Тусклый свет электрических фонарей

Сергей Козинцев

Дизайнер обложки Сергей Козинцев

© Сергей Козинцев, 2018

© Сергей Козинцев, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4474-8789-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Бездушный холод мрамора

— Мне сегодня опять снился сон… Подожди, подожди…

— Какой сон?

— Вчерашний. Мои пальцы росли, росли…

— Твои нежные пальчики?

— Ну вот, ты опять забыл. Я же тебе рассказывала.

— Нет, я не забыл. Росли, росли…

— И что же дальше?

— И… И выросли.

— Ах ты противный! Ты опять всё забыл! А вот я тебя сейчас подушкой!

— Не трогай подушку… Ой, черт! Ах вот ты как! Ну, моя подушка не хуже твоей!

— Получай, получай! Будешь знать, как забывать!

— Но я же всё помню!

— Ничего ты не помнишь!

— Ладно, не помню. Но зато готов слушать.

— Правда?

— Без сомнения.

— Ну ладно. Слушай опять. Только не вздумай снова забыть!

— Да не забуду, не забуду.

Кати отбросила подушку и расслабленно упала на мраморно-белые простыни, распластавшись по кровати. Я аккуратно сидел в уголке и любовался ее нежным телом, тающим в прозрачных складках тонкой рубашки. Улыбаясь, Кати рассудительно начала:

— Так вот. Пальцы. Они росли, росли, становились мягкими, такими, знаешь, как пухом покрытыми. И вся я становилась такая пушистая и мягкая… Не смейся, подушка у меня под рукой. Сначала я удивилась, что я такая пушистая, а потом поняла, что я — это не я. Ну, что, в общем, какая разница, пушистая я или нет. — Кати внезапно села на кровати и скоро продолжила. — Можно и пушистой быть. Когда я это подумала, мне вдруг почудилось, что я всё могу. Всё-всё. Тогда я встала и пошла к окну. Воздух за окном был такой плотный, что по нему не только летать — ходить можно было. И я бы полетела… Но тут… Да ты спишь!

— Нет, я всё слышу, — очнулся я. — Ты хотела полететь, но почему-то не улетела.

— Я оглянулась. Оглянулась и увидела тебя. Ты был такой смешной и перепуганный. Я засмеялась и…

— И что?

— И проснулась. Видишь, какой ты вредный — не дал мне полетать!

— Я не отвечаю за то, как веду себя в твоих снах.

— А вот и отвечаешь!

Тут я понял, что Кати слишком взбудоражена, чтобы уснуть, а поскольку всё, кроме моей бренной оболочки, дрыхло в потемках моего тела уже не менее часа, ситуация требовала самых решительных действий. Я потянулся к ней, обхватил руками ее расслабленное и в то же время слегка испуганное тело и поймал своими губами ее влажные, нежные и немного дрожащие губки.

Кати заснула на моем плече, а все мои сны, обнаружив свой ревнивый характер, обиженно разбрелись кто куда. Я лежал с открытыми глазами и равнодушно изучал нелепые полосы лунного света на потолке. Суетливые пылинки, так безудержно метавшиеся днем под солнечными лучами, сейчас были аккуратно разложены — каждая на своем месте. Внешняя тишина проникала в мои мысли, которые меланхолично растворялись в ее теплых объятиях. На их место приходили другие, давно забытые, даже не мысли уже, а бесплотные образы. И я представил вдруг весь огромный город, посреди которого я лежал. Темный город, наполненный снами, как затонувший корабль — водорослями и стайками светящихся коралловых рыбок. Сам город не спал, только в его душе возникали, переплетались, исчезали чужие видения, наполняя плоть каменных стен и мостовых ощущениями сбывшихся желаний и первой любви. Казалось, я чувствовал то же самое. Огоньки одиноких окон и ночных фонарей превращали темноту за пределами города в нерушимую пустоту, а сам он повисал в толще Мироздания как большая молчаливая рыба. Тоненькие сети телефонных проводов нервами пронизывали ее тело, и в этих сетях безмятежно спали люди. Их неподвижность не беспокоила паутину, и дневные хлопоты тоже подремывали, готовые встрепенуться в любой миг, лишь только дрожание паутины выдаст существование жертвы. И среди всех этих спящих душ лишь одна ярким светом пробивалась наружу, через прозрачную плоть. Кати…

— Кати! — я мгновенно проснулся и, не успев еще открыть глаза, повернул голову к окну. Полупризрачная фигурка Кати стояла босыми ногами на холодном белом подоконнике. Она смотрела в прозрачную глубину затаившегося города. Окно было открыто, и сумрачный ветер, пьяный тусклым светом ночных фонарей, фамильярно трепал ее волосы. Я вскочил на ноги и тихо повторил:

— Кати…

Кати обернулась, увидела меня и засмеялась:

— Какой ты смешной! Ну чего так испугался?

«Это сон, — с облегчением подумал я, — просто сон». И в тот же миг, противореча собственным мыслям, я сделал два быстрых шага к окну и крепко обхватил ее колени. Реальность обрушившихся на меня ощущений, казалось, разбила всё мое существо вдребезги. Я почувствовал ступнями ледяной пол, а всей кожей — холод ночного воздуха. Теплое трепещущее тело Кати напряженно и перепуганно окаменело у меня в руках. Я бережно поднял ее и аккуратно положил на кровать. Ее наполненные тьмой глаза не отрываясь смотрели на меня.

— Так это было… Это было на самом деле? — сказала наконец она.

Ответа на этот вопрос не требовалось, и я, не произнеся ни слова, крепко обнял ее.

* * *

В трубке прозвучала незатейливая мелодия из семи нот и длинный гудок.

— Алло.

— Привет, Кати!

— Привет!

— Всё там у тебя нормально?

— Ага.

— Сходила к врачу?

— Сходила. Какие-то таблетки дал. Говорит, что я после них буду как засыпающая рыба. А я не хочу как рыба.

— Ничего, пусть уж лучше как рыба.

— Ты зайдешь сегодня?

— Не знаю. Работы много. Поздно закончу. Но если всё же вырвусь, то зайду.

— Заходи. Я буду ждать.

— Постараюсь. Ну ладно, счастливо. Целую твои пальчики.

— Счастливо.

Я положил трубку и некоторое время неподвижно сидел и смотрел на стол, заставляя себя приступить к работе. Однако, как только я начал, мир исчез вокруг меня. В себя я пришел, только когда всё закончил.

Часы безмолвно сказали мне, что уже давно ночь. Я встал, потянулся, взглянул в окно. Свет фонарей отражался от блестящей глади улиц промокшего города. Надев плащ и шляпу, я спустился к черной блестящей воде асфальта и пошел по ней к Кати, вовсе не ощущая себя богом.

Я шел через улицы, а они проходили сквозь меня. Серпик луны в прорывах облаков потерял уже всякую надежду победить живое свечение ночного города. Я шел без мыслей по знакомым улицам, мимо гаснущих окон. Одинокие ночные автомобили время от времени пробегали мимо, разбрасывая во все стороны искорки брызг. Внезапно холод этих брызг коснулся моего лица, и я понял, что уже несколько минут стою на перекрестке, как бы ожидая кого-нибудь. Оглядевшись, я понял причину замешательства моего внутреннего поводыря. Перекресток, на котором я стоял, был мне незнаком. Беспомощно оглядевшись, я попытался вспомнить, как я сюда вышел. Всё вокруг казалось знакомым, но куда идти в этом знакомом месте, было неясно. Подойдя к темной и влажной, как кора старого дерева, стене, я вгляделся в табличку под разбитой лампочкой. На ней было написано: «улица Нелепая».

Я не знал никаких нелепых улиц. Наверное, самым разумным было бы повернуть назад и попытаться выйти к известным мне местам. Но мне не хотелось терять время, и, понадеявшись на удачу, я побрел вдоль невысоких домов с редкими горящими окнами.

Скоро я обратил внимание, что фонарей на улице становится всё меньше. Улица тянулась в бесконечность, пропадая во мраке. И вспышкой молнии этот мрак прорезало белое пятно. На перекрестке, в нише на углу дома, стояла статуя. Единственный фонарь этого перекрестка обнимал ее тело своим нежным светом. Перепрыгнув лужу, я подошел поближе. Мраморная обнаженная девочка, нагнувшаяся к мраморному кувшину, занимала центр этого ночного мира. Темнота вокруг нее поглотила дома, мокрую мостовую, черные листья молчащих деревьев и меня, случайного созерцателя из тени. Холод, заставлявший меня ежиться, не прикасался к ней, замирая в миллиметре от поверхности ее тела. Мраморные глаза блестели тонкой пленкой дождевой воды, и в них звездным небом отражались маленькие огоньки ночного города. Каменные губы мягко улыбались каким-то мыслям, ведомым лишь статуям.

С трудом оторвав взгляд от плавных изгибов ее тела, я посмотрел на слова, выбитые под нишей. Разобрав скрытые темнотой буквы, я прочел неуместную надпись: «В мастерской Бога, как в мастерской любого настоящего художника, царил хаос».

Я долго стоял в темноте рядом с каменным созданием, не обращавшим на меня никакого внимания. Только когда серый рассвет сделал ощутимее холод пространства, я встряхнулся и превратился из статуи в человека. Утренний свет менял всё вокруг, и, свернув на первом же перекрестке, я оказался в знакомом месте. Идти к Кати в такую рань было глупо, но, раз я начал ночью путь в этом направлении, мне хотелось всё же завершить его. Сначала я шел медленно, понимая бессмысленность спешки в пять часов утра. Но чем ближе я подходил к дому Кати, тем сильнее и сильнее мне начинало казаться, что мое ночное приключение имеет какой-то неуловимый, как забываемое сновидение, смысл. Чем пристальнее я разглядывал этот смысл, тем быстрее он терялся среди уверенных и рассудительных мыслей. Я пошел быстрее, и призрачное беспокойство начало нарастать вместе с темпом моей ходьбы. На улицах показались первые заспанные автомобили, и их нервный шум подхлестывал меня. Было уже совсем светло, казалось, ночная тьма перебралась из городского воздуха в мою грудь. Мне оставалось всего несколько кварталов, когда моя тревога выросла в панику и я побежал по лужам, пересекая серые улицы со злыми и равнодушными машинами.

Перед домом Кати я остановился. Темное распахнутое окно на высоком этаже и тело Кати на тротуаре, рядом с черной спокойной лужей. Казалось, что это маленькая блестящая рыбка, случайно выброшенная на берег. И тоненькая струйка крови, растворяющейся затейливыми завитками в агатовой воде. Было слишком поздно. Бездонная лужа выпила всю жизнь Кати.

Рассвет под мостом и человек с растрепанными волосами

Я долго не мог прийти в себя. Время исчезло. Дни сменялись ночами, ночи днями, а я всё жил в сером зябком утреннем сумраке. Я никуда не выходил, только бросил однажды мокрый ком земли на гулкую крышку гроба. Дожди сменились солнцем и ярким небом, поэтому я глухо зашторил окна. Но всё равно просыпался каждое утро в тот момент, когда восходило солнце.

Мое восприятие действительности изменилось, и мне начало казаться, что статуя, найденная мною ночью посреди промокшего города, и смерть Кати связаны между собой. Я вышел к неуместной радости солнца и мрачным призраком бродил по знакомым улочкам, пытаясь найти среди них незнакомую. Однако я и вправду хорошо знал этот район, и в нём не было места для незнакомых улиц.

День за днем я выходил из дому и проходил уже привычным маршрутом. Наконец, осознав бессмысленность подобных блужданий, я задумался. Теперь уже не мои ноги, а мои мысли ходили по кругу, тщетно пытаясь найти приемлемое объяснение. В конце концов я плюнул на весь этот хаос нелепиц и, не в силах больше оставаться в надоевших стенах или бродить по осточертелым переулкам, отправился в противоположную часть города.

Медленно бредя вдоль ограды старого парка, я благодарно впитывал в себя окружающую тишину. Вечерний ветер, пропитанный светом заходящего солнца, с легкостью выдувал из моей бедной головы прошлогоднюю пыль воспоминаний. Оранжевое небо беззаботно играло в ладошки со свежими листьями деревьев. Не было ничего, кроме этой ограды, этих деревьев и этого вечера.

Внезапно возникшая калитка заставила меня повернуть голову и бросить взгляд в глубину парка. Там, на темном фоне деревьев, стояла маленькая светлая фигурка.

— Кати… — прошептал я и, ничего не соображая, помчался сквозь шелест листьев к такому знакомому силуэту. Но уже через несколько шагов силуэт этот распался на отдельные пятна: на блики солнца, упавшие на песчаные дорожки, на белые стволы берез. Я остановился, удивляясь безумию своей радости, и в этот момент знакомый тихий смех раздался за моей спиной. Оглянувшись, я увидел Кати — так близко, что в ее существовании уже нельзя было обмануться. Она стояла, пронизанная последними лучами, смотрела на меня и смеялась. Струны солнечных лучей дрожали в такт этому смеху, и ее тело трепетало вместе с ними. Не в силах смириться с абсурдом реальности, я зажмурился и закрыл глаза ладонями. Но нежный смех Кати уже звучал со всех сторон и, казалось, даже внутри меня. Как стихает ветер, смех этот стал слабее, а затем исчез. Я открыл глаза. Солнце зашло. Кати нигде не было.

* * *

— Садись, чего стоишь?

— Я не могу сидеть! Представляешь, я бродил около парка и вдруг увидел…

— По крайней мере, не маячь перед глазами.

— Ладно. Остин, это очень важно!

— Ну хорошо, кого ты там увидел?

— Кати!

— Успокойся. Ты сам понимаешь, что тебе всё это померещилось?

— Как померещилось! Да я видел ее, как тебя сейчас!

— Может, тебе всё приснилось? Разве то, что ты видел, казалось тебе реальным?

— Мне и сейчас то, что я вижу, кажется нереальным.

— Ох, господи! Прямо не знаю, что тебе сказать. Пропавшее тело не повод…

— Что?!! — окружающий мир плавно тронулся под моими ногами, как поезд, уходящий прочь от перрона к чуждым и таинственным странам.

— А, чёрт! — выругался Остин. — Я забыл, что ты не знаешь.

— Чего не знаю? — поезд вселенной всё набирал скорость, и я уже с трудом удерживался на ногах. Остин молчал, глядя в пол. Я не знал, что сказать. Наконец выдавил:

— Не молчи!

— Сядь всё-таки. Сейчас я тебе всё скажу. Подожди.

Я сел, не в силах стоять. Железные колёса в моей груди гулко стучали по железным рельсам. Наконец Остин произнес:

— Тело Кати исчезло. Тебе не говорили, потому что… Ну… Потому что…

— А гроб?

— Гроб был пустой.

— Не может быть!

— Успокойся.

Я закрыл глаза. Мир достиг своей крейсерской скорости. Меня уже не так трясло, только сердце равномерно постукивало на стыках рельс. Остин еще помолчал, а потом сказал, странно-спокойно:

— Пойдем на кухню. Я тебе чаю дам. Хороший чай. Тебе понравится.

— Я равнодушен к чаю, ты же знаешь. Лучше расскажи всё.

— Рассказывать-то и нечего. Пойдем-пойдем. Всё, что знаю, — скажу…

Вспыхнувший под потолком свет неяркой лампочки сотворил маленькую пещерку кухни. Остин привычным мановением руки чиркнул спичкой, зажег голубое пламя и уютно расположил над ним чайник. Я сидел у стола и ждал.

— Рассказывать действительно нечего. Тело Кати пропало. Непонятно даже, в какой момент. Но смерть к этому моменту уже была установлена. Надеюсь, ты не веришь в живых мертвецов?

— Призраков не существует, — равнодушно сказал я.

— Вот видишь. Не бери в голову. Вот и чайник закипел.

Некоторое время я наблюдал, как Остин возится с чаем и прочей ерундой.

— Знаешь, Остин, я понимаю, что выгляжу полным идиотом. Когда я говорил про Кати в парке, я склонен был думать, что у меня начались галлюцинации. Но когда ты сказал про пустой гроб…

— Ну хорошо, допустим, видел ты что-то… Тебе сколько сахара?.. Но это событие никак не может повлиять на твою жизнь. Понимаешь, оно ничего не меняет. Занимайся своим делом и живи, как жил раньше.

— Я не могу ничем сейчас заниматься.

— Ну, тогда ходи по кладбищам и разыскивай своего несуществующего призрака!

— Ты это серьезно? — я оторвал взгляд от омута недопитого чая и удивленно взглянул на Остина.

— Более-менее. Ну если ты ничем не можешь заниматься, то действительно поброди по кладбищам. Ночи сейчас холодные, когда ты совсем замерзнешь или, еще лучше, простудишься, то поймешь наконец, что Кати уже нет.

— Нет, ты серьезно хочешь, чтобы я бродил ночами по кладбищу? — у Остина была вредная привычка время от времени чрезмерно удивлять меня.

— Нет, почему ночами? Ворота в другой мир открываются в сумерки.

— Почему в сумерки?

— Ну, как тебе сказать… Есть день, есть ночь. А сумерки — ни то ни сё. Ни силы света, ни силы тьмы не владеют ими. Поэтому именно в сумерки и легче всего пройти в другой мир. Вообще, любое «ни то ни сё» куда-нибудь да ведет. Берег реки (не зря ведь тролли под мостами жили), сумерки, кладбищенская ограда, Хеллоуин, когда одно время уже закончилось, а другое еще не наступило. Или смех, например…

— Смех-то здесь причем?

— Смешно то, — с готовностью начал Остин, — что содержит в себе парадокс. Два образа мысли, которые противоречат друг другу. А между этими мыслями есть пространство, которое не принадлежит ни одной из них, и именно там есть проход в нечто иное. Тебе нужно быть веселее, друг мой. С таким выражением на лице ты уж точно ничего не найдешь!

— Ты сейчас говоришь правду или хитришь?

— Я говорю правду, даже когда хитрю, — улыбнулся Остин.

* * *

Я ступил на мост и почувствовал, как он вздрогнул. Проносящиеся автомобили заставляли этого железного монстра трепетать, как трепещет юная девушка, открывающая неожиданное письмо. Я поежился от ночного холода. Луна уже спряталась где-то там, за пределами города, и почти сразу же облака затянули ставшее бесполезным небо. Я медленно брел сквозь металлические колонны и растяжки. Огни моста делали его похожим на большой уставший пароход, плывущий по волнам светящегося планктона. Подойдя к перилам, я взглянул вниз. Темная неспокойная вода поглощала всю стройную и продуманную систему огоньков, превращая их в беспорядочно суетящиеся искры. Оглядевшись, я увидел наконец то, что искал: квадратный люк с холодной железной ручкой. Приподняв тяжелую крышку, я, тщетно стараясь не испачкать плащ, спустился вниз. Ночная тишина города притворилась тишиной замкнутого пространства. Я нашел в кармане фонарик, вытащил его и бросил сонный кружок света к своим ногам. Мост снова вздрогнул, но всё же разрешил мне ощупать светлым пятнышком свою душу.

Ничего неожиданного не оказалось в этой душе. Ржавая пустота, металлические балки, тонкая жесть под ногами. «Совсем с ума сошел, — подумал я о себе. — Неужто и вправду я ожидал увидеть под мостом троллей?» Я попытался прочувствовать всю нелепость этого предположения, но не ощутил внутри себя вообще ничего. Только ржавчина и пустота.

Луч фонарика неожиданно зацепился за край еще одного люка. В недоумении я открыл его и увидел далеко под собой черную рябь речной воды. Было полным безумием спускаться в это отверстие, но это безумие также оставило меня безучастным. Я сел на край дыры, спустил ноги и попытался нащупать хоть что-нибудь твердое. Неожиданно просто это удалось. Впрочем, если здесь есть люк, то как-то предполагалось через него спускаться. Довольно скоро не только мои ноги, но и все остальные части моего тела оказались подвешенными в железной паутине над равнодушно текущей рекой. Усевшись поудобнее на сплетении труб, я взглянул на свои ботинки, легкомысленно болтавшиеся на фоне искрящихся отражений, и холод железных конструкций проник через мою одежду и сковал в неподвижности мое тело ледяными иголками. Металлические кружева моста сплелись с холодной сетью внутри меня. Мост сделал меня своей частью, и проехавший грузовик заставил трепетать не только его, но и мое тело.

Так мы и глядели вместе на неторопливую воду. Из-за поворота реки показалась баржа и, светя неяркими огоньками, двинулась в нашу сторону. С неторопливостью верблюда она приближалась к мосту, неся на себе свое бремя — горб то ли из песка, то ли из чего-то столь же бесполезного. Совершенно незаметно она вдруг оказалась прямо подо мной: сначала эта гора со спящими на ней птицами, а потом и огоньки, придававшие всей этой громаде иллюзию осмысленности. Фонарик, воспользовавшись тем, что мои пальцы утратили всякую бдительность, вырвался на волю и, вращаясь, плюхнулся в воду сразу за кормой судна. Несколько мгновений он пытался светить из-под воды, а затем, оставив бесплодную затею, погас.

Холодный ветер засвистел в ажурных конструкциях, и мост радостно принял его в себя. Потом ветер стих, и капли дождя покрыли реку узорной вуалью. Лишь под мостом вода осталась такой, как была. Дождь усиливался и наконец полил как из ведра. Тяжелые капли, падая в реку, подбрасывали вверх мелкие брызги, поднимающиеся лживым туманом почти до парапета. Я был благодарен железной ладошке, укрывающей меня от потопа. Вскоре дождь стал слабеть и вдруг отпустил обиженную реку. Небо посветлело, ночные облака медленно расходились, освобождая чистое небо. Последние звезды выглянули попрощаться с городом и живущим собственной жизнью мостом. Легкий холодный туман ласково закрыл обнаженное дождем тело реки, но, увидав восходящее солнце, выглянувшее из-за туч, тактично исчез, давая темной воде возможность согреться. Под взглядом красного, неумытого светила я почувствовал, что отчаянно замерз. Неуклюже поднявшись на ноги, я стал аккуратно переступать с балки на балку, стараясь не глядеть вниз. Добравшись до люка, я, окончательно перепачкавшись, забрался в закрытое от ветра и потому теплое нутро и, сожалея о потерянном фонарике, спотыкаясь побрел к выходу.

Пустынное раннее утро насмешливо смотрело на мою ссутулившуюся фигуру. Хотелось спать, а ненасытная пасть подземки еще не приступила к своему завтраку. Желая как-то провести бесполезный час, я укрылся в ближайшем парке. Солнце, недовольное тем, что его разбудили так рано, всё время пыталось завернуться в теплые облака, но те, проявляя неожиданную для них черствость, постоянно старались улизнуть. Мокрые после дождя листья роняли прозрачные капли на бесстыдно обнаженную после соития с небом землю. Пользуясь слепотой своих глаз, холодные статуи спали на каменных постаментах. Одна из них мне показалась знакомой. Мне почудилось, что тогда, на Нелепой улице, я видел именно ее. Я остановился, затем подошел поближе и прилежно вгляделся в неживое лицо. Но нет, не она.

Разочарованно отвернувшись, я увидел человека в мокром светлом плаще. Он брел по шуршащим листьям, и, казалось, все статуи на аллее при виде его просыпаются и тут же замирают в каменной неподвижности. «Господи, — подумал я. — Откуда летом столько листьев на земле?» И тут же усомнился в своей памяти — действительно ли лето сейчас? А человек неторопливо приближался ко мне в почетном карауле каменных богов. Его светлые растрепанные волосы почему-то делали его похожим на каменное изваяние, не склонное приспосабливать внешний вид к требованиям моды и людских мнений. Подойдя вплотную, человек остановился и вопросительно взглянул неожиданно живыми глазами. Мне нестерпимо захотелось что-то сказать, но я молчал, подбирая слова. Незнакомец терпеливо ждал, пока я соберу мысли.

