Бус

Елена Донина

© Елена Донина, 2019

ISBN 978-5-4490-0379-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

В одну из арок городского парка вошли и неспешно побрели мужчина, мальчик и собака.

Мужчина был высок, в расстёгнутом пальто и шляпе, которая не только привлекала внимание, но и добавляла некой экстравагантности. Идеально выбритое лицо, слегка впалые щёки, выдающийся нос и невыдающиеся губы. Возраст — около сорока пяти.

Неспешная и слегка небрежная походка, в сочетании с классическими туфлями, которые словно пружинили и выворачивали ногу в сторону, придавали ещё больше важности. Ровная спина и, по всей видимости, ровный взгляд — головой он не вертел и не наклонял, но куда точно смотрел, понять было невозможно из-за солнцезащитных очков. И это, несмотря на особенно стеснительное утреннее солнце. В правой руке он нёс сложенный в несколько раз кожаный поводок, а в левой — зонт-трость, и при каждом шаге постукивал им об асфальт.

А мальчик был удивительно большеглаз. Огромные, как у телёнка глаза, к которым, словно сверху и снизу приклеили щёточки с длинными ворсинками. Волосы слегка подвивались на концах, на правой бледной щеке красовалась родинка, на переносице затягивающийся тонкий порез. И если бы не этот порез и несколько взъерошенный и задиристый взгляд, то лицом он даже больше походил на хорошенькую девочку лет десяти. С некоторых пор, он старался улыбаться, не разжимая губ — стеснялся «заячьих» зубов. Его слегка вытянутую и сутулую фигуру уплотняли мешковатая куртка с капюшоном и любимые джинсы. Он лениво поднимал, вернее, недоподнимал, ноги, и шаркал об асфальт кроссовками, иногда цепляясь одной за другую. Правая рука крепко сжимала книгу в старом, но крепком переплёте.

Впереди, как бы ведя за собой мужчину и мальчика, шёл лабрадор. Взрослый, крепкий, палевый кобель. Он был спущен с поводка практически перед входом в парк, но не пустился «в бега», потому что был умён и воспитан.

Они расположились на одной из скамеек вокруг большой клумбы, которая в начале апреля ещё не была почищена от прошлогодних цветов и листвы. Мужчина зацепил зонт за спинку скамейки и сел, закинув ногу на ногу и сложив руки одну на другую. Мальчик сидел, так же как и шёл, ссутулившись, и прочитав стихотворение, без выражения, с запинками и неправильной расстановкой интонаций, замолчал, уставившись в книгу.

— Как впечатление? — наконец спросил мужчина, всё это время сидевший почти неподвижно.

— Ну, как это…. Ну, сильно, — пожевал слова юный книголюб.

— Сильно? — мужчина повернул голову к мальчику. — Хорошо сказано, точно. А что больше всего понравилось?

— Про дуло, — отрапортовал мальчик.

Мужчина понимающе закивал.

— Страшно?

Мальчик тоже покивал, и, опустив глаза в книгу, быстро перехватил инициативу.

— А тебе?

— Мне больше всего нравится про черёмуху.

— А…. Ну, да. А почему?

Мужчина прочитал «Расстрел» так, как, возможно, хотел бы Набоков, но слегка задыхаясь и потому торопясь к финалу.

— Представь, — он вскинул указательный палец. — Ночь, темно, тонкий полумесяц, — спрятал палец в кулак, и тут же тон сменился с романтичного на резкий, отвергающий, брезгливый, — и грязный, сырой, вонючий овраг. В котором, так уж получилось, лежит убитый человек, такой как я, например, или даже моложе. Лежит на земле, но кажется, что на белой простыне, потому что с черёмухи цветы осыпались. Как бы подстелили под него своеобразную простынь, понимаешь? А может, и сверху ещё накрыли? Позаботились, раз уж больше некому. И я так думаю, что аромат этого цветущего дерева, мощного и красивого, заглушает всю овражную гадость, в которой лежит этот бедняга. Ты как думаешь?

— …Да, — после некоторой паузы согласился сражённый мальчик. — А ты стихи не сочиняешь? — он охотно положил закрытую книгу на скамейку.

— Не пишу. Не дано.

— А говорят, что можно всему научиться.

— Можно, если хочешь….

— А ты не хочешь?

— Видимо, нет. Но, опять-таки, уж кем-кем, а поэтами рождаются, а не становятся.

— То есть, всё-таки не всему можно научиться? — ерзанул мальчик.

— Понимаешь, тут кольцо, замкнутый круг. Если чувствуешь, что хочешь, что-то сказать, то скажешь. А что такое чувство? Это — любовь. Без любви ничего нельзя делать….

— Особенно жениться?

— Особенно жениться.

Мальчик помолчал в лёгкой нерешительности и волнении, и наконец, спросил, серьёзно глядя на собеседника.

— А ты не «против», если я на Женьке женюсь?

— Я только «за».

Счастливо-смущённый мальчик отвернулся в другую сторону, и достаточно долго, но рассеяно, наблюдал за молодой мамой, склонившейся над коляской. Он резко посмотрел вперёд, когда мужчина громко позвал.

— Бус!

Мальчик встал, сделал шаг вперёд и тоже позвал.

— Бус!

Я выглянул из-за клумбы.

— Ко мне! — радостно скомандовал мальчик, и я рванул.

И вроде бы ничего особенного, отец и сын выгуливали собаку. На самом деле, собака выгуливала отца, который мальчику таковым не приходился, хотя, и был дважды отцом, и мальчик, разумеется, был чьим-то сыном.

Мы были соседями. Женя жил в однокомнатной квартире с мамой, а незрячий мужчина с собакой, то есть Глеб и я, в такой же квартире напротив. Кстати, я собака-поводырь. И всё, что я ниже изложу, предлагаю считать моим дневником.

Глава вторая

После более чем часовой прогулки мы поднялись на третий этаж кирпичного дома и остановились на относительно чистой лестничной клетке с четырьмя дверьми.

— Ко мне сейчас должна Люся прийти….

В этом момент внизу хлопнула подъездная дверь, Глеб замолк и прислушался к шагам.

— А вот и Люся.

И действительно, через несколько секунд, к нам присоединилась девушка с ассиметричным каре. На ней была тонкая ветровка и короткое свободное платье, обнажавшее худые ноги.

— Оделась не по погоде, поторопилась, в этом вся Люся, — подумал я, глядя на неё. Замёрзла и потому сложила руки крест-накрест, сдавив ими грудь и приподняв плечи с тонкими лямками рюкзачка.

— Здравствуй, Люся! — радостно сказал Глеб.

— Привет, мальчики! — улыбнувшись приятно и доброжелательно, она запустила руки под волосы и вытянула два тонких белых проводка с малюсенькими динамиками.

— Здрасти…, — с опозданием почти прошёптал Женька. Он старался не показать, как не рад её появлению, потому что рассчитывал ещё зависнуть у нас. Хотя Люся показалась ему симпатичной и прикольной (так всем кажется), и он знал, что для Глеба её приход важен, и догадывался, почему. Но немного ошибался.

— Жень, до вечера.

— Ага, я зайду, — Женька обернулся и увидел чуть ниже Люсиного затылка какой-то вытатуированный орнамент. И мне показалось, что он внутренне поморщился. Позже, на прогулке, он подтвердил мою догадку.

— Татуха?! Это глупо. Мама бы никогда не сделала!

Глава третья

После перепланировки, а попросту сноса стен (уцелела только ванная и санузел), наша квартира представляла собой одну большую комнату. Хозяин объяснял это безусловным комфортом. Действительно, зачем ему лишние углы?

В зоне прихожей находились сохранившиеся комнаты, дальше, по уже несуществующему коридору, на месте кухни, располагалась спальня — собственно кровать, комод и огромный шкаф, казалось вросший в стену. Остальное пространство было зонировано на кухню и гостиную. Всё просто, стильно, современно.

Я лежал на своём месте — в углу возле спальни, и смотрел на Глеба, сидящего на стуле посреди гостиной. Люся, вооружившись, гребнем, перчатками, миской с краской и кисточкой стояла сбоку от Глеба, который, казалось, замер в жутком нетерпении.

— О-о-о, друг мой, да ты седой совсем, — Люся сделала несколько лёгких движений, раздвигая короткие волосы на пробор.

— Люся! — Глеб недовольно закинул ногу на ногу, пошелестев пеньюаром.

— Не боись, седовласик, сейчас всё исправим, — она поцеловала его в щёку. — Стричься точно не будем?

— Не надо, — уверенно ответил Глеб, «глядя» вперёд своими, можно сказать, недвижимыми глазами.

— Хозяин-барин, — равнодушно согласилась Люся и нанесла первый мазок на отросшие корни аккуратной стрижки.

Я чихнул — не выношу этот едкий запах.

— Будь здоров! — сострила Люся, за что и получила мой недовольный взгляд.

— И вообще, ты в этом виновата, — якобы завёлся обиженный Глеб, на самом деле, таким образом, он просто поддерживал беседу.

— А что нельзя человеку поболеть?!

— Человеку можно, а богине — нет.

Люся довольно улыбнулась. Он знал это и тут же точным движением схватил её за ягодицу.

— Угомонись, а то сейчас всю морду раскрашу. У меня вообще-то муж есть.

— Но у меня-то нет!

Люся слегка рассмеялась, прифыркнув губами.

— Выходи за меня замуж, а?

— Ага! На хренась мне такое седое чудовище?

— Люся, у стен есть уши, — тихо процедил Глеб.

— Ты — педант, Глеб. Жуткий педант. Вот я — женщина, парикмахер, и то бывает, с отросшими корнями хожу.

— Ну, какая ты после этого женщина и парикмахер, ты…, — не договорив, он резко отвёл голову в сторону, догадываясь, что Люся слабенько треснет его кистью по макушке.

— Сиди ровно!

— Сижу, и на тебя не гляжу.

— Юморист, да?

Через два часа они расстались как влюблённые любовники. Пока богиня-парикмахер втискивалась в гибрид туфель с кедами, Глеб, целуя, попытался незаметно положить в её сумку деньги, но опытная в этих делах, Люся поймала его за руку.

— Это за покраску.

— Ладно, — быстро согласилась рыжая, и ещё раз поцеловала. — Красавчик! — и проведя рукой по его свеже покрашенным волосам, открыла дверь и по подъезду разнеслись удаляющиеся прыжки и перескоки, по которым было понятно, что она, если не счастлива, то очень близка к этому. Глеб улыбнулся и, закрыв дверь на два оборота, повернулся ко мне.

— Ну что, теперь можно и девчонок клеить? — он усмехнулся, и быстро поводив рукой ото лба до макушки, слегка взлохматил волосы. — Какой из меня педант? Люся меня плохо знает.

Тут усмехнулся я — никто не знал Глеба лучше меня.

Мы перешли на кухню. Глеб открыл шкаф и достал глиняный китайский чайничек и пакетик из золотистой фольги. Он всё делал чётко и аккуратно — ни одной просыпанной чаинки, ни одной пролитой на стол капли кипятка.

— Давай, решим, что будет мять? — обратился Глеб ко мне и открыл холодильник. Я, всё это время терпеливо просидевший возле него, как-то воспрял духом и вильнув хвостом, с удовольствием посмотрел на освещённые полки незаменимого агрегата.

— Так, что тут у нас осталось от Нинель Юрьевны?

Глеб открывал кастрюли одну за другой и нюхал содержимое.

— Котлеты, рис, рулька, — Глеб повернул голову ко мне — я начинал нервничать. — Так, ну, рис однозначно…, надо доесть. Котлеты — их много. Уж, извини, — Глеб поставил на стол две серебристые кастрюли, и закрыл холодильник. — Давай, договоримся — полы помоешь, получишь рульку.

Я максимально выразительно, но негромко протестующе взвизгнул.

— Правильно, салат же ещё! — Глеб щёлкнул пальцами и, погремев овощными ящиками, достал миску с парой огурцов и помидоров, и плавно вытянув из подставки нож, приготовился резать.

Раздался звонок в дверь.

Глеб посмотрел на меня, как бы интересуясь моей версией, и направился в прихожую. Я, естественно, следом.

Точным движением крутанув защёлку, Глеб открыл дверь и по ворвавшимся в квартиру запахам немытого тела, палёного алкоголя и ещё Бог знает чего, точно определил гостя.

Витёк жил в квартире, некогда принадлежавшей человеку криминальной судьбы. Куда, в конечном счёте, судьба его забросила, неизвестно, но пустовавшая несколько лет жилплощадь мистическим образом обрела нового хозяина — Витька. Квартиру эту, то бишь, предыдущего и нового владельца, обожал весь дом. Мол, живи, сосед, сто лет, но где-нибудь подальше, например, на кладбище. Этакий чёрный кот. Витёк не унывал, и как бы промежду прочим предупреждал, что в наследство ему досталась пуленепробиваемая дверь.

— Привет, Глебка! — как всегда первым поздоровался Витёк. Он забавно называл Глеба не Глеб Алексеевич или хотя бы Глеб, а так, по-братски, Глебка.

— Виктор, добрый день!

Лицо гостя было похоже на резиновый мяч, который проглотил несколько маленьких мячиков, и они прыгали внутри, растягивая лицо в самых непредсказуемых местах. По цвету этот мяч, был, пожалуй, ближе к старой свёкле или зрелой сливе.

Глеб всегда давал ему в долг — незначительные суммы на незначительные сроки. Однако насколько неправдоподобным бы это не казалось, но если в сроки сосед частенько не укладывался, то возвращал всегда всё до рубля, мелочью, но точно.

— Отдам через неделю, — Витёк просиял улыбкой человека, вновь обретшего смысл жизни. — Бус! — он как-то странно мне всегда подмигивал, одновременно вскидывая голову к верху, мол, не дрейфь, и тебе повезёт!

Только Глеб закрыл дверь, и сделал буквально пару шагов в направлении гостиной, как снова раздался звонок, и мы оба вздрогнули. Глеб как-то недовольно удивлённо посмотрел на меня, при этом громко вздохнув. И снова щёлкнула защёлка, и неожиданно для самого себя, Глеб впал в секундное замешательство.

— Добрый день, Виктория! — поприветствовал он молодую женщину в домашнем плюшевом костюме, растеряно уставившуюся на него — она впервые увидела Глеба без солнцезащитных очков.

— Как Вы догадались, что это я?

— Вас выдал Kenzo, — Глеб слегка улыбнулся.

— Разве, я одна пользуюсь Kenzo?

— Из моих соседей, только Вы. Проходите.

Она тихо поблагодарила и проскользнула мимо него в прихожую, и тут же остановилась, увидев впереди не очень-то радушного меня.

— Я, собственно, на минутку, — она прислонилась спиной к стене ванной комнаты.

— Тогда, присаживайтесь, — Глеб указал на круглый кожаный пуфик, стоящий почти у порога, и направился на кухню, — и говорите громче, потому, что я собираюсь делать салат.

Вика поспешила за ним.

— Может, я…? — несмело предложила она.

— Конечно! — и Глеб с готовностью поставил на стойку миску с овощами и протянул нож. — Только руки помойте.

Вика отдёрнула руку назад и слегка растерявшись, направилась к мойке.

— Крупно, мелко?

— Средне, — Глеб сел на высокий барный стул, лицом к Вике.

— Постараюсь, — улыбнулась Вика, в отличие от сына, не стесняющаяся своих слегка «заячьих» зубов.

— Отлично, я люблю, когда женщина старается, — бьюсь об заклад, именно так подумал Глеб, а вслух сказал, — рассказывайте.

— Женя сказал, что Ваша дочь пригласила его на День рождения…? — как бы вопросительно закончила она.

— Да. У них, знаете ли, всё серьёзно, — улыбнулся Глеб.

— Правда? — смеясь, удивилась Вика, и смущённо опустила глаза.

— Женя собирается, как ни странно, жениться на Жене.

Оба слегка посмеялись.

— Ох, мне этот жених! — весело вздохнула Вика. — Он всё время на ком-то женится. Первый раз собирался в четыре года.

— Самый возраст! — поддержал Глеб.

— О, да!

Ещё она спросила о том, как мы будем добираться за город, я ведь тоже еду. Глеб ответил, что за нами приедет машина, и после окончания празднования, она же нас и отвезёт обратно.

