигареты на каждую нашу встречу. Но, знаешь, Эрик, если тебе еще что-то нужно, лучше поскорее это выяснить, потому что у нас с тобой осталось не так много времени, а из тебя, парень, слова не вытянешь.

Не скрою, я был рад, искренне рад всему, что произошло в тот день. Удивленный взгляд, отрицательное мотание головой, — все это, может быть, покажется вам ничего не значащими мелочами, но для меня это был грандиозный прорыв. И все-таки в курении есть свои плюсы, подумал я. Но то, что произошло дальше, было еще более неожиданным. Я даже подумал, уж не закурить ли и мне. Эрик затушил очередную сигарету, посмотрел на меня и, указывая на пачку, спросил:

— Я могу взять это с собой, мистер Миллер?

Я чуть не подскочил на стуле. Мальчик не просто произнес что-то, он обратился ко мне и — более того — он помнил мое имя! Голос Эрика был тихим, спокойным и очень приятным. Несколько секунд я был погружен во внутреннюю эйфорию, но потом взял себя в руки и спокойно ответил:

— Знаешь, Эрик, боюсь, что доктор Мэтьюс будет против. Он и так отступил от правил, позволив тебе курить, но, как уже говорил, я буду приносить сигареты на каждую нашу встречу.

— Вы курите, мистер Миллер? — Так же тихо и спокойно спросил Стоун.

Я был уже на седьмом небе. Я представлял, как охает Дороти, как она и доктор Мэтьюс восторженно смотрят на меня через зеркальное стекло. Все-таки я тщеславен, но в этом нет ничего плохого, особенно если тебе удалось то, в чем на протяжении полутора лет все твои коллеги терпели фиаско.

— Нет, Эрик, не курю, — ответил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на парня и не заключить его в крепкие объятья.

— Вы что, купили сигареты специально для меня?

— Да, а что в этом странного!

— Зачем? — Эрик пожал плечами.

— Что значит зачем? — Переспросил я и поймал себя на мысли, что действительно не совсем понял, о чем толкует парень.

— Зачем вы купили для меня сигареты?

И вот эта фраза меня расстроила, потому что сказана она была совершенно определенным тоном, который очень даже мог означать: «Нет, чувак, я все равно тебе ничего не скажу». Однако я быстро собрался и решил продолжить беседу в непринужденной манере, не свойственной большинству людей моей профессии.

— Знаешь, Эрик, — начал я. — Не стану притворяться! Да и вообще, к черту все эти условности! Я очень рад наконец услышать твой голос!

— Просто… Спасибо за сигареты, мистер Миллер, — он кивнул.

— Если тебе еще что-то нужно, ты говори, не стесняйся.

— Я бы хотел… — он задумался, и я на секунду испугался, что он снова сейчас замолчит на долгое время, но Эрик продолжил. — Книгу.

Вот это была несказанная удача! Интересно, что хотел почитать этот мальчик. Тут я поймал себя на мысли, что уже не думаю о нем как о жестоком убийце. Он был для меня испуганным несчастным ребенком. И если честно, мне это не понравилось, потому что, прежде всего, я должен был помнить, кто сидит передо мной, но я не мог справиться с охватившим меня счастьем от нашего общего прорыва.

— Какую книгу, Эрик? Какую книгу ты бы хотел? Думаю, это не будет проблемой.

— А вы сможете достать любую? — Интонации его не менялись, голос был так же спокоен.

— Думаю, да, — сказал я и тут же осекся.

Нельзя было обещать того, чего не сможешь выполнить, особенно теперь, когда он начал говорить со мной. А вдруг он попросит у меня трагедию «Эдип» или «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Как простой обыватель и большой любитель литературы, я считал, что Сэлинджер не таил в себе никакой опасности. Но как психиатра меня не мог не настораживать тот факт, что именно этой книгой был одержим Джон Хинкли и именно эта книга вдохновила Чепмэна на убийство Леннона. Хотя я до сих пор не понимаю, что люди находят в этом романе. Мне кажется, его революционный дух сильно преувеличен. Однако наш парень оказался куда более просвещен и оригинален. Эрик попросил принести ему «Праздник, который всегда с тобой». Я растерялся: Хемингуэй был последним из писателей, чье имя я ожидал услышать от малолетнего преступника.

— Тебе нравится эта книга? — Спросил я.

— Да, — ответил Эрик.

— Хорошо, я спрошу у доктора Мэтьюса. Думаю, он разрешит.

Рассуждая о Хемингуэе и психических расстройствах, я вдруг осознал, что, в самом деле, более близких понятий, чем Хемингуэй и ружье, нельзя себе, пожалуй, представить. Однако тут же прогнал от себя эту крамольную мысль и обратился к Эрику.

— Ты что-нибудь еще читал из Хемингуэя?

— Нет, только это.

— А что-нибудь знаешь об авторе?

— Нет, только то, что он жил в Париже, — с этой фразой в душе воцарился покой.

Раз парень не знал ничего про ружье, значит, можно было расслабиться.

После того, как мы попрощались с Эриком, я отправился в кабинет к доктору Мэтьюсу, где меня встретили радостные крики поздравлений. Я скромно поблагодарил коллег за поддержку и отметил, что впереди еще много работы, а времени оставалось совсем мало. К тому же, у меня был только один следующий день, чтобы перечитать «Праздник, который всегда с тобой» и постараться хотя бы предположить, что именно привлекло малолетнего преступника в этом невинном произведении. Да, Эрик Стоун был жестоким убийцей, и я гнал от себя все, что могло убедить в обратном. Не стоило обольщаться по поводу его внешности, приятного голоса и безупречного литературного вкуса.

По пути домой я зашел в книжный и купил два экземпляра: один — для Эрика, другой — для себя. Вернувшись в номер отеля, где я жил уже два месяца, и который стал для меня практически вторым домом, я позвонил жене. Мы долго говорили, она рассказывала, что готовит на ужин и как им меня не хватает. Потом я попросил позвать к телефону нашу дочь. Я просто обязан был задать ей один очень важный вопрос.

— Милая, ты читала «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя?

— Что?

— «Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя?

— Нет, не читала. А что?

— Да так, ничего. А как думаешь, кто-нибудь из твоих друзей читал?

— Думаю, что нет, но, если хочешь, я могу поспрашивать в школе.

— Нет, не стоит, я все понял.

— А что, интересная книга? — Хихикнула дочка.

— Многим нравится, — ответил я.

Мы поговорили еще немного и попрощались.

Следующий день я посвятил чтению. И хотя книга небольшая, я читал очень внимательно, выбирая моменты, которые можно было бы обсудить с Эриком. Наконец я закончил и решил встретиться с Дороти, чтобы поговорить о дальнейшей стратегии и линии поведения с нашим «обаятельным убийцей». Именно так я назвал его про себя, и меня это напугало. Когда я позвонил Дороти, она как раз дочитывала «Праздник, который всегда с тобой». Могу поспорить, и Мэтьюс, и весь персонал клиники засели этим вечером за Хемингуэя.

На следующий день я вновь пришел к Эрику. Мы поздоровались — он приветствовал меня кивком головы. Я выложил на стол сигареты, зажигалку и протянул книгу.

— Спасибо, мистер Миллер, — поблагодарил Стоун.

Я решил не тратить попусту время и сразу перейти к беседе, которая, как я предполагал, должна была быть долгой и познавательной. Но с этим парнем никогда нельзя было знать ничего наперед.

— Почему тебе нравится эта книга, Эрик?

— Не знаю, — он пожал плечами.

— И все-таки, если подумать? Меня, например, захватывают описания Парижа, — это была чушь. Никакие описания меня не захватывали, да и много ли описаний у Хемингуэя, которые действительно могут захватить, но надо же было с чего-то начать. — Ты был в Париже?

— Нет.

— Тогда что? Любовная история?

Эрик снова молча пожал плечами.

— А та глава, про Скотта Фицджеральда, как тебе?

— Мне нравится.

— Ты читал Фицджеральда?

— Нет.

— Ты еще что-нибудь читал? Какие книги ты любишь?

Эрик снова пожал плечами, потом очень серьезно посмотрел на меня и сухо сказал:

— Спасибо, мистер Миллер, за книгу. Но если вы думаете, что я стану говорить о себе, то нет, не стану, — он достал из пачки сигарету и закурил, снова жадно и глубоко затягиваясь.

— Эй, парень, ты о чем? — Я был расстроен таким заявлением.

— Вы же теперь ждете, что я начну рассказывать о себе и о том… В общем, не стоит. Спасибо за сигареты и все такое.

— Эрик, не надо так сразу… — я, честно говоря, растерялся. — Почему бы нам просто не пообщаться, не поговорить о… Да, о чем угодно!

— Мы уже достаточно поговорили, мистер Миллер, а вы уже и так достаточно всего знаете из моего дела.

Я был поражен тем, насколько зрело и серьезно рассуждал этот мальчик. И еще больше тем, насколько он был категоричен. Однако, справившись с вновь заставшими меня врасплох эмоциями, я решил идти до конца.

— Послушай, Эрик, то, что я знаю из твоего дела, не имеет никакого значения, потому что, если ты не начнешь с нами сотрудничать, если не поймешь, наконец, что мы на твоей стороне, то через несколько месяцев отправишься отсюда прямиком в тюрьму, сначала — для несовершеннолетних, а потом — во взрослую. И знаешь, это не самые лучшие места. Он только пожал плечами. Я еще долго говорил ему о том, что ему следует больше доверять своему адвокату и мне. Я даже рассказал ему про возможное признание его невменяемым, что практически гарантировало бы его помещение в клинику, но на все мои пылкие речи он отвечал лишь, мотая головой. И теперь это совершенно определенно означало, что он мне ничего больше не скажет.

Оставшееся время мы провели на том же уровне, с которого начинали: Эрик сидел напротив, кусал губы, курил и не говорил ни слова. При этом несколько раз — могу поклясться — я замечал в его взгляде настоящую мольбу. Он как будто отчаянно просил оставить его в покое.

Через три с половиной месяца Эрик предстал перед судом. Когда мы виделись в последний раз, он лишь сказал: «Прощайте, мистер Миллер», — и протянул мне книгу, но я ответил, что он может оставить ее. Это был его шестнадцатый день рождения. Эрик как всегда много курил и большую часть времени смотрел куда-то мимо меня, мимо белых стен. У меня же по-настоящему сжималось сердце — за это время я успел привязаться к мальчику, хотя и старался ни на минуту не забывать, что он был преступником, и не просто преступником, а настоящим убийцей, который, похоже, даже не раскаивался в том, что сделал. И все-таки, мне было жаль его. В глубине души я понимал, что тюрьма никого не исправляет — она только делает из оступившихся людей настоящих монстров. Я смотрел на шрамы, которые остались на запястьях Эрика после попытки самоубийства в том специнтернате: они были небольшие и аккуратные, если так вообще можно сказать о шрамах, и пересекали рисунок вен на обеих руках под прямым углом.

2.

Вновь я услышал об Эрике Стоуне в 2003. Это был год его совершеннолетия. Помню, как поздно вечером позвонила Дороти. Мы с Элизабет как раз проводили дочь, которая гостила у нас. Надо сказать, что Дороти и я, хоть и сохраняли прекрасные отношения, закадычными друзьями никогда не были, и после того, как Стоуна отправили в колонию, она звонила два-три раза, чтобы уточнить какую-нибудь профессиональную информацию. На этот раз она была расстроена и, кажется, даже не пыталась этого скрыть.

— Со Стоуном опять беда! — сказала она, как будто Стоун был ее сыном.

— С кем? — переспросил я.

— Ну, помнишь того парня, Эрика Стоуна?

— Господи! Дороти! Пять лет прошло! Ты что хочешь, чтобы я всех психов помнил! — соврал я.

На самом деле я сразу понял, о ком речь. Как-то слишком сильно этот мальчик запал мне в душу. И хотя я был от этого не в восторге, поделать ничего не мог. Ему, должно быть, почти двадцать один, прикинул я.

— Мне позвонили, Фрэнк, — продолжала Дороти. — Он снова совершил попытку самоубийства. Знаешь, три месяца осталось до его совершеннолетия…

Пока Дороти подбирала слова для продолжения разговора, я размышлял, что, наверное, парню совсем паршиво — второй раз и снова неудачно. Столько людей хотят жить, но гибнут при самых разных обстоятельствах, отчаянно хватаются за жизнь, но все равно умирают в катастрофах, на многочисленных войнах, от рук бандитов и маньяков. Эрик Стоун, судя по всему, совсем не хотел жить, но умереть ему никак не удавалось — несправедливо, подумал я. Даже не вдаваясь в подробности, мне кажется, что право на смерть человек заслужил, каким бы плохим или сумасшедшим ни был. Дороти прервала поток моих мыслей.

— Мне неловко просить тебя, Фрэнк, но со мной он так и не говорил ни разу. Тебе же удалось тогда что-то из него вытянуть. Я подумала, может быть, ты приедешь и попробуешь?

— Дороти, зачем тебе это? — Попытался я уговорить самого себя не вестись на эту авантюру.

— Не знаю. Мне его просто безумно жаль…

— Плохая отговорка для адвоката, — сказал я, твердо решив выезжать рано утром. — Где твой профессионализм? Где твой холодный рассудок?

Эти вопросы, впрочем, я адресовал больше самому себе. Помимо всего прочего, во мне проснулось и дремавшее почти пять лет любопытство, ведь мы тогда так и не услышали версию самого Эрика. Что может сказать теперь уже взрослый парень по поводу убийства своего отца в четырнадцать лет?

Версию о том, что меня вновь ждет встреча с молчаливым испуганным ребенком, я даже не рассматривал. Пять лет в колонии для несовершеннолетних — хочешь — не хочешь, заговоришь. Вряд ли эти пять лет прошли незаметно. Теперь-то, и я был в этом почти уверен, Эрик, наверняка, выглядел как самый настоящий преступник. Даже после нашей с ним встречи, я ни на секунду не переставал верить в теорию моей жены, а Элизабет никогда не ошибалась в людях. Она практически с первого взгляда определяла, плохой перед ней человек или хороший, и передала эту способность нашей дочери, которая к своим двадцати годам ни разу не связывалась с сомнительными типами.

— Так я могу на тебя рассчитывать, Фрэнк? — Уточнила Дороти.

— Да, я приеду завтра, — быстро ответил я, и мы попрощались.

Если бы кто-то мог тогда объяснить мне, чем этот убийца так привлек мое внимание, я бы щедро отблагодарил, но ответа, увы, не было.

Я ехал в психиатрическую клинику Святого Иуды с тяжелым сердцем. Мне всегда было особенно нелегко разговаривать с неудавшимися самоубийцами, а тем более, у Стоуна это была уже не первая попытка. Что ты можешь сказать человеку, которому только что отказано было даже в смерти! То есть, самоубийцы, как правило, и так ощущают себя безнадежными неудачниками в самых разных аспектах жизни, когда решаются свести с ней счеты, и снова — такой провал. Что тут скажешь! Некоторым можно было напомнить о маленьких радостях, о семье и детях, о бабушке в Алабаме или племяннике в Неваде, но, думаю, Эрику Стоуну, я не мог напомнить ни о чем, что бы вызвало более или менее приятные воспоминания. Я не мог просто подойти, похлопать его по плечу и сказать: «Эй, парень, все не так уж плохо». В его случае все было плохо и в перспективе, даже в самой радужной, должно было стать только хуже. Двадцать один год — тюремная решетка, а я был твердо уверен, что он бы там долго не протянул. И дело было не в его характере — об этом, к тому же, я не имел ни малейшего представления. Статистика и личный профессиональный опыт убеждали меня, что неудавшиеся самоубийцы нередко доводят задуманное до конца, а этот мальчик пытался уже дважды, и, кажется, был настроен решительно. Но это была только моя точка зрения — того, что творилось в голове у Эрика, я и представить не мог.

Дороти встретила меня у входа в клинику, куда я направился сразу по приезду. Она рассказала мне, что Эрик снова вскрыл себе вены. «Завидное постоянство», — отметил я, но Дороти не оценила иронии и осуждающе посмотрела на меня. Очередной сеанс терапии был назначен на три часа следующего дня, и Мэтьюс с огромным удовольствием был готов уступить свою смену мне. У меня было еще время, и я предпочел потратить его на беседы с врачом, работавшим в колонии, с Дороти и с персоналом клиники, который занимался случаем Стоуна. Не скрою, у меня были кое-какие предположения по поводу того, почему парень решает покончить с собой в колонии для несовершеннолетних. Мне приходилось сталкиваться с подобными делами раньше, и большинство из них, к сожалению, не отличались оригинальностью. К тому же, я отлично помнил, каким привлекательным был Эрик.

Тюремный врач Джонатан Линкольн был на редкость мерзким типом. Он передал мне карту Стоуна и подтвердил все догадки. «Принуждение к половому акту с применением физического насилия» — значилось в деле. Очень сухая формулировка, отметил я про себя, продолжая листать. Карта была довольно объемная. Эрик был частым гостем в небольшом госпитале при колонии. Переломы, растяжения, ушибы и рассечения, — все получено в драках. Ничего удивительного. «Острое отравление неустановленным веществом» — эта запись меня заинтересовала.

— Что это? — Обратился я к Линкольну, указывая на поставленный им же диагноз.

— Мы так и не поняли, чем именно он отравился, но, судя по тому, в каком состоянии его доставили, мы констатировали попытку самоубийства.

— Да неужели? — Я был поражен.

Трижды парню не повезло. Действительно, какой-то злой рок.

Я продолжал листать карту, где все было тщательно задокументировано, в том числе и визуально. На фото были две татуировки Эрика. Одна сзади на шее — «Лучше умереть» и слово «Никогда» на левом плече. Хотя, вторая, как мне показалось, была не завершена.

— Что вы еще можете сказать о нем, доктор Линкольн? — Повернулся я к Джонатану.

— Стоун часто попадал сюда, — начал он. — Вспыльчивый парень. Постоянно с ним были какие-то проблемы. Сказать честно, так поскорее бы его перевели.

— Проблемы? — После такого глупого замечания Линкольн мне окончательно разонравился. — У вас тут просто бардак! Парень, судя по записям, не раз подвергался изнасилованию! Проблемы у вас! — Неодобрительно заметил я.

— Это не курорт, мистер Миллер, — холодно ответил он. — Здесь такое случается постоянно.

— Ладно, я все понял. Спасибо, доктор Линкольн.

На этом мы попрощались, я отдал ему карточку и поспешил к Дороти.

Мы беседовали об Эрике Стоуне. Дороти сообщила, что он не желает ничего рассказывать и идти на контакт. Впрочем, с чего бы ему разговаривать с ней — они не виделись пять лет, к тому же, она была адвокатом, который парню, похоже, был совсем не нужен.

На следующий день я пришел на встречу. Я не знал, как все повернется, и не представлял, о чем мне разговаривать с этим парнем, но, как я уже говорил, любопытство и профессиональный интерес делали свое дело. Я не очень верил и в то, что трюк с сигаретами сработает во второй раз, но все же захватил с собой пачку.

— Привет, Эрик, — сказал я, едва войдя в ту же комнату для встреч, где мы виделись без малого пять лет назад.

Стоун стоял спиной ко мне, уставившись в зеркальное стекло и скрестив руки на груди. Он заметно подрос и возмужал: у него было атлетическое телосложение, сильная спина, натренированные руки, волосы теперь были коротко пострижены. Я вошел, небрежно бросил блокнот, ручку и сигареты на стол. Эрик все это время ничего не говорил и как будто даже не шевелился. Я сел и продолжил монолог.

— Мы встречаемся с тобой при слишком уж похожих обстоятельствах, тебе не кажется? — Я хотел, чтобы мой голос звучал непринужденно, чтобы я ни в коем случае не походил на своих коллег. — Похоже, у меня снова есть всего лишь несколько месяцев, чтобы убедить тебя поговорить.

— Что вы хотите, чтобы я рассказал? — Неожиданно ответил он, не поворачиваясь.

— О! Ну это гораздо быстрее! — Усмехнулся я. — В прошлый раз, помню, на это ушло месяца два.

— Это очень смешно, — отрезал Эрик, развернувшись, наконец, ко мне. И, могу поклясться, в этот момент я чуть не упал со стула.

Определенно, того напуганного мальчика уже не было. Теперь на меня смотрели полные неприкрытой ненависти глаза, но не это потрясло меня. Через правую часть лица у парня проходил шрам: почти от самой брови он скользил по скуле и щеке. И хотя он был, судя по всему, давний, впечатление производил жуткое. Да, это была солидная доля уродства для такого лица, каким обладал Эрик. Стоун смотрел на меня, оставаясь стоять у стекла, как будто ожидая очередной глупой фразы, но на минуту слова покинули меня. Я был возмущен. До глубины души возмущен тем, что ни доктор Линкольн, ни Дороти ни словом не обмолвились о столь очевидных изменениях во внешности Эрика. И ведь в медицинской карте ни слова не было об этом шраме. Но тут же осекся, вспомнив, что не дочитал «историю болезни» до конца, стремясь как можно скорее распрощаться с мерзким тюремным докторишкой.

— Что с тобой случилось, Эрик? — Я не стал скрывать удивления. Пусть знает, что я живой человек, а не напичканный психиатрической литературой автомат.

— С годами методы не меняются, — хмыкнул он, указывая на сигареты, словно и не слышал моего вопроса.

Ничего, парень, мне не сложно, я могу повторить.

— Что у тебя с лицом? — Снова спросил я.

— Не надо разыгрывать удивление, Миллер! — Бросил он, закуривая.

— Я не разыгрываю.

— Значит, ты хреновый психиатр — не подготовился к встрече. Все предыдущие были в курсе. Кстати, мой адвокат тоже в курсе. Она что тебе не сказала? — Сарказм сочился из него как яд из зарубки на стволе отравленного дерева.

Я решил не реагировать на злобные выпады и продолжал гнуть свою линию.

— Не сказала. Так что произошло?

— Что произошло? — Он подошел, сел на стул напротив меня, положил руки на стол и, не сводя с меня своих глаз цвета хаки, продолжил. — Я пристрелил своего отца семь лет назад. Ты что забыл, Миллер?

Уважение теперь не было его коньком. Я утвердительно кивнул, потом посмотрел на его руки.

— Эрик, почему ты снова сделал это? — Я указал на перебинтованные запястья.

Он протаранил меня взглядом, но ничего не ответил.

Смотреть ему в глаза было очень тяжело — он буквально пригвождал к стулу, и как ни старался, я не мог справиться с этим ощущением. Спустя несколько мгновений, Стоун посмотрел на свои руки и снова встал.

— Ерунда! Бесполезно! — Теперь в его голосе я слышал разочарование.

Эрик курил одну сигарету за другой и периодически недоверчиво поглядывал на меня. Да, он вырос и превратился из напуганного молчаливого мальчишки в эдакого крутого парня, который за словом в карман не лез. Все это не очень вязалось у меня с тем, что я видел пять лет назад, но зато теперь внешний образ начал приближаться к тому, чем этот парень был на самом деле, быстро разрушая ненужные иллюзии. Теперь все, кажется, было правильно: убийца должен быть злым, грубым, и этот шрам на лице отлично дополнял общую картину. Давай-давай, Эрик, думал я, кто бы сомневался, что так все и будет!

— Честно говоря, я не очень понимаю, о чем с тобой сейчас говорить. Предполагаю, что не о Хемингуэе, — ехидно усмехнулся я. — Но, может, ты мне скажешь, так, для галочки, что-нибудь изменилось в твоем желании помочь себе?

— Нет.

— Отлично, тогда мне здесь делать нечего, — быстро заключил я и начал собирать вещи. Однако Эрик решил продолжить беседу.

— Тебе нравится? — Спросил он.

— Что? — Не понял я.

— Тебе нравится, Миллер? — Он указал пальцем на свое лицо.

— Нравится? О чем ты?

— Ты думаешь, я хорошо выгляжу? Вы все говорите, что я красивый. Это красиво, ты думаешь?

— Нет, — отрезал я, не в силах больше терпеть его издевательский тон. — Это некрасиво, — я взял со стола пачку сигарет. Стоун заметил и отреагировал немедленно.

— Не предложишь мне оставить пачку? Не пообещаешь приносить еще сигарет? Теперь ты не испытываешь ко мне жалости, да?

— Ты знаешь, мне очень тебя жаль, — я все еще пытался оставаться спокойным. — Потому что, похоже, ты совершенно не представляешь себе, что такое тюрьма. Тебе известно, что там делают с такими как ты…

От этой моей фразы он разразился злым издевательским смехом.

— Что такого, о чем я еще не знаю? Ты же говорил с врачами! Тебе все сказали? Что еще ты можешь мне рассказать? Чем будешь меня пугать, Миллер?

Я замер, немного подумал, потом посмотрел на Эрика, на его злую ухмылку и сказал себе: какого черта, Фрэнк, хватит церемониться с этим ненормальным! Он хотел играть по жестким правилам, и я вполне мог составить ему компанию, к тому же, меня просто достал его тон. Он стоял передо мной, такой уверенный в себе, такой непреступный и непробиваемый, такой умный. Что ж, Эрик Стоун, хотя не очень приятно это признавать, но я много думал о тебе, и кое-что пришло мне в голову.

Я задумался об этом еще когда смотрел его медицинскую карту в кабинете Линкольна. Тогда у меня промелькнуло в очередной раз: бедный мальчик. Но сейчас эта моя догадка, в истинности которой я, впрочем, нисколько не сомневался — хотя по тому, как держался этот парень, никогда нельзя было бы предположить такого — была козырем в рукаве. У меня припасен для тебя контрольный выстрел, Эрик Стоун, малолетний убийца своего отца, подумал я и как бы между прочим произнес:

— Я тут подумал, Эрик, ты ведь с четырнадцати лет мотаешься по спецучреждениям. Слушай, а ты хоть раз был с девушкой? — Я сделал паузу, украдкой наблюдая за Стоуном и за тем, как меняется выражение его лица, а потом закончил. — Нет, правда, тебе же почти двадцать один. Я подумал, наверное, паршиво…

Я видел, как изменился весь его вид, слышал, как прерывисто он задышал, однако мой выпад возымел даже больший эффект. Я недооценил свою проницательность и неожиданно вторгся на территорию, которая была у этого парня под грифом «Вход воспрещен».

— Убирайся на хрен, Миллер! — Прошипел он, скинув со стола пепельницу и зажигалку, и быстро перешел на крик. — Я не просил тебя приходить! Я не просил лезть ко мне! Оставьте меня, наконец, в покое! Убирайся на хрен отсюда!

Бьюсь об заклад, если бы у него под рукой что-то было, он бы швырнул это в меня.

Я поспешил выйти, а остальное доверил санитарам, которые быстро увели Стоуна в палату.

— Что ты себе позволяешь? — Фыркала на меня Дороти, когда мы встретились в кафе. — Зачем ты это сделал, Фрэнк?

— Сделал что? — Я частично еще находился в своих мыслях, которые очень быстро сменяли друг друга. — Поставил парня на место?

— Ты же знаешь, с пациентами так нельзя!

— С пациентами? А он не пациент! Он преступник, Дороти, опасный преступник! К тому же, весьма самодовольный грубиян. И я не собираюсь с ним нянчиться! Он хотел такого общения, он его получил. И кстати, могла бы предупредить меня о его шраме.

— Это есть в его карте, Фрэнк. Я думала, ты читал ее.

— Этот Линкольн так достал меня, — я перешел к оправданиям, осознав, в каком глупом свете только что себя выставил. — До шрама я не дошел. Что там случилось? Кто его так?

— Он сам.

— Что? — От удивления я выронил вилку, и та звонко упала на фарфоровую тарелку.

Дороти кивала головой.

— Черт! — Только и смог протянуть я.

— Да, это было еще в самом начале его пребывания в колонии. Никто до сих пор не знает, зачем он сделал это, и как бы далеко зашел, если бы его не остановили.

— Этому парню для полного успеха не доставало воды и уединения.

— Что ты имеешь в виду? — Не поняла Дороти мой черный юмор.

— То, что будь он один в ванной с теплой водой, у него все бы получилось еще в первый раз, мы бы избежали многих проблем, и все были бы довольны результатами.

Дороти неодобрительно качала головой, а я все больше убеждался в необходимости того, что мне следовало предпринять еще пять лет назад. Этот Эрик Стоун при своей привлекательной внешности — и теперь я мог заявить это абсолютно уверенно — сам считал себя абсолютно не красивым и, возможно, даже уродливым. Именно поэтому его так бесили все эти наши «симпатичный парень» и «ты хорош собой». Я мог дать голову на отсечение, что был прав, потому что иначе с чего бы ему было уродовать свое лицо. Теоретически возможен был еще вариант, что, парень, осознающий свою красоту, пытается намерено испортить ее, но это точно был не случай Эрика — слишком пафосно. Ну а если вполне симпатичный парень считает себя совершенно не красивым, отправляйтесь искать скелеты в семейных шкафах.

— И что ты теперь думаешь делать? — Вдруг так кстати спросила Дороти.

— Я хочу поговорить с его матерью, — ни секунды не задумавшись, ответил я.

— С его матерью? — Глаза Дороти округлились.

Она предположила, что я уже готов был уехать домой и бросить это гиблое дело, но я и не думал сдаваться.

— Да, я хочу поговорить с этой Джиной Стоун. Она же живет где-то неподалеку?

— Да, но она отказалась даже в суде выступать и, вообще…

— Так пусть теперь со мной поговорит, — перебил я. — Пусть попробует объяснить свое свинское поведение! Мы тут как два благородных рыцаря-идиота, пытаемся взять непреступную крепость под названием Эрик Стоун, а она… Где она? Хоть раз она навестила своего сына? Пусть он последний подонок, пусть конченый псих, но она же мать, в конце концов!

Я был действительно возмущен, и с каждым произнесенным словом негодование мое росло.

— Погоди-погоди, — быстро заговорила Дороти. — Так ты не бросаешь это дело?

— Нет. Пока нет.

— Позволь узнать причину?

— То, как парень отреагировал на мои слова, — я задумался, ведь на самом деле, не ожидал такой истерики. Я хотел лишь поставить его на место, кольнуть побольнее и заставить замолчать.

— Ты думаешь, его мать что-то знает?

— Я думаю, там что-то не так. Но если ошибаюсь, Дороти, я умываю руки.

Она понимающе согласилась, и на этом мы расстались.

Узнать адрес матери Эрика не составило труда — все было в полицейских отчетах. Честно признаюсь, когда ехал к ее дому, понятия не имел, о чем с ней говорить. Даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, что ожидал от нее услышать. Думаю, я все же соврал Дороти, стараясь показаться более профессиональным и не выдать личное отношение. Реакция Эрика, конечно, была чересчур резкой, но я совершенно не знал, что она может означать. Этот парень был агрессивным преступником, да еще, к тому же, с маниакально-депрессивными замашками — от него можно было ожидать чего угодно, но, тем не менее, я был уверен, что семейная жизнь Стоунов — настоящая помойка, в которую любой дворовый пес мог бы радостно зарыться с головой.

Я подъехал к небольшому дому на окраине. Краска на стенах и входной двери потрескалась и облетела, занавески на окнах выгорели, деревянное крыльцо и ступеньки были некрашеные и подозрительно поскрипывали под ногами. К дереву, растущему во дворе, были неумело прилажены пластиковые качели, на которых, как было видно, давно никто не качался. Газон зарос сорняками; дорожка, ведущая от проезжей части к дому была грязная; тут и там валялись отлетевшие от нее куски старого асфальта. Я подошел и нажал кнопку звонка — он оказался сломанным. Тогда я постучал в дверь. Через некоторое время послышался тихий голос.

— Кто там? — Спросила Джина Стоун, не отодвигая занавески, закрывавшей мутное стекло.

— Меня зовут Фрэнк Миллер, я судебный психиатр и пришел поговорить о вашем сыне Эрике.

— Что случилось? — Ответила она, открывая дверь. — Я же говорила, что не буду давать никаких показаний.

Мать Эрика казалась приятной на первый взгляд женщиной, хотя лицо ее выглядело изможденным, а глаза — как будто потухшими. Она предстала передо мной в стареньком домашнем платье в горох и накинутой поверх вязаной кофте с вытянутыми от многочисленных стирок рукавами. Волосы ее были не уложены, в них слишком явно проглядывала седина.

— Да, знаю, — начал я. — Но я не собираюсь уговаривать вас выступать в суде, мисс Стоун…

— Проходите, — неловко сказала она, как будто стесняясь собственного дома.

Мы проследовали в небольшую неубранную гостиную. Там на диване сидела, перебирая что-то в руках, молодая девушка лет восемнадцати, которая, едва я вошел, быстро поднялась с места и поспешила наверх. Мисс Стоун же вела себя так, как будто никакой девушки и вовсе не было.

— Присаживайтесь, мистер… — она не запомнила моего имени, но это для меня было привычным делом.

— Миллер, — напомнил я.

— Да, простите, мистер Миллер. Хотите чай или лимонад?

— Нет, благодарю вас, — я сел на старый деревянный стул и достал блокнот.

Вообще, я не любил ничего записывать. Если того требовала ситуация, я предпочитал пользоваться диктофоном. Блокнот был, скорее, для придания важности.

— Так о чем вы хотели поговорить, мистер Миллер?

— О вашем сыне. Вы же ни разу не приходили навестить его в колонии?

Она качала головой, виновато соглашаясь со мной:

— Мне приходится очень много работать. У меня совершенно нет времени даже на то, чтобы привести себя в порядок…

— Мисс Стоун, — перебил я, потому что меня мало интересовали ее оправдания. — Расскажите, как получилось, что после развода Эрик остался с отцом?

— Скажите, как он? — Неожиданно участливо спросила она. — У него все хорошо?

— Нет, мисс Стоун, — сухо произнес я. — Он ожидает суда в клинике Святого Иуды и, скорее всего, надолго отправится в тюрьму.

— В клинике? Почему? Что с ним? — Ее заинтересованный тон продолжал меня удивлять.

— Эрик пытался покончить с собой, — сказал я. Мисс Стоун заохала и опустила глаза. — И это не первая его попытка.

— Бедный мальчик! — Она некоторое время продолжала охать и что-то причитать себе под нос, потом стала повторять, какая несправедливая штука жизнь, и уж это окончательно возмутило меня.

— Это не мальчик, мисс Стоун, — прервал я ее сетования. — Это ваш сын! Так может, вы скажете мне, как вышло, что после развода он остался с отцом? Какие у них были отношения? Какие у вас были отношения?

— Что? — Как будто не расслышала она, все еще с головой погруженная в свои причитания.

— Я говорю, мисс Стоун, что это ваш сын, а вы ни разу не удосужились навестить его! Да что там, вы даже не предприняли попытки защитить его в суде!

— Бедный мальчик! Бедный Эрик! — Продолжала она. — С ним все в порядке, мистер… — она снова забыла мое имя.

— Миллер, — вновь напомнил я. — Нет, с ним не все в порядке. И если вы не начнете отвечать на мои вопросы, то все будет еще хуже!

— Да-да, — неожиданно послушно отозвалась она. — Так о чем вы спрашивали?

— Почему вы оставили Эрика с отцом, а дочь забрали себе после развода? — В третий раз повторил я.

— У меня не было другого выбора. Поверьте, это все, что я могла сделать. Дженни была тогда такой маленькой и… — она оборвала речь на полуслове.

— Скажите, ваш муж, мистер Стоун, он был хорошим отцом? То есть, достаточно хорошим, как я понимаю, что вы оставили ему сына?

— Да вы что! — Она повысила голос и резко изменилась в лице. — Гореть ему в аду!

Я видел, что она сорвалась, не сдержалась и теперь сожалела о том, что только что слетело у нее с языка. Попалась — довольно заметил я про себя — теперь не уйдешь.

— Он был плохим человеком, мисс Стоун?

Некоторое время она молчала, потом заплакала и, не поднимая глаз, сказала, что не жалеет о смерти бывшего мужа. Еще бы, ей-то чего было жалеть, в тюрьме, ведь, сидел ее сын, а не она.

— Я не понимаю, мисс Стоун, — продолжал давить я. — Если ваш муж был таким плохим человеком, то, как вышло, что после развода ему позволили оставить сына?

— Я ничего не могла поделать! — Сорвалась она на настоящую истерику. — Он сказал, что мы должны поделить детей, иначе он заберет обоих! Я не могла этого допустить! Я хотела спасти хотя бы одного…

— И вы выбрали дочь.

Я был шокирован таким поворотом событий. Слова матери Эрика вселяли в меня страх перед тем, что еще я мог узнать об этой семейке.

— Да! Да! — Закричала Джина Стоун. — Я выбрала дочь!

— А Эрика отдали своему мужу?

— Да! — Снова залилась она слезами. — Хотя бы Дженни я могла сохранить, уберечь. А что мне было делать? Он бы отнял обоих…

— Что такого ужасного делал ваш муж? — Задал я главный вопрос.

Однако больше мисс Стоун ничего мне не ответила. Она вытерла слезы, как будто, вновь собравшись с мыслями, и велела мне немедленно убираться и не тревожить их больше. Она сказала, чтобы я оставил их семью в покое и дал им спокойно жить, и что она устала от всех этих расспросов.

Я ушел, но то, что я узнал, еще долго не давало мне покоя. У меня было ощущение, что Джина Стоун буквально принесла своего сына в жертву, чтобы сохранить дочь. Она оставила мальчика с отцом, который был, судя по ее словам, ужасным человеком. И что бы он ни делал с детьми, она прекрасно об этом знала… и все равно оставила сына. Разве это мать? Я представил, если бы кто-нибудь начал торговаться со мной за жизнь моей дочери. Нет, я даже не мог этого представить! Неужели она не любила своего сына? У меня даже возникла мысль, что Эрик был ей не родным, но позже я покопался в делах и убедился, что оба ребенка Стоунов были общими.

Я рассказал Дороти о том, что мне удалось узнать, и мы на неделю погрузились в подробное изучение дела Эрика, хотя, Дороти, могу поспорить, знала его наизусть. Однако как бы глубоко мы ни рыли, так ничего и не нашли. Все, что у нас было, это слова Джины Стоун «Гореть ему в аду». И это единственное, чем я мог апеллировать в разговоре с Эриком, но почему-то мне казалось, этого было не так уж мало. Главное — и я принял твердое решение — не отступать и не давать послабления. Главное теперь было долбить до конца, пока все стены форта Эрика Стоуна не рухнут. Для начала я решил еще немного подождать, чтобы мое появление стало для него неожиданностью.

Две недели спустя я снова пришел к Эрику, и он был неприятно удивлен этим.

— Я думал, ты больше не появишься, Миллер, — с порога заявил он.

— Ну, ты меня не знаешь, — спокойно ответил я. — Как себя чувствуешь?

— Прекрасно, — усмехнулся он. — Без тебя гораздо лучше.

Я смотрел на него совершенно другими глазами. Теперь я не злился, я даже хотел помочь ему. Я не знал, что скрывается за его броней, но теперь, по крайней мере, я был уверен, что там определенно что-то есть. Даже его ненависть и грубость были направлены не на меня. Да на меня ему, возможно, и вовсе было наплевать.

— Послушай, Эрик, — я решил больше ничего не скрывать от него и быть предельно честным. — Не буду юлить, мы с Дороти, с мисс Честертон, твоим адвокатом, не хотим, чтобы ты отправился в тюрьму. И, кажется, мы нащупали способ, как этого добиться, — я сделал паузу, чтобы понаблюдать за реакцией Стоуна.

Он подозрительно и недоверчиво смотрел на меня, не говоря ни слова.

— На самом деле, есть даже несколько способов. Все зависит от тебя и от того, насколько ты сам захочешь.

— Перестань, Миллер! — Отрезал он. — Ты же говорил уже со следователями, с врачами и еще с дюжиной людей, которых я никогда не видел. Ты все знаешь, что тебе еще нужно? Оставьте меня в покое!

— Да, но я также говорил и с твое матерью, — выложил я первый козырь.

Лицо Эрика моментально переменилось. Былой запал и напускная бравада уступили место растерянности и страху. Да, именно страху. В один миг передо мной снова оказался напуганный пятнадцатилетний мальчик. Он смотрел на меня широко открытыми глазами через все пространство небольшой комнаты и тяжело дышал. Он смотрел прямо мне в глаза и как будто не мог поверить услышанному, губы его между тем беззвучно произнесли: «Что?» Он стоял спиной к зеркальному стеклу, и поэтому только я один видел, как он задал этот немой вопрос.

— Я говорил с твоей матерью, Эрик, — медленно повторил я.

Он подошел ближе и сел напротив. Стоун молчал, но все, что он хотел сказать, было буквально написано на его лице, причем написано крупными буквами. Он как будто спрашивал: «Ну и что она сказала?». Но вслух парень по-прежнему не произносил ни слова.

— Ты знаешь, почему она оставила тебя с отцом после развода? — Это был второй козырь, но я уже сомневался, стоит ли продолжать.

Эрик был выбит из колеи и не знал, что ему делать, куда спрятаться. Он не ответил на вопрос, тяжело вздохнул, опустил глаза, встал со стула, отошел к стене и отвернулся. Я не решался больше ничего говорить, отчасти потому, что боялся того, что могу услышать. Но я чувствовал, Эрик был на пределе и малейший толчок взорвал бы его. Именно на это я и рассчитывал, но теперь мне вдруг стало страшно: все-таки одно дело, когда перед тобой раскрывает душу пятнадцатилетний мальчишка, и совсем другое, когда на тебя выливаются откровения взрослого двадцатилетнего парня. К тому же, это был далеко не простой парень. Я сидел там, захлебываясь собственной жалостью и опасениями, подбирая слова. Но слова были давно подобраны, и они были просты.

— Эрик, что сделал твой отец? — Выстрелил я в третий раз.

Ответа не было, и тогда я повторил свой вопрос.

— Что сделал твой отец, Эрик?

Стоун по-прежнему стоял ко мне спиной, но я видел, как медленно поднимаются и опускаются его плечи от резких глубоких вдохов и выдохов. Я видел, как он закрыл лицо ладонями и так простоял еще минуты две. Он был готов сдаться. Так просто, подумал я. Так всё было просто. Один-два правильных вопроса. Только сложность всегда и заключается в том, чтобы найти эти нужные вопросы. Если бы все мы всегда задавали правильные вопросы, возможно, мир был бы другим.

— Он изнасиловал меня, — наконец заговорил Эрик, опуская руки. — Меня и мою сестру, — Стоун говорил очень тихо и медленно, делая большие паузы между короткими предложениями, иногда повторяя сказанное. — Не раз и не два.

На этом он повернулся и смотрел теперь мне в глаза. По щекам его текли слезы. При этом он не всхлипывал и не рыдал. Просто слезы ручьями текли из его глаз, сам же Эрик как будто не замечал этого.

— Не раз и не два, Миллер. Много раз, — он сел напротив и уставился на меня.

Я весь вытянулся, потому что ощущение было такое, что он смотрел мне не в глаза, а в самую душу, и говорил все это кому-то, кто существовал только в глубине моего сознания.

— Первый раз, когда мне было двенадцать. Он сначала сделал это с ней. А потом сказал, чтобы я тоже. А если я отказывался, он избивал нас. И я сначала думал, пусть лучше бьет меня. Но он начинал бить и сестру. Поэтому я делал, как он говорил. У меня просто не было выбора. Я не мог поступить иначе. Я не мог ничего сделать. Господи! Мне же было двенадцать лет! Что я мог… — он остановился, закусил нижнюю губу и замолчал на несколько минут.

Я не знал, что сказать. Я был раздавлен и размазан со всем своим психиатрическим опытом и образованием. Я был чисто по-человечески впечатан в белую стену этой тесной комнаты. У меня ком стоял в горле, так что говорить было невозможно. Я смотрел перед собой и больше не видел жестокого малолетнего убийцу. Не то чтобы теперь я мог оправдать Эрика, просто то, что он сделал, уже не казалось преступлением. Он больше не был для меня преступником. Теперь передо мной сидел маленький мальчик, которому страшно не повезло в жизни, который в самом невинном возрасте попал в мясорубку, беспощадно перемоловшую все светлое, что в нем было. Вместо жестокости я видел теперь только трагедию без начала и без конца. Мне вдруг захотелось подойти к Эрику, обнять его, положить руку ему на плечо и сказать, что все еще может быть нормально. Но, во-первых, я прекрасно знал, что нормально ничего уже быть не может, а, во-вторых, я не мог не то что оторваться от стула, я не мог даже пошевелиться. Но, как выяснилось, это была далеко не вся история, и через несколько минут Эрик продолжил.

— Потом мама забрала Дженни. А я остался. Я не знаю, почему она это сделала, — он закрыл глаза ладонью, сжал зубы и выдохнул. — По пятницам к нему приходили друзья. Они напивались. А потом приводили меня в эту комнату внизу. Я ненавижу пятничные вечера, — он вновь посмотрел мне прямо в глаза, уткнулся в ладонь и продолжил. — Потом меня отсылали к себе. Когда они уходили, он, бывало, снова звал меня. А если я не приходил… — Стоун вздохнул и поднял голову к потолку. — В общем, я приходил. И он снова мог делать это. Или бил меня. Когда бил, было не так уж плохо. Я даже думал, хоть бы он снова избил меня…

Эрик продолжал говорить, а мне хотелось закричать, чтобы он замолчал. Я уже все понял, и мое сердце просто разрывалось. Мне хотелось, чтобы парень остановился, но я сам вызвал этот поток, и теперь обязан был принимать все таким, как есть.

— И вот в один такой вечер, после того как его друзья ушли, я пошел к нему в комнату. Снял со стены ружье, открыл ящик, где он хранил патроны. Ключ я украл раньше. Я зарядил ружье и спустился вниз. Когда я вошел, он сидел ко мне спиной в своем кресле. Он крикнул, чтобы я убирался. А я просто подошел и наставил на него ружье. Потом в газетах писали, что я смотрел ему в глаза. Да мне насрать было на его глаза! Я спустил курок сразу, как оказался перед ним. И знаешь что, Миллер? — Он снова посмотрел на меня, пронизывая остатки того, что еще позволяло мне держаться, своими серо-зелеными глазами, и почти шепотом добавил. — И знаешь, если бы все вернуть назад, я бы снова сделал это. Только раньше.

Да я бы и сам пристрелил ублюдка, подумал я про себя. Теперь, зная все, видя полную картину произошедшего, я бы не только лично придушил отца этого парня, я бы наградил Эрика медалью за заслуги перед отечеством. Но вместо этого, единственное, что я мог, это попытаться сделать хоть что-нибудь, чтобы парень не попал в тюрьму.

Если вы спросите меня теперь, считаю ли я, что Эрик Стоун заслужил наказание за убийство, которое совершил в четырнадцать лет, я отвечу — нет. Более того, я скажу вам, что он совершенно не заслуженно провел столько лет в колонии для несовершеннолетних. Я буду доказывать вам это с пеной у рта, я буду до последнего стоять на стороне Эрика, что бы вы мне ни говорили, какие бы доводы ни приводили.

Я сидел и думал обо всем, что услышал, но я совершенно не знал, что мне сказать этому парню. Еще минут десять мы провели в тишине, и все это время я старался не встречаться глазами с Эриком.

— Вот и все, — наконец заключил Стоун, нарушив одно из самых тяжелых молчаний в моей жизни. — Ты это так хотел узнать?

Я ничего не ответил.

— У тебя есть сигареты, Миллер? — Спросил Эрик.

— Да, — встряхнулся я, достал из кармана пачку и протянул ему.

Потом я достал одну сигарету для себя. Эрик, все еще державший в руке зажигалку, прикурил мне, не задавая вопросов. Я сделал затяжку и тут же закашлялся, а парень не сводил с меня глаз. Однако он никак не реагировал, хотя, могу представить, как нелепо я выглядел с сигаретой после десятилетнего перерыва. Эрик даже бровью не повел — просто смотрел на меня в упор. Мы выкурили по две сигареты молча. Закуривая третью, Эрик заговорил.

— Может, ты уже пойдешь, Миллер?

— Мы обсудим все с Дороти… с твоим адвокатом. Мы придем через пару дней, — затараторил я. — Думаю, мы что-нибудь придумаем.

Он только пожал плечами и указал на сигареты, как бы напоминая, чтобы я их забрал.

— Да, ерунда, — я снова старался говорить непринужденно, но ничего не вышло. — Оставь себе.

— Мне не разрешат, — он отрицательно покачал головой.

Я ничего не ответил, только махнул рукой, как бы говоря: «Я договорюсь, не беспокойся», — и вышел из комнаты.

Через несколько дней мы с Дороти вновь пришли к Эрику. Он сидел на стуле напротив нас и, как всегда, много курил. Надо признать, теперь вся картина гораздо больше напоминала цивилизованную встречу адвоката со своим клиентом, а я, как будто, был тут просто «для мебели». Сначала Эрик был молчалив, но по его взгляду я понял — ему не нравилось, что Дороти тоже знала историю. Думаю, отчасти потому, что она, как ни старалась, не могла скрыть жалость.

Большую часть времени Стоун смотрел мимо нас, куда-то вдаль на белые стены и переводил взгляд, только когда отвечал на вопросы, да и то не всегда. Руки он держал на столе, и так как бинты ему сняли, шрамы на запястьях были теперь обнажены. Увидев их, я удивился, как парню удалось выжить. Это были не аккуратные неумелые подростковые шрамы. Теперь они шли вдоль, рассекая рисунок вен по всей длине. Это выглядело не просто не привлекательно, это выглядело по-настоящему страшно, и я старался больше не задерживать взгляд на запястьях Эрика. Совершенно точно, будь у него еще несколько минут одиночества, он бы сейчас не сидел перед нами.

— Послушай, Эрик, — говорила Дороти, — Вот что мы сделаем: мы дадим полную характеристику личности твоего отца прежде, чем обвинитель начнет допрос. Уверена, присяжные не останутся равнодушными.

— Нет, — парень отрицательно замотал головой. — Я не буду ничего рассказывать в суде.

— Но, Эрик, иначе мы не сможем…

— Нет, — перебил он.

В общем, как человек и как мужчина, я отлично понимал Эрика. Я бы тоже не стал рассказывать дюжине незнакомых людей о таких подробностях. Но как судебный психиатр я знал, что только так можно переманить присяжных на свою сторону, а в наших судах именно это было главным. По большому счету, не имело никакого значения, ни само преступление, ни доказательства, ни справки и диагнозы. Главное — заставить присяжных встать на твою сторону, главное — заставить их сопереживать, испытывать жалость или ненависть.

— Хорошо, послушай, — вступил в разговор я. — Тогда можно поступить следующим образом: Дороти будет говорить, а от тебя потребуется лишь подтверждение ее слов. Пойдет?

Он кивнул, но при этом я видел, как неприятна была ему вся эта затея. Он смотрел на меня как на предателя, разболтавшего все государственные тайны его маленького королевства.

— Я только не понимаю, Миллер, к чему это все? — Спросил он. — Это же не отменяет того, что я убил своего отца…

— Знаешь, я думаю, учитывая обстоятельства, которые непосредственно предшествовали моменту убийства, это поможет нам свести все к состоянию аффекта…

— Миллер! — Он опять не дал мне договорить. — Я украл ключ от ящика с патронами за день до этого! Какой аффект!

Черт, эта деталь совершенно вылетела у меня из головы!

— Послушай, — вступила Дороти. — Мы свяжем это с обстоятельствами того вечера и глубокой психологической травмой, — она замолчала на секунду, как будто готовясь к очень важному заявлению. — В тот вечер он избил тебя или… — она слишком затянула паузу, подбирая нужное слово, хотя, оно было вполне очевидным.

— Или, — быстро утвердительно ответил Эрик. — Но кому какое дело!

— Вот видишь, — Дороти, кажется, немного воодушевилась, но я не понимал, почему. — После такого ты просто не мог отдавать себе отчет в своих действиях.

— Нигде это не записано, а значит, мисс Честертон, ничего не было, — отрезал Эрик.

— Но ведь должны были остаться следы…

— Никому это было не нужно, никто ничего не проверял! Никаких следов!

— Не надо отчаиваться, — продолжала Дороти. — Я верю, что мы сможем убедить присяжных.

— Все бесполезно, и вы это знаете, — Эрик встал и направился к двери. — Я устал, простите, не могу больше разговаривать.

С этими словами он постучал в дверь. На стук прибыли два санитара, которые отвели его в палату.

Оставшееся время мы редко бывали у Эрика и все больше находились в разъездах. Мы навестили даже патологоанатома, который делал осмотр тела отца Стоуна и заключение о смерти, в надежде отыскать хоть какую-нибудь зацепку. Но все было тщетно — ничего такого, что нам ни было бы уже известно, мы не находили.

Мы пытались убедить Эрика, что у него все еще были шансы попасть в клинику и избежать тюрьмы. И хотя он не особенно верил в наши уговоры, теперь я понимаю, что все это только усугубляло ситуацию. К тому же, обвинителем выступал Уолтер Ригби, а это не добавляло нам шансов. О том, что у него нет ни души, ни сердца, знали все на Восточном побережье и кое-кто на Западном. Мы пытались встретиться с Уолтером и попробовать смягчить его, но он лишь сухо дал понять, что намерен упечь нашего парня по полной программе, и чтобы мы даже не надеялись на «всякие фокусы».

На суде все наши попытки склонить присяжных на свою сторону рухнули прежде, чем Дороти начала говорить. Во-первых, в жюри, в основном, были мужчины с непробиваемыми лицами, а во-вторых, Ригби в самых ярких красках нарисовал картину жестокого спланированного убийства. Всё закончилось тем, что во время допроса обвиняемого он вообще поставил под сомнение правдивость всей этой истории с изнасилованиями.

— Так вы утверждаете, что отец совершил над вами действие сексуального характера против вашей воли, мистер Стоун? — Без каких-либо эмоций уточнил Ригби во время перекрестного допроса.

— Да, — кивнул Эрик, не понимая, к чему клонит обвинитель.

Но я отлично понимал, к чему он клонил, и было наивно предполагать обратное. Да, с его точки зрения, все именно так и обстояло: если ребенку с малых лет давать понять, что то или иное действие (в нашем случае — сексуальная связь отца и детей) является нормальным, то ребенок и будет расти с четкой позицией по этому поводу. Проще говоря, если вам все детство внушали, что шляпу следует называть, к примеру, «миксером», выйдя во взрослую жизнь, вы никогда не задумаетесь, что перед вами именно миксер, когда увидите даму в шляпе. Возможно, это сравнение покажется вам глупым, но именно так все и обстоит на самом деле.

— А откуда, позвольте узнать, — продолжал задавать вопросы обвинитель, — вам было известно, что эти действия являются негативными, мистер Стоун? Вам ведь было тогда двенадцать?

Эрик смотрел на него широко открытыми от растерянности глазами, не понимая, думаю, даже сути вопроса.

— У вас были сексуальные контакты до того момента, мистер Стоун? — Ответа не последовало. — Хорошо, я спрошу по-другому. Вы уже занимались сексом до того, как ваш отец, по словам вашего адвоката, «заставил вас вступить в интимную связь с вашей сестрой»?

Эрик замотал головой, но это, конечно, не устроило Ригби.

— Да или нет, мистер Стоун? Отвечайте на вопрос!

— Нет.

— Тогда откуда вы могли знать, что то, что, якобы «заставлял вас делать ваш отец», было предосудительно или неправильно?

Эрик растеряно смотрел то на Ригби, то на Дороти, то на меня, но мы никак не могли ему помочь, а все протесты моментально отклонялись, потому что, естественно, все, что говорил обвинитель, имело самое непосредственное отношение к делу.

— Вы когда-нибудь обсуждали со сверстниками сексуальные отношения?

— Нет, — Эрик мотал головой.

— Тогда откуда вы знали, что такие отношения не нормальны? Объясните нам, мистер Стоун, откуда у двенадцатилетнего мальчика вдруг появились такие познания? И — что еще важнее — почему вся эта история увидела свет только сейчас? — Он сделал паузу, но, так и не дождавшись ответа, заключил. — Не потому ли, что это просто очередная уловка вашего адвоката, которая, надо признать, не лишена смыла и изобретательности. Очернить доброе имя вашего отца, представив вас жертвой, тем самым надавить на жалость присяжных. Браво, мисс Честертон! Но где же тогда заключение о предшествующем смерти мистера Стоуна-старшего половом акте? Ведь такие следы остаются даже у мертвых! И где же, позвольте спросить, несчастная сестра Эрика Стоуна? Где его мать? Ах да, должно быть, вдова Стоун просто не пожелала участвовать во всем этом спектакле, дорожа памятью бывшего мужа! — Он повернулся к присяжным, среди которых, все же было три женщины от сорока до пятидесяти. — Вы, матери, — обратился он к ним. — И я прошу вас сделать усилие и представить себя на месте Джины Стоун. Скажите, знай вы о том, какие извращенные действия способен совершать ваш муж, оставили бы ему ребенка после развода? — Все три дамы отрицательно замотали головами. — Правильно — нет! Потому что ни одна мать не бросит своего ребенка. Материнство — это инстинкт, и с этим трудно спорить. Думаю, если бы мисс Стоун услышала всю эту фантастически трогательную историю, которую нам так долго рассказывала мисс Честертон, она бы сгорела со стыда!