— Я искал вас! — наконец произнес мой голос.

— Ты слишком настырно нас искал, — голос собеседника и его манера обращаться на «ты» создавали иллюзию давнего знакомства. — Ты назойливо появлялся во всех тех местах, которые нам были нужны. И при этом сущности этих мест не понимал — для тебя они были лишены смысла.

— Простите, — я опустил голову.

— На самом деле это мы виноваты перед тобой. И ты имеешь право получить ответы. Видимо, это единственное решение.

Незнакомец замолчал, ожидая вопросов. И я спросил:

— Из-за вас погибла Кати? — исподлобья взглянув на собеседника, я увидел кивок его головы и задал второй вопрос: — Зачем?

— Если бы не она, умер бы кто-то другой.

— Но почему именно она?

— Мы так решили. Или ты хотел бы сам принять подобное решение?

Светлые растрепанные волосы шевелил ветер. Еще одна несуразица — мокрый плащ и сухие волосы.

— Эта неизвестная улица… Улица и статуя. Они ведь имеют какое-то отношение к ее смерти? — пользуясь случаем, я хотел выяснить всё.

— Эта улица и статуя — для тебя. Твоя любовь всё время защищала Кати. Ты мешал нам. Тогда мы дали тебе статую, в которую ты мог бы влюбиться. Нескольких минут такой любви было достаточно.

Я слушал этого человека, отвратительно спокойно рассказывавшего об убийстве моей возлюбленной, и уже готов был разбить его лицо о каменные колени изнеженных нимф со слепыми глазами, но вспомнил о неизвестной пока части правды.

— Недавно, — сказал я, — я видел ее.

— Это была не она.

— Но я же видел…

— И всё же это была не она. Призраков не существует.

Я вздрогнул, услышав знакомую фразу. То ли осенний, то ли летний утренний ветерок добрался до моей кожи на спине, и я понял, что спрашивать мне больше нечего. Мой собеседник тоже это понял. Он несколько секунд еще смотрел на меня, затем, отворачиваясь, сказал неожиданно:

— Мне очень жаль.

Я попытался понять, насколько реальнее всё стало вокруг после таких ответов, но сразу после восхода солнца я обычно соображаю не особенно быстро.

— Если у меня еще возникнут вопросы…

Незнакомец опять взглянул в мое лицо. Затем запустил руку в карман и вытащил оттуда потертый трамвайный талон.

— Вот, возьми. Он счастливый. Это всё, что я могу тебе дать.

Передав бумажку, человек отвернулся и сделал несколько шагов в сторону.

— Ты и ты, — ткнул он пальцем в сторону двух статуй, — пойдем со мной.

Статуи не спеша выпрямились и сделали неуклюжий шаг со своих постаментов. А незнакомец уже уходил по аллее куда-то в глубину парка. Потянувшись, чтобы размять окаменевшие мышцы, две мраморные девушки неторопливо отправились за ним. Я смотрел им вслед — человеку и двум камням грациозной формы, — пока они не скрылись за поворотом. Потом устало сел на холодный опустевший постамент. Невыносимо захотелось спать, и, пытаясь отрезвить измученный ум, я тупо прочитал слова на пустом постаменте напротив, не без труда находя в них смысл: «Сморщенный ком глины давно уже умер от жажды, распахнув в последнем вздохе сухие пасти трещин».

Голоса

— Алло! Алло, я вас слушаю.

Я молчал, не зная, что ответить совсем юной девушке, которая всё спрашивала:

— Вас не слышно! Алло!

Я нажал на рычаг. Наверное, это было глупо. Причем глупо вдвойне.

Следующий раз я позвонил только через день. Тщательно приготовившись к разговору, я, робея, набрал номер. Голос в трубке меня обескуражил. Со мной говорил пятилетний ребенок:

— Алё. Я слушаю.

— Позови маму, пожалуйста, — нашелся наконец я.

— А мамы нету.

— Когда будет?

— Я не знаю. А ты кто?

— Как тебе сказать… Это сложный вопрос.

— Почему?

— Знаешь, я перезвоню попозже.

Я повесил трубку.

После встречи с загадочным незнакомцем я успокоился. Нельзя сказать, что я получил ответы на свои вопросы. Но я узнал, что эти вопросы по крайней мере имеют ответы. Теперь я мирно спал ночи напролет, ходил на работу, общался с друзьями. Походы на сумеречные кладбища я прилежно старался забыть. Но мир, как вывернутая наизнанку перчатка, хоть и был похож на прежний, но, очевидно, стал иным. Мой пытливый ум, успокоившийся и оживший, пытался понять этот новый мир, найти новую логику взаимоотношения вещей и событий взамен утерянной старой. Всё чаще, возвращаясь с работы, я прокручивал в уме происшествия мокрого рассвета. И наконец нащупал в кармане счастливый билетик, подаренный незнакомцем. Это была моя единственная ниточка. Желая пройти путь до конца, я собирался уже съесть мятую бумажку, но, повинуясь глупому обычаю проверять чудеса, решил удостовериться в счастливости подарка.

Мне это не удалось! Совершенно невозможно было проверить, счастливый билет или нет, по той простой причине, что количество цифр на нём было нечетным! Я почему-то полагал, что во всех странах мира вот уже второе столетие все трамвайные билеты несут на себе четное число цифр. Именно для того, чтобы среди них попадались счастливые. Весь мой предыдущий опыт подтверждал такую точку зрения. И теперь я был обескуражен. Что имел в виду незнакомец, называя билетик счастливым? Очевидно, он вкладывал в свою фразу определенный смысл, но какой?

Я ломал голову неделю. В задачке явно не хватало данных. Поскольку некая мистичность сопутствовала предшествующим событиям, я попытался найти ответ мистическими средствами. Однако попытки добыть истину с помощью нумерологии были пустыми. Нумерология крайне плохо приспособлена к работе с трамвайными билетиками в приложении к реальным событиям. Реальность оказалась настолько сильнее всех мистических манипуляций, что довольно быстро я отказался от них ввиду их полной бесперспективности.

В конце концов я осознал, что достаточно долго занимаюсь полной ерундой — пытаюсь разгадать тайны Вселенной, пользуясь трамвайным билетом. Тем не менее остаться без ответа я не мог и потому решил посоветоваться со своим другом. Я положил изрядно потрепанную тайну рядом с телефоном и собрался уже набрать Остина, когда, скользя взглядом по загадочным семи циферкам несъеденного счастья, вдруг осознал простоту, изящество и нелепость истины. Я вернул трубку на место и некоторое время боролся с остатками разума. Затем вновь снял ее и набрал номер.

Первые две попытки позвонить по номеру на трамвайном талоне не принесли мне ожидаемого откровения. В первый раз я не знал, что ответить девушке, снявшей трубку. Вторая моя беседа состоялась с агрессивным младенцем, задававшим концептуальные вопросы о моей сущности. Теперь, перед третьим звонком, я был готов к чему угодно. На этот раз записанный на магнитофонную ленту диктор меланхолично продекламировал: «Время покрыло пылью в глубоком прошлом расставленный натюрморт, жестоко обнажая его мертвую натуру».

Слушая короткие гудки, я машинально попытался сравнить их частоту с частотой своего пульса. Пульс явно побеждал. Я позвонил снова, желая еще раз прослушать сентенцию, но трубку, застав меня врасплох, поднял человек:

— Алло, — довольно немолодой усталый голос.

— …Добрый вечер!

— Добрый.

— Мне ваш телефон дал один знакомый.

— Да, я слушаю.

— К сожалению, я не знаю его имени, — господи, он примет меня за сумасшедшего. — Ну, такой, знаете, в плаще и с растрепанными волосами.

— Его зовут Голем.

Кровь прилила к моей голове. Нелепица становилась реальностью, превращая реальность в нелепицу.

— Кто вы? — резко выпалил я, и на мгновение мне почудилось, что я сказал свою реплику голосом собеседника.

— А кто ты? — эхом откликнулись на другом конце провода.

— Я первый спросил, — я почувствовал себя ребенком — наверное, из-за обращения на ты.

— Резонно, — согласился собеседник. — Вообще-то меня по-разному зовут. Например, дядюшка Хо.

— Бред какой-то, — несколько невежливо заметил я.

— Бред, — согласился дядюшка Хо. — Но ты не представился.

Я назвал свое имя. Нужно было задавать вопросы, пока со мной готовы говорить. Мне казалось, что стоит положить трубку, и чудо исчезнет, а по набранному номеру вновь окажется бездушный робот. Противореча моим желаниям, моя рука сама собой дернулась к рычагу, но, к счастью, нажала его лишь в воображении. И тут я понял, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Есть у этого дядюшки Хо знакомый с растрепанными волосами и со странным именем. Ну и что? Чуда не было, я лишь придумал его, потому что оно мне было необходимо. Или всё же…

— Видите ли, — тщательно подбирая слова, начал я, — со мной случилось несколько необычных происшествий…

— Я знаю, — отозвался дядюшка. — Потому ты и позвонил.

— Вы знаете меня?

— Мне о тебе рассказывали.

— Кто?

— Много кто. Их имена тебе ничего не скажут.

Я замолчал в неуверенности. Нужно было спросить нечто, что сразу же дало бы мне уверенность в причастности собеседника к недавним событиям. С другой стороны, если этот Хо является случайным человеком, он примет меня за психа. Ну что же, казаться идиотом — меньшее из зол. Преодолевая внутренний протест, я выдавил:

— …Скажу конкретнее. Я видел призрака.

— Ты ошибся, мой друг. Призраков не существует.

Мое дыхание перехватило. Как, и это всё? Собеседник, который мог оказаться мистическим существом, был всего-навсего человеком? И он еще будет учить меня, что может быть, а чего быть не может?!! Накопившееся напряжение хлынуло потоком злых фраз:

— Да что вы смыслите во всём этом! Я вам говорю, что видел, а вы тут умничаете, что я не мог этого видеть! Сам знаю, что не мог. Но видел же!

— И всё же, — терпеливо отозвался Хо, — призраков не существует.

В ярости я швырнул трубку на рычаг. И тут же неразумно и непоследовательно схватил ее снова. Но медитирующий гудок уже начал погружение в вечность.

Я сидел и разочарованно слушал его бесконечное «ом-м-м-м-м…". Только-только я нашел тропинку к тайне, и вдруг — «призраков не существует». Я положил трубку и побрел в комнату, прочь от телефона. Опустив свое тело в кресло, я закрыл глаза и расслабился. Взбаламученное сердце медленно покрывалось ледяной корочкой. Разные кусочки моей жизни, реальные и нереальные, возникали в моем сознании, перемешиваясь друг с другом в «кровавую Мэри». Очередное всплывшее из глубины воспоминание гейзером взорвало нетолстый еще слой льда и заставило меня вскочить на ноги. Я же слышал уже «призраков не существует»! И не один раз! Это говорил тот самый Голем, если его, конечно, и вправду зовут так. И еще кто-то… Кто же…

— Чёрт! — воскликнул я вслух и направился к телефону.

Дрожащими от нетерпения пальцами я набрал номер.

— Алло. Остин? Привет!

— Привет!

— Слушай, помнишь, ты мне как-то сказал, что призраков не существует?

— Ну, может быть.

— Не может быть, а точно!

— Ну допустим, и что?

— Ты что имел в виду?

Некоторое время Остин молчал. Затем с сомнением спросил:

— С тобой там всё в порядке?

— Как тебе сказать, — я задумался. — Ладно, спасибо.

— Э, постой! Не вешай трубку. За что спасибо-то?

— Приятно поговорить с обычным человеком.

— А с кем ты еще говоришь? С кем-то необычным?

— Да нет. Сам не знаю. Просто он тоже это сказал. Про призраков.

— Кто он-то?

— Дядюшка Хо.

— Какой еще дядюшка?

— Ну просто человек по случайному номеру.

— Так. Слушай, давай я к тебе подъеду. Нет, сейчас уже поздно. Давай завтра?

— Там видно будет. Не беспокойся, со мной всё хорошо. Я тебе потом объясню.

— Ну-ну. Звони, если что.

* * *

Я понял, что мне необходимо отвлечься от всех этих чудес. В последнее время я совсем разучился понимать, что соответствует обыденному положению вещей, а что выходит за его рамки. А понимать это было необходимо. Я спрятал билетик подальше и запретил себе на неделю вспоминать о нём. Летнее солнце наполняло мир каким-то своим, расслабленным и безмятежным, смыслом. Я ходил на работу, по вечерам пил чай и читал книги. А потом, окончательно успокоившись, пошел в ближайший парк, сел на скамейку и начал размышлять.

Было совершенно очевидно, что мир не соответствует моим прежним представлениям о нём. Или я свихнулся, и мне попросту кажется, что мир не такой, как обычно. Или еще интереснее. Я свихнулся, и потому мне кажется, что мир должен быть иным, а на самом деле разгуливающие статуи — в порядке вещей. Этот вариант был, по крайней мере, оптимистичнее. Из двух последних возможностей следовало, что мне пора в психушку. Поразмыслив, я решил, что в сумасшедший дом обратиться никогда не поздно, а следовательно, лучше, оставаясь на свободе, разузнать о новом мире как можно больше. Умиротворенный рассуждениями, я встал со скамейки и отправился домой добывать истину.

Дома я поставил телефон рядом с креслом и, не торопясь, набрал счастливый номер.

— Алло! — трубку опять взяла девушка.

— Добрый день! Мне нужен дядюшка Хо.

— Его нет сейчас.

— А когда он будет?

— Не знаю. Но всё, что нужно, можно узнать у меня.

— Нет, я бы хотел поговорить с дядюшкой Хо. Я позвоню попозже.

Я повесил трубку. Путано излагать свой абсурд незнакомому человеку не хотелось. Нужно было подождать и перезвонить через пару часов. Зеленые ветви за окном раскачивались, словно дирижерская палочка. Шелест листвы складывался в незатейливую мелодию. Сидя в кресле, я лениво наблюдал через окно за этим бесконечным концертом. Сам того не замечая, я начал засыпать. Колыхавшиеся ветви становились призраками знакомых, но забытых друзей. Призраками, которых не существует.

Встрепенувшийся телефон прозвучал звонкой оплеухой. Не родившийся еще сон рассыпался осколками елочных игрушек. Я спешно схватил трубку.

— Ты хотел говорить со мной? — вопрос застал меня врасплох.

— Извините, кто это?

— Я — дядюшка Хо.

— Ах да, конечно. Подождите секунду…

Некоторое время я судорожно пытался причесать свои мысли, но парадного вида они так и не достигли.

— Да, я хотел поговорить с вами. Видите ли, вы мне можете помочь решить…

— Могу.

— Не перебивайте, пожалуйста. С вами можно встретиться? С вами и Големом.

— Про Голема лучше у него самого спроси. А со мной… Зачем со мной встречаться, я и по телефону всё скажу. Если, конечно, у тебя есть конкретные вопросы. А если нет, то и встреча не поможет, только время уйдет впустую.

— Хорошо, по телефону. Во-первых, Голем действительно голем? В смысле, это искусственный человек?

— Нет, конечно. Его просто зовут так. Да и то не всегда. И не все.

— Ладно, — я собрался, наконец, с мыслями. — Кого я видел в парке — похожую на Кати?

— А я откуда знаю?

— Ну хорошо, — вроде пока меня не считали идиотом. — Тогда такой вопрос. Вы — человек?

— В каком смысле?

— Ну, скажем, в биологическом.

— Всё равно не понимаю.

— У вас есть сердце, почки?..

— Нет.

— Ага. А у Голема?

— Не знаю, я его не вскрывал.

— И много таких, как вы с Големом?

— То есть? Мы с Големом разные.

— Ладно, много таких, как вы?

— Очень много. Или никого, смотря что ты имеешь в виду.

А что я имел в виду? Для описания неизвестных понятий мне явно не хватало слов. Было ясно, что кроме обычных людей в этом мире существует еще некто, но как этих некто обозначить?

— Между вами и Големом есть что-то общее?

— Да.

— Что?

— Рождение.

— Как это?

— Мы — братья.

— И при этом он человек, а вы нет?

— Я не говорил, что он человек.

— А кто же он?

— Как кто? Он — Голем.

Кажется, разговор зашел в тупик. Собеседник мой оказался на редкость терпелив. Так безропотно отвечать на большое количество глупых вопросов. Я бы не смог.

— Извините, что я спрашиваю. Я просто хочу понять вас. Расскажите что-нибудь о себе.

— Знаешь, мне сейчас некогда, давай в следующий раз.

Ну вот, а разговор так удачно складывался.

— Подождите. Давайте всё-таки встретимся и спокойно поговорим. Заходите ко мне в гости, или, если так будет удобнее, я к вам.

— Ну, если так хочешь, пиши адрес.

* * *

Третий этаж. Лифт, запертый в клетку, и потому невеселый и недружелюбный. Дверь. Обычная дверь. Хотя… Некоторое время я пытался понять, что такого особенного в этой двери. И наконец понял. Дверь была без замка. Ну, без замка и без замка. Я ведь решил не удивляться. Ладонью коснулся мягкой и шершавой обивки и толкнул от себя. Дверь бесшумно отворилась. Короткий коридор, туалет, ванная. Всё как обычно. Комната. Выйдя на середину, я недоуменно огляделся. Комната была совершенно пуста. Лишь ковер под ногами. Черный ковер, серые стены, белый потолок создавали ощущение какой-то странной изысканности, нежилой и в то же время уютной. Хозяев не было, но, судя по отсутствию пыли, комната была обитаема. Послонявшись немного из угла в угол и постояв у окна, я уселся на пол, опершись спиной о стену. Надежда на скорую встречу с дядюшкой Хо не оставляла меня.

Солнце опускало за дома свое грузное тело. Уставшие от жары улицы лениво сворачивались кольцами сытого удава. Тишина, просачиваясь в комнату сквозь стёкла, наполняла тело покоем. Неясная тень у двери привлекла мое внимание. Черная изысканная кошка смотрела с порога большими желтыми глазами. Я вопросительно посмотрел на нее в ответ. Кошка неторопливо закрыла глаза, вновь их открыла и, мягко ступая черными лапами по черному ковру, направилась к противоположной стене, усевшись там в позе египетской статуэтки.

— Ну как, скоро хозяева появятся? — спросил я.

Кошка равнодушно взглянула на меня и начала умываться.

Сонное солнце, неуклюже опрокинув стакан с вишневым соком на приготовленную постель, брезгливо коснулось мягких облаков у горизонта. В комнате становилось темно. Я встал, чтобы включить свет, и только сейчас понял, что в квартире нет не только ламп, но и выключателей, и даже розеток. Подойдя к окну, я уложил светило в кровать, а затем вновь вернулся к стене. Так мы с кошкой и сидели у противоположных стен, глядя друг на друга, потому что некуда было смотреть.

Среди ночи я внезапно проснулся (оказалось, что я так и заснул, сидя у стены). Низкая луна разложила на потолке хитроумный пасьянс из прямоугольных пятен и замерла, задумавшись над следующей картой. Проехавшая под окнами машина попыталась перетасовать колоду, но безуспешно. Тишина, наполнявшая комнату, лишала подвижности. Взглянув напротив, я вздрогнул. Два светящихся желтых глаза не мигая разглядывали меня. Спасаясь от этого взгляда, я закрыл глаза и почти сразу же вновь уснул.

Когда я проснулся во второй раз, небо над горизонтом посветлело. Вороны ехидно кричали за окнами. Кошка у противоположной стены спала, свернувшись клубочком. Я потянулся, растягивая затекшие мышцы. В такое время суток хочется спать особенно сильно. Проще всего было вытянуться на мягком ковре, но почему-то это казалось неприличным. Я уселся как можно удобнее и вновь заснул.

Истеричный телефонный звонок подбросил меня, поставил на ноги и лишь потом разбудил. Не открыв как следует глаза, я пошел на звук и обхватил ладонью телефонную трубку. Детский плаксивый голос не позволил мне даже сказать «алло»:

— Я всегда так делаю. А он мне сказал: «Она моя». А я ему сказал, нет, моя. Он мне говорит, ты просто глупый испорченный ребёнок, а я говорю, сам ты глупый…

Истерика сменилась короткими гудками. Я недоуменно посмотрел на трубку, с трудом осознавая, где я. Оглядев комнату, я попытался вспомнить, был здесь вчера телефон или нет. Оказалось, что моя память не занимается подобными пустяками. Свернувшаяся кошка недовольно глядела на меня из-под лапы. Я медленно положил трубку на рычаг, и в тот же момент телефон вновь затрезвонил.

Тяжелое дыхание из трубки коснулось моего уха.

— Алло, — нерешительно сказал я.

Дыхание хрипнуло, последовало несколько вдохов и выдохов, и лишь затем появился голос:

— Если ты будешь перебивать… — три вдоха и выдоха, — …я не буду говорить…

Я закрыл рот и стал ждать. На том конце воздух нехотя, цепляясь за ближайшие предметы, входил в легкие моего собеседника и, путаясь там, с трудом выходил обратно.

— Я… родился… далеко отсюда… И однажды… понял, что там… мне не будет хорошо… Тогда я ушел… Я говорил с людьми, пытаясь понять… где хорошо… Но они говорили глупости… Или я был слишком умен… Наконец я понял… что мне нужно идти не куда-то… а откуда-то… Оттуда, откуда я был… И я уничтожил мир, в котором жил… Я смёл эти жалкие картонные домики, разорвал в клочья всех этих псевдолюдей, живущих в черных клетках с черными коврами… Я растоптал Солнце, пытавшееся своими комичными протуберанцами ухватиться за жизнь. Луны и планеты разлетались вдребезги, как елочные шары… А потом я сел на пустую землю… и заплакал… Я лег… на бесплодную скалу… и умер… Мое мертвое тело… стало… почвой… Мои… седые волосы… вросли как корни… в эту почву… Из моих высохших слёз… получилось небо… А из моей черной мертвой души… возникли люди…

Голос замолчал надолго, чередуя сопящие вдохи с хриплыми выдохами. Я поймал себя на том, что тоже начал дышать так же. Стряхивая чужую плоть, я попытался сказать:

— Послушайте, кто…

Но в этот момент дыхание оборвалось бесконечным рядом гудков. Я опустил трубку, уже догадываясь, что произойдет в следующий момент. Действительность согласилась с моим пророчеством, и аппарат задребезжал, не позволив мне даже отпустить его. Я лег на пол рядом с телефоном, устроился поудобнее и поднес трубку к уху.

— Он позвонил мне случайно, — сказала девушка. — Хотел он позвонить какой-то своей знакомой, я даже не узнала, как ее звали. Он сказал, извините, я ошибся. А я ему говорю, что ошибка — это тот выбор, правильность которого мы еще не осознали. Он засмеялся и сказал, что я слишком самоуверенна, с чем мне пришлось согласиться. Я часто соглашаюсь с собеседниками, хотя они это не всегда понимают. Мы говорили несколько часов. Я заставила его признаться в любви. Когда мы расставались, он пообещал перезвонить. Он не подумал, что не знает моего телефона. Я могу сама перезвонить ему, но сделаю это позже, когда он вновь будет с той, имени которой я не знаю. Так получится интереснее.