Глеб знал, что Вика красива, и разговаривал с ней как с красивой. Описывая внешность своей мамы (по просьбе Глеба, разумеется), Женька сказал, что у неё какие-то там волосы (немного светлее Глеба), глаза (какого-то неоднородного цвета, тоже напоминают Глебовы), прямой тонкий нос (это не в нашу породу) и красивая улыбка. Да, наверное, так и есть, но я в человеческой красоте мало понимаю — для меня важно то, что у людей обычно считается недостатком. Например, если человек добрый, то говорят, что он бесхребетный, если доверчивый, то простодырый, если хочет помочь, советуют не лезть. И глядя на Вику, я понимал, что она бесхребетно-простодырая. Это меня радовало, но огорчало то, что она менялась в лице, когда видела Глеба.

— Как это ужасно, знать, что рядом красивая девушка и не видеть её! Фантазировать можно до бесконечности, и каждый раз получать новую красотку, но хочется понять, как в действительности она выглядит! А как узнать, насколько ты приблизился к оригиналу? Никак, — часто делился со мной Глеб, а наш юный друг делился с Глебом всем, словно он немой, а не незрячий.

Так, например, от него мы узнали, что Вика предпочитает Kenzo и в прошлом фотомодель, и это дало Глебу право надеяться, что стандартные параметры не утеряны. И надеялся он не зря.

Ещё Женька рассказал, что у родителей «контры» — Вика застукала папу с какой-то Клеопатрой. После чего собрала вещи, забрала сына и сняла эту квартиру.

— Боже, как летит время! Кажется, только вчера они переехали сюда, а сегодня, возможно, это мой будущий зять! — прикалывался Глеб. На самом деле с момента их заселения прошло почти два месяца.

Отец Жени, бизнесмен и депутат, алиментов не платил (официального развода не было) и помогал ровно «ноль», пытаясь таким образом вынудить жену вернуться. Но Вика не сдавалась. Хотя, работать она никогда особо не работала, разве что, фотомоделью (но куда теперь?), всё-таки устроилась в какой-то детский центр преподавателем английского языка, хотя иняз так и не окончила.

— Хочу, чтобы мама вернулась к папе, — признался как-то Женька.

Глеб успокоил его, что обязательно вернётся, но мне сказал, что вряд ли.

— Гордая.

И салат стругает средне.

Глава четвёртая

Что происходило в квартире напротив после этого, я не знаю, но могу как Глеб, пофантазировать.

Например, Вика вошла в прихожую, два раза потёрла тапочками о половик, чем задрала его угол, отшвырнула обратно, и, опустив голову, медленно прошла на кухню.

Я видел, что весь разговор она дико смущалась, непроизвольно отворачивалась и опускала глаза, потому что ей казалось, будто Глеб смотрел на неё в упор. В этом нет ничего удивительно, мне самому так часто кажется, и я уверен, что он бы и смотрел, если бы мог. И ещё я уверен, что приходила Вика к нам не для того, чтобы уточнить транспортные вопросы, а чтобы напомнить о себе, и самое главное, напроситься с нами на День рождения. Но как-то не подвернулись слова.

Он был ей интересен.

Скорее всего, Глеб — первый в её жизни незрячий человек. Умный, привлекательный, состоятельный инвалид по зрению. И удивляло и обескураживало, что он ей нравился, а она ему, надеюсь, нет. Пусть считает как все, что мужчины любят глазами, а если глаза не видят, значит, и любить как-то нечем. А Вика привыкла сражать мужчин с первого взгляда. И, наверняка, считала, что, если бы он увидел её, то, сразу бы влюбился, но как быть тут?

— Осторожничает, комплексует, — предположим, решила Вика.

Мы с Глебом были у них пару раз — на новоселье и один раз заходили за Женькой.

Их квартира имела те же квадраты, что и наша, но сохранила первозданную планировку — кухня на кухне, в зале два дивана.

Если фантазировать дальше, то допустим дело было так.

С кружкой чая Вика вошла в комнату и села на свой диван, стоящий почти у двери и не заправленный с утра. Женька батонил на своём диване, по другую сторону от двери, пялился в телик.

— Ма, да он нормальный! Понимаешь?! — он привстал, опершись на руки, и обернулся к маме. Казалось, он может даже заплакать от обиды и недоверия.

— Я и не говорю, что он ненормальный. Нормальный. Просто я мало о нём знаю, а времени ты с ним проводишь много.

— Я тебе уже рассказывал.

— Значит, повтори. И поподробней.

— Ладно.

Женька сел, полностью развернувшись к ней.

— Примерно половину своего зрения он потерял ещё в утробе матери, остальное — от рождения до 37 лет. Он знал, что наступит момент, когда для него всё станет одинаково чёрным. Он ждал своей слепоты как дня смерти, потому что не представлял, как будет жить дальше. И потому спешил. Спешил жить. Учился танцевать и играть на музыкальных инструментах, занимался живописью, много читал. Окончил институт, поступил в аспиринтуру….

— Аспирантуру, — улыбнувшись поправила Вика сына.

— Аспирантуру, — слегка раздражённо повторил Женька. — Единственное, что ему было противопоказано — драки, хотя очень хотелось. Но любая встряска хрусталика или… сетчатки, — Женька задумался. — Короче, встряска значительно бы всё ускорила.

Вика серьёзно кивнула.

— Первый раз Глеб женился в восемнадцать лет.

— Рановато.

Женька посмотрел на маму взглядом, уверенным, что отнюдь не рано и продолжил.

— Родилась Маша, старшая дочь. Через шесть лет он развёлся, и женился снова. Родилась Женя, — мальчик приятно покраснел. — Развёлся семь лет назад, когда полностью ослеп. Тогда же отдал жене «в работу» свой логистический бизнес, на доход которого и живёт.

— А женщина, которая к нему сегодня приходила, это кто?

— Это Люся. Девушка, наверное.

— Девушка, — хмыкнула Вика. — Она явно старше меня.

Женька пожал плечами и принял исходное положение головой к подушке.

Вика понимала, что Женька почти слово в слово повторил рассказ Глеба, и это нравилось ей ещё больше. Её восхищало мужество человека, всю жизнь прожившего в ожидании полной слепоты. Вроде как репетиция смерти. И он в каком-то смысле был готов к этому и смирился с этим, но не озлобился, остался по-прежнему приветливым. Мне всегда казались немного забавными его переживания относительно внешности, в частности седины, но ему, как и всему человечеству, это простительно.

Думаю, дело было, как-то так.

Глава пятая

Застегнув куртку, первым на лестничную клетку вышел Женька, оставив дверь приоткрытой — в прихожей обувалась Вика. Мы уже ждали их.

— Привет, Глеб!

Женьке нравилось, что они с Глебом на «ты», и нравилось это подчёркивать.

— Привет, Бус! — он несколько раз погладил меня по голове.

— Привет, — замучено ответил Глеб, передавая Женьке поводок.

— Здравствуйте, Глеб! Как Вы? — раздался голос Вики, бедром бортанувшей дверь, чтобы закрыть замок на второй оборот. Вика поправила джемпер, и левое плечо, по задумке модельера, оказалось голым.

— Здравствуйте, жить буду….

Вика улыбнулась его грустному оптимизму — от простуды никто не застрахован. Специально пропустив меня и Женьку вперёд, она медленно прошла мимо нашей двери, может, ждала комплимента, или хотя бы шутки о Kenzo, но Глеб только болезненно вежливо улыбнулся.

Мы вышли из подъезда и Женька заметил, что мама стала грустной.

— На работу не хочу идти, — отшутилась Вика, и надела куртку, всё это время проболтавшуюся, в левой руке. — Понедельник — день тяжёлый.

Похоже, с Викой были солидарны и остальные прохожие, ненавидящие понедельники и всю рабочую неделю в целом. У Женьки, наоборот, было прекрасное предвкушающее настроение, и с ним было солидарно погожее весеннее утро и я.

Девушка из соседнего подъезда тянула в детский сад канючащего мальца, лет четырёх-пяти. Здоровый мужик с увесистым пузом курил и трепался с соседом, пока молодой далматин шнырял по детской площадке. Мы переглянулись. Машины, удачно припаркованные и неудачно втиснутые, постепенно разъезжались, и двор приятно пустел.

Я уделил внимание кусту спиреи, набиравшей цвет, и как по прямой линии шёл впереди.

Женька — хороший парень, добрый. И Глеба он любил, и меня. И маму.

Я обернулся и посмотрел на Вику, лениво вильнул хвостом.

А Вика любила Глеба, и это меня не радовало. Как впрочем, и Люся, со своими визитами. Я ненавидел рыжую за то, что как только её тощая нога переступала наш порог, я сразу переставал существовать. Неужели непонятно — у нас с Глебом своя семья, всё налажено, и никого нам не надо!

Мы прошли через двор соседнего дома (так ближе), мимо минимаркета и направились к автобусной остановке.

— Постоишь со мной? — Вика окинула ожидающих автобус знакомящимся взглядом, и скрестила руки на груди.

— Ага.

— Постоишь. Меня как будто нет, — я включил ворчуна.

— Мне кажется, что он меня не любит, — сказала Вика, кивнув на меня. — Всегда так смотрит, будто цапнуть хочет.

— А за что тебя любить?! — искренне удивился я её проницательности.

— Не, мам, Бус всех любит.

— Нет, друг мой, в этот раз она права. Я люблю только Глеба.

— Глеба, конечно, больше всех, он же хозяин, — согласился Женька, что-то сжимая в кармане ветровки, скорее всего, солнцезащитные очки.

Не хозяин — друг. Жаль, не мог им объяснить, да, и не поняли бы всё равно.

— О, автобус! — Вика, как и все направилась к бордюру, но медленно, желая зайти последней, и притормозила, вспомнив, что не поцеловала сына. — До вечера, милый!

— Ага, мам! — ответил Женька, и, не дожидаясь, когда она влезет в автобус, подал мне знак, что пора идти.

На тот день был намечен прогул. Своими планами Женька поделился со мной накануне, когда Глеб попросил меня выгулять. Выгульщик-прогульщик учился с третьего урока, и, зная, что Вика будет на работе до четырёх, решил, что всё к одному, а именно к прогулу. Он уже не мог учиться, потому что на горизонте неизбежно маячили два события — окончание учебного года и День рождения Жени. И они шли, что называется друг за другом с разницей в три дня.

И ещё одно новое чувство охватило Женьку — свобода. Когда они жили с отцом, в школу и обратно его отвозил водитель — сбежать было не реально. Вернее, сам факт побега не мог остаться незамеченным. А тут-то!

Глава шестая

О событиях, изложенных в этой главе, я знаю со слов Глеба и Вики, но поводов им не доверять, даже Вике, у меня особо нет, поэтому считаю, что так и было.

Только отойдя от соседней пятиэтажки, Вика увидела Глеба, беспомощно слоняющегося возле подъезда. Она подумала, что он ждёт Женьку и меня с вечерней прогулки, но тогда было непонятно — если Глебу стало лучше, то почему он не пошёл с нами, а теперь вдруг надумал? И она непроизвольно встревожено ускорила шаг.

— Глеб!

— Наконец-то, пришла! — Глеб кинулся к ней, и понял, что не знает, с чего начать. Как сказать, что мы пропали? Что нас нет с самого утра? Что всё это время он ждал, потом пытался искать, звонил в полицию, но его заверили, что мальчик просто загулялся, и что не стоит переживать, если с ним такая умная собака. Какой бред!

И когда он всё это на неё опрокинул, она стала дышать громко и редко, потом прикрыла рот рукой, чтобы не завыть, и немного справившись, спустила руку на шею.

— Я слышал, как тёрлись подошвы туфель об асфальт, потому что она крутилась, оглядывая местность. Потом переспросила, и мне пришлось повторить, — рассказывал мне Глеб. — Обозвав блюстителей порядка идиотами и кончеными придурками, Вика сняла сумочку с плеча и рванула молнию. Снова зашаркали туфли, но по-другому, и я не сразу понял, что она как цапля, стояла на одной, скорее всего, на правой ноге. Другой, согнутой в колене, она подпирала сумку, в которой зло и торопливо что-то искала. Я собирался помочь — подержать что-нибудь или предложить присесть, как она сама резко пошла к скамейке.

Найдя телефон, она успокоилась и на несколько секунд затихла. Потом вдохнула и выдохнула, словно ей было невыносимо жарко, и наконец, решилась позвонить. Я чувствовал её объяснимую нервозность и страх, но не только за сына, но и за саму себя. Почему-то я решил, что в случившемся она уже обвинила себя, молниеносно выстроив цепочку событий, приведших к этому моменту.

Абонент долго не отвечал, и Вика, скинув сумку на скамейку, рывком встала и вернулась на тротуар, в надежде увидеть вас (то есть, нас, хотя, скорее всего, я её не интересовал — прим. Бус).

Видимо, абонент, как и Вика, тоже не поверил в услышанное, и потребовал повторить.

— Я была на работе! Понимаешь?! На работе! Потому что у нас нет денег! Потому что ты заблокировал все наши карты, и поэтому…! — её голос оборвался резко, из-за напиравшего разъярённого мужского голоса в трубке. — Что ты ещё хочешь знать?! Сделай что-нибудь! Его никто не ищет! — и обвинительный крик перешёл в беспомощный рёв, напугавший Глеба и прохожих.

Глава седьмая

Нас нашли поздним вечером. Как им это удалось, не знаю. Видимо, их так учили, этих людей и собак.

Сначала я услышал лай, короткий, уверенный, даже, радостный, потом мужские голоса. И мой заплывший левый глаз, всё-таки поймал двигающийся высоко по кругу луч света. Женька никак не отреагировал.

Через несколько минут голосов стало больше и вниз на нас уже бил ослепляющий прожектор. Я не видел, как мужчина спустился в колодец, и как осматривал Женьку, но слышал, как он громко крикнул наверх.

— Живой!

Потом он, видимо, стал грузить Женьку на носилки или что-то подобное для подъёма наверх, и зацепил меня, надавив на рёбра, которые зверски болели, и я взвизгнул.

— И ты живой? — радостно удивился спасатель.

Через какое-то время он дал команду и Женьку стали медленно поднимать.

Я знал, что Глеб где-то рядом и ждал, когда услышу его.

— Бус!

Наконец-то настал мой черёд! Конечно, он не услышал моего тихого ответа, и снова позвал.

— Бус! Я сейчас приду! Слышишь?!

Спуститься Глебу, разумеется, не позволили и меня грузил Женькин спаситель.

— Потерпи, Бус, потерпи. Всё будет хорошо.

В тот момент я сильно сожалел, что не умею разговаривать как люди, а сказать хотел многое. Хотя, выразить безмерное счастье, которое я испытывал, всё равно бы не получилось. И моё приветствие, в итоге, получилось жалобным.

Меня подняли наверх. Было много суеты, голосов, света от фар и фонарей, но я терпел и как не хотел, но всё-таки не закрыл тот самый заплывший левый глаз, потому что Глеб просил не делать этого.

— Бусянда, только не сдавайся!

— Бусянда, — только Глеб меня так называл. Не верилось, что он рядом, а грязный и вонючий колодец, в который мы с Женькою умудрились свалиться, остался в прошлом.

По дороге в ветклинику, Глеб успокаивал, уверяя, что я поправлюсь, и всё будет как прежде, но я знал, что уже поздно. И знал, что врач предложит ему облегчить мои страдания. И ещё я знал, что Глеб никогда не согласится на это. И был за это благодарен.

Потом была операция и четыре дня уколов и капельниц. Иногда было больно, иногда совсем ничего не чувствовал, и это меня пугало. Лучше мне не становилось, а умирать я не хотел. Перевозить меня не рекомендовалось, поэтому Глеб приезжал утром и уезжал вечером. Мы были вместе, как всегда.

Глава восьмая

Отворилась дверь, и свет подъездной лампочки, протянулся в прихожую. Вошёл Глеб, медленно, будто вползал, и сел на пуфик, снял и швырнул шляпу и очки куда-то в темноту. Закрыв дверь, он просидел так, не включая свет, минут десять, тихо и неподвижно.