Заключительная речь Ригби ставила окончательную точку в наших попытках. Даже судья, который вначале был склонен поверить нам, был теперь убежден в нашей отчаянной лжи. Это было унизительно. Это было грустно. Но самым ужасным было ловить на себе взгляд Эрика, когда его в наручниках уводили из зала суда. Не думаю, что он изначально верил во всю эту затею, но мы дали ему надежду, которую не смогли оправдать, и он совершенно справедливо мог считать нас лжецами и ненавидеть.

С учетом срока, уже проведенного в колонии, Эрику дали десять лет тюрьмы, что было весьма великодушно для убийства первой степени.

Его отправили в тюрьму штата. Через пару недель я попробовал навестить его, но он только сказал мне, чтобы я убирался и никогда больше не приходил.

— Прошу, Эрик, не будь так жесток, — говорил я в телефонную трубку, глядя ему в глаза через пуленепробиваемое стекло. — Мы сделали все, что смогли. Прости нас. Нам очень жаль…

— Уходи, Миллер, — он даже не присел на стул и все еще стоял с трубкой в руке. — Не надо приходить ко мне! Мне жаль, что мы встретились. Лучше бы я ничего тебе не рассказывал! Убирайся!

Он повесил в трубку и ушел.

Это был последний раз, когда я видел Эрика Стоуна.

Глава вторая

Рой Даллас

1.

Этого парня привезли с очередной партией новеньких. Я услышал шум и выглянул из камеры. Он шел, держа в руках свои вещи, и смотрел прямо перед собой. Так все приходят. Все выглядят одинаково, когда появляются здесь. Пока он шел по коридору, в его сторону летели бумажки, салфетки и всякого рода унизительные выкрики. А что вы хотели — это тюрьма, мать вашу, и тут всем оказывают одинаково холодный прием. Я все продолжал всматриваться в новенького, а его все вели и вели, не останавливаясь. Черт, неужели, ко мне, подумал я. Давненько у меня не было соседа — хоть будет с кем потрепаться. За двойное убийство мне дали пожизненный срок. К тому моменту я отсидел пятнадцать лет, и, можно сказать, впереди была еще целая жизнь. Но вот соседа у меня давно не было — как-то не срасталось.

А этот новичок ничего — отметил я по мере того, как он и двое охранников приближались к моей камере. Совсем молодой. Он был симпатичный, и я сразу подумал, что здесь для него это, скорее, минус. Парень остановился возле моей камеры, автоматическая решетчатая дверь открылась, и он оказался внутри.

Решетка закрылась, охранники что-то буркнули ему в спину и ушли. Он положил вещи на верхнее место, облокотился о кровать и какое-то время стоял так, уставившись в стену.

— Привет, — обратился я к нему.

Он не ответил и даже не пошевелился.

— Эй! Я сказал привет! Вроде как, знаешь, поздоровался с тобой!

— Привет, — негромко произнес он, оторвав взгляд от стены.

— Меня зовут Даллас, — я протянул ему руку. — Рой Даллас, потому что в Далласе меня знает каждая собака.

Мне, действительно, дали такое прозвище, потому что в этом городе меня все знали. Я долгое время был там в банде местного крестного отца — немало дел натворил.

— Эрик, — ответил он, и мы пожали друг другу руки.

Да, Эрик, подумал я тогда, как тебе повезло, что тебя поместили ко мне. Если говорить о соседях для такого симпатяги как ты, то я, пожалуй, просто мечта. Он и вправду был красивым, даже шрам на лице не портил его. И я смотрел на него с большим сочувствием, потому что думал, что он понятия не имеет, куда попал.

— За что ты здесь, Эрик?

Мне хотелось поговорить с ним, тем более, нам предстояло делить одну камеру, а по опыту я знаю, что лучше бы сразу выяснить, кто будет твоим соседом. Ну, знаете, чтобы не было потом неожиданностей. Но с этим малым все было понятно. Такие как он, молодые и дерзкие, обычно попадали в тюрьму за угон машины — хотели рисануться перед девочками, или за драку — покалечили в клубе какого-нибудь грубияна. Реже приходилось слышать, что их посадили за изнасилование. Знаете, когда он переспал с кем-то по-пьяни, а потом девчонка стукнула на него копам. Такие бывали истории у парней вроде этого Эрика. Но чаще всего, они просто отвечали, что их посадили за то, чего они не совершали. Да, чаще всего они были невиновны. Послушать заключенных, так в тюрьму только невиновных и сажали! Я смотрел на него и ждал одной из этих историй.

— Я убил своего отца, — вдруг ответил он.

— Ух ты черт! — Не сдержался я. — Он, наверное, здорово тебя достал… — на самом деле, я просто охренел от такого ответа.

Я немного помолчал, а потом спросил на всякий случай.

— Ты серьезно?

— Мне было четырнадцать, — кивнул он.

Да, этот Эрик был не прост. И тогда я подумал, что, раз такое дело, скорее всего, он все-таки имеет представление, что его здесь ждет. Я не стал больше задавать вопросов — решил, что сам наведу справки.

Ночью он лежал очень тихо, практически не шевелясь. Я иногда только слышал его ровное дыхание. Но могу поспорить, что он не сомкнул глаз. Как бы там ни было, первую ночь в тюрьме почти никто не спит.

На следующий день в столовой Эрик сел один. Я заметил, что за ним наблюдали. Наблюдали почти все отморозки нашего блока. И вот, Бобби из банды этих татуированных засранцев, подошел к Эрику и встал напротив. Мой новый сосед поднял глаза. Бобби медленно опустился на стул и начал что-то говорить Эрику. Я следил за ними, видел, как с каждым словом Бобби мой парень все сильнее сжимал ложку, и решил вмешаться.

— Эй, Бобби, тут занято, — сказал я, отодвигая его поднос своим.

— Даллас, — посмотрел он на меня. — Сядь где-нибудь в другом месте. Не видишь, мы разговариваем с новичком!

— Я хочу сидеть здесь, Бобби! Не груби старшим и свали.

Я мог позволить себе так разговаривать даже с отморозками вроде Бобби. Меня не трогали — я был здесь слишком уж нужным человеком. Меня уважали, потому что в свое время я завел на воле нужные знакомства. Бобби уступил мне место.

— Не нарывайся лучше на этих типов, парень, — сказал я Эрику.

Он кивнул, и я рассказал ему еще о паре десятков тех, кому не стоило смотреть в глаза, и о дюжине тех, с кем не стоило даже разговаривать, и еще о тех, кого следовало опасаться в любом случае. Эрик ничего не говорил. Я заметил шрамы на его руках и спросил, не из тех ли он ребят, что постоянно хотят отправиться на тот свет. Я не хотел бы однажды проснуться в камере с трупом. Парень заверил, что оставил эту затею. Но я знал, эти заверения ничего не стоили — поводов возобновить попытки у него в ближайшее время найдется немало.

— Тебя, вроде как, не трогают? — Наконец спросил он, включившись в разговор.

— Да, без меня все они пропадут, — я засмеялся и подмигнул ему. — Я могу достать всё. Без меня у них даже сигарет не будет. Тебе, как соседу, первая пачка бесплатно, — я похлопал его по плечу.

Не знаю, с чего бы, но этот Эрик мне нравился.

— Спасибо, — тихо сказал он.

К вечеру следующего дня я узнал историю Эрика Стоуна. Признаться, мне стало от нее не по себе. Я сам сидел за двойное убийство. Я застрелил типов, которые напали на мою жену и изнасиловали ее, поэтому четырнадцатилетний мальчик, решившийся отомстить за сестру, вызывал у меня если не восхищение, то уважение. Хотя, какие уж тут шутки — мне просто стало жаль его. Да, мы все тут отбросы общества, воры, убийцы, мошенники, но все же большинство по доброй воле встают на этот путь, сами выбирают себе дорогу из решеток и всего этого тюремного дерьма. Я знал, на что шел. Я всегда был в банде, сколько себя помню, и те двое подонков были у меня не первые. Я знал, что сяду рано или поздно. Но с такими, как этот Эрик, я не часто встречался. Ему жизнь не оставила выбора. Вернее, он мог, конечно, не убивать своего папашу, но тогда я уважал бы его гораздо меньше.

— Держи! — Я бросил ему на постель пачку сигарет. — Ты думал я пошутил? Нет, черта с два! Но не надейся, в следующий раз будешь платить.

Он поблагодарил меня. Мы никогда особенно не разговаривали с ним. Он не любил, чтобы к нему лезли, да мне и не хотелось копаться в его душе.

Почти две недели Эрика никто не трогал. Меня это даже удивило. Я думал, не пройдет и пары дней… Но я видел, что даже две недели не заставили парня расслабиться и потерять бдительность. Он ждал. Ждал нападения, удара в спину или чего-то подобного. И вот, во вторую субботу пребывания Эрика здесь, во время дневного отдыха завязалась драка. Я увидел, как Стоун сначала сцепился с этим здоровым парнем из банды Миллса, потом в драку вступили еще двое. К тому времени, как появились охранники, мой сосед уже лежал на полу. Парней Миллса поместили в карцер на пару дней, а Эрика отправили в лазарет, где он провалялся целую неделю. Это было начало, и теперь я знал точно, ни Миллс, ни остальные отморозки не отстанут от Стоуна.

В первый вечер после больницы Эрик нагнулся сверху и спросил меня:

— Даллас, ты, правда, можешь достать все что угодно?

— Ну, в пределах разумного, — уточнил я.

— Сможешь достать для меня плеер?

Просьба была странной.

— Плеер? — Переспросил я. Он кивнул. — А ты на батарейках не разоришься?

Меня, и в правду, удивила его просьба. Ну, книгу еще, куда ни шло.

— Да ладно! — Отмахнулся он. — Так сможешь?

— Ну, нет ничего невозможного. Только это будет тебе стоить не как пачка сигарет.

— О’кей. И еще одну песню достанешь?

— Одну? — Я рассмеялся. — Проси уж сразу альбом — цена все равно одинаковая.

— Мне хватит, — серьезно ответил он. — Знаешь «Hey Jude»?

— Твою мать, парень! — Я приподнялся на локтях, чтобы увидеть его лицо. — Да ты меломан! Может, чего-нибудь посовременнее закажешь? — Я не скрывал улыбки.

Откуда пацан двадцати одного года отроду, промотавшийся почти всю сознательную жизнь по исправительным учреждениям вообще мог знать о «Битлах»!

— Откуда ты знаешь эту песню, малыш?

— Просто это была единственная запись, которую я нашел дома, когда был ребенком, — он как будто задумался. — И я все время слушал ее, когда оставался один, снова и снова.

Я все понял. Дальше объяснять было не нужно. Эрик не был меломаном. И слава богу, подумал я. Я вспомнил старый знакомый мотив — такая добрая песенка — я даже начал напевать про себя, погружаясь в ностальгию по своей молодости.

Я достал ему небольшой плеер и диск со всеми альбомами «Битлз». Не знаю уж, что он там слушал, но каждый вечер он вставлял наушники и засыпал. Могу поспорить, что всю ночь музыка так и играла у него в ушах. Теперь ему нужны были только сигареты, батарейки и немного везения, чтобы не нарваться на обыск в камере.

2.

Жизнь Эрика Стоуна в тюрьме была далека от спокойной. Помню, как однажды заметил, что Бобби и его дружки-отморозки прижали парня в мастерской и закрыли дверь. Я не знаю, что они там с ним сделали — могу только догадываться, но после этого Эрик месяц провел на больничной койке, а когда вернулся, почти совсем ничего не говорил. Только просил меня время от времени достать ему новые батарейки. Про сигареты я сам знал, клал ему под подушку пачку каждую неделю. Я подумал тогда, что он сломался, и каждое утро боялся, что он что-нибудь с собой сделает.

Как-то, гуляя во дворе, я увидел, как Бобби и еще один здоровый лысый парень с татуировками, Сэм, играют в карты. Ставкой в их игре был мой сосед. Я решил сообщить Эрику — по крайней мере, предупредить его, и это единственное, что я мог сделать. Он ничего не ответил, только кивнул и пошел куда-то к ограде. Он наклонился и как будто что-то достал из-под забора. Господи, только бы это была не заточка, подумал я тогда, и оказался абсолютно прав в своих догадках. Я не видел, как все происходило, но мне рассказали, что Бобби и еще пара парней окружили Эрика за хозблоком. Между ними завязалась драка, и Эрик, в итоге, исполосовал Бобби всю рожу. Стоуну дали две недели карцера. Но, думаю, для него это было лучше, чем даже неделя в лазарете.

Физиономия Бобби была похожа теперь на отбивную. Не знаю, намерено ли Эрик выбрал именно лицо, но я искренне удивился, как Бобби удалось сохранить глаза. О чем думал Стоун в карцере эти две недели, мне не известно, но тут ему уже готовили встречу. Я волновался за парня — Бобби бы ни за что не спустил ему это.

Так все и случилось. Едва Эрик вышел, он снова попал на больничную койку. Бобби и пятеро его головорезов так отделали Стоуна, что он едва выжил. Впрочем, если вас интересует мое мнение, то я скажу вот что: если бы эти подонки хотели убить парня, то сделали бы это, но они специально оставили его в живых. Думаю, скорее всего, они поспорили, сколько он протянет, прежде чем покончит с собой.

Через две недели я попросил позволить мне навестить Эрика в тюремном лазарете, и мне разрешили. Он лежал на кровати, ничего не говорил и смотрел куда-то мимо меня. Вот теперь он сломался. Я видел это много раз, я хорошо знал этот отсутствующий взгляд, и мне было известно, что с ним долго не живут. Я пытался говорить с Эриком, но он даже не взглянул на меня.

Прошло еще две недели. Я еще пару раз навещал Стоуна, но особых улучшений в его состоянии не заметил. Еще когда я пришел к нему в первый раз, твердо решил что-то сделать для этого парня. Он и так уже был в дерьме глубже некуда, и я очень хотел хотя бы попробовать его оттуда вытащить. Он годился мне в сыновья, хотя моя родная дочь была на десять лет старше его, и мне было ужасно жаль Эрика. Но что я мог сделать для него здесь, за решеткой! Что бы я ни достал для него с воли, все не имело бы никакого смысла. Единственное, что я мог — это организовать ему побег. Но было ли это нужно самому Эрику, мне предстояло выяснить. Мне хотелось, чтобы он начал жизнь заново, оставив позади все, что с ним было. Мне хотелось, чтобы у него была работа, чтобы он нашел себе девушку, чтобы съездил посмотреть на Гранд-каньон. Ну и еще, конечно, мне очень хотелось выглядеть в своих собственных глазах благородным и добродетельным типом. Поэтому в ту же ночь как Эрика выписали из больницы, я начал с ним этот разговор.

— Послушай, парень, — сказал я, облокачиваясь о кровать, где он лежал. — Мне надо с тобой серьезно поговорить.

Он повернул голову в мою сторону, но ничего не ответил.

— Я не шучу, — продолжал я. — Разговор будет серьезным, и лучше бы тебе отвечать честно.

— О чем? — Тихо спросил Эрик.

— О тебе.

— Тогда не стоит даже начинать.

— Послушай меня! Если бы тебе удалось отсюда выбраться, ты бы стал жить дальше? — Я спросил об этом, потому что уже был вполне уверен, что Стоун принял решение свести счеты с жизнью.

— О чем ты, Даллас? — Не понял он.

— Ты можешь пообещать мне, что если выберешься на свободу, то начнешь жить нормальной жизнью?

— Боюсь, я совсем не знаю, что такое нормальная жизнь.

— Тогда можешь пообещать, что будешь учиться жить заново и выбросишь из головы эти мысли о самоубийстве?

— Не надо лезть в мои мысли, Рой! Оставь, это бесполезный разговор.

— И все же, Эрик, — не унимался я. — Если выберешься?

— Рой, если выберусь? — Вопросительно повторил он.

— Да. Можешь мне пообещать это или нет, в конце концов! Из тебя клещами ответы тянуть! — Я не сдержался, хотя понимал, что парень просто не совсем въезжает, о чем я ему толкую.

— Ладно, — сдался Эрик. — Я скажу тебе, что если бы выпала возможность свалить отсюда, я бы ею воспользовался, чего бы это ни стоило, потому что мне уже все равно. Но как начать жить на свободе, я не очень представляю, особенно с моей биографией.

Это был правильный ответ. Это был ответ, который меня вполне устроил, и я рассказ Эрику то, над чем работал, пока он валялся в лазарете.

— Слушай меня, парень, — начал я. — Через три дня нас повезут на общественные работы, на лесопилку, грузить сруб. Я узнал, что там затевается большая разборка. Толстый Джон хочет завалить Китайца за то, что тот прокатил его с наркотой. Короче говоря, в определенный момент — это совершенно точно — все охранники будут заняты разборкой. И лучшего момента для того, чтобы сбежать, просто не придумать, если только удастся освободиться от браслетов, — я сделал многозначительную паузу, но она не возымела эффекта. — Так вот, парень, теперь смотри, что у меня есть, — я достал из-под матраса маленький ключ.

— Это ключ от наручников? — Вот теперь эффект, кажется, был достигнут.

— Да. И тебе останется только расстегнуть их и бежать изо всех сил. Там лесистая местность, и очень даже может быть, тебе удастся скрыться.

Эрик смотрел на меня, выпучив глаза, и, кажется, не верил своим ушам.

— Почему ты сам не бежишь, Рой?

— Потому что на свободе меня быстрее пришьют, а тут я, вроде как, при деле, чувствую себя полезным обществу. А там, — я махнул рукой. — Я не знаю, что мне там делать.

— У тебя же есть дочь…

— Да, она уже взрослая, у нее своя паршивая жизнь. Зачем ей еще беглый зэк на плечах, — я сделал паузу, потом продолжил излагать план. — И кстати, о моей дочери. Я кое-что припрятал кое-где, и теперь настало время, когда можно этим воспользоваться. Вот и передашь ей мой подарок.

— Кое-что кое-где? — Эрик усмехнулся, и я был очень рад видеть его улыбку.

— Триста пятьдесят тысяч долларов, зарытых под деревом на пустыре. Я расскажу тебе, как туда добраться. Передашь деньги моей крошке, себе возьмешь, сколько надо — я не жадный. Скажешь Сьюзан, чтобы свела тебя с Аланом — он сделает новые документы.

— Документы? — удивлению Эрика не было предела. — Даллас, зачем ты все это для меня делаешь?

— Затем, что никто никогда для тебя ничего не делал. И мне жуть как охота почувствовать себя Сантой. Ты же хорошо вел себя целый год? — Рассмеялся я.

— Плохо, — ответил Эрик.

— Вот и молодец, значит, новые документы и новое имя — это как раз твой подарок.

— А если у меня не получится? — Спросил он.

— Тогда тебя пристрелят, но ты все равно ничего не теряешь, — бодро ответил я. — Ну, так ты согласен на такой план?

— Да.

— Главное, протяни три дня, не ввязывайся никуда.

Когда через три дня нас вывезли на лесопилку, все случилось именно так, как я предполагал. Пока охранники занимались заварушкой, которую устроил Толстый Джон, я видел, как Эрик Стоун незаметно освободился от наручников и побежал в сторону леса. Никто из остальных заключенных, видевших это, хотя таких было не много, не сказал ни слова. К тому моменту, как охранники вернулись на свои позиции и обнаружили расстегнутые наручники, Эрик, думаю, был уже достаточно далеко. Его искали три дня, разослали ориентировки во все полицейские участки окрестных городов. Но в тюрьму Эрик Стоун больше не вернулся. Да, жизнь — паршивая стерва. Она никому не дает второго шанса. Но, если хочешь, ты можешь сам взять это шанс, ни у кого не спрашивая.

Глава третья

Сьюзан Филлипс

1.

Отец передал с одним из своих посыльных письмо, в котором говорилось, что скоро ко мне должен прийти какой-то парень. Он просил присмотреть за ним первое время и свести с Аланом. Мой отец всегда был не в ладах с законом, и он не менялся. Он уже пятнадцать лет сидел в тюрьме, а от него все еще продолжали приходить какие-то люди. Они что-то приносили, передавали мне какие-то письма и сообщения, просились на ночлег, иногда предлагали помощь. Но кто бы ни приходил, в одном я всегда была уверена — отец бы ни за что не стал мной рисковать и никогда бы не прислал ко мне опасного человека. Слишком уж он любил меня, хотя и отправился в тюрьму, когда мне было семнадцать.

На этот раз он сообщил, что у этого парня, Эрика, будет кое-что для меня. И еще, почти в самом конце, была приписка, которая, признаюсь, меня удивила. Отец сообщал, что у парня, который должен был появиться, похоже, никогда не было нормальной девушки, и просил меня подыскать для него какую-нибудь надежную «подружку». Понятно, что под «подружкой» отец имел ввиду совершенно определенный тип женщин. И, увы, ему было хорошо известно, что среди моих знакомых, таких было немало.

Я понятия не имела, кто ко мне явится, но по тому, что сообщил отец, представила себе достаточно щупленького неказистого мужичка лет тридцати с редкой бородкой.

Когда от папы приходили мужчины, не важно, какие они были, старые или молодые, красивые или уродливые, высокие или низкие, проблемы возникали всегда лишь с моим гражданским мужем Крисом. Он ревновал меня к каждому столбу и не выносил, если в доме появлялись посторонние мужики.

Эрик пришел как раз, когда Крис был дома, и я не смогла впустить его.

— Сьюзан? — Спросил он, как только я открыла дверь. — Сьюзан Филипс это вы?

— Да, это я.

— Я от вашего отца, Роя. Меня зовут Эрик. Не знаю, предупредил ли он…

— Да-да, Эрик, я в курсе.

Я поняла, как жестоко ошиблась в своих фантазиях на тему этого парня. Он был совсем молоденький и, к тому же, отлично сложен. Даже шрам на лице нисколько не портил его. Я тогда пожалела, что не могу впустить его из-за Криса, и подумала, что надо будет потщательнее выбирать для него подружку. Отдавать такого милашку в плохие руки совсем не хотелось.

— Мне надо вам кое-что передать… — снова начал он, но его прервал Крис, который уже достаточно набрался.

— Эй, кто там пришел?! — Кричал он из комнаты.

— Никто, Крис, ошиблись адресом! — Бросила я, и потом вполголоса снова обратилась к Эрику. — Знаешь, сейчас не самый подходящий момент. Давай встретимся завтра в кафе на углу у супермаркета?

— Не самое лучшее место, — ответил красавчик. — Может, мы встретимся где-нибудь, где нет людей?

Я же не знала тогда, что он в бегах. Конечно, отец не сообщил мне, что этот Эрик всего неделю как сбежал из тюрьмы.

— Хорошо, — быстро ответила я. — Я подберу тебя на углу Сансет бульвар и Элизабет стрит завтра ровно в три часа. Идет?

— Хорошо, — отвели он, и я тут же захлопнула дверь.

Как только этот парень ушел, Крис снова начал орать. Я ненавидела этого алкаша, но в последнее время очень боялась, потому что он то и дело угрожал расправиться со мной, если я вздумаю его бросить.

Я заметила Эрика на тротуаре, когда подъезжала к назначенному месту. Он был одет в джинсы и куртку. Капюшон скрывал его лицо. Я притормозила, открыла окно. Эрик сразу узнал меня и сел в машину.

— Поехали куда-нибудь, где нет людей, — попросил он.

Я снова отметила про себя, какой же он был красавчик. Может, под этим «подружка» папа имел в виду меня? Глядя на этого парня, я приходила к мысли, что и сама не прочь была бы обучить его всем способам любви, которыми владела. Да и, честно говоря, мне с трудом верилось, что у него совсем уж никогда не было девушки.

Когда мы наконец оказались в районе заброшенного бетонного завода и остановились, Эрик вновь заговорил.

— Твой отец, Рой, просил передать это, — он передал мне сумку, набитую стодолларовыми купюрами.

— Что это?

— Деньги. Я не знаю, откуда он их взял. Здесь триста пятьдесят тысяч.

— Триста пятьдесят тысяч? — Повторила я.

— Да, — Эрик кивнул.

— Господи боже мой! Просто офигеть! — Я на секунду задумалась. — Главное, чтобы Крис не узнал.

— Крис? — Переспросил красавчик. — Это тот, у тебя дома?

— Да.

— Я слышал, как он кричал на тебя, — он указал на синяки у меня на шее. — Если у тебя какие-то проблемы…

— Ничего! Тебе бы сейчас не ввязываться в неприятности. Кстати, Даллас просил свести тебя с Аланом. Вот его адрес, — я написала на бумажке и передала Эрику. — Скажешь, что от отца. Я его еще предупрежу.

— Спасибо, Сьюзан.

— Куда тебя отвезти?

— Черт, не знаю, — ответил Эрик. — Извини, просто… Может, ты подскажешь какое-нибудь безопасное место, где не спрашивают документов?

— Ладно, поехали ко мне. Криса все равно пока нет дома. Выпьешь, примешь душ, и что-нибудь придумаем.

Эрик ничего не ответил. Если честно, больше всего тогда мне хотелось, чтобы этот скотина Крис больше не появлялся. У меня теперь были деньги и был еще этот красавчик, и я бы не отказалась смотаться с ним куда-нибудь на Гавайи, как только Эрик получит новый паспорт.

После душа с мокрыми волосами Эрик стал еще привлекательнее, хотя и появился из ванной полностью одетым. Я сделала виски с колой, и мы поговорили о том, о сем, пока пили коктейль. Вдруг Эрик неожиданно спросил, вновь посмотрев на мои синяки:

— Он бьет тебя?

— Кто? — Как будто не поняла я и спрятала руки.

— Этот Крис. Он твой муж?

— Нет, не муж. Так, живет со мной.

— Это он сделал? — Эрик указал на синяк, вглядываясь в мою шею.

— Послушай, парень, не лезь в это, — оборвала я, но Эрик и не думал останавливаться.

— Почему ты позволяешь так с собой обращаться? Рой, твой отец, никогда бы не позволил такого…

— Но мой отец уже пятнадцать лет в тюрьме! — перебила я.

— Теперь у тебя есть деньги, — продолжил он, глядя на меня своими зелеными глазами. — Ты можешь уйти от него.

— Ох, Эрик, — вздохнула я. — Если бы все было так просто…

Какой же ты наивный, парень, подумала я. Наивный, но чертовски привлекательный. Алкоголь в середине дня давал о себе знать.

Он ничего не ответил. Через несколько минут раздался настойчивый стук в дверь. Крис вернулся раньше времени. Я поспешила к двери. Едва этот осел переступил порог, сразу начал орать. Потом Крис увидел Эрика, стал обзывать меня шлюхой и ругаться на чем свет стоит.

— Хватит, Крис, успокойся! — Твердила я, но он не хотел ничего слышать.

— Кто этот тип? — Кричал он, указывая на Эрика. — Опять ты привела какого-то мужика! Совсем от рук отбилась, похотливая тварь! — Он замахнулся и сильно ударил меня по щеке. Так сильно, что я даже вскрикнула.

Увидев это, Эрик быстро вскочил с дивана, подошел к Крису, взял его за грудки и сказал, чтобы тот больше не смел меня трогать. Я попыталась встать между ними, хотя прекрасно знала — лучше этого не делать. Эрик аккуратно отодвинул меня в сторону, и в этот момент Крис ударил его. Получилось не очень сильно, но из губы пошла кровь. Тогда Эрик со всей силы вмазал Крису в ответ. Тот покачнулся и попятился назад. Не успел Крис прийти в себя, как последовал второй удар, а потом и третий, сбившей его с ног. Думаю, Крис был пьян, и поэтому не смог оказать Эрику сопротивление. Пока мой сожитель-козел силился подняться на ноги, держась обеими руками за голову, Стоун схватил его за рубашку и пинком выставил за дверь. Когда щелкнул замок, я сидела на диване, уставившись на своего красавца-заступника.

— У тебя кровь идет, — тихо сказала я, указывая на разбитую губу.

Должно быть, Крис попал по ней своим перстнем.

— Ерунда, — ответил Эрик, вытирая кровь рукой. — Ты в порядке?

— Угу, — кивнула я и потянулась за салфеткой. — Давай вытру.

Я подошла к Эрику вплотную и начала промокать губы, чтобы остановить кровь. У него были красивые тонкие губы!

— Подожди, я принесу водки — надо обработать.

Я сбегала к холодильнику и смочила ватный тампон в алкоголе.

— Вот так будет лучше, — сказала я, снова касаясь его губ. Он слегка поморщился, и от этого стал еще привлекательнее.

Во мне был алкоголь и адреналин, так что я не сдержалась и поцеловала Эрика.

— Что ты делаешь? — Он вдруг стал напряженным, отшатнулся и прерывисто задышал.

— Целую тебя.

— Почему?

— Потому что уже много лет никто за меня не заступался.

Он хотел что-то сказать, но я снова прильнула к его губам, одной рукой коснулась его лица, а второй обняла за шею. Напряжение в нем к тому моменту, похоже, достигло предела. Он был, словно натянутая струна, вот-вот готовая порваться. Еще немного — и мы оказались на кровати. Эрик был скован и растерян. Он, действительно, похоже, не очень понимал, что надо делать, как себя вести, но от этого мне он нравился еще больше. Красавчик, который только что выставил из дома Криса, набив ему морду, оказался вдруг таким невинным и неискушенным в постели.

Потом мы долго лежали и потягивали виски с колой.

— Я боюсь, что он может вернуться, — сказала я, имея в виду своего идиота-сожителя. — Он псих. Он на многое способен.

— Я тоже, — тихо ответил Эрик, глядя в потолок.

— Останься сегодня со мной, пожалуйста, — попросила я.

Впрочем, я знала, что этому парню особенно некуда было идти.

— О’кей, — согласился он.

Вечером я приготовила ужин. Настоящий ужин, с хорошими отбивными, свежим салатом и вином. Господи, как же давно я не готовила так, чтобы это доставляло удовольствие! После ужина в дверь постучали. Это, должно быть, Крис — подумала я и буквально замерла на стуле. Эрик посмотрел на меня — мне показалось, он тоже сразу понял, кто стоял за дверью. Как только затвор замка повернулся, Крис, как сумасшедший, влетел в комнату, оттолкнул Эрика в сторону, потом вдруг достал пистолет и направил на него.

— Ты что думаешь, ты самый умный, сопляк! Да я прострелю тебе башку, если не уберешься отсюда сейчас же! — Орал Крис, размахивая револьвером перед лицом Эрика, который был на редкость спокоен и внимательно наблюдал за истерикой.

Я сидела не шевелясь. Я знала, что мой гражданский муженек мог запросто выстрелить, но внезапно Эрик быстрым движением схватил его за руку и заломил ее так, что Крис ослабил хватку. От страха я закрыла лицо, а когда опустила руки, пистолет уже был у Эрика, который стоял на коленях. На полу перед ним лежал Крис.

— Убирайся на хрен, придурок! — Стоун говорил сквозь зубы. — Если ты еще раз появишься здесь или хоть на десять метров подойдешь к ней, клянусь, я убью тебя.

— Да пошел ты! — Продолжал ругаться Крис, отчаянно надеясь подняться.

Тогда Эрик схватил его руку, дулом револьвера прижал ладонь к полу и, не задумываясь, выстрелил. Потом он поднял Криса, который теперь только орал и стонал, с ужасом глядя на простреленную ладонь, и вышвырнул за дверь. Я была в ужасе. Не от вида крови или от жалости к этому уроду, а, скорее, от того, как быстро все произошло и как решительно действовал Стоун. К тому же, я помнила, каким он был растерянным и неуверенным в постели, и это совершенно не вязалось у меня с тем, как Эрик расправился с Крисом. Слишком много событий для одного дня, подумала я, слишком много.

2.

Эрик остался у меня и на следующий день отправился к Алану. Алан был старым другом отца и мог достать любые документы. Причем все документы, которые делал Алан, были настоящими, и попасться с ними было практически невозможно. Я же решила навестить Далласа в тюрьме. Ну, знаете, поблагодарить и расспросить об Эрике. Однако отец сразу дал понять, что разговоры о Стоуне здесь лучше не вести. И тогда я поняла, наконец, что Эрик сбежал из тюрьмы. И как я раньше не догадалась!

Сразу после свидания, я зашла в библиотеку и нашла всю необходимую информацию в заголовках газет. Эрик Стоун в четырнадцать лет убил собственного отца. Но еще более шокирующими были обстоятельства, которые якобы происходили ранее. «Якобы» — потому что они не были признаны судом и расценивались как уловка адвоката. У меня мороз пошел по коже, когда я читала сухо изложенные факты. Однако я старалась не принимать все это близко к сердцу. Не могу объяснить, почему. Возможно, потому что мне очень нравился это парень, и я хваталась за любую возможность хоть как-то оправдать его, а, возможно, и потому, что мы вчера занимались любовью, а это, знаете ли, меняет отношение к человеку самым неожиданным образом. К тому же, то, как Эрик при этом себя вел, нисколько не приближало его к образу убийцы. Возвращаясь домой, я пришла к выводу, что, скорее всего, все обвинения против Эрика вообще были ложными. Я никак не могла поверить в то, что этот парень способен на такое, хотя сама была свидетелем, как легко и решительно он управлялся с огнестрельным оружием. Но как бы там ни было, мне стало ужасно жаль Эрика, и это чувство все сильнее росло во мне, пока я приближалась к дому.

Я решила не говорить о том, что узнала о нем. Вечером мы снова занимались любовью, и он снова был скован и нерешителен. Потом мы снова сидели на кровати и разговаривали.

— Спасибо тебе, — начала я. — Я думала, Крис никогда не оставит меня в покое.

— Да ладно, — отмахнулся он.

— Нет, правда, никто никогда не делал ничего подобного для меня. Я уже и забыла, что значит быть слабой женщиной.

— Не стоит благодарить, Сьюзан, я сделал это больше для самого себя.

— Пусть так, но я уже совсем разочаровалась в мужчинах. Моя жизнь была полным дерьмом, понимаешь, а тут появился ты — и сразу все так переменилось. Деньги, Крис, всё…

— Поверь, — ответил Эрик. — Моя жизнь была еще большим дерьмом, — он сказал это так, что у меня сжалось сердце.

— Ты очень хороший, Эрик, не говори так, — Я не знала, что ответить и думала хотя бы подбодрить его.

— Сьюзан, ты не знаешь меня! Ничего во мне нет хорошего!

— Я не верю тебе, — попыталась я свести нашу беседу к шутке, но разговор, кажется, уже зашел слишком далеко.

Эрик повернулся и посмотрел на меня очень серьезно.

— Я не хороший человек, Сьюзан, — он замолчал на минуту. — Я убил своего отца. Что во мне может быть хорошего!

— Я знаю… — не задумываясь, ответила я и тут же пожалела об этом, потому что в миг, и лицо, и тон Эрика, да и он сам, переменились.

— Знаешь? — почти по слогам произнес он, и в словах его послышался гнев, переходящий в настоящую истерику. — Так ты что, решила пожалеть меня? Ты из жалости это сделала, да? Из жалости?!

— Нет, Эрик, нет! — Попробовала я успокоить его, но он одернул мою руку.

— Не надо! Хватит! Не надо мне говорить, какой я хороший! Ты ни хрена обо мне знаешь! И не надо меня жалеть! Отстань!

— Пожалуйста, не уходи, Эрик! Я вчера еще не знала ничего о тебе, правда! Жалость тут ни при чем. Ты красивый парень, очень красивый…

— Не начинай! — Прервал он меня, и на этом разговор был окончен.

Впрочем, Эрик не ушел. Ему надо было дождаться документов, а самым безопасным местом сейчас был только мой дом. Он прожил у меня еще недели три, пока Алан не уладил все тонкости с бумагами.

Мы много времени проводили с Эриком, каждый день занимались любовью, и уже очень скоро он начал показывать вполне неплохие результаты, если вы понимаете, о чем я. Он был потрясающим! С самого первого раза я почувствовала в нем эту силу, перед которой невозможно устоять. Силу, которая обжигает твою кожу, когда мужчина в порыве страсти касается тебя кончиками пальцев. Как бы ни вел себя мужчина, как бы он ни выглядел, что бы ни говорил, его истинную силу всегда можно почувствовать только в сексе. Я знаю, о чем говорю — у меня было много мужчин, но далеко не у каждого была внутри эта сила. Еще в Эрике всегда чувствовался надлом. И это как будто делало его еще более сексуальным.

Только одна тема была у нас под запретом. Ни в коем случае, ни под каким предлогом нельзя было даже заикаться о внешности Эрика или о том, что ему что-то удавалось. Нельзя было даже намекать на то, как он хорош был в постели или где бы то ни было. Как только я отпускала комплимент, пусть даже самый незначительный, в его адрес, Стоун надолго замыкался в себе и как будто напрочь переставал мне доверять.

Делать ему было особенно нечего, поэтому я покупала для него книги. Эрик много читал и часто просил меня купить ему что-нибудь. Фитцджеральд, Толстой, Чехов, — о некоторых писателях я и не слышала. Но его любимым был Хемингуэй и этот его роман про Париж. Книга была небольшая, так что я тоже прочла ее и, если честно, не нашла в ней ничего особенного.

— Чем тебе нравится эта книга? — Как-то спросила я Эрика.

— Не знаю, не могу объяснить, — пожал он плечами.

— По-моему, там даже сюжета нет.

— Для меня это не важно.

— А что же важно?

— У меня было паршивое детство… — начал он, глядя мне прямо в душу своими серо-зелеными глазами. — Ну, ты знаешь. В подвале я как-то нашел эту книгу. Начал читать. Просто, чтобы отвлечься от всего. Я читал, чтобы не думать о своем отце, о том, что он делал с нами. Я просто читал эту книгу снова и снова, потому что ничего другого не было…

— Так все это правда? — После того, что он сказал об отце, я уже не слышала ни о какой книге, ни о каком Хемингуэе.

— Что правда? — Переспросил он.

— Про то, что делал твой отец?

Эрик замолчал. Кажется, он только что понял, что на самом деле, я никогда не принимала это на веру. Мне показалось, что за секунду сотни мыслей пронеслись в его голове. Он кивнул, потом встал и подошел к окну. Некоторое время он стоял так, как будто разглядывая пейзаж, не говоря ни слова и не поворачиваясь. Наконец, я не выдержала, тихо подошла к нему сзади и хотела обнять. Как только мои руки коснулись Эрика, он вздрогнул и резко обернулся, словно испугавшись чего-то.

— Никогда не подходи ко мне сзади! — Серьезно сказал он, и его слова звучали почти как угроза. — И не подкрадывайся так тихо! — это было не предупреждение, не просьба, это был настоящий ультиматум.

— Извини, — растеряно прошептала я.

— Просто не подходи ко мне так больше.

— Хорошо, — столь резкая перемена в Эрике даже немного напугала меня.

Все же у него были проблемы с головой, подумала я.

Наконец позвонил Алан, сказал, что документы готовы, и я могу забрать их. В тот же день я привезла паспорт, водительские права и карточку социального страхования Эрику. Теперь его звали Джон Уильям Салливан, он родился в Нью-Йорке, окончил школу и никогда не сидел в тюрьме.

— Твоя новая жизнь, — сказала я, протягивая конверт с документами.

— Незамысловато, — ответил он, прочитав свое новое имя.

— Начнешь все с чистого листа?

— Не знаю, — он помолчал. — Боюсь, не получится. Меня же все равно будут искать. А если кто-нибудь узнает меня, по этому, — он указал на шрам на лице и развернул руки ладонями вверх.

— Тебе надо ехать в Нью-Йорк. Там ты без труда сможешь потеряться в толпе. В Нью-Йорке никому нет ни до кого дела. Там ты сможешь просто раствориться в потоке людей. К тому же, парень по имени Джон Салливан — последний, кого тронут нью-йоркские копы, — пошутила я, ведь ирландская фамилия и вправду была уже половиной успеха. Устроишься там на работу, снимешь квартиру. Поверь, это лучшее место, чтобы начать все с нуля. Я знаю, сама через это прошла.

— Спасибо, Сьюзан.

— Не за что. Когда поедешь?

— Думаю, завтра, — с этими словами он подошел ко мне, обнял и начал целовать.

Да, этот парень быстро усвоил все уроки и теперь хорошо знал, как сделать, чтобы женщина не могла сказать нет. Или просто он хорошо выучил все мои привычки? В ту ночь мы последний раз занимались сексом, и я не забуду этого. Трудно было поверить, что еще каких-то три недели назад Эрик и понятия не имел, что делать с женщиной. Надо было признаться себе, что я привязалась к нему. Если бы вся моя жизнь не заставила меня навсегда разочароваться в романтических чувствах, я бы даже подумала, что влюбилась.

Мне было тяжело прощаться с Эриком. Мне хотелось, чтобы он остался, но я понимала, ему просто необходимо было ехать в Нью-Йорк, да и такому молодому парню, у которого теперь впереди была новая жизнь, нужен был кто-то помоложе меня, кто-то его возраста.

— Возьми, пожалуйста, деньги, — сказала я на прощание, в очередной раз протягивая Эрику конверт с пятьюдесятью тысячами баксов.

— Нет, Сьюзан, спасибо. На дорогу у меня хватит.

— Мой отец хотел бы, чтобы ты взял деньги, — продолжала настаивать я.

— Не надо, — снова отказался он. — Тебе они нужнее. Уезжай отсюда.

— Да куда мне ехать… — протянула я.

— В Париж, — улыбнулся Эрик, и это была, пожалуй, самая искренняя его улыбка за все время нашего общения.

— Возьми! — Я сунула ему пакет прямо в руки. — Ты обидишь меня и Далласа, если не возьмешь. Если они не нужны тебе, отдай бедным.

Мы обнялись на прощание. Больше я его никогда не видела.

Глава четвертая

Том Нельсон

Джонни появился на пороге моей мастерской на следующий день после того, как я вывесил табличку «Требуется механик». Джон зашел в гараж и громко постучал монтировкой по косяку, чтобы привлечь внимание. Я в тот момент был в кабинете. Услышав стук, я спустился. На пороге стоял молодой парень.

— Там написано, что вам требуется механик, — указал он на табличку.

— Да. Разбираешься в машинах?

— Немного, — пожал он плечами.

— Боюсь, немного — не тот ответ, который мне нужен.

— Мне приходилось иметь дело с автомобилями, и я могу работать без выходных.

Я пригласил его войти. Мы немного поговорили, и Джонни рассказал, что еще подростком много возился с машинами. Он только что вернулся в Нью-Йорк, и ему нужна была работа. Джонни не просил много денег, к тому же, как я понял, ему негде было жить. Он убедил меня, что быстро освоит то, чего еще не знал, и надо сказать, меньше чем за год он стал лучшим специалистом, которого я встречал.

Я, в общем, сразу все понял про этого парня, хотя он ничего о себе не рассказывал. Мне часто приходилось иметь дело с такими как он. Скорее всего, думал я, парнишка недавно вышел из тюрьмы и решил, как говорится, начать все сначала. Джонни был очень молод — всего двадцать два, поэтому я резонно предположил, что попался он на какой-нибудь ерунде. Он, ясное дело, не говорил об этом, а я не спрашивал. Такие парни часто приходили ко мне, просили принять их на работу, но потом очень быстро пропадали. Джонни же остался надолго.

Я взял его и позволил жить в небольшой комнате наверху. Там была кровать, шкаф, письменный стол и ванная. Я специально сделал эту коморку, чтобы кто-то из работников мог ночевать прямо здесь, если что.

— Только девушек сюда не води, — предупредил я.

— Хорошо, — ответил Джон. — Спасибо, мистер Нельсон, я не разочарую вас.

— Том, — поправил его я. — Зови меня Том.

Я не просто так сразу прояснил вопрос с девушками. У Джонни на лице было написано, что он до этого дела большой охотник. Эдакий красавчик с грустными глазами и крутым нравом. Я вырастил двух дочерей и знал, что девушки западают на таких парней.

Как я понял, семьи у Салливана не было, и вечера он проводил в небольшом баре неподалеку, владелец которого был моим знакомым. Иногда я тоже мог составить Джону компанию, и тогда я убеждался, что не ошибся по поводу его отношений с противоположным полом. Могу поклясться, что, наверное, ни разу я не видел Джонни дважды с одной и той же девушкой. Уж по крайней мере, больше чем на неделю никто из них не задерживался.

Я долго не замечал ужасных шрамов на запястьях Салливана: он скрывал их, либо под длинными рукавами одежды, либо под повязками, которые, как мне казалось, носил, чтобы защитить руки от растяжений. Но однажды он, лежа под машиной, попросил передать ему ключ и протянул руку — рукава его были закатаны. Так я узнал, что этот парень, должно быть, прошел через нечто большее, чем пара месяцев лишения свободы, потому что такие шрамы, уж поверьте, остаются от серьезных событий. Я вручил ему ключ, а вечером пригласил поболтать в баре. Он согласился — к тому времени мы работали бок о бок уже достаточно долго, и между нами сложились вполне дружеские отношения. Вернее сказать, я всегда относился к Джонни как к сыну, которого у меня не было. И хотя, он, похоже, не нуждался в моих советах, я всегда рад был помочь.

После пары кружек пива я решил все-таки спросить у него про шрамы, но Джонни только отмахнулся, дав понять, что не хочет говорить об этом, ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Я тогда подумал, должно быть его сильно зацепило, раз он до сих пор не может вспоминать об этом. Неловкую паузу прервала молоденькая блондинка — одна из подружек Джона. Она подошла к нам, поздоровалась и сразу уселась к нему на колени. Вскоре они ушли вместе, а я все думал, что же такое произошло с этим парнем. Я даже спрашивал у знакомых из бара, но никто ничего не знал о Салливане. Чем больше я смотрел на него, тем больше мне казалось, что он был очень одинок, но никого не хотел пускать в свой мир.

Помню, как-то он зашел ко мне в обеденный перерыв, мы выпили по чашке кофе и разболтались. Разговор незаметно повернул в русло отношений, и я выяснил, что Джонни не очень-то верил в любовь и подобные романтические чувства. Секс для него был только способом выпустить пар или расслабиться. Как я понял, у него никогда не было серьезных связей.

— То есть любовь ты как основание для секса не рассматриваешь? — Удивился я.

— Извини, Том, — ответил Джонни. — Но я вообще не очень понимаю, что такое любовь.

Он вернулся вниз, а я еще некоторое время размышлял над его словами и над тем, что в них не было ни капли той бравады или пафоса, которые обычно сопровождают заявления типа «я не верю в любовь». Я подумал: мир, наверное, совсем тусклый и темный с точки зрения этого Джона Салливана.

В конце рабочего дня, собираясь домой, я снова заговорил с ним.

— Послушай, какие у тебя планы на День Благодарения? Ты празднуешь где-то?

— Нет, — он пожал плечами.

— Приходи к нам! Моя жена будет очень рада с тобой познакомиться. Соберется вся семья, дочки приедут с мужьями и детьми. Приходи, Джонни, правда!

— Спасибо за приглашение, Том, но, думаю, я не очень представляю, что это за праздник.

— Это как репетиция Рождества, — улыбнулся я.

— Я не помню, чтобы мы праздновали Рождество.

Слышать такое было очень грустно. Если у парня не было Рождества, значит, у него не было семьи. Мне стало жаль его, и я с новой силой принялся уговаривать Салливана прийти к нам в гости.

— Том, не надо меня жалеть. Ты что, узнал, что у меня не было семьи и теперь хочешь показать мне, что это такое? Не надо, прошу.

Да, Джонни очень остро чувствовал малейшие нотки жалости в голосе собеседника. Я потом еще не раз это замечал. И если вы не затыкались, когда он посылал вас ко всем чертям, то больше он с вами не разговаривал.

На День Благодарения он не пришел, как не пришел и на Рождество. Заманить Джонни на семейные торжества было абсолютно невозможно.

Мне нравился этот парень, но, помимо всего прочего, спустя год, он буквально стал ангелом-хранителем моего бизнеса. Вскоре после того, как ко мне устроился Джонни, я взял на работу еще одного парня, чернокожего, все звали его Дикси. Он работал у меня на шиномантаже, и по началу все было нормально. Однако спустя около полугода, я стал замечать, что возле сервиса начали тереться ребята сомнительного вида. Я отлично понимал, что Дикси не был пай-мальчиком, как, впрочем, и Джонни. Знаете, наверное, это особенность авторемонтного бизнеса: как бы ты ни старался, все равно не найдешь работников без криминальной истории. Выпускники колледжей не жалуют подобный труд.

Сначала я думал, что все эти парни у входа, клиенты, и даже обрадовался. Они приезжали на машинах, Дикси крутился с ними, что-то как будто отлаживал в автомобилях. Но потом я заметил, что выручка не прибавлялась. Пару месяцев я пытался сам что-то выяснить, но лишь глубже зарывался в подозрения.

Однажды я, как обычно, сидел в своем кабинете наверху и пытался свести дебет с кредетом, как вдруг через открытое окно услышал разговор Джонни и Дикси.

— Слушай, — начал Джонни очень жестким тоном. — Давай не будем доводить все до крайности и ждать, пока Том сам узнает.

— Эй, о чем ты! — Засмеялся Дикси.

— О том, что ты толкаешь наркоту здесь, — слова Джонни становились все более резкими. — Заканчивай или убирайся отсюда.

— Да ладно тебе! — Продолжал ехидно смеяться Дикси. — С чего ты это взял! Смотри, как бы тебя не поймали за этим делом. Не боишься, что кто-нибудь откроет твой шкаф с инструментами и найдет там пару-тройку граммов кокса? Не лезь ко мне!

— Я сказал, чтобы ты убирался на хрен вместе со своим дерьмом! — Шипел Салливан, прижав Дикси к кирпичной стене.

— Убери руки, козел! — Оттолкнул его тот.

Еще несколько оскорблений — и между парнями завязалась драка. Я бросил бумаги и поспешил вниз. Мне совсем не хотелось, чтобы они переломали друг другу кости.

— Эй-эй! — Закричал я, как только оказался рядом. — Хватит! Перестаньте!

Насколько я мог понять, к этому времени они уже успели нанести друг другу несколько ударов, и теперь Джонни занес кулак, прижимая Дикси к стене. Я поспешил оттащить его.

— Хватит, Джонни! — Я схватил его за руку. — Оставь его! Пусть валит отсюда!

Как только Джонни опустил руку, Дикси поспешил удалиться, бросив на прощание несколько угроз.

— Я все слышал, — похлопал я Джоннио по плечу. — Спасибо тебе.

— Не за что, — как бы между прочим ответил он. — Я не хотел, чтобы ты узнал.

— Да что уж там!

Вечером мы выпили по паре кружек пива в баре. Я снова приглашал Джона в гости, но он снова отказался.

Я вздохнул с облегчением, когда Дикси на следующий день не появился, но уже к вечеру эта история получила продолжение. На пороге появились пятеро парней во главе с моим теперь уже бывшим работником.

— Ну что, Салливан, — начал Дикси. — Поговорим теперь по-другому, — в руке у него блеснул нож.

— Парни, — вступился было я, — давайте не будем доводить до крайних мер.

— Заткнись, Том! — Бросил мне Дикси. — Это не твое дело, так что лучше не лезь! — И тут же ко мне подошел здоровенный детина. По его грозному виду я понял, что любое движение в сторону Джонни может стоить мне очень дорого.

Можете назвать меня трусом, но я не стал спорить. Да, я испугался за свою жизнь, да и за свой бизнес. Но нисколько не меньше я боялся тогда и за Джонни. Однако я не двигался с места, хотя меня и захлестывало чувство стыда. Трое парней тем временем подошли почти вплотную к Салливану. Завязалась драка. Джонни выбил нож у Дикси и почти сразу уложил его на пол, однако двое других тоже оказались вооружены. Джонни отлично дрался. Видимо, ему часто приходилось бывать в переделках. И еще — у него, кажется, совсем не было страха. А если вы думаете, что самое главное в уличной драке мастерство владения боевыми искусствами или сила удара, то — жаль вас разочаровывать — вы ничего не знаете об уличных драках. Самое главное тут — страх, а вернее, его отсутствие. Главное — то, как ты смотришь на нападающих. Страх, даже малейший, всегда выдаст тебя с потрохами. Джонни смотрел этим парням прямо в глаза, как хищник перед прыжком смотрит на свою жертву. И взгляд у него был такой, как будто ему совершенно нечего было терять. Когда Дикси уже лежал на полу, а двое остальных заметили этот взгляд, пыл их поугас. Спорю, что если вы не жили на улице, то никогда бы не заметили таких мелочей. Джонни дал отморозкам хороший отпор, но на прощание один их них все-таки всадил нож Салливану под ребро. После этого вся банда молниеносно скрылась.

Джонни зажимал рукой рану, когда я склонился над ним.

— Ты как?

— Нормально, — слабо сказал он.

— Давай-ка отвезем тебя в больницу, Джонни.

— Не надо, Том… — он схватил меня за руку.

— Что значит не надо! Тебе нужна помощь!

— Не надо, — он поморщился от боли. — Черт! Только не в больницу!

Я не стал настаивать, подумав, что, наверное, он все-таки скрывался от закона, раз так не хотел светиться. Рана была не смертельная, и я знал это, однако ее надо было обработать как можно скорее, иначе парень потерял бы много крови.

— О’кей, — согласился я. — Как с тобой спорить! Поехали, я отвезу тебя к себе — жена все сделает.

Джонни ничего не ответил. Я погрузил его в машину, и мы уехали.

Когда мы появились на пороге моего дома, Лола — так зовут мою жену — чуть в обморок не упала от увиденного. Я сказал, что Джонни срочно нужна помощь, и она уложила его на диван в гостиной. Пока Лола бегала в ванную за бинтами, йодом, ватными тампонами и прочими медицинскими принадлежностями, я задрал футболку Джона и посмотрел на рану — она была все же довольно большая.

— Господи! Что у вас произошло! — Вопрошала жена, промакивая кровь. — Ему надо в больницу, Том!

— Не надо, Лола, — быстро и спокойно ответил я. — Ты справишься. Рана не смертельна.

Моя жена когда-то окончила курсы медсестер, так что я был уверен в ней.

— Будет немного больно, — предупредила она, обрабатывая рану.

Джонни поморщился, стиснул зубы, но не издал ни звука.

Когда медицинская часть была завершена, Лола снова начала ворчать.

— Что ж, мистер Салливан, вот мы, наконец, и познакомились, — в ее голосе чувствовалась добрая усмешка. — Долго же Том пытался заманить вас к нам! Хорошо, что не потребовалось вас убить для этого!

Джонни слабо улыбнулся.

— Я принесу вам воды, мистер Салливан, — закончила Лола.

— Меня зовут Джон, — ответил он.

— Хорошо, Джон.

Эту ночь он провел у нас. Лола дала ему свежее белье и предложила расположиться в комнате для гостей, но очень быстро Салливан отрубился прямо на диване в гостиной.

— Не буди его, — прошептал я. — пусть уж тут спит.

Утром Джонни проснулся довольно поздно. Думаю, его разбудил запах блинчиков, которые готовила Лола.

— Доброе утро, — тихо сказал он, дойдя, держась за перебинтованную рану, до кухни.

— О, Джонни! Сейчас будем завтракать, — поприветствовала его Лола.

— Извините, миссис Нельсон, могу я принять душ?

— Конечно, — всполошилась жена. — Там, вторая дверь слева. Погоди, я найду тебе свежую одежду и полотенце.

Джон кивнул, хотя было видно, что чувствовал он себя крайне неловко. Через пять минут Лола спустилась и подала Салливану чистое полотенце, штаны и рубашку.

После того, как Салливан вышел из ванной и Лола снова обработала ему рану, мы сели завтракать. Почти все время Джонни молчал, изредка коротко отвечая на наши ничего не значащие вопросы. Весь день он провел у нас, но оставаться на ночь отказался. В то время Джон уже съехал из мастерской и снимал квартиру недалеко от автосервиса. Мы договорились, что на работу он сможет выйти через пару дней. Я настаивал на большем отдыхе, но Джонни и слышать ничего не хотел.