На этот раз я даже не стал класть трубку. Я нажал рычаг и, не дав звонку развернуться во всю свою длину, отпустил. Опять ребенок. Постарше. Девочка.

— Я видела сон сегодня. Я на корабле, и черная крепость посреди моря. Нас несет прямо к крепости сильный ветер. И вдруг у горизонта — корабль. Пиратский корабль! Он идет к нам под всеми парусами. Черная крепость, место нашей ожидаемой гибели, становится неожиданно местом нашего спасения. Мы спешим к ней, но пираты быстрее. Они всё ближе и ближе, его мокрый и скользкий борт почти касается нас, нависает над нами, ударяется в доски нашего корабля. Доски скрипят визгливо, я чувствую удар, и оба судна разлетаются щепками, перемешивающимися между собой — свои с чужими. В облаке этих щепок я упала в холодную воду. Промокшая одежда обхватила мое тело, мешая пошевелиться. Тяжелые ладони моря обняли меня…

Гудки, рычаг, звонок. Мужчина, несколько нетрезвый и, судя по голосу, небритый:

— Я не позволю всяким там… Слышишь меня? Так слушай! Еще раз увижу тебя у моего забора — пеняй на себя. Я твою физиономию по этому забору и размажу. Будет вся рожа у тебя в соплях. Понял, щенок? Тебя и кошку твою! Об стену! Чего молчишь?

Я не успел открыть рот, как гудки вошли в мое ухо и застряли где-то в горле. Голова несколько кружилась. Я нажал рычаг. Новый голос в трубке заставил меня вскочить на ноги:

— Привет! Помнишь меня? Но помнить-то нечего. Нет меня, может, и не было вовсе, — голос смеялся.

Я не успел выдохнуть имя, когда всё мое существо рассыпалось мелкой дробью коротких гудков. Мое бедное влюбленное сердце.

Пустая квартира

Я часто заходил в пустую квартиру с черным ковром на полу. Хозяева не появлялись. Через некоторое время я с удивлением обнаружил, что попросту поселился в ней. По вечерам одиноко сидел на кухне, в единственном помещении, в котором было электричество. Ночью располагался на мягком ковре и погружался в темноту. Изредка ко мне заходила кошка. Как она открывала, а затем закрывала за собой входную дверь, оставалось непонятным.

Работа занимала меня днем, вечером я бездумно сидел над стаканом чая, а ночью проваливался сквозь черный ковер в глубины снов без сновидений. Однако мое природное любопытство открывало всё больше и больше глаз. Ставший непонятным мир дразнил своей близостью и недоступностью.

В ночь, одну из последних ночей бесконечного лета, небо затянулось облаками, поглотившими Луну. Фонари под окнами не светили, и тьма, окружавшая меня, стала абсолютной. Почему-то темнота эта будоражила воображение. Впервые за долгое время я почувствовал себя беззащитным в пустой комнате незапертой квартиры. Тишина становилась осязаемой. Казалось, что рядом кто-то находится. Я встал, пошел на кухню, зажег свет. Помаявшись там некоторое время и немного успокоившись, погасил свет и вернулся к своему ковру. Лишь только лег, страхи вновь начали своими вибриссами касаться моих ступней. Чудились шорохи, казалось, что перед самым моим лицом застыла звериная морда и затаенно дышит, разглядывая меня. Поворочавшись с боку на бок под ее пристальным взглядом, я вновь вышел на кухню и зажег свет. Неяркая усталая лампочка докидывала некоторые из своих лучиков до комнаты, в которой я спал. Этого засыпающего света хватало, чтобы прогнать несуществующих призраков. Я лег и начал смотреть на тускло освещенный дверной проём. Глаза мои пытались закрыться, но свет на кухне временами становился более темным, побуждая искать причину этого в таинственном Некто между дверью и лампочкой. Я вновь широко распахивал глаза, кляня себя за испуг.

Только под утро, когда светлеющее небо, издеваясь, заглянуло в мои зрачки, я смог уснуть.

Следующую ночь я решил провести дома. Посидев немного на казавшейся чужой кухне и побродив между насупленными книжными шкафами, я понял, что здесь мне тоже не уснуть, взял карманный фонарик и, кое-как закрыв дверь, направился к моему новому обиталищу. Старое жилище считало меня чужим.

Я долго бродил по ночному городу, не решаясь войти в дом с дверью без замка. Наконец скучающая комната радостно приняла меня в свои объятия. Как только голова моя коснулась ковра, я заснул.

Ночные шорохи, призрачные или реальные, вновь разбудили меня. Всё та же тьма обступала мое тело. Нащупав под рукой фонарик и успокоившись, я опять заснул.

Влажное дыхание коснулось моего лица. Отгоняя наваждение, я протянул руку и неожиданно наткнулся на чью-то мохнатую шкуру. Панически дернувшись, я рефлекторно попытался отползти назад. Чей-то мягкий язык провел по щеке. «Кошка!» — с внезапным облегчением подумал я и вспомнил про фонарик. Нащупав под ладонью спасительный прибор, прошарил лучом вокруг себя. Никого рядом не было. Видимо, кошка, испугавшись моей неадекватной активности, забилась в один из темных углов или шмыгнула за дверь. Посветив еще некоторое время в разные стороны и так никого и не обнаружив, я вновь заснул.

Следующее прикосновение было еще более явственным. Что-то мягкое и теплое провело по моему лицу. Я осторожно, чтобы не спугнуть призрака-кошку, протянул руку. Мои пальцы коснулись человеческой кожи. Некто передо мной обхватил ладонями мои плечи. Я почувствовал, как дрожат пальцы, и попытался освободиться. В то же время упругое женское тело прижалось ко мне и нетерпеливое дыхание коснулось моего лица. Мои руки обхватили чью-то талию и легли на невидимую в темноте спину незнакомки. Ее губы поймали мои губы, и на какое-то время я потерял способность рассуждать. Придя в себя, я нехотя оторвал свои пальцы от нежной кожи, нащупал спасительный фонарик и резко ударил световым лучом перед собой.

Маленький неопрятный кружок света прилип к белому потолку. Передо мной, рядом со мной, вокруг меня было пусто. Я некоторое время приходил в себя от внезапного исчезновения телесных ощущений. Пустота вокруг начала казаться мне более страшной, чем чье-либо присутствие. Поднялся на ноги, прошел из угла в угол. Пусто и тихо. Темнота переполнила комнату и вязкой смолой выливалась на улицу. Мокрые липкие пальцы коснулись моей спины. Выскользнувший из руки фонарик погас сразу, как только коснулся пола. Пальцы взобрались ко мне на плечи и легонько обхватили мою шею. Я стоял, боясь пошевелиться, а существо из темноты некоторое время держалось за меня, а затем резко оттолкнулось и исчезло, хлопая крыльями.

— Пора выбираться отсюда, — сказал я вслух и, стараясь не натолкнуться в темноте на стену, направился к двери в кухню. За моей спиной раздалось хихиканье. Я обернулся, но в темноте ничего не увидел. Решив не обращать внимание на призраков, по-видимому толпившихся вокруг, направился к двери. Через двадцать шагов я еще не вышел ни к двери, ни даже к стене. Хихиканье за спиной возобновилось. Я упорно шел вперед, а стены всё не было и не было. Явственное дыхание и смешки не давали остановиться. Наконец я не выдержал и побежал, ожидая с каждым шагом стену, которая ткнется в протянутые ладони, отбросит их и наотмашь хлопнет камнем по моей груди. Но стены всё не было, и я побежал быстрее, и еще быстрее, уже не задумываясь о столкновении с реальностью, о неожиданности и боли такого столкновения. Ковер мягко принимал в себя мои следы.

Мой бег мог бы продолжаться бесконечно долго, но я сбил дыхание. Физическая тяжесть отрезвляла. Я остановился, упершись руками в колени, посреди пространства без света и границ. Казалось, черная бесконечность растворяла меня в себе, слизывала кожу, неслышно поглощала тонкие струйки волос, лишала мышцы подвижности и воли, по атомам забирала плоть и, оставив ненужный скелет, равнодушно складывала потерявшие очертания кости на мягкое пустынное дно.

— Ну уж нет, — встрепенулся я, выпрямился и хлопнул ладонями, ощутив реальность своей кожи. И в тот же момент боковым зрением увидел справа от себя огонек. Я повернул к нему голову, но огонек пропал. И через мгновение опять зажегся еще правее, так, что поворота шеи уже не хватало, и я повернулся к нему всем телом. Опять темнота. И вновь он вспыхнул на периферии бокового зрения, уже ближе, дразня и заставляя крутиться вокруг собственной оси.

— Ну уж нет, — повторил я и зажмурился, погружаясь в ту самую тьму, от которой бежал еще несколько минут назад.

Но стоять с закрытыми глазами в кромешной тьме было совсем уж глупо. Я продержался так до тех пор, пока не почувствовал себя полным идиотом. А когда поднял веки, передо мной стояла девушка.

Безмятежный призрачный свет исходил от ее тела, пронизывая тоненькое платьице и создавая ощущение хрупкой обнаженности. Рядом с ней, светлой и настоящей, я, погруженный во тьму, казался сам себе иллюзией, призраком из забытого сна. Насмешливым взглядом, немного исподлобья, она смотрела на меня и немного за меня, делая мое тело еще более невидимым.

— Веда, — негромко сказала она. — Меня зовут Веда.

Девушка замолчала. Я разглядывал ее лицо, смешливые уголки губ, немного раскосые глаза, то ли светло-серые, то ли почти белые с затейливым темным рисунком радужки.

— А я… — начал было я, но незнакомка в тот же момент коснулась ладонью моих губ, и звуки растворились в моем дыхании. Но это же мягкое касание сделало губы реальными, такими же настоящими, как она сама.

— Зачем ты здесь бродишь? — отняв руку и вновь взглянув исподлобья.

— Я… Я не знаю. Я даже не знаю, где это — «здесь».

— Ты что-то ищешь? Или кого-то?

— И кого-то тоже.

Девушка вновь подняла руку и провела ладонью по моей голове. Я почувствовал, потому что увидеть вряд ли смог бы, как мои волосы вспыхнули ярким светом и стали вдруг невесомыми, окружая мою голову легким облаком. Ее ладони провели по моему лицу, материализовав мой лоб, пытающийся нахмуриться, мышцы щек, глазные впадины и сами глаза, внезапно прозревшие и разглядевшие в окружающей темноте первозданный и беспредельный Хаос.

Жестом демиурга Веда дотронулась до моей груди, и я ощутил на своей коже прикосновение ее пальцев. Неожиданно ее ладонь прошла сквозь мою плоть, как сквозь видение, погрузившись внутрь тела. Мягкое, нестерпимо легкое касание где-то в глубине моего тела.

— Забавное, — сказала Веда. — Теплое и смешное.

Внезапно отстранилась, стряхивая с пальцев прозрачные сияющие капельки:

— И кого же ты ищешь?

— Так, одну знакомую.

Девушка нахмурилась.

— Тут нет твоих знакомых. Но тут есть я.

Медленными движениями, пропитанными неизбежностью, Веда обхватила меня руками. Объятие приблизило нас друг к другу, наши тела соприкоснулись. Но встречное движение при этом не прекратилось. Веда проникла через мою кожу, мои мышцы дальше, внутрь, растворяясь во мне, исчезая, перемешивая нашу кровь, переплетая наши мысли, запутывая наше дыхание внутри наших легких.

Сияние растворилось во мне вместе с незнакомкой. Я был настолько обескуражен, что не сразу сообразил, что вновь остался один среди темноты, в нелепой позе с растопыренными руками, распятый в пустоте хаоса. Но именно я сейчас удерживал этот хаос, именно я был началом творения, островком гармонии среди бесконечности.

Тьма и одиночество рухнули на меня, подмяв под себя. Я сел на ковер, сжался и закрыл глаза. Вечность неторопливо перебирала четки, глядя на меня. В кромешной тьме я не заметил, как глаза сами собой открылись, и обнаружил это, только когда в поле зрения вновь замаячил крохотный огонек. На этот раз он не прятался от моего взора, а настырно раздражал одни и те же клетки черного омута сетчатки. Я встал и пошел к свету.

Огонек увеличивался. С удивлением я понял, что это костер, рядом с которым сидят люди. Те заметили меня и, развернув ко мне свои лица, молча наблюдали за моим приближением. Наконец я ступил в круг света. Костер лесным теплом дохнул мне в глаза. Я оглядывал незнакомцев. Те молчали. Одного из них я узнал. То был Голем — человек с растрепанными волосами. Быстро потеряв интерес к моей персоне, он рассеянным взглядом воззрился на пламя. Рядом с ним полулежал, опершись на локоть, некий субъект с морщинистым, но вроде бы не старым лицом и любопытными смешливыми глазами, иронически ощупывавшими меня. С другой стороны от Голема примостилась старуха. «Ведьма, — подумал я, — типичная ведьма». Подобные мысли уже давно не казались мне метафорами. Четвертым был молодой человек, пожалуй, наименее интересный из всей компании. Аккуратная одежда, белый воротничок, спокойное лицо.

Никто из четверки, очевидно, не собирался начинать разговор. Я бесцеремонно уселся между молодым человеком и ведьмой. Кроме треска костра, никакие звуки не нарушали тишину. Мягкий черный ковер вокруг пламени от жара превратился в серый пепел. Сейчас он больше всего был похож на черный болотный мох, под которым прячется зыбкая трясина. Я поднял голову, чтобы увидеть, как пламя освещает потолок. Потолка не было.

— Хороший мальчик, — неожиданно сказал сморщенный. — Пытливый.

— Только жаль его, — бросил в ответ Голем. — Именно потому, что пытливый, и жаль.

Я перевел взгляд с одного на другого, но те уже вновь замолчали. Я покосился на ведьму. Возможно, она была не так уж стара. Или… Я широко раскрыл глаза и повернулся в ее сторону. Несомненно, это было то же самое лицо, что и лицо старухи. Только сейчас рядом со мной сидела молодая девушки. Изящные черты, чуть влажные глаза, нежный контур подбородка.

— Да, действительно жаль, — согласился сморщенный.

— А непытливого было бы не жаль? — вмешался юноша.

— Ты же знаешь, я вообще против, — ответил Голем.

— Так, господа, — вмешался я. — Я хочу получить от вас некоторые объяснения…

— Сядь туда, — прервал меня юноша, указывая через костер на место напротив себя.

— Вот еще, — взбрыкнул я. Сейчас я вообще был не склонен повиноваться, тем более слушаться какого-то сопляка…

Юноша повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я вновь потерял дар речи. В темных зрачках отражался опытный ум, безоговорочное терпение, бесконечное прошлое, временами темное, временами светлое. Всё то, что никак не может отражаться в глазах молодого человека.

— Хорошо. Сиди, где хочешь.

Незнакомец отвернулся к костру, и вновь повисла тишина. Я разглядывал его профиль. Отблески костра плясали на его коже.

— Расскажи, что ты чувствовал, — не поворачиваясь ко мне, сказал юноша.

— Когда?

— Когда Кати погибла.

Темная иррациональная волна поднялась от груди к моей голове. Я вскочил на ноги, сжал кулаки и бросился на незнакомца. Мне показалось (или действительно так было), что сморщенный сделал какое-то неуловимое движение, и в тот же миг мир крутанулся под моими ногами, подменяя моего противника пылающим костром. Пламя обожгло и остановило.

— С этим понятно, — насмешливо проронил юноша за моей спиной. — А потом?

Я обернулся. Дикая ярость вдруг присмирела и устало ткнулась носом в мое плечо. Сделав несколько шагов, я обошел костер и сел между Големом и старухой с внешностью девушки, напротив юноши с глазами старика. Мне хотелось видеть его лицо.

— Я отвечу на ваши вопросы. Но сначала я хочу спросить.

Никто не проронил ни слова. Я продолжил.

— Во-первых, кто вы?

— Ну, Голема ты знаешь, — ответил юноша. — Меня зовут Туссэн. Ее — Берта. А вот он… Можешь называть его Мороком.

— Очень приятно, — усмехнулся я. — Я о другом спрашивал.

— А о чём ты спрашивал? — усмехнулся Туссэн.

Я задумался, вспоминая схожий разговор с дядюшкой Хо. Эти люди явно любили ставить в тупик, дабы уйти от вопроса. Видя мое замешательство, Туссэн воспользовался моментом:

— Теперь ты скажи. Ведь раньше ты представлял мир несколько иначе, правда? Нас удивило, как легко ты принял действительность. Как ты объясняешь для себя всё случившееся?

По правде говоря, вопрос оказался неожиданным. А действительно, как я жил в последнее время в мире, не соответствовавшем элементарным физическим законам, и даже не особенно удивлялся этому, не говоря уж о том, чтобы попытаться понять? Я старательно избегал вопросов, не считая их жизненно необходимыми. Зря Голем с Мороком называли меня пытливым. Туссэн терпеливо ждал.

— Я для того сюда и пришел, чтобы понять происходящее, — попытался я выкрутиться не солгав.

— Ты не сможешь получить ответ, не научившись задавать вопросы, — немного невпопад вставил Морок.

Я рассеянно взглянул на него. Затем перевел взгляд на Туссэна:

— Я не успел еще всё обдумать.

— Времени было достаточно, — отрезал Туссэн.

— Я понял, что мир не таков, каким мне представлялся.

— И тебе этого хватает? Тебе всё равно, в каком мире жить? И совсем не интересует, каков он на самом деле?

— Почему не интересует? Я для того и пришел сюда…

— …Чтобы понять происходящее? Ты уже говорил. Но ты даже не можешь задать правильного вопроса. Ты спрашиваешь, кто мы такие. Допустим, я отвечу — тролли…

Туссэн замолчал внезапно и выжидающе уставился на меня. Я замялся, не зная, чего от меня ожидают. Наконец проговорил:

— Это так и есть? Вы действительно тролли?

— Если я скажу да, тебя устроит такой ответ?

Я кивнул. Туссэн усмехнулся:

— А ведь я ничего не сказал. С тем же успехом я мог бы сказать вампиры, эльфы, домовые… Назвать — не значит объяснить. А тебе достаточно названия, чтобы думать, что ты знаешь ответ.

— Я спросил об обстоятельствах вашего существования. Это вы ответили названием.

— Правда? Спрашивая, кто мы, ты попросил, чтобы всех, кого ты здесь видишь, описали одним словом. А между нами больше отличий, чем сходств. Как, скажи на милость, тебе отвечать?

Создавалось впечатление, что мы говорим на разных языках. Вновь повисла тягучая пауза. Туссэн прервал ее:

— Твой ум ленив. Он, как жвачное животное, потребляет только привычную пищу и пережевывает ее до бесконечности, а всё новое выплевывает за ненадобностью.

Вот так. Сначала пытливый, а теперь ленив и жвачное животное. После такого уничтожающего определения я даже не знал, что ответить.

— Ну ты уж совсем загрустил мальчика, — вмешался Морок.

— Надоело говорить с глупцами, — отозвался Туссэн. — Зачем мы тратим время? Чтобы слушать его бессмысленные вопросы. Не так уж это и интересно.

— Ты же сам вытащил его сюда

— И, — продолжил за Морока Голем, — наверняка уже убедился в том, что затея пуста.

— Когине эхи муна да, — непонятно ответил Туссэн, на что Голем отреагировал также туманно:

— Сигита па.

— Стоп, — вмешался я. — Вы сейчас что-то говорили на незнакомом мне языке. Вот вам и то общее, что вас объединяет, — язык.

Голем с сожалением посмотрел на меня:

— Ты всё же не умен.

— Но по крайней мере обучаем, — возразил Туссэн.

Нужно было ловить момент.

— В той реальности, в которой я жил раньше, статуи не могли ходить. Это противоречит физическим законам. Как же…

— Твои так называемые физические законы, — фыркнул Туссэн, — по большей части и не законы вовсе, а пустые названия. Замена непонятного словами, создающими иллюзию ответа. Как раз то, о чём мы говорили только что.

Пожалуй, я нашел подходящее слово для описания этого субъекта: «невыносимый».

— На этот раз я задал правильный вопрос. А вы опять не ответили.

— К сожалению, — неожиданно грустно отозвался Голем вместо Туссэна, — статуи действительно не могут ходить.

— Но я же видел!

— Это так, пустяки. До настоящего «ходить» им еще очень далеко.

— Хорошо. Тогда ответьте про Кати. Она действительно мертва?

— Да, действительно, — в голосе Туссэна не было ни капли сочувствия. — Субринамо хо.

— Что-что?

— Ну, когда говорят «субринамо хо», — пояснил Морок, — то это значит что-то вроде того, что сказанному можно верить.

— Почему «что-то вроде того»? Это не точный перевод?

— С ликси не может быть точного перевода, — улыбнулся Морок.

— Почему?

— Это искусственный язык. Он построен таким образом, что на нём нельзя сказать неправду. Все фразы, сказанные на этом языке, — истинны. Поэтому и непереводимы на естественные языки.

— Как же тогда, — вопросил я после раздумья, — вы выучиваете этот язык?

— Хинда ла буту, — всё так же улыбаясь, ответил Морок. — Впрочем, возьми почитай.

В протянутой руке Морока была книга. Прикоснувшись к теплой обложке, я взял книгу в руки и перелистнул несколько страниц. Вначале текст был вполне читаем. Первая фраза: «Доводов разума для борьбы с беспорядком стало недостаточно, и война с ним была объявлена делом чести». Но у другой корки, в конце книги, разобрать что-либо было невозможно.

— Можешь взять с собой, — разрешил Морок. — Всё равно прямо сейчас тебе не разобраться.

— Спасибо, — машинально сказал я. Морок легко махнул рукой: «Не за что».

Костер жадными пальцами пытался ухватиться за наши ноги. Треск поленьев и голоса — единственные звуки пустого пространства. Выдержав паузу, я продолжил:

— Хорошо. Сколько вас, говорящих на языке… Как его там?..

— Ликси.

— Да, сколько вас таких? Я знаю уже шестерых, если не считать статуй. Вас четверо, дядюшка Хо и девушка, которую вы послали мне навстречу.

Собеседники переглянулись. Ведьма Берта как-то неуспокоенно спросила, впервые открыв рот за сегодняшний вечер:

— Какую девушку? Где ты ее видел? — глубокий грудной голос. Скорее молодой, чем старый.

— Где-то здесь… По пути сюда.

Над костром повисло молчание. Голем выглядел недоумевающим, Морок — равнодушным, Берта — обеспокоенной, Туссэн хитро посмеивался одними глазами.

— Веда, конечно, — спокойно бросил Морок через костер, обращаясь, по-видимому, к Берте. Та нахмурилась. Пламя потянулось к ней, и, вспыхнув снопом искр, ведьма исчезла.

— И нам пора, — одновременно со вспышкой сказал Туссэн. — Ты подумай на досуге, какие вопросы задавать, тогда поговорим. Еще увидимся.

— Либа гуто приденсе, Мокка, — проронил Голем, кажется, несколько сердито. Морок дунул на костер, и тот погас разом.

— Э, подождите, — всполохнул я, но в ставшей привычной тьме уже никого не было.

Неохватная усталость положила лапы на мои плечи и дохнула мне в лицо, забирая на вдохе мое дыхание. Под ее тяжестью я сел на пол, затем лег. Сон накинул на меня свою паутину, высосав меня, как муху, из опустевшей телесной оболочки и бросив бесчувственное тело на произвол судьбы.