Ему было тяжело. События последних пяти дней перемешивались с воспоминаниями, и давили больно и безжалостно.

Я помню, как меня впервые дали ему подержать. Тогда меня поразило, что он не обрадовался, то есть не улыбнулся мне, как делали другие люди, а как-то насторожено, боязливо погладил пару раз по голове, сказал, что я увесистый шалопай и отдал обратно. Потом спросил, почему меня так назвали. Тренер Николай Андреевич признался, что кличку он, что называется, стащил у своих знакомых, вернее у их собаки, и что она означает, он не знал. И мне и Глебу кличка нравилась — короткая и редкая.

Несколько месяцев со мной возилась волонтёр. Её звали Лиза. Она очень хорошая, и мне было жаль уезжать от неё, но меня ждали тренировки — в зале и на улице, а потом Глеб.

В эту квартиру мы переехали вместе, хотя ремонт Глеб сделал задолго до знакомства со мной. Хотел быть уверенным, что всё так, как ему нравится — красиво, удобно и практично. Он догадывался, что жена не смирится с его новым состоянием, расставание неизбежно, поэтому и приготовил это убежище.

Глеб ещё много чего сделал про запас. Даже знакомство с Люсей не было случайным. Сначала вроде как по делу (он рано начал седеть, и это его не устраивало), а потом уже она начала вести себя как хозяйка. Были ещё Ира и Жанна, но с ними отношения оказались не продолжительными, а вот Люся задержалась надолго.

Люся, Люся, удавлюся! Не люблю её. Хитрая и худая.

Из старых знакомых у Глеба есть портной, который несколько лет шьёт ему костюмы по одним по выверенным меркам и лекалам — Глеб уверен, что в них выглядит достойно.

— Девять лет. Девять лет! А как теперь? — вдруг проговорил Глеб.

— Терпение, мой друг, терпение, — ответил бы я. Как и девять лет назад, мне было понятно, что я единственный, кто мог помочь Глебу, и кого он не раздражал, потому что был готов к проблемам, свалившимся на него, больше чем он сам, не говоря уже об окружающих.

Но тут в дверь позвонили.

— Ну, кто там ещё? — подумал я. Видимо и Глеб так подумал, потому что нехотя и медленно встал, крутанул защёлку, открыл дверь, но забыл включить свет.

— Глеб, у Вас всё хорошо? — раздался, после некоторой паузы, встревоженный голос Вики.

— Прямо, отлично! — сказал бы я.

— Да, наверное…. Как Женя? — туманно ответил Глеб.

— Просто, у Вас темно, поэтому я и….

— А…, извините, — Глеб безжизненно щёлкнул выключателем, который находился рядом с дверью. — Мне всё равно.

Вика нервно улыбнулась, желая скрыть неловкость.

— Женя пришёл в себя, всё более ли менее нормально….

— Слава Богу, — спокойно обрадовался Глеб.

— Да, кому-то повезло больше, — позавидовал я.

— Но у него сотрясение мозга, закрытый перелом правой руки, трещины в двух рёбрах, и ушибы, порезы….

— Бедняга…!

— Правда, врачи уверяют, что состояние стабильное и скоро всё нормализуется.

— Конечно, он же боец.

Вика радостно улыбнулась, и, помолчав немного, начала грустно и нерешительно.

— Женя спрашивал про Буса. Я сказала, что он в клинике, — и вопросительно посмотрела на Глеба.

— Правильно, так лучше.

— А…? — она замолчала, неуверенно помотав головой.

— Скажи ей, Глеб. Пусть порадуется.

— Мы похоронили его сегодня.

Вика ужаснулась, прикрыв рот рукой.

— Как жаль…, Господи….

Глеб молчал.

— Мне безумно жаль. Глеб, это ужасно.

— Да…, — он закивал в знак благодарности за сочувствие.

— Хотела сказать, безумно рада? Теперь никто не помешает протаптывать тропу к Глебу. Засобиралась, иди-иди, — съязвил я, жаль, что меня никто не слышал.

— Женьке привет. Мы обязательно…, я… я его навещу, когда будет можно.

— Конечно, он будет счастлив! — сверкнули заячьи зубы.

И она радостная поспешила вниз, а Глеб, постоял немного и медленно, закрыв дверь, непонятно зачем, опять выключил свет и сел на пуфик.

Он просидел ещё минут десять, тяжело вздыхая, и зовя меня, не зная, что всё это время я стоял рядом.

Не вставая, Глеб щёлкнул выключателем, и, открыв глаза, чётко и ясно увидел перед собой меня. Это кажется невозможным, но это так.

— Бус? — мелькнуло в его растерянно-подозрительных глазах и по всему телу пробежало стремительное оцепенение.

— Да, Глеб, это я.

Я стоял и смотрел, как истукан, как музейное чучело, и Глеб выглядел так же. И поразительно было, что он смотрел на меня и видел меня! И непонятно было, что его удивляло больше, но вариант помешательства он принял сразу. До того, как Глеб снова нащупал выключатель, и стало темно, он слабо помотал головой, можно сказать, подёргал, а глаза ненормально заблестели и кривая сомневающаяся усмешка, проступила на его лице.

— Не верит, — подумал я, — это понятно. Он привык ощущать, а тут вдруг….

Я терпеливо ждал, когда включится свет, и он посмотрит на меня как-то вымучено радостно и скажет.

— Бусянда….

Но снова раздались два быстрых щелчка.

Глава девятая

Иванов Дмитрий Георгиевич, муж Вики, всё-то время, которое Женька был без сознания, много кричал, обвинял, выяснял, изобличал. Безусловным лидером по негативу была Вика. Вторым — Глеб и я, а бронза досталась городскому водоканалу, владельцу колодца — организации светил внушительный иск.

Конечно, уже было написано заявление в прокуратуру, оповещены местные и краевые СМИ, и сам глава города справлялся о здоровье сына Дмитрия Георгиевича.

Дмитрий принадлежал к категории везунчиков, хотя таковым себя не считал, будучи уверенным, что всего добился сам. С этим трудно не согласиться — школа с золотой медалью, два высших образования, стремительное продвижение по карьерной лестнице, членство в правильной партии — всё правильно.

С чем ему действительно повезло, так это с внешностью. Если бы не его категоричное отношение к мужчинам артистических профессий, включая моделей, которых он считал «дезориентированными», то Дима вполне мог дефилировать по подиуму. Высокий, сложенный на «отлично», большеглазый шатен. Но улыбался он хитро.

Привлекательная внешность, безусловно, помогала в работе и личной жизни, но ужасно вредила жизни семейной. Скандалы на почве ревности в семье Ивановых были таким же частым явлением, как и их фамилия на территории Российской Федерации.

Уход Вики нанёс серьёзнейший удар по его, немного завышенному, саморейтингу, к тому же на носу была предвыборная кампания. И несчастье, случившееся с сыном, Дима намеревался использовать на полную катушку. Лучшая палата, лучшие специалисты, круглосуточное наблюдение — всё для сына, для любимой жены.

Состояние Женьки стабилизировалось, и как только врач разрешил посещения, Вика позвонила Глебу, и попросила приехать в больницу.

В сопровождении медсестры, Глеб, как всегда в очках, костюме, и накинутом на плечи халате, и я, невидимый для окружающих, шли по коридору в поисках Женькиной палаты. Конечно, «поиски» — это я немного перегнул — палату сына влиятельного человека знали все.

Меня беспокоило (как оказалось напрасно) новое состояние Глеба, вернее, то, как могли бы отреагировать на него окружающие, в частности Вика и Женька. Они, наверняка, считали, что Глеб раздавлен потерей, а он наоборот был особенно уверен и счастлив. Вполне возможно, увидев его таким, они бы решили, что он немного тронулся, а мне этого не хотелось. Но всё обошлось.

— Добрый день!

— Добрый день! — поддержала Вика бодрый дух Глеба, и тут же из соседней комнаты раздался голос Женьки.

— Глеб!

— О, привет! — Глеб заглянул в комнату и уверенно, без посторонней помощи (я же рядом), подошёл к кровати.

На лице Женьки красовалась светлеющая и постепенно спадающая гематома размером с его кулачок. Он был в кровати, в положении полусидя, накрытый простынёй.

— Здравствуйте, — недовольно промычал Дима, встал со стула, и, взяв его за спинку, переставил к тумбочке. Деловито сунул руки в карманы брюк.

— Здравствуйте! Извините, я думал, что Женя один. Я подожду…, — и Глеб протянул руку.

— О-у, — тихо сказал Дима, видимо, считавший, что незрячие мужчины здороваются иначе, а может, просто не хотел ставить Глеба в неловкое положение. Последовало рукопожатие.

— Да, нет, мы с папой уже всё обсудили, — и Женька немного приподнявшись на кровати, приготовился протянуть левую руку (правую украшал гипс), и как только Глеб протянул свою, радостно её пожал. — Привет!

— Привет, боец!

Женька смущённо засмеялся. Дима вежливо улыбнулся.

— Ладно, сын, до вечера, — и наклонившись и можно сказать, поцеловав его в голову, подставил руку: «Дай, пять!».

Нетрудно догадаться, о чём шёл разговор в соседней комнате, которую Вика называла кухней, когда Дима попрощался с нами. Конечно, мне было чрезвычайно любопытно, но ходить, куда заблагорассудится, я не мог — я там, где Глеб. Так, и должно быть.

— Может, чаю? — через несколько минут к нам заглянула Вика.

— Нет, спасибо! — отказался Глеб, сидевший на стуле, на том же месте, на котором сидел Дима.

— Ма! — Женя многозначительно посмотрел на Вику.

— Не бузи, красавчик. Если что, зовите, — и, улыбаясь, она исчезла за дверью.

Теперь мне точно известно, что именно в тот момент, когда нахамившая мужу госпожа Иванова, оттого радостная вдвойне, заглянула к нам, наполовину прикрываясь дверью, Глеб впервые заметил, что в присутствии Вики мне неспокойно. На самом деле, всё до безобразия обидно — я по привычке не хотел пропускать Вику, используя свой приём с негостеприимной собакой. Подумал, увидит такого серьёзного меня, и наконец-то поймёт, что она лишняя. Но видел-то меня Глеб, а не она!

И когда Вика ушла, я, вполне довольный собой, лёг между Глебом и дверью, положив голову на вытянутые передние лапы, ещё не подозревая, что произошло.

— Глеб, — позвал его Женька.

— Да, — резко отозвался застывший Глеб и повернулся к нему.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал Женька, и его голос тут же ослаб. — Глеб, это я виноват в смерти Буса.

— Нет, Женя. Просто колодец был открыт…, — Глеб снял очки.

— Нет, это я! Понимаешь, я играл в тебя?!

— В меня?! Это как?

Когда-то меня удивляла особенность людей, переспрашивать вопрос, его же и задавая. Если ты расслышал, зачем переспрашивать? Потом я понял, человек не может не переспрашивать — ему необходимо время на осмысление, на ответ.

— Просто я иногда, когда мы гуляли с Бусом, даже когда и ты был, я притворялся слепым.

Глеб удивлённо поморгал и попытался что-то сказать.

— Я надевал очки, закрывал глаза и брал Буса за поводок, притворяясь, что ничего не вижу. Иногда налетал на машины, людей, скамейки, там…. Извинялся, — он улыбнулся. — Это было прикольно. Мне так казалось, — он замолчал. — И в этот раз, я тоже играл в тебя. Поэтому я и не помню, то есть, я вообще не видел, как мы свалились. Я только почувствовал, что лечу, открыл глаза, темно….

Глеб, молча, смотрел в пространство, между кроватью и дверью.

— Да, Глеб, так и было, — подтвердил я, глядя в его такие добрые глаза.

— Я виноват, — Женька уткнул подбородок в торчащие ключицы, и, тихонько шмыгнув носом, отвернулся, пряча слёзы.

— В любом случае, Бус должен был просигналить тебе об опасности….

Я встал и подошёл к Глебу.

— Просигналил…, но я не понял. Получается, я упал, и его за собой потащил.

— Ой, Женька…, — наши взгляды снова встретились, и рука Глеба дёрнулась, чтобы погладить меня по голове, которую я с удовольствием положил ему на колени, но в последний момент остановилась.

— Из-за меня Бус умер. Я виноват, — бедный мальчик уже не мог скрыть, что плачет, и Глеб попытался его успокоить.

— Женя, послушай, ты не виноват, хотя бы потому, что ты этого не хотел. Не хотел, ведь? — сказал Глеб мягко и успокаивающе.

— Нет! Конечно, нет!

— Значит, это несчастный случай. Так бывает.

Женя примирительно покивал.

— Как ты теперь без Буса?

— Ничего, справляемся, — Глеб подмигнул мне. — Он рядом.

И без того большие Женькины глаза удивлённо расширились.

— Я чувствую, что он здесь, понимаешь? Собаки самые верные. Они всегда рядом.

— Я буду тебе помогать, — утвердительно покивал Женя.

— Как это? Завтраки готовить? — прикольнулся Глеб.

— Нет, — Женька засмеялся, обнажив свои «заячьи» зубки, — будем ходить гулять вместе.

— Не проблема!

— Глеб, почему Женя не пришла? — вдруг вспомнил Женька.

— Она простыла.

— Сильно?

— Да, нет, ничего серьёзного.

— Блин, я даже позвонить ей не могу — мой телефон разбился же, и папа сказал, что новый купит, когда я выздоровлю, потому что врачи так сказали. И мама свой не даёт.

— Правильно.

— Ничего не правильно!

— Тише, тише.

— Может, так и лучше, — начал после паузы Женька, и грустно покривлялся, — не увидит этого красавчика!

— Ну, шрамы только украшают мужчину.

— А фингалы?

— О! Фингалы — мечта любого пацана! — воскликнул Глеб, и немного ерзанул на стуле. — Думаешь, она тебя разлюбит?

— Не знаю, — засомневался воодушевлённый красавчик.

— Вот, её об этом и спросишь.

Женька просиял улыбкой и кивнул.

Глава десятая

Вечером у Глеба со мной был серьёзный мужской монолог. Начав издалека, он немного попетлял, пристально наблюдая за моей отсутствующей реакцией — я в этом деле профи. Каменная морда — моё второе имя.

Он смотрел на меня каким-то удивлённо-весёлым взглядом. Поразительно, его невидящие глаза вдруг заблестели, я бы сказал, засияли, и весь он сам стал несколько другим — интонации, движения. Улыбка приобрела несколько придурковатую привычку, появляться не к месту. В общем, он стал похож на Женьку.

— Ты не поверишь, я каким-то странным образом знал, что ей нравлюсь. Нет, конечно, в какие-то моменты думал, что это всего лишь мои желания, некий приятный самообман, — и он с благодарностью посмотрел на меня. — Честно сказать, я считал, что с Люсей мы отметим какую-нибудь цитрусовую свадьбу, наверняка, для таких, как мы, что-нибудь уже придумали.

Он ни разу не назвал её имени, но мы оба прекрасно понимали, что этого и не надо. И её, собственно, тоже. Вика, Вика, удавика!

Как такое могло случиться?! Вроде умный пёс, но лопухнулся-то по полной! Как я мог забыть, что Глеб меня видит?!

— Понимаешь, ты — солдат. Верный, сильный, надёжный, но я слабее. Иногда, я думаю, а не бросить ли всё это? Зачем мне весь этот красивый мир, если я его не вижу? Я скучаю. Невыносимо скучаю. И как бы я не старался и не отрабатывал движения или тот или иной маршрут, я не могу вести себя как раньше. Нет свободы. Нет ничего нового, и, по сути, нет будущего. Действительно, в каком-то смысле его нет.

Время от времени на Глеба нападало фатальное настроение. Я его понимал, вернее, жалел, но в тоже время, немного обижался. Ведь я рядом, и так как я, его любить никто не сможет, а ему всегда хотелось большего. И в тот вечер я понял, чего ему не хватало — человеческой любви.

Глава одиннадцатая

Следующий день (среда), так же как понедельник и пятница, был у нас трудовым.