Через два дня я появился на работе в восемь утра. Джонни был уже на месте, что меня удивило. Только потом я понял, в чем было дело, и снова поразился сообразительности этого парня.

Часа в три к нам в автосервис заявились двое полицейских, сообщивших, что у них есть подозрения, будто мы храним тут наркотики. Дикси, сволочь, подумал я и тут же испугался — уж не подкинул ли этот мерзавец нам своей дряни, чтобы подставить. Но Джонни спокойно посмотрел на меня, и по его взгляду я понял, что беспокоиться не о чем. Потом он объяснил, что действительно нашел наркотики в кабинете и у себя в шкафу, однако во время успел избавиться от них. Копы недолго поискали, но, ничего не обнаружив, успокоились.

— Можно взглянуть на ваши документы, джентльмены? — Поинтересовались они.

— Да, конечно, — ответил я и полез в бумажник за водительскими правами.

Джонни сделал то же самое, однако на лице его я мог прочесть тревогу и волнение. Он явно не горел желанием показывать свои документы и даже, кажется, боялся этого.

— И ваши карточки социального страхования? — Продолжил коп.

Я продиктовал номер, а Джонни протянул ему карточку, которую тоже вытащил из бумажника. Думаю, даже полицейский заметил, как напряжен вдруг стал Салливан. Офицер взял рацию и стал диктовать цифры. Джонни ждал ответа как приговора суда, но результаты оказались положительными.

— Извините, мистер Салливан. Все в порядке, — полицейский протянул документы и обратился ко мне. — Мистер Нельсон, еще раз извините за беспокойство. Нам поступил звонок, и мы обязаны реагировать. Если заметите что-то подозрительное в этом районе, пожалуйста, сообщите.

— Хорошо, офицер, — ответил я.

Копы сели в машину и уехали.

Когда они скрылись из вида, я подошел к Джонни и положил ему руку на плечо.

— Все в порядке? — Спросил я.

— Да, в порядке, — повторил он мои слова, как будто сам не очень верил в то, что говорит.

На плече у Джонни была татуировка — слово «Никогда». На следующий день после инцидента с полицией она получила продолжение: «не оглядывайся». Я так и не понял, что это значило. Джонни был странным парнем, действительно, странным и очень замкнутым. Бьюсь об заклад, кем бы вы ни были, вам никогда не удалось бы пробиться к нему. Даже мне не удалось, а уж мы с ним немало времени проводили вместе. Мы, можно сказать, даже были приятелями, но это ничего не меняло. Он был странным, и все в его голове, кажется, было перепутано. Он проработал у меня около пяти лет, когда появилась эта девушка, Элис.

Глава пятая

Саманта Браун

Если хотите знать мое мнение, то Джон Салливан — просто скотина! Держитесь от него подальше. Такой симпатичный парень — вы никогда не пройдете мимо. Но внутри — настоящая сволочь!

Мы познакомились в баре. Я пришла туда с подругой, так, знаете, поболтать, выпить шампанского. Джон сидел за барной стойкой и пил виски с колой. Конечно, мы сразу обратили на него внимание: красивый, молчаливый, грустный и задумчивый, — мимо такого не пройдет ни одна девушка. Странно, что многие мужики этого недооценивают и стараются строить из себя остроумных балагуров, выглядя при этом полными идиотами. Душа компании, шутник и весельчак — это не то, на что клюют девчонки. С такими парнями можно посмеяться, сходить в клуб или съездить на озеро порыбачить, но заняться сексом сразу хочется с такими как Джон Салливан. Прежде всего, потому что он не трындит без умолку о забавных случаях из своей жизни. Но, с другой стороны, именно такие как Салливан потом разбивают вам сердце. Мне кажется, ему просто наплевать было на меня, как и на всех остальных девушек — не знаю уж, сколько у него их было.

Так вот, значит, сидели мы с подругой в баре, наблюдали за Салливаном и уже минут двадцать обсуждали, как бы так ненавязчиво подкатить к нему и познакомиться. Наконец, я решила выдвинуться на передовую и переместилась за барную стойку, чтобы заказать еще шампанского.

— Извините, у вас не будет зажигалки? — Обратилась я к Джону, доставая из пачки сигарету.

— Да, конечно, — ответил он и прикурил мне.

Однако он нисколько не заинтересовался мной. Это еще одна черта, которая всегда привлекает девушек — равнодушие. Если бы он сразу начал проявлять ко мне внимание и клеиться, возможно, я бы отшила его. Таковы правила. Но он и глазом не моргнул. И вот тут обычно просыпается внутренний голос, который возмущенно говорит: «Какого черта! Этот парень, что, слепой! Перед ним сидит такая красавица, а он — ноль внимания! Надо бы открыть ему глаза». Чаще всего бывает именно так. Конечно, при условии, что парень симпатичный, потому что в случаях с прыщавыми костлявыми мямлями внутренний голос приказывает тебе ни за что не приближаться к ним. Джон не был просто симпатичным. Джон был красавчиком, причем таким, брутальным и мужественным. Одним словом, в нем не было ничего от этих модно одетых зализанных мальчиков в узких галстуках и обтягивающих джинсах.

— Ждешь кого-нибудь? — Спросила я.

— Нет, — ответил Джон, поворачиваясь в мою сторону. — А что?

— Да ничего, — хихикнула я. — Может, присоединишься к нам? — Я кивнула на подругу, которая осталась за столиком.

Он посмотрел через плечо и согласился. Весь вечер мы болтали о каких-то глупостях. Мы, это я и Линда, моя подруга. Джон был немногословен. В конце концов, мы усадили Линду в такси, и я предложила Салливану продолжить вечер у себя. Он согласился, и той ночью у нас был потрясающий секс! Не хочу, чтобы вы думали, что я веду себя так со всеми парнями. Просто Джон очень мне понравился, честно.

Мы встречались с ним, наверное, пару недель, когда я увидела его с другой девушкой. Он не звонил тогда около трех дней, и я думала, что, возможно, найду его в баре. Так оно и вышло. Как только я зашла, сразу увидела его с какой-то длинноволосой брюнеткой. Они сидели рядом, и Джон недвусмысленно обнимал ее за талию. Я решила не выяснять отношения публично и тут же ушла. На следующий день я позвонила ему и сказала, что нам надо поговорить.

— Мы не можем поговорить по телефону? — ответил он.

— Нет, не можем! — Отрезала я. — Это не телефонный разговор.

— А что случилось, Сэм? — Как будто не понимал он.

— Встретимся и поговорим. Давай в семь «У Банни»?

Это было тихое место, где не орала музыка и всегда было очень немноголюдно.

— Хорошо, — согласился Джон.

Когда я сказала Салливану, что видела его с другой девушкой, он только пожал плечами. Да, этому подонку было совершенно на меня наплевать, и меня это просто бесило.

— Для тебя что-нибудь значит то, что было между нами? — Я не скрывала возмущения.

— А что между нами было? — Переспросил он.

Определенно для него все это ничего не значило. Ладно бы он переспал со мной один раз, или, в крайнем случае, два! Но мы встречались почти две недели! Наверное, все это время я была у него не одна.

— Джон! — Повысила я голос. — Мы, вообще-то, вроде как встречались!

— Встречались? — Он как будто не понимал даже значения этого слова. Вот козел!

— Черт тебя подери, Салливан! Мы же спали вместе!

— И что? — Продолжал он прежним спокойным тоном, и это раздражало меня даже больше, чем тот факт, что он изменял мне.

— Для тебя все это было только ради секса, да?

— А для тебя нет? — он продолжал отвечать вопросом на вопрос.

— Да пошел ты, Салливан! — Не выдержала я. — Придурок! Ты просто козел, слышишь! Не звони мне больше!

С этими словами я выбежала из кафе. Думаю, Джон и не собирался мне звонить, поэтому мои слова для него ровным счетом ничего не значили, как и всё остальное.

Сначала я даже хотела пожаловаться брату, чтобы он с друзьями встретил этого Салливана где-нибудь в темном переулке и переломал ему кости, но потом сжалилась. Пусть живет, когда-нибудь все равно получит свое.

Глава шестая

Элис

1.

Мы с моей подругой Трейси тем вечером поздно засиделись в баре. Она как раз вернулась из очередного путешествия и горела желанием рассказать мне о том, как прекрасен Китай. Ее вечно носило по миру. Как только она оставалась в Нью-Йорке дольше, чем на полгода, Трейси впадала в депрессию и снова срывалась куда-нибудь. В тот вечер мы так увлеклись, рассматривая фотографии, что совершенно не заметили, как перевалило за полночь. Не смотря на поздний час, мы решили немного проветриться и прогуляться пешком до дома Трейси — она жила в квартале от того места, где мы встретились. Трейси уговаривала меня остаться у нее ночевать, но я твердо решила добраться домой.

Оставшись на улице одна, я огляделась по сторонам — такси нигде не было. Я решила, что прогуляюсь до пересечения со следующей улицей, где, наверняка, смогу поймать машину. Хотя я родилась в пригороде, Нью-Йорк всегда был для меня родным городом. Здесь я ничего не боялась. Мне всегда казалось, что даже дома и улицы защищают меня — так спокойно я себя чувствовала.

Я шла, перебирая в голове мозаику из только что рассказанных подругой историй, как вдруг мимо меня пронеслась машина, окатив с ног до головы из лужи. «Вот сволочь!» — выругалась я про себя, автоматически отскочив в сторону. Потом я заметила, что автомобиль притормозил чуть поодаль и теперь двигался задним ходом в мою сторону. Я замедлила шаг, оглядываясь — улица была пустынна. Не хватало мне еще нарваться на спятившего ночного гонщика. Я быстро нырнула в темный двор. Я рассудила, что вряд ли тот псих будет выходить из машины, чтобы преследовать меня. Так оно и получилось.

Как только я оказалась в неосвещенном дворе, который, впрочем, скорее, можно было назвать подворотней, шум мотора стих, и я уже было вздохнула с облегчением, как вдруг кто-то подошел ко мне сзади и приставил что-то к шее. Только спустя несколько секунд, я поняла, это был нож.

— У меня есть деньги! — Быстро заговорила я. — Я отдам вам все, только не трогайте меня, пожалуйста.

— Кому нужны твои деньги! — Рявкнул грубый низкий голос, и в ту же секунду я оказалась лицом к напавшему. Он был в капюшоне, поэтому разглядеть его я не могла. Нож по-прежнему был приставлен к моему горлу. От страха я не в состоянии была даже пошевелиться. Если ему не нужны были деньги, то, что ему было нужно? Очень быстро я оказалась прижатой к грязной мокрой стене дома, а тот подонок, что напал на меня, уже сорвал с меня куртку и пытался теперь сделать то же самое с рубашкой.

— Отпусти меня! — Кричала я, но слова с трудом вырывались наружу.

— Не ори, дура! — Прошипел он и закрыл мне рот ладонью.

Я понимала, что кричать было бесполезно, потому что в такой час вряд ли кто-то услышал бы, но паника охватила меня полностью, и я уже не могла контролировать свои действия. Оказавшись во власти инстинктов, я со всей силы укусила нападавшего за руку и снова закричала что было сил.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь! — Последнее слово заглушил сильный удар по лицу.

Он снова зажал мне рот и начал лапать грязными руками. Я заплакала и очень скоро начала задыхаться.

— Заткнись! — Повторял он, в то время как его руки скользили по мокрой от стекающей с крыши воды рубашке, пуговицы на которой теперь были оторваны. — Не дергайся! — Грозил он, расстегивая ремень.

Я зажмурила глаза и думала уже только о том, как бы остаться в живых. Я услышала звук расстегивающейся молнии, как внезапно хватка насильника ослабла, и я почувствовала, что меня больше ничего не держит. Я открыла глаза: какой-то парень за шиворот оттащил от меня этого маньяка и теперь, кажется, собирался ударить его. Я медленно сползла по стене. Я была в состоянии шока и не могла сообразить, что мне делать, да и кто был тот парень, освободивший меня. Нащупав рукой куртку, я схватила ее и побежала. Оказавшись на улице, заметила припаркованную машину с включенными фарами. Это был тот самый автомобиль, спасаясь от которого, я угодила в темную подворотню. Ничего не понимая от охватившей меня паники, я начала колотить по стеклам, в надежде застать там водителя. «Пожалуйста, откройте! — Умоляла я, — Помогите!» Но ответа не было. И тогда я вновь почувствовала, что кто-то взял меня сзади за плечи. Я вздрогнула, дернулась, но чьи-то руки удержали меня и развернули.

— Мисс, с вами все в порядке? — Спрашивал тихий приятный голос.

Все еще дрожа от страха, сквозь слезы я начала вглядываться в того, кто теперь держал меня. Совершенно точно это был уже не маньяк. У этого парня были короткие волосы, одет он был в кожаную куртку — больше ничего разглядеть мне не удавалось.

— Как вы? Отвезти вас в больницу? — Продолжал спрашивать он.

Пока я силилась не то ответить, а просто что-то понять, начался дождь.

— Давайте сядем в машину, — сказал парень и повел меня к пассажирской двери. Как только он открыл ее, я вдруг, опять поддавшись панике, начала сопротивляться и кричать, что ни в какую машину не сяду. Однако сильным движением он усадил меня внутрь, захлопнул дверь, а сам через пару секунд оказался рядом на месте водителя. Я вцепилась в кресло. Меня трясло от страха и холода. Увидев порванную рубашку, я закуталась в куртку, продолжая дрожать.

— Все хорошо. Все нормально, — повторял парень на водительском сиденье. — Вам ничего не угрожает, — с этими словами он попытался дотронуться до моего плеча, чтобы поправить куртку, но я резко дернулась, и он убрал руку. — Извините. Отвезти вас в больницу или куда-нибудь?

— Сумка! — Вскрикнула я, ощупывая сиденье и свою мокрую одежду. — Где моя сумка? Она осталась там, во дворе!

Это был, конечно, бред. Надо же было мне в тот момент вспомнить про сумку! До сих пор удивляюсь, насколько непредсказуемо может работать мозг в экстремальных ситуациях.

— Хорошо, я посмотрю, — отозвался мой спаситель очень спокойно. — Только оставайтесь в машине, пожалуйста.

Он вышел и тут же заблокировал двери снаружи, видимо, предчувствуя, что его совет я не восприму адекватно. И действительно, как только он скрылся между домами, у меня появилась мысль убежать, но попробовав один раз открыть дверь и не получив результата, я сдалась. Молодой человек вернулся очень быстро, держа в руках мою грязную вымокшую сумку.

— Все в порядке, — он положил ее на заднее сиденье. — Как вы?

— Нормально, — я начинала понемногу приходить в себя и теперь в свете автомобильной лампы могла даже разглядеть лицо того, кто сидел рядом.

Это был симпатичный парень атлетического телосложения. Его темные коротко стриженные волосы были мокрыми, как и его одежда. По лицу текли капли дождя, а глаза были удивительного серо-зеленого цвета.

— Как вы себя чувствуете? Вы в порядке? — Снова спросил он.

— Да, — кивнула я. — Кто вы?

— Меня зовут Джон… — начал было он, но потом, видимо, осознал, что все это звучит довольно нелепо. — Может, все-таки отвезти вас в больницу?

— Нет, не надо, — я перевела дыхание. — А где тот парень, который…?

— Не бойтесь. Теперь вы в безопасности. Все нормально. Где вы живете? Куда вас отвезти?

Я молчала еще некоторое время, пытаясь прийти в себя, потом назвала адрес. Когда мы подъехали к моему дому, я все еще дрожала и всхлипывала, кутаясь в мокрую куртку.

— Здесь? — Спросил Джон, останавливаясь у подъезда.

— Угу.

— Я помогу вам подняться.

— Угу, — снова кивнула я.

Сил совсем не было, да и думать я, кажется, тогда не могла.

Джон открыл дверь, помог мне выйти из машины. Мы поднялись на третий этаж.

— Сумка! Где моя сумка? — Испуганно спросила я, остановившись перед дверью и осознав, что у меня нет ключей.

— Вот, — он протянул мне сумку.

Я нашла ключи, и мы вошли внутрь.

— Вы уверены, что вам не нужна помощь? — Спросил Джон и собрался уже уходить.

— Не уходи, пожалуйста! — Тихо сказала я и неожиданно для самой себя обняла его.

Господи, как я, должно быть, ужасно тогда выглядела!

— Вы, может быть, хотите заявить в полицию?

— Нет, — я отрицательно замотала головой. — Пожалуйста, не уходи!

— Хорошо, — согласился он. — Как тебя зовут?

— Элис, — ответила я, вытирая слезы, которые с новой силой потекли из глаз, и всхлипнула.

— Тебе бы надо принять душ, Элис, и переодеться.

Я послушно подошла к шкафу, достала охапку одежды и пошла в ванную.

— Только не уходи, пожалуйста! — Сказала я перед тем, как закрыть дверь.

— Хорошо, не уйду, — ответил он.

Как только я оказалась в ванной, меня почти сразу вырвало. Не знаю, слышал ли это мой таинственный спаситель, но вида не подал. Я долго стояла под душем и плакала. Я все еще вздрагивала от мысли, что насильник мог со мной сделать, не появись так во время этот парень.

Когда вышла, Джон сидел на полу возле ванной, прислонившись к стене. Голова его была запрокинута, глаза закрыты. Теперь я могла разглядеть его как следует. У него были очень правильные черты лица. По правой щеке проходил шрам, который, впрочем, давно затянулся и не особенно бросался в глаза. Сильные руки, крепкие плечи… Я смотрела на человека, который только что спас меня — он был моим героем. Он показался мне даже каким-то нереальным. Пока я молча разглядывала его, он открыл глаза. Они были цвета хаки, но не мутные и не тусклые, а ясные, с маленькими ярко-зелеными прожилками. Увидев, что я наблюдаю за ним, Джон быстро поднялся.

— Все в порядке? — Спросил он.

— Да, — уже достаточно твердо произнесла я. — Спасибо тебе. Ты, вроде как, спас мне жизнь, — голос звучал тихо и хрипло.

— Не стоит. Если ты в порядке, я пойду.

Я не хотела отпускать его. Ни сейчас, никогда. Для меня он был в тот момент не просто самым лучшим мужчиной, он был принцем из детских сказок, который вытаскивает принцессу прямо из пасти огнедышащего дракона. А я всегда мечтала хотя бы денек побыть настоящей принцессой. Хотя, признаться, испуганная, охрипшая, в домашней одежде после душа, я не особенно походила на лирическую героиню волшебных сказок.

— Пожалуйста, не уходи! — Я, наверное, слишком часто тем вечером повторяла эту дурацкую фразу, но это было единственное, что приходило на ум. — Хочешь выпить? Я бы выпила чего-нибудь покрепче.

— Я за рулем, — ответил Джон, указывая на дверь.

— А я выпью, — с этими словами я отправилась на кухню и вернулась с бутылкой джина и двумя стаканами.

Пока Джон мыл руки в ванной, я быстро опрокинула пару стаканов джина, и горький вкус немного привел меня в чувства. Я подошла к комоду, на который Джон выложил свой бумажник. Я посмотрела его карточку социального страхования и записала номер. Я сделала это не потому, что сомневалась в честности этого парня. Я подумала тогда, что если он вдруг пропадет, я смогу найти его и отблагодарить. К тому же, мне отчаянно нужны были доказательства, что он был реальным. Удивительно, но именно об этом я и думала тогда. Я взглянула на его права — мой ровесник — ему было двадцать семь. Джон вышел из ванной очень быстро. Он был по-прежнему одет в свои мокрые от дождя вещи.

— Ты в порядке? — Снова спросил он, застав меня со стаканом в руке.

Это был третий стакан.

— Да, — ответила я. — Извини, я, кажется, сейчас вырублюсь.

Так я познакомилась с Джоном Салливаном.

Когда проснулась утром в своей кровати, его уже не было. И я даже подумала, что мне все это приснилось, но были неприятные воспоминания, которые убеждали меня, что Джон реален, как и тот подонок, от которого он меня спас.

2.

— Клайд, привет! — Я звонила приятелю, который работал в полиции. — Можешь кое-что узнать для меня?

— Конечно, Элис, без проблем.

Мы с Клайдом вместе посещали курс лекций по клинической психологии и криминалистике и с тех пор очень подружились.

— Мне надо кое-что узнать об одном человеке. Его имя Джон Салливан.

— Ты шутишь! — Клайд рассмеялся в трубку. — Тебе всех парней с таким именем выдать?

— Не язви, у меня есть номер водительских прав и карточки социального страхования.

— Ну, с этого и надо было начинать.

Я продиктовала номер, и вскоре Клайд сообщил мне место работы Джона. Скажу честно, я не могла думать ни о чем, кроме этого парня, но вот так сразу признаваться самой себе, что влюбилась, как-то не хотелось. Хотя, если реально смотреть на вещи, какая бы девушка устояла перед тем, кто спас ее и таинственно скрылся, доставив домой. Ведь именно о таком романтическом знакомстве мечтают многие. И хотя я не любила навязываться или, как говорят, делать первый шаг, решила, найти Джона. Я пыталась убеждать себя, что всего-навсего хочу отблагодарить, но на самом деле, я просто хотела снова увидеть его. И пусть уж лучше это будет выглядеть как случайная встреча, рассудила я.

Я взяла свою старенькую «Шевроле», с которой давно было что-то не в порядке и поехала в небольшой автосервис, где работал Джон. Машина вела себя из рук вон плохо уже которую неделю и едва дотянула до места назначения. Впрочем, это мне было даже на руку. Я боялась только, как бы не заглохнуть где-нибудь на полпути, но автомобиль начал чихать, пыхтеть и дергаться как раз у самого автосервиса. Я нажала на тормоз, машина издала предсмертный пых, выпустив их выхлопной трубы клуб черного дыма, и заглохла. «Умница, старушка!» — одобрительно похлопала я ее по рулевому колесу, открыла дверь и направилась к входу в мастерскую.

— Извините, есть кто-нибудь?

Из-за машины вышел Джон, вытирая руки от масла.

— Да? — Начал, он, потом поднял голову и узнал меня. — Привет.

— Привет, — я вложила в интонации все свое актерское мастерство. — Ты? Что ты здесь делаешь?

— Э-э-э… Я здесь работаю, — немного растеряно ответил Джон. — А ты?

— Знаешь, а у меня машина заглохла.

— Что ты забыла в этом районе?

— Да так, проезжала мимо…

— Ну ладно, показывай, где твоя машина, — сказал Джон, и мы вышли на улицу.

Он сел за руль, попробовал завести — бесполезно. Потом Салливан открыл капот.

— Что с ней? — Поинтересовалась я.

— Посмотрим.

Он дотолкал машину до въезда в гараж, взял какие-то инструменты и погрузился в изучение внутренностей моего авто. Все это время я стояла рядом и молчала. Несколько раз мне на ум приходили какие-то фразы, но всем им не суждено было вырваться на свет. И хотя я считаю себя достаточно уверенной в себе, в тот момент я боялась выглядеть глупо.

— Ну что там? — Спросила я, когда Джон закончил осмотр.

В ответ он произнес несколько предложений, из которых я поняла только предлоги и некоторые глаголы, вроде «полетел», «вышел из строя» и «поменять».

— Это займет, думаю, пару-тройку часов, — заключил он. — Можешь подождать в кафе напротив, если хочешь. Или там, — он указал на небольшую дверь, которая, как я понимала, вела в комнату для клиентов. — У нас есть чай, кофе и кола.

— Спасибо, я подожду здесь. А можно посмотреть?

Он пожал плечами. Мне ужасно хотелось побыть рядом с ним. Я следила за каждым движением, и каждое казалось мне идеальным. Он был в рабочей кофте с длинными рукавами и вымазанном машинным маслом комбинезоне. Иногда он отвлекался от работы и курил. Но ни разу Джон не предложил закурить мне, и от этого я была просто в неописуемом восторге. Меня всегда оскорбляло, когда парни предлагали закурить. Неужели глядя на меня можно было подумать, что я курю — возмущалась я в таких случаях. Можете считать меня помешанной старомодной ханжой, но мужчина, предлагающей приличной девушке закурить, для меня сразу опускается на уровень ниже. Джон курил спокойно, но даже не думал предлагать сигарету мне.

— Давно ты здесь работаешь? — Решилась заговорить я, потому что молчание уже становилось нелепым.

— Лет пять, наверное, — немного подумав, сказал Джон.

— Забавно. Ты второй раз уже спасаешь меня, — улыбалась я, глядя на него.

— Да уж, — ответил он. — А ты, кажется, любишь попадать в неприятности.

— Вообще-то, нет, — оправдывалась я.

— Как ты, кстати? После того?

— Нормально, спасибо. Хотя, конечно, я здорово испугалась. Если бы не ты, даже не знаю, как бы все вышло…

— Если бы ты не бросилась убегать от меня, все было бы проще, — улыбнулся он, хотя улыбка его была какой-то грустной и немного рассеянной.

— Ну, знаешь ли, — ответила я. — Мне было страшновато одной на пустой улице, да еще какой-то гонщик окатил меня…

— Извини, — он выбросил сигарету. — Не стоит тебе ходить одной так поздно.

Тут в гараже появился мужчина лет пятидесяти — владелец, как я поняла позже. Он прервал наш разговор.

— Джонни, что же ты держишь клиентов тут и не предложишь кофе!

— Клиент отказался от кофе, Том.

— Что у вас случилось, мисс? — Обратился Том теперь ко мне.

— Э-э-э… Я не знаю… Джон сказал, что… там что-то с… — я водила рукой по воздуху, словно пытаясь вспомнить хоть одно слово их тех, что в самом начале произнес Салливан.

— Понятно! — Рассмеялся Том. — Не волнуйтесь, Джонни все починит. Он отличный мастер.

— И отличный человек! — поправила я.

— Так вы знакомы?

— Вроде того, — Джон махнул рукой и снова принялся реанимировать мою машину.

— Ну что ж, мисс, пойдемте-ка выпьем с вами по чашечке кофе, и вы расскажите, откуда знаете моего парня.

Мне очень хотелось остаться с Джоном, но я рассудила, что отказываться было бы невежливо, и последовала в небольшую комнату. Салливан проводил нас подозрительным взглядом. Мы немного поговорили с Томом, я рассказала, как Джон спас меня, и что я хотела бы отблагодарить его. На самом деле я хотела тогда только одного — пригласить Салливана на ужин. Однако с этим было сразу несколько проблем. Во-первых, я никогда раньше вот так не приглашала малознакомых парней на ужин. А во-вторых, у меня не было ни малейшей уверенности в том, что, даже преодолей я свои внутренние стереотипы, Джон принял бы приглашение и согласился провести со мной вечер. И потом, если уж быть совсем честной, все это имело весьма опосредованное отношение к благодарности. Мне просто безумно нравился этот парень, и я думала, что отпустить его сейчас будет непростительной ошибкой.

Я набралась смелости и поинтересовалась у Тома, есть ли у меня шансы. Он рассмеялся. Господи, я просто не узнавала себя! Я, кажется, делала все, что раньше для меня было совершенно не свойственно. Я рылась в бумажнике у парня, который спас мне жизнь; я разыгрывала какой-то спектакль со случайной встречей; а теперь еще и собиралась пригласить малознакомого мужчину поужинать! Я чувствовала себя крайне глупо и неуверенно. Когда Джон закончил работу, я расплатилась, набралась смелости и заговорила.

— Послушай, только, пожалуйста, не пойми меня неправильно, но я, действительно, очень благодарна тебе за то, что ты сделал. И я бы хотела тоже что-то для тебя сделать…

В моей речи было уже столько ненужных слов, что, в конце концов, я задумалась, а стоит ли продолжать. Слава богу, Джон перебил меня:

— Не стоит. Все в порядке. Ничего не надо.

— Нет, ну что ты! — После такого вежливого отказа, настаивать было совсем глупо, но я как будто не контролировала себя. — Правда, Джон, позволь мне хотя бы угостить тебя кофе…

— Ну, от кофе, пожалуй, я не откажусь, — ответил Салливан.

То ли он догадался, что я не отстану так просто, то ли был слишком вежлив, чтобы второй раз отказываться от предложения.

И вот когда он согласился, я окончательно растерялась. Повисла неловкая пауза. Надо было назвать какое-нибудь милое местечко, где, по крайней мере, подавали приличный кофе, а я никак не могла вспомнить такого.

— В паре кварталов отсюда есть неплохое место, — Джон перехватил инициативу. — Там хороший кофе, — он сделал паузу и недоверчиво посмотрел на меня. — Если ты действительно хочешь кофе.

— Да! Да! — Затараторила я, совершенно не понимая, с чего бы вдруг он это спросил. — Здорово! Может, сегодня вечером?

— Ну, давай, — пожал он плечами.

Мы сидели в небольшой уютной кофейне в двух кварталах от того места, где работал Джон, и пили прекрасный итальянский кофе. Мы были тут уже, наверное, полчаса, но разговор не клеился. Я совершенно не знала, о чем говорить с этим парнем. Он, кажется, тоже вдруг растерялся.

— Так чем ты занимаешься, Элис? — Наконец, спросил Салливан.

— Я психолог, — кивнула я, ставя на стол чашку.

— Психолог? — Удивился Джон.

Он либо не считал эту профессию серьезной, либо очень не любил психологов.

— Да. А что такого?

— Да нет, ничего, — ответил Джон. — Надеюсь, ты не будешь копаться в моих проблемах.

Возможно, он пошутил, но мне не понравилось, что разговор завернул в это русло, и я поспешила сменить тему.

— Расскажи лучше о себе?

— Ничего интересного, — сухо сказал он. — Ничего, что могло бы представлять интерес для психолога.

— Ты не любишь психологов? — Серьезно спросила я. — В этом проблема?

— Да нет никакой проблемы. Просто не понимаю, зачем люди выбирают эту профессию.

Мне сначала хотелось сказать, что профессия автомеханика нисколько не лучше, но я сдержалась.

— Затем же, зачем и любую другую. — ответила я. — Я работаю в центре для детей и подростков…

— Для подростков? — Он не дал мне закончить. — Ах, ну да, конечно! — Он произнес это так, как будто очень хорошо знал, в чем заключалась моя работа, как будто очень хорошо знал и не считал это серьезным занятием.

Снова повисла неловкая пауза. Теперь ее прервала я.

— Послушай, то, что я психолог, не делает меня плохим человеком, правда?

— Конечно, — сказал он, — Но если бы я знал заранее, то, может быть, подумал бы дважды, прежде чем вступаться за тебя.

Это была шутка, но произнесена она была грустно и даже немного разочаровано.

Джон определенно не любил людей моей профессии, хотя он был далеко не одинок и не оригинален, поэтому я пропустила его ремарку мимо ушей. Наверное, у него были свои причины.

Не считая этого маленького инцидента с моей работой, мы мило поболтали в тот вечер, и Джон подвез меня до дома. Я пригласила его подняться, что тоже было не очень мне свойственно, но он отказался. Этот парень не приставал ко мне, не делал никаких намеков и был предельно вежлив и тактичен и от этого нравился мне еще больше. Джон оплатил счет в кафе, категорически запретив мне угощать его. Однако вместе с тем, он не спросил у меня номера телефона и не предложил как-нибудь снова встретиться. Это был минус, и весьма существенный.

3.

Прошла неделя. Я думала, может быть, каким-то образом Джон все же узнал мой номер. Я все ждала звонка и надеялась на новую встречу. Но с каждым днем надежды таяли, как мороженное под солнечными лучами. Он не хотел видеть меня, значит, я была ему не интересна. Но в то же время, и теперь скрывать это от самой себя было совершенно глупо, я уже по уши влюбилась. Мои романтические иллюзии взяли верх, и я все глубже погружалась в любовные переживания. Что бы я ни делала — ничего не помогало отвлечься. Я разговаривала с друзьями, рассказывала им историю о том, как этот парень спас меня, как мы потом пили кофе, как он проводил меня домой, а потом исчез. И все наперебой советовали мне снова поехать к нему на работу. Хотя, думаю, они говорили это, не рассчитывая на положительный результат, а, скорее, в надежде, что Джон Салливан тактично отошьет меня, и я смирюсь. Однако на что бы ни были направлены советы, я, в конце концов, решилась на самый глупый поступок в своей жизни. Если бы какая-нибудь из моих подруг задумала нечто подобное, я бы никогда не позволила ей так унижаться перед парнем, каким бы замечательным он ни был. Но забыв про правила приличия, женскую гордость и какой бы то ни было здравый смысл, я снова поехала в автосервис, где работал Джон, и на этот раз я даже не стала инсценировать поломку машины.

Действительно, пожалуй, я никогда раньше не была так в кого-то влюблена. Какой бы парень ни ухаживал за мной, и как бы красиво он это ни делал, мне всегда удавалось сохранять трезвый рассудок и не кидаться с головой в омут романтических грез. Теперь же я просто перестала контролировать свои чувства. Наверное, виной этому были необычные обстоятельства, при которых я познакомилась с Джоном.

— Опять что-то с машиной? — Улыбаясь, спросил Том, едва заметив меня на пороге.

Я смутилась и нерешительно ответила, что пришла к Джону. Том снова улыбнулся, хитро подмигнул мне и указал на автомобиль, из-под которого как раз выкатился Салливан.

— Привет, — растеряно сказал Джон, поднимаясь и вытирая руки. — Что ты здесь делаешь?

— Э-э-э… Я проезжала мимо и, вот, решила зайти поздороваться.

С каждым словом мне казалось, что глупее я выглядеть уже никогда не буду. Но с каждой следующей фразой, я убеждалась, что пределов у глупости, во истину, не существует.

— Как у тебя дела, Джон?

— Я в порядке, — ответил он. — Как ты?

— Нормально.

— Как машина?

— Хорошо.

Он, кажется, не знал, о чем еще меня можно спросить, а я растеряла все заготовленные фразы. Повисла неловкая пауза. Но она вселила в меня надежду, потому что — и я могла это сказать совершенно точно — для Джона эта пауза тоже казалась неловкой. Значит, ему было не совсем уж наплевать на меня — успокаивала я себя.

— Знаешь, мне надо работать… — произнес он.

— Да, извини. Я, наверное, отвлекаю тебя… Я просто подумала, что мы так расстались, а я даже не знаю номера твоего телефона…

Я ненавидела себя за эту фразу, которая фактически означала: «Почему ты не попросил мой номер?». Но я возненавидела себя еще больше, когда Джон, абсолютно правильно все понял и ответил, что лучше сам запишет мой телефон. Я продиктовала цифры, которые он тут же набрал на клавиатуре своего мобильного. Снова в мастерской повисла пауза. Но если вы думаете, что к тому времени я уже исчерпала запас нелепых поступков, то ошибаетесь. Я припасла еще кое-что. И я была практически на сто процентов уверена, что это разобьет мне сердце, но все равно решилась пригласить Джона на свидание. Я никогда раньше такого не делала и совершенно не могла понять, откуда у меня берется смелость.

— Джон, — я собиралась произнести слова, которые, по моему мнению, девушка никогда не должна произносить в моей ситуации. — У меня есть два билета на бейсбольный матч послезавтра. Я подумала, может быть, ты составишь мне компанию?

Я замерла в ожидании вежливого, но вполне однозначного отказа. Салливан смотрел на меня и едва заметно улыбался уголками губ. Мы стояли так некоторое время, молча, и, наверное, были похожи на школьников, которые собираются на первое свидание. По крайней мере, Джон точно так выглядел. Ну а с тем, что сама превратилась в полную дуру, я, кажется, смирилась.

— Знаешь, — заговорил Салливан, и я приготовилась к расстрелу, — Я не очень люблю бейсбол, но, если хочешь, мы можем просто сходить куда-нибудь или прогуляться?

— Отлично! — Обрадовалась я, — Я тоже бейсбол терпеть не могу, — и вот это был апогей женской глупости, который, я, слава богу, превзойти уже не смогла.

Наблюдавший эту сцену Том громко рассмеялся. Прикрывая широкую улыбку, он подошел ко мне и прошептал на ухо:

— Если вы двое так уж не любите бейсбол, может, отдадите билеты мне, чтобы не пропали?

Я готова была под землю провалиться от стыда, но Том взглянул на меня, похлопал по плечу и подмигнул. Это немного успокаивало, но все равно я чувствовала себя полной идиоткой.

Мы договорились, что Джон заедет за мной послезавтра вечером.

Мы гуляли по Центральному парку, много разговаривали о кино, литературе и музыке, шутили и смеялись, хотя улыбался Салливан не часто, и каждый раз у него это выходило как-то неловко и грустно. Мне было необыкновенно легко с Джоном. Оказалось, что его любимой книгой был «Праздник, который всегда с тобой». Мне тоже очень нравился этот роман. Салливан сказал, что прочел его еще в детстве.

— Спорим, я прочитала эту книгу раньше, чем ты?

— Вряд ли, — Джон замотал головой.

— Я прочитала ее в пятнадцать, — на самом деле, я всегда гордилась тем, что прониклась Хемингуэем в столь юном возрасте.

— Я в двенадцать, — спокойно ответил Салливан.

— Не может быть! Ты шутишь! Что может привлечь двенадцатилетнего мальчика в таком произведении?

— А что может привлечь пятнадцатилетнюю девочку? — Парировал Джон.

Я пожала плечами и рассмеялась. Мне казалось, у нас так много общего, хотя, признаться честно, я почти ничего не узнала о Джоне Салливане в тот вечер.

Когда на город опустились сумерки, мы зашли в небольшое кафе, где подавали отличные десерты из свежих ягод. Там мы провели еще час. Мне было хорошо с Джоном, я чувствовала себя спокойно и непринужденно. Мне совсем не надо было притворяться и что-то из себя строить — хотя куда уж было строить, всю свою глупость я израсходовала в автомастерской. Мы всё болтали и болтали, и, кажется, он тоже не хотел расставаться. Позже Джон привез меня домой, но подняться отказался. Мы попрощались, он подождал, пока за мной закроется дверь, и уехал.

4.

Очень быстро мы с Джоном стали лучшими друзьями. Мы часто созванивались и много времени проводили вместе. Почти все свое свободное время я проводила с ним. Если я встречалась с приятелями без него, Джон чаще всего забирал меня и отвозил домой. Мы ходили в кино, катались на роликах и как-то совершенно случайно попали даже на концерт «Мьюз» в одном из клубов. Я могла позвонить Салливану в любое время, и он всегда готов был приехать куда угодно или просто болтать со мной по телефону, даже если я несла откровенную чушь. Мы ходили вместе в магазины и покупали там диски самых разных исполнителей, а потом могли часами слушать музыку. Однако за все это время, а прошло уже около двух месяцев, Джон ни разу не дотронулся до меня. То есть, мы пожимали друг другу руки и все такое, но мы даже не целовались с ним! Хотя однажды я ночевала у него дома. Впрочем, «ночевала» — это, наверное, слишком громко сказано.

У моего друга Клайда был день рождения, но Джон, как всегда, не пошел со мной. Он почему-то не хотел знакомиться с моими друзьями, и, к тому же, как я могла понять, не особенно любил полицейских. Наверное, это была та же история, что и с психологами — история, о которой я ничего не знала, но предпочитала не задавать лишних вопросов. Когда захочет, сам все расскажет, думала я.

Так вот, Клайд, как всегда, праздновал с большим размахом. Собрались его коллеги и наши общие друзья. Мы здорово провели время, но все так напились, что везти меня домой было некому. На такси ехать я отказалась, решив позвонить Джону. Конечно, это было свинство с моей стороны — просить его забрать меня, пьяную, из бара, поздно ночью. Но, растворив остатки стыда в очередном стакане джин-тоника, я набрала номер. Как я поняла по звукам, доносившимся до меня из трубки, Салливан тоже был в каком-то баре, но не пил, потому что сразу согласился приехать за мной. Я даже подумала, что он специально не ложился спать, ожидая, пока его сумасшедшая подружка Элис напьется и попросит отбуксировать ее домой.

Я плюхнулась в машину и начала рыться в сумочке в поисках ключей, но все было бесполезно. Должно быть, я выронила их в баре. Естественно, возвращаться в пьяную компанию в надежде найти ключи, не было никакого смысла, и мы решили, что сегодня я переночую у Джона. К тому же, была пятница. Не подумайте, что я была уж совсем пьяна! Я вполне не только могла стоять на ногах, но и передвигалась самостоятельно. Однако, едва оказавшись в квартире Джона, я рухнула на кровать и отключилась.

Утром, первый раз открыв глаза, я заметила, что Джон спит на диване. Вчерашний вечер трещал в голове, и я снова провалилась в сон. Когда я открыла глаза во второй раз и решила окончательно проснуться, Джона в комнате не было. Я сделала слабую попытку подняться, но похмелье глубокой рекой разлилось по моему телу, и я только издала слабый стон, похожий на предсмертный вопль сумасшедшего дельфина. Это был голос стыда и угрызений совести. Я обычно никогда не пила так много и всегда умела, что называется, во время остановиться, но дни рождения Клайда, которые случались, слава богу, только раз в год, всегда заканчивались одинаково. В прошлый раз мой бывший парень закатил ужасный скандал, когда увел меня с этого праздника жизни. Теперь же, когда я поняла, что нахожусь в квартире Джона, и он, вероятнее всего, сам меня сюда дотащил, мне стало мерзко и стыдно. Я хотела сейчас же провалиться под землю, но только вместе с кроватью, потому что встать не могла. Я приподняла одеяло и обнаружила, что была в нижнем белье. Господи, неужели он раздевал меня пьяную! Я представила эту картину и поморщилась от собственного мерзкого вида. Однако, оглядевшись, я поняла, что, раздевалась, скорее всего, сама. Одежда беспорядочно валялась вокруг кресла, на котором, видимо, должна была лежать. От этого мне стало еще противнее. Стыд заполнил все пространство моей души. У нас с Джоном еще не было интимной близости, и я подумала, если он стал свидетелем того, как я раскидывала тут свою одежду, пытаясь уложить ее на кресло, то, скорее всего, это не приблизит секс.

— Смотрите, кто проснулся! — Усмехнувшись, сказал Джон, выходя из кухни, видимо, на мой отчаянный стон.

Однако его усмешка была, скорее, сочувственной, чем укоризненной.

— Джон! Прости меня! — Взмолилась я, быстро пряча голову под одеяло, как страус в песок.

— Да ладно! — Отмахнулся он.

Я посмотрела на него одним глазом. Второй все еще стыдливо был укрыт одеялом.

— Я вчера очень плохо себя вела?

— Нет, — ответил Джон. — Ты не успела плохо себя повести, потому что сразу вырубилась.

— А одежда? — Я указала на разбросанные вещи и съежилась от страха того, что могла услышать.

— Ты успела раздеться, пока я готовил тебе кофе, — он махнул рукой в сторону кухни, как бы говоря, что был там во время моего пьяного стриптиза. — Зачем ты сказала, что хочешь кофе? Когда я принес чашку, ты уже спала.

— Джон, прости меня, пожалуйста! — Снова виновато произнесла я и тут же схватилась за голову.

— На вот, выпей, — он протянул мне таблетку и стакан воды.

— Что это? — Я недоверчиво поморщилась.

— Яд, — быстро ответил Джон. — Чтобы ты не мучалась от стыда.

— Джо-о-он! — Жалобно протянула я. — Мне, правда, очень стыдно!

— Вот и пей!

Он скрылся на кухне и еще некоторое время что-то там делал, пока я стонала, пытаясь таким образом избавиться от стучащих в голове маленьких человечков с большими молотками. Наконец, боль стала проходить, и вскоре я уже чувствовала себя намного лучше. Я поднялась, собрала одежду и быстро скользнула в ванную. Пока мылась, дверь приоткрылась, и из щели показалась рука Джона с полотенцем.

— Возьми! — Сказал он, бросил полотенце на невысокий шкафчик и закрыл за собой дверь.

Когда я уже почти оделась, Джон крикнул из кухни:

— Так ты будешь кофе?

— Да! — Громко и уже вполне бодро ответила я. — с мороженным!

— Уверена? — Голос Салливана звучал серьезно. — Может, лучше джин с тоником?

— Нет! — взмолилась я. — Только кофе с мороженным!

— Надеюсь, у меня нет мороженного, — ехидно сказал Джон.

— Есть! Я знаю, — ответила я, уже заходя в кухню.

И это было правдой. Я знала, что у Джона всегда было мороженное, хотя он его терпеть не мог. Оно было у него по той же причине, по которой у меня всегда была кола, которую я просто не переносила. Просто он знал, что я люблю кофе с мороженным, а я знала, что он любит виски с колой.

— Получай свой кофе, — Джон поставил передо мной чашку.

— Джонни, мне правда очень стыдно за вчерашний вечер! Извини, что я вытащила тебя своим звонком.

— Да ладно, — кажется, для него это в самом деле не имело значения. — Ничего страшного! Когда-нибудь я тоже позвоню тебе посреди ночи и попрошу забрать меня пьяного из бара. Ты что, не приедешь?

— Приеду, — совершенно серьезно ответила я, отхлебывая кофе. — Только ты никогда не позвонишь, хотя, я знаю, что ты иногда напиваешься в барах.

— Ну, смотри-ка, ты все обо мне знаешь!

— Нет, — я все еще была серьезна. — На самом деле, я ничего о тебе не знаю.

И это тоже было правдой. Больше двух месяцев мы встречались с Джоном, а я о нем ровным счетом ничего не знала. Хотя, можно ли было сказать о нас «встречались», ведь мы еще даже не спали вместе. И это меня не на шутку беспокоило. Как только наши отношения стали достаточно близкими, я сразу дала себе зарок ни за что не торопить события. Прежде всего, потому что я не хотела больше выглядеть идиоткой, ни в его, ни в своих глазах. Я уже и так достаточно сделала шагов, и этот совершенно точно должен был остаться за ним. Но Салливан по-прежнему не только не делал никаких намеков, но даже не прикасался ко мне как-то особенно. Моего опыта психолога оказалось недостаточно, чтобы разгадать эту загадку, и я даже решила поговорить с отцом. Однако папа тоже не смог предположить ничего нового, кроме того, что «возможно, у него проблемы со здоровьем» и «уж не гей ли он». Но все это было совершено нелепо, потому что… Потому что надо было просто видеть Джона и знать его хотя бы чуть-чуть, чтобы понять, о чем я.

— И все-таки меня это беспокоит, — настаивала я. — Ну почему он так странно себя ведет, ведь ему же хорошо со мной! Это очевидно. Мы видимся почти каждый день!

— Послушай, Элис, — снова начал отец лекцию о здоровых отношениях. — Мы с твоей мамой вообще за ручку ходили три месяца, прежде чем я пригласил ее к себе…

— Пап! — Перебила я. — Во-первых, вы с мамой встречались тридцать лет назад, а, во-вторых, я уже не раз была у Джона дома, как и он у меня.

— Да не заводись ты! Я просто хочу сказать, что, вероятно, парень хорошо воспитан. Судя по тому, что ты нам о нем рассказывала, так и есть, так что нечему удивляться. Радоваться надо, что ты не связалась с каким-нибудь распущенным психом.

— Пап! Я никогда не связывалась с распущенными психами! И ты уж это знаешь.

— Ну, да-да! — Рассмеялся отец. — Дай поворчать. А что за семья у этого твоего Джона?

— Я не знаю, — вздохнула я. — Я ничего не знаю о его семье.

— Как же так? — Удивился папа.

— Вот так. Он ничего не говорит, а если я пытаюсь задавать вопросы или намекать на них, он меняет тему так резко, что я не успеваю среагировать.

— Элис, — отец лукаво прищурился. — Ты же потомственный психолог! И не можешь вытянуть из своего парня информацию о его семье!

— С ним все эти штуки не проходят… — махнула я рукой.

Я не говорила родителям про шрамы Джона на лице и на запястьях, потому что знала, что тогда мой папа не отстанет от меня с многочисленными вопросами, а у меня все равно не было ответов. Я ничего не знала про Джона Салливана, хотя и любила его больше жизни. Однажды я попыталась спросить его, откуда у него шрамы на руках, но он дал понять, что никогда не хочет об этом говорить. Это была одна из закрытых тем, как и тема с семьей. Я предпочитала не лезть на эту территорию. По крайней мере, до поры до времени.

5.

Я названивала Джону весь день, но он не подходил к телефону. Наконец, я решила позвонить в автосервис и застала там Тома, который сообщил, что Джон не появлялся сегодня. Еще с утра Салливан позвонил ему и сказал, что плохо себя чувствует. Я подождала до вечера, и так и не получив ответа, начала волноваться. С Джоном такого никогда не случалось. Как бы плохо он себя ни чувствовал — а иногда на него накатывала депрессия — он всегда отвечал на звонки, по крайне мере, на мои. У меня в голове крутились самые разные мысли: от вполне невинных до катастрофических, и чтобы развеять их все разом, я поехала к Джону домой.

На третий очень настойчивый звонок в дверь, Салливан открыл. Он паршиво выглядел и был, судя, по всему, пьян.

— Зачем ты приехала? — Сходу спросил он, даже не поздоровавшись.

— Ты не отвечал на звонки. Я волновалась. Разрешишь войти?

Он шире распахнул дверь и отошел, освобождая мне дорогу. Его квартира была хоть и небольшая, но очень светлая. Там было не много мебели — только самое необходимое. На полках стояли, в основном, книги и диски.

На полу в комнате была недопитая бутылка виски и один стакан. Осколки, как минимум, двух других сверкающей кучкой валялись возле стены так, как будто их целенаправленно кидали с большой силой.

— У тебя были гости? — Поинтересовалась я.

— С чего ты взяла? — Сухо ответил он вопросом на вопрос.

— Ну, ты, видимо, выгонял их, швыряясь стаканами, — я была серьезна и, честно говоря, напугана.

— Нет, — Джон опустился на пол и налил виски.

— Что нет?

— У меня никого не было, — он протянул мне наполненный стакан. — Хочешь выпить?

Я отрицательно покачала головой и присела рядом с ним.

— Что с тобой, Джон? — Спросила я, положив руку ему на плечо.

— Ничего, — тихо ответил он.

У него бывали, конечно, резкие перепады настроения, он мог вдруг стать молчаливым и закрытым, но таким подавленным я его еще никогда не видела.

— Что случилось? — Не унималась я.

— Просто хреново. Бывает. Не обращай внимания.

Он помолчал немного, потом посмотрел на меня. Глаза его были очень грустными, в них была какая-то горечь и боль.

— У меня сегодня, вроде как, день рождения, — тихо сказал он.

Я от удивления чуть не подпрыгнула, потому что видела его водительские права в первый день нашего знакомства, и точно запомнила, что родился Джон Уильям Салливан третьего января, а сейчас был июль.

— Я думала, у тебя день рождения в январе… — как можно спокойнее и непринужденнее произнесла я.

— С чего ты взяла? — Совершенно серьезно спросил Джон, глядя мне в глаза.

— Ну, — я немного растерялась, но потом решила все же сказать правду. — Я видела твои права.

— Черт! — Протянул Джон, закрывая лицо рукой, как будто понял, что прокололся.

Он встал, подошел к окну и молча уставился в стену дома напротив. Я тоже молчала, не понимая, что происходит, и ждала от Салливана хоть какого-то ответа. Но ответа не было. После достаточно долгого и напряженного молчания, я поднялась с пола, стараясь наделать как можно больше шума, чтобы Джон обратил на меня внимание или, хотя бы, знал о моем приближении. Я даже специально уронила бутылку, которая громко звякнула, задев стакан. Я подошла к Джону и хотела положить руку на плечо, но как только мои пальцы коснулись его, Салливан вздрогнул, как будто от неожиданности и испуга, потом резко повернулся и с разворота ударил меня по рукам.

— Никогда не подходи ко мне так! — В глазах его искрилась ярость.

Я отскочила. Мне было не больно от удара — он получился не сильным. Мне было страшно от взгляда, который я увидела. Однако через несколько секунд Джон, как будто пришел в себя и вновь переменился.

— Прости, Элис, — он взял меня за руку. — Прости. Тебе больно?

Я мотала головой, не в силах подобрать нужные слова.

— Просто не надо так ко мне подкрадываться…

— Я думала, ты слышал… — мой голос дрогнул.

— Прости. Я не хотел обидеть тебя.

Еще некоторое время мы молчали.

— Джон, что с тобой? — Снова заговорила я. — Что происходит? Почему ты говоришь, что у тебя сегодня день рождения?

Он еще помолчал, отчаянно пытаясь придумать оправдание или отговорку, потом рассказал совершенно нелепую историю о том, что в этот день много лет назад, когда он был еще подростком, он пытался покончить с собой, переживая гибель своих родителей в автокатастрофе. С его точки зрения, это, наверное, было очень умно, ведь отвечало сразу на все мои вопросы и давало раз и навсегда объяснение всему, что мне было неизвестно. Когда Джон закончил, я не смогла притворяться.

— Ты совершенно не умеешь врать, Салливан, — серьезно заявила я.

— Правда? — Он был даже не очень удивлен. — А я думал, у меня неплохо выходит.

Я покачала головой и обняла его.

Прошла, наверное, неделя с тех пор, и в моей жизни случилась страшная вещь. Плохие новости, сообщаемые по телефону — ничего не может быть хуже. Только, разве что, плохие новости, сообщаемые по телефону. Отец позвонил и сказал, что маме плохо. Я ответила, что приеду утром, и весь оставшийся вечер проплакала. Ночью мне вдруг сделалось одиноко и грустно, и я, совершенно не отдавая себе отчета, который час, набрала номер Джона.

— Да, — раздался тихий сонный голос.

— Извини, что разбудила, — всхлипнула я и тут же подумала, что сквозь сон Джон все же не заметит моих слез, но Салливан всегда все замечал.

— Что случилось? — как будто взбодрился он.

— Ничего… Извини… Мне просто очень плохо…

— Элис, в чем дело?

Я почти могла представить, как Джон вскочил с кровати и быстро прогнал от себя сон. У него это получалось хорошо, в отличие от меня.

— Моя мама… Ее увезли в больницу! — Я уже не сдерживала слез. — Что-то с сердцем… Все так серьезно… Говорят, нужна срочная операция…

— Давай я приеду?

Могу поспорить, он был уже наполовину одет.

— Нет, не надо! Правда! Просто поговори со мной, пожалуйста.

— Расскажи, что случилось?

— Папа позвонил… — я уже почти рыдала в трубку. — Сказал, что маму с приступом увезли в больницу. Ей срочно нужна операция, а папа говорит, что у нас нет денег. Короче, я поеду завтра с утра к ним и будем решать. Я даже не знаю, что мне делать…

— Давай я все-таки приеду, — это уже был не вопрос. Это была констатация факта. — А ты пока рассказывай.

— Я не знаю, что рассказывать…

— Я думал, твой отец какой-то уважаемый человек, — спокойно говорил Джон, надеясь, что его тон как-то успокоит меня. — Сколько надо денег?

— Господи! Не знаю! Много! Какая разница, уважаемый или нет! Какая, вообще, разница! Они говорят, что операция нужна срочно. Мне страшно…

— Элис, я уже еду. Держись.

Я разрыдалась громче прежнего. Около получаса езды до моего дома Джон слышал в трубке, в основном, только всхлипы и шмыганья, но все же пытался что-то отвечать на мои редкие несвязные реплики. Наконец, он сказал в трубку: «Открывай», — и постучал в дверь.

— Джон! Спасибо тебе! Спасибо, что приехал!

— Элис, успокойся! Тихо-тихо! — Он обнял меня, и от этого мне стало немного легче, но через минуту слезы хлынули с новой силой.

Я рассказала о том, что узнала от папы. Семья у нас была, конечно, не бедная, но оказывается, мама болела уже давно, и я была последней, кто об этом узнал. Родители не хотели расстраивать меня, надеясь на выздоровление. Вот и получилось, что почти все сбережения к тому времени уже были потрачены на дорогостоящие медикаменты и многочисленные курсы лечения. Оказывается, даже родительский дом был заложен. А теперь требовалась эта операция, и папа был в отчаянии. За один день он собрал, сколько смог, обзвонив друзей, но оставалось найти еще немалую сумму. Я была убита новостям и просто раздавлена тем, что родители так долго и так искусно скрывали от меня факт маминой болезни. Я чувствовала себя бесполезной и ненужной.

— Сколько надо денег? — Вдруг спросил Джон.

— Что? — Не расслышала я его вопрос за потоком собственных рыданий.

— Сколько надо денег, Элис?

— Я точно не знаю. Да какая разница! — Я уткнулась в его плечо и снова завыла.