* * *

Проснувшись, я долго не открывал глаза, решая, считать всё произошедшее сном или нет. Наверняка вокруг меня будет пустая квартира и полная свобода домыслов. Сердито я распахнул глаза и получил щедрую порцию тьмы в свои зрачки. Та же пустота, тот же хаос. Неожиданно для себя самого я рассмеялся безмятежно и бездумно. И в тот же момент слуха моего робко коснулся еле слышный звук. Обернувшись в нужную сторону, я резво отправился сквозь тьму к тихому звону где-то вдали. Пришлось пройти довольно много, пока звук не стал громче. Чувствуя утреннюю бодрость, я помчался со всех ног сквозь радостно засвистевший воздух. Темнота уже не пугала меня, я не боялся на что-либо наткнуться, потому что знал: вокруг меня пустота, пустота до бесконечности. Теперь я слышал звон явственно и осознал вдруг, что издавало этот звук. Не сбавляя темпа, я расхохотался и тут же захлебнулся одышкой, вынужденно остановился, держась за грудь. Телефонный звонок манил вперед. Продышавшись, я побежал вновь. Звонок становился всё ближе, всё буднишней. Вот он уже совсем рядом. Я встал и опустился на колени. Рука моя легла на телефонную трубку.

— Ну как, — незнакомый подростковый голос, — получил ответы на свои вопросы?

— Кто это?

— Ну ты, дядя, даешь! Так ничего и не понял?

Насмешливое многоточие гудков.

Ладно, бог с ним. Сейчас передо мной телефон. В комнате он стоял у стены (с непонятной уверенностью рассуждал я). Значит, если бы я был всё еще в комнате, противоположная стена находилась бы в пяти шагах за моей спиной. Еще четыре шага направо, и должна быть дверь. Я поднялся на ноги и сосредоточенно отсчитал шаги. С последним из них дверь доверчиво прижалась к выставленным вперед ладоням.

С пеной у рта

— Что это за книжка у тебя?

— Так… Дали почитать.

— Про что?

— Про некий язык, на котором нельзя сказать неправду.

— По логике?

— Ну не знаю. Наверное. Я не читал еще.

— Покажи.

Остин взял книгу в руки и принялся задумчиво листать.

— Хм, — пробормотал наконец, — занятная книжонка. Дашь посмотреть?

— Ладно, бери. Но ненадолго.

— Откуда взял эдакое чудо?

— Так, знакомые дали.

— Занятные знакомые.

— Не то слово. Кстати, о чудесах. Ты как к ним относишься?

— В смысле?

— Веришь, не веришь?

— Ну ты, братец, вопросы ставишь. Смотря что понимать под чудом. Если то, что противоречит законам природы…

— Эти твои так называемые физические законы, — вспомнил я, — просто пустые названия. Замена непонятного бессмысленными словами.

— Не всегда всё же. Но в общем да, конечно.

— Как «да»!? Я думал, ты спорить будешь!

— А чего тут спорить. Почему тела притягиваются к Земле? Потому что находятся в гравитационном поле Земли. А что есть гравитационное поле Земли? Это совокупность сил, действующих на тело под влиянием Земли. То есть поле — просто название некой совокупности сил. Оно ничего не может объяснить. Однако, пользуясь им, многие пытаются объяснять падение тел. А еще утверждают, что оно материально, и приписывают ему массу свойств, как будто это не название, а реальный объект.

— Надо же. По крайней мере, от тебя я не ожидал такое услышать.

— Ну отчего же. Физика вообще мало соответствует представлениям обывателей о ней, — улыбнулся Остин.

— Ну спасибо.

— Ладно, не дуйся.

— Да нет, пустое. Ты что-то про чудеса хотел сказать.

— Ах, да. Чудеса не противоречат законам природы. Чудеса…

— …противоречат нашим представлениям о законах природы. Знаем. Читали. Блаженный Августин.

— Любишь ты банальности говорить, — поморщился Остин. — Я другое хотел сказать. Вот ты, например, знаешь, что если обернешься, то увидишь окно.

Я рефлекторно обернулся. Окно было на месте.

— Это знание, — тем временем продолжал Остин, — не связано с физическими законами. Набор таких очевидных истин есть у любого ученого еще до того, как он начинает свои исследования. Это то, что принимается как данное до любых постулатов. Это то, что находится до физики. И это та область, где могут жить чудеса, не приходя в противоречие с законами природы.

* * *

Влажная вишенка солнца соблазнительно погружалась во взбитые сливки облаков. Разговор с Остином, как это бывало обычно, перемешал мои мысли в восхитительный коктейль. Бредя по улице, я, чувствуя себя состоятельным гурманом, неспеша смаковал замысловатую смесь вечерних пейзажей и неожиданных рассуждений.

Я так увлекся этим действием, что не сразу заметил, что посреди пустынного тротуара, широко расставив ноги и заложив руки за спину, стоял человек. Незнакомый. Совсем юный. Низкое солнце заставляло его волосы светиться огненным нимбом и в то же время бросало его тень к моим ногам. Я остановился за шаг от кромки тени. Человек язвительно и жестко смотрел в глаза.

— Чем обязан? И с кем имею честь?

— Алларих, — ровно произнес незнакомец, — хотя имя мое тебе недолго будет нужно.

— Очень приятно, — усмехнулся я. — А меня…

— Твое имя мне вообще не понадобится, — отрезал Алларих.

Незнакомец замолчал, не пропуская меня вперед и в то же время не совершая никаких движений. Нелепость ситуации начала злить.

— Ну и? — поторопил я.

— Ты много видел и слышал в последнее время. Я хочу сказать и показать тебе еще кое-что. Обернись.

Я оглянулся. По длинному, почти что бесконечному тротуару ко мне, взявшись за руки, шли две девушки. Даже на столь большом расстоянии я узнал обеих. Одну — потому что она вновь светилась изнутри призрачным светом, хотя на этот раз, скорее всего, так выглядел внешний свет вечернего солнца. А другую — потому что не мог не узнать. Неторопливые и неслышные шаги приближали их ко мне, и сердце мое трепетало, а я всё пытался понять по ком. Кати улыбалась мне, недоступная, ненастоящая, придуманная, но в тоже время во плоти, реальная как никогда, в таком же воздушном платьице, как у Веды тогда, во тьме, и в таком же, как у Веды сейчас. Пальцы Веды сжимали пальцы Кати, и я вспомнил вдруг, не памятью, а плотью, прикосновение этих пальчиков к моему сердцу. Девушки приближались, и я узнавал всё больше и больше черточек обеих: немного раскосые глаза Веды, так непохожие на глаза Кати, плавные изгибы тел, полуприкрытые воздушной материей, босые ступни, безбоязненно ступающие по тротуару. Ступив на мою тень, девушки задержались на секунду.

— Смешной, правда? — полуслышно шепнула Кати. Веда согласно кивнула, улыбнувшись насмешливо. Но не мне, а человеку за моей спиной.

Разжав пальцы, они обошли меня с двух сторон и, нежно обняв, прижались к Аллариху. Я онемел и лишь молча смотрел на эту нереальную картину — на двух девушек, прикоснувшихся к моему сердцу, в объятиях чужого человека.

— Теперь слушай, — зло смеясь и глядя мне в переносицу, отчеканил Алларих. — Не всё, что ты видишь, существует на самом деле.

С этими словами он поднял руку и небрежно щелкнул пальцами по шейке Кати. В тот же миг с хрустальным звоном по телу Кати побежали трещинки, и девушка рассыпалась на бесчисленное количество прозрачных осколков.

— Всё это — мираж. Морок, — Алларих поднял другую руку, и Веда тоже рассыпалась осколками, вспыхивающими своими гранями под лучами кровавого солнца.

— Не ищи никого. Те, кого ты ищешь, — не существуют боле.

Алларих отвернулся и зашагал прочь, по ставшей сумеречной улице. А я остался один над осколками своих грез. Ничего не соображая, я сделал несколько шагов, опустился на колени и принялся перебирать тоненькие стеклышки, только что обладавшие иллюзией мысли и дыхания. Из порезанного пальца текла кровь.

* * *

Избавившись от иллюзий, я вернулся в реальный мир, мир, начисто лишенный мистического. По крайней мере, я старался не замечать всё мистическое, что есть в мире. В квартиру с незапертой дверью я не вернулся. Родное мое жилище встретило меня запахом пыли и насупленными взглядами шкафов. Пыль я вытер, перед шкафами извинился за долгое отсутствие, и мы опять зажили как раньше — хлопотно, но с увесистым ощущением материальности бытия, с уверенностью в иллюзорности грез. Я твердым шагом ходил на работу, ел в столовой блюда, в которых не было не только иллюзий, но даже капельки фантазии. Осень помогала мне, опустив на мир серую вуаль настоящего. Один раз мой накатанный путь с работы домой переходила кошка. По пластике и необычной графике движений я узнал свою знакомую из темной комнаты. Кошка тоже узнала меня. Остановилась, села на задние лапы и навела ослепительно желтые среди серого дня глаза на мою переносицу. Я замер на мгновение, но в следующий миг, с уверенностью могущественного колдуна, разрушил наваждение одним коротким заклинанием:

— Брысь!

Кошка сжалась и стремительно юркнула за угол ближайшего дома.

Через несколько дней я проснулся среди ночи от ощущения присутствия. В моих ногах, улыбаясь, сидела Веда. Она приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но я опередил ее:

— Галлюцинация, — уверенно определил я. — Морок и наваждение, — и затем повторил то же, что сказал кошке: — Брысь!

Улыбка растаяла на ее лице, и следом за ней сама Веда растворилась в ночном воздухе. Я повернулся на другой бок и покойно заснул.

Через неделю я осознал вдруг всё безумие моего предыдущего состояния. Боже мой, какие тролли, какие ходящие статуи, растрепанные волосы и призраки. Призраков не существует. Проникнувшись ощущением собственной ненормальности, я решил обратиться к врачу. С ходу отвергнув того, который занимался Кати перед самой ее смертью, я через Остина нашел себе другого. Остин был ему другом, а со мной он был не то что знаком — мы раскланивались при встрече. Терпеливо, но без особого интереса выслушав описания моих наваждений, доктор выписал мне лекарство. Я купил снадобье в аптеке, но, лишь взглянув на упаковку, смутно вспомнил похожую баночку у кровати Кати. Жалея о потраченных деньгах, я сунул так и не открытое лекарство в дальний угол аптечки — чтобы на глаза случайно не попалось.

Впрочем, время лечило меня вполне успешно, причем бесплатно.

Как-то вечером Остин зашел ко мне в гости. Мы поболтали о том о сем. Перед самым уходом Остин достал из сумки увесистый томик учебника ликси. Сердце мое застучало несколько чаще, чем полагалось бы сердцу нормального человека при взгляде на какой бы то ни было учебник. Тем не менее я взял себя в руки и довольно равнодушно, на мой взгляд, спросил:

— Ну как, прочитал?

— Ага. Занятная вещица. Откуда ты всё-таки взял ее?

— Знаешь, как-нибудь в другой раз. Я не хочу сейчас думать об этом и вспоминать что-либо.

— Ты — жестокий человек, — определил Остин. — Так терзать мое любопытство! Экзекутор.

«Хороший мальчик. Пытливый», — почему-то вспомнилось мне вдруг. Отгоняя воспоминание, я спешно спросил:

— И на нём действительно нельзя сказать неправду?

— Нельзя, как ни странно. А ты что, не читал еще?

— Нет, не успел. Я тебе сразу отдал. Слушай, а как же можно сделать язык, на котором нельзя сказать неправду?

— Хинда ла буту, — улыбнулся Остин.

После его ухода я долго сидел на диване, держа книгу в руках, желая открыть ее и в то же время пугаясь новой волны галлюцинаций. Наконец я встал и, так и не открыв книгу, аккуратно засунул ее в задний ряд книжного шкафа. Чтобы не попалась на глаза. С галлюцинацией я поступил точно так же, как и с лекарством от галлюцинаций.

Книга, точнее сам факт ее реального существования, разбередила во мне душу. На следующий день я особенно старательно пережевывал столовскую котлету, вкус которой как ничто другое убеждал меня в грубой реальности окружающей действительности. К вечеру я был практически в норме. Но следующее утро обрушило на меня новую лавину ощущений, пустив мои труды насмарку. Выглянув в окно, я обнаружил, что мир, еще вчера такой серый, вспыхнул вдруг ярким пламенем осени, огненными деревьями под весенне-голубым небом. Весь день я ходил отравленный оранжевым пожаром. Катастрофа ощущалась как неизбежное. Безумие гладило по голове мягкой ладонью и ласково заглядывало в глаза.

Когда черный занавес вечера прервал сумасшедшее действо, я вскипятил чайник, заварил чай — обычный, без трав, — и решил раз и навсегда покончить с наваждением. Книга, которую я отыскал на полке, никак не должна была оказаться книгой из другой действительности. Этот последний оплот безумия просто необходимо было разрушить. Спокойно раскрыв учебник в произвольном месте, я увидел набор фраз, похожий на упражнение: «Нельзя победить не познав. Нельзя познать не полюбив. Нельзя познать не создав. Нельзя познать не назвав». В конце страницы: «Создал Творец сущность и дал сущности имя». Всё остальное представляло собой невообразимую кашу непонятных слов.

Я листал страницы, читал фразы, понятные и бессмысленные, на родном языке и, видимо, на ликси, и даже, казалось, начал немного понимать кое-что из этой мешанины незнакомых слов. Реальность затрепетала и отступила. Быть шкафом более не представлялось возможным.

Я закрыл учебник и отдышался. В конце концов, подобную книгу могли написать люди. Я попробовал найти выходные данные и не нашел. Потусторонняя книга поставила меня на перепутье. Она не могла считаться доказательством иного мира, но и совсем реальной явно не была. У меня было два пути. Выпить лекарство, забыть которое я пытался так же безрезультатно, как пытался забыть книгу. Или явиться вновь в квартиру наваждений, удостовериться, что в ней живут обычные люди, и успокоиться. Первый путь был разумнее. Косвенно за него выступала некая симметричность, похожесть моего отношения к лекарству на отношение к книге. Второй же путь пугал возможностью обнаружить пустую комнату в том виде, как я ее оставил, и вновь погрузиться в пучину морока. Именно нежелание считать такую возможность реальностью и предопределило мой выбор.

Я накинул плащ и вышел из дому. Дорога была мне хорошо известна, и я шагал по пустующим улицам бездумно, машинально. Я не мог позволить себе иметь мысли. Любая из них принадлежала бы этой или иной реальности, а я не знал, какова реальность на самом деле. Холодный свет фонарей, свежий осенний воздух (оставалось около недели до октября) касались моего лица. Взрыв эмоций, перевернувший мое естество в момент заката, сейчас обернулся опустошением и апатией. Почувствовав неуместную усталость, я опустился на каменный бортик городского фонтана. Из губ громадного гранитного лица стекала вода. Незрячие каменные глаза выпученно таращились на засыпающие дома.

Я опустил руки в холодную воду, набрал пригоршню и умыл лицо. По моей неосторожности, рукав плаща промок. В какой-то момент мне почудилось, что каменное лицо шевельнулось. Я пристально взглянул на него. Неподвижный гранит, сердитые складки у губ, нахмуренные брови. Я отвернулся, поднялся, чтобы идти дальше. Из-за спины меня окликнули:

— Ты всё-таки решил вернуться?

Я оглянулся на суматошные струи воды. Лицо выражало бесконечное равнодушие. Но вот губы его чуть заметно шевельнулись и низким тихим голосом проговорили:

— Напрасно.

Возможно, мне это только почудилось. Беспорядочное бурление воды у губ могло создать иллюзию движения, а плеск и шорох струй, усугубляемые моим воображением, могли произнести слова. Но тем не менее я ответил — ведь если мне почудилось, никто просто-напросто не услышал бы мой ответ:

— Почему же напрасно?

— Этот путь никуда не ведет, — на этот раз движение губ было отчетливым. — Ты ведь уже понял, что Кати не вернуть.

— Понял, — согласился я.

— И все-таки ты опять идешь к нам? — пророкотало гранитное чудовище. — Зачем?

— Видимо, у меня нет другого пути. Я хочу понять мир, меня окружающий.

Каменные брови нахмурились еще сильнее. Ветер сбивал брызги фонтана на мое лицо.

— Всегда есть другой путь. Ты можешь сейчас пойти домой и лечь спать. А завтра уехать в далекую и экзотическую страну. Поверь, большая часть чудес мира — за пределами этого города. Я могу даже подсказать, где искать. А то, что ты сейчас считаешь путем, таковым не является. Ты долго уже пытаешься что-либо понять, и всё без толку. Ты видишь мороки и принимаешь их за реальность…

Барельеф внезапно замолчал и стал неподвижным. Будто весь предшествующий разговор померещился. Струи, наполненные оранжевым светом фонарей, размеренно стучали о зыбкую водяную поверхность.

— Но всё же не всё ведь, что я видел, было мороком, — возразил я.

— А что тебе проку от этого? — вновь ожило лицо. — Ты ведь не сможешь отличить наваждение от реальности. Все истины, которые ты отыщешь, завтра обернутся прахом.

Внезапно я понял, что он прав. В этом новом мире истины не было, искать ее было бессмысленно.

Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным. Барельеф ждал. Холодный ветер бесцеремонно сунул свои холодные лапы мне за шиворот, видимо желая согреть их. Я поежился. Уехать отсюда на край света к неизведанным чудесам. Реальный выход из тупика, в котором я пребывал. Пожалуй, даже слишком реальный для столь зыбкого мира.

— Почему ты так хочешь, чтобы я исчез? Мне кажется, не так уж всё бессмысленно, раз ты мне пытаешься помешать.

Лицо усмехнулось:

— Если бы я хотел тебе помешать, я бы нашел более эффективные способы. Я просто даю тебе возможность четко представить тот выбор, который ты делаешь. И совсем не принуждаю твою волю. Как ни странно, мне безразлично, что ты выберешь.

Я набрал в легкие побольше воздуха:

— Тогда я сейчас пойду куда шел.

Внезапно лицо из добродушного стало гневным.

— Дурак! — зло бросил мне барельеф. Брови его сдвинулись, губы сжались до такой степени, что по напряженному мрамору суетливо побежали трещины. Вода, до того спокойно стекавшая из каменных уст, на мгновение замерла, не находя выхода, а в следующий момент, яростно вспенившись, хлынула через трещины рта. Каменный истукан разжал губы, и клокочущий поток извергся наружу, обдавая меня брызгами и злыми словами:

— Ну что же. Ты спрашивал как-то, почему выбрали именно Кати? Вот тебе ответ: мы бросили кости! Ну как, всё еще хочешь поближе познакомиться с людьми, столь холодно решившими судьбу твоей возлюбленной? Какие еще подробности ты хочешь узнать?

Я резко отвернулся и судорожно сжал кулаки. Казалось, в одном из них бьется мое сердце. Не оборачиваясь, ровными шагами я пошел прочь.

Амфитеатр

Я просидел на скамейке почти до рассвета. Ни домой, ни в пустую квартиру идти не хотелось. В предложении каменного чудовища был смысл. Уехать отсюда ко всем чертям, к новым чудесам, грандиозным и осмысленным.

Перекресток, рядом с которым стояла скамейка, в этот час ночи был совершенно пуст. Лишь один раз за всю ночь через него промчался автомобиль — частица чужого мира. Фонари светили на мостовую, так, на всякий случай. Старательный светофор с тупой прилежностью мигал разноцветными огоньками. Для него в этом был какой-то смысл, но со стороны, с моей скамейки, занятие это казалось смешным и пустым. Черные деревья за моей спиной равнодушно и как-то зябко, словно пытаясь согреться, шевелили листьями. Черная кошка, старая знакомая, вышла из темноты улиц и беззвучно вспрыгнула на скамейку. Посмотрела на меня сочувственным взглядом и уселась рядом. Так мы и сидели молча, глядя на серый асфальт, серые деревья и серые дома с черными дырами окон.

Приближалось утро, наступили предрассветные сумерки. Кошка замурлыкала вдруг, и я понял, что продрог. Поднявшись со скамейки, я направился к квартире без замка. Просто потому, что она была ближе. Кошка встала на все четыре лапы, выгнула спину, потягиваясь, зевнула и пошла следом.

Мы остановились на третьем этаже у самой двери. Я протянул руку, чтобы открыть ее, но дверь распахнулась сама собой. На пороге стоял Туссэн.

— Привет! — бросил он. — Заходите.

Кошка гордо прошла первой. Я замер, сердитый и несговорчивый.

— Да, непредвзятым в данный момент тебя назвать сложно, — усмехнулся Туссэн. — Это хорошо. Ты заходи скорее, мне есть что тебе сказать.

Я переступил порог. Туссэн гостеприимно распахнул дверь в комнату. Приблизившись к проему, я ошеломленно замер. Вместо ожидаемой черно-белой комнаты передо мной возникла пустота, наполненная воздухом и запахом моря. Нескончаемый город лежал под моими ногами. Маленькие одноэтажные домики лестницей сбегали вниз, к серому в предрассветных сумерках морю. Глиняные беленые стены распахивали рты дверей на крыши домов нижних уровней. Казалось, домики разместились на ступеньках амфитеатра в ожидании начала театрального действа. Третий звонок прозвенел, занавес светлеющего неба был готов распахнуться в любой момент, выпустив на всеобщее обозрение главного актера.

Я медленно шагнул вперед, на черный мягкий ковер — единственное, что напоминало о прежней комнате. Теперь он лежал на глиняном уступе, служившем площадкой у двери, из которой я вышел, и крышей другого дома под моими ногами. Сейчас он больше походил на шкуру громадного черного зверя. Маленький столик, два плетеных кресла с видом на море.

— Садись, — Туссэн указал на одно из них. — Хочешь кофе? У тебя вид человека, не спавшего всю ночь. Хороший кофий, совсем недавно привезли из колоний.

Я удивленно обернулся на эту фразу и поймал насмешливый взгляд неправдоподобно старых глаз на неправдоподобно молодом лице. Отвернувшись, я уселся в кресло. Туссэн налил нам кофе из фарфорового кофейника и тоже сел. Кошка прошла через ковер, пересекла его неровный край, мягко ступая по глиняному полу, подошла к самому краю уступа и устроилась там, как и мы, глядя на море.

Мы молчали, сидя под простуженным утренним ветром. На другие уступы тоже выходили люди. На крыше нашего домика, куда вела прислоненная к стене лестница, раздавались тихие слова на незнакомом языке. Я оглянулся. Уступы домов продолжались за нашей спиной всё выше и выше и только где-то на невообразимой высоте уступали место монументальной стихии заснеженных горных вершин. Вновь взглянул вниз. Люди на крышах домов зажигали костры на постаментах — судя по всему, на жертвенниках. Весь амфитеатр вспыхнул искрами пламени, и в этот момент, отражая завороженный зрительный зал, узкая полоска светила выступила над горизонтом, рассыпав по морю рубиновые брызги бликов. Туссэн нарушил молчание:

— Я расскажу тебе сказку. Ее придумал кто-то, тебе неведомый, давным-давно.

Солнечный диск медленно выползал из-за горизонта, наполняя пространство утренней прозрачностью. Глиняные стены зарделись, смущенные встречей с ним.

— Когда-то, когда Бог только создал Землю, но не создал еще ничего живого, надумал он сотворить нечто себе подобное. И создал ангела. Он сделал ему прекрасное тело и вложил в это тело душу. Посмотрел Бог внимательно на свое творение и увидел, что тело ангела прекрасно, а душа страдает изъянами, потому как не во всём подобна Богу. И сказал Бог ангелу: «Будешь моим помощником».