— Работа, включая сборы и дорогу в офис, не дают мне раскиснуть. Хотя многие из моих сотрудников улыбаются неискренно (не беда, я тоже так делал, да и не вижу всё равно) и искренне недоумевают, зачем я прихожу, считая, что от скуки, а я бы сказал, от тоски. Мне нравится ощущать себя частью команды, кроме того, я всё ещё главный.

Конечно, в офисе ко мне не возвращается зрение, но там всегда что-то происходит. Заказы, конфликты, форс-мажоры, телефонные звонки, шелест бумаг, скрип кресел, степлер, кулер, кондиционер…. Я уже не говорю о кофе, духах, запахе табака — всё внезапно и интересно.

Как всегда, перед самым нашим уходом, пришла Нинель Юрьевна — наша уборщица и кормилица. Люблю её. Она оставляет нам чистый, свежий дом и холодильник забитый кастрюльками и контейнерами с полуфабрикатами собственного приготовления.

Нинель Юрьевна старше Глеба на пятнадцать лет. Такая, очень старшая сестра. Несколько лет назад она попала в автокатастрофу и после стала немного приволакивать ногу и слегка оглохла, поэтому использовала слуховой аппарат. Маленькая, коренастая, но с громким от природы голосом. Особенно громкими получались у неё разговоры по телефону. И она любила повторять одно и тоже на разные лады. Поэтому, мы и работали с ней в одни и те же дни.

Глеб как-то пошутил (не при Нинель Юрьевне, конечно), что, мол, встретились однажды слепой (Глеб), глухой (Нинель Юрьевна) и немой (я), и затеяли спор. Ну, как в анекдоте.

Нинель Юрьевна всегда восхищалась моим умом. Смеялась, говоря, что ей бы мою память, потому что бывало, выйдет из кухни, дойдёт до середины прихожей, встанет и вспоминает, зачем и куда шла.

Она тяжело переживала, случившееся со мной, и стала ещё заботливее относительно Глеба. Вроде бы и делала тоже самое, а всё-таки как-то не так. Женьку она жалела, но была уверенна, что виноват он, потому что я, как было сказано ранее, был чрезвычайно умён и с поражающей её памятью, а значит, такого допустить не мог.

Глеб особенно спешил. Со вчерашнего дня он пребывал в состоянии ожидания счастья, и скрыть это он не мог. Нинель Юрьевна заметила эту перемену, и, как мне показалось, немного расстроилась — может, обиделась, что Глеб слишком рано без меня стал радостным.

Теперь мы ходили по-другому и нам было легче. Глеб видел меня, и шёл следом, и если я останавливался, он тоже останавливался, зондируя препятствие белой тростью. Люди, как правило, сами расступались перед Глебом, но для нас было непривычно ходить без поводка или шлейки — несколько раз Глеб вдруг, испугавшись, начинал шарить рукой, словно пытался поймать поводок, и быстро успокаивался, увидев меня.

Илва, жена Глеба, предлагала машину (транспорта в компании хватало) и водителя, Сергея, но Глеб отказался. Илва решила, что ему необходимо время, привыкнуть, и не настаивала.

Наш маршрут был выверенным и коротким — Глеб специально купил квартиру недалеко от офиса. Времени как раз хватало, чтобы прогуляться, но не устать. Светофор со звуковым сигналом, широкие тротуары и дорожных сюрпризов практически нет, разве что, человек вывернет вдруг из-за поворота и наткнётся на Глеба. И учитывая его новое состояние, мне надо было быть ещё внимательнее, чтобы не потерять этого рассеянного мечтателя.

— Зачем, скажи мне, ради Господа, надо было хоронить его у нас? — Илва говорила с ненужными остановками в середине слов, как говорят все латыши и латышки.

Глеб не ответил, но сделал губами «пппрррттт» и спросил.

— Что в работе? Крупные заказы есть?

— Да.

У Илвы были светлые, коротко стриженые, почти как у Глеба, волосы. И эта стрижка как бы говорила: «Я ничего не скрываю»: не удивительно белую кожу и несколько небольших родинок на тонкой длинной шее, не очень светлых, я бы сказал прозрачных голубых глаз. Если через синее стёкло посмотреть на солнце, то могло получиться что-то подобное. А сама Илва скорее была похожа на сосульку — длинная, тонкая, завораживающая. Она была очень сдержанна, и все её, так сказать, срывы, не более чем напоминание: «Я бизнес-леди, а не бизнесмен».

Они бы в кабинете вдвоём, не считая меня. Изначально это был кабинет Глеба, но потом сюда переселилась и Илва. Глеб объяснял это всё тем же комфортом.

Так как офис транспортной компании «ТИП-ТОП» располагался в мансардном этаже старого, но хорошо отреставрированного, трёхэтажного здания, у Глеба было, по-моему, лучшее место. Особенно шикарным было огромное полукруглое окно с длинным широким подоконником, на котором я спал. Илве это всегда не нравилось, и, пользуясь моим отсутствием, она поспешила поставить туда какие-то уродливые статуэтки. Но я намекнул Глебу, и он как бы невзначай, оказался возле окна и, обнаружив там этот странный декор, потребовал, чтобы Илва его убрала. И я снова лёг на своё законное место.

Илва же села в кресло, отвернувшись от Глеба, но даже со спины было заметно, что ей есть что сказать. Она была требовательна, упряма, одним словом, классическая зануда. По крайней мере, так считал Глеб. И когда ему хотелось её позлить, он начинал говорить как она, с растяжкой. И я ждал, когда же это произойдёт, потому что мне это всегда нравилось. И вот….

— Глеб, — повернулась Илва, — может, всё-таки есть возможность перенести могилу в другое место?

— Илва, — включился Глеб, — может, перенесём этот разговор на следующее десятилетие?

— Ты не выносим! Ты просто упрямый идиот! Тебе эта собака дороже, чем родная дочь! — она говорила, как бы тыкая Глебу в лицо указательным пальцем, прекрасно зная, что он всё равно этого не видит, а её лицо при этом было мегеристно-отвратительным.

Вообще, Илва не плохая. Она много работает, беспокоится о Глебе, он ей доверяет, а это много значит. Я вижу, что она его немного ревнует. И это несмотря на Игоря, которого она называет «Игар».

Бесновалась Илва не из-за меня и моей могилы, а из-за дочери. Уже в первом классе у неё стало ухудшаться зрение. Илва забила тревогу, стала водить Женю от одного офтальмолога к другому. Глебу эта новость далась ещё труднее — его «кармические хвосты».

Мнения специалистов разделились: одни категорически не рекомендовали напрягать зрение, то есть, свести чтение и просмотр телевизора к минимуму, а побольше слушать — музыку, аудиокниги. Другие наоборот — ни в коем случае не уменьшать нагрузку, считая это некой тренировкой для глаз, которая поможет оттянуть или вовсе предотвратить незрячесть. И тут разделились мнения родителей: Илва полностью согласилась с товарищами из первой группы, Глебу был ближе второй вариант.

Надо сказать, что до поры до времени, Илва вообще ничего не знала о его болезни — Глеб тактично об этом умолчал. Подумаешь, человек носит очки. Он и первой жене ничего не говорил, но у старшей дочери таких проблем и не обнаружилось. И Глеб надеялся, что и Жени это не коснётся.

Видимо, Илва решила, что малейшее волнение, может отрицательно повлиять на зрение, наверное, ещё и потому, что Женя много плакала из-за меня, а слёзы как, известно, выделяются из глаз. Немного косноязычно, но мне простительно.

Равнодушный и сонный как бассет-хаунд, Глеб, помня, как выглядит Илва в моменты ссор, по-моему, даже радовался тому, что уже не видел её. И как только за ней закрылась, почти захлопнулась, дверь, Глеб улыбнулся и, откинувшись в кресле, придал голове «кривое» положение, как-то по диагонали, и лицо его снова сделалось глупым и мечтательным.

Глава двенадцатая

— Тебе понравится! Потому что если не понравится….

Вова, в невзрачном свитере и джинсах, вечно сползающих с поясницы куда пониже, радостно поворачивал безволосую голову в сторону Глеба, и обратно. Его длинные и по-мужски красивые пальцы, в мелких царапинах и пятнах сольвентных чернил, нетерпеливо развязывали тонкую верёвку. Покончив с ней, он победно вытянул её и застиранную полосатую тряпку, приподняв одной рукой что-то небольшое, плоское, но достаточно тяжёлое, лежащее на кухонной стойке.

— Принимай работу! — он отошёл в сторону и пока сматывал верёвку, предвкушая радостные возгласы и слова благодарности, Глеб встал на его место и нащупал руками тот самый плоский тяжёлый предмет. Поводив пальцами по разной длины и глубины бороздкам, создающим некое изображение, слова и даты, Глеб опустил глаза и глубоко, но почти беззвучно вздохнул.

— Не надо было….

Он посмотрел на меня, удивлённо крутившего головой, после чего я вышел в центр гостиной и лёг ближе к балкону, вытянув задние лапы.

— Что не понравилось? — разочарованно удивился Вова. — Хочешь, давай другую фотку? Переделаем, не проблема!

— Да, нет, Вов, фотография отличная, я уверен, просто не нужен Бусу памятник, — Глеб тоже перешёл в гостиную и сел в кресло.

— Ну, блин…. Я думал….

— Друже, спасибо огромное, но пойми, там Женя. Она и так нарыдалась, пока мы… его хоронили, — Глеб снова посмотрел на меня, но я решил продемонстрировать равнодушие, и притворился засыпающим. — Посадили цветы. Получилась просто клумба, а так что будет? Кладбище на одну могилку? Илва и так меня пилит, что я ребёнка заставил всё это пережить.

— Понятно, да, — Вова с видом неуместно-подсуетившегося человека опустился на наш шикарный угловой диван, закрепил конец верёвки в мотке.

— Вот, а где мне было его хоронить? В лесу? Я решил, что лучше будет дома, в саду, в котором он часто бывал. Где и я бываю.

— Верно, конечно. Всё верно, — Вова бодро встал. — Не парься, старичок, в хозяйстве всё пригодится. Пусть пока, как образец, постоит, а потом переделаем и втульнём кому-нибудь.

— Так, ты у себя делал?

— Ну, а где? Конечно! Купил заготовки и…, — он пожужжал, водя в воздухе рукой, зажав указательным и большим пальцами воображаемую иглу — изображал лазерную гравировку по граниту. — Ладно, давай второй презент. Этот тебе точно понравится, потому что если не понравится….

Вова направился в прихожую и вернулся с длинным бумажным пакетом, с изображением брызг салюта.

— Виски? — уверенно спросил Глеб, когда донышко бутылки звякнуло о стеклянную поверхность журнального столика.

— Виски, виски, вискарёк! Ёк-макарёк! — и Вова, счастливый, что наконец-то угодил, перешёл на кухню. — Есть что у тебя? — он открыл холодильник.

— Да, тащи всё!

— Было бы сказано! — Вова выгреб из холодильника всё, что, по его мнению, могло сгодиться на закуску, и, обхватив этот ворох еды обеими руками, водрузил на столик, потеснив виски.

— Стаканы, нож, доску, — напомнил Глеб.

— Ай, момент!

— Как дела в рекламе? — поинтересовался Глеб, подставив ладонь, на которой Вова тут же соорудил незамысловатый бутерброд из колбасы и сыра.

— Хлеб?

Глеб отрицательно скривился, показав надкусанный кусочек.

— Рекламируем потихонечку. Вот, сейчас сменился собственник на сети заправок, так что работа есть — вывески, режимники, уголочки. Опять-таки выборы, мои любимые в окошко стучатся.

— Опять? Кого на этот раз?

— Депутатов Законодательного собрания нашего с тобой родного края.

— За край надо вискарнуть, — предложил Глеб.

— Поддерживаю!

Они выпивали и трепались. Я привык к этому. Пили редко и крепко, но никогда не ругались и не оскорбляли друг друга.

Неотъемлемой темой этих встреч, была тема предпринимательства. Они ругали чиновников и удивлялись абсурдности правительственных новшеств и реформ.

Вова считал, что с точки зрения правительства предприниматели — враги, только так он мог объяснить тот факт, что как только гражданин Российской Федерации, регистрируется в качестве ИП, против него сразу ополчается гигантская и безжалостная машина под названием «ГОСУДАРСТВО». Глеб определял это чуть мягче — эксплуататоры.

Однажды они договорились и выбрали одно слабо литературное определение. С тех пор, тост «За… слабо литературное определение» занял почётное место между «За встречу» и «За мадам». Правда, в этот раз, они начали с «тоста» за меня.

— Спасибо, мужики!

У Вовы был план возмездия. Он считал, что если все предприниматели в один прекрасный день закроют свои «конторки» — от мастерской по ремонту обуви и до шиномонтажки, включая, естественно, продуктовые рынки и супермаркеты, парикмахерские, такси и т. д. и т.п., то наступит коллапс. И вот тогда-то все и влипнут! Эта идея бродила в его блестящей, а иногда бликующей на солнце, голове, последние лет пять, и глаза мстительно сверкали и губы мстительно и торжествующе поджимались, когда он агитировал нерешительных предпринимателей в ряды восставших.

Вообще, Вова ещё тот оригинал. Последнее его ноу-хау — изготовление гробиков для домашних животных — от хомячков до огромных собак. Собственно, отсюда и выросло моё надгробие. Кстати, довольно симпатичное, но всё-таки лишнее.

Несколько лет Вова возглавлял Союз предпринимателей города, а потом переложил этот «головняк» на Глеба. Это произошло где-то за полгода до того, когда мы стали жить здесь, и у Вовы случилась беда.

— По-другому не скажешь. Страшное дело. Какие-то скоты залили в вентиляцию цеха двадцать литров бензина и подожгли. Всё оборудование и материалы сгорели, — Глеб рассказывал и его немного трясло. — По тем временам двенадцать миллионов, да, и по сегодняшним, более чем. Бедный Вова…. После всех объяснений и протоколов он ушёл в запой, а когда вышел, — Глеб засмеялся, — говорит, «в зеркало глянул, а на башке седой пучок и борода как у Будулая». Вова, блин, оптимист. Я бы после такого повесился.

Я усмехнулся.

— Если ты не повесился после того, как ослеп, значит, и тут бы справился.

Но Вова не унывал. По-прежнему мотался на тренинги и семинары и Глеба иногда вытаскивал. Отстроил дачу, да так, что стал сдавать для отдыха и торжеств. Да, Вова умел и любил делать деньги.

Они всегда много смеялись, особенно вспоминая школьные истории — учились в одном классе и враждовали. Вернее, не взаимопонимали, как говорил, Вова. Он дразнил Глеба очкастый-ушастый. Глеб его не дразнил — презирал молча, чем ещё больше разжигал личную неприязнь.

Поняли они друг друга случайно. Хотя, есть ли случайности в жизни?

Однажды, они оказались на море, что называется, по соседству — каждый со своей компанией. Из-за чего Вова психанул и побрёл в размашку по манящей лунной дорожке, он так и не вспомнил, и нарочно или нет, но он стал тонуть, а на берегу дискотека! И если бы не Глеб, утонул бы Вова под звуки «поп», не дожив до своего двадцатилетия. С тех пор, задружились и Вова стал называть Глеба Потапов-Глебчинский или просто Глебчинский. Сам же Вова не любил когда его называли Володей и Вовочкой, поэтому был просто Вовой, Рыжим и Вовентием.

Далее по программе обязательный литературный антракт — Глеб читал стихи, кои любил и знал миллионное множество (я сам придумал это выражение, специально для Глеба), а Вова, напитавшись великой русской поэзией, выражал свою искреннюю восторженность нелитературным языком.

Ну, а от стихов, до песен, рукой подать! Вова приносил Глебу гитару, и Глеб сначала проверял «подругу» на профпригодность подтягиванием струн и сдуванием пылинок, и они начинали. Начинали, как правило, с романсов, а заканчивали песнями с элементами всё того нелитературного языка. Вова в этом большой знаток, и что называется, гурман, кроме того, не скажу, что он сочинял песни, но весьма удачно рифмовал. Это был старый лысый матерщинник.

Конечно, не обходилось без женщин. Вернее, без разговоров о них. Вова, как человек семейный, обожал чувствовать себя свободным, поэтому всё время куда-то ездил, с кем-то тусовался и развлекался. В это время дома его ждали — дочь, сын и жена (в последнее время) в глубоко беременном положении.