— Послушай меня, — Салливан посмотрел мне в глаза. — Послушай, Элис. Вот, — он достал откуда-то большой бумажный конверт и теперь протягивал его мне. — Здесь пятьдесят тысяч. Я не знаю, хватит ли этого, но это все, что у меня есть. Возьми!

Я вопросительно смотрела то на Джона, то на конверт, который он по-прежнему держал в руках. Дар речи у меня пропал, и даже слезы на время прекратили водопадами течь из глаз.

— Бери! — Настаивал Джон.

— Это же, наверное, все твои сбережения. Джон, не надо… Я не могу взять…

— Элис! — Он даже повысил голос. — Вам нужны эти деньги, так что бери и не рассуждай.

Я поняла, что отказываться бесполезно и взяла конверт.

— Спасибо тебе, — почти шепотом говорила я. — Я… Мы… Мы все вернем, как только выберемся из этого…

— Не надо возвращать, — прервал Джон. — Главное, чтобы это помогло.

Он снова обнял меня, крепко прижал к себе и губами коснулся моей щеки. Однако это был вовсе не поцелуй и даже не что-то его напоминающее. Джон просто очень крепко обнимал меня, и в его руках я чувствовала, что все будет хорошо.

Утром Джон повез меня к родителям. Я созвонилась с папой, и он сказал, что с пятьюдесятью тысячами у нас как раз набирается на то, чтобы оплатить операцию и дальнейшее реабилитационное лечение. Я ответила, что позднее объясню, откуда за одну ночь взяла такую сумму, и мы договорились встретиться в больнице.

Джон отказался пойти со мной и познакомиться с моим отцом. Как только я вышла из машины, он махнул мне рукой и скрылся.

— Мне иногда кажется, что он вообще не человек, — говорила я папе, пока мы ждали в приемном покое.

— Да уж, — вздохнул отец, который обычно не склонен был ко всякого рода романтическим рассуждениям.

Действительно, Джон Салливан был в высшей степени странным. У него не было прошлого, он явно скрывал больше, чем рассказывал. Его ужасные шрамы на руках говорили о совершенно обдуманной и решительной попытке умереть. Он, кажется, не любил жизнь, но при этом с легкостью готов был помочь кому-то вновь обрести ее. Я была ему очень дорога — и теперь я точно об этом знала, но ему, кажется, совершенно не нужен был секс. Он ни с кем не встречался с тех пор, как мы познакомились — об этом мне по секрету сказал Том Нельсон. Он же поведал мне, что раньше Джон был большим охотником до женщин. Да еще вся эта недавняя история с его днем рождения добавляла вопросов!

Никто ничего не знал об этом парне. И ничего нельзя было узнать из газет. На запрос «Джон Уильям Салливан» Google выдавал столько хлама, что рыться в нем было совершенно бесполезно. Нью-Йорк кишил Джонами Салливанами, тут и там вам могли рассказать историю об одном из них. Однако о моем Джоне никто ничего не знал. У него не было семьи, у него не было прошлого, у него даже не было друзей. Зато в нем было столько загадок, что хватило бы на всю жизнь.

6.

Как-то раз мне невероятными усилиями удалось уговорить Джона поехать вместе с моими друзьями на озеро. Мы, бывало, снимали там большой дом и прекрасно проводили время. Если бы я знала, чем закончится эта поездка, то предпочла бы вовсе ее избежать, хотя по крайне мере, один вопрос был тогда все же разрешен.

Собралось всего четыре пары, включая нас с Джоном. Весь день каждый занимался своими делами. Мы, в основном, гуляли по берегу, болтали и любовались пейзажами. Клайд с Дейлом целый день обсуждали какое-то дело, по которому никак не могли прийти к согласию. Дейл работал в адвокатской конторе и был сыном старого знакомого моего отца, так что мы с ним дружили практически с самого детства.

Они обсуждали нашумевшее дело братьев Фуллер, которые, обкурившись травы, напали на своего отца и избили его так, что тот не мог говорить и лежал теперь в реанимации. При этом двое братьев, совершивших преступление, все отрицали, утверждая, что ничего не помнят, а третий, который, как утверждалось в деле, был свидетелем, но не участвовал в избиении, просто отказывался давать показания.

— Нет, я не могу понять! — Распинался Клайд, — Как можно избить собственного отца! Что должно произойти у человека в голове, каким он должен быть идиотом!

— Меньше надо жрать всякого дерьма! — Заявил Дейл.

— Нет, — перебил Клайд, — даже сожрав горсть наркоты, я, например, никогда не смогу такое даже придумать у себя в голове, — он неожиданно обратился к Джону, который все время молчал и старался оставаться в стороне от каких бы то ни было дискуссий. — Вот ты скажи, Джон, это нормально?

— Наверное, у них были свои причины, — тихо ответил Салливан.

— Да какие причины! — Ответ Джона, кажется, еще больше распалил Клайда. — Ну, согласись, это же не нормально! Это патология, психическая патология. Так ведь, Элис?

— Наверное, — ответила я, не сводя глаз с Джона, которому, кажется, совершенно не нравился этот разговор.

— Ну, скажи, Джон, — не унимался Клайд, — вот ты бы смог так, взять, накуриться и избить собственного отца до полусмерти? Ну, нет же! — Как будто подталкивал Клайд к нужному ответу.

— Я думаю, ты сам не знаешь, на что способен, — с этими словами Джон извинился, встал из-за стола и пошел к выходу, доставая из кармана сигареты.

Никто из ребят не придал этому значения, и дискуссия продолжилась. Я встала и вышла следом.

Он курил, глубоко затягиваясь, и как будто о чем-то думал.

— Ты в порядке? — Спросила я.

— Да, не обращай внимания, — ответил он, но при этом вид у него был такой, как будто его что-то очень сильно задело.

— Уверен? Ты какой-то напряженный.

— Все хорошо, Элис. Иногда у меня бывает, ты же знаешь.

Мы еще погуляли, подышали свежим воздухом, а когда вернулись, вся компания как раз готовилась ко сну. Каждой паре выделили по отдельной спальне, и об этом я совершенно не подумала, когда собиралась в поездку. Просто это было обычным делом, никто ведь не знал, что у нас с Джоном так до сих пор ни разу и не было секса.

Мы оказались в спальне, где была только одна большая кровать, и некоторое время ничего не говорили. Я деловито разбирала сумку, медленно извлекая из нее зубную щетку, гель для душа и прочие ванные принадлежности. Джон, кажется, все это время простоял, уставившись в окно, где из-за темноты уже ничего не было видно. Ситуация так и подталкивала к давно назревшему разговору, и я не сдержалась.

— Джон, можно задать тебе личный вопрос? — Сказала я, подойдя к нему почти вплотную.

— Задавай, — тихо отозвался Салливан, словно зная, о чем я спрошу.

— Просто я не очень понимаю… Мы с тобой вместе уже сколько… месяца четыре? И у нас все вроде бы хорошо, да? — Я смотрела на него и ждала подтверждения.

Он кивнул.

— Извини, если я что-то не так понимаю, но… — я набрала побольше воздуха, терпения и смелости. — Ты почти не прикасаешься ко мне. Я имею в виду, мы даже не целовались ни разу. Может быть, я, конечно, не вполне правильно все понимаю…

— Ты так сильно этого хочешь? — Неожиданно перебил меня Джон, глядя прямо в глаза.

Я немного растерялась и не сразу поняла вопрос.

— В смысле? Хочу ли я? А ты разве не хочешь? — Я сделала глубокий вдох. — Я люблю тебя, Джон. Очень сильно тебя люблю!

Я, признаться, ждала аналогичного ответа или чего-то вроде того, но вместо этого Джон коснулся обеими руками моего лица и поцеловал так крепко и нежно, что у меня ослабли ноги, и я чуть не повисла на Салливане. Потом он посмотрел на меня, убрал пряди волос с лица и поцеловал еще раз. Мне показалось, что душа в тот момент покинула мое тело и направилась прямиком в космос — такой это был поцелуй. Затем мы оказались в постели. У меня все разлеталось перед глазами. Мне казалось, вся комната, весь этот дом совершенно не реальны. Все предметы распадались на частицы, а руки едва заметно дрожали, то от сильного напряжения, то от абсолютной слабости. Я чувствовала свое тело только в тех местах, к которым прикасался Джон, и тогда мне казалось, что от кончиков его пальцев и от его губ у меня навсегда останутся маленькие ожоги.

Я не могу описать, что чувствовала тогда, но душа вернулась ко мне только утром, когда, проснувшись, я обнаружила записку: «Прости меня, Элис. Ты самое лучшее, что было в моей жизни. Но я никогда не смогу тебе ничего объяснить. Ты не поймешь, но все же надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня». Внизу была подпись: «Джон Салливан». Ничего не понимая, я подбежала к окну — машины Джона перед домом не было. Меня охватила паника, сердце забилось часто, и показалось, что оно вот-вот разорвется. Я бросилась в ванную — там никого. Посмотрела по сторонам — в комнате остались только мои вещи. Я еще раз двадцать перечитала записку, потом снова посмотрела в окно. На минуту мне показалось, что все это просто сон. Потом я подумала, что сном была вся история с Джоном, что на меня никто никогда не нападал в том переулке. Но записка убеждала в обратном. Руки у меня затряслись, я села на кровать и заплакала.

Глава седьмая

Эрик Стоун

1.

Я стою перед домом своей матери и уже минут десять не решаюсь позвонить в дверь. Я не знаю, что меня там ждет. Я не знаю, как она жила все эти годы, не знаю, думала ли обо мне, вспомнит ли меня теперь, спустя столько лет. Я не знаю даже, зачем пришел сюда. Наконец, я нажимаю кнопку звонка — он не работает. Тогда я стучу.

Дверь открывает молодая темноволосая девушка. Дженни — я сразу узнаю ее и замираю на месте, не в силах сказать ни слова.

— Здравствуйте, — говорит Дженни. — Чем я могу вам помочь?

Я стою перед ней и не верю своим глазам. Она очень красивая. Она просто великолепная: худенькая, волосы до плеч, большие карие глаза, гладкая кожа. Мне хочется броситься к ней и обнять, но я не могу даже пошевелиться.

— Что вам нужно? — Продолжает она, глядя на меня.

— Дженни… — только и могу выговорить я.

— Да. Мы знакомы? Кто вы такой? Что вам надо?

Неужели я так изменился! Больше всего мне хочется закричать: «Это я, Эрик, твой брат!» Больше всего мне хочется обнять ее и попросить прощения. Но вместо этого я продолжаю стоять на пороге, как истукан, не говоря ни слова. Я разглядываю свою сестру, но не решаюсь посмотреть ей в глаза. Я очень виноват перед ней, я причинил ей боль, которую не прощают.

Она изменилась, но я бы все равно узнал ее, столкнись мы случайно на улице или в супермаркете. Дженни, господи, как давно мы не виделись! Как я виноват перед тобой! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня! Голова у меня просто разрывается от эмоций и несказанных фраз, но я продолжаю молчать.

— Если вы что-то продаете, то нам это не нужно, — говорит Дженни.

Так непривычно слышать ее голос. У нее такой приятный голос.

— Кто там, милая? — Это мама.

Это Джина Стоун.

— Какой-то странный молодой человек, — отвечает Дженни.

— Что ему надо? — Спрашивает Джина, и я слышу ее приближающиеся шаги.

Волна паники и страха накрывает меня, как только я представляю, что сейчас она появится из комнаты.

— Уходите! — Продолжает она. Голос звучит все ближе. — Оставьте нас, иначе я вызову полицию.

Все еще охваченный паникой, я разворачиваюсь, медленно спускаюсь с крыльца и иду прочь.

— И не приходите сюда больше! — Слышу я слова, брошенные мне в спину.

Тогда я останавливаюсь и, не оборачиваясь, произношу:

— Почему ты сделала это? — Слова даются мне нелегко.

Я стараюсь глубоко дышать, чтобы держаться спокойно.

— Что? — Переспрашивает она. — Что вы сказали? Я не понимаю, о чем вы.

— Почему ты оставила меня? — Повторяю громче, разворачиваясь и глядя теперь прямо на нее. — Почему ты оставила меня с ним?

— Не может быть! — Тянет она, глядя на меня. — Это невозможно…

В ее словах звучит страх, недоверие и растерянность. Вид у нее такой, будто она только что увидела мертвеца. Будто она давно похоронила своего сына, и теперь покойник стоит перед ней, задавая вопросы.

Она быстро отправляет Дженни в дом, закрывает за ней дверь, спускается по скрипучим ступенькам и подходит ко мне.

— Эрик! — Продолжает она, протягивая руку, чтобы коснуться моей щеки. — Эрик! Как же так!

— Почему?! — Я грубо одергиваю ее руку.

— Господи! Сынок! — Она вот-вот заплачет, но это нисколько не трогает меня.

— Черт! — Я срываюсь на крик. — Я хочу просто услышать твой ответ! Как ты могла так поступить со мной?!

— Прости меня, Эрик! — Говорит она уже сквозь слезы. — Прости! У меня не было выбора… Я не могла… Я так виновата перед тобой… Эрик! Я же думала, что ты умер… Господи! Как же так…

— Хватит! — Я ни капли не верю ее слезам. Мне противно видеть, как она пытается просить у меня прощения. — Ты ни разу не пришла ко мне! Ты ничего не сказала в суде! Ты просто выкинула меня из своей жизни, черт тебя подери! Ты бросила меня, как крысу бросают в клетку к хищнику!

— Эрик! Мне так жаль! Я так виновата…

— Тебе жаль? — Я уже не могу остановить свой гнев, который столько лет был спрятан в самой глубине памяти. — Ты оставила меня ему! Да ты хоть знаешь, что он делал!

— Эрик, мальчик мой… — она протягивает руки, пытается обнять меня, но я отталкиваю ее.

— Не трогай меня!

Она пытается отвести взгляд, но я не могу позволить ей этого.

— Не отворачивайся! Смотри на меня! Тебе жаль?! Хочешь, я расскажу тебе, что он делал со мной?! — Я замолкаю и вытираю слезу, которая катится по моей щеке.

— Я знаю… — всхлипывает она.

— Ни хрена ты не знаешь! А ты… Ты даже ни разу не пришла ко мне! Ты ничего не сказала им! Ничего! Ты могла бы рассказать! И тогда, возможно, все было бы по-другому! Слышишь! Не отворачивайся! Смотри на меня! Может быть, все было бы иначе, но ты просто вычеркнула меня из вашей жизни! Ты бросила меня там, с ним, а потом вычеркнула! Черт! — Я делаю глубокий вдох, но это не помогает успокоиться. — А что ты сказала Дженни? Что ее брат умер?! Что?!

— Дженни ничего не помнит… — задыхаясь от слез, говорит Джина Стоун. — Она не помнит ничего из того, что было…

— Не помнит? — Я смотрю на дверь, откуда из-за занавески за нами через мутное стекло наблюдает, ничего не понимая, моя сестра.

Дженни, значит, ты все забыла. Как же тебе повезло! Как бы я хотел все забыть! Как много бы я отдал, чтобы не помнить. «Прости меня», — одними губами говорю я, глядя на свою сестру, но она, наверное, не видит этого.

— Да, ее память блокировала воспоминания… — продолжает, всхлипывая, Джина. — Так сказали врачи… Она ничего не помнит из того…

— А я помню! — Перебиваю, снова глядя ей в глаза. — Я помню все. Я помню, как ты ни хрена не сказала, когда застала его за тем, что он с нами делал! Ты молчала больше полугода! Ты, мать твою, ни хрена не говорила! Сколько?! Семь месяцев! Семь долбанных месяцев! Я даже могу сказать точно, сколько дней! — Я продолжаю кричать, почти ничего не видя перед собой, кроме заплаканного лица, которое еще больше разжигает во мне все те чувства, о которых я пытался не думать много лет. — Ты знала, что он делал со мной и с Дженни! Знала и молчала! А потом ты просто оставила меня с ним! Помнишь, что ты тогда сказала? Помнишь?!

Она не отвечает.

— Ты сказала: «Прощай, Эрик» и уехала.

— Я ничего не могла поделать… Он сказал, что заберет вас обоих, если я не… — она начинает оправдываться.

— Если ты не оставишь ему меня?! — Я не могу больше сдерживаться, и у меня текут слезы.

Я не плакал с тех пор, как рассказал всё этому Фрэнку Миллеру.

— Черт тебя подери! И ты оставила! — Я вытираю слезы ладонями и ненавижу себя за то, что плачу.

— Прости меня, Эрик! Прости меня! — Она замолкает на секунду. — Я знаю, что я виновата… Я знаю, что не заслужила прощения… Я не должна была так поступать… Я испугалась… Эрик, пойми меня…

— Понять тебя?! Да ты хоть представляешь, через что я прошел! Чего ты, мать твою, испугалась?! Ты испугалась за свою дерьмовую жизнь?! Испугалась, что он убьет тебя?! Испугалась и решила — пусть лучше убьет твоих детей?!

Она молчит. Она стоит, виновато опустив глаза, и молчит.

— Или ты в глубине души облегченно вздыхала, что он не делает этого с тобой?!

Она быстро мотает головой, вытирая слезы.

— Или ты тоже получала от этого удовольствие?! — Я кричу и не могу остановиться. — Отвечай!

— Нет… — всхлипывает она.

— Тогда какого черта ты ничего не сделала?! Неужели жизни собственных детей для тебя так мало значили! Ты думала только о своей заднице, да?! Да?!

— Нет, Эрик! — Она снова пытается оправдываться.

— О чем же ты думала?! К черту твой страх! Я не верю тебе! Ни одному слову! Ты просто оставила меня ему! Просто оставила меня там! Ты думала, что я не выдержу?! Думала, что я сдохну?! Но я выжил! Посмотри на меня! Правда, во мне больше не осталось ничего, кроме боли и ненависти! А потом ты бросила меня в колонии! Ты бросила меня в тюрьме! Ты даже не попыталась ничего им сказать!

— Мне было очень тяжело…

— Да ты ни хрена не знаешь, что такое тяжело! Ты еще хуже, чем он! Ты ничего не делала! Ты просто смотрела, как этот ублюдок насилует и избивает твоих детей! Ты молча закрывала на это глаза! Ты прятала свою голову в песок, как долбанный страус! Да ты… Я даже не знаю, кто ты после этого! Ты хуже, чем он!

— Эрик! Мне так жаль…

— Не нужна мне твоя жалось! Даже не смей жалеть меня!

Я хочу, чтобы она пережила все то, что случилось со мной, чтобы она почувствовала то, что чувствовал я. Я хочу, чтобы она никогда больше не могла спать по ночам, как не могу я. Но я понимаю, что это невозможно.

— Знаешь, что он делал со мной? Черт! Не смей отворачиваться! — Я хватаю ее за руку, чтобы заставить снова смотреть мне в глаза. — Он трахал меня каждую пятницу со своими дружками! А потом избивал! И не говори, что ты не знала! Ты все прекрасно знала! Мне было тринадцать лет! Ты хоть понимаешь — тринадцать! Знаешь, каково это? Это, мать твою, очень больно! Тебе никогда не будет так больно, потому что ты бесчувственная тварь!

Я делаю глубокий вдох, чтобы хотя бы немного прийти в себя, но воспоминания вернулись, и теперь я уже не могу их спрятать. Я как будто снова прохожу через все это, чувствую все с новой силой.

— Эрик! — Она протягивает ко мне руки, пытаясь обнять, но я снова отталкиваю ее.

— Потом я взял это чертово ружье и пристрелили его! А потом меня посадили! И моя мамочка даже не пришла в суд! Ни разу!

Она пытается что-то сказать, но я не позволяю.

— Тебе, наверное, было очень плохо?!

Она кивает головой.

— Черта с два! — Кричу. — Хочешь, я расскажу, каково было мне? Не хочешь? Что ж так?!

Я наконец замолкаю. Я просто выдыхаюсь от крика и переполняющего меня гнева. Я делаю глубокий вдох и запрокидываю голову.

— Эрик! — Снова начинает она, воспользовавшись моим молчанием. — Я не знаю, как мне вымолить твое прощение! Я так виновата перед тобой! Если бы я могла что-то сделать… Если бы можно было все вернуть, я бы никогда…

— Ничего нельзя вернуть! Я ненавижу тебя! Ненавижу. И никогда не прощу.

Я разворачиваюсь и иду к машине, которую оставил у дороги. Я слышу, как Джина Стоун еще стоит во дворе, плачет и все повторяет мое имя: «Эрик, Эрик». Но Эрика Стоуна больше нет. Меня больше нет. Теперь вместо меня — лишь комок ненависти и боли. Я ненавижу свою мать, ненавижу самого себя, ненавижу весь мир. И это никогда не прекращается. Всегда было так. Так и останется, как бы я ни старался, как бы ни отворачивался от своего отражения.

Говорят, надо учиться играть теми картами, которые сдала тебе жизнь. Наверное, в этом есть доля здравого смысла, но у меня на руках было абсолютное дерьмо. И сколько бы крупье ни выкладывал на стол тузов и королей на ривере, это никак не укрепляло моей позиции. Я могу блефовать сколько угодно, но я знаю, что рано или поздно кто-нибудь вскроет мои карты. И я принимаю решение уехать как можно быстрее, как можно дальше.

2.

Я еду в машине и никак не могу сосредоточиться на дороге. Голова забита мыслями и воспоминаниями, которые впиваются мне в мозг и в душу, как ядовитые насекомые. Я обещал Рою Далласу, что буду учиться жить нормальной жизнью, но прошло уже пять лет, а я ни на дюйм не сдвинулся с мертвой точки.

Вдруг передо мной откуда ни возьмись появляется синий пикап, я ударяю по тормозам и со свистом останавливаюсь в нескольких миллиметрах от него. Я кладу руки на руль, опускаю голову и выдыхаю. Я сейчас нахожусь совершенно в другом месте. Мысленно я сейчас в той комнате, с отцом и его дружками. Я в подвале нашего старого дома со своей десятилетней сестрой. Я в колонии. На больничной койке в тюрьме. В кабинете клиники Святого Иуды, разговариваю с Фрэнком Миллером. Во дворе со своей матерью. Я во всех этих местах одновременно. Я снова переживаю свои детские кошмары. Я снова стискиваю зубы от боли. Я снова пытаюсь уговорить себя жить дальше.

Сзади виднеется полицейская машина. Я даже думаю, может, мамочка позвонила им и сообщила, что объявился ее сынок. Офицер, смотрит мои документы и спрашивает:

— С вами все в порядке, мистер Салливан?

Ах да! Я же теперь Джон Салливан!

— Да, все в порядке. Я просто немного устал.

— Хотите, сопровожу вас до ближайшего мотеля, где вы сможете отдохнуть? У вас есть деньги, мистер Салливан?

— Спасибо, офицер, я сам справлюсь, если только вы подскажите мне, сколько до ближайшего мотеля.

— Через пару миль съезд. Будьте осторожны. Счастливого пути.

Я машу ему рукой, завожу мотор и через две мили съезжаю с шоссе.

Я лежу на кровати и не могу остановить с сумасшедшей скоростью несущийся поток мыслей. Я думаю, кажется, обо всем, но больше всего я думаю в этот момент об Элис. Она была единственным, что нравилось мне в моей дерьмовой жизни. Она была единственным, что мне дорого, она была единственным человеком, которому я мог верить, но я оставил ее в том доме на озере. Я даже не попрощался, не в силах ничего ей объяснить, не в силах смириться с тем, что произошло.

Я не имел никакого права прикасаться к ней! Даже думать об этом! Я не смог бы рассказать ей, почему поступил так. Я никогда не смог бы рассказать, а она никогда не смогла бы понять, что для меня понятия секс и любовь не могут лежать в одной плоскости. Да и кому я вру, понятия любовь для меня вообще не существует. Я не знаю, что это такое. Зато я очень хорошо знаю, что такое секс, и я также знаю, что он никогда не может иметь ничего общего с тем, кто тебе по-настоящему дорог, с тем, кому бы ты никогда не хотел причинить боль. Я могу заниматься сексом со всеми другими женщинами — это ничего не значит. Они ничего не значат, и мне наплевать, причиняет ли это им боль. Я могу заниматься с ними сексом, потому что все они врут мне, повторяя, какой я красивый, какой замечательный. Я не думаю о них. Мы трахаемся, а потом расходимся в разные стороны, потому что только так и должно быть.

Возможно, сейчас где-то в глубине души я знаю, что все мои представления о мире вывернуты наизнанку, но это не упрощает ничего. Я твердо верю лишь в то, что уяснил с детства. И как бы я ни притворялся, как бы ни старался казаться нормальным, я всегда знаю, чем являюсь на самом деле.

Все они, окружающие меня люди, возможно, вполне нормальны. Они не представляют, как можно поднять руку на собственного отца, как можно не целовать друг друга, как можно не праздновать Рождество, и почему особенно хреново становится в свой день рождения. Для них, для всего мира, это непонятно. Для меня это так же очевидно как восход солнца или смена времен года. Я слушаю рассказы о семье, я смотрю на то, как Том и его жена Лола смеются и шутят со своими уже взрослыми детьми, и я абсолютно уверен, что все они врут. Я уверен, что на самом деле, все обстоит совсем не так, что за ширмой благополучия скрывается гора скелетов, и только удивляюсь про себя, как им удается так искренне улыбаться. Я не верю в счастливые истории, но стараюсь не показывать этого. Я стараюсь убедить себя в том, что не прав, но весь мой мир давно убедил меня в обратном. Для меня семья, боль, секс, ненависть, злость, — синонимы. Я не могу позволить Элис увидеть все это, не могу позволить ей увидеть, насколько уродлив я на самом деле. Но и скрывать от нее себя я тоже больше не могу. Поэтому единственный выход теперь — бежать.

Черт возьми, хотелось ли мне заняться сексом с Элис? Конечно, с самого первого дня. Мне хотелось обнять ее, поцеловать, но я знал, что это неправильно. Она слишком дорога мне. Она никогда не врала, никогда не жалела меня, никогда ни на чем не настаивала. И поэтому я не имею никакого права прикасаться к ней, никакого права целовать ее, что бы она ни говорила. И уж тем более, между нами не может быть секса. В моем представлении это ненормально, а я так отчаянно пытаюсь стать нормальным, так отчаянно пытаюсь ничего не испортить. В итоге, я, кажется, окончательно запутался.

Мне было больно оставлять Элис, ведь с ней я как никогда чувствовал себя хорошо. Но, во-первых, я уже давно привык к боли, а, во-вторых, я знаю, что не заслуживаю ничего хорошего.

Я думаю о своей сестре Дженни и завидую ей. Как бы я хотел проснуться завтра утром в каком-нибудь мотеле и не помнить ничего из своей прошлой жизни. Не помнить, какое я ничтожество, не помнить, сколько боли причинил ей, не чувствовать свою вину. Но и этого, видно, я тоже не заслужил. Новое имя, как оказалось, совершенно ничего не значит. Память — вот, что играет главную роль. И пока жива память, черта с два ты сможешь начать новую жизнь, черта с два ты сможешь получить второй шанс и не просрать его. Пока ты помнишь, ты так и будешь спотыкаться о свои воспоминания, так и не сможешь продвинуться вперед. Кем бы ты ни хотел стать, ты все равно останешься лишь тем, кто ты есть — паршивой дрянью, захлебывающейся собственной болью и ненавистью.

Элис сказала, что любит меня. Я не понимал ее слов — как будто они были на неизвестном мне языке. Но что бы это ни значило, она все равно совершенно меня не знает. Она понятия не имеет, что я такое. Она даже не знает моего настоящего имени. В любом случае, она не похожа на всех остальных. Она лучше, чем все они вместе взятые, и я не имею права прикасаться к ней. Я не имею права даже смотреть на нее, даже мечтать о том, чтобы оказаться в ее компании. Она слишком красива и внутри и снаружи, а я слишком уродлив во всех отношениях. Я просто кусок дерьма. Но теперь я намерен все исправить. Я намерен исчезнуть навсегда.

Глава восьмая

Фрэнк Миллер

1.

Мы с дочерью решили развеяться. Выехали в город, посидели в кафе, погуляли в парке. Она непременно захотела постоять у могилы Леннона и все слушала и слушала без остановки эту песню, «Hey Jude». Я сказал, что ее написал Пол, но ей было все равно. В последнее время на нас много всего свалилось: приступ Элизабет, да еще этот парень, Джон, после исчезновения которого моя дочь никак не могла прийти в себя. Она приехала к нам вся в слезах и рассказала, как он пропал, когда они отдыхали на озере. Странно, по ее рассказам, этот Салливан был просто идеальным. Но даже идеальные парни, как оказалось, иногда разбивают сердца вашим дочерям. Мне с трудом удалось вытащить Элис на прогулку — она все сидела и утирала слезы. Эх, думал я, ну, попадись мне этот Джон Салливан, я бы прочистил ему мозги!

В конце дня мы решили зайти в торговый центр. Как говорит моя жена, шопинг, даже незначительный, всегда поднимает настроение. Я в этом ничего не понимаю, но подумал, что дочь оценит возможность пройтись по магазинам. Пока она без особого интереса разглядывала платья и цветные туники, я, не спеша, побрел дальше по галерее и заглянул в книжный. Я решил купить Элис какой-нибудь поучительный мудрый роман со счастливым концом. Зайдя в отдел, я невольно остановился у стеллажа, обозначенного «Потерянное поколение». Постоял несколько минут, глазея на новые издания Хемингуэя, Джойса, Ремарка и Олдингтона, и уже собрался двигаться дальше, как вдруг парень, стоявший рядом, резко повернулся в мою сторону. Он буквально налетел на меня, извинился, а когда мы случайно встретились взглядами, я словно превратился в соляной столб — передо мной был Эрик Стоун. Он, кажется, тоже сразу узнал меня, и мы оба застыли, как пораженные молнией.

Он повзрослел, изменился: шрам на его лице теперь уже совсем не бросался в глаза, волосы были слегка взъерошены, он был одет в джинсы и серый пуловер. Теперь он выглядел как обычный парень, один из простых жителей Нью-Йорка. Вы бы не выделили его из толпы, разве что девушки могли отметить его по-прежнему привлекательную внешность. Прежним остался и взгляд, который сверлил меня насквозь.

— Эрик? — Выдавил я. — Какая встреча!

— Миллер? — Так же удивленно произнес он.

— Я думал ты… — я осекся, не зная, что сказать.

Последнее, что я слышал о Стоуне — это то, что он сбежал из тюрьмы и исчез. Честно говоря, я думал, что его уже нет в живых.

— Умер? — Закончил за меня Эрик.

— Нет, я не то хотел сказать, — Я снова растерялся. — Рад тебя видеть… Как ты?

— Нормально, — кивнул он.

Тут в дверях магазина я заметил Элис. Она искала меня и увидев, поспешила подойти, но по мере приближения, шаги ее становились все медленнее и неувереннее. Наконец, оказавшись рядом, она тоже мгновенно застыла и превратилась в удачное дополнение нашей соляной скульптурой композиции.

— Что происходит? — Она смотрела то на меня, то на Эрика.

Мое удивление и удивление Стоуна не шли ни в какое сравнение с тем, как выглядела моя дочь.

— Джон? — Протянула она, глядя на Эрика. Потом посмотрела на меня. — Папа, вы знакомы?

— Папа? — Повторил Эрик. — Папа?

— Элис? — Обратился я к дочери, заметив, что между ней и Эриком сейчас от напряжения появятся искры. — В чем дело?

Еще некоторое время мы молчали, потом Эрик сделал пару глубоких вдохов.

— Миллер! — Сказал он так, как будто только что открыл закон всемирного тяготения. — Миллер! Черт! — он смотрел на меня, качая головой. — Как всё повернулось!

— Да в чем дело? — Снова вступила моя дочь.

— Папа, — Теперь как будто спокойнее констатировал Эрик, снова посмотрел на меня и горько усмехнулся. — Да, такого я не ожидал, — он словно говорил сам с собой. — Ну и к черту! Я ухожу!

Он слегка толкнул меня плечом, протискиваясь между мной и Элис к двери, и вышел. Дочь сорвалась с места и бросилась за ним, но по тому, как она растеряно застыла у выхода, крутя головой и вглядываясь в толпу, я понял, что Эрик уже скрылся и растворился в потоке людей.

— И что это было? — Обратился я к Элис, положив руку ей на плечо.

— Это был Джон, — оборачиваясь, сказала она. — Мой Джон, Джон Салливан. Вы что, знакомы?

— Давай-ка поедем домой, дорогая, — я пытался глубоко и спокойно дышать. — По дороге я, может быть, что-нибудь сумею понять.

— Пап! Да что происходит! — У нее по щекам текли слезы.

— Поехали-поехали, — как можно спокойнее сказал я. — Дома спокойно во всем разберемся.

Было еще светло, и мы ехали не спеша. Всю дорогу молчали. Каждый из нас, думаю, прокручивал в голове сотни версий случившегося. Элис периодически недоверчиво поглядывала на меня, утирая слезы, я же мог только качать головой, как китайский болванчик.

Эрик Стоун опять каким-то совершенно не понятным образом оказался в моей жизни. И теперь, кажется, он подошел слишком близко. В Нью-Йорке живет двенадцать миллионов человек, это не считая туристов и нелегалов, и надо же было случиться, что мы встретились в самом центре! И при чем тут был этот Джон, из-за которого третий день рыдала моя дочь!

Как только мы переступили порог дома, Элис бросила сумку на диван и встала в позу, требующую незамедлительных объяснений.

— Давай-ка заварю чай, — нерешительно предложил я, стараясь немного отложить момент истины.

— Пап, — настойчиво сказала она. — Объясни мне, что это было? Откуда ты знаешь Джона?

На наши голоса в гостиную вошла Элизабет. Она была еще слаба после операции, но восстановление проходило нормально, и она уже вполне свободно, хотя и медленно передвигалась по дому.

— Что у вас случилось? — Спросила жена, глядя на заплаканную Элис и мое озадаченное лицо.

— Дорогая, сделай нам чай, пожалуйста, — попросил я. — Думаю, нам предстоит трудный разговор, — я тяжело вздохнул, присаживаясь на диван.

— У вас все нормально?

— Да, мы справимся, — ответил я и снова вздохнул.

Разговор предстоял долгий и непростой, а слезы и дрожащие руки моей дочери значительно усложняли задачу.

— Так значит, — начал наконец я, потому что больше оттягивать было невозможно. — Ты говоришь, что Эрик… что этот парень и есть твой Джон Салливан?

— Угу, — быстро закивала Элис, ожидая продолжения.

Я старался подобрать слова и как-то логически выстроить цепочку повествования у себя в голове, но ничего не получалось.

— Так ты знаешь его, пап? — Торопила меня дочь. — Что за Эрик? О чем ты?

— Понимаешь ли, в чем дело, дорогая… — я говорил медленно, надеясь, что слова сложатся в рассказ по ходу того, как я буду произносить их. — Я, действительно, был раньше знаком с этим парнем, с Джоном, только…

— Извини, милый, — Элизабет прервала меня. — Тебя там срочно к телефону, — она указала на трубку в небольшом коридоре между кухней и второй гостиной зоной. — Какой-то Стоун. Сказал, что ты знаешь, — она пожала плечами и снова скрылась в кухне.

Я сорвался с места. Вечер — теперь уж точно — не сулил ничего хорошего.

— Да! — быстро произнес я, схватив трубку.

— Миллер, — голос Эрика звучал прерывисто и тяжело. — Фрэнк, ты… Ты сказал ей?

— Сказал что? — Я старался изо всех сил говорить спокойно и сдержано.

— Фрэнк, пожалуйста, прошу тебя, — могу поспорить, Стоун был готов заплакать в тот момент, если уже слезы не катились тихо из его глаз. — Не говори ничего ей. Не говори про меня Элис. Пожалуйста! Я не могу… Я не хочу, чтобы она знала. Понимаешь? — он говорил сбивчиво, быстро, путано. — Не рассказывай ей обо мне. Я уеду, и она больше про меня не услышит. И ты не услышишь. Никогда. Просто, прошу, не говори ей ничего. Фрэнк, я не хочу, чтобы она знала, кто я на самом деле. Пусть думает, что хочет. Но только не правду. Не говори ей, пожалуйста…

— Эрик! Эрик, ты в порядке? — Теперь я был почти уверен, что Стоун буквально рыдал у телефона. — Эрик, погоди, послушай, парень!

— Ты уже сказал ей? — Он не мог скрыть страха.

— Нет, не сказал. Успокойся…

— Фрэнк, пожалуйста, только не говори ей ничего! Пообещай, что не скажешь!

Я молчал.

— Пообещай, Фрэнк! Черт! Я умоляю тебя!

— Хорошо, Эрик, но…

— Спасибо, — перебил он. — Я просто не хочу, чтобы она знала, какой я.

— Эрик! Эрик! Погоди!

Он повесил трубку.

У парня ехала крыша. Ехала далеко и с билетом в один конец. Это было очевидно даже из короткого телефонного разговора. Я вспомнил все, что знал об Эрике Стоуне. Я вспомнил, каким видел его на наших встречах, вспомнил наш последний разговор в тюрьме, вспомнил, как он смотрел на меня, как я закурил вместе с ним. Потом я вспомнил все, что рассказывала мне дочь о Джоне Салливане, все мельчайшие детали. Я вспомнил, что ее беспокоило в их отношениях. И вдруг каким-то образом у меня сложилась картинка. Все части мозаики, которые раньше были хаотично разбросаны по столу, вдруг сами собой сложились в единое полотно. Я вдруг понял, что произошло, и как Эрик Стоун стал Джоном Салливаном. Я вспомнил, что слышал о его побеге и, как потом он просто исчез. Я вспомнил и снова отчетливо представил себе, каким извращенным было у этого парня восприятие мира, как в его голове все было вывернуто. И мою дочь угораздило вляпаться во все это глубже некуда! Я взглянул на Элис. Она все еще вопросительно смотрела на меня, требуя объяснений. Боже мой! Ведь она же любила этого парня! Любила так сильно, что описать невозможно! И что я теперь мог поделать с ее разбитым сердцем? Что я теперь мог поделать с этими двумя разбитыми сердцами, осколки одного из которых — я знал точно — были давно стерты в пыль.

— Послушай, дорогая, — Обратился я к Элис. — Где, ты говоришь, живет Эрик… Э-э-э… этот парень, Джон?

— Что случилось, пап? — Она вскочила с кресла.

— Ничего. Не волнуйся, — успокаивал я ее, а заодно и самого себя. — Так у тебя есть его адрес?

— Да. Я поеду с тобой!

— Нет-нет, ты оставайся с мамой. Я позвоню.

Я быстро вышел, сел в машину и помчался по адресу, который дала мне Элис. Я только надеялся, что успею застать Стоуна до того, как он ударится в бега.

2.

Я настойчиво стучал в дверь квартиры, где жил Эрик. Наконец, замок щелкнул и на пороге появился Стоун. Увидев меня, он ничего не сказал, опустил руки и отошел в сторону, оставив дверь открытой. Это означало: «Черт тебя возьми, Миллер, от тебя не отделаешься». Я зашел в квартиру. Эрик уже собрал вещи, которых было совсем не много — одна спортивная сумка. На столике лежала начатая пачка сигарет. Стоун выглядел плохо. Он казался уставшим и изможденным. Так обычно выглядят люди после нервного срыва, когда эмоций больше нет, а все силы были потрачены на долгую истерику. Мне предстоял, наверное, самый тяжелый сеанс психоанализа в жизни, ведь все это теперь имело непосредственное отношение ко мне и к моей семье. Эрик Стоун, сам того не желая, стал частью моего мира, и я должен был что-то с этим делать.

— Можно закурить? — Спросил я, указывая на сигареты.

— Кури, — ответил Стоун.

Я закурил и закашлялся с непривычки.

— Эрик, давай поговорим?

Он как будто не слышал меня, как будто даже не замечал моего присутствия — просто запихивал оставшиеся вещи в сумку.

— Эрик! — Повторил я. — Давай поговорим! Мы же взрослые люди…

— О чем ты хочешь поговорить? — Отозвался Стоун.

— Черт! Мне о многом хотелось бы с тобой поговорить! О тебе, об Элис, о том, что между вами было…

— Не о чем говорить, Фрэнк, — перебил он. — Я не знал, что она твоя дочь. Прости меня. Я уеду, и вы больше никогда обо мне не услышите. Я не должен был… — он остановился, как будто подбирая нужные слова.

— Эрик! — Во мне не было больше ничего от психиатра. Я был теперь совершенно безоружен перед этим парнем. Я был даже не защищен. Он говорил о моей дочери. Я теперь был просто отцом, который все еще твердо верил, что его дочурка не могла связаться с плохим парнем. — Она любит тебя, неужели ты не видишь!

— Ох, Фрэнк, — он посмотрел на меня, и я снова оцепенел от его взгляда. — Не начинай со мной этих разговоров. Ты же знаешь, я не пойму.

— Да ты бы слышал, что она говорила о тебе! Ты хороший парень…

— Она же ничего обо мне не знает! Совершенно ничего! Она даже не знает моего настоящего имени! А я не хороший парень, и тебе это известно, Миллер! — Он сделал паузу. Потом повторил мою фамилию как-то немного удивленно. — Миллер… Надо же, а я и не подумал о тебе.

Стоун говорил тихо, как будто у него просто не было сил на эмоции.

— Господи, Эрик! — Я двигался наугад, пытаясь найти правильные слова или подобрать тот самый нужный вопрос. — Ты же спас ей жизнь…

— Я не ее спасал, Фрэнк. Ты знаешь.

— Да, — кивнул я. Я прекрасно понимал, о чем он. — Ты спасал свою сестру.

— Каждый раз, — он закурил и опустился на пол. — Каждый раз, но… — он замотал головой, и в этом жесте было столько отчаяния, что хватило бы, чтобы разрушить целый город.

— Поговори с ней, Эрик! — Просил я.

— С кем?

— С Элис. Расскажи ей! Она поймет, я знаю, она же моя дочь!

— Рассказать? — Удивлению не было предела. — Фрэнк! Рассказать что? Что я застрелил своего отца, а перед этим трахнул свою младшую сестру? Это рассказать?

— Эрик, ты же знаешь, что все не так…

— Все так, Фрэнк. Все именно так и есть. И всегда было. Именно так.

— Эрик, ты же умный парень, ты же все понимаешь… — говорил я, но он, кажется, не слышал меня.

— Дженни ничего не помнит. Представляешь? — Он снова посмотрел на меня, переводя взгляд с потолка. — Она ни фига не помнит!

— Ты был у них? — Я не мог поверить.

— Да, — кивнул он.

— Ты говорил со своей матерью?

— Угу, — промычал он и продолжил. — Дженни все забыла. Она даже меня не узнала. Как будто меня и не было в ее жизни. Как будто для нее ничего не было. Она очень красивая… Такая хорошая…

— Как и ты…

— Нет, — ответил он и смахнул ладонью слезу. — Зачем ты пришел, Миллер?

Меня снова разрывали жалость и сочувствие к этому парню. Я будто бы увидел опять того маленького мальчика, испуганного, загнанного в угол своими собственными мыслями. Впрочем, это были даже не его мысли. Жестокий, извращенный до неузнаваемости, мир вложил эти мысли в его маленькую голову, и теперь мальчику предстояло как-то жить со всем этим. И он жил. Он дожил до двадцати семи лет, и — не скрою — я был удивлен.

— Эрик, — в очередной раз начал я. — Ты можешь хоть на секунду представить, что на самом деле все не так, как у тебя в голове? Что на самом деле мир не такой, каким ты его видишь? Что люди не такие? Ты сам не такой?

— Ты же знаешь ответ на этот вопрос, Фрэнк.

— А ты?

— Могу, — тихо ответил он. — Но тогда все становится еще более запутанным и непонятным, и я теряю ощущение реальности. Если я начинаю думать об этом, все путается, и я уже не могу отличить одно от другого, — он был так откровенен со мной. Наверное, сейчас, как никогда раньше. — Мне проще не думать.

— Скажи мне только одно, Эрик. Ответь на один-единственный вопрос. Только честно, — я сделал паузу. — Ты любишь мою дочь?

— Фрэнк, — почти не задумываясь, начал Стоун, опустив глаза. — Я никогда не позволил бы никому причинить ей боль.

Он сказал это медленно, почти по слогам.

— Но ты сам причиняешь ей боль!

— Я не имел права даже приближаться к ней. Так что, я просто исправляю свои ошибки, — меня вновь пронизывал его серо-зеленый взгляд. — Лучше уж так, пока еще не поздно.

— А что если уже поздно, Эрик? Она сидит третий день и без перерыва рыдает, потому что парень бросил ее сразу после того, как они первый раз занимались любовью! — Я повысил голос. — Ты знаешь, как это больно!

— Я не хотел, — оправдывался Стоун. — Я бы никогда не прикоснулся к ней… в этом смысле… Я бы никогда…

— Да о чем ты говоришь! Все не так, мать твою, как ты себе придумал!

— Да все именно так! — Уже кричал мне в ответ Эрик. — Все именно так, Фрэнк! Не делай вид, будто ты не понимаешь, о чем я! Не делай вид, будто ты ничего обо мне не знаешь! И не надо говорить мне тут про любовь! Черт! Зачем ты пришел?! Ненавижу тебя, Миллер! Почему ты всегда лезешь в мою жизнь!

— Потому что, парень, ты влез в мою, — отрезал я.

Я не знаю, о чем думал в тот момент Эрик. У меня в голове словно в быстрой перемотке проносились последние события. Все неслось с удивительной скоростью и остановилось в больнице, куда вошла моя дочь и сказала, что прямо сейчас у нее есть деньги на операцию для мамы. Черт бы побрал этого Эрика Стоуна! Он спас жизнь не только моей дочери, он спас жизнь моей жене, а значит, сохранил каким-то образом и мою собственную.

— Ведь это ты дал денег на операцию Элизабет, — в полголоса заговорил я. — Скажи, если бы ты знал, что она моя жена, стал бы помогать?

Он посмотрел на меня, как будто я только что обвинил его в убийстве Кеннеди, и сказал разочаровано:

— Ты совсем свихнулся, Фрэнк, со своим психоанализом.

— Это же не имело ничего общего с твоей сестрой. Это же ты сделал не для себя. Ты сделал это для Элис. Эрик, подумай о ней, прошу!

— Я уезжаю, Миллер, — он пропустил мою последнюю тираду мимо ушей.

— Господи! Как же пробиться к тебе, Стоун?! — У меня опускались руки.

— Не говори ей ничего, — снова тихо сказал он. — Пусть лучше не знает. Хоть в ее глазах я останусь не таким…

Он не договорил, презрительно поморщился, взял сумку и повернулся к двери — там, вся в слезах, стояла Элис. Я только заметил ее, и понятия не имел, что именно она могла слышать. Было наивно надеяться, что Элизабет сможет удержать ее. Эрик встретился взглядом с моей дочерью и в тот же миг застыл как вкопанный.

— Может, мне кто-нибудь объяснит, что, черт возьми, происходит! — Вытирая слезы, всхлипывая, заявила она.

— Фрэнк расскажет, — тихо ответил Эрик, опустил глаза и хотел было выйти, но Элис преградила ему дорогу.

— Я хочу, чтобы ты рассказал! Чтобы вы оба рассказали! — Она была категорична и непреклонна.

— Поверь, ты не захочешь слушать мою версию, — он повторил попытку выйти, но Элис все еще стояла в дверях.

— Джон! Пожалуйста! — Она разрыдалась и крепко обняла Стоуна. — Не уходи так! Иди, если хочешь, но хотя бы объясни, в чем дело.

Эрик стоял на пороге, подняв голову к потолку. Я видел, что объятья моей дочери были для него слишком тяжелы.

— Джон, прошу тебя! Просто объясни мне! Просто поговори со мной! — Продолжала умолять Элис. — Я люблю тебя, Джон! Люблю больше жизни! Слышишь! Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречала! Ты самый лучший…

Я видел, как пальцы Эрика разжались, и сумка глухо упала на пол. Я понял, что моя дочь запустила механизм, приводящий в действие бомбу под названием Эрик Стоун. И я знал, что это необратимо, что уже ничего нельзя остановить, что сейчас он выложит перед ней все карты. Мне хотелось только пригнуться, чтобы не зацепило осколком. Я чувствовал, что сейчас у моей дочери разобьется сердце, но не мог даже двинуться с места.

— Элис, — твердо начал Эрик, и в глазах его снова заискрилась та ярость и ненависть, которую я хорошо помнил еще по клинике Святого Иуды. — Ты не знаешь меня. Ты ничего обо мне не знаешь! — С каждой фразой голос Эрика становился все громче. — Ты даже не знаешь моего имени!

— Так расскажи мне!

— Рассказать? Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе?! Меня зовут Эрик Стоун. В четырнадцать лет я убил своего отца. Я просто подошел и застрелил этого ублюдка в упор. Двумя годами ранее я изнасиловал свою сестру. Я прекрасный человек?! Ты так считаешь? Ты хочешь рассказать мне про любовь, Элис?! Не надо! Не надо мне говорить про свои чувства! Ты не знаешь меня! Ни хрена не знаешь! Ты не знаешь, как каждую неделю эти ублюдки издевались надо мной! Ты не знаешь, что, когда отец трахал меня, он брал меня за волосы, чтобы я видел в зеркале свое отражение! И он повторял мне, что я кусок дерьма, что я маленький, мерзкий, уродливый сукин сын! Что я неполноценный выродок, мразь! — Из глаз Эрика ручьями лились слезы. — А тут приходишь ты, вся такая хорошая, умная и говоришь, что я, мать твою, прекрасный человек! — Он резко замолчал, вытер слезы, поднял сумку и отодвинул Элис в сторону — Выпусти меня! Дай пройти!

Элис, буквально расстрелянная речью Стоуна, закрыла лицо руками, в бессилии сползла по стене и зарыдала. Я подошел и присел рядом. Всё произошло так быстро, но мне показалось, последние минуты тянулись целую вечность. Я гладил Элис по голове, пытаясь успокоить.

— Это правда? — Задыхаясь от слез, спросила она. — Папа, скажи, этого же не может быть! Зачем он так говорит?

Я не знал, что ответить ей. Соврать было бы неправильно, сказать правду — значило добить ее.

— Почему он так со мной? — Продолжала рыдать она. — Почему он так говорит о себе? Ну не молчи же ты! Это всё правда? Ты всё это знал? Папа!

Я кивнул.

— Но я не знал, что Эрик Стоун — это Джон Салливан, твой Джон…

— Ну и что! — Она неожиданно взбодрилась и начала даже вытирать слезы, что, впрочем, было бесполезно, они продолжали течь с новой силой. — Ну и что! Даже если это всё правда, я знаю, какой он на самом деле! Мне все равно, как его зовут!

Она вскочила и побежала вниз по лестнице. Я бросился за ней. Я не думал, что она сможет догнать Эрика, но у его машины спустило колесо, и теперь Стоун злобно колотил ногой свой «Форд». Увидев его, я подумал, что мне следовало проколоть ему все колеса перед тем, как подняться, но какой-то уличный хулиган сделал это за меня. Все-таки и от хулиганов бывает толк.

— Джон! — Крикнула Элис, едва заметив Стоуна на тротуаре, и побежала к нему через дорогу.

Эрик смотрел на нее. В его взгляде все еще было много ярости.

Все происходило так стремительно, но доли секунды растянулись для меня и для всех нас в минуты и даже часы. Элис бежала через дорогу, не замечая движущихся машин. Вдруг меня оглушил автомобильный сигнал, такой громкий, что от его звука зазвенело в ушах. Я посмотрел на Элис, на Эрика — глаза его были широко открыты, ярость в них сменилась ужасом и паникой. Только потом раздался разрывающий время и пространство визг тормозов, и я увидел несущийся прямо на мою дочь красный внедорожник. Автомобиль остановился в сантиметре от Элис, и вместе с ним замерло все вокруг. Как будто кто-то нажал на паузу. Секунда, показавшаяся вечностью. Секунда, изменившая наши жизни. Секунда, расставившая все на свои места. Я выдохнул, и время пошло снова, словно дефибриллятором запустили сердечный клапан.

Водитель красного «Джипа» вышел из машины и бегал теперь вокруг моей дочери, которая так и осталась стоять посередине дороги. Она смотрела на испуганного мужчину и как будто не совсем понимала, что произошло. Эрик на противоположной стороне улицы сидел прямо на асфальте, в бессилии облокотившись о крыло своей машины. Он смотрел на Элис, прикрыв рот ладонью. Я был на другой стороне и тоже не мог пошевелиться. Первой из ступора вышла моя дочь. Не обращая внимания на ошалевшего водителя, прыгающего вокруг нее с вопросами, она подошла к Эрику и опустилась рядом с ним на колени. Он все еще продолжал смотреть на дорогу, где пару секунд назад стояла Элис.

— Я не дам тебе уйти, Джон, — сказала она. — Даже не пытайся теперь.

Эрик повернулся к ней. Он, кажется, не очень понимал, что происходит. Он снова посмотрел на то место, где все еще стоял, разведя руки в стороны, растерянный водитель красного внедорожника. Потом опять повернулся к Элис.

— Ты могла погибнуть, — тихо произнес он.

— Я люблю тебя, Джон, — сказала моя дочь и обняла Эрика.

Часть вторая Оправданная жестокость

And you become a monster

So the monster will not break you.

«U2»

Глава первая

Джон Салливан

1.

Я подумал, что самый верный способ вылезти из дерьма — попробовать вытащить кого-то еще. Я подумал, что если попытаюсь помочь кому-то такому же как я, то, возможно, смогу разобраться и в себе. Впрочем, возможно, все это окажется бесполезным.

После того как мы стали жить с Элис, я много читал. Я читал много книг по психологии и клинической психиатрии. Я читал учебники и научную литературу. Но, по большому счету, не находил там ничего, что мне не было бы уже известно. То есть, я не находил там ничего, что могло бы мне помочь.

Элис часто заставала меня за чтением. Я мог даже уснуть с книгой. Но как бы там ни было, это ни на дюйм не приближало меня к понимаю самого себя. Вернее, это не приближало меня к пониманию того, что мне с собой делать. Я изо всех сил старался быть нормальным. Я старался не ради себя, ради Элис.

Вечером она возвращается с работы и снова застает меня уснувшим с открытой книгой.

— Джон, — вполголоса говорит она, касаясь моей руки. — Ты опять уснул за учебниками?

— Да, кажется, — отвечаю, стараясь освободиться от все еще окутывающего меня сна.

— Ты в порядке? — спрашивает она, видимо, заметив учащенное дыхание и панику в моем взгляде. — Опять плохие сны?

Я едва заметно киваю, поднимаюсь и иду в ванную.

Я плохо сплю. Я плохо спал всегда, сколько себя помню. Всегда одни и те же кошмары. Элис называет их «плохие сны», но это настоящие кошмары. За столько лет я немного привык к ним, но все же каждый раз они заставляют меня снова и снова проходить через все, что со мной было.

— Сделать тебе кофе или чай? — Элис подходит ко мне сзади, и вот я уже вижу ее отражение в зеркале рядом со своим.

Она очень красивая. Длинные каштановые волосы собраны в хвост. Кожа буквально сияет от света лампы. Большие карие глаза, губы застыли в едва заметной улыбке. Она обнимает меня, и мне приходится делать над собой невероятное усилие. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы преодолеть растущее напряжение. Я так до сих пор и не могу избавиться от этого чувства, хотя мы живем вместе уже почти целый год. Каждый раз, когда она обнимает меня, мне становится не по себе. И каждый раз я гоню от себя мысли, которые приносят это чувство. Я стараюсь быть нормальным. Я изо всех сил стараюсь быть нормальным, но это не так просто, как может показаться. Для меня это совсем не просто.

Элис многое знает обо мне. Она знает обо мне больше, чем кто-либо другой. Она знает обо мне даже больше, чем ее отец Фрэнк Миллер. Но она все равно знает лишь ничтожно малую часть. Всего ей знать просто не надо. Всего знать она бы не смогла. Она бы просто не выдержала.

— Да, сделай мне кофе, пожалуйста, — отвечаю, стараясь не смотреть на наше отражение в зеркале, и целую Элис в щеку.

И это тоже требует от меня немалых усилий. Целовать Элис. Каждый раз я должен убедить себя, что имею на это право, и каждый раз это дается мне с большим трудом. Но я знаю, что должен целовать ее, потому что это нормально. Потому что это правильно, целовать человека, которого любишь. Хотя, я не знаю, люблю ли ее. Судя по всему, чувство, которое я испытываю, именно так и называется. Но мне трудно это понять. Я прочел десятки книг по психологии, но мне все еще трудно разобраться в определениях.