Люди на уступах зашевелились. Теплые солнечные лучи коснулись моей продрогшей кожи.

— Он поручил ангелу самое простое — лепить тела. А сам взялся за более сложную работу — за души, намереваясь делать их как можно тщательнее. Они работали весь день. Наступил вечер, небо покрылось звездами, а они всё трудились, делая каждый свое. Месяц взошел и опустился, ночь прошествовала от горизонта до горизонта, рассвет взглянул на Бога и ангела.

Я слушал и смотрел на море. Светило пило морскую воду и набухало, становясь всё толще и выпуклее. Сзади нас, над нами, чей-то голос забормотал непонятные молитвы. Волна незнакомых слов побежала вниз, к морю, гул молящихся голосов нарастал со всех сторон, смешиваясь с шумом прибоя.

— В свете восходящего солнца Бог увидел, что ангел заснул посреди ночи, не закончив свою работу, ибо душа его была несовершенна. Вот так и получилось, что Бог создал душ больше, чем ангел успел создать тел.

Туссэн замолчал. Молитва то ли смолкла, то ли растворилась в морском ветре. Завороженные собственными словами люди стояли лицом к пунцовому лику своего повелителя. Ветер насытился оранжевым и стал теплым.

— Это правда? — спросил я.

— Это сказка, — отозвался Туссэн.

Неподвижные фигурки людей зашевелились. Они неторопливо начали расходиться по своим делам, отбрасывая длинные тени себе под ноги и на стены собственных домов. Только сейчас я понял, что город не имеет улиц. Чтобы попасть наверх, необходимо было взбираться по бесчисленным лесенкам с крыши на крышу. И люди сновали по лесенкам то вверх, то вниз. Город проснулся и зажил привычной для него, но непонятной для меня жизнью.

— Когда мы тебе говорили, что нет ничего, что нас всех объединяет, — после долгой тишины произнес Туссэн, — мы несколько кривили душой. Просто никто из нас не любит в этом признаваться. По этой, наверное, причине для нас, говорящих на ликси, нет определенного названия. А еще потому, что стоит нам как-то назвать себя, и люди сразу же начинают преследовать нас. Так не раз уже было. В конечном итоге это отражается на самих людях — охота на ведьм порождает новых ведьм. А мы всегда хотели избежать эскалации страха и ненависти.

Туссэн вновь замолчал. Я оцепенело наблюдал за будничной суматохой города-амфитеатра. На площадке под нами гончар завертел свой круг, шлепнув на него ком глины со слепыми глазницами следов впечатавшихся пальцев. Солнце, неспешно переодевающееся в свои полуденные одежды, наконец согрело меня.

Среди тысяч человечков, копошащихся в этом муравейнике наизнанку, мое внимание почему-то привлек один. Видимо, потому, что его одежды ярко выделялись среди одежд соплеменников. Вопреки остальным, снующим то туда, то сюда, человек этот целенаправленно перебирался с одной крыши на другую, поднимаясь всё выше и поражая меня своей упрямой волей.

— Поэтому вы убили Кати? — повернулся я к Туссэну. — Вам нужно было тело, чтобы поселить туда чью-то душу?

Туссэн молча кивнул. Человечек настырно карабкался наверх. Теперь он был в каком-то десятке уровней ниже нас, и я мог различить, как обитатели домов оглядываются на него, удивленно и несколько настороженно. В его фигуре и движениях мне чудилось нечто знакомое.

— Но почему именно Кати?

— Кого-то ведь надо было выбрать.

— А что стало с ее душой? Что вообще происходит с душами, покинувшими тело?

Туссэн коротко взглянул на меня:

— Я не знаю. И никто из нас не знает. Никакая из душ любого из нас никогда не остается без тела.

Я резко вскочил. Легкий столик вздрогнул от моего движения, и недопитый кофе выбросил несколько капель из чашки, как вконец проигравшийся игрок на последних ставках выкидывает кости. Капли коснулись стола и расплылись беспомощными кляксами.

— Вы, кто бы вы ни были и как бы себя ни называли… Вы жестоки и бесчеловечны. На протяжении веков вы убиваете людей и так спокойно говорите об этом! Вы… Вы…

Дыхание перехватило. Я замолчал. Туссэн неподвижно сидел в своем кресле, глядя на море. Моя ярость, что скопилась во мне за последнее время, пыталась вырваться наружу, колотя кулаками из запертой наглухо грудной клетки и сотрясая всё тело. Стараясь сдержать себя, я закусил губу и отвернулся от Туссэна, взглянув вниз, в бездну. Гомон города-водоворота пульсировал в висках. Человек, за которым я наблюдал так долго, был уже совсем рядом с нами. Гончар остановил свой круг и спокойным взглядом проводил чужака до самой лестницы на нашу площадку. Вот показался его лоб, глаза, встретившиеся со взглядом кошки, рот со сжатыми губами. Алларих, мой недавний недобрый знакомый, явился нам.

Он стоял на самом краю, загораживая солнце и море, и хмуро смотрел на меня и Туссэна. Кошка поднялась на лапы, отошла от него на несколько шагов и вновь уселась.

— Ты всё-таки вернулся, — сердито проговорил он. Мы стояли друг против друга, оба злые и непримиримые. Туссэн оторвался от созерцания моря и насмешливо взглянул на Аллариха.

— Я же говорил тебе, всё, что ты тут увидишь или услышишь, — ложь, — неумолимо продолжал Алларих. — Этот город, он сам, — Алларих ткнул пальцем в Туссэна, — и всё, что он говорит. Ты думаешь, он на самом деле так выглядит? Он даже имя тебе сказал подложное, его зовут вовсе не Туссэн!

Моя злость с трудом уже помещалась внутри. Однако, заполнив всего меня, она стала аморфной, малоподвижной. Я не мог ничего сказать в ответ, я не мог даже шевелиться. Алларих оторвал от меня взгляд и уставился на Туссэна. Тот улыбнулся и мягко пробормотал:

— Ты же даже не знаешь, что я ему рассказывал, мальчик мой.

Алларих промолчал и вновь повернулся ко мне:

— Ты считаешь меня врагом, потому что я раскрыл тебе глаза…

— Ты хочешь сказать, ты его друг? — насмешливо перебил его Туссэн.

— А ты? — вскинулся Алларих. — Ты на его стороне?

— Нет. Я не на его стороне. В некотором смысле, я против него.

— Слышал? Тут все против тебя. Твою любимую убили, правду ты тут не узнаешь. Что тебе тут делать?

Неожиданно для самого себя в озлобленных интонациях моего собеседника я почувствовал противоестественный испуг, почти мольбу: «Уйди отсюда. Уйди и никогда не возвращайся».

Я устало опустился в свое кресло. Алларих стоял перед нами на пронизывающем ветру с моря, нелепый и, кажется, растерянный. Я взял чашку с остывшим кофе и поднес ко рту. Темная, почти вязкая на вид жидкость лениво колыхнулась под моими губами. Сделав глоток, я неторопливо поставил чашку на стол и заявил:

— Господи, как вы все мне надоели.

Туссэн с любопытством посмотрел на меня, затем на Аллариха, затем опять на меня:

— Я думаю, — сказал он наконец, — тебе стоит сейчас пойти домой. Наговоримся еще.

* * *

— Как ты думаешь, рай существует?

— Ну и вопросы у тебя по телефону! Во-первых, что значит рай?

— Остин, не мудри. рай — это то место, куда душа попадает после смерти тела.

— Вот как. Тогда не знаю просто. Я даже не уверен в возможности существования души в отрыве от тела.

— Ясно. А о каком рае знаешь?

— Вот если раем считать то место, где всем хорошо и все счастливы, то такого рая точно нет.

— Почему?

— А ты думаешь, эмоции нужны человеку для развлечения? Они функциональны, они заставляют человека поступать так, а не эдак, они управляют им. Если из всех эмоций оставить только положительные, они станут бесполезны и не нужны.

— Но зачем управлять человеком?

— Природа преследует свои цели. Ей нужно, чтобы человек размножался, питался, пытался управлять себе подобными, получал новый опыт, расширял территорию.

— Как-то у тебя всё прагматично получается.

— Ну а сам подумай. Допустим, Бог отбирает людей в соответствии с каким-то критерием, помещает их в рай, а там, в раю, погружает их в пучины блаженства до конца времен. Но стремление к блаженству нужно человеку для того, чтобы идти к цели и избегать несчастий. Если в раю все счастливы, то в нём никто ни к чему не стремится. Это мир, не имеющий смысла, лишенный развития. Зачем тогда отбирать праведников с таким трудом и ломая при этом столько жизней, причиняя боль? Тебе не кажется, что именно такой подход прагматичен — уверенность, что Бог существует только для того, чтобы гарантировать нам удовольствия после смерти?

— Ах, Остин, ты всегда всё ставишь с ног на голову.

— Ну нужно же всё наконец вернуть в естественное состояние.

Мы еще побеседовали. Потом, заметив, что стрелки часов стали совершенно сонными и уже с трудом могут передвигаться, я попрощался и положил трубку.

Я уже заканчивал чистить зубы, когда телефон вновь зазвонил. Выплюнув изо рта мутную воду, пошел в комнату и поднял трубку.

— Алло! Слушай, я забыл тебе сказать…

Сон кубарем слетел с меня. Я слышал иронические интонации Остина, такие характерные для него. И в то же время на индикаторе определителя я видел семь цифр счастливого билетика. Остин звонил от дядюшки Хо!

Мысли слетались к одной идее, как зябнущие птицы к кормушке, — торопливо, расталкивая друг друга. Остин — один из них! И как же я сразу не догадался. Он же в последний раз говорил что-то на ликси. Не мог же он выучить его так быстро по такой идиотской книге. Ее и учебником-то назвать нельзя! Или мог всё-таки? Чёрт, почему я до сих пор не посмотрел ее внимательно. И еще… Было еще что-то… Я пытался собраться с мыслями, найти нужный клочок воспоминаний в хаосе корзины для бумаг. Голос Остина сбивал меня. Я не мог вникнуть в его слова и в то же время не мог сосредоточиться.

— Заткнись! — заорал я. Грубо, неоправданно грубо. Тут же, спохватившись, добавил сухо: — Извини. Перезвони через пять минут, — и бросил трубку.

Да, конечно же. «Призраков не существует», — сказал мне Голем, и его слова показались мне тогда знакомыми. Я слышал их раньше именно от Остина!

Я сел на диван, опершись локтями о колени и свесив голову. Я ждал повторного звонка.

Прошло пять минут. Еще пять минут. Телефон молчал. Я протянул руку к трубке, но передумал. Встал, походил по комнате. Телефон молчал. Сходил на кухню, зажег газ под чайником. Тот, разбуженный среди ночи, недовольно заворчал. Поторапливаемый моим возбуждением, довольно скоро он вскипел, покрыв оконное стекло мелкими капельками. Я выключил газ и, так и не налив чаю, решительно вернулся в комнату и поднял трубку. Семь магических цифр.

— Алло! — такой знакомый голос дядюшки Хо.

— Добрый вечер… Точнее, доброй ночи. Извините, если разбудил. Позовите Остина, пожалуйста.

— Остина? Почему именно Остина?

— Чёрт возьми! Потому что мне нужен именно он!

— Милый мальчик, почему ты решил, что можешь требовать от меня таких вещей?

Я опешил.

— А что, позвать кого-то к телефону — это так сложно? В этом есть что-то особенно неприличное?

— Не неприличное, а скорее невежливое. И неуместное, разумеется.

— Но по крайней мере сказать, у вас он или нет, вы можете?

— У кого это «у нас»?

Я молча положил трубку. Дядюшка Хо вновь решил разыгрывать из себя дурачка. Они поняли, что прокололись, и пытаются замести следы. Я вновь набрал номер, на этот раз номер Остина. В ответ — длинные пустые гудки.

Спать сейчас было немыслимо. Если Остина нет дома, ехать к нему — глупо. Если телефон дядюшки Хо стоит в пустой квартире, о чём я всегда смутно подозревал, то, пользуясь городским транспортом, который еще не успел разбежаться по местам своих ночевок, я могу успеть застукать там своего лжедруга. Ничто, правда, не мешает им вновь устроить какое-то представление и заморочить мне голову своими мороками. Но что-то ведь надо было делать! Причем быстро.

Не раздумывая более, я выбежал из дому. Попутный трамвай на остановке, казалось, ждал меня. Я сел у окна в пустом вагоне, пошарил по карманам и, не найдя ничего другого, вытащил тот самый «счастливый билетик». Не колеблясь особенно, я сунул его в зевающую пасть компостера — и дырявый талисман может остаться при мне, а какой-то билет, пусть даже и фальшивый, пробить было надо.

На нужной остановке я выскочил и торопливо пошел к подъезду. На лестничной площадке перед дверью было по-ночному тихо. Не без волнения я толкнул дверь.

Город-амфитеатр вновь был передо мной, за мной, вокруг меня, погруженный в черную тропическую ночь. Редкие костры горели то там, то сям на уступах. Рядом с некоторыми сидели люди. Неспокойные волны внизу неспособны были отразить колпак звездного неба. Море было чернее самой ночи, и, казалось, в центре амфитеатра — бездна. Знакомая площадка, на которой я стоял, была пуста. Даже кошки не было здесь. Я подошел к краю уступа и вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом океана.

В общем, этого и следовало ожидать. Избежать встречи для них проще простого.

— Что ты делаешь тут, среди ночи? — голос за спиной.

Я оглянулся. Тонкий силуэт девушки, сидящей на верхнем уступе. Костер, горящий там, наверху, очерчивал ее фигуру сияющим ореолом. Лицо пряталось в темноте.

— Подойди же, — позвала она, — я хочу вниз.

Я послушно приблизился к стене, и, не дав мне времени для колебаний, хрупкая фигурка оттолкнулась руками от края своей площадки и порхнула вниз, на мой уступ. Практически рефлекторно я подхватил легкое тело. Наши лица оказались совсем близко, и я узнал знакомые черты. Веда.

— Ты не наваждение? — спросил я. Так, на всякий случай.

— Глупый, — отозвалась девушка. — Какая разница?

Мягко освободив свое подвижное тело из моих рук, она отошла за край ковра. Теперь свет костра нежными мазками рисовал ее на черном фоне ночи. Тьма, как и в первую нашу встречу, поглотила весь мир, кроме одной светящейся фигурки. Моя трепещущая тень жадно тянулась к этому единственному огоньку Вселенной.

— Пойдем? — вопросительно взглянула Веда в мои глаза.

— Куда?

— Туда, к морю.

И мы двинулись вниз. Перекладины приставных лестниц скрипели в наших руках. Мы спускались с одного спящего уступа на другой. Иногда Веда, спускаясь первой, пряталась в тени стен, я искал ее, затерянный в чужом мире, и не находил до тех пор, пока она сама, смеясь, не выныривала из-за моей спины. Все вопросы и сомнения заблудились среди лабиринта лестниц и площадок, время уснуло, мы бегали по ночному городу и веселились как дети. Я не заметил, когда взошла луна, только понял вдруг, что всё вокруг из черного стало серебристо-голубым. Море было уже ближе, но всё еще далеко внизу. Обрадовавшись, что уже есть что отражать, оно несколько успокоилось и протянуло лунную дорожку от городских строений к самому горизонту. Немногочисленные люди, попадавшиеся нам на пути, улыбались и отходили в сторону, как будто этот город безоговорочно принадлежал нам. Редкие прикосновения друг к другу учащались, и в какой-то момент я поймал ускользающую Веду в свои объятия и прижал к себе. Девушка сжалась вся и неожиданно прижалась к моему телу так, как будто долго этого ждала. Мои ладони скользнули по ее волосам и плечам. Жадные пальцы дотронулись до ее шейки.

С поразительной ясностью, гораздо более реальной, чем серебряный город вокруг, я вдруг вспомнил щелчок пальцев Аллариха, после которого Веда рассыпалась на осколки. Его пальцы тогда коснулись той же самой точки, которой сейчас касались мои. Я отстранился и взглянул в лицо моей спутнице. Потерянные вопросы, пользуясь нашей неподвижностью, нашли и догнали нас. Веда, смеясь, заглядывала в мои глаза.

— Мне сегодня звонил мой друг, — сказал я. — Его зовут Остин.

Я замолчал в ожидании ответа. Веда тоже молчала, не отводя глаз.

— Он звонил отсюда, — резко закончил я. Ожидаемой реакции вновь не последовало. Лишь недоуменный взгляд.

— Остин — один из вас? — не унимался я.

— Не знаю я никакого Остина, — ответила наконец Веда, пожав плечами. — И почему ты решил, что он звонил отсюда?

— Но ведь это телефон дядюшки Хо? — допытывался я, держа девушку в своих объятиях и пытаясь понять, напрягается ли ее тело при моих вопросах.

— С чего ты взял? Глупенький, — Веда засмеялась, выскользнула из моих рук, отбежала на несколько шагов, остановилась и обернулась ко мне, дразня возможностью бездумной охоты на лестницах города.

— А чей же телефон тогда стоял в комнате? — я решил проявить твердость.

— Как чей? Морока, конечно. В той квартире всё его. Это вообще его квартира.

Я растерялся.

— А где же тогда стоит телефон дядюшки Хо?

Веда поняла, что игры в догонялки не получится, села на край уступа и похлопала ладошкой рядом с собой. Я послушно сел.

— Дядюшки Хо, — начала она, — не существует.

Я молчал, ожидая продолжения. Серебряный город отдыхал от наших шагов.

— Поэтому, — Веда откинула с лица прядь волос, — нет такого места, где стоит его телефон. Это просто голос, и ничего более. Точнее, даже голоса он не имеет.

— Как это?

— Он говорит теми голосами, которые хоть когда-нибудь пользовались телефоном. Слушает, запоминает, а потом говорит.

— Но это не просто набор фраз? Мне показалось, что его слова связны и осмысленны.

— Тебя он умнее, это точно, — хихикнула Веда. — И вообще он очень умен. У него много времени на размышления, он может говорить сразу с сотней людей и думать сотню мыслей.

— Значит, все те голоса, с которыми я разговаривал…

Веда кивнула.

— Дядюшка Хо — только один из его голосов. А всего их миллионы. И не только голосов, а и характеров, переживаний, привычек.

— Тогда почему считается, что он один?

— Единство сознания и единство памяти.

Луна, не моргая, глядела на нас. А Веда глядела на меня.

— Но что это за существо? Кто он такой?

— Человек. Просто человек.

— Ну уж и просто.

Веда стала совсем серьезной.

— Не все из нас хотят пользоваться чужими телами. Некоторые пытаются избежать этого. Поселившись, например, в телефонной сети.

— И такое возможно? — удивился я. Веда пожала плечами.

Пауза легла между нами, как сторожевой пес ложится у собственной миски. Я пытался найти слова, чтобы усыпить его, и не находил. Веда печально глядела на меня.

— Что это за город? — наконец спросил я.

— Его тоже не существует, — просто ответила девушка и, словно невесомая, вскочила на ноги. Сторожевой пес при внимательном рассмотрении оказался маленьким пушистым щенком. Я тоже поднялся и предложил:

— Давай всё-таки спустимся к морю.

Веда кивнула.

Наш дальнейший путь был не таким сумбурным. Грустное оцепенение пробралось в мой мозг, не позволяя перенять беззаботность спутницы. Спускаться по лестницам стало почему-то сложнее, чем вначале. Деревянные, плохо обработанные перекладины натерли руки. Мы спускались всё ниже и всё более и более растворялись в голубом серебре бесконечных граней. Красота окружающего мира просочилась сквозь толстую, но непрочную стену мрачных мыслей, и незаметно наполнила меня целиком, от ступней до самых глаз, и вдруг начала брызгать вокруг смехом, проливаясь через уголки губ. Город затягивал нас всё глубже и глубже. Совсем неожиданно в двух уступах под нами оказалось море. Оно полностью успокоилось, лунная дорожка исчезла, превратившись в точную копию луны, плавающую в глубине. Мы спустились еще ниже и подошли к самой воде. Головокружительное звездное небо раскинулось перламутровой пылью в бездне под нашими ногами. Земля исчезла, мы повисли между небом вверху и небом внизу в центре звездной сферы. Мои руки обхватили тело Веды — единственную точку опоры, до которой могли дотянуться.

* * *

Яркое солнце слепило глаза. Я инстинктивно отодвинулся глубже в тень и только после этого огляделся. Некоторое время пришлось собираться с мыслями, чтобы понять, где я и как здесь очутился. Маленькая комнатка с плохо оштукатуренными стенами и закругленными углами. Низкий потолок. Солома на белом глиняном полу. Ни одного окна. Дверной проём без двери, через который пропитанные ветром солнечные лучи рисовали на полу ослепительный четырехугольник. Запах моря.

Я поднялся на ноги, удивительно бодрый и умиротворенный впервые за долгие месяцы. С удовольствием потянувшись, сделал несколько шагов к дверному проему и выбрался наружу. Бескрайний океан приветствовал меня грохотом прибоя, разбив у моих ступней прозрачную волну. Я оглянулся по сторонам. Город уже давно не спал, горные вершины терялись в полуденной дымке, люди занимались своими делами. Я и забыл, что тут есть люди. Стыдливо юркнул в нору к своей одежде и подумал, что, в общем-то, окружающие одеты немногим более, чем я сам.

Приведя себя в порядок, я вновь вышел наружу, чувствуя себя богатым туристом-бездельником в экзотической стране. Разглядывая окружающую действительность, я неторопливо двинулся в путь между морем и белеными стенами Города, Которого Нет. Соленые брызги холодными поцелуями касались моей кожи. Лодки, привязанные к деревянным столбам у самого берега, терлись друг о друга боками. Ветер проникал через мои ноздри в голову и бессовестно перемешивал немногочисленные мысли. Одна из них, более цепкая, чем другие, добилась-таки моего внимания. С некоторой тревогой я взглянул наверх, через бесконечные ступеньки амфитеатра. Выход отсюда был где-то там, непредставимо далеко. Взбираться в такую высь по приставным лестницам, а затем еще пытаться найти нужный уступ… Я поморщился от неудовольствия. Впрочем, пока уходить не хотелось, а там видно будет.

Среди залива, подальше от берега, рыбаки на лодочках то ли забрасывали, то ли вынимали сети. Люди на берегу косились на мою одежду, признавая во мне чужака. На земле (точнее, на набережной), прислонившись спиной к стене, сидел старый сморщенный человек с лицом индейского вождя. Взгляд его был устремлен в море, мышцы окаменели и пребывали в неподвижности. Я рассматривал его, пытаясь понять, чем он заинтересовал меня, и вдруг вспомнил. Это был Морок собственной персоной.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я. Морок неторопливо взглянул на меня и кивнул чуть заметно. Лицо его вновь замерло. Сейчас он не был похож на того Морока, с которым я встречался ранее. Может, это всё-таки не он?

— Это ведь ваш город? — поинтересовался я, садясь рядом у стены. — Вы его придумали?

Морок вновь кивнул.

— А зачем? Такие громадные пространства, столько людей, всё живое… Сколько же времени на всё это надо.

Морок молчал, глядя на горизонт. Я совсем уже разуверился в ответе, когда Морок, не отрывая взгляда от вечного, произнес:

— У меня есть время… Много времени. А зачем… У этого города нет причины и предназначения. Он низачем.

Я почему-то почувствовал обиду. Мне нравился город, я уже любил его, и вдруг оказывается, что он бессмыслен.

— Как же… Совсем низачем?