Мне, кстати сказать, вообще непонятна зависимость от женщин. Они капризны, обидчивы и требовательны. Я знал, что женщины нужны для продолжения рода. Вот Глеб, женился — появился ребёнок — развёлся. Так же и у собак, нужны щенки — будет случка. Но у собак-поводырей нет детей, таков Кодекс.

Глеб иногда говорил, что завидует мне.

— Хорошо, тебе, кастратик — живёшь и не мучаешься.

Но я так и не понял, почему он мучился — дети есть, он свободен и кто такой кастратик? Пока я был в центре, мне нравилась Герда. Такая же, как я, лабрадор. Красивая, умная, весёлая. Но мы просто дружили, у нас так принято. И ещё мне немного нравилась Венера.

А мои мужики, по окончании культурной программы, обессилив от алкоголя и смеха, засыпали на местах.

Утром Глеб обращался ко мне.

— Бусик….

Это означало, что надо принести бутылочку воды — в кухне на подоконнике их всегда было несколько. Я приносил, и Глеб за один-два подхода опустошал её до дна, и, как правило, с искренним удивлением обнаруживал, что Вова ночью перекочевал в спальню, в то время как Глеб, спал на диване. Глеб не злился, а спокойно говорил.

— Чувствуйте себя как дома….

Но это было ещё впереди, а пока в дверь позвонили.

— Глебчинский, я открою, — уверил поддатый Вова и направился в прихожую, я поплёлся следом. Привычка.

Это был Дима.

— Добрый вечер…! — немного стушевавшись, но скорее, удивившись, начал Дима, как всегда элегантный и напористый. — Глеб дома?

— Я за него, — прикололся Вова.

— Его нет? — не понял шутки Дима, смотря серьёзно и по-бычьи неотступно.

— Как Вас представить, молодой человек?

— Сосед.

— А, сосед! Проходи, — и Вова добавил смачное словечко, по его мнению, выражающее радость и гостеприимство.

— Вечер добрый, я хотел с Вами поговорить, но видимо, немного не вовремя, — Дима быстро оценил ситуацию на журнальном столике.

— О! Дмитрий Иванович…! — узнал Глеб его голос, и как мне показалось, узнал мгновенно, хотя сначала изображал обратное. И, опять-таки, как мне показалось, даже немного испуганно, но это лишь от его внезапного появления, изобразил глупую и слегка издевающуюся физиономию.

— Нет, Дмитрий Георгиевич. Иванов.

— Простите, Дмитрий Георгиевич Иванов, когда я немного выпимши и когда мне немного пофиг, я немного путаю слова, пароли….

— Пароли, пароли, пароли…, — пропел Вова на слабом французском, стоя напротив Глеба широко расставив ноги и крепко по-армейски скрестив руки на груди.

— Я имел в виду, другие пароли. Коды, шифры, понимаешь? — Глеб продолжал диалог с Вовой, якобы забыв о госте.

— Короче, так, — резко обратил на себя внимание Дима, слегка повысив голос, и многозначительно посмотрел на Вову, который тут же сообразил, что ему можно и не присутствовать при этом разговоре. Однако, уши оставив здесь.

— Короче так, Глеб, — повторил Дима, особый акцент, сделав на имени, и сел в Вовино кресло. — Держись подальше от моей семьи. Понял? Узнаю, что трёшься возле Вики — пришибу. Они здесь временно, понял, пока Женька не успокоится. Это собственно он так захотел. Короче, ты понял.

— Понял, — неприлично спокойно ответил Глеб.

Дима кивнул, и поспешил в прихожую, деловито засунув руки в карманы.

Только хлопнула входная дверь, как с кухни высунулась лысая голова.

— Вика? — весело поинтересовался Вова и, вынув из пачки сигарету, закурил и приготовился слушать.

— Его жена, — равнодушно пояснил Глеб, и снова взял гитару, закинув ногу на ногу.

— И твоя…, — круглые Вовины глаза возбуждённо сверкнули.

— Мать Жени, а Женя это мальчик, который вместе с Бусом в колодец упал.

— А…, понятно, — на мгновение взгрустнул Вова. — Так у тебя, что с ней?

— Общая лестничная клетка.

— Очень интимно!

Снова раздался звонок в дверь.

Глеб недовольно вздохнул, а Вова почти подпрыгнул и понёсся в прихожую.

— Это она, да? — Вова предвкушал развязку, только что придуманной им дешёвой любовной истории.

Я был уверен, что это не Вика, поэтому остался сидеть на полу, всё там же, возле балкона, и когда Вова отошёл, скосил глаза на Глеба, который заговорчески мне подмигнул.

Пришёл Женька. Несмотря ни на что, я не злюсь на него. Он хороший мальчик, беззлобный.

— Глебчинский, тут к тебе подрастающее поколение, — Вова не скрывал своего разочарования. — Проходи, не стесняйся, возьми на кухне рюмашку.

— Вова! Привет, боец! — Глеб как всегда первым протянул руку, Женька радостно её схватил.

— Привет, Глеб!

— Малец, возьми стакашку….

— Вова!

— Я ему сочка накапаю, — немного обиделся Вова на недоверие друга, тряся двумя руками пачку томатного сока. — Тащи!

— Ага! — Женька стремительно рванул с места.

Но тут произошло неожиданное. В кухне на стойке Женька увидел что-то плоское, накрытое тряпкой, и, будучи не только любопытным, но и внимательным ребёнок, понимающим, что это что-то новое. Скорее всего, он подумал, что это коробка от какой-нибудь аппаратуры. Бедный Женька….

— Что случилось?! — Глеб не понимал и растеряно смотрел на Вову и на меня.

— Не знаю, старик! — Вова мгновенно протрезвел на нано промилле. — Чухнул, как сумасшедший!

— Женя! — вскочил Глеб, думая, что может он ещё не выбежал из квартиры, потому что входная дверь не хлопнула. — Пойдём, поговорим, — Глеб был серьёзно настроен, докопаться до правды.

— Хватайся, друже! — и Вова закинул его руку себе на плечо.

Я, естественно, поплёлся следом. Привычка.

Глава тринадцатая

Вика выглядела счастливой, но только в тот момент, когда открыла дверь, и на мгновенье, улыбнувшись, тут же нахмурила брови над слегка заострившемся в последнее время носом.

— Виктория Батьковна, мы к Вам с чистым сердцем….

— С чистейшим! — перебил Вова и по-мушкетёрски откланялся одной головой. — Владимир.

— Вика, — улыбнувшись, профессионально обворожительно, окончательно добила она нового знакомого.

И наш Владимир казался таким счастливым, словно увидел цветущий папоротник.

— А где Женя? — первой спросила Вика, хотя это намеревался сделать слабо сердитый Глеб, вопросительно посматривающий на Вову.

— А… он разве не дома? — переглянулись наши.

— Он к Вам пошёл, — Вика буравила глазами Глеба. — Он не приходил? — и её, какие-то секунды назад, красиво улыбавшиеся губы, стянули лицо, и казалось, немного вздрагивали.

— Приходил. Но быстро ушёл.

Вова подтвердил слова Глеба уверенным киванием и слабым поддакиванием.

Вика резко развернулась и побежала в комнату, Вова и Глеб, переступив порог, остановились от её истерично-визгливого голоса.

— Женя! Женя!

Вика со скоростью диснеевского персонажа облетела комнаты, зацепляя дверные косяки, вещи и газеты, которые пошелестев, падали на пол. Я и не знал, что у них так много газет.

— Его нет…, — Вика вернулась в прихожую согреваемая растерянной надеждой, и ошибочно ожидая добрых вестей, но вдруг сообразила по нетрезвым лицам, что они знают причину отсутствия её сына.

Глеб изложил свою единственную версию, и Вика, с какой-то особой ненавистью посмотрев на Вову, снова посмотрела на Глеба, словно не понимала, как он может дружить с таким идиотом. И в этой неприятной, а для кого-то мучительной тишине, вдруг хлопнула подъездная дверь. Мужики обернулись, а Вика, проскользнув между ними, выпорхнула на лестничную клетку и, перевесившись через перила, вдруг сразу как-то облегчённо опала. И Женьку встретила уже не несчастная и встревоженная мама, а обиженная и напрасно побеспокоенная мать.

— Жень, ты, где был?

— Я…, я это, гулял…, — Женька, сообразительный как мама, не могу сказать, что виновато, но с определённым сожалением, оглядел собравшуюся компанию.

— Ты сказал, что идёшь к Глебу, а сам пошёл гулять? — Вика стояла к нам спиной, и, сложив руки на груди, вела суровый допрос.

Женька посмотрел на Глеба, потом на Вову, и, пробурчав что-то неразборчивое, прошёл в квартиру. Вика продела то же самое, но гордо подняв голову и испепеляя взглядом всё живое вокруг. Хорошо, меня это не коснулось.

Когда перед двумя носатыми висколюбцами демонстративно закрыли дверь, Вова вдруг снова расцвёл.

— Хорошо, что она не в твоём вкусе.

Глеб, как только что разгипнотизированный человек, ошарашено вскинул на него глаза, и сложил руки на груди. Оскорбился, словно Вова сказал, что Глеб не во вкусе Вики.

— Серьёзно?

— Глебчинский, я же тебя знаю, — уверенно вздохнул Вова.

— Да? — усмехнулся Глеб, и глянул на меня. У меня автоматом сработала Каменная морда. — Уж не потому ли, что я очкастый-ушастый? — ухмыльнулся Глеб.

Вова второй раз за вечер протрезвел и захлопал удивлёнными рыбьими глазами, но сказать хоть что-то в своё оправдание так и не смог.

— Пойдёт, вискарнём, — Вова попытался подойти к Глебу ближе, но Глеб, не получивший от меня поддержки, отмахнулся, и сам вошёл в квартиру, послав друга в неприличном направлении.

— Да, пошёл, ты, Рыжий….

Для меня же, самым неожиданным оказался тот факт, что Глеб так зло напомнил об этом старом прозвище, что, ничем непробиваемый Вова растерялся.

Глава четырнадцатая

Двадцать восьмого мая мы нарядным табором — Глеб, я, Женька и Вика — отправились на День рождения Жени Потаповой. Я сначала не хотел идти, по вполне понятным причинам, но когда узнал, что с нами зачем-то поедет Вика — оставить Глеба ей на растерзание я не мог. Видите ли, её именинница пригласила. Как и когда — я не знаю.

В общем, добрались мы без происшествий. Вика заметно похорошела, хорошо, что Глебу это незаметно. Нарядилась, накензонилась. Я расположился на заднем сидении между ней и бойцом, ещё дома перейдя в режим Каменной морды. Глеб выглядел радостнее обычного, и, конечно, не только из-за одиннадцатого Дня рождения дочери. Он сидел рядом с водителем. Сергей — хороший человек, в меру образован, воспитан и разговорчив. Отличный исполнитель. Глеб таких любит и я. Сергей спросил у приятно взволнованного и периодически розовеющего Женьки, как настроение, поздравил Глеба, сделал Вике комплимент, не прищемил мне хвост (шутка).

Давно я не был в этом доме. Месяца три, наверное. Своё бессознательное присутствие на упоминаемом ранее мероприятии я не считаю. Глядя на то, как Мальвина и Буратино из праздничного агентства профессионально помещают мульные пузыри один в другой, я почему-то подумал, что, наверное, тогда я был в неком вакууме, и сам был, наверное, как вакуум, и оба мы были как пузырь в пузыре. Потом он лопнул, и я счастливый вернулся к Глебу. Люди этого не знают, но мы так устроены (и в этом Глеб прав), мы всегда рядом, просто нас не видят. Нам с Глебом очень повезло.

Описание празднования я опущу, и лучше расскажу, что произошло, когда немногочисленные гости разошлись.

Повзрослевшая и переполняемая коктейлем позитивных эмоций Женечка повела жениха и будущую свекровь в сад. Вернулись они минут через двадцать со следами недавних слёз. Мне было приятно и жаль их одновременно.

Женя похожа на Илву — миниатюрная, немного бледная, тонкокостная. Небольшие глаза и тонкие губки, слегка торчащие ушки, вздёрнутый носик. Она была похожа на фею эльфов. Удивительно, Илва не похожа на эльфийскую маму-фею, а Женя похожа на двоих сразу. От папы она унаследовала слабые глаза и что-то из мимики. Шахматы любит.

В общем, пока именинница с гостями были в саду, её родители беседовали, сидя за столом со следами недавнего застолья. Глеб с неуёмным аппетитом уплетал второй кусок торта, Илва налегала на кофе и сигареты.

— Она на тебя положила глаз, — медленно проговорила Илва, глядя на Глеба. Даже в праздник, она была строга и деловита — в узком платье и закрытых туфлях на высоком каблуке.

— Лучше бы она мне его одолжила, — отозвался Глеб, пытаясь скрыть за шуткой, неизвестно где находящиеся, но быстро заполняющиеся резервуары счастья.

Илва мягко посмеялась — ей всегда нравилось его чувство юмора.

— Глеб, я серьёзно. Она так на тебя смотрит! И дом ей понравился. Наверняка, уже прикинула, что поменяет, когда станет здесь хозяйкой, — Илва окинула властным взглядом пока ещё свои владения.

Глеб построил хороший, красивый дом. Мне даже было немного жаль, что мы здесь всё равно вроде как гости, но в тоже время, у нас была своя берлога.

— Не переживай, Илва, она замужем.

— Я тоже! — Илва победно развела белыми руками.

Да, они официально не разведены, хотя окружающие (включая Вику) считают иначе. Они решили, что так удобнее и правильнее. Единственное условие Глеба — никаких Игарей в доме.

Словно джентльмен, уступающий любимой даме в очередном капризе, Глеб поставил тонкое фарфоровое блюдце с золотым ободком на стол, откинулся на спинку стула и для большей убедительности, закрыв глаза, похлопал сытое брюшко.

— Ой, спасибо, накормили!

— На здоровье! — ответила Илва, но её интонация снова просигналила о недосказанности, а скручивающийся тонкий дымок такой же тонкой сигареты ускользал вверх и терялся где-то в слоях атмосферы прошедшего праздника.

Глеб вопросительно двинул бровями.

— Хорошенькая, но не в твоём вкусе, — авторитетно заявила Илва.

Глеб ухмыльнулся, словно этого и ждал.

— А ты знаешь мои вкусы?

— Немного знаю, — намекала Илва на свою несхожесть с Викой. — Совсем немного.

Моя Каменная морда добавила Глебу разочарования — ещё немного и я бы почувствовал себя предателем. Его опасения, что Вика не в его вкусе, и всё что у него есть, всего лишь фантазии, снова подтвердились. У каждого — у Вовы, Илвы и меня — был свой мотив, и мы его дурачили.

Глеб не разговаривал со мной весь вечер, словно перестал меня видеть. Это было обидно, но я понимал, что правильнее его не трогать, да, и что можно было сделать? Сказать, не переживай, Глеб, ты ей нравишься? Я был согласен с Илвой, совершенно точно определившей уровень опасности, исходящий от Вики. Это не Люся, перелетающая из квартиры в квартиру — она работает «на выездах» (так она сама говорила), то есть на дому, то есть на домах.

Вика была во вкусе Глеба, и не только внешне (уж я точно его знаю), но и душевно-характерно. Это трудно объяснить, но это видно и ощутимо. И Глеб, не видящий, но чувствовавший это ранее, пусть и с моей глупой подачи, но убедился в этом, и это его, безусловно, осчастливило. Казалось бы, и я должен быть счастлив, но я не был готов делить Глеба с кем бы, то, ни было, даже с Викой. Я не мог смириться и принять, что для него она вдруг стала важнее всех, важнее меня, в том числе.

Несмотря, на уверения окружающих и некую фантастичность, которая Глеба, по-моему, пугала не меньше меня, он влюбился. И он решился, и стал с ней сближаться.

Глава пятнадцатая

Всё началось следующим утром.

Глеб попросил Вику сходить с ним в супермаркет. Наплёл, что у нас (тут же улыбнулся, мол, по привычке, оговорился), у него провизия на нуле. Информация, о том, что продовольствием у нас заведовала Нинель Юрьевна, была мгновенно засекречена и не подлежала огласке.