Мое восприятие мира сильно отличается от общепринятого. Мое сознание прочно связано с памятью, и это препятствует адекватной оценки реальности. Я знаю это и пытаюсь с этим бороться. Мы часто говорим об этом с Фрэнком. Мы часто встречаемся у него дома или где-нибудь в кафе. Вся моя жизнь — один сплошной сеанс психоанализа. Даже когда я один, это не прекращается. Даже когда я один, я пытаюсь во всем разобраться, пытаюсь разложить все по полочкам и стараюсь быть нормальным. Фрэнк и Элис говорят, у меня неплохо выходит. Но по мне, так, я не сдвинулся еще ни на шаг. Они говорят, что если я каждый день буду стараться, если каждый день буду заставлять себя, то вскоре это войдет в привычку. Однако прошел уже почти год, а мне все еще приходится прилагать невероятные усилия, чтобы поцеловать Элис. Каждый раз, перед тем как лечь с ней в постель, мне приходится бороться с чувством вины и со своими воспоминаниями. Мне приходится бороться с четырнадцатилетним мальчиком, который убил своего отца. И честно говоря, не могу сказать, что я выигрываю эти сражения. Чаще всего, я просто закрываю глаза. Чаще всего я просто стараюсь не смотреть на свое отражение. Я думаю, может быть, это поможет.

С кухни доносится аромат только что сваренного кофе. Я захожу, и Элис ставит на стол две чашки.

— Как дела на работе? — спрашиваю я.

— Как всегда, с переменным успехом, — улыбается она. — А у тебя, Джон?

— Все в порядке.

Так мы живем много дней. Так проходит много вечеров, пока однажды я не принимаю решение больше не отворачиваться. Вернее, я решаю, что, раз уж так и не научился смотреть на самого себя без презрения и ненависти, так попробую смотреть на других. На других, таких же как я, таких же, как тот мальчик, с которым я никак не могу справиться. Я решаю, что если стану помогать другим, то и сам смогу выбраться из этого кошмара.

— Как твои пациенты? — спрашиваю.

— Как всегда, — Элис устало улыбается. — В последнее время много трудностей.

— Я бы хотел помочь, если это возможно.

— Джон! — усталость моментально сменяется радостью и воодушевлением. — Ты серьезно? Ты все-таки решился?

Я понимаю, что в мои слова трудно поверить. Элис неоднократно предлагала мне работать в их реабилитационном центре для детей и подростков. Она говорила, что у меня намного больше шансов достучаться до пациентов, чем у всей команды психологов, врачей и юристов, работающих там.

— Думаю, я мог бы попробовать, — отвечаю. — Только у меня ведь нет образования. Как отреагирует твое начальство?

— Я много рассказывала о тебе, — все-таки ее улыбка просто великолепна! — Они будут очень рады, если ты возьмешься помочь.

— И что же ты рассказывала? — мне не удается скрыть сарказм. Мне даже не удается перевести его в иронию.

— Что ты замечательный человек, — она перегибается через стол и целует меня в губы. — И что у тебя большой опыт.

— Да уж, с кем бы поделиться этим опытом.

Мне неприятно говорить об этом. Мне неприятно вспоминать о своем опыте. Мне неприятно, когда Элис называет меня «замечательным человеком». Потому что я знаю, что это не так. Мне кажется, она обманывает меня. Мне до сих пор кажется, что она лукавит, называя меня «замечательным». Но я стараюсь гнать от себя эти мысли. Я стараюсь верить ей во всем. Я стараюсь быть нормальным.

— Ну перестань, Джон! — Элис выходит из-за стола и обнимает меня. — Все же хорошо.

— Прости, — вздыхаю.

Мы возвращаемся в комнату. На кровати лежит открытая книга, с которой я уснул. Элис берет ее и переворачивает, чтобы увидеть обложку. «Клиническая психология. Посттравматический синдром. Причины и следствия. Автор: профессор У. В. Скотт».

— Это довольно редкая книга! — восклицает Элис. — Где ты ее взял?

— Твой отец дал.

— И как тебе?

— Никак, — я пожимаю плечами. — Ничего нового.

— Послушай, у нас есть один мальчик…

Элис начинает снова говорить о своей работе. Она всегда знает, когда надо менять тему.

Мне легко с ней. Зная о самых скрытых уголках моей души, она никогда не старается копаться в них. Она никогда не рвется в закрытые двери, хотя почти все мои двери так и остаются закрытыми. Все мои двери наглухо заколочены. Элис, она замечательная, она не идет напролом и не долбит по моим стенам кувалдой. Впрочем, этим занимается Фрэнк. Он не оставляет меня в покое. Весь этот год мы часто встречаемся и много разговариваем. Он подсовывает мне книги и журналы по психологии, а потом пытается обсуждать их со мной. У него не всегда выходит, но он не отступает. Иногда мы ругаемся. Вернее, иногда я просто начинаю кричать на него и посылаю ко всем чертям. Но и тогда он не сдается. Иногда после наших встреч я возвращаюсь домой совершенно разбитым и раздавленным. И тогда Элис — моя спасительная гавань. Она всегда моя спасительная гавань. Она не стремится погрузиться в мой шторм. Она ждет на берегу. Но я знаю, что никто не понимает меня лучше, чем она. И никто не знает обо мне больше, чем она. Она знает даже то, что неизвестно ее отцу, потому что только она находится рядом, когда я просыпаюсь почти каждую ночь от кошмаров. Только она видит, как тогда у меня трясутся руки. Только она чувствует, как учащается мой пульс, как тяжело мне становится дышать. Она знает обо мне очень много. Она знает о самых темных сторонах моего прошлого. Но она никогда не лезет мне в душу. Мне иногда кажется, что они с Фрэнком просто поделили обязанности. Ну и бог с ними! Я же говорю, вся моя жизнь — это сплошной сеанс психоанализа.

— Так вот, этот мальчик, — продолжает Элис. — Джошуа, ему тринадцать лет. Он ни с кем не разговаривает, даже с другими ребятами. Его мама привезла к нам. Она очень обеспокоена тем, что происходит с ее сыном. У него на теле постоянно появляются синяки и ссадины, но так как он ничего не рассказывает, она не знает, откуда они. Скорее всего, его бьют старшеклассники, но это надо еще доказать, — Элис делает паузу и смотрит на меня. — Я подумала, может, ты попробуешь с ним поговорить?

— У тебя есть его карта?

— Да, — она достает из своей холщовой сумки большую папку и протягивает мне.

Я начинаю читать, хотя то, что я читаю, не имеет значения. От того, что я читаю, нет никакой пользы. Как не было никакой пользы и от того, что когда-то читал Фрэнк Миллер в моей карте.

Джошуа Кеннет, тринадцать лет. Попал в центр по настоянию своей матери, Патриции Кеннет. На теле обнаружены синяки и множественные ожоги, похожие на те, которые остаются от сигарет. Такие ожоги обнаружены на руках, на животе и на спине. Патриция Кеннет воспитывает ребенка одна с тех пор, как ее муж, отец Джошуа, пять лет назад погиб в автомобильной катастрофе. С тех пор, по ее словам, мальчик стал очень замкнутым. На фоне гибели отца у Джошуа развилась сильная депрессия и немотивированная агрессия. Посттравматический синдром, одним словом. Какое же удобное слово они придумали, чтобы обозначать любое отклонение от нормы! Что бы с вами ни происходило, посттравматический синдром будет самым подходящим диагнозом. По крайней мере, на первое время, пока они не разберутся, в чем суть. Но как же им разобраться, если вы ничего не говорите!

Как утверждает Патриция Кеннет, у Джошуа не складываются отношения с одноклассниками и другими ребятами в школе. Учителя часто жалуются на его агрессивное поведение. Поэтому они резонно предполагают, что синяки и ожоги — следствия стычек со старшеклассниками.

Помню, когда меня арестовали, тоже предположили, что мои синяки были следствием драк со сверстниками. Это очень удобное предположение, особенно, если ты его не опровергаешь. Еще можно предположить, что ты упал с лестницы. Это кажется абсолютным бредом, но и до этого доходит. Это очень удобно. Это даже удобнее, чем посттравматический синдром.

Мальчики всегда дерутся, так уж устроен мир. Прекрасная фраза! Это сказала женщина, которая пыталась говорить со мной после того, как я выстрелил в своего отца. Она была уже третья или четвертая — не помню. Синяки тогда почти зажили, и она записала в карточке, что я, скорее всего, часто дрался с мальчишками на улице, что являлось проявлением моей немотивированной агрессии. Если почитать записи в моей карте, сделанные до того, как появился Миллер, то я был очень агрессивным ребенком. Я был просто монстром.

Я сижу на полу, изучая карту Джошуа Кеннета. Я стараюсь читать очень внимательно, но в этом нет особого толку, потому что диагнозы стандартны и почти дословно повторяют целые абзацы из учебников и энциклопедий. Джош милый мальчишка, судя по фотографиям.

— Что ты думаешь? — спрашивает Элис, увидев, что я закончил и отложил карту в сторону.

Я молчу некоторое время.

— Знаешь, — начинаю. — Я не очень-то верю во все эти истории со старшеклассниками. Это все чушь!

— Возможно. Так ты попробуешь поговорить с ним?

— Да. Могу завтра.

— Это было бы здорово!

2.

Джошуа Кеннет. Ты, кажется, неплохой парень, но как же с тобой говорить! Я вхожу в палату, где на кровати сидит Джош. Я сказал, что не хочу говорить с ним в специальной комнате, предназначенной для таких встреч. Я сказал, что обстановка будет напрягать Джоша. На самом деле, эти комнаты для бесед с психологами, со светлыми стенами и зеркальными стеклами, очень напрягают меня самого. Я слишком много времени провел в таких комнатах, и мне не хочется возвращаться туда ни на минуту.

— Привет, Джош! Меня зовут Джон, — говорю я, как только за мной закрывается дверь. — Можно называть тебя Джош?

Он поднимает на меня глаза и молчит.

— Так можно? — продолжаю я. — Кивни, если да.

Он едва заметно кивает. Я пододвигаю стул, разворачиваю его спинкой вперед и сажусь. Я складываю руки на спинке и наблюдаю за парнем. Он смотрит себе под ноги. Он не поднимает глаз. Его губы плотно сжаты. Он нервно перебирает пальцами и периодически кусает ногти. О да, Джош, давай-ка расскажем им веселую историю о том, как ты дерешься с мальчишками!

— Так ты, говорят, большой драчун, Джош, — начинаю я.

Он не поднимает головы.

— Как же ты дерешься, если кулаки у тебя не сбиты?

Он не поднимает головы, но уже смотрит на меня исподлобья.

— С кем же ты дерешься, Джош, если у тебя такое чистое лицо?

Он поднимает голову и смотрит теперь прямо на меня. В его глазах нет ничего, кроме страха.

— Знаешь, когда дерутся, обычно бьют по лицу. Даже когда очень хорошо дерутся, на лице остаются синяки и ссадины. Жаль, что твоя мама, кажется, об этом не знает.

— Моя мама тут ни при чем, — вдруг отвечает Джошуа.

— Ну конечно, ни при чем, — я смотрю на него. — А кто при чем? Кто же тогда, Джош, ведь вы живете вдвоем? Твой папа умер, и ты теперь единственный ее защитник, так ведь?

Он не сводит с меня глаз и сильнее сжимает зубы. Мне кажется, к этому моменту я уже точно знаю, что происходит с этим мальчиком. Не потому, что я прочел все эти книги, а потому что, как говорит Элис, «у меня большой опыт».

— Давай-ка я расскажу тебе, как все обстоит на самом деле, Джош, а ты поправишь меня, если я что-то забуду. Хорошо?

Он молчит и продолжает сверлить меня взглядом. Я знаю, парень, что больше всего на свете ты хочешь, чтобы я ушел. Или, по крайней мере, заткнулся. Но я просто расскажу тебе историю, и, может быть, окажусь не прав.

— У твоей мамы есть друг. Уже давно. Думаю, несколько лет. Могу поспорить, вы не очень с ним ладите, Джош. Могу поспорить, он часто говорит тебе, что если ты расскажешь маме, что вы с ним поругались, она очень расстроится. Он говорит, что убьет тебя, если ты кому-нибудь расскажешь. И еще, наверное, он говорит, что если ты станешь жаловаться, то твоей маме будет очень больно. Наверное, он имеет в виду не душевную боль. Он бьет тебя, Джош. Каждый раз, когда ты говоришь, чтобы он убирался. Каждый раз, когда ты говоришь, чтобы он оставил вас в покое. А почему ты так хочешь, чтобы он убрался?

Парень едва держится. Из глаз вот-вот хлынут слезы. Больше всего на свете он сейчас хочет, чтобы я заткнулся. Но я продолжаю.

— Когда мама спрашивает, откуда у тебя синяки, ты говоришь, что подрался в школе. Или нет, Джош, ты чаще всего ничего не говоришь. Потому что если ты скажешь, этот парень

будет бить и твою маму. Так он тебе говорит, Джош? Просто скажи, если я ошибаюсь. Скажи, если я не прав, и я уйду.

Он уже плачет и медленно кивает головой.

— И что думаешь со всем этим делать? — спрашиваю.

— Только не говорите ничего маме, — умоляет он. — Я сам разберусь с ним.

— Конечно, Джош, разберешься, — отвечаю. — Ты же уже взрослый.

Я снова делаю паузу.

— Так значит, я прав? Не хочешь меня поправить, Джош?

Он отрицательно мотает головой.

Когда я выхожу из палаты, говорю, что хочу поговорить с мамой Джошуа. Я говорю, что сейчас же хочу позвонить этой Патриции Кеннет и поговорить с ней. Вернее, я хочу ее просто убить, но я не могу сказать так людям, работающим в центре.

Она отвечает, что не сможет приехать сегодня. Она говорит, что у нее много работы. В конце концов, она соглашается приехать на следующий день.

— Что случилось, мистер Салливан? — очень обеспокоено спрашивает она, когда дверь кабинета, где мы разговариваем, закрывается.

— Зачем ты его сюда привела?

— Я не понимаю, о чем вы, — она растеряна.

Ей, наверное, лет тридцать. Но это не имеет значения — я все равно не собираюсь разговаривать с ней светским тоном доброго доктора. Я не доктор, и я уже достаточно сильно ненавижу эту стерву.

— О том, что не надо вешать мне лапшу на уши и говорить, что ты не знаешь, откуда у твоего сына синяки!

— Извините, мистер Салливан, — отвечает она. — Но мне кажется, вам стоит следить за своим тоном.

— А мне кажется, это тебе стоит следить за своими мужиками!

— Да как вы смеете! — она встает и хочет выйти, но я усаживаю ее на место.

В этой комнате нет наблюдения, поэтому я чувствую себя вполне спокойно.

— Слушай, — я не могу разговаривать с ней вежливо. Я даже не могу обращаться к ней по имени. Наверное, это все моя немотивированная агрессия. — Не рассказывай мне, что ты не в курсе, как твой мужик бьет твоего сына! Я никогда не поверю, что ты такая глупая овца и ни разу этого не замечала! Какого черта ты не заявишь на него в полицию?

— Вы ничего не понимаете! — Оправдывается она.

— Я понимаю, что ты, мать твою, привезла сюда сына, чтобы без оглядки на совесть продолжать трахаться со своим ухажером!

Я достаю из кармана телефон и протягиваю ей.

— Звони в полицию! Звони прямо сейчас!

Она начинает плакать. Плечи ее содрогаются. Она шмыгает носом и мотает головой.

— Ты должна завить на него в полицию! — говорю я. — И пока ты этого не сделаешь, ты не выйдешь отсюда!

— Нет! — сквозь слезы мямлит она. — Вы не знаете, что он за человек! Я привезла Джоша сюда, чтобы уберечь его. Вы не представляете, на что он способен!

— Так звони в полицию, и пусть его арестуют!

Она мотает головой. Она не хочет звонить. Она напугана до смерти. Я набираю номер и протягиваю ей телефон.

— Заяви на него в полицию, мать твою! Скажи им, что он бьет твоего сына!

— Он бьет и меня тоже, — заикаясь от слез говорит она.

— На тебя мне наплевать, — я буквально вкладываю телефон ей в руку. — Скажи им, где он живет!

Диспетчер на том конце провода что-то говорит в трубку. Патриция плачет. Руки ее трясутся. Она отрицательно мотает головой.

— Давай! Это же твой сын, черт возьми! — я подношу ее руку, в которой она слабо сжимает телефон к ее уху.

Наконец, она сообщает диспетчеру, не сводя с меня глаз:

— Я бы хотела заявить в полицию. Я бы хотела заявить на своего… — она с трудом подбирает слова. — На мужчину, который издевается над моим сыном. Он постоянно избивает его и меня. Арестуйте его!

Она представляется, называет имя и адрес своего любовника и кладет трубку.

— Вот видишь, — говорю. — Все не так сложно. И не так страшно. А теперь ты очень быстро должна попасть в полицейский участок и написать заявление. Ты очень быстро должна найти хорошего адвоката. Надеюсь, ты меня поняла.

Она кивает. Я открываю дверь и выхожу. У дверей меня ждет Элис.

— У вас же есть хорошие адвокаты? — спрашиваю я.

— Да, Джон, конечно.

— Ей очень срочно нужен один из них, — я указываю на выходящую из комнаты Патрицию Кеннет. — Он сможет поехать с ней в полицию?

Эллис кивает. Она смотрит на заплаканную женщину, потом на меня, и ничего не понимает. Я говорю, что мне нужно поговорить с Джошуа и отправляюсь к нему в комнату.

Джош сидит на кровати и что-то теребит в руках.

— Привет, Джош, — опускаюсь перед ним на корточки. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — кивает он.

— Послушай меня, парень, — очень серьезно обращаюсь я к нему. — Раз ты уже взрослый, пришло время для тебя разобраться со всем. Ты должен будешь теперь помогать своей маме. От тебя очень многое теперь зависит, Джош.

Он непонимающе смотрит на меня, и я продолжаю.

— Ты должен будешь рассказать полиции и вашему адвокату все, что этот тип делал с тобой.

Джош отрицательно мотает головой. Он, кажется, в панике.

— И ты должен будешь потом сказать все это в суде.

Я беру его за плечи и слегка встряхиваю, чтобы он посмотрел на меня.

— Ты слышишь меня? Джош, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет. Я боюсь, — он плачет.

— Эй! — я заглядываю ему в глаза. — Парень, не плачь! Нельзя тебе сейчас плакать. Сейчас ты должен помочь своей маме. Она очень напугана. Ей страшно. Она боится этого типа. Но его уже арестовали, и теперь от вас двоих зависит, как надолго он сядет в тюрьму, — я стараюсь говорить очень медленно, чтобы он все понял. Я стараюсь успокоить его. — Ты должен рассказать все, как было, и уговорить маму сделать то же самое. Вы должны все рассказать. Джош, главное, не бойся. Если ты не будешь его бояться, он ничего вам не сделает.

Мальчик смотрит на меня, вытирает слезы и медленно кивает.

— Ты же говорил мне, что разберешься с ним, помнишь? Ты молодец, Джош. Ты молодец. Кроме тебя, у мамы никого больше нет. Ты должен быть смелым. Слышишь? Ты должен быть смелым и не бояться всяких подонков. Ты теперь можешь надолго засадить его в тюрьму. Только не бойся ничего.

— А он, правда, ничего не сделает маме? — спрашивает Джош.

— Правда, — отвечаю я. — Если только ты не будешь бояться и будешь защищать ее.

Еще какое-то время мы говорим. Мне надо убедить Джошуа, чтобы он не боялся. Мне надо убедить его рассказать все в суде. Ему только тринадцать лет, но он смелый парень. Я прошу его пообещать мне, что он сделает все, как я говорю. Я прошу его пообещать, что он все расскажет в суде и не будет больше плакать. Он кивает. Я говорю, что он должен довериться адвокату. Я говорю, что у них самый лучший адвокат в мире. Джош кивает. Я знаю, что он все понял. Я смотрю ему в глаза и понимаю, что он не подведет.

Вечером мы с Элис лежим в кровати и пьем джин-тоник.

— У тебя здорово получилось с этим мальчиком, — говорит она.

— Да, ерунда. Я даже ничего не сделал.

— Что ты сказал Патриции Кеннет, что заставило ее так быстро сорваться в полицию? Ты, по-моему, как-то грубо с ней разговаривал? — Элис смотрит на меня, прищурив глаза.

— По-другому она бы не поняла.

— Но так нельзя, ты же знаешь, Джон!

— Я не психолог, Элис. Я не профессионал, и у меня полно этой вашей немотивированной агрессии. Если хочешь, чтобы я помогал, дай мне делать так, как я хочу и, ради бога, не говори никому из своих боссов.

Она улыбается.

— Как тебе удалось так сразу разговорить этого парня? Наши специалисты бились с ним несколько дней.

— Потому что я не специалист. Тут не надо быть специалистом. Надо быть просто таким же как он. Когда я увидел его, сразу все понял.

— Как ты все понял? Откуда ты узнал, что она в курсе?

— Вы все странные. Психологи, я имею в виду. Вы странные и напрочь оторванные от реальности со своими книжками. Не надо иметь ученую степень, чтобы отличить, когда парень дрался, а когда его просто били. И надо быть круглым идиотом, чтобы думать, будто мать не в курсе того, что творится с ее ребенком. Мать всегда знает. То, что она не хочет в этом признаваться, это другой вопрос.

Элис внимательно слушает меня, а потом спрашивает.

— Джон, почему же они ничего не говорят? Почему они тогда молчат обо всех этих ужасах, если знают? — она, кажется, действительно не понимает. — Это же их родные дети! Почему они ничего не делают? Чего они так боятся?

— Боятся признаться себе, какие они суки.

— Это очень грубо, Джон.

— Это не грубо. Закон, полиция, эти ваши адвокаты и психологи, — все это чушь! — я говорю, глядя в потолок, не оборачиваясь к Элис. — Ты думаешь, она боялась, что он переломает ей кости? Или что он еще больше сигарет потушит о ее сына? Не смеши меня! Закон на их стороне, и она это знает. Но она уже много лет трахалась с этим козлом, закрывая глаза на синяки Джошуа. Она, может быть, даже получала удовольствие от того, что этот мужик с ней грубо обращался. Она плевать хотела на своего ребенка! Она думала только о себе и о своем удовольствии! Она думала, как бы ей не остаться без мужика! А потом вдруг она застает его за тем, как он бьет ее сына, — я делаю паузу и отпиваю глоток джина, — и ты думаешь, так просто потом посмотреть на себя в зеркало и сказать: «Какая же ты сука, Патриция»?

— Господи, Джон! — Элис прерывает мой поток. — То, что ты говоришь, просто ужасно!

— Да ладно тебе! — Я уже не на шутку завелся. — Моя мамочка даже в суде отказалась выступать, так ей не хотелось признавать, какой она была сукой. Она готова была отправить меня в тюрьму, подальше, только бы не видеть своего отражения в моих глазах. И эта Патриция Кеннет ни за что бы не решилась позвонить в полицию. Зато теперь, — я наконец поворачиваюсь к Элис. Она смотрит на меня, — теперь она из кожи вон вылезет, чтобы посадить этого ублюдка. Потому что если он не сядет, то точно убьет ее.

— Да, — говорит Элис, — психолог из тебя, конечно, не выйдет. Но ты, правда, всех их видишь насквозь. И дети, мне кажется, будут с тобой говорить.

Она гладит меня по щеке. Я знаю, что она хочет сказать. Я знаю, что она опасается это произносить, и поэтому я говорю за нее.

— Потому что я такой же как они. Я один из них. А психологам мы не доверяем. Особенно, если психологи верят всему, что написано в картах или всему, что говорят наши родители.

Элис наливает еще джин-тоника. Я думаю, что, наверное, и вправду, смогу помочь некоторым детям. Если я смогу отговорить кого-то от убийства собственного отца, это будет хорошо. Я думаю, что мне даже не обязательно изучать все эти карты и личные дела. Если глядя на ребенка, я увижу в нем себя, значит, буду знать, что с ним случилось. Правда, вы же можете отличить женатого человека по кольцу на пальце. Вы узнаете тех, кто сидел в тюрьме по тому, как они говорят. Вы узнаете проституток по тому, как они одеты. Так же и у детей, подвергающихся насилию в семье, есть много общего. Они все одинаковые. Мы все одинаковые. Я не знаю, как объяснить это. Наверное, это что-то в глазах и в том, как мы молчим, скрывая свои страшные тайны. Не надо быть психологом, чтобы понять. Надо просто быть таким же загнанным в угол и утопающим в своих кошмарах ребенком. Никто не вытащит тебя из дерьма быстрее, чем тот, кто сам по уши в дерьме.

3.

Так я стал помогать Элис и центру, в котором она работает. Так я стал помогать детям. Так я стал стараться помогать самому себе. Хотя о себе я думал в последнюю очередь. Больше всего мне хотелось, чтобы этим мальчишкам из-за страха и чувства вины не пришлось пройти через то, через что прошел я. Потому что кто-кто, а я прекрасно понимаю, что после такого нормальным ты уже никогда не станешь. Самое лучшее, что ты сможешь — это притворяться всю жизнь. Единственное, что тебе останется — это всегда блефовать и никогда не раскрывать свои карты, как бы высоки не были ставки.

Мне удавалось говорить с ними, с этими детьми. Они начинали говорить сами, стоило мне посмотреть им в глаза. Они понимали все гораздо лучше меня, потому что не были еще так глубоко в этом кошмаре. Все коллеги Элис удивлялись, как мне удается так легко заставлять их говорить. А я и не заставлял.

Помню одну девочку, Молли Нидл. Ей было всего восемь лет. В центр ее привела бабушка. Как только Молли появилась, стало понятно, что это непростая девочка. Она не только ни с кем не разговаривала, она категорически не позволяла никому дотрагиваться до себя. Медицинский осмотр был большой проблемой. Моли начинала кричать и впадала в истерику, когда к ней кто-то прикасался. Бабушка говорила, что Молли совсем недавно стала такой, может быть, около полугода назад. Да, это для них недавно. Полгода — это они называют недавно! Родители Молли были не самым лучшим примером достойной семьи. Они много пили, время от времени употребляли наркотики, время от времени лечились от наркозависимости.

Примерно через неделю после того, как Молли появилась в центре, Элис попросила меня помочь. Попробовать, потому что, как разговаривать с девочками, я совершенно не знал. С мальчишками для меня все было просто. А к девочкам я даже не знал, с какой стороны подступиться. Хотя с Молли для меня все было более или менее понятно. Я и сам долгое время не позволял никому дотрагиваться до себя. Когда меня арестовали и привезли в участок, мне было четырнадцать. Я воспринимал каждое прикосновение, особенно исходящее от мужчин, как угрозу.

И вот, я вхожу в комнату Молли. Она сидит на кровати, обернутая в одеяло с головы до ног и вся буквально трясется. Она смотрит на меня так, как будто я пришел убить ее. Она боится меня до смерти, и я не могу этого не чувствовать.

— Привет, Молли, — говорю я и медленно сажусь на стул.

Она молчит и смотрит на меня широко открытыми глазами, в которых я вижу только панику и ужас. Господи, я прекрасно знаю, что случилось с этой девочкой. Я прекрасно понимаю, что ее изнасиловал, либо ее папаша, либо кто-то из его дружков. Но никого из них никогда не посадят и не накажут, если Молли не начнет говорить. Я смотрю на нее и вспоминаю себя. Я молчал до тех пор, пока мне не исполнился двадцать один год. Да и то в этом заслуга только Фрэнка. Если бы он не начал копать так глубоко, я бы так ничего никому и не рассказал. Хотя, в моем случае, толку от этого оказалось не много.

— Привет, Молли, — повторяю. — Меня зовут Джон. Давай поговорим?

Она молчит и даже не смотрит на меня. Она уткнулась в одеяло и как будто погрузилась в свой мир.

— Молли, — я отодвигаю стул и опускаюсь на корточки перед кроватью, — как же мне с тобой говорить! Как же убедить тебя рассказать все! — Я как будто обращаюсь к самому себе.

Она молчит, а я продолжаю.

— Можешь не верить мне, Молли, но я понимаю тебя. Понимаю даже слишком хорошо. Только скажи, кто это сделал. Просто скажи, кто.

В этот момент Молли поднимает на меня свои огромные голубые глаза. В них застыли слезы. Она мотает головой и прячется под одеяло.

— Молли, — я глажу ее по голове, и она вздрагивает, — посмотри на меня! Просто посмотри!

Она опускает одеяло, и я снова вижу ее глаза, из которых текут слезы. Она вздрагивает и трясется. Она рыдает. У нее настоящая истерика. Она захлебывается и задыхается от собственных слез.

— Тихо, тихо, Молли, успокойся.

Я сажусь на кровать рядом с ней и крепко обнимаю. Сначала она дрожит и вырывается, но потом как будто замирает и продолжает рыдать, уткнувшись мне в плечо.

— Это твой папа сделал? — Спрашиваю.

Самое сложное — это произнести слово «папа». Самое сложное — называть этого ублюдка «папой». Молли отрицательно мотает головой.

— А кто? Ты знаешь его? Знаешь, кто он? Как его зовут?

Молли отрицательно мотает головой, потом снова поднимает на меня голубые, полные слез, глаза.

Я смотрю на нее и глажу по голове. Она больше не вырывается, не вздрагивает от моих прикосновений. Я не могу это объяснить, но она как будто доверяет мне. По крайней мере, она больше не боится меня. Я смотрю ей в глаза и понимаю. Я вдруг все понимаю.

— Молли, — я снова обнимаю ее. — Молли, это твой отец? Это он? Просто скажи.

Я готов заплакать вместе с этой девочкой. Я готов сейчас же разорвать ее папашу на куски. Во мне закипает ненависть. Я моментально вспоминаю свою сестру Дженни. Я вспоминаю, что делал мой отец, и меня переполняет гнев.

— Только не говори никому, — Молли шепчет мне на ухо. — Только не говори никому! Обещаешь?

— Да, — киваю я.

— Папа сказал, что это такая игра, — тихо говорит она мне на ухо. — Он сказал, что я никому не должна рассказывать. Он сказал, что, если расскажу кому-нибудь, то все вокруг будут думать, что я очень плохая девочка, — Она шмыгает носом и крепче вцепляется мне в шею. — Но мне было очень больно. Мне совсем не понравилось.

Она плачет. Она больше не может говорить.

— Все хорошо, Молли, — отвечаю я. — Все хорошо. Ты молодец. Успокойся. Не плачь.

Еще какое-то время мы сидим так на кровати, обнявшись. Моли рыдает, а я точно уже знаю, что буду делать. Я точно знаю, что эта девочка больше никому не расскажет об этом. И поэтому я точно знаю, что никакого суда не будет. В лучшем случае, Молли со временем все забудет, как Дженни. Лучше бы она забыла.

Я выхожу из комнаты. Я прошу Элис дать мне карту Молли.

— Ну как все прошло, Джон? — Спрашивает она.

— Никак, — отвечаю я. — Это ее папаша.

— Она сказала тебе?

— Да, но это ничего не значит, — я просматривая карту в поисках адреса. — Молли больше никому ничего не скажет.

Элис в замешательстве. Она видит, как я записываю адрес прямо у себя на ладони.

— Что ты собираешься делать, Джон?

— Ничего. Не волнуйся, — я беру ее за плечи и отодвигаю в сторону, чтобы пройти.

— Это не метод, Джон! — Она хватает меня за руку. — Что ты собираешься делать?

— Извини. Увидимся дома.

Возможно, Элис права. Возможно, это не метод, но ничего другого просто не приходит мне в голову. Я не чувствую ничего, кроме ненависти и гнева. Я вспоминаю свою сестру Дженни, и меня захлестывает чувство вины. Я всегда ненавидел себя за то, что позволял отцу делать это с нами. Я всегда ненавидел себя за тот страх, который заполнял все мое сознание. Я ненавидел себя за то, что не убил своего отца еще до того, как он впервые сделал это с моей сестрой.

Я прихожу по адресу из карты Молли. Это неблагополучный район. Здесь повсюду трейлеры. Я нахожу нужный. Я стучу в дверь. Никто не открывает. Я слышу внутри какие-то шорохи и стучу громче. У меня нет плана. Я ни о чем не думаю. Я даже не знаю, как выглядит этот тип.

Наконец, дверь открывается.

— Что вам надо? Кто вы такой? — спрашивает худощавый невысокий тип с усами и длинными волосами, убранными в хвост.

— Мне нужен мистер Нидл, — говорю.

— Это я, — отвечает он.

— Кевин Нидл? — Уточняю, хотя это совершенно не обязательно.

Он кивает, и я тут же, схватив за грудки, толкаю его внутрь. Он что-то кричит, возмущается и пытается сопротивляться. Но пока он успевает сообразить, что к чему, я бью его по лицу. Потом еще раз по ребрам и снова по его мерзкой физиономии. Он пытается что-то говорить, но я не даю ему шанса и бью еще раз.

— Ты грязный ублюдок! — Кричу я ему прямо в лицо. — Долбанный педофил!

Он пытается освободиться, но я крепко прижимаю его к старому дивану и продолжаю бить. Я уже ничего не говорю. Я просто бью его по лицу, по ребрам. Я бью его в живот, в пах. Он стонет. Он весь в крови. Его кровь у меня на руках, на одежде. Его кровь у меня на лице. Мне с трудом удается остановиться. Я опускаю руки и тяжело дышу.

— Чертов ублюдок! — Бросаю ему и вытираю его кровь со своего лица. — Если я еще хоть раз увижу тебя, если я встречу тебя на улице или где бы то ни было, я клянусь, я убью тебя! Ты понял?! Я спрашиваю, понял?!

Он кивает.

— Если ты, дрянь, не сдохнешь до того, как твоя дочь сможет рассказать, что ты с ней делал, я сделаю все, чтобы ты сел по полной программе!

Я замахиваюсь. Он пытается закрыть лицо рукой. Мне нелегко остановиться. Если бы я не сделал над собой таких усилий, я бы мог просто забить его до смерти. Но я пытаюсь взять себя в руки. В полицию он не пойдет — я знаю. В больницу тоже. Думаю, у него даже нет страховки. Я захожу в крошечную ванную, умываюсь, смываю кровь. Я ухожу и надеюсь, что он просто сдохнет в этой своей конуре.

Когда я возвращаюсь домой, Элис сидит на диване. Я вижу, как она взволнована. Она смотрит на мою забрызганную кровью рубашку.

— Джон, господи, где ты был? — В ее голосе паника.

— Все в порядке, — я целую ее и иду в ванную.

По дороге я снимаю с себя рубашку и бросаю ее у двери. Я стою под душем минут двадцать. Прохладная вода смывает с меня кровь, ненависть и гнев. Она смывает воспоминания моего детства, оставляя только их тени. Я глубоко дышу и стараюсь успокоиться. Я стараюсь не думать больше о том, что произошло сегодня. Я стараюсь не думать об этом подонке. Стараюсь не думать о Молли. Стараюсь не думать о своем отце и о своей сестре Дженни. Я понимаю, что не могу контролировать себя в такие моменты. Я понимаю, что чуть не убил этого ублюдка. Я глубоко дышу и постепенно успокаиваюсь.

Я надеваю спортивные штаны и майку, выхожу из ванной и говорю Элис, что, пожалуй, пробегусь немного.

— Может, поговорим, Джон? — Спрашивает она.

— Давай позже, — отвечаю я.

Я часто бегаю. Это помогает мне забыться. Помогает немного очистить голову. Помогает хоть на время избавиться от мыслей, которые разрывают меня.

Я бегу по асфальту. Бегу вдоль домов, магазинов и вечно спешащих куда-то людей. Я не смотрю на них. Я даже не обращаю на них внимания. Я бегу, и весь мир в этот момент подчинен только ритму моего дыхания. Городской гул заглушает музыка. У меня в ушах играет «Линкин Парк». Да, я уже давно не слушаю «Битлз». Наверное, с того самого момента, как моя жизнь превратилась в сплошной сеанс психоанализа. Моя жизнь превратилась в индивидуальную терапию. И у меня теперь два личных доктора: Элис и ее отец Фрэнк Миллер. Я бегу, и мои движения сливаются с дыханием и музыкой. Я могу бежать очень долго. Я должен бежать, чтобы освободиться от мыслей. Я бегу и думаю о том типе, которого чуть не убил сегодня. Я бегу и думаю о маленькой Молли. Я думаю о своей сестре Дженни, которую очень хочу снова увидеть. Я думаю о своей матери и о том, как ненавижу ее. Я думаю о своем отце, которого убил. Я думаю об Элис. Я думаю о мальчике в центре, которого, похоже, бьет отчим. Я думаю о другом мальчике, над которым жестоко издеваются старшеклассники. Я думаю о девочке, которую изнасиловал учитель литературы. Она не говорит об этом, но по некоторым фразам я могу сделать такой вывод. Я думаю о том, как же много таких детей. Я думаю, как же нас много. Я думаю, если бы мы объединились, если бы собрались все вместе, то никто никогда не посмел бы нас обидеть.

Я возвращаюсь домой, наверное, через час. На пороге я стягиваю пропитанную потом майку и снова иду в душ. Потом я падаю на кровать. Элис заходит в комнату и смотрит на меня, стоя у стены. Только не спрашивай меня ни о чем, думаю я, и она спрашивает:

— Где ты был?

— Бегал.

— Я имею в виду до этого.

— Какая разница. Иди ко мне, — я протягиваю ей руку.

— Джон! Ты же не сделал ничего плохого?

— Нет, — я мотаю головой и настойчивее протягиваю руку. — Ничего плохого. Иди ко мне.

Элис медленно подходит, берет меня за руку. Я притягиваю ее к себе, и вот она уже в постели вместе со мной.

— Джон, — не унимается она, — ты ведь не был у родителей Молли Нидл? Посмотри на меня и скажи, что ты не был у них, что ты не видел ее отца.

— Я не был у родителей Молли Нидл и я не видел ее отца.

— Ты не умеешь врать, Салливан! — Элис пытается отстраниться от меня, но я крепко сжимаю ее в объятиях и целую.

Я не хочу отвечать на ее вопросы. Я не хочу ничего слышать. Я не хочу даже думать. По крайней мере, до завтрашнего утра.

Я просыпаюсь утром от того, что Элис нежно гладит меня по голове. Этой ночью у меня не было кошмаров. Такое бывает нечасто. Увидев, что я открыл глаза, Элис проводит рукой по спине. Я напрягаюсь, но стараюсь этого не показывать. Я стараюсь доверять Элис. Она гладит меня по спине, потом по плечу. Она проводит кончиками пальцев по рисунку татуировки, которую я сделал около полугода назад. Потом Элис целует мою спину и шею.

— Пора на работу, — говорит она мне на ухо.

Элис встает с кровати, идет на кухню и заваривает кофе. Мы вместе завтракаем, и она убегает. Я говорю, что сегодня не буду в центре.

Как только Элис уходит, я звоню Тому и говорю, что сегодня не смогу появиться в автосервисе. Потом я набираю номер Фрэнка Миллера.

Глава вторая

Фрэнк Миллер

Утром мне позвонил Джон. Он спросил, есть ли у меня время, чтобы сегодня встретиться и поговорить. Я ответил: «Конечно», — и мы договорились на пять часов.

Джон Салливан отличный парень. Хотя мне все еще трудно называть его Джон. Мне кажется, это имя ему совершенно не идет. Но этому парню не особенно пришлось выбирать. Уже около года Джон живет с моей дочерью Элис, и, кажется, у них неплохо получается.

Джон по-прежнему работает в автосервисе Тома Нельсона. Только теперь это их общий бизнес. Они взяли небольшой кредит и развернули в своем гараже настоящий автомобильный рай. Эту идею Тому подсказал Джон, как только решил съехаться с Элис. Это было почти сразу после того, как Салливан чуть не сбежал из города. Но моей дочери удалось уговорить его остаться. Теперь на Джона и Тома работают пять человек. Однако, Салливан и сам не против повозиться с машинами, поэтому частенько торчит в мастерской. Не прошло и года, а бизнес уже приносит неплохие деньги. Что ж, я рад за этого парня. Как бы там ни было, он все это заслужил.

С недавнего времени Джон часто бывает в реабилитационном центре для детей и подростков, где работает моя дочь. Элис говорит, у него отлично получается ладить с пациентами. Но меня это не удивляет. За год Джон прочитал столько литературы по психологии и психиатрии, сколько среднестатистический студент, наверное, не прочитывает за все время своего обучения в университете. Хотя, если честно, не думаю, что Салливан так уж интересуется наукой. В этих книгах он отчаянно пытается найти выход. Джон человек с удивительно сильным характером. На моей практике он один из немногих, если не единственный, кто смог признать, что его картина мира искажена до неузнаваемости. Если говорить откровенно, то весь мир Джона Салливана буквально вывернут наизнанку, но в этом нет его вины.

Джон очень дорожит моей дочерью. Он бы мог сказать, что любит ее, если бы слово «любовь» для него что-то значило, если бы оно вообще существовало в его мире. Ради Элис Джон, собственно, и старается. Несмотря на свое искалеченное детство и вывороченную психику, Джон старается быть нормальным. Они с Элис часто бывают у нас в гостях. Моя жена полюбила Джона, да и я отношусь к нему с большой симпатией. Иногда он звонит и просит о встрече. И в эти моменты я знаю, ему очень тяжело. Он встречается и говорит со мной наедине, только когда ему совсем плохо, когда он начинает терять ощущение реальности. В такие дни мы много разговариваем. Я очень хочу помочь ему, но не как психоаналитик, а просто как человек. Я бы хотел сказать, что отношусь к Джону почти как к родному сыну, но, дело в том, что он никогда не примет меня в качестве отца. Ни меня, ни кого бы то ни было, потому что само слово «отец» для Джона Салливана означает кошмар.

Я подъехал к назначенному месту. Джон сидел за столиком в небольшом ресторанчике. Увидев мою машину через большое фасадное окно, он поспешил выйти.

— Давай поедем куда-нибудь, где никого нет, — предложил он.

Я видел, что он обеспокоен чем-то. Я чувствовал волнение в его голосе. Он сел в машину, и мы поехали в сторону старого порта. Джону нравилось это заброшенное место. Он любил гулять там один. Я знал это, потому что как-то он сам рассказал мне.

Пока мы ехали, я все пытался узнать, в чем дело.

— Как дела, Джон? — Спросил я.

— Ничего, Фрэнк. Как вы с Элизабет?

— Мы в порядке. Что с тобой?

— Как твоя работа? — Он отвечал вопросом на вопрос, как будто и не слышал моих слов.

— Да что там — ничего интересного! — Отмахнулся я. — Элис говорила, ты теперь, вроде как, работаешь у них в центре?

— Да, — Джон повернулся ко мне. — Ну, это не то чтобы работа.

— Элис говорит, у тебя неплохо получается.

— Наверное, — он снова уткнулся в окно.

Все оставшееся время в дороге Джон не сказал ни слова. Я попытался задать еще пару вопросов, но они так и остались висеть в воздухе.

Даже когда мы приехали и по старой асфальтовой дороге дошли до спуска к воде, Джон продолжал молчать. Какое-то время он стоял, глядя вдаль на реку. Ветер дул ему в лицо. Я стоял чуть в стороне и ждал. Я знал, что с этим парнем главное ждать. Надо было дать ему время.

— Фрэнк, — наконец начал Джон, не поворачиваясь ко мне, — мне кажется, я не смогу так больше.

— О чем ты? — Я подошел ближе и встал так, чтобы он видел меня.

— Мне кажется, я вот-вот сорвусь.

— Да объясни ты все толком! — Сказал я.

Тогда Салливан повернулся и, не сводя с меня своих глаз цвета хаки, объяснил.

— Мне кажется, Фрэнк, у меня ничего не получится. Я не смогу стать нормальным, как бы ни старался. Это все бесполезно, Фрэнк, — он снова посмотрел вдаль. — Я вчера чуть не убил человека.

— О чем ты говоришь?

— Я чуть не убил его. Я думал, что убью, и сам не знаю, как мне удалось остановиться. Я все бил и бил…

— Кого, Джон? Кого ты чуть не убил?

— Того парня, отца Молли, — он посмотрел на меня и понял, что я ничего не знаю ни о какой Молли.

Он рассказал мне историю этой девочки.

— У меня просто сорвало крышу, Фрэнк, — продолжал Джон. — Я смотрел на эту Молли Нидл, а видел перед собой только свою сестру Дженни. Ты понимаешь?

Я кивнул.

— Я был готов разорвать этого ублюдка! Я смотрел на него и видел только своего отца, который изнасиловал Дженни точно так же, как этот тип свою дочь. Я набросился на него и просто стал бить. Господи! Я сам себя испугался! Я просто не контролировал себя!

— Ты просто очень эмоционально отреагировал на все, Джон, — пытался успокоить я.

— А вдруг в следующий раз я кого-нибудь убью? — Он задумался на секунду. — Хотя эти сволочи заслуживают смерти. Но, боюсь, я могу просто свихнуться.

— Может, тебе не стоит пока заниматься с детьми? — Осторожно спросил я.

— Они говорят со мной, Фрэнк, — Джон снова смотрел мне в глаза. — Они только со мной и говорят. И я хочу им помочь. Но в каждой маленькой девочке я вижу только свою сестру. Только Дженни. И я думаю, что если буду защищать их, то смогу что-то исправить. Я думаю, что смогу исправить то, что я сделал…

Я прекрасно знал, что Джон винил себя во всем, что случилось с его сестрой. Он винил себя во всем, что их отец делал с ней. И хотя на самом деле, самому Джону пришлось гораздо хуже, он никак не мог простить себя за то, что происходило шестнадцать лет назад.

— Тебе не в чем себя винить, Джон! — Я попытался дотронуться до его плеча, но он одернул мою руку.

— Как это не в чем! — Он повысил голос. — Как это не в чем, Фрэнк! О чем ты говоришь! Я мог бы сразу пристрелить этого ублюдка и не ждать два года! Я мог бы послать его подальше…

— Да ты был напуган, Джон! — Я старался оставаться спокойным. — Ты был испуганным маленьким мальчиком! Как ты мог сопротивляться здоровому мужику!

— Не знаю, — он опустил голову. — Но я не должен был позволять ему прикасаться к ней.

Жизнь Джона Салливана была переломана у самого основания, но он совсем, казалось, не думал о себе. Как бы велика ни была его собственная боль, чувство вины затмевало все. Вернее, весь внутренний мир Джона Салливана (в прошлом Эрика Стоуна) был насквозь пропитан ядовитой смесью из боли и вины. Всю свою жизнь этот парень отчаянно старался исправить ошибки, которых он даже не совершал. Он старался исправить то, что сделали его родители.

— Расскажи мне о своей сестре, — наконец предложил я.

— Нет, — Джон мотал головой.

— Джон, в том, что случилось с вами, нет твоей вины. Пойми же ты это! Ты не виноват!

Он посмотрел на меня и опустился на широкий бетонный бордюр. Еще какое-то время он молчал. А я терпеливо ждал. Я знал, что это было стандартное затишье перед бурей. Мне и раньше приходилось выслушивать ужасные истории из прошлого Джона. Когда мы встречались, часто говорили об этом. Я слушал и старался убедить его, что все это можно пережить. Я к тому моменту знал о нем уже многое, но все равно я знал ничтожно малую часть его сломанной жизни. Однако о чем бы мы ни говорили, Джон никогда не рассказывал о своей сестре. С того нашего разговора в клинике Святого Иуды, перед его совершеннолетием, Джон больше никогда не говорил о том, что происходило между ним, его сестрой и их отцом. Он мог рассказывать мне о том, что было после, когда они уже жили вдвоем с этим подонком. Но никогда он не говорил ни о чем, что было как-то связано с его сестрой. И вот, думал я, пришел этот жуткий момент истины.

— Мне тяжело даже вспоминать это, Фрэнк, — заговорил Салливан. — Но я боюсь, что совсем свихнусь. С этого все началось. И я больше всего на свете хотел бы забыть это. Но я не могу. Это все как долбанное кино, которое кто-то снова и снова прокручивает в моей голове. И днем и ночью — одни и те же картинки. Я всюду вижу Дженни, только ее. В каждой из этих несчастных девочек. И я уже не могу отличить, где реальность, а где мои воспоминания… Все сливается.

— Как это произошло, Джон? — Спросил я. — Расскажи мне про свою сестру. Если ты не начнешь говорить, так и не сможешь разобраться.

Джон сидел молча, как будто всматриваясь куда-то. Наконец он начал говорить. Он говорил медленно, совсем не глядя на меня. Как будто рассказывал все это кому-то несуществующему.

— Первый раз, я помню, он привел нас в подвал. Он закрыл дверь и сказал, чтобы мы разделись. Дженни… Она сразу послушалась его, а я не решался и какое-то время медлил. Тогда он подошел и ударил меня по лицу. Он сказал, чтобы я немедленно раздевался. Мне было больно, и я подчинился. Потом он подошел к Дженни и… — голос Джона дрогнул. — изнасиловал ее. Она кричала и плакала. Господи, она кричала так громко! А этот ублюдок зажимал ей рот. Она была совсем маленькая — ей было десять. Потом он подошел ко мне и толкнул к ней. Он сказал, чтобы я сделал то же самое. Он сказал, чтобы я тоже сделал это, понимаешь? Он сказал, что только показал мне, что я должен делать. Я замотал головой. Я не хотел делать этого, и тогда он снова ударил меня. Он сказал, что забьет нас до смерти, если я не буду делать, как он говорит. Помнишь, этот Ригби спрашивал, мог ли двенадцатилетний мальчик сделать это физически. Черт! Лучше бы я не мог! Я бы все отдал за это, за то, чтобы ничего не суметь! Я не хотел, чтобы ей было больно. Но я смог. Я очень даже смог сделать так, как он говорил. Знал ли я тогда что-то о сексе вообще? Кое-что я знал. Но я не хотел причинять боль Дженни. Она вся дрожала, а этот гад только подгонял меня и угрожал. Я был напуган. Мы с Дженни были напуганы. Мы вдвоем тогда закрыли глаза. Но это все не важно. Я занимался сексом со своей сестрой! С родной сестрой! Я изнасиловал ее. Господи! А он только смотрел на нас и тяжело дышал. Он наблюдал за нами и получал от этого удовольствие. Я помню его мерзкую рожу, когда он смотрел на нас. Потом он оттащил меня, толкнул на диван и сделал это со мной. Это был первый раз. Потом это повторялось каждую неделю. Иногда чаще. На третий раз нас застала мама. Она тогда буквально застыла в дверях и спросила: «Что здесь происходит»? А он ответил, что «ее сынок-извращенец только что трахнул свою сестру». Он так и сказал. Я хорошо это помню. Мама вышла, а потом она долго ругала меня. Она говорила, какой я отвратительный. Она говорила, что я больной, что я грязный сукин сын. Вот на счет сукиного сына она была права. Она говорила, как мне такое могло прийти в голову. Она говорила, что я буду гореть за это в аду. Я сказал, что он со мной тоже это делал, а она дала мне пощечину и сказала, чтобы я держался подальше от Дженни. Через неделю она увидела, как он насиловал меня прямо в моей комнате. Больше она никогда ничего не говорила — сука!

Как-то раз я решил, что не буду больше слушаться его. Я отказался делать, как он говорил. Я сказал, чтобы он отпустил Дженни, чтобы оставил нас в покое. Я даже замахнулся на него, но он схватил мою руку и жестоко избил меня. Ты даже не представляешь… Все, что потом со мной делали в тюрьме, это такая ерунда! Он все бил и бил. И ему это доставляло удовольствие. Он, черт возьми, сексуально возбуждался от этого! Он избивал меня, а в перерывах насиловал. И конечно, он не повез меня в больницу. Конечно, ведь там надо было бы все объяснять. Почти месяц я лежал дома. А моя мать, она ухаживала за мной. Так, кажется, говорят, «ухаживала». Я даже говорить не мог первое время. Он притащил меня из подвала и бросил на кровать. А эта сука потом за мной ухаживала! Она все прекрасно знала и ничего не сделала! Она не позвонила в полицию! Она даже врача не вызвала! Ты говоришь, что он монстр. А я растерян, Фрэнк, я не знаю, кого из них мне ненавидеть больше…

Джон плакал.

— Как же никто ничего не замечал? Вы ведь ходили в школу, вы общались с другими детьми…

— Дженни никогда не ходила в школу. Она была, как они говорили, на домашнем обучении. В школу ходил только я. Я не особенно любил с кем-то разговаривать. Но однажды рассказал учительнице, что отец избил меня. Она увидела синяки, спросила, откуда они. Я не выдержал и рассказал, что отец бьет меня. В тот же вечер эта учительница пришла к нам домой. И он сказал, что я просто упал с лестницы. Он сказал, что я всегда придумываю какие-то страшные, жестокие истории. Он сказал, что у меня, наверное, подростковые проблемы. Черт! Он был так мил и вежлив, что никто ни за что не догадался бы, на что способен этот ублюдок. Он так правильно все говорил, что я разрыдался, сидя у лестницы наверху, и убежал в свою комнату. Да, по тому, как он говорил, никогда нельзя было подумать, кто он на самом деле. Мама сидела рядом и молчала. Она улыбалась, кивая на каждое его слово.

Я убежал в комнату, обнял Дженни, и так мы лежали, свернувшись комочком на кровати и плакали. Мы всегда плакали тихо, почти бесшумно. Потому что если мы плакали громко, он бил нас.

Когда учительница ушла, он такое со мной сделал… — Джон закрыл глаза и прикрыл рот ладонью. — Я даже не могу об этом говорить. Я даже вспоминать об этом не могу.

— Что он сделал, Джон? — Попытался спросить я, но Салливан только замотал головой, давая понять, что никогда не станет об этом рассказывать.

Я подумал тогда, что же такого мог сделать этот подонок. Что могло быть еще ужаснее того, что я знал. Я не смог ничего придумать. Мое воображение не смогло так далеко зайти.

— Он сделал со мной такое… — Продолжал Джон. — Что я решил никогда никому ничего больше не рассказывать. Господи! Все, что было потом в колонии и в тюрьме, это такая ерунда! Это просто детские игры!

Он замолчал на минуту. Я подошел к нему и положил руку на плечо. Джон одернул ее.

— Не надо, Фрэнк! Не трогай меня. Не трогай меня, пожалуйста, — он опять замолчал, потом продолжил. — Она же могла рассказать, правда? — Он говорил о своей матери. — Могла ведь! И нас бы забрали от него. Нас бы отдали в интернат, в другую семью, в спецшколу, — куда угодно. Но она молчала! — Джон неожиданно сорвался на крик. — Она ничего не говорила! Господи! Она же обо всем знала! Она же видела, что он делал!

— Но к вам же приходили гости, вы же общались с соседями или друзьями… — снова заговорил я. — Неужели никто ничего не замечал?

Джон смотрел на меня, вытирая слезы.

— Да, иногда к нам приходили гости. Но они только восхищались, какими мы были тихими детьми. Они всегда говорили: «Какие у вас прекрасные дети! Такие послушные». Да, очень послушные! Нас было не слышно и не видно. Как не видно было моих синяков и ссадин под одеждой. Но даже если кто-то их и замечал, я всегда говорил, что упал с лестницы или поранился в лесу. Тихие дети так всех восхищают. Хотя должны бы настораживать. С чего бы детям быть тихими! — Он опять замолчал и опустил глаза. — А друзья… Да, потом я познакомился с его друзьями. Но эту историю ты уже знаешь, — Джон поднялся с бордюра, отряхивая джинсы. — Извини, Фрэнк, тебе, наверное, неприятно все это выслушивать. Извини, что я так…

— Не извиняйся, Джон! — Быстро перебил я. — Я готов слушать тебя сколько захочешь. Говори, это помогает.

— Нет, Фрэнк, жаль тебя разочаровывать, но это ни хрена не помогает. Извини, что я все так выплескиваю на тебя. Господи! Мне двадцать восемь лет, а я все еще устраиваю истерики перед психиатром!

Джон закрыл лицо рукой. Я подошел к нему, и мы крепко обнялись.

— Ты же не ненавидишь меня за это? — спросил Салливан.

— Я люблю тебя, Джон.

— Как ты можешь?

— Могу что? — Переспросил я.

— Любить меня. Как ты можешь любить меня? Как вы можете любить меня, зная, кто я на самом деле?

— Ты хороший человек, Джон! — Сказал я, глядя прямо на него. — Ты отличный парень!

— Прости меня, Фрэнк, — тихо ответил он.

— Тебе не за что просить прощения. Если тебе захочется поговорить, ты знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня.