Морок оторвал взгляд от волн:

— Бесполезен, как и любое искусство. Все наваждения бесполезны, как бесполезны картины, статуи, музыка…

— Ну почему же, — возразил я. — Искусство нужно. Всем.

Морок смерил меня насмешливым взглядом.

— А вы тогда зачем этим занимаетесь? — вспылил я.

— А я не считаю, что обязан заниматься только осмысленными вещами, — язвительно заметил Морок. В его оживших фразах проступила та его сущность, которую я хорошо помнил по встрече у костра.

Я задумался, подыскивая ответ.

— Значит, вы считаете мороки искусством? — наконец спросил я.

— Это предельный вид искусства. И любое искусство является наваждением. Первобытные бизоны на стенах пещер были первыми мороками.

Ветер с моря усилился. Волна становилась всё сильнее. Рыбаки, свернув свои сети, спешили пристать к берегу. Небо покрылось маленькими облачками.

— Ну вы сравнили. Бизоны — это просто рисунок. А это всё, — я похлопал ладонью по нагретой солнцем стене, — обладает всеми чертами реальности: твердостью, запахами, вкусом, звуками…

— И гораздо более важными свойствами реальности — потенцией развития, судьбой, прошлым, будущим, непредсказуемостью. Эти люди вокруг нас могут влюбляться, страдать, рожать детей, любоваться закатами, проявлять собственную волю. У каждого свой характер, каждого можно вытащить в реальный мир, и он будет там жить обычной человеческой жизнью. По крайней мере, никто не сможет понять, так это или нет.

Морок беззастенчиво хвастался результатами своих трудов.

— Как же вы смогли сделать такое?

— Я очень хорошо разбираюсь в природе вещей, — Морок улыбнулся.

— А Веда? Она тоже наваждение?

— Веда? Нет, с чего ты взял?

«Ага, — подумал я. — Впрочем, он и соврет — недорого возьмет. Благо не на ликси сейчас говорит. И ведь неспроста им такой язык понадобился».

Морок тем временем разглядывал меня.

— Видите, как много отличий между рисунками в пещерах и тем, что вы делаете, — сказал я под его взглядом.

— Цель одна, — пояснил мой собеседник. — И то, и другое пытается воссоздать реальность. Только в наскальных рисунках это получается лишь с некоторыми ее аспектами. А потом художники научаются отражать действительность всё лучше и лучше, появляется иллюзия пространства, объема. Пока лишь иллюзия. Добавляется звук, следом придут запахи, тепло, реакция на окружение. Опять-таки в виде иллюзий. Сейчас вы еще не умеете этого делать и называете такие произведения мороками. Но искусство не обязано останавливаться на иллюзиях. В какой-то момент мираж обретает плоть и становится реальностью. Художник понимает неожиданно, что созданный им цветок ничем не отличается от цветка настоящего… В этом неосознанная цель мастера — создать реальность, стать богом.

— Вы же сказали, что цели у искусства нет. А оказывается, есть всё-таки! Да и кроме этой я назову еще десяток!

— Например? — ухмыльнулся Морок.

— Ну, показывать красоту окружающего мира, раскрывать характеры персонажей, оказывать эмоциональное воздействие на зрителя, учить его и всё такое.

— Это всё равно что сказать, что Мир создали для того, чтобы ты мог есть шоколад, — лицо старого индейца смяли ехидные морщины.

Я вздрогнул. Его слова напомнили разговор с Остином и цель моего визита сюда. Лукавые глаза Морока не сулили правды.

— Вы так говорите, как будто искусство обязано повторять реальность, — я решил найти брешь в рассуждениях. — А на самом деле…

Морок встал одним молодым движением. Я замолчал и поднялся тоже.

— Идем, — весело позвал меня за собой, развернулся и быстро зашагал вдоль стен. Его тело жадно впитывало сумасшедший ветер и снопы брызг разбивавшихся валов. Я летел следом. У какой-то лестницы Морок остановился, оглянулся на меня: поспеваю ли — и мальчишескими движениями забрался наверх. Пройдя площадку, поднялся еще выше, потом еще. Наконец остановился. Я, запыхавшись, взобрался следом. Мой спутник стоял у проема и пропускал меня вперед. Ветер толкал в спину. Город делал вдох, затягивая мое тело в беззубый рот двери.

Как только я вошел, ветер исчез. Вместо комнаты передо мной было нечто неописуемое. Многообразные многоцветные предметы или существа жили своей жизнью, подчиняясь смутно понятной, но невыразимой гармонии. Я сделал шаг вперед, и ближайшее ко мне существо вдруг рассыпалось мириадами мелких горошин. В тот же момент другие выкинули щупальца и начали собирать рассыпавшегося товарища, тихо урча и становясь прозрачнее. Тоненькая хрупкая ложноножка доверчиво, жгуче и мокро ткнулась в мою ногу. Я почему-то подумал, что стоит мне сделать еще шаг, и я сам рассыплюсь блестящими каплями.

— Вот это самое сложное, — сказал Морок за моей спиной. — Создать нечто, совершенно не похожее на реальность, но несмотря на это обладающее законами жизни, многообразием, непредсказуемостью и в то же время особой логикой, способное жить и развиваться самостоятельно. А также познаваемое и прекрасное с точки зрения обычных людей. Нечто совсем другое, но не менее совершенное, чем наша обычная действительность.

Бесконечная ночь

День ронял свои бледные лепестки, и те ложились на небесный купол редкими облаками. Увядающее небо чернело и кукожилось. Темнота становилась насыщеннее и глубже, и вдруг из нее посыпались мелкие семена звезд. А серые лепестки всё падали и падали, медленно, но неотвратимо засыпая всё небо.

Веда незримо присутствовала в комнате. Она всегда, перед тем как явиться во плоти, напоминала о себе звоном передвигаемых чашек, гаснущим и вновь зажигающимся светом, смехом из пустоты. Поначалу ее забавляло мое недоумение, но за прошедший месяц это вошло в привычку. Вот и сейчас ее дыхание еле заметно коснулось моего лица, и торшер, из-за моего плеча заглядывавший в книгу, погас. Серые сумерки наполнили комнату. Я сидел в кресле и бездумно глядел на засыпающие звезды в окне.

Проснулся я оттого, что книга выпала из моих рук и шлепнулась на пол. Тьма стала совершенной и вечной. Судя по всему, облака окончательно залепили небо. Я встал, сделал несколько шагов к стене. Пальцы в поисках выключателя пробежали по шершавым обоям и вдруг наткнулись на поцелуй. Веда была всё еще здесь. Ее невидимые (то ли из-за темноты, то ли на самом деле) руки обхватили мою шею, гибкое тело прижалось ко мне. Я протянул ладони, чтобы обнять девушку, но передо мной была пустота. В объятиях, не имея возможности обнять самому, я почувствовал себя беспомощно. Веда поняла это, рассмеялась, отстранилась и совсем исчезла.

Я вздохнул и, так и не включив свет, побрел в спальню. Здесь было светлее — ночной фонарь с болезненным усердием освещал комнату. Я разделся, постелил постель и лег. Смутные тени, такие привычные за долгие годы, качались перед моими глазами. Они становились всё чернее и выпуклее, казалось, они вздуваются гладкими пузырями на поверхности потолка. Смоляные капли выступили на этой поверхности и потянулись вниз длинными прямыми щупальцами. Всё ближе и ближе к моему лицу. Другие тянулись к полу, мебели, одежде на стуле. Казалось, до всех вещей в комнате они дотронутся одновременно. Момента прикосновения я не почувствовал, но услышал как негромкий стук рассыпанного гороха. Этот звук вновь разбудил меня.

Астеничный осенний дождь нервно забарабанил тонкими подвижными пальцами по жести подоконника. Однако успокоиться ему не удалось и, взорвавшись приступом ярости, он начал хлестать по стеклам мокрыми ладонями.

Я лежал, слушая шум дождя, и пытался заснуть. Но сон испугался яростной натуры безумца за окном и спрятался в шкафу. Выцарапывать его оттуда было пустым занятием, и, вздохнув, я поднялся, дошел до кухни, включил свет и поставил чайник.

Часы мерно тикали, но стрелки не двигались. Чайник вскипел, заставив оконное стекло покрыться мелкой испариной. Я коснулся озябшими губами темного омута в моей чашке и обжегся. Чай имел какой-то специфический вкус, присущий только чаю, заваренному среди ночи.

Дождь устал и немного успокоился. Я снова лег. Мысли путались, расслабленно и лениво двигаясь в такт моему дыханию. С каждым выдохом несколько из них покидали мое тело, повисая облачком над моей головой. Скоро там собрались тучи не хуже, чем за окном. Они почернели, насупились и были готовы разразиться ливнем. Я испуганно глядел на них, пытаясь найти слова утешения, но слова — продолжение мыслей, а мысли оставили меня. Напряжение между нами достигло максимума, и первые тяжелые капли сорвались с облаков вниз. На этот раз я почувствовал их мокрое холодное прикосновение на своем лице и, уж в который раз, проснулся.

Прохладные губы Веды касались меня. Видимые, осязаемые. Она не исчезла в объятиях, и я ответил на поцелуй. Прижав к себе теплое тело, я вновь заснул.

И вновь проснулся. Оттого, что дождь прекратился. Луна твердыми руками раздвинула облака и широко распахнутыми глазами заглянула в комнату. Я мог ее понять: в серебряных лучах плавные изгибы обнаженного спящего тела Веды были волшебными. Часы показывали половину второго. Вроде бы в прошлый раз времени было больше. Или предыдущий раз мне приснился? «Половина второго», — произнес я одними губами, чтобы не забыть. Мои глаза сами собой закрылись. Бесконечная ночь опять поглотила меня.

Казалось, в тот же момент меня начали тормошить. Не очень сильно, но вполне безжалостно. Разлепив веки, я увидел над собой Веду. Ее волосы касались моей щеки.

— Вставай, — лицо мучительницы улыбалось, — нам пора.

— Куда? — вопросил я и постарался нахмурить брови как можно сердитее.

— На день рождения.

— К кому?

— Вспомни, какой сегодня день, и поймешь.

Я вспомнил, какой сегодня день, и понял.

Шабаш

Мы шли рядышком по ночному городу. Я было свернул к квартире Морока, но Веда качнула головой:

— Не туда.

— А куда? — удивился я.

Веда назвала одну из городских площадей.

Был тот час, когда поздних прохожих уже нет, а ранние еще не появились. Недосмотренные сны неприкаянно шатались по темным переулкам. По мере приближения к цели нашего пути окружающее пространство малоуловимым образом менялось. Редкие горевшие окна исчезли совсем. Непонятно откуда появился запах тины. Асфальт под ногами стал бугристым, покрытым многочисленными трещинами, из которых пробивалась черная под светом тусклых фонарей трава. Я с удивлением взирал на метаморфозы знакомых улиц. И тем не менее вид городской площади явился для меня обескураживающей неожиданностью.

Здания вокруг превратились в руины. Пустые коробки домов, слепые окна без стекол, обрушившиеся крыши. По стенам извивались толстые стебли лиан, покрытые трепещущей в лунном свете листвой. Булыжное покрытие площади местами было разворочено, и повсюду между камней выглядывала трава. Казалось, на каждой травинке сидит светлячок — или сами кончики травы фосфоресцировали в темноте, превращая поверхность площади в огромное мерцающее поле. Растительность самого разного вида освоила это пространство. Воду фонтана затянуло ряской, на ее поверхности покоились огромные, с сильным дурманящим запахом цветы. От этого запаха, от преображения знакомого города, от сумасшедшей бессонницы закружилась голова, и я сел прямо на камни мостовой. Трава вспыхнула при моём прикосновении ярким светом, и световые волны побежали по ее поверхности в разные стороны, рассыпая брызги разбуженных светлячков. Я беспомощно взглянул на Веду, присевшую рядом. Та смеялась.

Через некоторое время, привыкнув к окружающей действительности, я решился всмотреться пристальнее в лица и фигуры множества существ, заполнивших площадь. Я не сразу понял, что одежда большинства из них чрезвычайно легка для глубокой осени — тонкие накидки, прозрачные платьица. Многие были обнажены. Далеко не все из них походили на людей. Удлиненные уши, вытянутые лица, слишком широко посаженные глаза, очень длинные или, наоборот, очень короткие руки. На другом конце площади мне даже померещился кентавр, но фигура слишком быстро затерялась среди стволов деревьев, оставив меня в неразрешимом недоумении. Многих из присутствующих, даже внешне похожих на людей, отличала необычная манера движений, вычурная походка, слишком долгий немигающий взгляд. Я посмотрел на Веду и с ужасом обнаружил странную непропорциональность ее лица. И как я раньше этого не замечал! Я поспешно отвернулся.

Заблудившийся светлячок ткнулся в мой лоб. Неподалеку от меня, рядом с поверженным, уже успевшим врасти в землю и позеленевшим бронзовым памятником, высился накрененный гранитный постамент. На его краешке восседал Морок и по-мальчишески болтал ногами. Увидев меня, он приветственно махнул рукой. Я кивнул в ответ.

— Где же именинник? — взглянул я Веде в глаза.

— Пойдем, — вскочила та, и мы двинулись через фосфоресцирующий океан площади. В своем теплом осеннем плаще я чувствовал себя несуразно среди практически раздетой публики. Кошка, моя старая знакомая, носилась в траве и, словно маленький котенок, гонялась за светлячками.

Наконец, у зияющей пустотой и ощерившейся битым стеклом пасти витрины (я помнил этот магазин, иногда я покупал в нём журналы), мы увидели Туссэна. В старомодном потертом сюртуке, в окружении таких же молодых и безудержно веселых товарищей, он более всего походил на студента с вечеринки. Завидев меня, он заулыбался и замахал руками.

— Я поздравляю тебя, — смущенно произнес я. — Правда, я не знаю, сколько тебе исполнилось, и у меня нет подарка.

— Пустое, — беззаботно отмахнулся именинник.

— Там, откуда я прибыл, — с иронией произнес я, — принято дарить подарки на день рождения!

— Мальчик с характером! — заметил один из собеседников Туссэна. Тот хотел ответить, но не успел. В нашу компанию вихрем влетела девица невысокого роста со светло-голубой кожей и изумрудными волосами. Обхватив Туссэна за шею, она защебетала что-то на их птичьем наречии. Обменявшись короткими репликами, парочка погрузилась в затяжной поцелуй.

Почувствовав себя лишним, я обернулся в поисках Веды, но не обнаружил ее. Легкомысленно пожал плечами, сунул руки в карманы и отправился глазеть на праздничные чудеса. А глазеть было на что. На стеблях вьющегося растения, зеленой шкурой покрывшего фонарный столб, распустились огненно-красные цветы с длинными похожими на щупальца тычинками. Сперва я не понял, что привлекло к этому растению такое количество народа. Присмотревшись, в ужасе отшатнулся. Растение было хищным. На любое прикосновение к тычинкам лепестки мгновенно захлопывались с неприятным щелчком. Народ вокруг этого чудовища забавлялся тем, что дразнил его. Легкое касание пальцев к чуть липкой внутренности лепестков, отдернутая рука, обманутое растение, так и не понявшее, что его обманули… Я долго наблюдал за опасной игрой, но попробовать так и не решился.

Оторвавшись наконец от созерцания чужих развлечений, я двинулся дальше, не оставляя надежды отыскать Веду. И вскоре увидел ее, в беззаботном упоении болтающую с подружкой. Присмотревшись к юной собеседнице, узнал Берту. Я попытался прислушаться к их речи, но ничего не понял. Вдруг Берта взглянула прямо в мое лицо и насмешливо сказала что-то Веде, кивнув в мою сторону. Та обернулась всем телом и обрадованно помчалась в мои объятия, чуть касаясь босыми ногами холодных камней и росы, впитывающей и преломляющей свет, испускаемый травой. Я обхватил ее гибкое тело и взглянул сверху вниз в счастливые глаза.

— А я знаю ее, — похвастался я. — Это Берта!

Веда кивнула, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Странное дело, — продолжил я. — С виду вы одного возраста, а тем не менее Берта почему-то кажется старше.

— Она и есть старше, — рассмеялось чудо в моих руках, — она моя мама!

Я замер от удивления. Чтобы скрыть замешательство, спросил:

— О чём вы говорили? Я так ничего и не понял. Этот Ваш ликси…

— Это был не ликси.

— Но явно ведь не обычный язык.

— Вполне обычный. Это тамрик. Такой же, как ликси, только другой.

— Как это?

— Неважно, — отмахнулась Веда. — Какая разница? Есть вещи поинтереснее!

Я посмотрел туда, куда показывала девушка. На самом краю площади, перегораживая темное устье улицы, буквально из ничего возникала башня. Этаж громоздился на этаж, стройные ряды колонн ионического ордера брезгливо поддерживали грубую кладку из необтесанного камня, а в них, в свою очередь, упирались стройные готические контрфорсы.

— Что за нелепица? — удивился я.

— Вавилонскую башню строят, — пояснила Веда. — Игра такая — каждый достраивает этаж. Проиграл тот, у кого башня рухнет.

Некоторое время мы стояли и, запрокинув голову, смотрели на растущую громадину. Темное в ночи и абсурдное сооружение обладало какой-то странной красотой, объединяющей эстетику разных народов. Это действительно была вавилонская башня, но вавилонская башня, строящаяся уже после смешения языков. Порыв черного ветра со звездного неба, обогнув громоздкий силуэт, дохнул в мое запрокинутое лицо. Я почувствовал, что продрог.

— У вас принято угощать гостей? — обернулся я к своей спутнице.

Веда кивнула и потащила меня к дереву, проросшему через трещину в стене одного из домов (под номером дома вместо названия улицы значилось: «Имя ей — Нун»). Сорвав с его ветвей два плода, один протянула мне, другой оставила себе. Как только я сдавил упругую кожу, плод, чмокнув, лопнул, обнажив сочную сердцевину с терпким и вяжущим вкусом. Веда бросила короткое «сейчас» и убежала. Набухшие губы покалывало изнутри. Мимо пробежала девушка, остановилась на секунду, с удивлением глядя на мое лицо, потом улыбнулась, провела пальцами по моей щеке, сказала непонятное и умчалась прочь.

— Держи, — Веда протягивала мне съестное — в темноте непонятно, что именно. Я взял влажный кусок в руки и поднес к онемевшим губам. Сочная мякоть коснулась моего языка, и я с ужасом почувствовал вкус крови.

— Что это?!

— Мясо.

— Оно же сырое!

— Ну да. Сырое мясо в соке манго. С тертым орехом.

— Как можно есть сырое мясо?

— Почему нет? — Веда улыбалась то ли удивленно, то ли издеваясь. — Попробуй, тебе понравится.

Я разжевал кусок мяса.

— Оно и жилистое к тому же!

— Так это самое интересное, — моя подружка пресекла попытку каприза. — Рвать сырое мясо зубами!

Я покосился на смешливое лицо, но послушно продолжил жевать. Через некоторое время я с удивлением понял, что мне действительно нравится терзать сырую плоть и чувствовать ее вкус языком.

Внезапно одинокое облачко посреди чистого неба закрыло луну, погрузив площадь во мрак. В следующий момент в облаке обнаружилась дырка, и узкая полоска лунного света, словно прожектор, осветила одинокую фигуру, идущую к нам. Складчатое одеяние Аллариха отражало свет в наши зрачки.

— Эффектно, — оценил я.

Веда пренебрежительно фыркнула.

Алларих остановился на каком-то расстоянии, не отрывая взгляда от Веды. Та тронула меня за предплечье и направилась к гостю. Машинально пережевывая мясо, я наблюдал за их беседой. Алларих взял мою подружку за руку. Та что-то говорила ему, потом обернулась, улыбнувшись, махнула мне, и оба существа исчезли среди толпы веселящихся монстров в человеческом обличье. Струйка мясного сока из сжатого в кулаке куска потекла по руке и забралась в рукав. Впрочем, я был на празднике и имел намерение продолжать веселиться.

Облако исчезло так же неожиданно, как и появилось. Луна в окружении звезд щедро поливала буйную растительность, захватившую мертвый город. Бесцельно блуждая внутри праздника, я вновь вышел к поверженному монументу. Бронзовое лицо наполовину вросло в землю, оставив снаружи подбородок, половину носа и один глаз. При моём приближении глазное яблоко резко повернулось и уставилось на меня. Я вздрогнул. Услышав смешок, поднял глаза и увидел Голема, стоящего на небритой бронзовой щеке.

«Сколько же здесь народу, — подумал я. — Сколько чудовищ, оказывается, живет в городе под маской обычных людей. Я, кажется, встретил тут всех нелюдей, виденных мною за последний год».

Вроде бы действительно всех. Кроме… Пот прошиб меня под плащом. Если Кати теперь одна из них, то она тоже где-то здесь. И я смогу найти ее! Точнее, ее тело и ту, которая ныне живет в нём.

Судорожно проглотив последний кусок угощения, я приступил к поискам. Я взбудораженно носился по площади, присматривался к девушкам, останавливал их, заглядывал в лица. Мое внимание девушки воспринимали по-своему. Смеясь, пытались втянуть в свои забавы, фривольно целовали в щёки, а я, не останавливаясь нигде, всё мчался по площади круг за кругом. Наконец я понял, что одних и тех же девушек я видел уже по нескольку раз, и расстроенно опустился на сияющую траву. Кати нигде не было.

Карма, заработанная мною во время поисков, дала о себе знать неожиданно, но незамедлительно. С полдюжины юных созданий окружили меня и начали дергать, смеясь, кто за руку, кто за волосы, кто за одежду. Ошалевший от их гомона и непонятных слов, я попытался вырваться из их хоровода, но не тут-то было. Цепкие пальцы, веселые глаза, ласкающие прикосновения совсем дезориентировали меня в и без того запутанном мире. Мое тело щекотали со всех сторон, и я вспомнил почему-то сказки про русалок, способных защекотать свою жертву насмерть. Я сделал последнюю, отчаянную, попытку освободиться, и в следующий момент весь клубок обнаженных рук и заманчивых еле прикрытых тел разлетелся в разные стороны. Я удивленно огляделся, пытаясь понять причину столь внезапных перемен. Взглянув туда, куда глядели все, я открыл рот и онемел от первобытного ужаса. Вавилонская башня, уже достигшая неба, не выдержала наконец творимых над ней безумств и медленно кренилась в мою сторону. Через мгновение я понял, что это не крен, а самое настоящее падение. Хрупкие статуи вырвались из своих ниш и стремительно помчались вниз. Трещины пробежали по всему телу здания. Крен становился всё больше, башня уже нависала надо мной. Гипсовая ваза грохнулась у моих ног, разлетевшись на мелкие осколки. Кариатиды теряли головы, карнизы срывались со своих мест. Стена из необработанного камня наседала на меня, и в следующий момент прямо мне в лицо уже мчался громадный каменный кулак.

Удар бросил меня на землю. Камни, кирпичи, обломки стен падали рядом со мной, вокруг меня, на меня. Не сразу я понял, что, несмотря на удары, мое тело не чувствовало боли. Наконец каменный град закончился. Пыль медленно опускалась, наполняя содержанием лучи лунного света. Фосфоресцирующая трава выпрямлялась, освобождаясь из-под придавивших ее камней. Я был цел и невредим, по крайней мере физически. Вокруг высились обломки, загораживая остальную часть площади. Я потрогал их рукой — вполне материальные холодные камни. В лунном свете вспыхнул ореол воздушных волос — одна из русалок, недавно игравшая со мной, склонилась ко мне. Волшебное лицо с большими глазами улыбнулось:

— Мой…

— Нет, мой, — отозвался голос еще одной девушки. Переполошившиеся светлячки запутались в ее волосах. Я ощутил на своем теле четыре ладошки, гладящие меня, ласкающие, пытающиеся забраться под одежду. Подняв дрожащие после недавнего потрясения руки, я наткнулся на их гибкие подвижные тела. Мои ладони, видимо, забыли о существовании моей головы, почувствовав под собой нежную и теплую девичью кожу. Две пары губ прильнули ко мне, лишая остатков разума. Всё смешалось в моём мозгу: холодные булыжники мостовой под моей спиной, светящаяся трава у самого моего лица, эфемерные создания, в которых растворялось мое «я», светлячки между нами и звездами.