Вика, конечно, рот до ушей, ответила, что как раз сама собиралась, и как была всё в том же плюшевом костюме и с небрежным пучком на голове, нырнула в кеды и выскочила на лестничную клетку, оставив, спящего Женьку одного. А Глеб-то нарядился — джинсы, рубашка-поло и ветровка, в любимых очках. Ну, прямо парад нестыковок!

Глеб спускался, как всегда, держась за перила, я шёл впереди, показывая дорогу, но Вика, хитрая кошка, взяла его под руку. Глеб не протестовал.

На первом этаже мы столкнулись с Запятой, хозяйкой квартиры №21. Фигурой она больше походила на приплюснутый вопросительный знак — маленькая и горбатенькая, но все звали её именно Запятой. Несмотря на свой уважаемый возраст (годилась Глебу в бабушки), каждый день последние лет пятнадцать, Запятая ходила на рынок с коляской, набитой старыми книгами, часами, сахарницами, пластмассовыми игрушками и даже туфлями, в которых полвека назад сама бегала на танцы.

Раньше на рынок её сопровождал кот Стёпка, но пару лет назад он пропал. Запятая продолжала надеяться на его возвращение, и, проходя по неизменному маршруту, то и дело останавливалась и высматривала и звала своего ненаглядного. Мы были со Стёпкой почти ровесники, но в отличие от меня, чтобы найти хозяина, он не проходил обучения — хорошая жизнь ему досталась в наследство по материнской линии — от кошки Веснушки. Запятая обожала Стёпку, а он одаривал её откормленным, гордым и ленивым взглядом — кот был весьма колоритный.

Каждый раз, завидя нас, Запятая останавливалась и так жалостливо смотрела на Глеба, что-то проговарила, мотая головой, того и гляди заплачет, мол, пусть я и бедная, и горбатая, но зато не слепая. Но когда она увидела с нами Вику, то почти выпрямилась до уровня восклицательного знака, потому что удивление было колоссальным. Вика словно оправдываясь, но с достоинством, улыбнулась, и тихо поздоровалась. Глеб бодро кивнул.

— Доброе утро!

— Доброе, сынок, доброе…! — спохватилась Запятая и, подобрав слегка приоткрытый рот, засуетилась с цветной сумкой, торчащей из коляски, которая в свою очередь торчала из квартиры. И было непонятно, одобряет она этот назревающий альянс или нет.

Супермаркет, как принято говорить, располагался в шаговой доступности, но добирались мы до него неприлично долго.

Училась хорошо, иногда даже отлично, маму слушалась, школу не прогуливала, замуж вышла по любви — такая скукота, но Глеб слушал с невероятным интересом и вниманием.

— Женя преувеличивает. Я не очень-то и модель. Так, выиграла пару конкурсов. Один из них — школьный. Гордиться, особо нечем.

— А второй? В институте? — улыбнулся Глеб.

— Нет, краевой.

— Ого!

— Да, — Вика словно отмахнулась улыбкой.

Вот тогда-то я впервые и заметил кобеля неопределённой породы. Его короткая шерсть была похожа на песок, переливающийся на солнце, а на висячих ушах красовались чёрные «кисточки». У него были большие глаза, ярко-очерченные по краям, некое подобие бородки и невообразимо короткие и кривые лапы.

Шёл он медленно, отставал, но не сдавался. По началу, я вообще не понял, что он идёт за нами, вернее за Викой. Я обернулся, как всегда оборачивался на Глеба, и заметил его, но не придал значения. Но когда и на третий мой оборот, ничего не изменилось, я понял, что это неспроста. Любопытство распирало меня, и, пройдя между Викой и Глебом, я направился к нему. Глеб испугано обернулся, Вика дёрнулась следом, и они чуть не стукнулись головами, но я успокоил Глеба одним взглядом, и когда они отошли на пару шагов, я увидел сидящего посреди тротуара этого странного незнакомца.

— Бус.

— Сэм.

Это было единственное, что я успел сказать и услышать, до того, как он просто исчез. Надо признаться, неприятное ощущение — словно над тобой зло подшутили. Будь на моём месте Вова, он бы выразился гораздо жёстче. Я же потоптался на месте, высматривая исчезнувшего, но безрезультатно, и заметив Глеба, о котором, почти забыл на мгновение, стоящего в метрах пяти, и непонимающе смотрящего на меня, одновременно, разговаривающего с Викой, поспешил к нему.

Когда моя поднадзорная парочка взяла тележку и покатила между рядов, я, всё ещё в слегка карусельном состоянии, решил оставить их на какое-то время одних, а сам, дабы восстановить эмоциональное равновесие, прошёлся вдоль колбасных витрин. Это умиротворяет лучше воды и огня.

Догнал на кассе. Вика шустро выгружала продукты на ленту, и после противного пикающего звука, сама укладывала их в открытый пакет, который до этого, всучила Глебу в руки. Прямо, тимуровцы! Надо признаться, я тут же, забыл о Сэме.

Потом они дружно подкатили тачку с пакетами к выходу, и вышли в прозрачные занавесо-подобные двери. Я обогнал их, и по-прежнему вёл за собой Глеба, несущего всякую чушь и два полупустых пакета. Я даже не буду пробовать пересказать их разговор, потому что, там половина междометий, поддакиваний и смеха.

На лестничной клетке, я понял, что многое упустил. Во-первых, когда они успели перейти на «ты», а во-вторых, они обменялись кодовым «До вечера» и разошлись по квартирам.

Глава шестнадцатая

Сразу обрадую, «до вечера» не состоялось.

И благодарить за это надо Диминых родителей, которые, несмотря на суеверные предостережения, всё-таки сыграли свадьбу в далёком мае. Вика не то, что бы забыла, просто не собиралась на традиционные семейные посиделки, видимо, не считая себя уже частью этой семьи. Но за Женькой приехал Дима, и Вика была вынуждена присоединиться — она боялась, что муж заберёт сына безвозвратно, хотя при желании он мог это сделать давно.

Понимающе поулыбавшись Вике, мол, ничего страшного, Глеб прошаркал из прихожей в гостиную и безжизненно, как бесформенная оболочка, потерявшая то, на чём держалась, сел на диван.

— Так бывает. Это нормально, — он занимался самоуспокоением, стараясь на меня не смотреть.

Я подошёл к нему и положил морду на колено.

— Глеб, только я всегда рядом.

Он благодарно улыбнулся.

Всё-таки я немного хитрый.

Эту мелодраматическую обстановку немного разрядил Витёк.

Было начало одиннадцатого. Балконная дверь была приоткрыта, и низ штор надувался и сдувался, словно волны, накатывавшие на берег. Глеб грустил с гитарой в руках, я кимарил на полу.

Донеслась громкая нецензурщина, среди которой отчётливо выделялся попискивающий и задиристый голосок Витька.

— Виктор, Виктор, не умрёшь ты своей смертью…, — хладнокровно пропел Глеб. — Кто-нибудь тебя прирежет, — брынькнул по струнам, — или башку тебе проломит, — опять брынькнул, — или даже утопит в ванной….

Мне как-то стало немного не по себе от такого количества вариантов на одного тщедушного Витька.

— Граждане! Тишины бы! — прогорланил сосед сверху, Всеволод Николаевич, крепкий военный пенсионер.

Просьбу услышали и затихли. И, казалось бы, вот оно счастье — я, Глеб, гитара…, но как всегда всё испортила она.

— Пойдём, погуляем? — сказал Kenzo человеческим голосом.

Разумеется, они пошли, а я поплёлся следом.

Вика цокала каблучками, вися у Глеба на локте, и в двух словах резюмировала праздник. Они шли очень близко друг к другу, так что, подол Викиного разлетающегося платья касался, почти кидался, на брюки Глеба.

— О чём ты думаешь?

— Пытаюсь подсчитать, сколько лет я не гулял ночью. Хотя, мне, что называется, доктор прописал, — скокетничал Глеб, — препятствий меньше и тишина.

На десятой минуте променада они выявили общих знакомых — чету Карамзиных, писателей и блоггеров, добивающихся справедливости, низких цен и долговечного асфальта.

— У них вся жизнь борьба.

— Да, и все мы в ней борцы! Не знаю, как у тебя, а у меня всегда было ощущение, будто они уверены, что знают больше других. «Знаем, но молчим, для Вашего же блага». А на самом-то деле знают столько же. Читают больше и всё. Причём, ерунды всякой.

— Да, они такие, — Глебу понравилась эта мысль. И понравилась потому, что он тоже так считал. Однако почему продолжал с ними встречаться, я не понимал. — Откуда ты их знаешь?

— Через Диму. Он же у нас бомонд, — сыронизировала Вика, — а ты?

— Мы давно знакомы. Поддерживал их иногда, финансово. Потом они контору мою пиарили. На выставки приглашали.

— А ты на последней был?

— В марте? Был.

— Я тоже, но тебя не видела.

— Я тебя тоже.

Оба мило посмеялись.

Я закинул голову. Мы часто с Глебом выходили на балкон и смотрели в небо. Он какое-то время стоял, молча, потом спрашивал.

— Ты видишь звёзды? И я помню.

Наверное, он так продлевал свои воспоминания, заряжал память, как аккумулятор. Но в тот вечер вместо неба и звёзд, я увидел тучу, безжалостно поливающую мою палевую макушку холодной водой. Меня даже немного передёрнуло, и я силой мысли переместил осадки на Вику. Представив, как было бы забавно наблюдать за ней мокрой и визжащей, как сразу опали бы её вдруг завившиеся за вечер волосы, и как бы некрасиво прилипло к ногам её платье в мелкий горошек, мне стало веселее.

— Это Набоков. Женька тебе не читал? Я же ему книгу отдал.

— Книгу он потерял. Да, — как бы согласилась Вика с лёгким разочарованием Глеба. — Он своими словами пытался пересказать, но что получилось, это конечно…

— Представляю.

Им было хорошо, а мне хотелось плакать и впервые в жизни звонко клацнуть об чью-нибудь ногу. Я даже стал присматриваться к щиколоткам несравненной Виктории, как вдруг заметил, кого-то рядом с собой. Это произошло, когда мы зашли за дом, и воркующие ещё больше замедлили шаг — Глеб читал стихотворение.

Конечно, это был Сэм. Это сейчас я говорю «конечно», а тогда от удивления я чуть не взвизгнул как девчонка, увидевшая мышь.

Сэм был похож на маленького старичка, настолько часто моргающего и щурящего влажные глаза, что казалось, будто он ничего не видел, меня в том числе.

Сэм рассказал, что ещё совсем щенком познакомился с Викой — тогда она только перешла во второй класс.

— Вика меня по-прежнему любит и помнит, — похвастался Сэм, слегка задыхающимся голосом, будто его мучила не проходящая жажда. Он смотрел на неё с таким неземным обожанием и преданностью, с каким, наверное, все собаки мира смотрят на тех, кого любят больше жизни.

— Я даже не знала, что он стихи писал. Дремота.

— Какие твои годы!

— Какие стихи!

— Ты права. Что больше всего понравилось? — как всегда спросил Глеб.

Вика остановилась, потом Глеб, Сэм и я. Она просто подтянулась к нему и слегка поцеловала. И ещё раз.

— Про кровать.

И пройдя немного вперёд, остановилась. Глеб в полном столбняке, пошевелил губами, и взволнованно повертев головой, увидел меня. Но я сам был в оцепенении, и пока мы оба приходили в себя, Вика подскочила к нему и, обхватив руками его голову, растянула рот в улыбку.

— Жаль, ты меня не видишь. Я бы тебе понравилась.

— Ты мне и так нравишься.

Вика улыбалась всё шире и шире, постепенно мутируя в чеширского кота, и снова поцеловала Глеба.

Я посмотрел на Сэма — он тоже улыбался. И снова пошёл дождь, а я вдруг подумал, что мне больше всего в этом стихотворении нравится, что Набокова, как и Вову, звали Владимиром.

Глава семнадцатая

Прошёл месяц, который можно смело назвать медовым, и я совершил ужасный поступок. Поступок не достойный собаки, тем более, собаки-поводыря.

Представьте, Глеб сидит в кресле, свернувшись как креветка, положив руки на колени и на них голову. Вика протискивается между креслом и журнальным столиком, слегка отодвинув его.

— Глеб, скажи мне, что с тобой?

— Ничего.

— Ты мне не доверяешь? — Вика гладила его по голове.

— Я тебе доверяю, причём настолько, что впускаю в свой дом, — упорно не меняя позы, пробубнил Глеб.

— Я серьёзно. Глеб!

— Ты не поверишь…, — Глеб поднял голову, и лицо его было потеряно-серым.

— Почему?

— Это не объяснить.

— Попробуй.

— Ты не поверишь.

— Говори. Я даже в Деда Мороза верю.

— Наивная, — улыбнулся Глеб.

Вика молчала и ждала.

— Хорошо. Но дай мне слово, что никому об этом не расскажешь. Ни при каких обстоятельствах. Поверишь мне или нет, неважно.

— Клянусь! — сгримасничала Вика, ещё не предполагая, какая новость её ждёт.

— Я вижу Буса, — вдруг сразу выпалил Глеб.

Вика, молча, поводила глазами, влево-вправо и, не обнаружив меня, виновато улыбнулась, мол, не сдержала обещание.

— Как это?

— Н-не знаю. Н-н-но это т-так, — Глеб даже стал немного заикаться от волнения.

— И давно?

— Как похоронили.

Вика снова осмотрела комнату. И несколько раз собиралась, что-то сказать, но каждый раз замолкала в нерешительности, подбирая слова. Как-то судорожно обвела лицо руками и прикрыла рот рукой, подперев её второй. Наконец, она решилась, но Глеб опередил.

— Не веришь.

— Глеб, я тебе верю, — спокойно ответила Вика. — Почему я должна тебе не верить? Сомневаться в тебе я начну, когда ты обманешь меня в первый раз. А на счёт Буса, вряд ли это шутка, судя по твоему состоянию.

— Ты, правда, веришь? Веришь, что я вижу того, кого нет? Я — стопроцентно незрячий, слепой?! Если не веришь, я пойму. Будем считать, что я пошутил.

— Значит, ты мне не веришь? Забавно! — Вика негромко засмеялась.

Глеб хотел было тоже что-то объяснить, но Вика прервала его, положив руки на его руки.

— Так, что случилось? Ты перестал его видеть?

— Да! Проснулся, а его нет! Я его зову, но он не откликается. Я не вижу его, понимаешь?

Вика только успела кивнуть в ответ.

— Если бы он был здесь, он бы уже показался. А если я его больше не увижу? Как я буду жить? Я же не могу без него!

— Ну, подожди, может быть это временно? Что могло такого произойти, чтобы он исчез?

— Я не знаю, — бойко ответил Глеб, и тут же осёкся. — Хотя, знаю, — он мягко улыбнулся, потянув уголок рта кверху. — Это из-за тебя.

— Из-за меня?! — так искренне удивилась Вика и выпустила обрывочный смешок, словно долго держала воздух в себе, а потом резко выдохнула.

— Мне кажется, ты ему не нравишься.

— Это для меня не новость. Он всегда смотрел на меня, как бы предупреждая, даже угрожая. Я это чувствовала. И если бы Бус был жив, он бы изодрал мои туфли в лоскутки.

— Нет, он воспитанный, — Глеб помолчал немного, — знаешь, а ведь всё благодаря Бусу.

— Что?

Глеб рассказал то, что случилось в больничной палате уже почти два месяца назад. Вика смеялась, Глеб тоже. Потом она вдруг замолчала.

— Вика?

— А, да так, просто задумалась.

— О чём?

— Просто интересно, если бы я умерла, ты бы меня увидел? — но она тут, же привстала, обняла и поцеловала не дышащего Глеба. — Прости, это просто глупость, прости. Давай, его поищем?

— Это бесполезно. Я его не вижу, ты тем более, не увидишь, — тихо ответил Глеб, всё ещё находясь под впечатлением Викиных фантазий.

Вика решительно встала и прошлась по гостиной.

— Бус, если ты сейчас не выйдешь, я никогда отсюда не уйду, — помолчала немного, — а ещё лучше, уведу с собой Глеба.