— Я стараюсь, Фрэнк, — сказал он, как будто не слышал моей предыдущей фразы. — Я очень стараюсь быть нормальным. Но иногда мне кажется, что все это бесполезно. У меня нет шансов. Скольких мне еще придется избить, прежде чем, я смогу справиться с этим! Я бы убил их всех! Всех, кто даже в мыслях позволяет себе такое! Это же дети! Мы же были детьми! За что нам все это, Фрэнк? Почему так происходит?

Я не знал, что ответить. Мне нечего было сказать. Я сам до сих пор не понимаю, как земля носит таких извращенцев.

После того, как Джон успокоился, мы еще немного поговорили. Я сказал, что ему надо продолжать работать в центре, и он со мной согласился. Он сказал только, что вряд ли сможет сдерживаться в отношении родителей. Джон очень боялся тогда, что действительно может сойти с ума.

Салливан всегда смеялся над учебниками и научными трудами по психологии. Он смеялся над определениями, штампами и ничего не значащими диагнозами. Особенно любил он пошутить на тему «немотивированной агрессии». Он всегда говорил, что уж этого добра у него сколько хочешь. Однако его агрессия — и Джон это прекрасно осознавал — была более чем мотивирована. И я бы многое отдал, чтобы направить ее в иное русло, но мне никак не удавалось продвинуться в этом направлении.

Глава третья

Джон Салливан

1.

Этот парень, Марио, появился в центре не так как все остальные. Я отлично помню тот день. Я как раз был там вместе с Элис. Мы и еще несколько работников стояли в холле и разговаривали.

И вот, неожиданно дверь открывается и на пороге появляется мальчик. Ему на вид не больше двенадцати. Он невысокого роста, с черными волосами. Похож на итальянца.

— Ты что-то хотел? — Спрашивает администратор, глядя на него через свою стойку.

— Можно мне побыть у вас? — Говорит он.

— Что значит побыть? — Недоумевает девушка.

— Ну, вы же помогаете детям, которым нельзя оставаться дома.

После этой фразы все находящиеся в холле, включая нас с Элис, уже не сводят глаз с мальчика. Обычно дети никогда не приходят в центры, подобные этому, сами. Обычно детей, переживших насилие в семье, сюда не затащишь. Потому что никто не хочет вспоминать, что происходило у них дома. Обычно детей сюда приводят бабушки, дедушки, тети или дяди. Обычно даже родители не стремятся признавать, что в их семье что-то не так. А этот парень пришел сам, без взрослых! Да еще просится остаться. На несколько секунд все замирают. Первой с неожиданным гостем начинает говорить Элис.

— Здравствуй! Как тебя зовут?

— Марио, — отвечает он. — Так вы разрешите мне остаться?

Он ведет себя очень смело и бойко. По крайней мере, он хочет казаться таким.

— Конечно! — Элис широко улыбается. — Только нам надо перед этим поговорить с твоими родителями, или с кем-нибудь из родственников.

Это мне всегда казалось глупым. Какой толк в центре для детей, которым бежать надо от своих родителей, если без разрешения взрослых ребенок не может тут находиться! Впрочем, это еще один недостаток психологии — во всем нужно соблюдать закон. Правил тут даже больше, чем нелепых диагнозов.

— У меня нет родителей! — Заявляет вдруг Марио, и тон его меняется на очень жалобный. — Пожалуйста, разрешите мне остаться! Ну пожалуйста!

Персонал начинает шушукаться. Персонал начинает перешептываться о том, что нельзя оставлять здесь ребенка без разрешения родителей. Хотя, конечно, можно кое-что сделать. Можно записать его фамилию, очень быстро отыскать маму и папу, и сообщить им, где находится их сын. Так и решает поступить Элис.

— Хорошо, — говорит она, — оставайся. Только скажи мне свою фамилию.

— Бискотти, — отвечает Марио.

— Отлично, — Элис записывает. — Кто-нибудь сейчас покажет тебе комнату.

Я вызываюсь быть проводником. Меня почему-то сильно тянет к этому мальчику. Как будто я чувствую, что у нас с ним много общего. Как будто я вижу в его взгляде что-то очень знакомое.

Мы идем по коридору, потом входим в комнату. Марио садится на кровать, поднимает на меня глаза и, как будто осознав допущенную ошибку, буквально умоляет:

— Пожалуйста, только не говорите моим родителям, что я здесь!

— Меня зовут Джон, — представляюсь я.

Он кивает и повторяет свою просьбу очень быстро еще два раза.

— А что такое с твоими родителями? — спрашиваю я.

— Ничего, — он опускает глаза.

— Марио, — я очень настойчив, — ты должен сказать, иначе нам придется им сообщить. Они обижают тебя?

— Не надо, не говорите им! — повторяет он. — Просто не надо им говорить…

— Почему ты сюда пришел? — продолжаю.

Я внимательно рассматриваю Марио и замечаю синяки. Я беру его за руку, закатываю рукав рубашки. Он одергивает руку и прячет ее. Да, не такой уж он смелый на самом деле.

— Что с тобой случилось? Кто это сделал? — я указываю на синяки.

Психологи бы дня три возились с этим парнем, пытаясь разговаривать. Потому что так, как сделал я, делать нельзя ни в коем случае. Нельзя прикасаться к детям, а уж тем более вот так бесцеремонно закатывать им рукава. Нельзя давить на детей. Нельзя оставаться с ними без наблюдения. Нельзя, нельзя, нельзя. Это, по-моему, самое любимое слово психологов. Но мне проще — я ведь не психолог, и тут я в качестве волонтера, так что могу делать, что захочу.

— Это кто-то из твоих родителей? — продолжаю.

Марио мотает головой.

— Я упал с лестницы, — наконец говорит он.

Ну все понятно, парень! Теперь мне с тобой все понятно. Я хорошо знаком с этими лестницами.

— Да, — понимающе киваю, — я тоже в детстве часто падал с лестницы. Именно такие следы от этого остаются. Могу поспорить, на другой руке тоже!

Марио прячет и вторую руку, а я продолжаю.

— Лучше говори, что неудачно залез на дерево или поранился, играя в саду. Это больше похоже на правду, хотя тоже ерунда. Но уж более правдоподобно, чем лестница.

Некоторое время мы молчим. Потом он замечает шрамы у меня на запястьях, берет мою руку и начинает рассматривать.

— Откуда это? — спрашивает он.

— С лестницы упал, — очень серьезно отвечаю я, глядя ему в глаза.

Повисает минутная пауза. Я уже встаю, чтобы выйти, когда Марио вдруг обращается ко мне.

— Это на самом деле была не лестница. Ниоткуда я не падал.

— Знаю, — отвечаю я.

— Тебя тоже бил твой отец? — продолжает мальчик. — И ты говорил всем, что упал или поранился в саду?

Я как будто застываю на месте и смотрю прямо на Марио. Он тоже не сводит с меня своих черных глаз. Я ничего не говорю — только киваю в ответ.

— Тогда скажи им, чтобы не говорили моим родителям, что я здесь! — умоляет он.

— А что с твоей мамой, Марио?

— Она все ему расскажет, — он мотает головой.

Я забегаю в холл — там только Элис и девушка за стойкой администратора.

— Ты уже сообщила его родителям? — спрашиваю Элис.

— Нет, — она удивленно смотрит на меня. — Никак не могу дозвониться. Они не берут трубку.

— Отлично! Не надо им пока ничего говорить.

— Джон! — она отводит меня в сторону. — Ты что! Мы обязаны сообщить им…

— Не надо, Элис! — настаиваю. — Он же от них сбежал сюда! Он надеется тут от них спрятаться!

— Джон! — Элис продолжает рассказывать мне о правилах. — Мы в любом случае обязаны им сообщить, а потом уже будем разбираться.

— Черт вас подери! — не выдерживаю я. — У него такие синяки на руках! Отец его бьет! Он просто умолял меня не сдавать его родителям!

— Господи! Откуда ты уже все узнал?! Откуда узнал про синяки?

— Элис, — я пропускаю ее последнюю реплику мимо ушей. — Погоди хотя бы пару дней. Дай мне хотя бы поговорить с этим мальчиком. Давай все выясним, а потом будем думать.

— Так нельзя. Мы не можем оставить его тут без ведома родителей.

— Значит, давай заберем его к нам на пару дней!

Я не хочу отпускать Марио. Я просто не могу отпустить его. Я как будто вижу в нем самом себя. Это странное чувство — никак не объяснить словами. Я чувствую, что ему дома совсем плохо. Я чувствую, что ему очень нужна помощь. Я чувствую, что ему нельзя возвращаться к родителям.

— Джон! — Элис смотрит мне в глаза. — Так нельзя. Это будет уже похищение. Мы не можем…

— Ну хотя бы до завтра давай подождем! Ну пусть побудет здесь! Я могу остаться с ним.

Я готов даже встать перед ней на колени — так мне не хочется возвращать Марио домой.

— Я прошу тебя! Скажешь, что не дозвонилась до его родителей, к тому же, ты и вправду не дозвонилась.

— Господи, Джон, — говорит она некоторое время спустя, когда решение оставить Марио в центре хотя бы на одну ночь принято. — Что такого ты нашел в этом мальчике?

— Не знаю, — отвечаю. — Он очень напоминает меня в детстве.

Элис улыбается и целует меня в губы.

2.

На следующий день я привожу Марио к нам.

— Раз он не может остаться в центре, — говорю, — значит, будет пока жить тут.

— Так нельзя! — почти кричит Элис. — Ты что, не понимаешь!

— Господи! — я тоже повышаю голос. — Это ты не понимаешь! Отец бьет его! Он боится идти домой! Ты же хочешь помогать людям, так помогай! Или ты хочешь просто формально выполнять свою работу и заполнять отчеты! К черту все эти ваши правила! Давай пойдем и заявим в полицию! Пусть его отца арестуют!

— Джон, — Элис обнимает меня за шею, — это не правила. Это закон. И мы не можем его нарушать.

— Элис, — не унимаюсь я, — пусть он побудет у нас! Давай я хотя бы поговорю сначала с его родителями…

— Салливан! — она перебивает меня. — Я знаю, как ты поговоришь!

Я оборачиваюсь и вижу Марио. Он стоит и слушает наш разговор. У него слезы на глазах. Он смотрит, то на меня, то на Элис.

— Пожалуйста! Только не говорите им, где я. Можно я хотя бы сегодня переночую у вас, а завтра уйду.

— Куда ты пойдешь, Марио! — я глажу его по голове, и он прижимается ко мне.

Элис вздыхает.

— Хорошо, — говорит она, — завтра вернем тебя в центр и что-нибудь придумаем. Может, вызовем туда полицию.

Марио мотает головой и убегает в комнату. Я осуждающе смотрю на Элис.

— Какая полиция! Какой центр! Зачем ты это сказала!

Марио забился в гол. Когда я захожу в комнату, он сидит за большим стеллажом и плачет.

— Джон, — он поднимает на меня свои черные глаза. — Ты же обещал, что не скажешь им, где я!

— Я не скажу, Марио. Не бойся. Все будет хорошо. В центре о тебе смогут позаботиться, я уверен.

Этой ночью Марио остается у нас. Элис стелет ему на диване.

Я, как всегда, не могу уснуть. Мысли не дают покоя. Я думаю о Марио. Я думаю о его отце. Я думаю, возможно, одними побоями дело не ограничивается. Я думаю, этот парнишка очень напоминает меня. Только он намного смелее. Он сам пришел в центр и попросил помощи. Это не часто происходит. Не часто запуганные в семьях дети могут набраться мужества и кому-то рассказать обо всем. Чаще всего из них приходится тащить клещами каждое слово. Я знаю — я сам такой. А этот мальчик молодец. Я думаю, мы что-нибудь обязательно придумаем.

Я тихо встаю, чтобы не разбудить Элис, и иду в комнату. Из темноты гостиной на меня смотрят два огромных глаза. Марио не спит. Он лежит, закутавшись в одеяло, и смотрит прямо на меня.

— Не спится? — шепотом спрашиваю я.

Он мотает головой.

— Пойдем! — киваю в сторону кухни.

Марио встает следом за мной. Я достаю из холодильника колу и наливаю ему. Себе наливаю виски с колой.

Он забавный, этот парнишка. Держится очень серьезно, почти как взрослый. Он сидит на стуле, выпрямив спину. Одна рука лежит на столе, в другой — стакан колы. Мы просто молчим и смотрим друг на друга. Мне кажется, я знаю Марио очень давно. И хотя я пока не уверен, что происходит в его семье, мне кажется, я отлично знаком с этим парнем.

— Ты молодец, что пришел, — говорю ему. — Молодец, что не испугался.

— Ты же не позволишь им забрать меня, — снова в который раз просит он.

— Нет, не позволю. Все будет хорошо, Марио.

Еще некоторое время мы молчим. Потом он спрашивает, нет ли у меня сигарет.

— А ты не слишком молод, чтобы курить?

— Или она не разрешает тебе? — спрашивает он, кивая в сторону комнаты, где спит Элис.

— Сколько тебе лет?

— Одиннадцать, — отвечает он. — Скоро уже двенадцать.

— Ладно, — соглашаюсь и достаю пачку сигарет. — Только не говори никому. Не говори Элис, что я позволил тебе курить. Ей это не понравится.

— Она не любит меня, — вдруг заявляет Марио. — Я не нравлюсь ей.

— Эй! Почему ты так решил?

— Она хотела отправить меня домой. Она не хочет оставлять меня в этом центре.

— Нет, Марио, все не так, — объясняю. — Она просто привыкла все делать правильно. Не так как мы с тобой. Но она любит.

Я говорю это и сам не вполне осознаю свои слова. Я никогда раньше не говорил о любви. Но сейчас, глядя на этого мальчишку, я как будто даже не задумываюсь над словами. Как будто они сами слетают с языка. Я смотрю на него и думаю, если бы кто-нибудь вытащил меня из моей семьи, когда мне было одиннадцать… Если бы кто-нибудь вытащил нас с Дженни чуть раньше, возможно, все повернулось бы по-другому. Возможно, все вышло бы иначе. Если бы кто-то рассказал мне о любви, может быть, я не оказался бы в таком дерьме.

Марио кивает, и мы снова замолкаем. Я наливаю себе еще виски. Остатки колы выливаю в стакан Марио. Мы сидим так еще какое-то время, потом мальчик неожиданно спрашивает, глядя мне прямо в глаза:

— Джон, а твой отец тебя только бил или делал еще что-нибудь?

Я замираю. Стакан с виски застывает у моих губ. Я едва не роняю его. Марио смотрит мне в глаза. Он словно видит меня насквозь, как рентгеновский аппарат, который направлен прямо в душу.

— Еще что-нибудь, — тихо отвечаю я, едва шевеля губами, не отрывая стакан ото рта.

Да, Марио, мы с тобой, и вправду, одного поля ягоды. Только ты, кажется, гораздо умнее меня. Ты, кажется, не такой трус. Он кивает и опускает голову. Теперь я точно знаю, что нельзя возвращать его папаше. Теперь я точно знаю, что надо делать что-то. И делать как можно быстрее.

Мы долго молчим. Наш немой разговор прерывает сонная Элис, которая появляется в дверном проеме, обернутая в одеяло.

— Ну что, полуночники, — зевая, говорит она. — Теперь вас двое.

— Извини, мы не хотели тебя разбудить, — отвечаю я.

Она машет на нас рукой и снова отправляется спать. Она замечательная.

На следующий день мне надо появиться в автосервисе. Там накопилось много дел, к тому же, я давно не виделся с Томом. Элис отвозит Марио в центр. Я говорю ей, что его ни в коем случае нельзя отдавать родителям. Я говорю, что его надо оставить в центре любыми способами. Я говорю, что если появится его отец, надо сразу вызывать полицию.

Весь день мы не видимся и не созваниваемся. Весь день я занимаюсь делами автосервиса, разбираю бумаги и пытаюсь не утонуть в счетах. Мы болтаем с Томом. Дела у нас идут хорошо, но за всем надо следить. Я перекидываюсь парой слов с ребятами, которые теперь работают на нас. Они все хорошие парни, очень трудолюбивые и отлично разбираются в машинах.

Вечером Элис приходит домой расстроенная. Она едва сдерживает слезы. Она говорит, что ей срочно надо было уехать в адвокатскую контору, где она проторчала весь день. Она говорит, что пока ее не было, Марио забрала его мама. Она говорит, что ничего не смогла поделать. Она говорит, ей очень жаль.

— Черт! — кричу я. — Как же вы могли! Что же вы наделали!

Я спрашиваю, есть ли у нее адрес. Она говорит, что родители запретили давать кому-либо адрес и чуть ли не обвинили их в похищении. Она говорит, что ее руководство было очень недовольно, и ей влетело за самодеятельность. Прежде чем я успеваю что-то сказать, раздается стук в дверь. Я открываю. На пороге стоит Марио. Он одет в широкие штаны и толстовку с капюшоном, который натянут на глаза.

— Ты обещал, что не отдашь меня! — кричит он и бросает в меня пустую бутылку из-под пива.

Я ловлю ее на уровне своей груди.

— Ты обманул меня! — кричит он. — Ненавижу тебя! Я думал, ты на моей стороне! — он бросает в мою сторону еще одну бутылку.

Да где же он их взял… Эту он бросает сильнее. Я наклоняюсь, и бутылка пролетает мимо меня. Ударяется о стену и разбивается.

— Ты такой же, как все! Пошел ты!

С этими словами Марио убегает. Я слышу, как его шаги становятся тише с каждым этажом. Я выбегаю за ним и ловлю его уже на улице. Хватаю за толстовку, беру под мышку и тащу домой. Он брыкается, вырывается и пытается даже укусить меня. Пару раз ему это удается. Он ругается и обзывает меня всеми браными словами, которые знает.

Наконец, мы вновь оказываемся в квартире. Элис в панике. Она смотрит на меня и не знает, что ей делать. Я затаскиваю Марио в комнату, сажаю на диван. Он пытается ударить меня и хочет убежать.

— Погоди! — кричу я. — Стой! Хватит! Давай поговорим!

— Отстань, козел! — он бьет меня кулаком в плечо. — Отстань! Предатель! Ты же обещал! Ненавижу тебя!

Я хватаю его за руки, чтобы он не махал ими. Капюшон слезает, и я вижу, что на лице у него огромный синяк и ссадины. Я беру его за подбородок, чтобы лучше разглядеть.

— Это он сделал? — спрашиваю.

— Отпусти меня! Отвали! — Марио продолжает вырываться.

Он хаотично машет руками, пытаясь ударить меня. Он хочет ударить меня побольнее. Я обнимаю его и крепко прижимаю к себе. Я прижимаю его так, что он почти не может двигаться.

— Прости меня, Марио, — говорю. — Прости. Я не думал, что так все выйдет.

Раздается телефонный звонок. Элис берет трубку.

— Это из центра, — она закрывает трубку одной рукой. — Они ищут Марио.

— Пусть идут к черту! — отвечаю я.

Она говорит, что мы ничего не слышали о нем.

Я все еще обнимаю Марио и глажу его по голове, стараясь успокоить.

— Прости меня, — извиняюсь я. — Теперь все будет хорошо. Я больше не отпущу тебя. Что он сделал? — спрашиваю, снова глядя на его синяки.

— Ты сам знаешь! — рявкает он на меня. — Ты все знал и все равно отдал меня ему! — он уже не может сдержать слез и рыдает.

Я задираю его толстовку. Все тело Марио в синяках и ушибах. Я знаю, что такие следы остаются не от кулаков. В некоторых местах сильные кровоподтеки. Господи! Я понимаю, что он, наверное, даже не чувствует боли от злости и ненависти. Я понимаю, что он все еще в состоянии шока.

— Сиди здесь! — говорю, держа его лицо руками, так чтобы видеть глаза. — Оставайся здесь, слышишь? Элис о тебе позаботится. Где ты живешь? — Я встаю и беру ручку. — Какой адрес, Марио? — строго спрашиваю я.

Он называет мне адрес, я записываю на руке.

— Оставайся здесь! Ты понял меня?

Я достаю пистолет из сейфа и выхожу из комнаты. Элис догоняет меня.

— Джон! — кричит она. — Что ты собираешься делать?!

— Не волнуйся, — говорю. — Присмотри за ним и никуда не выпускай. Слышишь! Только не дай ему сбежать!

Она еще что-то кричит мне вслед, но я не слышу. Я уже ничего не слышу. Я сажусь в свой пикап и еду по адресу, который записан у меня на ладони. Я не знаю, зачем взял пистолет. Я не знаю, насколько здоровый этот мужик, отец Марио. Я не знаю, что собираюсь делать, но я чувствую, что могу убить его. Я знаю эти синяки и ссадины. Он, наверное, бил его какой-нибудь доской или палкой. Я стараюсь не думать о том, что еще он с ним делал. Я стараюсь не думать о том, что делал со мной мой отец. Я стараюсь не думать, что в том, что произошло с Марио, есть и моя вина.

Я подъезжаю к дому. Я глушу мотор и выхожу из машины. Я стучу в дверь. На пороге — здоровенный итальянец, похожий на Марио. Я знаю, что это его отец.

— Что вам на…? — он не успевает договорить.

Я вталкиваю его в дом. Я сразу бью его по роже, чтобы он не успел опомниться. Пока он оглядывается по сторонам, я достаю пистолет и направляю на него.

— Какого хрена…! — он снова не успевает закончить фразу.

Я бью его рукояткой револьвера. На шум выбегает его жена, мать Марио.

— Оставьте его в покое! — вопит она. — Я вызову полицию! Кто вы такой!

— Заткнись, сука! — ору я и с разворота бью рукой, в которой держу пистолет, ей по лицу.

Она падает на диван. Я поворачиваюсь к итальянцу. Я приставляю пистолет к его лбу и сквозь зубы говорю:

— Если ты еще раз подойдешь к своему сыну, если ты хоть на сто метров приблизишься к нему, если ты попробуешь искать его, я пристрелю тебя. Я клянусь, я убью тебя, ублюдок!

— Я вызываю полицию! — вопит его жена и тянется к телефону.

Я бью итальянца ногой в пах, разворачиваюсь и направляю пистолет на мать Марио.

— Ты хочешь вызвать полицию? — спокойнее спрашиваю я. — Давай! Только сначала придется им рассказать, что твой муж делает с твоим сыном. А так как ты все знаешь и молчишь, то пойдешь как соучастница. Давай! Звони!

Я поворачиваюсь к итальянцу, снова бью его ногой.

— Ей звонить в полицию?

Он отрицательно мотает головой.

— Так звонить?!

— Нет… — отвечает он.

— Я убью тебя, если попытаешься искать Марио, — говорю сквозь зубы. — И тебя тоже, сука! — обращаюсь к жене этого подонка. — Забудьте, что у вас есть сын. Если попытаетесь искать его, вас обоих посадят за педофилию и совращение несовершеннолетних. А в тюрьме вас просто разорвут. Ты понял меня?! — я снова бью его ногой.

Он кивает. Я знаю, что он понял. Я вижу это по его глазам. Он напуган до смерти. Какие же они все трусы, когда приходится иметь дело с кем-то, кто старше пятнадцати, с кем-то, кто не боится их!

Я возвращаюсь домой. Я чувствую себя, как будто меня сильно били. Я снова с трудом сдержался, чтобы не убить их обоих. У меня снова сорвало крышу. Я еще и размахивал там пистолетом! Не надо было покупать оружие. Я чувствую себя уставшим. Я чувствую себя, как будто у меня только что был нервный срыв. Я стучу в дверь. Элис очень напугана. Я вхожу. Она молчит. На лице ее застыла паника. Я прохожу в комнату и убираю пистолет на место, в небольшой сейф. Я закрываю его на ключ. Подхожу к окну и выкидываю ключ подальше.

Марио смотрит на меня, выпучив свои огромные черные глаза. Бровь у него заклеена пластырем. Элис стоит напротив и тоже смотрит на меня.

— Что ты сделал, Джон? — осторожно спрашивает она, как будто больше всего на свете боится услышать ответ.

— Ничего, — тихо отвечаю я. — Поговорил с его родителями.

Я опускаюсь на колени перед диваном, на котором сидит Марио. Я обнимаю парня и говорю ему, что все теперь будет хорошо.

— Джон, — паника Элис, кажется, достигает предела. — Ты же не сделал ничего плохого? Джон?

— Успокойся, — отвечаю. — Я никого не убил, если ты об этом.

— Господи! — выдыхает она.

После долгого молчания я, наконец, объясняю Марио, что поговорил с его отцом. Я говорю, что ни он, ни его мать больше никогда не будут искать его. Я говорю, что теперь ему нечего бояться. Я говорю, что он может остаться у нас.

Глава четвертая

Элис Миллер

1.

После того, как Марио прибежал к нам весь в синяках, избитый, я решила поговорить со своим боссом, миссис Хантер. Я была возмущена тем, что они так легко отдали мальчика родителям, от которых он прятался.

— Почему вы отдали им Марио? — негодовала я.

— Успокойся, Элис, — Эстер Хантер была, как всегда, невозмутима. — Мы не можем держать у себя детей без разрешения взрослых, и тебе это известно.

— Но он же сам пришел! Он сбежал из дома! Неужели вы не понимаете, что ему нельзя было туда возвращаться!

— Элис, — тон Эстер становился строже. — Не устраивай мне тут истерик! Мы должны помогать детям, но должны оставаться при этом в рамках закона…

— Да о чем вы говорите! — перебила я. Вы что, хотите вытащить этих бедных детей из грязи, не запачкав руки! Что за чушь! Какой закон говорит, что мы должны оставлять ребенка с отцом, который издевается над ним!

Я защищала тогда не только Марио. Я защищала, прежде всего, Джона. Я видела, как больно ему было видеть синяки на теле мальчика. Я чувствовала, как ком встал у него в горле, когда я сказала, что Марио вернули домой.

— Элис, — снова вступила Хантер, — тебе известно, что в таких ситуациях мы наблюдаем ребенка. Мы навещаем семьи, если подозреваем жестокое обращение с детьми. И как только мы замечаем нарушение закона, мы начинаем работать с юристами. Но сначала нужно добыть доказательства.

— Господи! — я только развела руками. — Вам что, надо дождаться, пока кого-то забьют до полусмерти, чтобы начать помогать! Вам что, непременно надо, чтобы кто-то умер!

— Не надо утрировать…

— Если вы так помешаны на законе, — перебила я, — то шли бы работать адвокатом или в полицию. Зачем же вы лезете спасать детей!

— Я понимаю, что история этого Марио Бискотти, должно быть, сильно тебя задела, — все еще спокойно и сдержано продолжала Эстер. — Но не надо обобщать. Элис, не надо лезть в бутылку. Мы будем заниматься делом семьи Бискотти. Обязательно! Ты же знаешь, мы не оставим это.

— Да вы уже оставили! — выдохнула я. — Кто они для вас? Просто «дела», просто папки с фамилиями? Просто свод законов и правил, которым вы должны следовать? Господи! Да они же дети! Невинные дети! Они самые беззащитные существа на Земле!

— Элис, успокойся. Я понимаю твое негодование. Но если мы не будем все делать по закону, то ничего не сможем добиться.

— Что же за закон такой, позволяющий отдать Марио отцу, который избивает его! Если закон говорит сделать такое, то я предпочитаю быть вне закона. Мы все должны быть вне такого закона. Иначе, какое мы имеем право говорить о спасении.

— Элис! — Хантер повысила голос. — Я прошу, иди домой и успокойся! Мы не первый год работаем с проблемными семьями, и не надо никого учить. Я не хочу ругаться с тобой, я не хочу скандалить и выслушивать твои истерики! Просто успокойся. Возьми отгул и отдохни.

Я в бессилии махнула рукой и вышла из кабинета.

Какая же она все-таки равнодушная. Как спокойно она меня выслушивала. Как будто все эти несчастные дети были просто предметами на ее рабочем столе. Как будто все это происходило в кино, которое она смотрела, жуя свой поп-корн.

Эстер была неплохим человеком. Она возглавляла центр уже много лет. У нее была ученая степень и множество профессиональных наград в области психологии. Она постоянно организовывала благотворительные вечера. Но после нашего разговора мне почему-то показалось, что все это она делала отнюдь не из милосердия и большой любви к детям. Она была неплохим человеком, но все это она делала исключительно из эгоистических соображений. Ей, как и многим, так отчаянно хотелось выглядеть в глазах общественности, да и в своих собственных, хорошей и благодетельной. Она любила рассказывать о том, как помогала детям, как вытаскивала их из «неблагополучных» семей. Она так и говорила всегда «неблагополучных». Джон называл это «дерьмом». Салливан называл это «адом», «кошмаром». Он, кажется, вообще, не знал такого слова — «неблагополучный». И он никогда не говорил ни с кем о том, что делал. Он не любил выслушивать слова признательности. Он терпеть не мог всех этих восхищенных отзывов. Когда его благодарили, он просто махал рукой и никогда не появлялся на благотворительных вечерах. Ему не нужна была ученая степень или статус психолога, хотя он без труда мог получить и то и другое. Он плевать хотел на все эти общественные глупости. Но он никогда бы не прошел мимо матери, оскорбляющей своего маленького ребенка на улице. Он никогда бы не отвернулся от папаши, который бьет своего сына или дочь в общественном месте. Он просто не мог пройти мимо. И его невозможно было удержать. Что до таких, как Эстер Хантер, им, наверное, непременно хочется попасть в рай за свои добрые дела. Но, возможно, на Небесах, ведется счет не только детям, которых мы спасли, но и тем, которых оставили умирать. И возможно, мы все попадем в ад именно за то, что отвернулись от того, что происходило прямо у нас под носом. И мы совершенно точно попадем в ад, если будем слепо следовать земным законам, забывая про законы любви и сострадания.

2.

Джон и этот мальчик Марио стали буквально лучшими друзьями. Они очень привязались друг к другу. И все это за считанные дни. Еще каких-нибудь несколько месяцев назад, если бы кто-то сказал мне, что я буду участвовать в подобном, я бы никогда не поверила. Я хочу сказать, что, хоть Марио никто не искал, он все же находился и жил у нас совершенно не законно. Я рассказала об этом папе. Я очень тщательно подбирала слова, потому что думала, он придет в ярость. Но отец отреагировал на редкость спокойно. Он сказал только, чтобы мы были осторожны и осмотрительны. И еще он добавил: хорошо, что Джон никого не убил.

Да, Джон Салливан круто изменил нашу жизнь. Он ворвался в нее как ураган и смел все наши представления о реальности. Он как будто заставил нас взглянуть на мир с его точки зрения. А мы как будто смогли увидеть крохотную часть его мира. Это странно, как один человек вдруг так меняет все в твоей жизни. Странно, как кто-то совершенно чужой вдруг становится самым близким и дорогим. А ведь Джон был именно чужим для всех нас. Он был не просто не из нашего круга, он был не из нашего мира, не из нашего времени и пространства. Он ко всему относился по-другому, он совершенно иначе воспринимал многие вещи, казавшиеся нам очевидными. Он видел гораздо больше, чем могли видеть мы со всем своим образованием. Джон мог видеть то, что скрывалось на самой глубине, но зачастую он совершенно не замечал того, что лежало на поверхности.

Когда он начинал разговаривать с детьми, то как будто заранее знал, в чем суть проблемы. Он почти безошибочно, по одному виду, по одному взгляду или движению, мог рассказать, что творилось в семье подростка. Специалисты бились днями и неделями, чтобы разобраться, а Джону достаточно было одного короткого разговора. Дети плакали у него на плече, они не хотели отпускать его. Дети доверяли ему практически с первого взгляда. Мальчики и девочки сразу шли с ним на контакт — как будто узнавали в нем самих себя. Ему не нужны были все эти наши умные книжки и казенные диагнозы. Он смеялся над ними. Он часто говорил, что у него самого целый шкаф таких ярлыков.

Помню, к нам привезли девочку лет пятнадцати. Уже достаточно взрослую, но до смерти перепуганную. Родители не знали, что произошло. Обычно Джон совершенно не верил родителям, но в этот раз он долго разговаривал с ними. Он разговаривал очень вежливо, в присутствии юриста и психолога. Он сам настоял на этом, хотя обычно предпочитал общаться без посторонних. Как будто и в глазах родителей Салливан тоже сразу видел что-то. Что-то, что скрыто был от всех нас.

Эту девочку, ее звали Рита Коннор, привезли родители. С первой минуты, как она появилась в дверях, Джон не спускал с нее глаз. Она ни с кем не хотела говорить, была замкнутая и как будто отстраненная. Все работники нашего центра, надо сказать, были восхищены Джоном и тем, как легко ему удавалось найти подход к детям. Они не знали, что, на самом деле, он не искал никакого подхода. На самом деле, эта тонкая тропинка, которую все называли подходом, была единственной дорогой в жизни Салливана. И хотя Джон, в основном, брался за двенадцати- тринадцатилетних мальчиков, его сразу же попросили попробовать поговорить с Ритой.

Она ничего не говорила ему, только шарахалась как от огня. Тогда он вышел и сказал, что хочет поговорить с ее родителями.

Они разговаривали около двух часов. Джон расспрашивал их обо всем, о каждой незначительной подробности, о каждой мелочи. Они были напуганы и растеряны, и поэтому, думаю, Салливан верил им. Он знал, что они тут ни при чем.

— Я думаю, это ее дядя, — сказал Джон мне уже поздно вечером, когда Марио уснул.

Он весь день думал об этом. Весь день он был сосредоточен и взволнован.

— Дядя? — удивилась я.

— Да. Он как раз был у них в гостях перед тем, как все это началось.

— Ты уверен, Джон?

Я знала, что такие предположения должны быть подкреплены доказательствами. Но, с другой стороны, я знала также, что Джон еще ни разу не ошибался с вердиктом.

— Я бы убил его! — произнес он сквозь зубы. — Ублюдок!

— Ты поговоришь завтра с Ритой? — осторожно спросила я, стараясь не спровоцировать еще больший гнев.

— Да. Но я уверен, что это он, — Джон помолчал немного. — А родители ничего не знают. Они даже не догадываются. Последний, на кого они подумали бы, это он.

— Почему все так сложно, Джон? Почему никто никогда не догадывается?

— Потому что это всегда самые близкие люди, — он посмотрел мне в глаза. — Потому что все думают, что совершить такое мог только монстр. Вы думаете, что только чудовище способно на подобное. Вы думаете, что у него безобразное лицо, что оно выглядит как настоящий демон, чуть ли ни с рогами и хвостом. На самом деле, все они очень милые люди. Чертовски милые. Знаешь, мой отец был очень милым человеком, — он тяжело вздохнул, захлестываемый волной воспоминаний. — Все они обычные люди. Они улыбаются тебе, помогают донести сумки до дома. Они платят налоги. У них престижная работа. Вы с удовольствием впускаете таких к себе в семью. Потому что от них вы не ждете опасности. Но чаще всего они уже члены вашей семьи. Чаще всего вы празднуете вместе Рождество. Вы даже отправляете детей к ним на каникулы. Потому что они не выглядят как монстры. Даже в их глазах, Элис, ты никогда не заметишь ничего, никакой угрозы. Вы просто этого не видите. А на самом деле, вот такие порядочные на первый взгляд семьянины и есть истинные чудовища. Вы никогда не разглядите в них монстров. Но их выдают едва уловимые жесты. Если очень внимательно наблюдать, ты сможешь заметить, что он касается детей кончиками пальцев — не так, как остальные. Он сажает твою дочь или сына к себе на колени — и тут ты должна очень внимательно смотреть, как именно он это делает. Он читает им книжку — и ты должна очень внимательно слушать, как он при этом дышит. Он гладит их по голове — и ты должна внимательно следить, как двигается его рука. Он играет с твоими детьми в саду — и ты должна следить, как он наблюдает за их движениями. И если ты будешь достаточно внимательна, если ты будешь очень внимательна, то сможешь разглядеть. Сможешь уловить это. Даже ты сможешь. Я сразу это пойму, если увижу. Но никто не будет так пристально наблюдать, когда их дети проводят время с дядей, соседом, или хорошим другом. Потому что вы ведь доверяете им.

Я слушала Джона, затаив дыхание.

— Почему же дети потом ничего не говорят? Неужели всех их так запугивают?

— Элис, — он снова посмотрел мне в глаза, — почему ты не пошла в полицию, когда тебя пытались изнасиловать?

Я сначала даже не поняла, о чем говорит Джон, но потом вспомнила обстоятельства нашего знакомства.

— Но ведь меня не изнасиловали! — ответила я.

— Я спросил тебя, не хочешь ли заявить в полицию. Ты ответила: «Нет». У тебя было на него все: отпечатки пальцев на сумке, наверняка, еще куча следов на одежде, на теле. Дождь не смыл это. У тебя были даже друзья в полиции, которые бы уж точно из кожи вон вылезли, чтобы найти подонка. Но я спросил тебя, не хочешь ли ты заявить в полицию, и ты ответила «нет». А если бы ему удалось, если бы, скажем, я появился позже или вообще не появился?

— Тогда я не знаю, — тихо ответила я.

— Тогда ты пришла бы домой и всю ночь просидела бы в ванной, пытаясь смыть с себя остатки его прикосновений. И это в том случае, если бы ты оказалась достаточно сильной. Иначе ты бы просто напилась и неделю не выходила из дома. Я ответил на твой вопрос?

— Да, — выдавила я.

Я понимала, о чем говорил Джон. Прекрасно понимала. Я вспомнила себя и тот вечер. Я была напугана. Мне было мерзко и противно. И меньше всего на свете мне тогда хотелось кому-то об этом рассказывать. Меньше всего на свете мне хотелось самой вспоминать об этом. Хотя меня ведь даже не изнасиловали. Мне ведь удалось этого избежать. Мне было неприятно. Неприятно и стыдно. Я бы сгорела со стыда, если бы мне пришлось рассказывать все подробности того вечера какому-нибудь офицеру.

Я вдруг подумала, каково было Джону рассказывать все моему отцу. Каково было ему говорить об этом со мной. Сердце у меня сжалось от боли. Я повернулась к Салливану, крепко обняла его и поцеловала. Он тоже обнял меня. Я знала, как для него это было трудно. Я знала, что ему приходится делать над собой усилие каждый раз, перед тем как поцеловать меня. Я знала, что для него все выглядит совершенно иначе. Но он старался не замечать этого. Господи, надо было очень сильно полюбить его, чтобы понять!

3.

На следующий день Джон поговорил с Ритой. Он сделал это в специальной комнате, где было установлено наблюдение. Я знала, что ему самому нелегко было там находиться. Но он понимал, что всем нам нужны очень веские доказательства. Нужны они были, прежде всего, чтобы убедить родителей девочки. Джон настоял, чтобы мистер и миссис Коннор присутствовали при разговоре и наблюдали из соседней комнаты. Да, он был совершенно уверен в своей версии.

Рита сидела на стуле, опустив голову. Она теребила в руках какую-то бумажку и часто кусала ногти. Джон сидел напротив. Он поздоровался, и потом какое-то время они молчали. Джон наблюдал за девочкой, как будто пытаясь найти, за что можно зацепиться.

— Рита, — наконец, начал он. — Скажи, кто это сделал?

Она молчала.

— Рита, посмотри на меня, пожалуйста!

Она отрицательно замотала головой, не поднимая глаз.

— Я прошу, посмотри на меня! Просто посмотри! — он практически умолял ее.

Я знаю, что в другой ситуации он просто потряс бы ее за плечи и поднял голову, но сейчас этого делать было нельзя, ведь за ними наблюдали. Джон отлично знал все правила, хотя почти никогда им не следовал.

— Рита, — продолжал Джон, — тебе не должно быть стыдно за то, что случилось! Это не ты! Это он. Он плохой человек. Он заставил тебя делать то, чего ты не хотела. Тебе не должно быть стыдно.

Девочка по-прежнему быстро мотала головой. Несколько минут в комнате стояла тишина.

— Ладно, — снова заговорил Джон, — если не хочешь рассказывать, не надо. Это твое дело. Никто тебя не заставляет. Давай поговорим о чем-нибудь другом? Давай поговорим о твоем дяде Джордже…

Джон не успел договорить. Рита подняла на него заплаканные глаза. Теперь эта девочка и Салливан смотрели друг на друга. И я подумала, что даже захоти, она теперь не сможет отвести взгляд. Если Джон смотрел кому-то в глаза, от него уже нельзя было скрыться. Он просто выворачивал тебя наизнанку.

Рита смотрела на него и плакала.

— Что он сказал тебе? — спрашивал Джон. — Что ты сделала что-то плохое? Он сказал, что если кто-то узнает, тебя будут считать плохой девочкой? Тебя накажут? Он сказал, что твои родители накажут тебя, если узнают, что вы делали?

Она быстро кивала на каждый вопрос.

— Он сказал, что ты сама этого захотела? Сказал, что это очень плохо? Но ты ведь не хотела? Так?

Девочка продолжала кивать, содрогаясь от рыданий.

— Он изнасиловал тебя, Рита? Ты же знаешь, что такое «изнасиловать»? Ради бога, скажи, что я не прав! Скажи, что я ошибаюсь, и мы закончим на этом. Я уйду. Ты вернешься домой. Скажи, я не прав?

— Нет! — неожиданно произнесла Рита сквозь слезы. — Не уходите! Я не хочу домой! Я боюсь его. Он сказал, чтобы я никому не говорила, потому что это плохо. Он сказал, что я очень плохая девочка, раз сделала такое! Он сказал, что родители меня выгонят, если узнают! Но я не хотела этого. Он сам…

— Кто? Рита, кто?

— Дядя Джордж, — она закрыла лицо руками и еще больше разрыдалась. — Только не говорите маме и папе! Я не хочу, чтобы они наказывали меня! Я не хотела этого! Он заставил меня! Честное слово! Не говорите маме и папе, пожалуйста! Мне страшно…

Я посмотрела на родителей Риты — они были раздавлены услышанным. В глазах миссис Коннор были слезы, мистера Коннора — ярость, смешанная с болью. Я посмотрела на Джона — он отвернулся, чтобы мы не видели его лица. Потом он встал.

— Ты молодец, Рита! — он подошел к ней, обнял и погладил по голове. — Все теперь будет хорошо.

С этими словами он вышел из комнаты. К нам в наблюдательскую он не зашел. Я выбежала в холл, пробежала по коридору, свернула за угол в небольшой укромный закуток. Джон стоял там, опустив голову, повернувшись лицом к стене, и колотил по ней кулаком. Я подошла и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул и резко развернулся.

— Господи! Элис! — закричал он. — Сколько раз я говорил, что не надо ко мне так подходить! Не подкрадывайся ко мне сзади! Черт! Я же сто раз говорил тебе! Ни в такие моменты, никогда!

— Извини… — тихо сказала я, делая шаг назад.

— Прости меня, — приходя в себя, снова заговорил Джон и обнял меня. — Прости меня. Ты же знаешь, я просто псих.

4.

Марио жил у нас уже несколько недель. Мы привыкли к нему. Они с Джоном очень подружились. Они много времени проводили вместе. Они разговаривали, играли, гуляли и смеялись. Я была счастлива видеть, как Джон смеется. Я наблюдала за ними и думала, что Салливан бы был прекрасным отцом. Да, он мог бы стать просто замечательным отцом, но и слышать об этом не хотел. Он всегда настаивал на том, чтобы мы предохранялись. Если я заводила разговор даже о гипотетической беременности когда-нибудь в будущем, он просто сразу говорил «нет», и на этом дискуссия была закрыта. Иногда, если я не могла во время остановиться, все заканчивалось скандалом. Как-то я снова подняла эту тему.

— Джон, — я подошла и обняла его, — может, нам уже перестать предохраняться…

— Нет, — отрезал он, освобождаясь от моих объятий.

— Ну, это же не значит, что я сразу забеременею. Может пройти еще очень много времени, так что…

— Нет! — перебил он.

— Джон, ведь все же хорошо. Я же не говорю, что мы должны заводить детей… Просто…

— Нет! Элис! — он повысил голос. — Я же сказал уже! Нет! Все! Зачем ты снова начинаешь!

— Что в этом плохого, Джон?

— Хватит, Элис! — уже кричал он. — Замолчи! Как будто ты ни хрена не понимаешь!

— Ты совсем не хочешь детей? Никогда?

— Нет! И мы не будем это обсуждать!

Он взял куртку и ушел, громко хлопнув дверью. Я села на стул и заплакала.

В кухню вошел Марио.

— Вы из-за меня поругались? — виновато спросил он.

— Нет, что ты! — ответила я, подзывая его к себе, чтобы обнять. — Это не из-за тебя.

— Джон ушел, — грустно констатировал Марио. — Почему он ушел? Почему он кричал на тебя?

— Он скоро придет, — успокаивала я его. — Ничего страшного. Мы просто поспорили.

— Он придет пьяный и снова будет кричать на тебя? — продолжал допрос Марио.

— Нет! Господи, Марио, нет!

Я знала, что Джон никогда не сделал бы такого. Но, видимо, этот мальчик привык к подобному развитию событий в своей семье. Салливан, конечно, мог напиться. Иногда у него случались такие срывы. Но когда это происходило, он никогда не являлся домой. В таких случаях он всегда возвращался на следующий день, когда был уже трезв. Такое случалось не часто, но каждый раз он приходил с синяками, и я знала, что он с кем-то подрался.

Джон вернулся через пару часов и с порога начал извиняться. Я кивнула и указала на Марио, притаившегося в углу. Я как бы говорила: «Извиняйся лучше перед ним». Салливан все понял и подошел к мальчику.

— Прости меня, парень, — начал он. — Я не хотел тебя напугать. У меня иногда бывает. Прости.

Марио кивнул, и они обнялись так крепко, что я чуть не прослезилась. Они, в самом деле, были как два лучших друга, как двое мальчишек. Я никогда раньше не видела Джона таким. Я никогда раньше не видела, чтобы он так близко кого-то подпускал к себе. Даже мне, казалось, он не позволял приближаться настолько. Нет, нельзя сказать, что он относился к Марио как к сыну. Скорее, как к младшему брату, ради которого — и я точно это знала — готов был на все.

— Давайте сходим куда-нибудь завтра все вместе? — наконец заговорил Джон после трогательной сцены объятий.

— Давайте! — поддержала я.

5.

На следующий день мы пошли в небольшой ресторанчик. Мы прекрасно провели время, а потом, когда уже уходили, Джону вдруг стало плохо. Он еще столкнулся в дверях с каким-то мужчиной.

— Прошу прощения, — буркнул тот.

Джон только поднял на него глаза и моментально побледнел. Он на секунду как будто застыл на месте, но потом все же вышел на воздух. Оказавшись на улице, он облокотился о стену, как будто сил у него не было и ему надо было отдышаться.

— Что такое, Джон? — я ничего не понимала. — Ты в порядке?

Он молчал и смотрел куда-то сквозь асфальт. Я подошла ближе — в глазах у него была паника. Он весь дрожал и тяжело дышал. Он не мог даже ничего сказать.

— Джон! — я уже дергала его за рукав. — Что с тобой?

Он как будто не видел и не слышал меня. Как будто меня вообще не было рядом. Он запрокинул голову, делая глубокий вдох, и закрыл лицо руками.

— Джон! — я уже трясла его за плечи. — Да что с тобой!

— Я очень плохо себя чувствую, — сказал он, сползая по стене. — Кажется, я сейчас вырублюсь…

— Господи! — я успела подхватить его, прежде чем он опустился на тротуар.

Марио помог мне затолкать Джона в машину, и мы помчались в больницу. Там Салливан немного пришел в себя. Доктор сказал, что это похоже на переутомление, и не стоит переживать. Он посоветовал Джону отдохнуть пару дней.

На следующий день Джон свалился со страшным жаром. Температура держалась под сорок. Я позвонила в больницу. Приехавший на вызов доктор сказал, что, похоже, Салливан подхватил сильный простудный вирус, и выписал целую кучу лекарств.

Несколько дней Джон провалялся почти в бреду. Мы с Марио очень испугались за него. Температура не спадала, что бы мы ни делали. Доктор предложила перевести Джона в больницу, но Салливан категорически отказался и настоял на том, что останется дома. Симптомы были ужасны: Джона лихорадочно трясло, с него градом тек пот, жар не спадал, пульс зашкаливал. Как будто организм отказывался бороться с болезнью. Все это было похоже на острую форму какого-то гриппа, но ни я, ни Марио не заразились от Джона. Сам же он едва мог говорить. Я была в растерянности. Я не знала, что еще мне делать. Я никогда не видела Салливана таким больным.

Наконец, на четвертый день болезни Джона я вернулась с работы и застала его выходящим из ванной. Волосы его были мокрыми, и я поняла, что он принимал душ.

— Ты с ума сошел! — набросилась я на него. — Тебе нельзя сейчас принимать душ!

— Да все нормально, — очень тихо ответил Джон.

Я видела, что он был еще очень плох и с трудом говорил.

— Ты уверен? — спросила я, заглядывая ему в глаза.

— Да, — ответил он, покачнулся, схватился за голову и едва не потерял сознание.

— Быстро в постель! — скомандовала я.

Джона опять трясло. Снова была высокая температура. Еще два дня. Потом все закончилось так же внезапно, как началось. Ни у кого так и не нашлось внятных объяснений случившемуся.

Глава пятая

Джон Салливан

1.

Фрэнк появляется на пороге нашей квартиры. Он никогда обычно не приезжает так спонтанно. Значит, у него что-то серьезное. Он здоровается. Элис очень рада ему. Она приглашает его пройти и заваривает кофе. Через несколько минут мы все уже сидим за столом.

— Как ты, Джон? — спрашивает Фрэнк.

— Нормально, — отвечаю я.

— Ты всех здорово перепугал своей болезнью.

— Да, как-то так вышло.

— Что это было? Вы выяснили? — Фрэнк начинает издалека, значит, дело, и вправду, серьезное.

Я знаю, что он пришел ко мне. Я это чувствую по тому, как он смотрит, как наблюдает за моей реакцией. Он плохой психиатр — я всегда это подозревал. Он хороший человек и плохой психиатр. Но именно поэтому ему удалось меня разговорить.

— Ты пришел о моем здоровье справиться? — иронизирую.

Элис недовольно склоняет голову на бок и сжимает губы.

— А ты как? — обращается Фрэнк к Марио.

Тот кивает и улыбается.

— Так ты о здоровье Марио пришел узнать? — продолжаю.

— Джон! — обрывает Элис. — Что с тобой! Перестань!

— Ладно, — соглашается Фрэнк, глядя на Элис, — он прав. Нет смысла юлить.

Фрэнк Миллер поворачивается и смотрит на меня.

— Джон, — говорит он, — твоя мать умерла.

— И что? — спокойно отвечаю я.

Меня не особенно трогает эта новость. Хотя, все же немного радует. Я чувствую едва уловимую легкость, которая на секунду появляется у меня в душе.

— Я случайно узнал, — говорит Фрэнк. — Подумал, может, тебе это интересно.

— Спасибо, Фрэнк.

Я замолкаю и думаю о своей сестре. Я думаю о Дженни и спрашиваю:

— Когда?

— Завтра похороны.

Повисает пауза. Элис молчит. Марио тоже притих и внимательно слушает, следя за реакцией каждого из нас. Я думаю о своей сестре. Я думаю, что мне надо снова увидеть ее. Я думаю, теперь, когда мамочка отошла в мир иной, возможно, мне удастся поговорить с Дженни.

Я прихожу на кладбище. Я отыскиваю нужное место. Людей здесь совсем не много. Всего несколько человек, включая священника. Я не подхожу близко и наблюдаю за церемонией издалека. Я замечаю Дженни в черном платье и теперь не свожу с нее глаз. Я стою у большого дерева и наблюдаю за Дженни. Она очень красивая. Вся в черном. Я — в пуловере и джинсах. Я не стал надевать траурную одежду, потому что, сказать по правде, смерть мамочки для меня не такой уж траур. Я наблюдаю за сестрой. Дженни, неужели ты совсем не помнишь меня. Неужели я для тебя перестал существовать! Но это не важно, Дженни, ты для меня всегда существуешь. Ты для меня — самое главное.

Увлеченный своими мыслями, я не замечаю, что Дженни уже совсем близко. Церемония закончена. Дженни заметила меня и подошла.

— Здравствуйте, — говорит она, — извините, но мы, кажется, раньше встречались?

— Да, — я растерян.

Дженни застала меня врасплох.

— Вы знали мою маму? — неуверенно спрашивает она.

— Угу, — киваю я.

Дженни внимательно смотрит на меня, как будто пытаясь угадать знакомые черты.

— Я помню вас, — говорит она. — Вы приходили год назад. Мама потом долго плакала.

— Возможно, — отвечаю.

— Почему вы не подошли ближе? — Дженни говорит очень искренне. В ее голосе нет ни капли фальши.

Я не знаю, что ей ответить.

— Может, вы хотите зайти к нам? — после паузы предлагает она. — Я имею в виду, в дом?

Я киваю, и мы пешком идем до их дома. Это совсем не долго. Минут десять. Всю дорогу мы молчим. Наконец, оказываемся на пороге. Я уже был здесь однажды, но вспоминать об этом мне совсем не хочется.

Через некоторое время я сижу в кресле за небольшим круглым столом. Дженни ставит на стол чай. Никого нет. Никто не пришел почтить память моей мамочки. Джина Стоун оказалась никому не нужна. Покойся с миром, Джина. Хотя мне глубоко наплевать на твой мир.

— Так откуда вы знаете мою маму, мистер…?

— Салливан, — наконец представляюсь я. — Зови меня Джон.

— Хорошо, Джон, — отвечает она. — Так откуда ты знаешь мою маму?

— Э-э-э… Мы вместе работали, — я растягиваю слова.

— На фабрике? — спрашивает Дженни.

— Да, — быстро утвердительно киваю я.

Я хочу быстрее закончить этот разговор. Я не хочу говорить о Джине. Мне на нее наплевать. Она умерла, и теперь я хочу как можно скорее забыть о ней. Я хочу говорить о тебе, Дженни. Я хочу слышать твой голос.

— Чем ты занимаешься, Дженни? — спрашиваю.

— Я работаю официанткой в кафе, — отвечает она.

— Может, тебе нужна какая-нибудь помощь?

Я хочу провести с ней как можно больше времени. Я хочу найти что-то, за что смогу зацепиться. Я не хочу оставлять тебя, Дженни.

— Спасибо, нет, — скромно отвечает она.

— И все-таки, — продолжаю настаивать. — Я бы хотел как-то помочь, что-нибудь сделать.

— Я думаю, мне придется продать дом. Надо разобрать вещи и все подготовить.

— Я с удовольствием помогу, Дженни.

— Спасибо, Джон, — отвечает она.

2.

Я часто бываю у Дженни. Мы много разговариваем. Я много узнаю о ней. Она прекрасная девушка. Она кажется вполне нормальной. С каждой нашей встречей я все больше радуюсь, что она ничего не помнит. Я радуюсь, что в ее голове все не перепутано как у меня. Я радуюсь, что она может адекватно воспринимать реальность, что ей не надо притворяться и каждый раз заставлять себя выглядеть нормальной. Дженни очень красивая. Каждый раз, когда мы разговариваем, я не могу оторвать от нее глаз. Хорошо, что она ничего не помнит. Ей повезло с этим.

Однажды она решает разобрать старые вещи, чтобы освободить чердак перед продажей дома. Она просит меня помочь.

Я прихожу утром. Мы пьем кофе, и я говорю, что могу заняться чердаком. Дженни не возражает. Я иду наверх один. Я, честно говоря, до смерти боюсь того, что могу там найти. Я не знаю, что именно хранила Джина Стоун на чердаке. Я собираюсь проникнуть на чердак моей матери. Кто знает, что я могу там обнаружить. Пульс у меня учащается. Сердце начинает биться сильнее по мере того, как я открываю скрипучую дверь.