* * *

Я проснулся оттого, что замерз. Открыл глаза и у самого лица обнаружил железное блестящее колесо. Полированный рельс прогнулся под навалившейся на него тяжестью, выгнулся, пропуская колесо вперед, прогнулся под следующим. Я испуганно вскочил на четвереньки. Ранний трамвай неспешно прокатил мимо меня свое тело, грохотнув на стрелке. Я отпрянул назад. Тело бил озноб. На земле, заботливо свернутый и положенный под голову, лежал плащ. Визг тормозов, раздраженный гудок. Машина, светя фарами, вынырнула из серого утреннего тумана. Извиняясь, я развел руками и, подхватив плащ, бросился к обочине с середины проезжей части.

Даже одевшись, я никак не мог согреться. Площадь вновь обрела свой обычный вид. Раннее утро не успело еще разогнать осенний туман. Немногочисленные машины колесили по брусчатке через то место, где я только что спал. Бронзовый поэт вернулся на свой постамент и глядел сочувственно. Город, борясь со сном, пытался открыть глаза.

Ночные разговоры

— Алло! Дядюшка Хо?

— Здравствуй! — голос мальчика лет пяти.

— Это я…

— А я тебя узнал! Я вообще кого хочешь узнаю по голосу!

Поведение тоже как у ребенка. И как с таким серьезно разговаривать?

— Я хотел спросить. На празднике у Туссэна были все из ваших?

— Меня не было. Они там веселились, а я тут один был, — ребенок явно обиделся.

— А кроме тебя?

— Кого-то не было, но они сами не пошли, а меня даже не позвали.

— Но как же ты мог прийти? У тебя же тела нет.

— Ты злой! Зачем мне говоришь такое? Не буду с тобой разговаривать! — малыш бросил трубку.

Я скомкал промокший насквозь носовой платок и отшвырнул его в угол комнаты. Сон на булыжной мостовой во второй половине осени обернулся насморком, больным горлом, тяжелой головой. Я посидел некоторое время, держа трубку в руке и вяло раздумывая, продолжать ли допытываться у телефонного духа, куда подевалась Кати, или завалиться спать до полного выздоровления. Голова раскалывалась и наотрез отказывалась думать. Я опустил трубку на рычаг, тяжело побрел к дивану и, отвернувшись лицом в темный угол, заснул.

Когда я проснулся, за окном было уже темно. На кресле в противоположном углу комнаты сидела Веда с сердитыми глазами.

— Ревнуешь?

Веда кивнула. Мы помолчали некоторое время. Больная голова не давала соображать.

— Послушай, — сказал я. — Вот вы все такие всемогущие. Вылечи мой насморк. И чтобы голова не болела, и горло.

— Мы не умеем лечить.

— Почему это?

— Нам не надо. Мы не болеем. Мы хозяева своих тел и можем менять их так, как захотим. В разумных пределах, конечно. Только старые умеют лечить — те, кто поселился в тела, еще не умея ими правильно управлять.

— Кто это — старые?

— Ну, Мокка, Голем, Морок…

— …дядюшка Хо.

— Нет, дядюшка Хо не старый. Мог бы и сам догадаться.

— Как, интересно?

— Развитая телефонная сеть возникла не так уж давно.

— А. Да. Я сейчас совсем плохо соображаю. Голова болит.

— Так тебе и надо!

— Не обижайся. Так вышло.

Веда вздохнула:

— Я знаю, что неправильно ревновать. Тем более на празднике. Я просто слишком маленькая еще. Говорят, что после ста лет уже не ревнуют. В этом отношении тебе не повезло — ты не доживешь до ста, и я буду ревновать всю твою жизнь.

— Это у тебя шутки такие?

— Да нет, всё так и есть. Чем дольше мы живем, тем меньше в нас человеческого. Всё поведение меняется. Мы можем строить взаимоотношения друг с другом не на основе первобытных инстинктов, а так, как захотим сами. Без ревности, зависти, стремления сделать карьеру, стремления быть выше других… Но для этого каждому из нас нужно время.

— Не болеть вы быстрее учитесь.

— Надо же, какой ехидный!

— Ехидный, — согласился я. — И тоже буду ревновать. Мне тоже сто лет еще не исполнилось. Сама ушла куда-то с Алларихом, а на меня обижается!

Веда покраснела, затем вскочила с кресла и выбежала из комнаты и из моей квартиры.

* * *

— Алло!

— Ты что-то хотел у меня спросить?

— Дядюшка Хо, вы знаете, который час?

— Разумеется, — невозмутимо парировал телефонный дух. В трубке щелкнуло, и записанный на пленку голос любезно сообщил точное время, предполагающее глубокую ночь.

— Вы что, никогда не спите?

— Когда я не говорю, меня как бы и нет. Приходится говорить круглосуточно. А ночью с этим особые проблемы.

— Можно позвонить кому-нибудь из другого полушария.

— Можно, конечно… Это сопряжено с определенным риском. Я боюсь лишиться целостности.

— Ладно, бог с вами. Я действительно хотел спросить. Вам известно, почему Кати не было на празднике?

— Кати?

— Ну, той, что живет сейчас в ее теле.

— Я ее плохо знаю. Мы пока мало общались. К тому же она еще совсем юная, ей необходимо время, чтобы освоиться в этом мире. Ты лучше у Туссэна спроси.

— Спасибо. Хотя я рассчитывал узнать больше.

— Что поделаешь. Ринама конта стела бу.

— Опять непонятно говорите. Ликси или тамрик?

— Ликси.

— Мне так до сих пор и не рассказали, чем тамрик от него отличается.

— Ну… Как и на ликси, на нём нельзя сказать неправду. Но слова в нём совсем другие. И вообще всё другое. С ликси даже перевести ничего нельзя на тамрик и наоборот. Так же как с ликси и тамрика нельзя перевести на обычный язык…

— Зачем же нужны два языка с одинаковыми свойствами…

— А зачем нужны тысячи человеческих языков? Кстати, у нас не два языка, а гораздо больше. И в этом всё-таки есть смысл. Есть такие утверждения, которые нельзя сказать на ликси, но можно на тамрике, и наоборот. А есть такие, причем вполне правдивые, которые нельзя сказать ни на одном из языков истины.

— Как у вас всё сложно.

— На самом деле еще сложнее. Мы кроме языков истины иногда пользуемся языками лжи. Лонгеварном, например. Любая фраза, сказанная на этом языке, — ложна.

— А это еще зачем?

— Видишь ли, разработка языков — это один из способов познания мира. Я занимаюсь этим с самого рождения. И, оказывается, исследуя искусственные языки, можно узнать невообразимо много о природе вещей, так много, что даже дух захватывает.

— Может быть, ты так думаешь потому, что язык — единственный метод исследования, который есть в твоем распоряжении.

— Даже если так, — голос дядюшки Хо стал сухим, — это не повод говорить мне такие вещи в лицо. Да, я ограничен в своих возможностях, но тем не менее живу полноценной жизнью. Боюсь, что ты на моём месте был бы жалким идиотом. Ты и свое тело используешь лишь отчасти, не давая реализоваться сотням возможностей.

— Извини. Я не хотел тебя обидеть.

— Кроме того, — мгновенно смягчился мой собеседник, — когда ты рассказываешь сказку, ты и не пытаешься убедить кого бы то ни было в своей правдивости. А языки лжи дают много новых возможностей для повествования, а для поэзии это просто находка. Наши языки — и языки истины, и языки лжи — это объединение того, что вы называете наукой, с тем, что вы называете искусством.

Разговор с дядюшкой Хо подействовал на меня благотворно. Наконец, после долгих дней болезни, я чувствовал, что выздоравливаю. Несмотря на глубокую ночь, спать не хотелось. Как всегда перед выздоровлением, мое тело медленно наполнялось силами. Окружающий мир казался романтичным и немного сказочным. Я лежал в своей кровати под белой простыней и бездумно смотрел на темный прямоугольник окна, за которым, оранжевый в электрическом свете, падал ранний первый снег.

* * *

Мы шли по ночному городу. Зима еще не началась, но осень определенно закончилась. Кисейные лоскутки поземки до блеска натирали булыжники мостовой. Туссэн бодро шагал по пустынной улице и разглагольствовал:

— В мире гораздо больше чудес, чем можно было бы предположить. Вот, например, видишь этот камень? — Туссэн жестко наступил носком своего ботинка на один из многочисленных камней мостовой. — Этот камень — сердце города. Если его вытащить, город погибнет.

Некоторое время мы продолжали путь в тишине.

— И ты так просто показываешь мне этот камень?

— А ты оглянись.

Я обернулся. Ровные ряды брусчатки скользкой чешуей покрывали изогнутое тело улицы. Найти среди них только что показанное чудо не представлялось возможным.

— Кроме того, — продолжил мой собеседник, — его не так просто оттуда извлечь. Как ты думаешь, почему эта улица до сих пор в булыжнике, в то время как все ближайшие под асфальтом?

Разговор вновь прервался. Размеренные шаги не позволяли торопить события.

— В мире, как оказалось, много не только чудес, но и чудовищ, — я не хотел грубить, но не смог сдержаться. — В вас многое пугает.

Туссэн согласно кивнул. Не желая останавливаться, я продолжал:

— Вы скрываетесь ото всех, ведете двойную жизнь. Вы едите сырое мясо. Наконец, вы попросту паразитируете на людях!

— А тебе не приходило в голову, что всё обстоит противоположным образом? Видишь ли, ты, как и большинство людей, склонен рассматривать человека в первую очередь в физическом плане. Жизнь людей, по-вашему, это в первую очередь жизнь тел. Кто с кем целуется, кто где живет, кого посадили в тюрьму. Мы же, по самой своей природе, склонны рассматривать жизнь как жизнь идей. И в этом отношении люди паразитируют на нас. Вся человеческая культура живет за счет культуры нашей. Всё новое, что возникает в искусстве или науке, возникает в нашей среде. Если бы нас не существовало, искусство вечно вращалось бы в кругу уже придуманных образов, идей, сюжетов. Мы же постоянно создаем что-то другое, что-то, чего не было ранее. И только поэтому культура до сих пор не исчерпала себя.

— Ну и самомнение у всех вас!

— Это не самомнение, мой мальчик. Я живу давно и многое помню. Первые наскальные рисунки созданы нами. Триновант, Афины, Теночтитлан, Фивы, десятки других крупных городов стоят на месте наших поселений. Когда мы становимся герметичными и тщательно прячемся от людей, развитие культуры останавливается. Единственное, что умеют создавать люди, — это каноны, закрепляя, таким образом, то, что придумали мы. Видимо, чтобы не позабыть. Вот тебе, в качестве доказательства, пророчество. Мы стали готовить блюда из сырого мяса совсем недавно. Для вас это дикость. Но пройдет не так уж много времени, и вы последуете за нами: есть сырое мясо станет общепринятым.

— Ну уж.

— Увидишь…

Мы подошли к старому зданию со стенами, покрытыми барельефами. Чья-то усадьба двухсотлетнего возраста. Перед домом небольшой парк. Над воротами герб и девиз: «В Хаосе было всё! Но даже Бог не отыскал там покоя». Туссэн остановился и кивнул: «Заходи».

Я прошел мимо сорванной с петель решетки. Тоненькая ледяная корочка, затянувшая мокрую ранку земли, хрустнула под моим ботинком. Бронзовые грифоны ежились от холода.

— Вот оно, — Туссэн положил руку на уродливую ветку высохшего дерева.

— Что это?

— Это мое прошлое. Кажется, дерево высохло недавно, а оно стоит в таком виде уже более пятисот лет. Задолго до того, как здесь построили все эти дома.

— Почему же его не срубили?

— Я не дал. Хотя пытались несколько раз. Вот эти рубцы появились, когда возводили усадьбу. Тогда пришлось создать родовую легенду. А вот эти сделали в тот момент, когда в легенды перестали верить.

— С ним связаны твои воспоминания?

— И воспоминания тоже. Но хватит об этом. Говори, зачем пришел. Я думаю, это хорошее место, чтобы выслушать просьбу. Я набрал в легкие воздуха:

— Я хочу увидеть Кати. То есть не Кати, конечно, а ту, которая сейчас в ее теле.

— Зачем тебе? Тело — это только тело. Кати умерла.

— Не знаю зачем. Хочу. Не могу без этого.

— Как можно отказать в такой просьбе! Необоснованное желание священно!

Мне почудилась ирония в его голосе, но в следующий момент я понял, что Туссэн абсолютно серьезен.

— Кроме того, — продолжил мой собеседник, — я, как ни странно, понимаю тебя. Бороться за существование куска трухлявой древесины не менее глупо. Но, боюсь, ты будешь разочарован.

— Почему?

— Ты не обретешь покоя.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь… Ладно, я скажу, где искать. Но не мчись туда сразу, дождись утра. А увидев ее — возвращайся. Мне есть что тебе сказать.

Искусство разочарований

Ранний снег покрывал сырую землю тонким слоем. На нежной белой пелене четко отпечатывались черные следы, превращая зимний пейзаж в неумелую декорацию. Так же неестественно выглядела покосившаяся табличка, запрещавшая купание в покрытом тонкой пленкой льда пруду. Перевернутые кверху брюхом лодки на берегу всем своим видом давали понять, что лето безвозвратно закончилось и потому они ни за что не полезут в холодную воду.

Я прошел по мосткам лодочной станции и остановился в ожидании. Назначено здесь.

Всю ночь я не спал. Напряжение перед встречей с Кати обернулось страхом неизвестности, этот страх к утру успел покрыться коркой равнодушия, такого же фальшивого, как всё вокруг. В парк я пришел твердой походкой и со спокойным взором.

Бутафорские часы на моей руке остановились. Ветра не было. Рассветная тишина заполнила мир.

С негромким всплеском, ломая застывшую поверхность и рассыпая ее блестящими осколками, из глубины пруда стремительно выпорхнуло длинное гибкое тело и одним движением уселось на деревянные мостки. Я вгляделся пристальнее в непостижимое существо, блестящее мокрой пленкой ледяной воды. Его можно было счесть кем угодно, но не человеком. Неправдоподобно светлая кожа, местами замещаемая чешуей, обтягивала тело, лишь отдаленно похожее на девичье. Необычно короткая шея незаметно переходила в голову. Овальное лицо идеально правильной формы несло на себе громадные раскосые глаза, маленький рот и два отверстия вместо носа. Лопатки, превращенные в жаберные крышки, приподнимались и опускались в такт дыханию. Существо должно было казаться уродливым, но я почему-то видел его восхитительным. Но совершенно не похожим на Кати. Я слыхал, что мои новые приятели свободно меняют свои тела, но не подозревал, что до такой степени. Монстры уничтожили не только душу, но и тело моей возлюбленной!

Я молчал, не зная, что сказать. Пустота наполняла меня. Так пустеет город перед приближением цунами. Большие глаза внимательно смотрели на меня. Я неловко пожал плечами. Существо отвернулось, и в этом движении, в повороте головы, в смещении плеч я вдруг узнал движения Кати, ее существо, пробившееся сквозь толщу чужого. Мутная волна затопила меня, круша переборки хрупких строений моей личности. Стихия требовала выхода и не находила его. Ничего не видя более, я бросился бежать. Прочь из парка, к старой усадьбе с засохшим деревом, к человеку, на которого я мог выплеснуть бурю гнева, клокочущего внутри.

* * *

— Вы монстры! Вы безбожно захватываете человеческие тела, убиваете их и прикрываетесь словами о высоком искусстве!

— У нас нет выбора… — сейчас Туссэн больше всего был похож на юного студента перед грозным экзаменатором.

— Выбор всегда есть!

— Вы ведь тоже едите животных.

— Как можно сравнивать! Люди не животные. И потом, среди нас есть вегетарианцы.

— Среди нас тоже, в некотором смысле.

— Как это?

— Некоторые из этических соображений не хотят селиться в людских телах.

— Где же они живут?

— В животных, в деревьях, — голос Туссэна стал совсем грустным. — Да мало ли где. Да ты и сам их знаешь. Дядюшка Хо, кошка из квартиры Морока…

— У кошки человеческая душа? Надо же… Так ведь это же выход! Почему же вы по-прежнему убиваете людей?

— Это дурной выход. Всё-таки наши души гораздо ближе к человеческим. Находясь в теле животного, мы не можем реализовать большую часть своих возможностей. Я даже не говорю о трансформации тел. Более простые вещи: говорить, думать по-человечески… А ведь желания остаются людскими.

— Ну хорошо. А в телефонной сети? Там, на мой взгляд, возможности не сужаются, а расширяются.

— Дядюшка Хо — это вообще особый случай. Других таких, как он, быть не может.

— Почему?

— Если в сеть поселить еще кого-нибудь, то голос всё равно останется один. Просто нельзя будет отделить одного от другого, потому что каждый не имеет собственных отличительных признаков. Это всё равно что поселить две души в одно тело. Очень скоро даже сам субъект не сможет понять, где чья душа.

— Есть другие сети!

— Не так много, и со временем их становится всё меньше. Еще есть радиоэфир, и кто-то пробовал поселиться там. До сих пор мы не знаем, успешно или нет.

— Тем не менее, — упрямо продолжал я, — лучше жить неполноценной жизнью, чем убивать людей.

— Всё равно приходится убивать. Не людей, так животных.

— Животные — это совсем другое!

— И чем же они хуже?

— Они не умеют думать.

— Какое отношение это имеет к праву жить? Животные умеют чувствовать и страдать. Страх они испытывают не в меньшей степени, чем человек. Даже в большей. Умирать им страшнее.

Вот в этом разница между нами. Вы едите зверей и, чтобы оправдать это, придумываете теории, объясняющие, почему вы лучше их. Мы вынуждены отнимать людские тела, но ощущение вины вечно живет с нами. Вся наша культура пронизана чувством вины. Ты был неправ, мы не прикрываемся искусством. Просто каждый из нас старается сделать как можно больше в этом мире, по возможности гораздо больше, чем сделал бы погибший человек, потому что считает себя не вправе в противном случае владеть захваченным телом. Мы должны жить интенсивно, потому что знаем цену этой жизни. Мы научились менять тела и продлевать жизнь до невообразимых пределов, потому что мы знаем, насколько бесценно тело каждого из нас. Мы пытаемся одушевить неодушевленное. Войны или убийства из-за денег для нас немыслимы. Поэтому мы придумали другие нормы общения, не построенные на доминировании и иерархии. Всё это безумно сложно, поскольку исходный материал у нас тот же, что и у вас. Но, как я уже говорил, у нас нет выбора. Мы делаем всё, что можем.

Туссэн замолчал. Под его постаревшим взглядом я почувствовал смену ролей: теперь я был похож на студента, не знающего ответа на заданный вопрос. Наконец я отзеркалил последнюю фразу собеседника, не умея ответить по сути:

— Значит, не так много вы можете.

Некоторое время я не поднимал глаз. А когда поднял, взгляд мой наткнулся на привычно любопытную и ехидную улыбку.

— Пойдем, — сказал он мне. — Я дам тебе возможность изменить мир.

Мы шли недолго. Свернули несколько раз из одного переулка в другой, тяжелым ядром прокатились по темному туннелю, ведущему в старый двор, и остановились. Среди полуржавых детских лестниц и покосившихся нелепых грибков, накрывающих песочницы, мальчишки играли в войну, выпуская друг в друга невидимые и неощутимые снаряды из оружия, гораздо более похожего на настоящее, чем во времена моего детства. На скамейке, сжавшись от холода, сидел молодой человек с сердитым лицом и нервно курил. Туссэн ткнул в него пальцем и посмотрел на меня:

— Этот. Это тело следующее. Ты, так уверенный в том, как всё делать правильно, можешь его спасти. Выбор за тобой. Если захочешь, мы не станем убивать его, и тогда погибнет один из нас. Как решишь, так и будет.

Бог, играющий в кости

— Проходи.

— Ты знаешь, Остин, спешу очень.

— Даже чаю не попьешь?

— Ага.

— Надо же…

— Держи.

— Что это?

— Вот смотри, письмо вскроешь в понедельник, не раньше. И вот тетрадка. Там какие-то мысли… Это то, что я хотел сделать и, видимо, не успею. Тексты, стихи, ну и всякое разное. Я буду рад, если ты что-нибудь из этого доделаешь.

— Слушай, у тебя всё в порядке?

— Более или менее. Ты бери-бери, я что, зря всю ночь писал?

— По ночам спать надо.

— Знаешь, Остин, я уже две ночи не спал и сегодня, видно, не буду. Не успеваю…

— Чего не успеваешь-то?

— Ничего не успеваю. Да, еще. В субботу я всех друзей собираю, приходи обязательно, — я взялся за дверную ручку. Уходить не хотелось. Но дел действительно осталось немало. Я повернул лицо к несколько ошеломленному визитом хозяину:

— Слушай, давно хотел тебя спросить. Если рая нет, то и Бога нет также?

— Это вообще нелепый вопрос. Кого ты имеешь в виду, говоря «Бог»? — пожал плечами Остин.

— Как кого? Это все знают.

— Все думают, что знают, но никто не задумывался всерьез над этим вопросом. Ну хорошо. Под Богом ты понимаешь творца Мира, или абсолютное добро, или причину всего, или абсолютный разум, или сущность, которая всё знает…

— Всё вместе, по возможности, — остановил я бесконечный перечень.

— Всё вместе не получится. Всеблагость вместе со всеведением и всемогуществом предполагают совсем иной мир, чем тот, в котором мы живем.

— Тогда творец Мира и всё, что этому не противоречит.

— Видишь ли, — вздохнул Остин, — говоря «творец Мира», ты постулируешь, что это некто живой и разумный. А эти понятия определены для совсем других сущностей. Сказав, что Бог живой, мы тем самым утверждаем, что он занимается размножением, дышит, ест, а также множество других вещей, для высшего существа довольно нелепых. С разумом еще сложнее. Мы не можем сказать, разумны ли некоторые из животных, поскольку не имеем критерия разума. Как же можно рассуждать о разумности Бога. Короче говоря, считать Бога живым и разумным так же наивно, как представлять его седоволосым старцем с бородой.

— Ну и пусть. Я хочу знать, существует ли Бог, пусть даже непонятно, живой ли, разумный ли.

— А в таком случае, я опять спрошу, что ты понимаешь под словом Бог?

— Нечто, с чего начался Мир.

— Нечто, с чего начался Мир, ученые называют Большим взрывом. Можешь считать, что это и есть Бог. Хотя особого смысла я в этом не вижу.

— Эх, складно ты говоришь. Так бы и слушал всю ночь.

— Так я же предлагаю: заходи, пей чай и слушай сколько угодно.

— Нет, всё-таки спешу. Пока. Не забудь про субботу.

* * *

Выйдя на улицу, я хотел было отправиться домой — еще много чего нужно было написать, вспомнить, доделать. Но тут же понял, что стоит мне сесть за письменный стол, как я усну. К счастью, были еще дела, связанные с активными действиями. Через вечерний город я направился к Мороку.