Глеб улыбнулся. Вика довольная, что развеселила его, снова села между креслом и столиком, подогнув под себя ноги.

— Ты, действительно, мне веришь? Не считаешь, что я свихнулся?

— Конечно, я тебе верю. Если я его не вижу, это совсем не означает, что его не видишь ты. Вот, например, ты меня не видишь, а я здесь.

Глеб, вроде, как бы и был согласен с ней и в тоже время немного неуверенно вздохнул.

— Знаешь, у меня была собака. Сэм. Ему было одиннадцать лет, когда он умер, по-нашему, почти восемьдесят. И вот я, в свои девятнадцать лет, каждый вечер выходила на балкон и желала ему спокойной ночи. Тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал и не сообщил куда надо, — она улыбнулась, опустив глаза. — Потому что я была уверена, что он меня видит и слышит. Я нет, а он — да.

И Глеб, и я были тронуты.

— Так и ты. Ты просто видишь другой слой.

— Слой?

— Вот, у тебя обоняние и слух четче, также и здесь — ты видишь больше, не в плане количества, а в неком качестве, нечто другое.

— Откуда ты это знаешь? — в глазах Глеба светилось восторженное ошеломление.

— Ничего я не знаю, я просто так думаю. Ладно, я пойду, а то Бус не вернётся.

Она ещё раз его поцеловала, обняла и ушла.

Когда сработала задвижка на входной двери, я вышел из укрытия. Всё это время я сидел на балконе, за свёрнутым и согнутым напополам паласом, поэтому Глеб меня и не увидел. Мне было стыдно. Я повёл себя эгоистично, заставил Глеба переживать, и, практически, вынудил рассказать обо мне Вике. Сам виноват. Хотя, может это и к лучшему.

Глеб радостно, и в тоже время, как-то бессильно, посмотрел на меня. Я подошёл, склонив голову, и постояв с полминуты, лёг на пол.

Глава восемнадцатая

После этого я долго думал, что делать? Как нам с Викой поделить Глеба? Уйти я не мог, и не мог, не потому что был обязан Глебу, хотя и это тоже, но и потому что не хотел. И решение вдруг само пришло ко мне, как нечто неожиданное и трудное и в тоже время лёгкое и простое.

Я понял, что не надо делить Глеба и тянуть его в свою сторону, одновременно отпихивая Вику. Она его любит, не так как я, но она и не я. Но любит сильно и искренно, как я. И сразу стало так хорошо, и Вика из соседки-гадины превратилась в прекрасную и удивительную — не зря же Глеб её полюбил.

Но тут произошло нечто незапланированное и никак от меня не зависящее.

Оказывается, в тот день, когда я шифровался на балконе, Вика приходила к Глебу с серьёзным разговором, который не состоялся по уже известной палевой причине. И вот, казалось бы, всего-то один день, но из-за меня всё чуть не рухнуло.

Но обо всём по порядку.

Глава девятнадцатая

Следующим утром мы собрались на работу. В последнее время, Вика всегда провожала нас до офиса, и приходила к концу рабочего дня. Эта традиция была удобна потому что, во-первых, Глебу это было приятно, а во-вторых, объясняло, как Глеб умудрялся добираться до офиса (при условии, что меня нет, то есть, я не видим).

Вика, вися на локте у Глеба, подтянулась к уху, и что-то сказала. Глеб ответил кивком. Вика, вроде как, не осматриваясь, осмотрелась. Значит, обо мне спрашивала. Она наблюдала за Глебом, его мимикой и движениями, больше обычного. Может, надеялась, увидеть меня? Я повилял ей хвостом, но она не отреагировала.

— Звонил вечером. Поболтали недолго — у них там «Брейн-ринг» начинался.

— О! Они в одной команде?

— Война полов — мальчики против девочек.

— Ух, ты!

— Я за девочек!

— И я!

— Ха-ха-ха! — добавил я от себя, но опять никто не отреагировал.

Не трудно догадаться, что речь шла о наших малышах. Всемогущий Дима пристроил Женьку в летний лагерь с медицинским уклоном для VIP-детей. Чтобы Женька отпроцедурился согласно графику, Дима оформил путёвку и для Жени. В итоге, все счастливы.

Надо сказать, что и до отъезда, Женька стал довольно часто гостить то у отца, то у бабушки с дедушкой. Причины тому, я думаю, было две. Первая — Вика перестала бояться, что Дима отнимет сына, вторая — она не хотела, чтобы Женька узнал о её отношениях с Глебом.

Мы завернули за угол и оказались на оживлённой, третьей по важности городской улице — Центральной. По дороге торопились машины, по тротуарам — пешеходы. И только мы шли прогулочным шагом и, стараясь никому не мешать, максимально сместились к внутреннему краю тротуара.

И вдруг я увидел Женьку, рядом Диму и… Вику. Да-да, они были вместе, приветствовали горожан счастливыми улыбками.

Я обернулся — Вика побелела до уровня Илвы, а я подумал, как хорошо, что Глеб этого не видит. Мы, то есть я и Вика, не сговариваясь, заторопились, и когда, казалось бы, этот билборд с гигантским баннером, изображающим семью Ивановых, был позади, нас, вернее Глеба, окликнул хрипатый почти родной голос.

— Глебчинский! — как хобот слона, обвивший визжащего туриста, стрела жёлтой автовышки плавно опускалась вниз, везя к нам улыбающегося Вову. — Гуляете, соседи?

— О, Вовентий, привет! Мы на работу, а ты почему тут в такую рань?

Вова удивлённо, с жалостью и одновременно завистью, посмотрел на Глеба.

— Да, как обычно — у одного праздник, у другого постпраздник. Монтажей куча, а работать некому.

— И ты сам, как всегда, — похвалил его Глеб.

— Как обычно. Один Вова — молодец!

Вика отворачивалась от Вовы, больше глядя на Глеба или свои туфли, надеясь, что он её не узнал.

— Ну, что решили, за кого будете голосовать? А, Глебчинский?

— А что уже? — удивился Глеб, обратившись сразу и к Вове и к Вике.

— Нет, но особо прошаренные уже готовятся, так сказать, разогревают публику, — он обернулся на билборд. — Пока все спят, один вот, особо активный кандидат сумничал — нашлёпал баннеров с изображением своей семьи с надписью: «Моя опора!» Умно?

— Хитро. У тебя хоть шлёпал?

— У меня. Хоть чем-то Вову не обидели.

— Прошаренный — это кто? И кто там у нас вообще?

— Да, так, уроды всякие, — ответила Вика за Вову.

— Ну, почему, есть очень даже симпатичные люди. Вот, например, — Вова снова указал на билборд.

— Я вообще не голосую, — уже немного зло бросила Вика.

— А вот и зря! — нарывался Вова. — Несознательно!

— Глеб, мы не опоздаем? — заботливо проговорила Вика, окончательно убедившись, что Вова идиот.

Надо сказать, что когда начались эти утренние рабочие прогулки, мы стали опаздывать. Так же произошло и в тот день.

— Да, конечно, — Глеб протянул руку, — ладно, Вов, нам пора.

— Ну, давайте. И помните, от нас с вами зависит наше будущее, будущее наших жён, мужей и детей!

Глеб засмеялся шутке Вовы, Вика натянула улыбку мафиози.

Вика проводила нас и ушла, а мы наконец-то заспешили на работу.

Я не знаю наверняка, но зная Илву, могу смело предполагать, что она выглядывала их (то есть, нас). Её бесила Вика и всё, что было с ней связано, за исключением Женьки — у него был своеобразный иммунитет. Конечно, её раздражали отношения Вики и Глеба, о которых последний хоть и не распространялся, но и не особо скрывал.

Мы вошли в кабинет, и я сразу скользнул на подоконник, Глеб сел в кресло и попросил Илву, сделать кофе. Илва, что сразу показалось мне подозрительным, не съязвила, мол, неужели новая любовь тебя кофе не балует или что-то в этом роде, а с готовностью выполнила просьбу.

— Спасибо, ты меня спасла! — слюбезничал Глеб.

— На здоровье! Как у тебя дела?

— Прекрасно! Ты как? — продолжал любезничать Глеб.

— По-прежнему ничего не успеваю. Удивляюсь, и даже завидую, тем, кто всё успевает. Я и половины не делаю!

Глеб считал Илву чересчур дотошной и медлительной, зато работала она без ошибок. Видя, что собеседник не особо проникся её проблемами, она тут же зашла с другого фланга.

— Ты сегодня опять с сопровождением?

— Да, — неприятно поежился Глеб: зачем было Вику называть сопровождением?

— Вот, она молодец — всё успевает. И тебе помогает до работы добраться, и мужу карьеру политическую строить.

— Вика? В каком смысле?

— О, прости, я, почему-то… Ты же видишь, — спохватившись, повинилась Илва. — Весь город увешан баннерами, на которых она и сын поддерживают главу семьи во всех его начинаниях. «Моя опора» — такой, кажется, слоган.

Глеб молчал. Даже как-то слишком долго. Потом встал, не допив кофе.

— Спасибо, ты открыла мне глаза! — и вдруг он подскочил к Илве и, схватив, не с первого раза, её за руки, сильно потряс ими.

— Бус! — крикнул Глеб, и мы покинули кабинет обалдевшей Илвы.

— Бус? — наверняка, вслух удивилась она.

По просьбе Глеба, мы остановились у того самого билборда. Он стоял и смотрел на него, конечно, ничего не видя и не веря словам Илвы.

Потом он обратился к какой-то женщине, примерно такой, как Нинель Юрьевна, и попросил её описать баннер. Женщина с готовностью поставила сумки на тротуар и, улыбнувшись с горделивым великодушием, принялась восторженно описывать, но словарный запас подкачал.

— Красивый мужчина, очень красивый. Рядом с ним женщина, тоже красивая.

— Опишите её, пожалуйста.

— Женщину, что ли? — загадочно покосилась гражданка. — Ну, глаза большие, не пойму, то ли зелёные, то ли карие, волосы русые, как у меня в молодости. Улыбается приятно, по-доброму. Мальчишка рядом, хорошенький, и на неё похож и на него — на мамку с папкой, — и засмеялась с лёгким умилением.

— Спасибо огромное, — старался быть воспитанным Глеб.

— Да, не за что. А Вы совсем ничего не видите? — она явно не хотела уходить.

— Совсем.

— Как же Вы, господи, живёте-то…? — сокрушалась женщина.

— Нормально, привык. Красивая говорите, девушка?

— Да, ничего так.

— Жаль не вижу, да?

— Знаете, что? Я Вам так скажу — жалеть не о чем, — видимо она решила подбодрить Глеба. — Мужик этот, хоть и красивый, да, наверняка, ворюга. Там, нормальных нету. Кто из пацана вырастит — ещё не известно. Если по папкиным следам пойдёт, то всё — пиши-пропало. Ну, а она, запросто может быть проституткой. Так, что не грустите и дай Вам Бог здоровья! — и решительно взяв сумки, женщина ушла. И её грузное тело и усталая походка были пронизаны чувством исполненного долга и банальной справедливости.

Глеб непонимающе проводил её поворотом головы и снова посмотрел на билборд.

Глава двадцатая

Мы поднялись на лестничную клетку, на которой уже царствовал Kenzo.

— Я увидела тебя в окно. Что-то случилось? — спросила Вика, уже догадавшись о причине нашего возвращения.

— Всё хорошо, почти отлично, — тихо ответил Глеб, стоя лицом к двери, и достав ключ из кармана пиджака, уронил, не успев донести его до замочной скважины.

Я по привычке рванул к ключу, но Вика меня опередила. И я подумал, как хорошо, что она была рядом — я уже не мог помочь Глебу.

— Да, что такое? — недоумевал Глеб, без остановки вращая ключом то в одну, то в другую сторону — замок не поддавался.

Вика снова было решила помочь, но тут дверь медленно, с опаской, открылась и в образовавшемся, постепенно расширяющемся, просвете, появилась удивлённая Нинель Юрьевна в резиновых перчатках и с тряпкой в руках.

— А я думаю, кто это дверь мою вскрывает? — засмеялась Нинель Юрьевна и тут же, увидев Вику, вздрогнула и коснулась тряпкой области сердца.

— Я про Вас забыл совершенно, — засмущался Глеб.

— Ничего страшного, Глеб Алексеевич! Со всяким бывает! Милости просим, — отступила назад Нинель Юрьевна, но только Глеб сделал шаг к ней, как Вика взяла его за руку.

— Пойдём, не будем мешать, — заботливо улыбнувшись Нинель Юрьевне, чем совершенно её обезоружила и, приняв невнятный кивок за уверенное согласие, Вика увела растерянного Глеба в квартиру напротив.

— Подожди, я быстро, — усадив притихшего Глеба на свой диван, Вика ушла на кухню.

Поначалу Глеб сидел как-то съёжено, не телом, а внутренне, потом успокоился и откинулся на спинку. Я лежал в трёх шагах от него, почти посреди комнаты.

— Ты из-за плаката расстроился?

— Какого плаката? — прикинулся непонятливым Глеб.

— Вова всё рассказал, да?

— Вова? А нет…, Илва.

— Точно, Илва, — ядовито усмехнулась Вика. — И что ты думаешь обо всём этом?

— Я? Ничего.

— А если честно?

— Я думаю, что ты меня обманула. Если честно. Всем очень удобно меня обманывать.

— Я тебя не обманывала, — Вика подтянулась к нему. — То, что Дима собирается на выборы, было решено ещё до нашего с ним расставания, скажем так. Потом уже он попросил меня подыграть ему на время предвыборной кампании — для всех мы по-прежнему дружная семья.

Глеб внимательно слушал, и ему хотелось ей верить, и он верил.

— Но я понятия не имела, что он напечатает этот плакат.

— Баннер.

— Баннер. И не один, если верить Вове. Это прошлогодняя фотография. Взял и использовал. Это Дима, — подытожила Вика.

Глебу отлегло, он как будто бы снова порозовел.

— Нам с Жекой надо будет с ним кое-куда сходить, показаться, поддержать публично, чтобы никто не сомневался в его опоре. А за это мы с ним тихо и мирно разведёмся, и он не будет претендовать на Женьку, — тут же ободрила его Вика.

— И ты ему веришь?

— И верю и не верю, но выбора у меня нет. Если Дима захочет, то, действительно, заберёт у меня сына.

— Почему ты мне об этом не сказала сразу?

— Мне самой надо было всё обмозговать, да, и разговаривали мы с Димой, когда Женьку в лагерь провожали. Тут времени-то прошло?

— Почти неделя.

Вика поставила кружку с чаем на столик, тоже проделала с чашкой Глеба.

— Что ты надулся?

— Я не надулся.

— Надулся. Я тебе всё объяснила, что мне ещё тебе сказать?

Глеб посмотрел на неё ещё немного хомяком, но уже мягко.

— Придумай что-нибудь. Не знаю.

Вика что-то шепнула ему на ухо. Ну, думаю, сейчас опять начнётся, но Вика несколько раз провела рукой по его волосам.

— Я думала о том, что ты вчера сказал про Буса. Он сейчас здесь?

— Здесь, — насторожился Глеб.

— И что он делает?

— Лежит. Дремлет.

— А где он был вчера?

— На балконе.

— Прятался? — засмеялась Вика.

— Не знаю. Вряд ли.

— Тут? — Вика ткнула пальцем в правую сторону от Глеба.

Глеб ткнул в меня.

Вика беззвучно произнесла «А», открыв рот и описав головой полукруг.

— Может, мне уйти? — подумал я.

— Вот, видишь, как получается. Ты думал, что потерял его навсегда. Переживал сильно, а оказалось, вроде как, напрасно.

Глеб, полностью оттаяв, благодарно улыбнулся.

— И теперь он здесь, ты его видишь, только вот, седину уже не спрячешь.

— Седину??? — Глеб чуть не подпрыгнул на диване.

— Я тебя вся макушка седая. И на висках немного. Тебе идёт.

— Седина? Мне?

— Да, очень. Такой сразу мудрый.

— Старый, ты хотела сказать.

— Конечно, именно это я и хотела сказать. Я же обожаю пенсионеров!