Коробки, ящики, стопки старых журналов. Опять коробки, подписанные и нет. Охапки старых газет. Пластиковые контейнеры, перемотанные скотчем. Я стою посреди всего этого хлама и оглядываюсь по сторонам. Я почти готов встретить здесь призрака из своих кошмаров. Сердце, то колотится очень быстро, то вдруг замирает и почти останавливается. Зачем я пришел сюда? Зачем я согласился на это? Зачем согласился рыться в прошлом Джины Стоун? Есть ли здесь что-то для меня? Есть ли здесь что-то обо мне? Джина Стоун, проклятая стерва, ты оставила после себя кучу хлама! Ты оставила после себя кучу старья, которое теперь должна разбирать твоя дочь. Надо было похоронить тебя вместе со всем хламом, который ты складировала на чердаке. Зачем все это было тебе нужно? Почему ты просто не выбрасывала старые журналы или вещи? Почему ты хранила их? Ты смогла выбросить даже собственного сына, а отнести это старье на помойку никак не решалась! Какая же ты дрянь! Но теперь от всего этого нет никакого толку. Теперь от Джины Стоун нет никакого толку. Хотя от нее всегда было мало пользы. Все, что она умела, это молчать и послушно кивать. Мне даже стало легче, когда я узнал, что она умерла. Когда я думаю, что Джины Стоун больше нет, мне становится чуть-чуть легче. Когда я думаю, что она гниет на старом кладбище, меня как будто отпускает. Как будто кто-то ослабляет цепи, сковывающие меня. На самом деле, просто цепи, которую держала Джина Стоун, больше нет. Я думаю, что было бы совсем здорово, если бы она никогда не рождалась. Тогда не родились бы и мы с Дженни, но это было бы не так уж плохо. Иногда я думаю, это было бы даже лучше. Я жалею, что не видел, как ты умерла, Джина.

Я разбираю коробки и старые ящики. На некоторых что-то написано маркером. «Дженни», «Бумаги», «Книги», «Ненужные вещи». Зачем тебе коробка с «ненужными вещами», Джина! Почему ты не выкинула ее так же легко, как когда-то выкинула своего сына? Что за сентиментализм! Что за глупости!

И вот, среди прочих, я нахожу небольшую картонную коробку с надписью «Дэвид». Я застываю перед ней. Я застываю на месте и не могу пошевелиться. Сердце тоже замирает. Мне кажется, я не могу дышать. Дэвид — так звали моего отца. Так звали этого ублюдка. Я смотрю на коробку, и меня охватывает паника. Меня захлестывает страх. Я смотрю на свои руки — они едва заметно трясутся. Я опускаюсь на колени перед коробкой, на которой написано имя моего отца. Дэвид. Можно было написать «урод», «извращенец», «мразь» или «монстр», но она написала «Дэвид». Как мило!

Я сижу перед коробкой и никак не решаюсь ее открыть. Что я могу там найти? Что могла хранить там Джина? Какое наследство папаша оставил мне на этом чердаке? Хотя, возможно, я ничего там не найду. Возможно, там нет ничего, кроме его старой бейсбольной перчатки, пары мячей, которыми он так дорожил, и водительского удостоверения. Возможно, там только журналы и подшивка газет. Я все еще не решаюсь открыть коробку. Дэвид, ты был мерзким ублюдком, и, возможно, после тебя осталась только гниль или горстка червей.

Наконец, я открываю коробку. Я преодолеваю свой страх. Я преодолеваю ступор и панику и открываю коробку. Блокноты, записные книжки, бейсбольные мячи и несколько фотографий. Некоторые в рамках. Некоторые старые и мятые. Некоторые вклеены в маленький альбом. Боже, Дэвид, да ты тоже был склонен ко всей этой сентиментальной ерунде! Ты что, вклеивал фотографии в альбом! Какой же ты урод!

Я рассматриваю фотографии. На одной из тех, что помяты, вся наша семья. Джина, Дэвид, Дженни и я. Мне, наверное, лет восемь. Мы стоим в каком-то парке и обнимаемся. Мы улыбаемся. Все, кроме меня. Я даже не смотрю в камеру. Семейный портрет. Посмотреть на него, так мы были настоящей семьей! Я не помню, где и при каких обстоятельствах сделана эта фотография. Я не помню, почему не смотрю в объектив. Я не помню, кто нас фотографировал. Я вдруг ловлю себя на мысли, что вообще ничего не помню из своего детства. Я ловлю себя на мысли, что первое мое воспоминание — это подвал и отец, насилующий Дженни. Я понимаю, что не помню ничего, что было со мной до двенадцати лет. Я смотрю на фото и пытаюсь вспомнить хоть что-то. Я отчаянно пытаюсь отыскать в памяти хоть какие-то моменты, произошедшие ранее того дня. Но не могу. Я не помню своего детства. Я не помню, было ли в нем что-то хорошее. Я ничего не помню об этой фотографии. Все мои воспоминания начинаются с насилия. Все, что я помню о своей семье — это боль. Я достаю из кармана зажигалку и поджигаю семейный снимок. Он быстро сгорает, и от последнего кусочка моего детства остается только маленькая горстка пепла.

Я беру фотоальбом. Я листаю толстые страницы. На одной из них я вижу фотографию. На ней Дэвид и четверо его друзей. Должно быть, они на рыбалке или просто отдыхают на озере. Они обнимаются и смеются на этой фотографии. Внизу написаны их имена: Гарри, Уоррен, Виктор, Макс. К горлу подступает ком. Меня начинает тошнить. Меня захлестывает волной жара. В шее пульсирует. Я едва не теряю сознание. Я с трудом могу держать себя в руках. Я понимаю, что знаю всех людей на этой фотографии. Я помню их имена. Я очень хорошо помню их имена и лица. Это те самые ублюдки, которые приходили по пятницам к моему отцу.

Я продолжаю судорожно рыться в коробке. Кажется, я сам не знаю, что ищу. Я нахожу записную книжку. Я открываю ее на странице с буквой «Г». Гарри и номер телефона. Я открываю страницу с буквой «У». Уоррен и номер телефона. Я открываю страницу с буквой «В». Виктор. Страницу с «М». Макс. Сначала идут имена, потом — фамилии. Теперь я знаю их фамилии. Тошнота опять подступает к горлу. Я делаю несколько глубоких вдохов. Я пытаюсь взять себя в руки. Я отрываю фотографию от альбомной страницы, сворачиваю ее и вместе с блокнотом засовываю в карман. Я не знаю, зачем делаю это. Я не знаю, зачем мне это нужно. Я только стараюсь держать себя в руках. Я стараюсь не потерять сознание. Я глубоко дышу. У меня кружится голова.

Еще несколько минут я сижу так перед открытой коробкой с надписью «Дэвид». Потом спускаюсь по лестнице.

Я спускаюсь и вижу, как Дженни разговаривает с каким-то мужиком. Он, наверное, только что пришел. Он стоит на пороге перед открытой дверью. Я смотрю на него. Ему, должно быть, лет сорок. Кто он такой? Он как-то странно смотрит на Дженни. Я останавливаюсь. Мужик в дверях замирает и смотрит на меня. Лицо у меня серьезное. Я думаю, если он обнимет Дженни или поцелует ее, я убью его. Я стою и буквально сверлю его взглядом.

— Кто это? — спрашивает он мою сестру, указывая на меня рукой.

— А, это мой… — Дженни оборачивается и смотрит на меня. Могу поспорить, с ее губ вот-вот слетит «брат».

И она произносит это. «Это мой брат», — как-то совершенно естественно говорит она и сама, кажется, смертельно пугается. Она смотрит на меня, и я понимаю, что она все вспомнила. Она не понимает, что произошло. Она захлопывает дверь прямо перед носом этого мужика. Она смотрит на меня. В ее глазах паника. В ее глазах страх и удивление.

Я медленно спускаюсь по лестнице, не сводя с нее взгляд. Неужели ты вспомнила, Дженни! Как же так! Как же это возможно! Я смотрю на свою сестру и понимаю, что она узнала меня. Я понимаю, что каким-то образом она все вспомнила. Из глаз у нее текут слезы. Она напугана и, кажется, ничего не может сказать.

3.

Я спускаюсь по лестнице. Я подхожу к Дженни. Мы смотрим друг на друга. В ее глазах я вижу только страх и шок. Во мне не осталось ничего, кроме разрастающегося чувства вины. Я даже не могу порадоваться за Дженни. Хотя стоит ли за нее радоваться. Она только что вспомнила то, что я пытался забыть всю жизнь. Бедная Дженни. Бедная сестренка! Как же ты теперь будешь с этим жить! Лучше бы ты ничего не помнила. Но я даже не успеваю подойти к ней прежде, чем все мысли растворяются — так велико во мне чувство вины.

— Эрик? — Дженни смотрит на меня, склонив голову. — Эрик? Это ты?

Я не могу вымолвить ни слова. Я только смотрю на Дженни. Я только смотрю ей в глаза.

— Как же так? — спрашивает она. — Как это возможно?

Я молчу.

— Где ты был?

Я молчу.

— Почему ты сразу ничего не сказал?

Я молчу. Я не могу говорить. Я не могу даже думать. Мне с трудом удается дышать. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Эрик! Господи! — восклицает Дженни сквозь слезы.

Я молчу.

— Я не могу поверить в это!

Я молчу. Дышать все труднее.

— Прости меня, Дженни, — только и удается выговорить мне.

Она обнимает меня. Она обнимает меня крепко-крепко. Она утыкается лицом мне в плечо. Сердце у меня вот-вот выпрыгнет.

— Прости меня, — снова говорю я.

— Эрик! О чем ты?!

— Прости меня… — больше я ничего не могу выговорить.

Кажется, я напрочь позабыл все слова.

— Эрик! Я так рада тебя видеть! Где же ты был! Почему сразу не сказал!

Она дотрагивается до моего лица. Она проводит кончиками пальцев по моей щеке. Она проводит кончиками пальцев по моему шраму. Она ощупывает меня, как будто пытаясь убедиться, что все это происходит на самом деле.

У меня совершенно едет крыша. Я уже не понимаю, где я. Мысли путаются. Я думаю о том, что нашел на чердаке. Я думаю о том, что мне с этим делать. Я думаю о том, что я сделал. Я думаю о своем отце. Я думаю о Джине Стоун. У меня срывает крышу. Я думаю, что схожу с ума. Мне тяжело дышать. Я уже не понимаю, кто я такой. Я уже не могу себя контролировать. Я уже не понимаю, что передо мной Дженни. Я не понимаю, что передо мной моя сестра. Мы слишком близко друг к другу. Я дотрагиваюсь до ее лица и целую в губы. Я целую ее так, как часто целую Элис, и Дженни отвечает мне. Сердце стучит с невероятной скоростью. Сердце вот-вот выпрыгнет. Я совершенно не понимаю, что происходит. Я не могу контролировать себя.

Внезапно я как будто просыпаюсь. Я как будто возвращаюсь. Я прихожу в себя. Я отталкиваю Дженни на вытянутую руку. Мне тяжело дышать.

— Господи! Дженни! Что же мы делаем!

Я говорю это и быстро ухожу в ванную.

Я открываю кран с холодной водой. Умываюсь. Смотрю на себя в зеркало. Что же я делаю! Подставляю голову под струю ледяной воды. Я пытаюсь прийти в себя. Я пытаюсь взять себя в руки. Слишком много воспоминаний! Слишком много прошлого! Слишком. Пытаюсь успокоиться. Сердце по-прежнему бьется очень быстро. Я снова умываюсь. Некоторое время я стою, закрыв лицо руками. Некоторое время я пытаюсь глубоко дышать. Наконец, я, кажется, прихожу в себя и возвращаюсь в гостиную.

Дженни сидит на диване и плачет. Я подхожу, не говоря ни слова, и сажусь рядом. Я боюсь прикасаться к ней. Я боюсь дотрагиваться до нее. Я не знаю, что ей сказать.

Мы сидим. Даже краешки нашей одежды не соприкасаются. Мы сидим и смотрим прямо перед собой. Мы не поворачиваемся друг к другу. Я не могу понять, что происходит. Я не могу понять, что со мной случилось. Я не могу понять, как Дженни вдруг все вспомнила. Я не могу простить себя за то, что сделал. Я никогда не прощу себя за то, что сделал только что и шестнадцать лет назад. Я понимаю, что схожу с ума. Я понимаю, что всего этого слишком много для меня. Я понимаю, что могу не выдержать. Я чувствую, что скоро сорвусь.

Наконец я опускаюсь на колени. Я опускаюсь на колени перед Дженни. Она все еще сидит на диване и смотрит прямо перед собой.

— Прости меня, — говорю я. — Если можешь, Дженни, умоляю, прости.

Я стараюсь глубоко дышать. Сердце стучит все медленнее. Сердце как будто останавливается.

— Прости меня, — повторяю.

Голова кружится. В глазах темнеет, и я падаю на пол.

Я прихожу в себя от резкого запаха нашатыря. Я открываю глаза. Я лежу на диване. Дженни сидит рядом. Она водит рукой перед моим лицом.

— Слава богу! — облегченно вздыхает она.

Я молча смотрю на нее. Я стараюсь сосредоточиться хотя бы на чем-нибудь.

— Эрик! — продолжает моя сестра. — Что с тобой?

Я уже могу различить очертания предметов. Проходит еще несколько минут, и мне становится лучше. Я могу уже даже подняться на локтях. Но Дженни останавливает меня и говорит, чтобы я лежал. Она говорит, что все в порядке.

— Прости меня, Дженни, — повторяю я.

Я-то знаю, что ничего не в порядке. Я-то знаю, что никогда ничего не было в порядке между мной и моей сестрой. Она плачет. Она смотрит на меня и плачет. Я понимаю, что она помнит все. Я понимаю, что она помнит все, что я сделал.

— Тебе не за что просить прощения, Эрик, — отвечает она. — Ты не виноват.

— О чем ты, Дженни?

— Ты не виноват, — продолжает она сквозь слезы. — Я теперь все вспомнила.

Я не могу больше ничего говорить. По моим щекам текут слезы. Я хочу сейчас же подняться и уйти, чтобы не смотреть в глаза своей сестре. Но Дженни не дает мне встать. Она берет меня за руку.

— Эрик, — говорит она, — тебе не за что просить прощения. Ты всегда заступался за меня. Ты делал все, что мог.

— Дженни, я не должен был…

Она прикладывает ладонь к моим губам и качает головой. Она не дает мне договорить.

— Ты заступался за меня, — повторяет она. — Я помню, Эрик. Ты защищал меня, и поэтому тебе всегда доставалось. Ты брал весь удар на себя.

— Но я… Он… — я закрываю глаза, пытаясь остановить слезы.

— Тебе доставалось, потому что ты защищал меня. Всегда.

— Но я же… — мне трудно говорить. — Я же тоже делал это. Дженни, прости меня! Прости!

Она снова дотрагивается до моих губ, не позволяя продолжать.

— Всего четыре раза, — она всхлипывает. — Лучше уж ты, чем он.

— Нет! — я пытаюсь кричать, но у меня ничего не выходит. — Нет, Дженни! Я не должен был…

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть ее. Я отворачиваюсь, чтобы она не видела моих слез, которые с новой силой хлынули из глаз.

— Потом он больше не трогал меня. Он никогда больше не трогал меня. Только бил. Но ты вступался, и тебе доставалось. Каждый раз ты пытался остановить его, и он переключался на тебя, — она замолкает на секунду. — Если бы не ты, я не знаю, что бы он со мной сделал. Эрик! Тебе не в чем себя винить!

— Я не помню этого, — говорю тихо, уткнувшись в спинку дивана.

— А я помню. Я теперь все вспомнила. Эрик, я так рада, что нашла тебя!

Она обнимает меня. Я освобождаюсь от ее объятий и поднимаюсь. Я встаю и вытираю слезы. Я отхожу к стене. Я отворачиваюсь и утыкаюсь в стену. Некоторое время мы молчим. Мы не произносим ни слова. Мы не издаем ни звука. Я не могу понять, почему Дженни говорит так, но потом вспоминаю. Я вспоминаю то, что забыл. Я вспоминаю, как вставал между своей сестрой и этим ублюдком. Я вспоминаю, как это злило его. Я вспоминаю, как он тогда забывал о Дженни и начинал бить меня. Я вспоминаю, как он выгонял Дженни и делал это со мной прямо в комнате. Я вспоминаю все, но это не оправдывает меня. Все равно тому, что я делал со своей сестрой, нет прощения. Поток мыслей прерывает Дженни.

— Почему же ты не ушел с нами? — испуганно спрашивает она. — Где же ты был? Почему мама не забрала тебя?

Она в панике. Она не знает, что думать. Она не знает, чем объяснить это. Она не может помнить. Она не может знать.

— Как они позволили ему оставить тебя? — продолжает Дженни. — Как же мама… Как же она позволила им?

Я ничего не отвечаю на ее вопросы.

— Эрик! Почему ты не ушел с нами?

Я не хочу рассказывать Дженни, какой сукой была Джина Стоун. Я не хочу еще больше разрушать ее жизнь. Я не хочу еще больше разбивать ей сердце. Пусть лучше не знает. Пусть думает, что хочет, но не знает. Ей и так нелегко теперь, когда она столько всего вспомнила. Я крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. Все теперь будет хорошо, Дженни. Все будет хорошо. Есть вещи, которых тебе лучше не знать.

4.

Я возвращаюсь домой на взводе. У меня опять начинает бешено стучать сердце. У меня учащается дыхание, как только я вижу Элис.

— Где Марио? — с порога спрашиваю я.

— Он уговорил отпустить его в магазин, — отвечает она, испуганно глядя на меня.

Я закрываю дверь и подхожу к ней. Я подхожу вплотную и прижимаю ее к стене.

— Я хочу тебя, Элис.

Я не совсем отдаю себе отчет в том, что происходит. Я не совсем могу контролировать себя. Я понимаю, что у меня снова едет крыша.

— Что с тобой, Джон? — растеряно спрашивает Элис, пытаясь освободиться от моих объятий. Но это не так-то просто.

— Я хочу тебя, — повторяю и целую ее. Я целую ее в губы. Целую ее в шею. Я быстро расстегиваю ее блузку.

Я почти совсем перестаю себя контролировать, когда мы оказываемся в постели. Я целую Элис. Я пытаюсь ухватиться за ускользающую реальность, но у меня ничего не выходит. Вскоре я уже не вижу Элис. Я уже не вижу перед собой ничего, кроме распадающейся на мелкие осколки мутной картинки. Я даже не могу разобрать, что на ней изображено. Мы занимаемся сексом. Элис что-то говорит, но я не слышу. Я только вижу сквозь осколки здравого смысла, как шевелятся ее губы.

Я прихожу в себя и слышу, как Элис просит меня остановиться. Я слышу, как она почти кричит, чтобы я остановился. Господи! Я совсем слетел с катушек! Я как будто просыпаюсь и не понимаю, что происходит. Я как будто вдруг резко возвращаюсь в свое тело и вижу перед собой перепуганное лицо Элис. У нее на глазах выступают слезы.

Я быстро поднимаюсь с кровати и отхожу к стене. Я смотрю на Элис. Я не очень хорошо понимаю, что произошло.

— Да что с тобой творится, Джон? — спрашивает она. — Что с тобой такое?!

Я в бессилии опускаюсь на пол.

— Ты сам не свой после той болезни! — Элис все еще испуганно смотрит на меня.

Я закрываю лицо руками.

— Я просто псих, — говорю. — Я схожу с ума.

— Джон! — она подходит и садиться рядом со мной. — Расскажи мне, что с тобой происходит. Джон, пожалуйста!

— Прости, Элис, — я поднимаю на нее глаза. — Я не хотел обидеть тебя. Ты же знаешь, что я никогда не обижу тебя. Я просто очень устал.

Я целую ее в лоб. Я надеваю спортивные штаны и кофту и говорю, что, пожалуй, пробегусь.

Я бегу по мокрому асфальту. Моросит мелкий дождь. На улице почти никого нет. Я бегу и стараюсь ни о чем не думать. Я стараюсь не думать о том, что произошло сегодня. А сегодня слишком много всего произошло. Я пробегаю квартал и останавливаюсь. Я понимаю, что не могу больше. Я захожу за угол. Я облокачиваюсь о мокрую кирпичную стену и тяжело дышу. Я не могу отдышаться. Я вытираю пот с лица. Или это просто капли дождя? Я стою там и думаю обо всем, что случилось за последнее время.

Все началось с того дня, когда я столкнулся в дверях с ним. Я помню, как услышал его голос. Это был один из них. Один из тех ублюдков, дружков моего отца. Это был Макс. Я узнал его голос. Я бы из сотен, из тысяч голосов узнал его. Я бы узнал голоса их всех. Потому что почти каждую ночь я снова и снова слышу их в своих кошмарах. А этот подонок, он не узнал меня. Он посмотрел на меня и не узнал. Он даже не помнит меня. И я свалился с жаром. Я не знаю, что это было, но я как будто снова все пережил. Я услышал его голос и как будто снова пережил все за одну секунду. Господи, я надеялся, что они все сдохли! Я надеялся, что все закончилось. Но, кажется, я никогда не смогу выбраться из этого. Мое прошлое всегда будет идти на шаг впереди меня.

Я стою в переулке очень долго. Я стою там, пытаясь прийти в себя. Дождь усиливается. Крупные капли падают мне на лицо, на руки и смывают все мысли. Дыхание постепенно выравнивается. Сердце перестает бешено стучать в груди. Я снова возвращаюсь. Я возвращаюсь в этот мир. Я возвращаюсь в реальность. Я, кажется, снова могу контролировать себя. Я хочу скорее добраться домой. Я хочу увидеть Элис. Я плохо с ней обошелся. Я сделал ей больно. Я заставил ее плакать. Я хочу скорее вернуться к ней, обнять ее и попросить прощения.

Глава шестая

Элис Миллер

1.

В последнее время Джон стал совсем странным. Казалось, он просто сходил с ума. Все началось с той его болезни. Да еще история со смертью его матери и с его сестрой! Все это, похоже, окончательно его подкосило. Я смотрела на него, и мне казалось, он уже довольно долгое время жил в состоянии сплошного нервного срыва. У нормального человека давно началось бы эмоциональное истощение, но у Салливана все еще оставались силы. Откуда только он их брал! Он несколько раз падал в обморок. Это очень пугало меня. Вдруг ни с того ни с сего мог потерять сознание. Он, конечно, быстро приходил в себя, но нельзя относиться к этому так как он. Джона все это, кажется, совершенно не волновало. Я сто раз говорила ему, что надо обратиться к врачу. Это может быть что угодно, говорила я. Это может быть очень серьезно. Он все время отмахивался.

Джон перестал приходить в центр. Он больше не занимался с детьми. Он ходил только на работу в автосервис и постоянно брал с собой Марио. Они проводили там дни напролет. Джон мог часами пролежать под автомобилем. Салливан отлично разбирался в машинах. Он рассказывал, как они собирали автомобили, когда он был в колонии для несовершеннолетних. Он говорил, это был чуть ли ни единственный способ отвлечься и забыть обо всем. Вот и сейчас, кажется, Джон пытался от чего-то отвлечься. Только я никак не могла понять, от чего.

Салливан стал замкнутым. Мы столько времени потратили все вместе, чтобы он начал говорить, а теперь, похоже, все оказалось напрасно.

Я не представляла, что происходило у него в голове. Я была совершенно растеряна. Его поведение становилось все более непредсказуемым. То он вдруг с порога буквально силой тащил меня в постель, то, пропав почти на неделю, возвращался с огромным букетом цветов. Кстати, это был первый раз, когда Джон подарил мне цветы.

Помню, он вернулся с работы поздно, совсем разбитый. Марио немного приболел в тот день, и мы с ним оставались дома. Войдя в квартиру, Джон как бы между прочим поздоровался, быстро принял душ и пропал на кухне. Он просидел там примерно полчаса. Потом я уложила Марио и решила нарушить одиночество Салливана. Впрочем, как оказалось, он не особенно этого хотел.

Джон сидел, уставившись на дно стакана с виски. Вид у него был такой, как будто именно там он надеялся отыскать ответы на все глобальные вопросы человечества.

— Что-то случилось? — спросила я.

Джон ничего не ответил. Он даже не повернулся в мою сторону, как будто не слышал вопроса. Тогда я поняла, что ему, должно быть, совсем плохо. Вид у него был печальный и болезненный. Но я имею в виду не те болезни, которые поражают время от времени наше тело, а те, самые страшные и тяжелые, которые, однажды прокравшись в душу, остаются там навсегда.

— Джон! — громче заговорила я. — Что с тобой? Что с тобой происходит?

— А! Элис! — он оторвался, наконец, от стакана. — Я задумался.

— О чем?

— Да так, ерунда, — он говорил почти шепотом.

— Поделись со мной, пожалуйста, — присаживаясь рядом, попросила я.

— Зачем тебе это?

— Я люблю тебя, Джон! Я хочу помочь тебе. Я же вижу, как тебе плохо! — я задумалась. — Это как-то связано с твоей сестрой?

Я была счастлива, что после того, как Дженни все вспомнила, им удалось поговорить и многое выяснить. Я думала, общение с сестрой пойдет Салливану на пользу, но с того дня, как к Дженни вернулась память, Джону стало, кажется, только хуже.

— Нет, — тихо ответил Джон. — Дженни тут ни при чем. Это все я. Это я схожу с ума. — он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, от которого сердце буквально замирало. — Мне кажется, у меня никогда не получится. Не получится стать нормальным. Элис, я стараюсь. Я, правда, стараюсь изо всех сил. Я старался. Но больше просто не могу. Я не могу бороться с самим собой. Я не могу победить эти кошмары.

В последнее время Джон очень мало спал. Если раньше он засыпал и мог проснуться от своих ужасных снов посреди ночи или уже под утро, то теперь они приходили, едва он закрывал глаза. Салливан мог не спать трое суток, а потом просто вырубался. Но очень скоро он просыпался в поту от кошмаров. Он даже пытался принимать снотворное, но от этого становилось только хуже. Если Джон принимал таблетки, ему удавалось заснуть, но он не мог проснуться, когда начинались сны. Если он принимал таблетки, ему приходилось проходить через весь сон целиком. И это изматывало его.

— Джон, — продолжала я. — Давай поговорим! Давай поговорим о тебе! Ты же все время молчишь. Ты стал таким замкнутым. Я не узнаю тебя.

— Прости меня, Элис. Кажется, я не оправдал твоих надежд. Кажется, я оказался обыкновенным психом. Кажется, меня просто нельзя спасти.

— Я люблю тебя, Джон Салливан! — я повысила голос. — Я сказала, что никогда не отпущу тебя, и так и будет. Просто скажи, чем я могу помочь! Что я могу сделать, чтобы тебе стало хоть немного лучше?

— Ты же не можешь изменить прошлое, — горько ответил Джон.

— Не могу, — кивнула я. — Но я могу помочь тебе двигаться вперед.

— Я бы предпочел никуда не двигаться. Потому что если ты двигаешься вперед, у тебя неизбежно появляется все новое и новое прошлое. А я не хочу этого. Мне просто хочется закрыться где-нибудь одному и никогда больше не выходить.

— Этим ты ничего не добьешься.

— А я и не хочу ничего добиваться. Пусть уж лучше вообще ничего не происходит.

Мы сидели и молчали. Потом Джон снова посмотрел мне в глаза.

— Элис, — сказал он, — я бы хотел уехать. Я бы хотел уехать куда-нибудь и побыть один. Я не хочу пугать тебя. Я вернусь потом. Но мне просто необходимо побыть одному. Мне просто необходимо обо всем подумать. Мне просто необходимо во всем разобраться.

— Ты хочешь уйти от нас?

— Только на несколько дней! Ты же знаешь, без вас я вообще ничего не значу. Без вас меня просто нет. Я прошу тебя отпустить меня. Ты справишься с Марио?

— Справлюсь, — я положила голову ему на плечо. — Я-то справлюсь, а вот справишься ли ты! Я же вижу, тебя что-то мучает, Джон…

— Меня всегда что-то мучает, Элис. Ты же знаешь, у меня по прогнозам всегда шторм. Но сейчас мне просто надо побыть одному. Пойми, я боюсь сам себя. Я не хочу, чтобы это задело вас с Марио. Я не хочу ранить вас своими истериками. Я не хочу, чтобы вы видели мои срывы.

— Я не могу удержать тебя, Джон. Я только надеюсь, что тебе это поможет, и ты вернешься с новыми силами.

— Спасибо тебе, Элис. Спасибо, что понимаешь.

Как будто у меня был выбор. Как будто Салливан оставил мне выбор! Я любила этого парня больше жизни. Любила его с нашей первой встречи. Любила не только его красивое лицо и атлетическое тело, я любила всю его израненную душу, его разбитое сердце, его обманутые надежды. Я любила его вместе со всеми его призраками, демонами и кошмарами. Я принимала его со всей болью, которая была в нем. Порой я видела, как эта боль разрывала его изнутри. И в такие моменты я готова была взять всю ее себе. Если бы только был способ сделать это! Если бы был способ принять часть его страданий, я бы, не задумываясь, пошла на это. Иногда я думаю, представься мне возможность изменить прошлое, я бы сама убила его отца еще до того, как он узнал, что у него родился мальчик.

Вы, наверное, думаете, как земля носит таких монстров, как Дэвид Стоун. Я тоже об этом думаю. Я думаю, как же они еще дышат. Но потом я прихожу в центр и слышу все эти истории несчастных детей. И кроме боли в них чаще всего мне слышится слово «равнодушие». Мы не хотим видеть такое. Мы не хотим знать о таком. Мы отказываемся верить в существование чудовищ. Мы так отчаянно хотим сделать мир лучше. Мы так отчаянно хотим наполнить его любовью и состраданием. Но прежде чем наполнять, нам следует самим научиться состраданию. Только это очень нелегко, потому что сострадать — значит страдать вместе с кем-то. А это значит — принять на себя часть его боли. Тем временем, мы, одержимые благими намерениями, продолжаем отворачиваться от всего плохого. Мы отворачиваемся от монстров, чтобы не пускать их в свой маленький чистый мир. Но мы не думаем, что, отворачиваясь от монстров, мы отворачиваемся и от тех, кого они мучают. Мы отворачиваемся от таких, как Джон Салливан. От таких, как Эрик Стоун. Не желая замечать насильника, мы не видим и его жертву. В своем эгоистичном желании видеть только хорошее, мы отворачиваемся от Дженни Стоун, от Молли Нидл, от Риты Коннор, от Марио Бискотти. Мы не пускаем их в свой мир, потому что они несут слишком много боли. Мы не пускаем их в свой мир и тем самым обрекаем на смерть. Так как же после этого мы можем называть себя милосердными и говорить о сострадании! Сострадание — страдание вместе с кем-то. Если бы каждый живущий на земле набрался мужества взять на себя хотя бы крохотную часть той боли, которую испытывают все эти несчастные дети, мир стал бы лучше. Я уверена в этом. Но мы слишком озабочены тем, чтобы оградить себя от реальности, и не важно, сколько детей при этом пострадает.

Я смотрю на Джона и понимаю, начни он рассказывать о том, что с ним было, большинство просто убежали бы от него. Большинство отвернулись бы, захлопнули двери своего сострадания прямо перед его носом. Что ж, наверное, можно построить свой собственный мир, отгородившись от монстров и чудовищ. Наверное, можно считать себя милосердным и любящим, сознательно не замечая страданий и боли. Наверное, но я в этом сомневаюсь.

Джон уехал. Он не сказал, куда. Он ничего не сказал. Он просто сел в свой пикап и укатил. Его не было целую неделю. Я волновалась. Я очень переживала за него. Я звонила родителям и Тому. Каждый день я надеялась, что у кого-то появятся новости. Но шли дни, а о Салливане никто по-прежнему ничего не слышал. Марио совсем загрустил и отчаялся. Он все ходил по квартире и спрашивал: «А вдруг он больше никогда не вернется?» Я успокаивала его и говорила, что Джон никогда бы не поступил так. Я говорила, что Салливан никогда бы не сбежал, хотя прекрасно знала, что ему всегда хотелось именно этого.

Спустя неделю Джон вернулся. Он пришел вечером, когда мы с Марио были дома.

— Это тебе, Элис, — тихо сказал он, протягивая огромный букет белых роз. — Прости, что я так долго.

Я не смогла сдержать слез. Во-первых, я действительно перенервничала за эти дни. А во-вторых, Джон никогда не дарил мне цветов. Думаю, он просто не знал, что это вообще возможно. Не знаю, кто надоумил его. Не знаю, как он решился на такой поступок, но этот букет стоил всех, что я получала от парней за всю свою жизнь. А мне дарили немало цветов.

— Не плачь, прошу, — Джон обнял меня.

На наши голоса из комнаты выбежал Марио. Увидев Джона, он сначала насторожился и на несколько секунд буквально замер. Салливан подошел к нему и крепко обнял. Это был прекрасный вечер. Я даже подумала, что прежний Джон снова вернулся.

2.

Я часто думаю, хорошо, что у нас есть Марио. С ним Джону очень легко. Они как два брата, всегда вместе. Салливан очень любит этот парня. Он часто говорит, что у них много общего.

Прошло почти три месяца, прежде чем к нам заявился отец Марио. Я открыла дверь и буквально оцепенела от неожиданности и от того, какое у него было выражение лица. Мне показалось, что сейчас он ворвется и разорвет всех нас на куски. Это был здоровый итальянец с глазами как у быка, налитыми кровью.

— Где мой сын, уроды?! — с порога заявил он.

Я отскочила, пропуская его в квартиру. Я подумала, что если не отойду в сторону, этот тип просто снесет меня, двигаясь напролом.

— Я пришел забрать своего сына! — Угрожающе бросил он Джону.

Они были похожи на двух хищников. Этот здоровенный итальянец, отец Марио, двигался словно медведь, готовый разорвать каждого, кто попадется на его пути. Салливан на его фоне выглядел гораздо меньше. Он был похож, скорее, на пантеру, готовую в любой момент броситься на врага, защищая своих детенышей. Джон стоял не двигаясь, как будто затаив дыхание. Он смотрел прямо в глаза здоровяку. В его взгляде не было страха. Там была только неприкрытая угроза, только готовность убить любого, кто посягнет на то, что ему дорого. Я никогда не видела такого взгляда раньше, ни у Салливана, ни у кого бы то ни было. У меня от него мурашки пробежали по спине.

Они стояли несколько секунд молча. Итальянец, похоже, немного опешил от такой встречи. Он, кажется, рассчитывал напугать Джона, а теперь на мгновение даже растерялся. Правой рукой Салливан как будто закрывал Марио, который прятался за ним, вцепившись в Джона мертвой хваткой.

— Я пришел за сыном! — нарушил молчание отец Марио. — Не заставляй меня прибегать к крайним мерам! — потом он обратился к Марио, но тон его остался прежним. — Пойдем со мной! Хватит бегать!

— Он не пойдет с тобой, — тихо и очень спокойно ответил Джон.

Однако это звучало как последнее предупреждение перед нападением.

— Я сдам вас в полицию! — Итальянец взял Джона за грудки. — Тебя посадят, ублюдок!

— Сначала ты расскажешь им, что делал с ним! — Салливан оттолкнул здоровяка и отодвинул Марио подальше, отправляя его в мою сторону.

Марио быстро подбежал ко мне. Я присела и обняла его.

— Я убью тебя! — Крикнул итальянец, занося руку для удара.

Джон увернулся от кулака и тут же нанес удар по ребрам.

— Какого хрена ты решил прийти сюда через три месяца! — Сквозь зубы говорил Салливан, нанося следующий удар по лицу.

Джон замахнулся, попал итальянцу прямо по носу и, похоже, сломал его. У итальянца фонтаном хлынула кровь, он схватился за лицо обеими руками. Джон ударил еще раз, и отец Марио уже стоял на коленях.

— Убирайся отсюда! — Рявкнул Джон, держа здоровяка за волосы. — Забудь, что у тебя есть сын!

Тут Марио неожиданно поднялся, подошел к своему отцу и начал пинать его что было сил. Тот не мог оказать сопротивление, а парень все пинал и пинал его, повторяя только: «Я ненавижу тебя! Я никогда не вернусь туда!» Наконец Джон взял Марио за руку и оттащил. Он прижал мальчика к себе, стараясь успокоить его и унять вдруг вспыхнувший гнев.

— Не надо, Марио, не надо, — говорил Джон, — хватит с него. Успокойся!

Салливан выкинул этого здоровенного итальянца из нашей квартиры.

— Думаешь, он больше не придет? — Спросил Марио Джона.

— Мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо, — Джон погладил парня по голове и обратился ко мне. — Надо заявить на этого козла в полицию. И чем быстрее, тем лучше.

Глава седьмая

Джон Салливан

1.

Обстоятельства вынуждают нас прибегнуть к помощи закона. Я не очень доверяю полиции, судам и всем этим адвокатам, но теперь у меня, кажется, нет другого выбора. Теперь речь не обо мне. Речь о Марио, о маленьком мальчике, которому я пообещал, что никто не обидит его. На самом деле, все очень просто. На самом деле, план у нас очень простой и практически лишенный слабых мест. Мы подаем в суд на родителей Марио, учитывая показания мальчика, их лишают родительских прав. Отца отправляют в тюрьму. Тогда Фрэнк и Элизабет подают прошение назначить их законными опекунами ребенка. Учитывая их биографию и безупречную репутацию, очень скоро Марио живет у нас совершенно законно. У этого плана есть только один недостаток. Надо уговорить Марио рассказать все в суде. А это задача не из легких. Как только разговор заходит о показаниях, Марио замыкается. Он забивается в угол и ни с кем не разговаривает. В такие моменты он не разговаривает даже со мной, и мне приходится прилагать невероятные усилия, чтобы пробиться к нему. Элис и Фрэнк вместе с адвокатом вообще стали для него почти врагами.

Марио очень напоминает меня. Даже слишком сильно. Я знаю, что происходит в его голове. Я знаю, о чем он думает. Я знаю, почему он не хочет ничего говорить. И я прекрасно знаю, что никакие уговоры не помогут. Я ведь так и не сказал ничего на слушании. Я так и промолчал, отдав свой голос Дороти Честертон. В итоге, это не пошло мне на пользу.

— Марио, — в очередной раз я пытаюсь завести разговор, когда мы остаемся одни, — послушай меня. Ты должен все рассказать. Ты должен все рассказать в суде. Иначе у нас ничего не выйдет.

— А ты бы сам рассказал? — сжав зубы, спрашивает он.

Я смотрю ему в глаза.

— Я не рассказал, — отвечаю. — Не повторяй моих ошибок.

— И что? — Марио не понимает, о каких ошибках я говорю.

— Я ничего не рассказал. Я молчал как ты и, в итоге, попал в тюрьму. Сначала в колонию, а потом в тюрьму.

— Но почему?! — Марио совершенно растерян. Он не понимает, о чем я. — Почему тебя отправили в тюрьму?!

Он же ничего не знает обо мне. Я теперь, возможно, самый близкий для него человек, а этот парень по-прежнему ничего обо мне не знает. Если честно, я не уверен, стоит ли ему знать.

— Ведь судить должны были твоего отца, Джон? — Не унимается Марио.

Я ничего не отвечаю. Я только смотрю на него и глажу по голове.

— У меня немного другая история.

— Расскажи! — требует Марио. — Джон! Мы же друзья! Расскажи мне, что у тебя за история!

Я вдруг вижу, как сильно зацепил его. Я вижу, как мне удалось поймать его на крючок любопытства. Я вижу, что больше всего на свете он сейчас хочет узнать мою историю. Я не испытываю большого желания рассказывать маленькому мальчику об ужасах своего дерьмового детства. Но теперь это, кажется, единственный способ заставить его дать показания.

— Хорошо, — говорю, — я расскажу, если ты пообещаешь, что тоже расскажешь все адвокату и полиции. Если ты пообещаешь, что повторишь все в суде.

— Это не честно! — Протестует Марио.

Я обнимаю его. Я крепко прижимаю его к себе.

— Пойми, — говорю я, — сейчас надо все сделать правильно. Хотя бы раз в жизни, Марио, мы должны сделать все правильно. Хоть ты и не веришь в это, доверься мне. Один раз, прошу тебя. Я буду с тобой. Я буду всегда рядом. Обещаю.

Марио поднимает на меня глаза — они полны слез. Тонкие ручейки текут по его щекам. Он кивает и всхлипывает.

— Я обещаю, Джон, — тихо говорит он. — Я все расскажу, — он молчит некоторое время, потом вытирает слезы и продолжает. — Так почему тебя посадили в тюрьму?

— Потому что я убил своего отца, — отвечаю. — Он был очень плохим человеком, Марио. — я начинаю оправдываться.

Но Марио намного сообразительнее меня. Он намного умнее и смелее Эрика Стоуна.

— Я знаю, — отвечает он. — Можешь не рассказывать дальше. Я знаю.

Мы снова крепко обнимаем друг друга. Мне кажется, этот мальчик единственный, кто понимает меня. Мне кажется, никто не знает меня лучше, чем он. Мне кажется, никому я не могу доверять больше. И я знаю, что сделаю все, чтобы его жизнь не была такой же паршивой как моя. Я сделаю все, чтобы его отца посадили. Я сделаю все, чтобы Марио стал нормальным человеком. Если понадобиться, я могу даже умереть за это.

На следующий день мы встречаемся с адвокатом Марио. Это Ник Буковски, хороший знакомый Фрэнка Миллера. По словам Фрэнка, он один из лучших. Услышав историю Марио, Ник даже отказывается от гонорара, хотя я готов достать любые деньги.

История Марио в самом деле очень похожа на мою. За исключением того, что у этого парня нет сестры, а у его отца — таких друзей, как у моего. Я смотрю на Марио и думаю: господи, сколько же нас таких! Сколько же нас по всему миру, переломанных у самого основания! Сколько же нас таких молчит всю жизнь! Сколько таких историй никогда не выходят за пределы нашей памяти! Сколько таких историй никогда не выходят за пределы детской комнаты! Сколько таких ублюдков, как наши отцы, никогда не предстанут перед судом!

Марио большой молодей. Он рассказывает Нику все, в подробностях. Буковски просто шокирован, а я думаю, сколько всего он еще не знает. Марио часто держит меня за руку, когда говорит, или просто смотрит мне в глаза. Я не отпускаю его ни на секунду.

Суд проходит очень тяжело. Марио то и дело срывается, начинает плакать и задыхаться от слез. Он то и дело замолкает, глядя на своего отца. А я с трудом могу сдерживаться, чтобы не разорвать этого подонка прямо там, у всех на глазах.

В перерыве мы с Марио стоим у окна.

— Держись, — подбадриваю я. — Осталось совсем немного. Все будет хорошо.

— Мы выиграем, Джон? — Спрашивает он.

— Конечно! Даже не сомневайся! — Говоря это, я не вру.

Я все время наблюдаю за присяжными и вижу, что они полностью на стороне Марио. Все-таки ему повезло, что он не убил своего отца.

Помимо самого сурового приговора для папаши, Буковски требует также и полного лишения родительских прав для миссис Бискотти. Мы долго говорили на эту тему с Марио. Много дней я задавал ему одни и те же вопросы по поводу его матери. Я не хотел давить на него. Я не хотел перекладывать на него свою ненависть. Я хотел, чтобы он сам принял решение. Но Марио был непреклонен с самого начала. Он ни за что на свете не хотел оставаться со своей матерью. Он обвинял ее в том, что она никогда не заступалась за него. И тут я его полностью поддерживал.

К нам осторожно подходит миссис Бискотти.

— Могу я поговорить с вами, мистер Салливан? — Спрашивает она.

Я смотрю на нее в упор.

— У меня нет никакого желания говорить с вами, — отвечаю сухо. — Но раз уж вы стоите тут, я не могу заткнуть вам рот насильно.

— Я бы хотела побеседовать наедине, — настаивает она.

— Я же сказал, что не хочу разговаривать с вами!

Она смотрит на Марио. Он притих и спрятался за меня. Но он внимательно слушает.

— Я понимаю, что мой муж ужасный человек, — быстро вполголоса говорит она, — я понимаю, что вела себя неправильно. Но, пожалуйста, не отнимайте у меня сына. Я прошу вас! Я же ни в чем не виновата!

Последние слова выводят меня из себя. Ее последние слова будят во мне гнев и ярость. Но я стараюсь держаться, потому что тут Марио. Она говорит, что не виновата! Как же меня это бесит! Неужели она в самом деле верит в то, что говорит! Такие как она, испуганные тихие мамочки, засунувшие свои головы в песок… Именно с их молчаливого согласия происходят самые ужасные вещи. Когда я думаю, что порождает таких чудовищ как мой отец, мне приходит только один ответ: равнодушие и страх. Страх за свою собственную задницу. Страх за свою ничтожную жизнь. Я ненавижу ее. Я ненавижу мать Марио так же сильно, как ненавидел Джину Стоун, когда она была жива. Но все же я делаю над собой усилие и отвечаю ей.

— Может, ты лучше спросишь у своего сына?

Марио высовывает голову из-за моей спины. Миссис Бискотти молчит.

— Спроси у него! Спроси у него сама! — говорю я.

Она обращается к Марио.

— Сынок, — говорит она, — ты же хочешь остаться со мной? Ты же не бросишь свою маму?

— Нет! — Отрезает Марио. — Я не вернусь к тебе! Никогда!

Он утыкается мне в бок. Миссис Бискотти уходит.

Суд приговаривает отца Марио к двадцати пяти годам тюремного заключения. Суд приговаривает лишить мать Марио родительских прав. Суд постановляет назначить законными опекунами Фрэнка и Элизабет Миллер.

Мы выиграли эту битву. Мы выиграли на всех фронтах. Но сколько еще таких войн! Сколько из них никогда не начнутся, потому что все вокруг предпочитают молчать и закрывать на подобное глаза.

2.

Пока мы занимались делом Марио, я должен был держать себя в руках. Я должен был контролировать себя ради Марио. Теперь, когда все позади, когда мы выиграли, когда его ублюдка-папашу посадили, мои мысли снова начинают погружаться в хаос.

Я достаю измятую фотографию друзей Дэвида Стоуна. Я достаю записную книжку Дэвида Стоуна. Я листаю ее. «Г» — Гарри Паркер. «У» — Уоррен Стимен. «В» — Виктор Фёрт. «М» — Макс Уитмен. Номера телефонов. Но им больше пятнадцати лет. Все могло измениться. Наверняка все изменилось. Я не знаю, зачем взял фотографию и блокнот из дома Джины Стоун. Я не знаю, что собираюсь со всем этим делать.

Я выхожу на улицу. Я пробегаю два квартала, чтобы освободиться от мыслей, но их слишком много. Я думаю о Дэвиде Стоуне. Я думаю о Гарри Паркере. Я думаю об Уоррене Стимене. Я думаю о Викторе Фёрте. Я думаю о Максе Уитмене. Я захожу в телефонную будку. Я вырываю из справочника желтую страницу и записываю на ней четыре имени и четыре номера телефона. Я достаю зажигалку и поджигаю блокнот. Он сгорает на металлической полке телефонной будки. Я смотрю на фотографию и поджигаю ее тоже. Лица плавятся в огне и превращаются в пепел. Я хотел бы увидеть, как превращаются в пепел эти люди. Я думаю, что хотел бы увидеть, как они сдохнут. Я хотел бы, чтобы они мучались перед смертью. Больше всего я хотел бы, чтобы они никогда не рождались, но это уже не в моих силах.

Я снимаю трубку и набираю номер.

— Могу я поговорить с Гарри Паркером? — Спрашиваю.

— Вы ошиблись. Здесь таких нет.

Я снова набираю номер.

— Могу я услышать Уоррена Стимена?

— Вы не туда попали.

Я набираю третий номер.

— Как мне поговорить с Виктором Фёртом?

— Мне очень жаль, но он переехал много лет назад.

Я набираю последний номер.

— Пригласите Макса Уитмена?

— Это я, — отвечает голос, и я узнаю его.

Я узнаю его даже по телефону. Даже сквозь старые провода и динамики, я узнаю этот голос.

— Да! Я слушаю. Это Макс Уитмен. Говорите!

Я молчу. В горле встает ком. Подкатывает тошнота. У меня кружится голова.

— Да говорите же! Вас не слышно! — Орет Макс.

Я молчу. Я не могу дышать. Сердце вот-вот вырвется из груди. Я облокачиваюсь о стеклянную стенку будки и вешаю трубку. Это его я видел тогда, выходя из кафе. Его, мерзкого ублюдка, Макса Уитмена.

Вдруг я чувствую резкую боль в спине. Меня простреливает в области поясницы. Мне так больно, что я вскрикиваю, морщусь и сжимаю зубы. Я не могу пошевелиться — такая сильная боль. Я хватаюсь за спину. Боль не проходит. Я стою, облокотившись о стенку телефонной будки, и не могу пошевелиться. Я тяжело дышу, сжимая зубы. Наконец, меня отпускает. Боль притупляется. Она не исчезает совсем, но становится не такой острой. Я снова могу двигаться. Теперь я могу даже идти. Я могу прийти домой и лечь в кровать.

Я все думаю о Максе Уитмене. Я все еще слышу его мерзкий голос у себя в голове. Я вижу его отвратительное лицо. Я почти ощущаю его дыхание сзади. Я почти чувствую, как он прерывисто дышит мне в спину. Я зажмуриваю глаза. Я трясу головой. Но ничего не проходит. Я хочу ускорить шаг, но боль в спине не позволяет сделать это.

Я прихожу домой. Боль опять усилилась, и когда Элис открывает дверь, я держусь рукой за поясницу.

— Что с тобой?

— Не знаю, — отвечаю, — что-то со спиной.

Элис приводит меня в комнату. Я падаю на кровать. Элис судорожно ищет что-то в аптечке. Марио стоит напротив меня и смотрит.

— Что с тобой, Джон? — Спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Боль снова становится невероятно сильной. Я практически не могу шевелиться. Элис возвращается из ванной с тюбиком мази.

— Вот, — говорит она, — это поможет. Это отличное средство.

Она садится на кровать, задирает мне кофту. Она просит меня протянуть руки вперед, но мне это причиняет боль. Элис с трудом стягивает с меня пуловер.

— Где больно, Джон? — Спрашивает она. — Здесь? — Она дотрагивается до поясницы.

— Да, — я вздрагиваю и морщусь.

Элис выдавливает мазь на больное место и начинает втирать.

— Надо завтра же обратиться к врачу! — Категорично заявляет она. — Надо обязательно пойти в больницу, Джон!

Я едва заметно киваю. Боль начинает отпускать, и я медленно погружаюсь в сон.

3.

На следующий день спина совсем не болит. На следующий день от вчерашней боли нет и следа. Да что со мной происходит! Как будто тело начинает разваливаться на части. Как будто память разрушает уже не только мой мозг. В голове по-прежнему слишком много мыслей. В голове по-прежнему звучит голос Макса Уитмена.

Я приезжаю в автосервис.

— Том, — начинаю, — помнишь, ты говорил про парня, который хотел купить мой пикап?

У меня, действительно, отличная машина. Это последняя модель «Форд» KING RANCH с мощным движком и прекрасными ходовыми качествами. Он бардового цвета с аэрографией — очень заметная машина. Яркая и привлекающая внимание. Мне часто поступали предложения продать ее, но я сам очень привязался к ней, ведь вложил в нее столько сил.

— Да, Джонни, — отвечает Том.

— Как думаешь, сколько он заплатит?

— Да он любые деньги готов был отдать, — говорит Том. — Так ты хочешь продать свою красавицу?

— Можешь позвонить ему? Когда он сможет заплатить?

— Джонни! — Удивлению Нельсона нет предела. — Погоди! Ты что, серьезно?

— Да, Том, — отвечаю. — Я серьезно. Мне надо срочно продать машину. — Я делаю паузу. — Только не говори Элис. Вообще никому не говори. Я не хочу, чтобы кто-то знал.

— У тебя все в порядке, Джонни? — Спрашивает Том, заглядывая мне в глаза. — Может, тебе помощь нужна?

Том всегда рад помочь. Он всегда готов протянуть руку. Он искренен, и я это знаю. Но сейчас, Том, ты никак не можешь помочь. Сейчас мне никто не может помочь. Даже я сам уже ничего не могу поделать.

— Все нормально, Том, — отвечаю я и хлопаю Нельсона по плечу. — Все нормально. Я просто хочу продать машину и не хочу отвечать на сотни вопросов Элис.

— Как скажешь, Джонни.

Том набирает номер того парня, недолго говорит с ним и передает трубку мне. Мы быстро договариваемся.

Он платит хорошую цену. Хорошую с учетом того, что я получу наличные. Этого более чем достаточно. Это намного больше, чем мне необходимо. Мне ужасно жаль расставаться со своей машиной. Это прекрасный автомобиль. Но я должен избавиться от него. Мне нужны деньги. Мне нужна новая машина, не такая заметная.

Я говорю Элис, что мне надо уехать на несколько дней.

— Опять? — Взволнованно спрашивает она.

— Да, ненадолго, — пытаюсь успокоить ее я. — Может быть, дня на три. Не волнуйся. Я в порядке.

Я говорю это Элис, но сам знаю, что все не так. Сам-то я знаю, что давно уже не в порядке. Я знаю, что со мной никогда ничего не было в порядке.

Я не знаю, что собираюсь делать. Я не знаю, куда собираюсь ехать. Я убеждаю себя, что мне просто надо побыть одному. Я убеждаю себя, что мне просто надо успокоиться. Я убеждаю себя, что не окончательно слетел с катушек. Я убеждаю себя, что еще могу держать все под контролем.

— Джон, — вздыхает Элис, — я думала, ты преодолел это. Я думала, победа в суде, вся эта история с Марио, тебя порадовали.

— Я очень рад всему, что произошло, Элис, — отвечаю я. — Ты же знаешь, как много это для меня значит. Но сейчас мне надо просто побыть одному. Какое-то время. Не думаю, что это будет долго. Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь к тебе.

Она кивает. Она кивает и наливает себе джин. Она опрокидывает стакан залпом и морщится.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает она. — Это чтобы не думать.

— Это не помогает, — говорю я.

Мне надо сделать над собой усилие. Мне сейчас надо взять себя в руки и крепко обнять Элис. Мне надо даже поцеловать ее. Я подхожу к ней, и мы замираем в объятьях.

— Все хорошо, — я глажу ее по голове. — Все будет хорошо. Не волнуйся. Ты же знаешь, я просто ненормальный.

Она кивает и шмыгает носом. Я говорю, что хотел бы уехать сегодня. Я собираю вещи, прощаюсь с Элис и с Марио и уезжаю.

Глава восьмая

Фрэнк Миллер

В последнее время меня очень беспокоит Джон Салливан. Меня не на шутку беспокоит, что с ним происходит. Он стал замкнутым и агрессивным. Даже наша победа в суде, кажется, не смогла исправить положения. Мы с Джоном давно не разговаривали. Он старался избегать встреч со мной. Он не хотел ни видеть, ни слышать меня. Элис тоже очень волновалась. Она иногда звонила мне и говорила, что Джон опять куда-то уехал. Она говорила, что ему надо побыть одному. Он же говорил, что ему надо просто все обдумать. На самом деле — и ему это известно не хуже, чем мне — одиночество — главный враг Джона Салливана. Как только этот парень остается один и погружается в свои мысли, он начинает буквально сходить с ума. Он знает, что ему надо постоянно держаться за что-то, за что-то реальное. И если он решает вдруг побыть один, то он отпускает все свои якоря.

Да еще его проблемы со здоровьем в последнее время! Одна его болезнь чего стоила! И при этом никто так и не понял, что это был за вирус. А эти его обмороки, о которых часто говорила Элис! Понятное дело, сам Салливан никогда бы не упомянул о них.

За прошедшие пару месяцев Джон уезжал из дома несколько раз. При этом моя дочь понятия не имела, где он был, но каждый раз он возвращался сам не свой. Он продал свой пикап, что, вообще, показалось мне глупой шуткой. Все знали, как он дорожил этой машиной.

Я давно подозревал, что с Салливаном что-то происходит. Я давно подозревал, что он на грани срыва. И последние новости меня окончательно в этом убедили. Последнее, что я узнал, заставило меня содрогнуться. И хотя я старался гнать от себя страшные мысли, все-таки, они роились в моей голове плотными стаями.

Три смерти, совершенно не связанные между собой. Два убийства произошли в окрестностях и пригородах Нью-Йорка. Одно — в небольшом городке километрах в двухстах к северу. Все жертвы мужчины в возрасте около пятидесяти пяти лет. Для полиции в этих делах не было ничего странного. Вернее, ничего общего. И если два еще были похожи, то третье уж совсем выбивалось из версии серийного преступления. Но мне совершенно случайно удалось выяснить, что кое-что общее у этих убитых мужчин все же было.

Я шел к Джону, чтобы поговорить. У меня был к нему очень серьезный разговор, но я надеялся, что Салливан просто похлопает меня по плечу и скажет: «Фрэнк, что за глупости! Выбрось эту ерунду из головы!» Однако с этим парнем никогда нельзя было рассчитывать на здравый смысл.

Мы договорились встретиться в старой части порта.

— Привет, Джон, — сказал я, протягивая руку.

— Привет, Фрэнк, — ответил Салливан.

Он выглядел хорошо и довольно свежо. Вы бы никогда не сказали, что у этого парня что-то не в порядке. Глядя на Салливана, вы бы никогда не подумали, что ему пришлось пережить.

Мы обменялись парой дежурных фраз, и я перешел к делу.

— Тебе о чем-нибудь говорит имя Макс Уитмен? — Спросил я.

— Нет, — он покачал головой. Он даже бровью не повел! — А должно?

— А Гарольд Паркер?

Джон отрицательно мотал головой.

— Виктор Фёрт?

— Нет, — голос Салливана был тверд и спокоен.

Если бы я ничего не знал об этом парне, то сразу бы поверил ему. Но я не просто знал кое-что. Я знал все его паршивое детство вдоль и поперек. И мне было не понятно, чего Джон хотел добиться своей напускной уверенностью. Хотя, возможно, он все-таки недооценил мою осведомленность.

— Ты уверен, что не знаешь этих людей?

— Уверен, — Джон не смотрел на меня. Он говорил это куда-то в сторону. — А что такое? Почему ты так интересуешься ими?

— Их всех убили не так давно…

— И что? — Перебил Салливан. В его голосе теперь появились нотки раздражения. — При чем тут я? Зачем ты задаешь мне все эти вопросы, Фрэнк?

— Ну, этих мужчин кое-что объединяет, — я сделал паузу. — Хотя полиции это не известно.

— И что же их объединяет, Миллер? — Джон повернулся ко мне.

— Все они были одно время дружны с человеком по имени Дэвид Стоун.

— Одно время? — Салливан сверлил меня взглядом. Он как будто бросал мне вызов своим вопросом и ждал теперь, что я приму его.

— Шестнадцать лет назад, — я произнес эту фразу с особенной осторожностью.

— И что? — Резко бросил Джон. — Что ты хочешь сказать?

Я видел, как дыхание его участилось. Я видел нарастающий гнев в его глазах. Я видел сильное раздражение.

— Ты помнишь их, Джон? Это они приходили к твоему отцу?

— Ты хотел спросить: это они насиловали тебя? — обжигающий сарказм теперь сочился из слов Салливана, и он даже не пытался его скрыть.

Однако говорить ему было все труднее, и я чувствовал это по тому, как он смотрел на меня.

— Ты помнишь их? — Повторил я свой вопрос.

— Знаешь ли, Миллер, я не очень часто видел их лица. — Он сказал это так язвительно и зло, с таким презрением, что мне стало мерзко от его интонаций.

— Их жестоко убили. Макс Уитмен сгорел в собственном доме, а в двух других выпустили по целой обойме патронов.

— Это должно меня как-то волновать?

— Полиции ничего не известно о том, что все они были дружны с твоим отцом, — продолжал я. — Никому не известно, что может объединять этих мужчин…

— Их объединяет страсть к маленьким мальчикам! — Резко перебил Джон. — У тебя еще есть ко мне вопросы? — Он был уже крайне взбешен. — Или ты хочешь меня в чем-то обвинить? — Он замолчал на минуту, потом продолжил. — И, кстати, они были дружны не с моим отцом. Они были дружны с Дэвидом Стоуном. Моя фамилия Салливан.

— Да, ты прав, — ответил я. — Я ни в чем тебя не обвиняю, Джон, — я помолчал. — У Фёрта была молодая жена и дочь. Ты знал об этом?

— Дочь? — Джон вдруг заговорил очень холодно и рассудительно. Но все это больше походило на злую пародию. — Ей повезло. Девочки его не интересовали. Он всегда любил мальчиков. Только об этом и говорил. Знаешь, я много от него наслушался. Хотя, может, это был кто-то другой. Я же говорю, лица я видел не часто.

— Когда ты стал таким хладнокровным, Джон? Откуда вдруг такой цинизм?

— Погоди, Миллер! Мы же сейчас говорим о здоровых мужиках, которые насиловали меня, когда я был еще ребенком, так? — Как бы уточнил Салливан. — Ты что же, ждешь, что я буду горевать? — Он усмехнулся. — Я рад, что они сдохли. Я очень этому рад, Миллер. Ты даже не представляешь себе, как я рад!

— Скажи честно, ты убил этих людей? — Я задавал вопрос, хотя мне уже известен был ответ.

Вернее, мне известна была правда. Как бы горько ни было ее признавать, интонации и поведение Салливана убеждали меня в том, чего я больше всего боялся.

— Людей? — Как будто не расслышав, переспросил Джон. — Нет, Фрэнк. Людей я не убивал.

После этих слов мы долго молчали. Я не мог поверить в то, что слышал. Мне не было жаль этих подонков. Я больше всего беспокоился за свою дочь Элис. Я видел в глазах Джона искры такой ярости, что это пугало меня не на шутку. Я понимал, что крыша у него окончательно поехала, раз он взялся убивать и так хорошо в этом преуспел. Думаю, полиция бы вряд ли вышла на след Дэвида или Эрика Стоуна. Слишком давно все это случилось. Никто бы не стал ворошить такое давнее прошлое. К тому же, Эрика Стоуна, на которого могло пасть подозрение, давно не существовало.

Я же был в полной растерянности. Я любил Джона Салливана. Я жалел его, потому что всегда считал несчастной жертвой. Я готов был оправдать любой его безумный поступок. Но теперь он превратился в палача. Он стал убивать людей расчетливо и хладнокровно. Он убивал из мести. Месть — это блюдо, которое подают холодным. Да, надо признать, Салливан знал в этом толк.

— Ты сдашь меня им? — Неожиданно прервал он мои размышления.

— Что? — Не расслышал я, все еще погруженный в свои мысли.

— Что ты будешь делать со всем этим, Миллер? — Джон снова смотрел мне в глаза. Это был взгляд хищника, которому не ведом страх. — Пойдешь и сдашь меня полиции?

Я не знал, что ответить. Я не знал, смогу ли когда-нибудь сдать этого парня полицейским и отправить в тюрьму. Но я также не знал, смогу ли смириться с тем, что, промолчав, фактически стану соучастником преступлений. Я не знал также и как мне относиться к тому, что моя дочь жила в одной квартире с убийцей.

— Ты сдашь меня? — Продолжал Джон.

Я все еще не мог ответить ему.

— Что же ты молчишь? — Его губы скривились в презрительной ухмылке. Хотя я знал, что все презрение этого парня всегда было направлено только на него самого. — Что же ты, мать твою, молчишь, Миллер! Для тебя так уж важно, скольких я убил? Одного ублюдка, моего папашу, или четверых таких же как он? Это так важно для тебя?

Он пронзал меня взглядом, как острой рапирой, и ждал ответа.

— Это важно, Миллер?! — Громче повторил он.

Я все еще не знал, что ему сказать. Мне нечего было ему сказать. Я был раздавлен. Я махнул на него рукой, развернулся и пошел к машине. Мне тяжело было смотреть на Джона Салливана. Мне тяжело было говорить с ним. Я не хотел больше ничего от него слышать.

— Ты теперь не думаешь, что я такой уж хороший парень? — Он схватил меня за рукав пиджака и развернул к себе. — Ты не думаешь так больше, Фрэнк?!

— Господи, — только и смог выдавить я. У меня, кажется, не осталось ничего, кроме всепоглощающей жалости и сожаления, — Остановись! Остановись, Джон! Это ничего не изменит!

— Джон? — Вдруг неожиданно спокойно ответил Салливан. — Джон тут ни при чем. Меня зовут Эрик. Ты забыл?

— Остановись, пока еще не поздно! — Умоляюще сказал я.

Я знал, что не пойду в полицию. Я знал, что не смогу сдать им Джона, что бы он ни сделал. Но больше всего тогда мне хотелось вновь достучаться до него. Я не хотел, чтобы на его совести было еще одно убийство, еще больше крови. Ему и без того хватало проблем.

— Уже поздно, Миллер, — тихо ответил он. — Шестнадцать лет назад было поздно.

Он посмотрел на меня, развернулся и пошел по старой асфальтовой дороге в сторону города. Мы даже не попрощались тогда.

Глава девятая

Эрик Стоун

1.

В последнее время и так все складывается не лучшим образом. В последнее время у меня и так совершенно едет крыша. А тут еще Миллер со своими разговорами! Со своими укорами! Со своей жалостью! И откуда он только узнал, что эти ублюдки были друзьями моего отца! И с чего он это взял! Я не хотел, чтобы он что-то узнал. Я не хотел, чтобы кто-либо что-то узнал. Но он слишком часто сует везде свой нос, этот Фрэнк Миллер. Что ж, хуже от этого только ему самому. Мне наплевать. Мне уже все равно.

Когда умерла Джина, когда я узнал, что она умерла, мне как будто стало легче дышать. Как будто кто-то выбил ногой наглухо заколоченную дверь внутри меня и впустил свежий воздух. Но случайная встреча с Максом Уитменом напрочь перекрыла мне кислород. Потом еще эта фотография, эта записная книжка, этот телефонный звонок! И его мерзкий голос. Господи! Я не мог больше это терпеть! Я не мог больше держать в себе эту ненависть, этот страх, эту ярость.

Все началось очень просто. Все началось с того, что я продал свою машину и купил пистолет. Еще я купил старую колымагу. Я купил ее так, чтобы никто никогда не смог найти меня, чтобы никто никогда ничего не смог выяснить. Я не знал тогда, что собираюсь делать. Я не мог себя контролировать. Я просто сходил с ума.

Макс Уитмен живет с какой-то женщиной. Может быть, она его жена. Может быть, он просто трахает ее. Мне наплевать. Я не собираюсь в этом разбираться. Она всегда приходит и уходит в одно и то же время. Макс долго сидит дома. Впрочем, иногда он выходит в магазин или в бар. Больше я никого тут не вижу. Макс живет на самой окраине. Вокруг нет других домов. Вокруг нет ни души. Это тихое место. Это какое-то заброшенное место. Эта сволочь, кажется, не очень любит людей.

Сегодня я решаю, наконец, зайти к нему. Сегодня я решаю посмотреть ему в глаза. У меня нет плана. Я хочу узнать у него адреса остальных подонков. Я не знаю, зачем мне это. Пока я об этом даже не думаю. Я думаю, главное, преодолеть свой страх. Главное, не показать ему, что я испуган. Главное, не вырубиться прямо перед дверью, когда он откроет ее.

Дом очень старый и неухоженный. Я нажимаю кнопку звонка. Она грязная. Дверь засаленная. Стекла немытые. Я слышу приближающиеся шаги. Он открывает мне. Он открывает дверь и смотрит на меня. Он в ботинках, джинсах и в старом свитере. Он смотрит прямо на меня и не узнает.

— Что вам надо? — Спрашивает он.

Как только я вижу его лицо, как только я слышу его голос, мой пульс учащается. Меня накрывает волной жара и адреналина. Странно, но я совершенно не боюсь его. У меня за поясом пистолет, и я совершенно не боюсь этого подонка. У меня нет страха. Я смотрю ему в глаза, и мне хочется разорвать его. Мне хочется даже не пристрелить ублюдка. Мне хочется наброситься на него и разорвать зубами и голыми руками. Мне хочется, чтобы он стонал от боли, глядя на свои оторванные конечности. Но я держу себя в руках. Мне нужны от него адреса. Мне нужно узнать, где живут Гарри, Виктор и Уоррен.

— Макс? — Спрашиваю я. — Можно войти?

— Ну да, — бурчит он. — Кто вы такой? Что вам надо? Если вы из банка, то…

— Я не из банка, мудак! — Я бью его по лицу, только за мной закрывается дверь.

Он едва не падает. Он разъярен. Я вижу это и, не дав ему прийти в себя, бью еще раз. Теперь в живот. Он загибается, и я толкаю его. Он падает к стене.

— Да кто ты такой? Какого хрена! — Возмущается он.

Он не помнит меня. Даже теперь, когда я бью его, он не помнит меня.

Он пытается встать.

— Лежать! — Кричу я, наставляя на него револьвер.

— Да что тебе надо?! — Он все еще ни хрена не понимает. Он все еще не узнает меня.

— Ты не узнаешь меня, Макс? — Спрашиваю я.

— Какого черта! Нет! — Орет он, откашливаясь.

— Мне нужны адреса твоих старых товарищей, — я достаю из кармана ручку и листок бумаги.

— Каких товарищей? — Он снова пытается подняться на ноги. — Что за фигня!

— Лежать, я сказал! — Я пинаю его.

— Твоих дружков Виктора, Гарри и Уоррена, — говорю я. — Только быстрее шевели мозгами! Я не буду возиться с тобой весь день!

— Зачем? — Он все еще не понимает, к чему я клоню. — Да кто ты такой!

— А ты напрягись, ублюдок, и проведи нехитрые действия! Сложи всех вас вместе, и, может, вспомнишь, кто я такой!

Он не понимает. Он все еще не понимает и вопросительно смотрит на меня.

— Прибавь еще Дэвида!

Он щурит глаза, как будто плохо видит, и, кажется, наконец понимает, кто стоит перед ним.

— Нет… — он мотает головой. — Нет… Это невозможно!

— Заткнись! — шиплю. — Я готов записывать, тварь. Где они сейчас живут?

— Нет! Нет! Не может быть! — Только и повторяет он.

— Да! — Я снова бью его ногой. — Где они живут? Хватит мямлить! Если не скажешь, я пристрелю тебя! — Я взвожу курок.

— Хорошо, хорошо, Эрик, я все скажу. Только не убивай меня!

Он теперь помнит мое имя. Он теперь узнал меня, сволочь! Он сбивчиво диктует мне три адреса. Я записываю их и кладу бумажку в карман. Ручку бросаю ему в лицо.

— Отпусти меня, Эрик! — Умоляет он. — Я ведь сказал, где они живут. Ты же не будешь меня убивать…

— Мне насрать на тебя, ублюдок! Мне насрать на твою долбанную жизнь! И у меня нет ни одной причины, чтобы не спустить курок.

— Нет! Нет! — Снова кричит он. — Ты же обещал, если я назову адреса…

— Я тебе ничего не обещал, мразь! — обрываю его жалкие мольбы.

Я наставляю на него пистолет. Я не вижу перед собой ничего, кроме его мерзкой рожи. Он тяжело дышит, и я вспоминаю его дыхание. Я вспоминаю, как он дышал мне в спину. Ненависть и ярость переполняют меня. Я уже готов спустить курок. Но тут слышу какие-то звуки справа. Как будто с кухни кто-то только что вошел в комнату. Как будто за нами кто-то наблюдает. Я поворачиваю голову и вижу маленького мальчика лет десяти. На нем потрепанная одежда. Он очень напуган. Он смотрит, то на меня, то на лежащего на полу Макса Уитмена. Я все еще с пистолетом. И пистолет все еще направлен на этого подонка. Господи! Кто этот парень! Откуда он взялся! Что за черт! Я смотрю в глаза мальчику и понимаю, что не могу выстрелить. Я понимаю, что не могу сделать это при ребенке. Мальчик едва не плачет. Кто он такой? Сын? Родственник? Знакомый? Как он тут оказался? Я же следил за домом! Я никогда не видел никакого мальчика. Что за черт…

Мне кажется, я знаю этот взгляд. Мне кажется, я понимаю, почему на нем потрепанная одежда. Мне кажется, я понимаю, почему ни разу не видел этого мальчика. Чертов ублюдок! Мне кажется, я все уже понимаю. Эта сволочь держит его в подвале или в какой-нибудь комнатушке.

Пока я в растерянности смотрю на мальчика, пока в моей голове проносятся сотни мыслей о том, что этот извращенец мог с ним делать, Макс пинает меня и сбивает с ног. Я падаю и сильно ударяюсь головой о деревянный пол. Я чувствую боль в затылке и в спине. Пистолет выпадает из руки и отлетает в сторону. Я не могу дотянуться до него. Все это длится каких-то несколько секунд. Я снова смотрю на мальчика. Он стоит на том же месте. Я пытаюсь встать — ничего не выходит. Я пытаюсь дотянуться до револьвера — ничего не выходит. Я поворачиваю голову. Макс уже почти поднялся. Он уже почти на ногах и тянется за табуретом. Он вот-вот встанет и расшибет мне череп. Я снова смотрю на пистолет. Мальчик нагибается, поднимает его и вкладывает мне в руку. Он вкладывает револьвер прямо мне в руку. Я с ужасом смотрю на него, широко открыв глаза. Я не понимаю, что происходит. Я сжимаю в руке револьвер и стреляю в Макса, который уже занес руку с табуретом для удара. Я стреляю и попадаю ему в грудь. Табурет выпадает. Я успеваю отвернуть голову, и он стукается о пол в нескольких сантиметрах от меня. Следом на меня валится тело Макса Уитмена.

Я весь в его крови. Он лежит на мне. Я никак не могу подняться. Голова все еще болит от удара. Я пытаюсь выбраться. Мальчик все это время стоит на том же месте и не сводит с меня глаз. Я уже скинул тело Макса и теперь поднимаюсь на ноги. Голова все еще болит. Спина тоже. Я весь в крови этого ублюдка.

Тут мальчик достает из кармана зажигалку. Он чиркает ей один, второй, третий раз. Появляется пламя. Он все еще смотрит на меня в упор и бросает зажигалку в сторону кухонной двери. Я смотрю, как она летит. Замечаю на полу разлитую жидкость. И только теперь я ощущаю запах бензина. Зажигалка падает на пол, бензин вспыхивает. На кухне газовый баллон, думаю я. Я вскакиваю, хватаю мальчика. Едва мы успеваем выбежать из дома, все взлетает на воздух. Нас отбрасывает взрывной волной.

Дом Уитмена пылает как огромный костер. Я сижу на траве и все еще обнимаю мальчика. Я крепко прижимаю его к себе.

— Откуда ты взялся? — спрашиваю.

Он молчит. Он смотрит на меня и ничего не говорит.

— Кто ты такой?

Он молчит.

Еще некоторое время мы сидим так. Потом мальчик отстраняется от меня.

— Иди, — говорит он. — Уходи. Я никому не скажу.

— А ты? — Спрашиваю я.

Я готов забрать его с собой. Я хочу забрать его. Я думаю, что не могу оставить его здесь. Он только мотает головой.

— Уходи, — говорит он. — Иди.

Я встаю, отряхиваюсь и протягиваю мальчику руку.

— Пойдем со мной, — говорю я.

Он мотает головой и отходит дальше.

Я ухожу в лес. Я иду все быстрее. Здесь я спрятал чистую одежду. Я переодеваюсь и сжигаю все, что испачкано кровью Макса Уитмена. Я сжигаю грязную одежду и разбрасываю пепел. Я выхожу с другой стороны просеки на шоссе. Здесь припаркована моя машина. Достаточно далеко. Я сажусь и в бессилии опускаю голову на руль. Я сижу так несколько минут. Я думаю, кто был этот мальчик. Я думаю, что этот извращенец делал с ним. Я думаю, если бы он не вложил мне в руку револьвер, я был бы мертв. Я думаю, как этот мальчик взорвал дом Уитмена. Я думаю, что это никогда не заканчивается. Весь этот кошмар никогда не заканчивает. Всегда появляются новые мальчики. Я думаю, сколько же их. Сколько же нас. Я думаю, что это не остановить. Можно убить сотни Дэвидов Стоунов и Максов Уитменов, но нельзя уничтожить их всех. Я думаю о том мальчике. Я думаю, возможно, это был его сын.

Я завожу мотор и возвращаюсь в мотель. Я захожу в номер и падаю на кровать. Я моментально отключаюсь.

Судя по будильнику на тумбочке, я спал около двенадцати часов. Я ни разу не проснулся. Мне не снились кошмары. Мне вообще ничего не снилось. Я встаю с кровати и иду в душ. Я смываю с себя остатки вчерашнего дня. И вместе с ними я смываю с себя прерывистое дыхание Макса Уитмена. Как будто кто-то ногой вышиб дверь моих запертых воспоминаний и впустил струю свежего воздуха. Теперь двери с надписью Макс Уитмен больше нет. Теперь мне стало легче дышать.

2.

Гарри Паркер. Мерзкий ублюдок Гарри! Грязный извращенец! Он живет здесь, в этом одноэтажном доме. Это обычный район. Здесь живут обычные люди. Рабочие, учителя, продавцы и пожарные. Таких районов сотни по всей стране. Здесь, в этом доме, живет Гарри Паркер. Он живет один. К нему никто не заходит. По вечерам он чаще всего бывает в баре. По вечерам он чаще всего напивается, приходит домой и ложится спать.

Я подхожу к входной двери. Звонка нет. Я стучу. Никто не открывает. Но я знаю, что ты дома, Гарри. Я слежу за тобой уже несколько дней. Я стучу еще раз. Я стучу громче и слышу неторопливые шаги.

— Здравствуйте, — говорит Гарри, открывая мне дверь. — Чем могу помочь?

Я сразу вспоминаю этот голос. Я помню его очень хорошо. Только он никогда не говорил «Здравствуйте. Чем могу помочь». Он говорил совсем другие слова. Он больше остальных любил повторять эти слова. Он никогда не мог делать это молча. Он вообще никогда не затыкался! Я помню каждое слово, которое он бросал мне в спину. Я помню, как он говорил их, касаясь своими губами моей шеи. Я помню его прерывистое дыхание сзади. Я помню, как от него всегда пахло алкоголем и потом.

Я поднимаю на него глаза. Он не узнает меня. Он даже не догадывается, кто перед ним.

— Что вы хотели? — Спрашивает он.

— Гарри? — Говорю я. — Ты что, не узнал меня?

Я прохожу в дом, отталкивая его в сторону. Пока он пытается что-то понять, я осматриваюсь. На стене развешаны фотографии. Да ты, Гарри, просто сентиментальный ублюдок! Прямо как мой отец Дэвид! На стене много семейных портретов. На стене Гарри с женой и двумя детьми. У него два мальчика. На некоторых фото они уже взрослые. На некоторых фото они студенты колледжа. Они улыбаются и смотрят в камеру. Неужели ты не трахал их, Гарри! Неужели, ты трахал только чужих детей, дрянь!

— Извините, — обращается ко мне Гарри, — кто вы такой? Мы знакомы?

— Извините? — Я не могу сдержать смех. — Гарри, да ты, мать твою, сама вежливость!

— Я не понимаю, о чем вы… — Снова начинает он, но я не даю ему договорить.

— Ты не понимаешь?! Ты что, такой тупой?!

Он хочет еще что-то сказать, но я продолжаю.

— Это твои дети, Гарри? — Спрашиваю я. — Это твои сыновья?

— Да…

— Ты трахал их, Гарри?

— Что? — Не понимает он. — Что вы себе позволяете! Да как вы смеете! Убирайтесь вон!

Он, кажется, разозлился. Боже мой! Гарри Паркер, грязный извращенец, кажется, оскорбился моими словами.

— Заткнись! — Кричу я и бью его рукояткой пистолета.

Гарри по стене сползает на пол.

— Да что вам нужно?! — Продолжает вопрошать он.

Он все еще не узнает меня. Даже после того, как я произнес его любимое слово, он не узнает меня. Он пытается подняться, но я направляю на него револьвер.

— Сидеть! — Командую я.

Он уже трясется от страха. Но он по-прежнему не понимает, кто стоит перед ним.

— Ты что, до сих пор не узнал меня, урод?

Он мотает головой.

— Ничего знакомого?

Он мотает головой.

— Ты не помнишь меня? Мне было тогда четырнадцать. Не узнаешь?

Он мотает головой. Я бью его ногой.

— Вспоминай! Пятнадцать лет назад! Может, ты кого-то обидел? Может, с кем-то плохо обошелся?

Он мотает головой. Я бью его ногой в пах.

— Я хочу, чтобы ты вспомнил, чтобы назвал мое имя, ублюдок!

Он мотает головой и говорит, что это было давно. Я взвожу курок и приставляю дуло к его вспотевшему от страха лбу.

— Пятнадцать лет назад. Что ты, мать твою, делал? Где ты проводил время? Чем ты занимался, тварь?

Он мотает головой. Я сильнее прижимаю пистолет к его лбу.

— Я хочу, чтобы ты вспомнил. Я хочу, чтобы ты вспомнил меня! Или у тебя тогда было много таких? Таких как я, четырнадцатилетних мальчиков? Вспоминай!

Я бью его пистолетом по лицу.

— Ты вспомнишь, кто я такой! Ты вспомнишь мое имя!

Он быстро кивает. Я снова бью его ногой.

— Вспомнил, мразь?

Он кивает и начинает ныть.

— Заткнись! — Кричу я. — Не размазывай сопли! Ты вспомнил? Ну же!

— Стоун… — тихо произносит он.

— Я не слышу из-за твоих соплей! Скажи громче, скотина!

— Эрик Стоун, — мямлит он. — Эрик… Пожалуйста…

— Заткнись!

— Эрик… Прошу тебя… Прости меня… Прости… — Он все ноет и ноет.

— Что?! Простить тебя?!

Он кивает.

— Простить тебя, ублюдок?! За что?!

Он тяжело дышит. Из носа у него течет.

— За что я должен тебя простить?! — Кричу, требуя ответа.

Он молчит. Я пинаю его в бок.

— За что я должен тебя простить? Отвечай мне, сука!

— Прости меня… Прости… умоляю… — Все повторяет он.

— Скажи мне, за что ты просишь прощения! — Сквозь зубы говорю я.

Он молчит.

— За что? Что ты сделал?

— Мы… обидели тебя, Эрик… — Мямлит он.

— Обидели?! — Я просто в ярости. — Обидели — это, мать твою, не то слово! Это не то слово, которое я хочу от тебя услышать! Это не то слово, которое я привык слышать от тебя!

Он молчит и глотает свои сопли. Все лицо его в слезах. Я бью его ногой в живот.

— Так что?! Что вы делали?!

— Мы сделали тебе больно…

Я пинаю его.

— Нет! — Кричу я. — Боль — это тоже не то слово!

Он молчит.

— Ну же, соберись, урод! Напряги свои мозги! Обидели, мать твою…

Он молчит и всхлипывает.

— Так за что мне тебя прощать?

— Мы занимались с тобой сексом…

— Что?!

— Мы изнасиловали тебя…

— Что?! Ты, мать твою, забыл все слова, ублюдок?! Так вы тогда говорили?! Разве так вы это называли?!

Он всхлипывает.

— Прости меня… за то, что мы трахали тебя, Эрик…

Главное слово он произносит очень тихо.

— Вот именно, мразь! Именно это вы делали! Каждую неделю. По очереди! — Я снова начинаю кричать. — Тебе нравилось?!

Он молчит и рыдает. Я снова бью его по лицу.

— Тебе нравилось?! Отвечай!

— Мне очень жаль…

— Тебе нравилось?!

— Господи!

— Тебе нравилось?! Ты что оглох?!

— Да! — Наконец произносит он.

Я поднимаю руки и хватаюсь за голову. Я как будто прихожу в себя и оглядываюсь по сторонам. У меня кружится голова. Я облокачиваюсь о стену. Я делаю пару шагов к двери. Потом разворачиваюсь, снова подхожу к этому ублюдку и спускаю курок. Я выпускаю в него все шесть зарядов своего револьвера. Последний я выпускаю ему в голову.

Я возвращаюсь в мотель и сразу иду в душ. Я стою под струей прохладной воды, наверное, около часа. Я никак не могу смыть с себя прерывистое дыхание Гарри. Я никак не могу смыть с себя его отвратительный запах пота. Я не могу смыть грязные отпечатки его губ у меня на шее. Я стою под душем около часа. Вода стекает по волосам. Вода стекает по моему лицу, по рукам. Вода стекает по шрамам у меня на запястьях. Наконец я выхожу. Я падаю на кровать. Теперь все. Теперь ничего не осталось от Гарри Паркера. Теперь эту дверь тоже вышибли. Теперь свежего воздуха стало еще больше. Я засыпаю и опять мне ничего не снится. Я сплю ровно десять часов.

3.

Виктор Фёрт состоятельный человек. Он живет в престижном районе. Он живет в очень хорошем районе. Его дом отделан дорогим сайдингом. Во дворе разбиты клумбы. Газон аккуратно пострижен. У него даже есть садовые скульптуры: два небольших гнома и енот. Как мило, Виктор! Как, мать твою, мило! Ты настоящий эстет! Я помню, ты всегда любил, чтобы было красиво, гад. Ты всегда говорил мне, какой я красивый мальчик. Ты гладил мое лицо и говорил, какой же я красавец. А потом ты давал мне пощечину. Ты бил меня по лицу. Ты всегда зажимал мне рот рукой, потому что тебе не нравилось, как я кричал. Твои мерзкие руки всегда пахли каким-то цветочным лосьоном. Они пахли сиренью. Я ненавижу запах сирени. С тех пор я не переношу запах сирени, Виктор! Я помню, как ты дышал мне в спину. Ты оттягивал меня за волосы и дышал мне прямо в лицо. У тебя изо рта пахло клубничной жвачкой. Я ненавижу клубничную жвачку! Меня тошнит от клубники!

Виктор много работает. У Виктора молодая жена и маленькая дочь. На выходные они уезжают куда-то, и Фёрт остается один в своем большом красивом доме.

Я нажимаю кнопку звонка.

— Кто там? — Раздается голос Виктора Фёрта.

Я узнаю этот голос. Я никогда не забуду его.

— Виктор, это я!

У него массивная деревянная дверь, так что он не видит меня. Он открывает дверь. Он даже не успевает ничего сказать — я сразу прохожу внутрь. Здесь хорошо пахнет. Здесь все убрано. На столе в большой вазе стоят свежие цветы.

— Кто вы такой? Что вам нужно? — Тараторит этот ублюдок.

— Виктор! — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Кто я такой?

Она застывает на месте и всматривается в мои черты. Он напуган. Он узнает меня. Он почти сразу узнает меня.

— Ты узнал меня, Виктор! — Продолжаю. — Я так рад! Я знал, что ты-то меня узнаешь. Только я не такой красивый как раньше.

Я уже держу в руке пистолет и указываю им на шрам у меня на лице.

— Видишь, — говорю я. — И еще есть, — я разворачиваю к нему запястья.

— Этого не может быть! — Он растягивает слова, и это меня бесит.

Меня бесит его мерзкий бархатный голос!

— Но у меня есть шрамы и поглубже, — продолжаю. — Гораздо глубже.

— Эрик… — Медленно говорит он. — Как же так…

— Вот так, мразь! — Перебиваю и направляю на него револьвер.

Это другой револьвер. Не тот, из которого я стрелял в Макса. И не тот, из которого я убил Гарри. Каждый раз я достаю новый пистолет. Так надежнее. А старый выкидываю куда-нибудь в реку.

— Я знал, что ты вспомнишь меня! — повышаю голос. — Хочешь сделать это со мной сейчас? Хочешь попробовать?

Он мотает головой.

— Почему же нет? Я тебе больше не нравлюсь, Виктор?

— У меня семья… У меня жена и маленькая дочка… Пожалуйста! — Он зажмуривает глаза от страха.

— И ты трахаешь свою дочку по пятницам?

Он мотает головой.

— Что ж так?

— Это все в прошлом… Я исправился… Правда… Клянусь…

Я не могу сдержать смех.

— Исправился?! Ты думаешь, можно все исправить? Ну, попробуй сейчас все исправить!

Он молчит и мотает головой.

— Что ты можешь теперь исправить, извращенец?!

— Пожалуйста, Эрик, прошу, не убивай меня! Умоляю!

— Вы все такие жалкие! — Сквозь зубы говорю я. — Вы все такие напуганные! Вы умоляете не убивать вас! Черт возьми! Вы умоляете! Вы от страха, наверное, наделали в штаны! С маленьким мальчиком вы были куда смелее! Где же ваш пыл?! Теперь ты уже не такой смелый! Теперь ты не можешь просто зажать мне рот своей грязной рукой, тварь! Теперь ты не можешь швырнуть меня на диван! Ты не можешь ударить меня! — Я перевожу дыхание и продолжаю кричать. — Хочешь ударить меня сейчас, ублюдок? Хочешь попробовать?! Хочешь дать мне пощечину?!

Я подхожу ближе. Я подхожу к нему почти вплотную и приставляю дуло пистолета к его губам. Он начинает плакать. По его мерзкой роже текут слезы. Губы дрожат. Я замахиваюсь и бью его рукояткой револьвера.

— Хватит ныть! Не устраивай истерик! Где же твоя смелость, урод!

— Не убивай меня, Эрик! — Умоляет он. — Прошу тебя! — Он держится за щеку, по которой пришелся удар. — Я дам тебе денег!

Я не могу сдержать смех.

— Денег?! Сколько?! Сколько ты можешь дать мне денег?!

— Много! — Он как будто нащупал ниточку надежды. — У меня много связей. У меня в банке много денег.

— Сколько ты дашь мне денег, мразь?! Во сколько ты оценишь то, что вы сделали со мной?!

Он замолкает. Он понимает, что никакой надежды у него нет. Но он так отчаянно не хочет умирать.

— Пятьсот тысяч! Шестьсот! — Быстро говорит он. — Эрик, я достану миллион долларов, только не убивай меня!

— Твоя жизнь столько не стоит. Она ни хрена не стоит, ублюдок! Ни единого долбанного цента!

— Я сделаю, что хочешь. У меня много знакомых. У меня есть связи почти везде…

— Надеюсь, у тебя есть связи там, куда ты попадешь, когда сдохнешь, — говорю. — Хотя не думаю, что для таких уродов как вы есть там место.

— Эрик! — Сквозь слезы кричит он. — Прости меня! Умоляю! Прошу, прости! Я больше не занимаюсь этим! Я стал другим человеком! Я стал нормальным!

— А я нет! — Кричу в ответ. — Я не стал нормальным! И тебе очень не повезло, что я не сдох в колонии! Тебе ох как не повезло, что я не сдох в тюрьме, урод!

— Умоляю тебя, Эрик! — Я плохо разбираю его слова сквозь всхлипы.

— Заткнись!

Я стреляю ему в пах. Он орет. Громко орет от боли.

— Заткнись!

Я опускаюсь на колени, наклоняюсь и зажимаю ему рот рукой.

— Не кричи, тварь! Помнишь, как ты зажимал мне рот, когда я кричал? Помнишь?

Он кивает.

— А знаешь, почему я кричал? Потому что мне было больно! Мне было чертовски больно! Намного больнее, чем тебе сейчас! Намного!

Он кивает. Я убираю руку и поднимаюсь с пола. Я весь в его крови. Как только я поднимаюсь, он снова начинает орать.

— Да что с тобой делать, сволочь! — Говорю и выпускаю в него оставшиеся пять патронов. Почти все я выпускаю ему в лицо.

Я весь в крови. Я весь в его мерзкой крови. Я выхожу из дома. На улице в это время никого нет. Я сажусь в машину и доезжаю до обрыва. Там я снимаю одежду. Там я вытираю кровь этого ублюдка. Я переодеваюсь и сбрасываю машину в пропасть. Она летит и взрывается, едва ударившись о землю. Теперь мне надо пройти несколько миль. Там я припарковал другую машину.

Я завожу мотор и возвращаюсь в мотель. Я иду в душ. Я смываю с себя запах крови этого ублюдка. Я смываю с себя запах сирени и клубничной жвачки. Я смываю с себя его пощечины, его дыхание. Свежего воздуха становится еще больше. Мне все легче дышится.

Я думаю об Элис. Я думаю, что мне пора возвращаться к ней. Я думаю, что в прошлый раз, когда я подарил ей букет роз, она была очень рада. Я думаю, надо опять купить ей цветы. Я думаю, что очень скоро все будет хорошо. Элис, только надо немного подождать. Еще совсем чуть-чуть.

Глава десятая

Элис Миллер

Джон опять принес мне цветы. Он снова пропадал на несколько дней. В последнее время это случалось часто. Так часто, что я как будто уже начала к этому привыкать. Я боялась, только бы он не сорвался, только бы не бросил все, только бы не бросил нас, только бы не поставил на себе крест.

Было уже поздно. Марио спал. Пока я искала вазу, Джон сидел на кухне со стаканом виски. Нельзя сказать, что Салливан много пил. Иногда, когда ему становилось совсем невыносимо, он мог пропасть на вечер и напиться где-нибудь. Я почти никогда не видела его пьяным. А стакан виски, чтобы притупить боль, это мне было знакомо.

— О чем ты думаешь, Джон? — Спросила я, обнимая его.

Он выглядел очень грустным и уставшим. Он был как будто измотан.

— Я думаю, — начал он очень тихо. Голос у него был хриплый, как будто простуженный, — много ли таких как я становятся нормальными? Много ли вообще выживают?

— Не говори так, Джон!

— Почему, Элис? Почему не говорить? Я живу, только подчиняясь своей боли. Только подчиняясь шаблонам, которые диктует мне мой мозг. А мой мозг, и ты это знаешь, совсем не правильно устроен.

— То, что ты это понимаешь и признаешь, уже очень большой шаг, — ответила я, но Джон продолжал, не обращая внимания на мои слова.

— Любая моя реакция заранее известна и предопределена. Любой мой шаг — это результат моего прошлого. Все, что мне нравится, все, что я не переношу, — все это лишь шаблоны, которые никак нельзя изменить. И каждый раз все будет происходить именно так. Каждый раз я буду делать одно и то же, — он задумался. — Я даже не могу сказать, что у меня есть свои представления о мире, о любви или ненависти, о справедливости, о семье, — да о чем угодно! Все мои представления — это лишь круги на воде от брошенного камня. И когда они разойдутся, боюсь, от меня совсем ничего не останется.

— Когда они разойдутся, — перебила я и посмотрела в глаза Джону, — ты сможешь, наконец, увидеть свое отражение. Ты сможешь увидеть себя настоящего.

— Я бы не хотел этого.

— Почему?

— Потому что я боюсь того, что могу увидеть.

— Когда круги разойдутся, ты увидишь то, что вижу сейчас я.

Он покачал головой, не поверив моим словам.

— Почему ты со мной, Элис? — Снова начал Джон после долгого молчания. — Что должно произойти, чтобы ты ушла от меня? Что должно случиться, чтобы ты бросила меня?

— Ничего.

— Я не верю. Что ты должна узнать обо мне, чтобы отвернуться? Каким еще монстром я должен стать?

— Ты не можешь стать монстром, Джон, — я крепко обняла его и поцеловала. — Ты слишком много видел монстров, чтобы стать одним из них.

Он отстранился, выпил залпом оставшийся виски и запрокинул голову.

— Джон! Что с тобой? Мне больно на тебя смотреть.

— Я причиняю тебе боль?

Я кивнула.

— Я всем причиняю боль. Только боль. Потому что больше я ничего не знаю. Прости меня. Я не хочу разрушать твою жизнь. Я не хочу, чтобы ты страдала, — он снова посмотрел на меня и поцеловал. — Просто я запутался. Совсем запутался. Я больше не могу отличить реальность от того, что происходит у меня в голове. Я не знаю, что правильно, а что нет. Я не знаю, как мне быть. Я схожу с ума, — Джон крепко обнял меня. — Только не оставляй меня, Элис! — Умолял он. — Только не оставляй, каким бы я ни был, что бы я ни сделал! Не оставляй меня одного! Один я не выберусь! Только не бойся меня…

— Я не боюсь тебя, Джон! Я люблю тебя. Ты же знаешь.

Потом мы занимались любовью прямо на кухне, прямо на столе и на небольшом мягком диване. Джон целовал меня очень нежно и все время повторял: «Только не бросай меня, Элис! Только не оставляй меня одного! Только не бойся меня»! Я не понимала, о чем он. Я растворялась в его объятьях и сгорала изнутри от его прикосновений.

Глава одиннадцатая

Эрик Стоун

1.

Я очень боюсь только одного: если Элис узнает, что я сделал, она никогда не простит меня. Она не поймет, но на это мне наплевать. Не простит — вот чего я боюсь. Особенно теперь, когда Фрэнк обо всем догадался. Интересно, он сдаст меня копам? Интересно, что он теперь обо мне думает? Интересно, какая разница между тем, чтобы пристрелить одного ублюдка, и убить четверых? Интересно, расскажет ли он Элис? Интересно, станет ли мне легче, когда сдохнет Уоррен Стимен? Я не знаю. Я не знаю ответов. Я знаю только, что мне как можно быстрее надо покончить со всем этим кошмаром.

Уоррен Стимен, гадкая мразь, ты забрался дальше всех. Ты забрался в Висконсин! Уоррен Стимен живет в маленьком городке на севере штата. Его дом ничем не примечателен. Его дом ничем не отличается от остальных, стоящих неподалеку. Его дом совершенно обычный. Уоррен живет один. К нему никто не заходит. Он работает в супермаркете. Я наблюдаю за ним несколько дней. Я наблюдаю за ним в магазине, на заправке и в «Макдоналдсе». Он берет себе стандартную колу и бигмак. Он садится за столик. Напротив него болтают две девочки лет десяти. Он смотрит на них и машет им рукой. Они отворачиваются и продолжают разговаривать. Грязный сукин сын. Я наблюдаю за ним через окно. Больше всего мне сейчас хочется ворваться и вырвать ему сердце. Больше всего мне хочется размазать этого жирного ублюдка по кафельному полу. Хотя Уоррен не такой уж жирный. Он просто страдает избыточным весом. Он просто здоровый. Он всегда был самым здоровым из них. И он почти всегда был первым. Он снимал с меня одежду, а потом прижимал к стене. Он прижимал меня лицом к стене так, что мне было трудно дышать, так, что на губах всегда оставался вкус старой штукатурки. Он прижимал меня к стене, держа одной рукой за голову, а другой рукой гладил мою спину. Он прижимался ко мне вплотную, тяжело дышал и гладил меня по спине. Потом он обнимал меня, и его руки спускались ниже. Грязный извращенец! Мерзкий ублюдок! Как же я ненавижу тебя, Уоррен Стимен! Как же я ненавижу твои здоровые потные ладони! Как же я хочу поскорее пристрелить тебя.

Я подхожу к его дому. Я нажимаю кнопку звонка. Я вижу приближающийся силуэт через ситцевую шторку на двери.

— Кто там? — Спрашивает он, отодвигая шторку.

Он видит меня, и в его глазах застывает ужас. Он сразу узнает меня. Он, наверное, слышал, что всех его дружков жестоко убили. Он, наверное, догадывался, кто мог это сделать. Но он не пошел в полицию. Он не сообщил копам, что может быть следующим. Потому что тогда ему пришлось бы признаться в том, что он делал. Ему пришлось бы рассказать, почему Эрик Стоун убил этих подонков.

Он быстро задергивает шторку и спешит к телефону. Я выбиваю хлипкую дверь ногой и догоняю этого урода, когда он уже держит трубку. Я вырываю у него из рук телефон. Я достаю револьвер и бью Уоррена по его толстой роже. Он очень здоровый. Я бью его ногой в живот так же, как только что пинал входную дверь.

— Куда ты собрался звонить, тварь?! — Кричу я.

Он опускается на колени. Он не поднимает на меня глаз. Он напуган до смерти. Он знает, что я пришел убить его. Плечи его содрогаются. Я вижу, что он начинает ныть. Он шмыгает своим сопливым носом. Меня это выводит из себя. Я пинаю его в живот. Я пинаю его по ногам. Я пинаю его по почкам. Он падает и закрывается от меня руками.

— Ублюдок!

Я пинаю его по печени.

— Чертов извращенец!

Я пинаю его в живот.

— Мразь!

Я переворачиваю его ногой на спину.

Глаза у него закрыты. Он зажмуривает свои мерзкие маленькие глазки. Всхлипывает и трясется.

— Посмотри на меня!

Он мотает головой.

— Посмотри на меня, дрянь!

— Пожалуйста… — Умоляет он и открывает глаза.

— Заткнись! — Кричу. — Заткнись и поднимайся!

Он мотает головой. Я наставляю на него пистолет.

— Поднимайся, я сказал! — Повторяю сквозь зубы.

Он медленно встает. Я хватаю его за ворот рубашки, разворачиваю и прижимаю мордой к стене. Я держу его за волосы и сильно прижимаю к стене. Я прижимаю его так, чтобы ему нечем было дышать. Я прижимаю его, чтобы ему было больно. Я оттягиваю его за волосы и бью о стену головой.

— Ты помнишь, как ты это делал, ублюдок?!

Он всхлипывает. Все его тело содрогается от страха и плача. Все его здоровое толстое тело содрогается.

— Эрик, прошу тебя… — мямлит он.

Я не могу разобрать, что он говорит, потому что держу так, что его губы плотно прижаты к стене.

— Ты помнишь, как вам было весело, урод?!

Он опять пытается что-то сказать. Я оттягиваю его за волосы.

— Прошу тебя, — сквозь слезы произносит он. — Сжалься надо мной! Я раскаялся в том, что делал. Мне очень стыдно за все это…

— Стыдно?! — Меня просто бесят его слова. Меня просто разрывает от них на части. — Стыдно, мать твою?! Ты раскаялся?! Ты, грязный сукин сын, мерзкий педофил, раскаялся?!

— Да! — Рыдает он. — Я был на исповеди! Я хожу в церковь. Я каждый день молю бога, чтобы он простил меня! Эрик, мне очень стыдно за то, что я делал…

Его слова о боге и раскаянии приводят меня в ярость. Я не верю в бога. Потому что поверить в него — значит признать, что существование таких ублюдков как Дэвид Стоун, Макс Уитмен, Гарри Паркер, Виктор Фёрт и этот жалкий толстяк Уоррен Стимен, может быть оправдано. Поверить в бога — значит принять, что такие уроды могут получить прощение, что они могут иметь право на раскаяние. Нет, я не верю в бога, и слова этого грязного извращенца просто выводят меня из себя.

Я разворачиваю его и смотрю на него в упор. Я приставляю револьвер к его мерзкой заплаканной роже.

— Что ты сказал? Что ты сказал о прощении? — Говорю, сжав зубы.

— Я раскаиваюсь, — мямлит он. — Я прошу господа, чтобы он простил меня. Я знаю, что Господь любит всех нас. Он дарует прощение, если мы раскаиваемся. Я хожу на исповеди. Я молюсь каждый день… — Он шмыгает носом. — Эрик, будь милосердным! Прошу, прости меня!

— Милосердным?! — Я срываюсь на крик. — Ты говоришь мне о милосердии, ублюдок?! — Я делаю глубокий вдох. — А ты рассказал богу, что вы делали со мной?

Он кивает. Он кивает и плачет.

— Ты рассказал ему все, в подробностях?

Он кивает.

— Думаю, что нет, гад! Потому что он не смог бы это слушать!

Я бью его рукояткой пистолета. Он зажмуривает глаза и начинает что-то бормотать. Сквозь всхлипы я с трудом могу разобрать слова.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что…

Это мне удается расслышать. Я просто взбешен. Грязный извращенец, педофил, мерзкий выродок смеет говорить мне о боге! Он смеет рассчитывать на прощение! Он молится каждый день! Черт возьми! Если даже бог настолько слеп и бесчувственен, что простит этого урода, я никогда не прощу его. Я никогда не прощу Уоррена Стимена!

Я делаю два шага назад и стреляю. Я выпускаю в него все шесть патронов. Все шесть попадают в него прежде, чем он падает на пол. Последний патрон я выпускаю ему в голову.

Я возвращаюсь в мотель. Меня тошнит. У меня кружится голова. Как только я оказываюсь в ванной, меня рвет. Я вспоминаю, как Уоррен Стимен целовал меня своими мерзкими губами. Я вспоминаю, как отвратительно пахло у него изо рта, и меня рвет. Я в бессилии облокачиваюсь о стену и некоторое время стою так. Потом я включаю воду. Я принимаю холодный душ. Вода стекает по волосам. Вода стекает по плечам и по рукам. Вода смывает с меня запах Уоррена Стимена и его дыхание. Вода смывает его прикосновения. Вода смывает пресный вкус штукатурки. Я выхожу из душа и падаю на кровать.

Будильник показывает, что я спал двенадцать часов. У меня снова не было кошмаров. Мне снова ничего не снилось.

2.

На следующий день я иду в церковь, куда ходил Уоррен Стимен. Это небольшая католическая церковь. Я захожу в исповедальню. Я хочу задать священнику несколько вопросов. Я хочу кое-что у него спросить. И хотя мне наплевать на его ответы, я все равно думаю, что задам вопросы.

— Как бог может простить пятерых здоровых мужиков, пятерых ублюдков, которые на протяжении полугода трахали тринадцатилетнего мальчика? — Спрашиваю я.

— Господь милостив, сын мой, — отвечает святой отец. — Нет такого греха, который бы не простил Господь кающемуся, — он делает паузу. — Если ты делал что-то плохое в прошлом, покайся в грехах своих сейчас, и Господь простит тебя. Даже если грех твой велик, бог сможет простить, если ты покаешься.

Он говорит это тихо и очень медленно. Он говорит это, и по его голосу я понимаю: он думает, что я один из этих пятерых извращенцев. Он думает, что я пришел сюда каяться.

— Вы не поняли меня, святой отец, — говорю. — Я тот мальчик, которого трахал Уоррен Стимен.

Священник замолкает. Кажется, он растерян.

— Вы исповедовали Уоррена Стимена, святой отец?

Он молчит.

— Вы исповедовали его? — Повторяю я.

— Тайна исповеди неприкосновенна, сын мой, — наконец отвечает он. — Ничто не выйдет за пределы этой церкви.

— Он рассказал вам, как изнасиловал мальчика пятнадцать лет назад, — я говорю, но это дается мне с трудом. В горле стоит ком. — И вы обещали ему прощение…

— Господь… — Пытается ответить он, но я перебиваю.

— И вы не пошли в полицию! Вы не сообщили о том, что в вашем приходе есть педофил!

— Тайна исповеди не может быть нарушена, — отвечает святой отец. — Все это остается только между Господом и человеком.

— Да пошли вы со своей тайной исповеди! — Я больше не могу сдерживать эмоции. — Вы, может быть, могли кого-то спасти! А вы не сдали его копам! Вы не заявили на него! Вы просто промолчали! — Я почти кричу. — Вы просто промолчали, хотя могли засадить его за решетку! Вы не думали, сколько детей убили своим молчанием, святой отец? Вы не думали, скольким переломали жизни своей тайной исповеди?

Священник пытается что-то сказать. Он пытается перебить меня, но я не позволяю ему вставить ни слова.

— Разве этого хочет ваш бог? Разве этому он вас учит? Разве в этом заключается милосердие? Это вы называете любовью? — Я перевожу дыхание. У меня совсем не осталось сил. — Тогда идите к черту! Идите к черту с этой вашей любовью! Идите к черту с таким богом!

Я быстро выхожу из церкви. Я быстро завожу мотор и еду к реке. Я спускаю машину в воду. Я останавливаю грузовик и доезжаю до города. Я беру билет до Мэдисона.

Мой рейс в Нью-Йорк на следующий день. Я останавливаюсь в мотеле недалеко от аэропорта. Вечером я иду в бар и снимаю девушку. Я снимаю проститутку, и мы долго занимаемся сексом. Я не знаю, зачем делаю это. Я все время думаю об Элис. Даже когда занимаюсь сексом с этой шлюхой, я все время думаю об Элис. Мне просто надо выпустить пар. Мне просто надо расслабиться. Мне просто надо забыться. Мне просто надо выкинуть из головы все мысли. Мне надо прийти в себя, чтобы вернуться домой.

3.

Когда возвращаюсь, застаю Элис сидящей на полу в комнате. У нее по щекам текут слезы. Она тихо всхлипывает и теребит в руках какую-то бумажку. Она слышит, как я вхожу и поднимает на меня глаза. Она испугана и растеряна. Она прикрывает рот ладонью и мотает головой, как будто отказывается верить во что-то.

— Что с тобой? — Спрашиваю я.

Она не отвечает. Она смотрит на меня и протягивает измятый листок, страницу из телефонного справочника. Я узнаю его. На нем написаны имена Макса Уитмена, Гарри Паркера, Виктора Фёрта и Уоррена Стимена. На нем написаны их имена и номера телефонов. Имена Макса Уитмена, Гарри Паркера и Виктора Фёрта зачеркнуты.

Как я мог так проколоться. Как я мог забыть про этот долбанный листок. Как Элис нашла его…

— Джон, — сквозь слезы говорит она, все еще протягивая мне мятую бумажку, — эти люди мертвы, — рука ее дрожит.

Как же я мог так проколоться. Какой же я идиот. Все уже было бы позади. Все уже было бы кончено. Все уже было бы хорошо. Если бы не этот листок. Если бы не Элис. Если бы не моя глупость. Как же я мог так все завалить. Я смотрю на Элис. Я смотрю ей в глаза и вижу там страх. Я вижу там растерянность и страх. Нет, я не могу сейчас потерять ее. Я не могу сейчас потерять Элис. Сейчас, когда все уже позади. Когда все закончилось. Когда мои кошмары прекратились. Я не могу потерять ее сейчас из-за этой глупой бумажки. Только не сейчас, когда я, наконец, смог впервые за долгие годы вздохнуть без оглядки на свои детские шрамы. Сейчас я, может быть, только начинаю жить. Сегодня, возможно, первый день моей нормальной жизни. Я не могу так сразу все испортить.

— Это были плохие люди, Элис, — говорю я, опускаясь на колени и обнимая ее. — Очень плохие.

— Кто они такие, Джон? — Сквозь слезы спрашивает она, роняя бумажку из рук.

У меня ком встает в горле. Я не могу сказать ей. Мне очень трудно сказать ей, потому что это значит вновь окунуться в воспоминания. Но я не могу испортить все теперь. Я должен взять себя в руки. Я должен собраться. Я должен сделать над собой усилие. Я должен вновь переступить через свои вывернутые наизнанку представления о мире. Я должен переступить через них последний раз. Я должен оглянуться последний раз и пойти, наконец, дальше.

— Это они приходили к моему… — Я замолкаю на секунду. Говорить трудно. — К Дэвиду Стоуну.

Элис обнимает меня и рыдает. Так мы сидим очень долго. Она плачет. Я молчу. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что надо говорить в таких случаях. Я не знаю, что говорят нормальные люди в таких случаях.

— Ты теперь уйдешь? — Наконец выдавливаю я. — Ты теперь бросишь меня? Ты оставишь меня, Элис? Ты считаешь, я ужасный человек? Ты думаешь, я не смогу стать нормальным? Теперь уже никогда? — Я снова замолкаю. — Только не уходи от меня, Элис! Только не сейчас! — У меня текут слезы.

Она дотрагивается до моей щеки. Она проводит рукой по шраму на моем лице. Она смотрит мне в глаза.

— Скажи, тебе стало легче, Джон? — Вытирая слезы, спрашивает она.

Я смотрю на нее. Я целую ее в губы.

— Я люблю тебя, Элис, — говорю ей на ухо.

Заключение

Официальная статистика

По оценкам ЮНИСЕФ, более 1 миллиона детей в России ежегодно подвергаются жестокому обращению или насилию. В 2008 в отношении 126 тысяч несовершеннолетних совершены преступления различной тяжести, в результате которых погибло 1914 детей, тяжкий вред здоровью причинен 2330 несовершеннолетним.

По оценкам Центра социальной и судебной психиатрии им. Сербского, органы внутренних дел России ежегодно регистрируют 7—8 тысяч случаев сексуального насилия над детьми, по которым возбуждаются уголовные дела. Эти цифры не отражают реального положения дел, так как они регистрируют только на те случаи насилия, когда преступники были арестованы и понесли заслуженное наказание.

Случаев сексуального злоупотребления детьми в среднем в 3 раза больше, чем случаев избиения.

В 75—80% случаев насильники знакомы детям, из них 45% — это родственники: родители и лица, их заменяющие. В среднем считается, что 9 из 10 пострадавших детей знакомы с насильниками или связаны с ними родственными отношениями.

По данным мировой статистики, каждое десятое преступление против несовершеннолетних совершается лицами, состоящими в родстве. Однако частота сообщений о них не превышает 1—2%.

Content

Прерванное молчание
Катя Райт

Вступление Официальная статистика

Часть первая Точка зрения

Глава первая Фрэнк Миллер

Глава вторая Рой Даллас

Глава третья Сьюзан Филлипс

Глава четвертая Том Нельсон

Глава пятая Саманта Браун

Глава шестая Элис

Глава седьмая Эрик Стоун

Глава восьмая Фрэнк Миллер

Часть вторая Оправданная жестокость

Глава первая Джон Салливан

Глава вторая Фрэнк Миллер

Глава третья Джон Салливан

Глава четвертая Элис Миллер

Глава пятая Джон Салливан

Глава шестая Элис Миллер

Глава седьмая Джон Салливан

Глава восьмая Фрэнк Миллер

Глава девятая Эрик Стоун

Глава десятая Элис Миллер

Глава одиннадцатая Эрик Стоун

Заключение Официальная статистика