Остановившись у двери, я внутренне сжался. Собрался с духом, резко толкнул дверь от себя и стремительно вошел. Реальность оказалась обескураживающе обыденной. Я вновь оказался на лестничной клетке, и дверь хлопнула за моей спиной. Площадка с лифтом зеркально повторяла площадку с другой стороны двери.

— Только этого мне сейчас не хватало, — сказал я вслух, ожидая услышать смех за спиной. Я уже давно привык, что надо мной смеются, и предпочитал, чтобы это происходило открыто. Но лестницу заполняла тишина, разбавляемая лишь невнятным лепетом города за стеклами окон.

Я обернулся к двери и медленно открыл ее, встав в проходе. Теперь я мог видеть обе половинки симметричной действительности: две лестничных клетки, два лифта, две тусклых пыльных лампочки. Ситуация была патовая.

Решив проверить, как далеко простирается иллюзия реальности, я спустился вниз по лестнице, ожидая в любой момент смены привычной действительности фантасмагорией. Но город снаружи оказался обычным городом, с дотошностью зеркала воспроизводившим реальность. Раздумывая, что мне делать, я вновь поднялся наверх. Завидя знакомую площадку, я вдруг испугался, что не найду за ней привычного мира и навсегда останусь в такой же, но тем не менее другой действительности. Стремительно промчавшись через проём, я успокоился, закрыл дверь и постоял немного. Потом вновь вошел и вновь оказался на лестничной клетке.

— Чёрт побери! — выругался я. — У меня нет времени играть в ваши дурацкие игры. И очень нужно поговорить!

Так я ходил туда-сюда, ругался, пытался убедить невидимых, а скорее всего и несуществующих собеседников, пока, наконец, дверь напротив не открылась и оттуда не высунулась злая физиономия старухи:

— Чего надо тут? — возможно, она и была ведьмой, но ведьмой совсем иного рода, чем те, которых я искал. — А ну хватит хулиганить!

Я внимательно вгляделся в сморщенное лицо, злые глаза, тонкие белые пиявки губ. Извинился и сказал, что сейчас уйду. Старуха, словно устрица, захлопнула свою створку, а я обернулся к злополучному проходу, чувствуя спиной прицел дверного глазка. Вздохнув, я вышел из двери и, увидев напротив вытаращенную линзу, подумал, а есть ли и за этой дверью злобная бабка. Интересно было бы их столкнуть друг с другом.

Не став, однако, экспериментировать, я отправился вниз. У самого выхода взглянул на часы. Сердце екнуло. Секундная стрелка двигалась в обратную сторону. Или… Целую минуту я пытался сообразить, в какую именно сторону должны идти часы. Да нет, всё правильно. Хотя… Впрочем, что может случиться с часами — они всё время были на мне, и даже если я остался не с той стороны двери… Новые страхи карабкались по моим брюкам, куртке, шее. Ко рту, а потом внутрь, в глубину. А я-то думал, меня уже не испугать.

Прислонившись к стене, я попытался успокоиться. Во-первых, даже если это зазеркальный мир, то что с того. Какая разница, где жить, если они одинаковы? Во-вторых, я всё-таки в нормальном мире. Вот цифры на дверях правильно написаны и вполне читаются. Или нет… Как-то не так они выглядят. Или так… Я столько раз мотался туда-сюда, что совсем запутался! Сев на ступеньку, закрыл глаза, попытался сосредоточиться и мысленно представить, как выглядит правильный мир. Открыл глаза и огляделся. Вроде бы всё в порядке.

Слегка успокоившись и выйдя из подъезда, я быстро зашагал к дому, жалея о столь бездарно потраченном времени и внимательно вглядываясь в каждую встречную вывеску: правильно ли она выглядит, нет ли в ней чего-нибудь необычного, а если есть, то не виной ли этому моя взбудораженная фантазия. Фантазия, конечно, что же еще!

* * *

— Я рада вновь слышать тебя!

— Дядюшка Хо, когда ты говоришь женским голосом, называть тебя дядюшкой Хо как-то странно. Нет ли у тебя другого имени?

— У меня вообще нет имени.

— Как так? А как же…

— Имя «дядюшка Хо» является моим не в большей степени, чем любое другое.

— Как же ты живешь без имени?

— А зачем оно мне? Я уникальна. Других таких нет. Мне не нужно имя, чтобы отличить меня от кого-либо еще.

— И как же тебя тогда называть?

— Да как хочешь.

— А как обозначать в разговорах с другими?

— Я думаю, — после короткой паузы отозвался мелодичный девичий голосок, — это не мои проблемы.

— Хорошо! — Я разозлился и заявил безапелляционно: — Тогда в твоей женской ипостаси будешь зваться Сюзанной!

— Может быть, может быть… — уклончиво отозвалась моя «крестница».

— Ладно, чёрт с ними, с твоими именами. У меня важное дело. Мне нужен Туссэн.

— Кстати, это тоже ненастоящее его имя, — ехидно заметила Сюзанна.

— Я знаю, мне уже говорил кто-то, не помню, кто именно. Но на его имя мне сейчас тоже плевать, — усталость, накопившаяся за несколько дней, вдавила меня в кресло. Я закрыл глаза, и весь наш разговор вдруг представился мне сном. — Мне нужен он сам.

— Я сейчас не знаю, где он. Но узнаю, как только он позвонит.

— Хорошо. При первой же возможности перезвони мне. Или пусть сам Туссэн перезванивает.

— Ладно, если тебе это так нужно…

— Всё! — я резко оборвал разговор и бросил трубку. Грубо, конечно, но говорить дольше я не мог.

Попытка открыть глаза успехом не увенчалась. Разумнее всего было сейчас улечься спать, но времени совсем не оставалось. Надо написать несколько писем, попросить в них доделать то, что я доделать не успеваю. И всё равно останется много такого, что исчезнет вместе со мной. При мысли об этом у меня задрожали губы. Жаль, безумно жаль.

Я сжался и резко вскочил на ноги, так и не сумев открыть глаза. Сделал шаг, другой, разлепил клейкие веки и побрел в ванную, держась за стену. Холодная вода сделала меня похожим на человека — слегка зомбированного и не очень устойчивого, но более-менее дееспособного. Сев за письменный стол, я раскрыл тетрадь, ручка коснулась бумаги. И замерла так, приняв на себя груз всего моего тела.

Из оцепенения меня вывел дверной звонок. Я поднялся и, подгоняемый назойливыми трелями, добрался до коридора.

За дверью стояла Веда.

— Кажется, — пробормотал я вместо приветствия, — ты в первый раз входишь в мой дом через дверь.

Веда засмеялась.

— И еще я никогда не видел тебя в пальто.

Веда разделась и без разговоров прошла в комнату. Я поплелся за ней.

— Знаешь, — извиняющимся голосом сказал я, глядя, как девушка уверенно занимает кресло, — у меня сегодня совсем нет времени. А вот в субботу я собираю всех своих друзей. И ты приходи, — я не сразу обратил внимание, что говорю с ней не как с мифическим существом, а как с обыкновенным человеком.

— Знаю я, что ты задумал, — уверенно заявила моя подружка. Вряд ли это было правдой: уж больно весела она была.

— И что же?

— Ты решил отдать свое тело вместо тела этого парня. Так ведь?

— Так, — я нахмурил брови.

— Это глупо. Ты не подходишь.

— Почему это? — опешил я. — Чем я плох?

— Не ты, а твое тело. Мы не хотели тебе говорить… Но теперь… В общем, ты болен. Твое тело нельзя использовать. Не переживай, это не смертельно. Но возможности по трансформации…

Почему-то серьезность моей болезни меня сейчас не волновала совсем. Мое будущее менялось кардинальным образом. Ручка, до сих пор зажатая в моей ладони, выскользнула наконец на волю, но тут же беспомощно упала на пол. Я бессмысленно стоял посреди комнаты и не мог даже подумать о том, как теперь жить дальше. Мгновение назад вся моя жизнь была расписана по минутам до самой смерти. И вдруг этих минут оказалось во много раз больше.

И надо было вновь что-то придумывать по поводу юноши.

— Ты выглядишь усталым, — заявила Веда из кресла. Она поджала ноги и изображала из себя персонификацию уюта. — Тебе бы поспать сейчас.

— Как же так, — наконец произнес я. — Я на субботу уже поминки назначил.

— Значит, — невозмутимо заявила Веда, — перенесешь сборище на воскресенье.

* * *

Телефон звонил очень долго, пока я наконец не осознал этот факт и не проснулся. Поспешно подбежав к только что смолкнувшему аппарату, я схватил трубку, но услышал лишь короткие гудки.

Я выругался. Наверняка звонил Туссэн. Поспешно я набрал телефон дядюшки Хо. На этот раз пол моего собеседника определить не удалось — детский голос мог принадлежать как мальчику, так и девочке.

— Дядюшка Хо, — привычно справляясь с внутренним протестом, выпалил я, — мне сейчас звонил Туссэн?

— Откуда я знаю? Я не слежу за тем, кто тебе звонит.

— Но ты передал ему мою просьбу?

— Да.

— Значит, наверняка он. Но ты ведь опять скажешь, что не знаешь, где его искать?

— Скажу, — покорно согласился мой собеседник.

— Мне крайне необходимо видеть кого-нибудь из вас. Может, всё-таки сможешь помочь?

— Морок тебе подойдет?

— Пусть будет Морок. Только побыстрее.

— Экий ты нетерпеливый. Ладно, жди.

— Спасибо!

— Всегда рада помочь.

Всё-таки «рада». Девочка, а не мальчик. Ну и бог с ним. Уже почти положив трубку, я вдруг вспомнил о массе незаданных вопросов. Быстро отдернув руку от рычага, я поспешно закричал в трубку:

— Ты еще здесь, …Сюзанна?

— Пока да.

— Я еще хотел узнать… Вот вам всем нужны бесхозные тела. Почему вы не берёте для этой цели свежих покойников?

— Хм. Ты попроси Туссэна, он пошлет тебя на кладбище со скелетами пообщаться. Может, тогда поймешь почему.

— А словами нельзя?

— Словами не так эффектно. Впрочем… Дело в том, что тело так просто не умирает. Есть в нём в этот момент нечто, несовместимое с жизнью. Потому и нам оно не годится.

— Допустим. А самоубийцы? У них есть то, что нужно вам и не нужно им.

— Когда это возможно, мы пользуемся телами самоубийц. Но как-то чаще получается убедить их отказаться от идеи окончить жизнь.

— Странная у вас этика. Спасаете одних, убиваете других…

— Этика вообще странная штука. Но если есть возможность спасти человека, мы не можем этого не сделать.

Только положив трубку, я вдруг понял, что не знаю, о чём говорить с Туссэном или Мороком. Решение, о котором предполагалось сказать вчера, оказалось нереализуемым. Ладно, там видно будет.

Некоторое время я сидел в неподвижности. Бесчисленные хлопоты отменились, несколько дней взбалмошная судьба обменяла на вечность. Теперь я не знал, чем занять себя.

Неспешно встав и потянувшись, я подошел к окну и распахнул его в светлый облачный день. Несколько одиноких любопытных снежинок сунулись было в мой дом, но местный климат им не понравился, и, капризно вздрогнув, гостьи удалились. Свежий воздух медленно наполнял комнату, и я ощущал себя рыбкой в аквариуме, в который вернувшийся из отпуска хозяин решил добавить воды. Сознавая, что мои мысли дурны, я тем не менее не мог освободиться от ощущения радости.

Я подошел к шкафу, открыл стеклянные дверцы и медленно провел пальцами по корешкам книг. Скользкие, упругие, шершавые, теплые, гладкие. Еще вчера я точно так же касался их, прощаясь. Мой ум отдыхал после многодневной непрерывной работы. Яркими образами всплывали воспоминания о моих новых знакомых с обратной стороны привычного. Туссэн, который на самом деле и не Туссэн вовсе. Голем, оживляющий статуи. С виду страшный, а по сути смешной мальчишка Алларих. Веда и ее мать Берта, выглядящая чуть ли не моложе своей дочери…

Я замер.

Что значит «дочери»? Разве у них есть дети? И разве у Веды могут быть родители?

Боковое зрение зацепилось за тень у окна, и я поспешно обернулся. На подоконнике сидел Морок, положив ногу на ногу. Снежинки огибали его тело, залетая в комнату.

— Ты звал меня?

— Да.

— Ты уже знаешь, что ответить Туссэну?

— Не совсем. Но к одному из двух исходов я склоняюсь больше.

— К какому, любопытно знать?

Я поник, не желая отвечать прямо сейчас. Морок, глядя на меня, ухмыльнулся:

— А зачем тогда звал? И при этом меня? Я не интересуюсь этическими экспериментами.

— Вы мне симпатичнее других. Ваши мороки чудесны. Их не отличишь от реальности.

— На то они и мороки. Никогда нельзя быть уверенным в реальности происходящего. Я уже давно не делю окружающий мир на реальную и нереальную половинки. Всё, что ты видишь вокруг себя, может оказаться наваждением. И любая фантасмагория может оказаться реальностью.

— Ну уж, — не поверил я.

— Точно, — Морок соскочил с подоконника и прошел в другой конец комнаты. За ним тянулся холодный искрящийся шлейф, тающий в теплом воздухе. Подойдя к креслу, он уютно устроился в нём и неспешно продолжил: — Ты считаешь, что хорошо знаешь свое прошлое. Горюешь по Кати, думаешь, что ее убили с целью забрать тело. Но. Реальность может быть совсем другой. Например. Сказка, рассказанная Туссэном, устарела лет на сто, поскольку примерно сотню лет назад проблема с нехваткой тел была решена. Мои мороки ничем не хуже реальной человеческой плоти, а во многом и лучше. Раньше в них действительно нельзя было поселить душу. Но я не зря работал прошедшее тысячелетие. Теперь не надо искать обитель для души, ее можно просто создать.

Я ошеломленно молчал. Морок говорил не останавливаясь:

— Тем не менее, вся наша культура произрастает на чувстве вины перед человечеством. Во многих сильно желание искупить причиненное зло, дать человечеству то, чем мы ранее оправдывали свое право на тела. Некоторые из нас решили научить людей всему, что знают сами. Создавать мороки, управлять собой и окружающей реальностью, писать стихи на языках истины и лжи.

Наша культура, в силу своего происхождения, насквозь пропитана этикой. Перенять эту культуру сможет далеко не всякий человек. Кроме того, необходимо, чтобы человек этот был умен, любопытен, имел способность приспосабливаться к любой самой нелепой действительности. Поэтому избранники подвергаются определенным испытаниям, и в какой-то момент перед ними встает этическая проблема, которую они должны правильно решить. На самом деле в выборе такого испытания есть некий субъективный элемент. Человека заставляют совершить тот выбор, который любой из нас совершал много раз и в правильности которого никто из нас до конца не уверен.

Морок остановил свою речь, но продолжал пристально глядеть на меня, еле заметно улыбаясь.

— А Кати? — выговорил я пересохшими губами. — Вы ведь убили Кати!

— Кати никто не убивал по той простой причине, что Кати никогда не было. Нет-нет, она не морок, — я закрыл открывшийся было рот. — Просто она одна из нас. Более того. Она — охотник. Она ищет претендентов и инициирует их попадание к нам. Кстати, далеко не все до нас добираются. Это комплимент.

Я растерянно хлопал глазами, не зная, верить в старую нелепицу, к которой уже привык, или в новую. Новая нравилась мне больше. Именно поэтому я боялся в нее поверить.

В комнате было уже довольно холодно. Я подошел к окну и закрыл его.

— Но тогда Кати никогда не умирала. И я вновь могу с ней встретиться.

— Зачем? — отрезвил меня Морок. — Я же сказал. Она просто охотник. Она не любит тебя и никогда не любила.

Я поник. Потом медленно поднял взгляд и твердо направил его в глаза собеседнику:

— Ты лжешь. Я не верю тебе. Поклянись на ликси.

— Я разве сказал, что это правда? Это одна из возможностей, соответствующих тому, что ты знаешь. Таких возможностей бесчисленное множество. И любая из них может быть истинной. А скорее всего, все они реальны.

Морок потянулся неожиданно расслабленным телом, встал и направился к окну. На полпути он остановился и вновь взглянул на меня:

— Кстати, ты зря так безоглядно веришь этой фразочке на ликси. Дело в том, что она имеет смысл и в других языках, в том числе и на лонгеварне — языке лжи. И на лонгеварне смысл ее совсем-совсем иной.

Воскресенье

— Хорошо посидели. Душевно.

— Да, только немного обыденно.

— Знаешь, Остин, для меня в последнее время и обыденность — экзотика.

— Догадываюсь. Ты долго уже сам не свой. Но ведь не расскажешь…

— Расскажу, пожалуй. Только попозже.

— Ну, попозже так попозже.

— Слушай, у тебя эта царапина на лице разве справа была? Хотя извини. Идиотский вопрос.

— По крайней мере, какой-то странный.

— Забудь.

— Попробую.

— Всё-таки приятно было увидеть всех старых знакомых разом.

— И незнакомых тоже. Что это за девушка была? Веда, кажется.

— Так, одна приятельница.

— Тоже позже расскажешь?

— Ага.

— По-моему, груз скрываемого тобой уже превысил критическую массу. Сейчас самое время. А я тебе потом помогу посуду помыть.

Остин указал на неприбранный стол, оставшийся после ухода гостей. Неяркий торшер отражал свой свет в гранях пустых бокалов. Я махнул рукой:

— Да ладно, я завтра сам помою. Впрочем, ты прав. Сейчас самое время.

— Вот и славно! — обрадовался Остин. — Рассказывай. Кстати, смотри. Тут еще два бутерброда осталось. Один тебе, другой мне.

— Ешь оба, я не буду.

— Ты? Не будешь?

— Да, я перестал есть мясо.

— С каких это пор?

— Недавно.

— И зверушек не жалко?

— Так наоборот, потому и не ем, что жалко.

— Это слишком поверхностный взгляд. Ну представь, что будет, если все станут вегетарианцами. Вся экологическая система, построенная на том, кто кого ест и в каких количествах, рухнет. Леса начнут вырубать под поля твоей вегетарианской еды. Животным придется совсем несладко.

— Думаешь? — с сомнением спросил я.

— А ты считаешь, что изменение типа питания такого распространенного вида, как Homo Sapiens, никак не повлияет на все остальные виды?

— Ты сумасшедший.

— Я? Нисколько. Даже более того — я единственный нормальный человек в этом безумном мире! Впрочем, мы отвлеклись. Ты хотел что-то мне рассказать.

— Да, конечно…

Я собрался с мыслями и начал:

— Помнишь, я давал тебе почитать одну книжку на нелепом языке?..

Я рассказывал долго и сумбурно. А Остин внимательно слушал, не отрывая от меня немигающих глаз и не перебивая. За окном поднялся ветер и хлестал мокрым снегом по стеклу. Забытая посуда на столе застыла в оцепенении. Наконец я закончил. Остин взял последний оставшийся бутерброд и стал жевать. Потом проглотил и пробормотал:

— Хм. Занятная история. Это кое-что объясняет.

— Знаешь, меня постоянно удивляет, что ты ничему не удивляешься!

— Некоторые теоретики считают, что любая непротиворечивая теория имеет право на существование.

— Даже абсурдная?

— Ага. Как, ты говоришь, звали того, кто рассказал тебе вторую версию происходящего?

— Морок.

— Да уж. Я бы не стал безоглядно верить человеку с таким именем.

— Я тоже боюсь, что Морок морочит мне голову. К тому же от выбора меня никто не освобождал. Правда, суть моего решения совершенно различна в различных вариантах реальности.

— И что ты намерен делать?

— Туссэн поставил меня перед вопросом: какая из двух незнакомых мне душ должна умереть. Вроде бы, третьей альтернативы не существует. Но я понял, какое решение будет верным. Я откажусь от права искать ответ. Это их выбор. И своим отказом я признаю за ними право на этот выбор.

— По-моему, это самый худший вариант. Если истинна версия Туссэна, то парень, без сомнения, погибнет. Если же Морок сказал правду, то, скорее всего, прошедшим испытание будет считаться тот, кто возьмет этот выбор на себя. Доказав тем самым свою способность принимать решения подобного рода.

— Я знаю. Но именно так будет правильно.

Остин покачал головой.

— Я сегодня ночью постараюсь отыскать Туссэна и дать ему ответ, — немного помолчав, сказал я. Остин только задумчиво кивнул. Мы еще помолчали, и я опять заговорил:

— Почему так? Кати либо умерла, либо никогда меня не любила. Передо мной ставят задачу, не имеющую решения. Действительность в любой момент может оказаться иллюзией. На дворе холодно, а на столе гора немытой посуды.

— Что поделаешь, — философски заметил мой друг. — Мир далек от совершенства. В совершенном мире всё иначе. Там всегда тепло и ласковое море. Там все умны и красивы. И все ходят обнаженными. Только я там такой же, как и здесь.

* * *

В щели между дверью и косяком торчала записка. Или кто-то писал Мороку, или его квартира опять выкидывала всякие фокусы. А может, записка предназначалась мне? Я выдернул сложенный вчетверо листок бумаги и развернул его. Каллиграфическим почерком, перьевой ручкой, с нажимами, делающими линию то толще, то тоньше, на листке было выведено: «И сотворил тогда Бог из Нуна мир за шесть дней и обрел покой на седьмой. Потому как возложил бремя войны с Хаосом на свое творение». Я пожал плечами и сунул записку в карман.

Помня свое предыдущее посещение этого дома и страхи, преследовавшие меня до сих пор, я очень медленно открыл дверь и заглянул за нее.

То, что я увидел, было обыденно и фантастично одновременно. Вместо комнаты Морока с черным ковром и серыми стенами меня ждала моя собственная квартира. Отбросив опасения, я зашел в нее твердой походкой хозяина. Мимоходом взглянув на так и не прибранный после ухода гостей стол, я, не раздеваясь, вышел на балкон.

Под моими ногами раскинулся город — то ли тот, который был знаком мне с детства, то ли созданный Мороком для его собственных загадочных целей. Впрочем, обе эти гипотезы могли оказаться верны одновременно. Как он там говорил? «Обладают потенцией развития, судьбой, непредсказуемостью…» И еще что-то про неразличимость.

Холод забирался ко мне в рукава и за шиворот. Снежинки опускались вниз мимо самого моего лица. Быстро теряясь в темноте, они вдруг вспыхивали яркими точками, попав в конусы света под лампами фонарей. Город необратимо менялся у меня на глазах, покрываясь мягкой кожурой снежного покрова. Формы, размеры, и без того плохо различимые в ночном сумраке, растворялись в окружающей белизне. Белесое небо лежало на крышах белых домов, верх и низ переставали существовать. Редкие яркие прямоугольники окон висели в пустоте. Одинокий автомобиль ракетой промчался через эту маленькую, уютную вселенную и скрылся в соседних мирах. Я вновь остался один среди вихрей шестигранных безмолвных сущностей, готовых исчезнуть при одном прикосновении моей руки. Время остановилось.

Конец

Content

Тусклый свет электрических фонарей
Сергей Козинцев

Бездушный холод мрамора

Рассвет под мостом и человек с растрепанными волосами

Голоса

Пустая квартира

С пеной у рта

Амфитеатр

Бесконечная ночь

Шабаш

Ночные разговоры

Искусство разочарований

Бог, играющий в кости

Воскресенье