— Сильно?

— Я пошутила! — засмеялась Вика, слегка, раскрасневшись.

— Седой сильно? — помотал головой Глеб.

— Процентов пять. Не переживай, а то ещё больше поседеешь.

Оценив печальность перспективы, Глеб улыбнулся.

Глава двадцать первая

Следующая неделя, до возвращения отдохнувших и оздоровившихся малышей из лагеря, была такой же медовой. Я почти привык и перестал стесняться того, что Вика, не всегда одетая, расхаживала по нашей квартире, и иногда даже готовила в таком виде.

Глеб был счастлив, и это для меня самое главное. Мы по-прежнему много времени проводили вдвоём. Разговаривали, гуляли, играли в шахматы. Оказалось, Вика нисколько не испортила наши отношения, наоборот, с ней стало веселее, и в тоже время спокойнее. Как будто бы нам её и не хватало, настолько всё получилось гармонично.

И вот настал день приезда.

На пирсе встретились три пары встречающих — я и Глеб, Илва с Игарем, Вика с Димой. Малыши растроганные и соскучившиеся, и казалось, так здоровски подросшие, метались от одной пары к другой.

— Глеб, я тебе такое расскажу, — заговорчески прошептал Женька, и обернулся на Диму, ревниво смотрящего на него.

Глеб с готовностью выслушать, кивнул в ответ, но Женька, рассчитывавший, что Дима просто отвезёт его и маму домой, поможет выгрузить багаж, посидит для приличия и уедет, а оказалось, что родители уже всё переиграли и вместо нашей пятиэтажки, они вернулись в квартиру, в которой Женька жил с самого рождения.

— Глеб, мама вернулась к папе, представляешь?! — восклицал он в трубку, позвонив тем же вечером.

— Это здорово, — порадовался Глеб.

Я всегда поражался особенности людей, мастерски прятать свои чувства и эмоции, за совершенно противоположными словами и поступками. Причём я видел, что чаще всего им это было трудно и не доставляло радости. Может быть, поэтому и я стал иногда включать Каменную морду?

Но уже через два дня Женька был у нас.

Ещё не было и семи часов, и Глеб, всегда тяжёлый на подъём, особенно в выходной, пробурчал еле разборчиво.

— Бусик, открой, а?

Бусик-то и не против, но как?

В дверь по-прежнему настойчиво звонили.

— Если это Витюня, я его задушу! — еле встал с кровати Глеб и, наткнувшись на перегородку, кое-как на ощупь дошёл до прихожей.

— Женька? — удивился я.

— Привет, Глеб, — грустно поздоровался загадочный мальчик и прошёл в квартиру.

— Привет…, — не сразу откликнулся Глеб.

Женька снял набитый до отказа рюкзак, и, поставив его на пол, с наслаждением потёр плечи, и, расстегнув молнию толстовки, стал вынимать из рюкзака содержимое. Среди нескольких футболок, шорт и джинсов, оказалась пара кед и олимпийка, а также пачка печенья, пара шоколадных батончиков, бутылка газировки. Глеб потёр глаза, зевнул и ушёл на кухню.

— Сначала кофе.

— Рассказывай.

Женька, молча, шмыгнул носом.

— Ты что-то раскис, боец? — встревожился Глеб.

— Почему вы врёте? — вдруг спросил Женька.

Надо было видеть лицо Глеба — он решил, что ему стало известно об их отношениях с Викой.

— Сами учите нас не врать, ругаете, если что, а сами врёте! — Женька плакал, требовательно смотрел на Глеба, в его лице обвиняя в нечестности всех взрослых мира.

— Жень, расскажи, что случилось? С самого начала, — Глеб поставил чашку с уже ненужным кофе — он проснулся и без него.

— У мамы есть другой.

Бледный Глеб перевёл испуганный взгляд на меня.

— Я слышал их разговор. Они думали, что я сплю, а я не спал, и всё слышал….

— Чей разговор? — перебил Глеб, догадавшись, что он имеет в виду своих родителей.

— Папы и мамы. Он стал её обнимать, а она вырвалась, и сказала, чтобы он не забывал, что это временно. А он спросил, что неужели она действительно любит своего крота?

— Крота???

— Я видел в кино, что кротами называют тех, кто внедряется и притворяется хорошим, другом, верным и надёжным, а на самом деле, он оказывается врагом, предателем.

Глеб беспомощно лупал глазами.

— Предателем?

— Именно. Скорее всего, это кто-то из папиных друзей. Всё понятно. Папа в политике, а мама — красивая, — рассуждал маленький знаток жизни.

Глеб уже ничего не спрашивал, он просто мечтал исчезнуть.

— Поможешь мне в одном важном деле?

— Очень важном?

— Мне надо его найти.

— Кого?

— Крота.

— Зачем?

— Чтобы он бросил маму. Тогда мама вернётся к папе, и всё будет как раньше.

— И чем же я могу тебе помочь? — умирающим голосом поинтересовался Глеб.

— Мне нужен пистолет. У папы есть, но я не знаю шифр от сейфа. Ты пойдёшь к маме, и скажешь, что тебе нужно для самообороны, она тебе его отдаст. Заодно можешь выспросить, кто такой крот.

— Зачем тебе пистолет?

— Чтобы его напугать.

Глеб был настолько растерян, что казалось, потеряет сознание.

Только он собирался что-то сказать, как вдруг зазвонил телефон — трубка лежала в полке журнального столика. Глеб потянулся за ним, как за самым желанным предметом в жизни.

— Если это мама, не говори, что я здесь! — вскричал Женька, и Глеб чуть не уронил трубку на пол.

Не успел Глеб, что-то ему ответить, как Женька сделал решающее заявление.

— Если ты ей скажешь, я убегу! И никто и никогда меня не найдёт!

Это был крик, беспомощный и в тоже время отчаянный — ему казалось, что страшнее в жизни ничего не может быть и потому ему больше нечего терять.

Действительно, звонила Вика. Естественно она голосила в трубку, и было понятно, что она безуспешно мечется по квартире, не зная, куда в первую очередь бежать.

— Если он придёт к тебе, умоляю, позвони мне! — жалостливо завывала Вика. — А если он опять в колодец упал?

— Вика, он умный мальчик. В колодец он упал случайно.

— Так, он теперь мог случайно упасть! — настаивала Вика, словно ей хотелось этого.

В тот момент меня поразило выражение Женькиного лица. Казалось бы, ещё ребёнок, и откуда в нём столько злобы и ненависти, удовольствия, что доставляет страдания самому близкому существу — маме. Я помню свою маму и до сих пор по ней скучаю.

Глеб убедительно соврал, и с облегчением положил трубку обратно в полочку. Я видел его таким растерянным, пожалуй, когда меня достали из колодца. Он не знал, как поступить. Нужно было срочно успокоить Вику, то есть сообщить ей, что беглец у нас (как оказалось позже, он уже знал, как это сделать), но при этом не спугнуть Женьку, объяснив решительному мальчугану, что крот — это Глеб, и чтобы он после этого, действительно, не подался в бега, перестав доверять и уважать.

— Значит, ты решил его напугать?

— Да. Другого выхода нет.

— А если мама будет плакать?

— Будет, конечно…, наверное. Но, ничего, папа и я будем рядом.

— А если тебя арестуют?

— Надо сделать так, чтобы не арестовали. Но это мы позже обмозгуем. Пока надо его найти и… пистолет тоже.

— Пистолет, — понимающе покивал Глеб. — Ты умеешь стрелять?

— Мы ходили с папой пару раз в тир. Но стрелять-то мы не будем.

— Понятно. Значит, я иду за пистолетом, заодно разведаю обстановку, относительно крота, маму успокою.

— Ты точно не расскажешь ей про меня?

— Точно.

Женька пристально посмотрел Глебу в глаза.

— Я тебе верю, Глеб.

— Спасибо.

И Глеб ушёл отдышаться в ванную, а я остался сторожить бойца.

Глава двадцать вторая

Когда Глеб был готов, мы вышли из квартиры, и, потопав по ступеням, вернулись и зашли в квартиру напротив — Вика оставила Глебу ключи на всякий случай. Согласно плану Глеба, было необходимо позвонить Вике и сообщить, что Женька у нас, что с ним всё в порядке, и что бы она несмела, приезжать, а то всё испортит. Но в этой ненормальной, нервной обстановке, Глеб забыл дома телефон.

Глеб ругал себя за дырявую память Вовиными словами.

Просидев час в квартире, мы вернулись.

— С мамой всё в порядке. Она приняла успокоительное и уснула. Пистолет, к сожалению, не достал, Вика от переживаний забыла шифр.

Это сильно раздосадовало Женьку.

Как стало известно потом, Глеб хоть и забыл взять с собой телефон, но без Женьки тут не обошлось — он его спрятал. И куда, даже я не знал, поэтому и не мог подсказать Глебу. Мы оказались отрезанными от связи с миром.

И, казалось бы, когда надежды совсем нет, тут приходит Витёк!

— Глебка, привет! — просиял сосед улыбкой, лишившейся переднего зуба. Возможно, даже в потасовке, которая случилась в ту ночь, когда Глеб и Вика гуляли, а я в последний раз виделся с Сэмом.

— Выручи, друг. Я только из больнички выписался — бандитская пуля, — не унывал Витёк, — и на полных нулях.

Я думаю, сам Витёк не помнил того времени, когда он был не на нулях.

Конечно, Глеб его выручил, но вместе с вполне ощутимой порцией материальной помощи, он попросил его сходить по одному адресу, и сообщить то, что сам собирался сказать Вике. За это, долг Витька списывался автоматически.

Просубсидированный Витёк с готовностью побежал выполнять дело особой важности, а Глеб спокойный и счастливый, и я с ним, вернулись в гостиную. Женька спал.

— Боец, — сказал Глеб, слушая сопение и редкие похрапывания гостя, растянувшегося на диване.

Глава двадцать третья

Кто бы мог предположить, что Вика, искавшая помощи у мужа, была направлена им к своему ненаглядному кроту, потому что по его уверенным соображениям, больше Женьке негде было быть. Он далеко неглуп, этот Дима.

И Вика приехала к нам, чтобы доказать Диме, что он не прав, а Глеб открыл дверь, даже не спрашивая, кто там, потому что был уверен, что это Витёк, с отчётом о выполненной работе. Но в квартиру ворвался Kenzo, следом Вика. И тут же от маминых рыданий проснулся Женька.

Тогда я снова подумал, как хорошо, что Глеб не видит. Но и без этого, он ощущал, как Вика на него смотрела.

— Предатель! — крикнула она ему и, схватив притихшего бойца за руку, потянула к выходу.

— Вика, всё не так! — Глеб попытался её остановить, но схватил рукой только воздух — она отстранилась от него, как от чумного. Я пытался ему помочь, направляя, куда надо двигаться, но Вика остановила его, ещё раз крикнув.

— Не смей за мной ходить!

Всё это время, Дима, жаждущий уничтожения Глеба, с самодовольным хладнокровием дожидался, пока жена уведёт сына, растерявшего боевой запал, и, подойдя к дивану, взял полупустой рюкзачок. Затем, неприлично близко подошёл к Глебу, и с каким-то мерзостным удовольствием посмотрел в его застывшие глаза.

— Я же предупреждал, чтобы ты не тёрся возле моей жены. Будь ты…, — и он замялся, вроде не зная, как безобидно оскорбить, — полноценным, что ли…, врезал бы тебе за непонимание. А так…. Собаку новую заведи. Подружку. Могу поспособствовать в обоих случаях.

Глеб молчал.

Дима беззвучно хмыкнул и, повернувшись, направился к выходу.

— Подождите.

Дима остановился и обернулся. Глеб медленно подошёл к нему и их глаза снова оказались на одном уровне. Глеб подошёл не в плотную, но близко — так, чтобы руке хватило размахнуться и врезать по лицу полноценного человека. Для Димы это было более чем неожиданно, я же прекрасно знал, как Глеб хотел осуществить свою мордобительную мечту с Диминой помощью.

И вот он красавчик Дима получил-таки в правую челюсть и, отшатнувшись назад чуть было не упал. Зло и растеряно он посмотрел на Глеба, коснулся рассечённой губы и усмехнулся, вроде благородный, и бить не будет.

— Да, милая, прости, уже иду, — глядя на Глеба проговорил он в трубку, и на ходу достал из кармана и щёлкнул автосигнализацией.

Он ушёл, а Глеб сел на диван и просидел неподвижно минут десять, и я также, рядом, на полу.

— Глебка…! — позвал из прихожей Витёк и, заглянув в гостиную, улыбнулся. — Глебка, такие дела, не было никого дома. Так что я ничего не передал, но оставил записочку. Не страшно?

Глеб равнодушно помотал головой, уверенный, что уже ничего не исправишь. Но, проявленное Витьком рвение, вызванное сильным нежеланием возвращать долг, очень скоро пригодилось.

Глава двадцать четвёртая

Через недели две после произошедшего, мы пошли в парк.

Погода была обычная, ни дождя, ни солнца. Глеб при параде, сел на свою любимую скамейку, букет положил рядом, но так, чтобы его не было видно Женьке. Я решил прогуляться — давно здесь не был.

Глеб был взволнован, напряжён и всё время говорил о Вике. Он рассчитывал, что Женька придёт с ней, но он пришёл с водителем, похожим на нашего Сергея.

— Маме нельзя — папа будет ругаться. Он маму к тебе ревнует, — Женька рассмеялся, — смешно, правда?

— Правда, — усмехнулся Глеб.

Женька по-прежнему ничего не понимал.

— Мама на маникюре.

— Нужное дело.

— А чьи цветы?

— Не знаю, оставил кто-то.

— Наверное, девушка не пришла….

— Наверное, так и было.

Женька помолчал немного, потом выпрямился и достал из кармана джинсов сложенный в несколько раз клетчатый листок бумаги.

— Передашь Жене?

— Конечно, — Глеб убрал послание во внутренний карман пиджака.

Они поговорили в общей сложности минут десять, потом водителю кто-то позвонил, и он сказал, что пора возвращаться.

— Почему?! Мы только приехали! Мама разрешила…!

— Она сейчас звонила, сказала, чтобы езжали домой.

Женька вскочил со скамейки и сердито пнул камешек.

— Не кисни, ещё увидимся. Мне кстати, тоже, есть куда зайти.

— Давай, мы тебя подвезём! — обрадовался Женька.

— Нет, мы ещё…, — Глеб кивнул в мою сторону, и резко сменил тон, кашлянув, — я ещё посижу немного. Доберусь сам.

Женька не хотел уезжать, и набычено смотрел на ни в чём не повинного водителя.

— Давай, давай, а то маме из-за нас попадёт, и больше тебя вообще не отпустят.

Довод оказался убедительным.

— Ладно. Пока, Глеб.

— Пока, боец.

Боец два раза обернулся, видимо, очень не хотел расставаться.

Я рад, что Женька постепенно забывает обо мне и обо всём случившемся.

Когда они ушли, Глеб окончательно потёк, и уже было собирался уходить, но тут откуда-то повеяло знакомыми нотами. Аромат продефилировал мимо, потом вернулся и остановился напротив скамейки. Глеб послушно крутил головой, как за дразнящей приманкой.

Вика смотрела на Глеба и улыбалась. Сделав шаг в сторону, чтобы не коснуться Глеба, она взяла со скамейки букет. Цветы были без упаковки, только перевязаны ленточкой, но беззвучно взять их у неё не получилось, может, она и не собиралась этого делать. Уткнулась носом в цветы и, глядя на Глеба, снова улыбнулась. Конечно, он понял, что это она, но на лице было сомнение — чего она хочет? Она заметила это, и, наклонившись, сняла с него очки и поцеловала, а потом медленно стала отходить. И Глеб последовал за ней.

Вика улыбалась, старательно сдерживая смех, но, в конце концов, рассмеялась, и Глеб тоже. Я не улыбался и не смеялся, только лишь слегка помахивал хвостом, но как я был за них рад, невозможно выразить словами.

И я шёл за ними, медленно. Куда мне торопиться? В какой-то момент я остановился и просто смотрел на их удаляющиеся фигуры.

Конец

Content

Бус
Елена Донина

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая