Елена Арсеньева

Северная роза

Звезда, что с неба сорвалась

И волн морских коснулась,

Боится утонуть.

Но ты не бойся утонуть

В волнах любви моей![1]

Пьетро Аретино

Пролог

Москва, 1525 год

…Она лежала у его ног и наконец-то была покорна ему – отныне и навеки. И ничья более дерзновенная рука не отнимет ее у того, кому она принадлежала теперь безраздельно, тому, кто был властен в ее жизни и смерти.

Марко резко оглянулся – послышалось движение за спиной.

И впрямь! Ванька-то еще жив! Хрипит, бессильно шарит по полу скрюченными пальцами. В последнем дыхании силится ухватить камчу, всегда висевшую у него на мизинце, так, чтобы удобно было размахнуться в любой миг. Как он наслаждался, поигрывая этой зловещей плетью, помахивая перед хмурым лицом чужеземца, который был для Ваньки хуже последнего холопа, нечестивее беса, грязнее грязи…

Марко хохотнул и, чувствуя какое-то свирепое удовлетворение, родственное вожделению, наступил каблуком на слабо вздрагивающее горло ключника.

Кудрявая голова резко запрокинулась, голая грудь поднялась и уже не опустилась. Кровь заклокотала меж губ, зеленые глаза вмиг обесцветились, и то, что несколько мгновений назад было красивым, молодым, удалым лицом, превратилось в недвижимо-покорную, блеклую маску.

Марко подошел к сундуку, где Анисья держала ларчик со своими уборами; погляделся в светлое стекло. Собственное лицо сперва почудилось ему диким, пугающим, незнакомым, но сейчас было не до того, чтобы всматриваться в глаза убийцы, глядевшие на него. Он поднял шкатулку повыше, скосился, пытаясь увидеть свой лоб, даже потрогал его для верности.

Лоб как лоб. И никаких рогов. Все! От этого он вовремя отделался!

Хотя кого бранить, кроме себя? Ведь с первого взгляда на Анисью было ясно, что она – дочь порока, которая всякого мужчину рано ли, поздно наградит рогами или, как говорят русские, под лавку положит… Ясно-то оно было ясно, да вот беда – все равно не устоять!

Беда… Беда!

* * *

Впервые встретив ее, Марко глазам своим не поверил и даже украдкой скрестил за спиной пальцы, отгоняя беса. Но прекрасное видение, возникшее перед ним, не пропало, а все так же смиренно стояло у ворот, заслоняясь широким рукавом, а другой рукою протягивая ему висящую вниз головой пеструю курицу, которая смирилась со своей участью быть нынче сваренной и лишь изредка судорожно трепыхала крыльями.

Впрочем, на курицу Марко тогда смотрел менее всего, ибо стоило ему поймать взгляд ярко-синего, словно сапфир, глаза, выглядывающего из-за алого рукава, увидать тугой, будто вишня, рот, застенчиво произносящий: «Не судите, господин, дозвольте слово молвить», – как он просто-таки врос в траву-мураву у этих тесовых ворот, забыв о том, что надобно спешить, что его ждет новый знакомец Михайла Воротников, что, наконец, вообще небезопасно говорить с русскими женщинами на улице: того и гляди выскочит разгневанный супруг с холопами – забьют до смерти, не дав слова в свое оправдание сказать, ибо всей цивилизованной Европе ведомо: русские раньше бьют, а потом спрашивают, виноват ли битый!

С трудом сообразил, чего от него хочет женщина: ни брата, ни кого из мужской прислуги на подворье не было, а для обеда необходимо зарезать курицу. Она бы и сама это сделала, да ведь нельзя. Обычай не велит!

Марко уже довольно пожил в Московии, чтобы знать некоторые основные обычаи русских. Например, известно: пищей, приготовленной из того, что убито руками женщины, гнушаются, будто нечистым. Прикончить рыбу, свернуть голову птице, заколоть поросенка должен какой ни есть мужчина. Хоть бы и первый встречный прохожий человек!

Марко протянул руку и принял бледные куриные ноги, стараясь при этом как бы невзначай коснуться унизанных перстнями пальцев незнакомки. Она, застенчиво потупясь, сделала знак идти за ней и протиснулась в калиточку. Марко вслед за незнакомкой очутился в небольшом дворе, поросшем травкою.

Крыльцо с колоннами и остроконечной кровлею вело на терассу. Двухэтажный дом был невелик, неказист, но Марко взглянул на его бревенчатые стены с восторгом: тут жила она! Хотел было припасть к руке незнакомки, назваться, расспросить о ее имени и звании, сказать, что…

Однако они были не одни на дворе. Девка в посконной рубахе, забыв даже прилично заслониться рукавом, глазела на Марко разинув рот. Да и было на что посмотреть: Марко был высокий, смуглый, черноглазый, с длинными, нарядными ресницами и тонкими, словно бы нарочно насурмленными бровями. Коричневый бархатный камзол, в отличие от русских тяжелых, просторных одежд, прилегал к стану, будто перчатка, штаны обливали стройные ноги…

На эти-то штаны она и уставилась, бесстыдница!

Марко с такой яростью свернул шею злополучной куре, словно это был его самый лютый враг, и сунул в лицо служанке, вынуждая наконец-то отвести глаза. Девка схватила курицу и затопталась на месте, но окрик хозяйки:

– Чего стала? Беги в поварню, дура, да чтоб быстро ощипала птицу! – вернул ей рассудок, и она неловко затрусила в дом, поминутно оглядываясь на красивого незнакомца и крестясь.

– Спаси вас Бог, сударь, не дали нам пропасть, – сказала меж тем хозяйка, опуская наконец алый рукав и открывая взору Марко свое зарозовевшее от смущения лицо.

Если с ним содеялось такое смятение лишь при беглом взгляде на нее, что же было теперь, когда он увидел эти невероятно синие глаза, и начерненные полукружья бровей, и свежий маленький рот, и тугие щеки, и белую шею, стиснутую ожерельем, и плавные выпуклости под скромно застегнутым травянисто-зеленым летником?! Да что это, что это творится?! Он разум теряет! Или она – колдунья, мгновенно очаровавшая его?

Нет, надо бежать. Того и гляди – воротится супруг этой москвитянки – и пойдут клочки по закоулочкам.

Марко неловко повернулся боком, буркнув:

– Addio, signora![2] – ринулся к воротам и ахнул, ударившись о твердое, как скала, тело высокого человека, преградившего ему путь.

Все. Все кончено. Пропал он…

– Господин Орландино! – возопил зычный голос, и мощные руки, вместо того чтобы размазать черты венецианца по черепу, схватили его за плечи и затрясли с таким пылким дружеством, что голова замоталась, как у тряпичной куклы, а зубы начали выбивать дробь. – Господин Марко! Сударь любезный! Ну, молодец, что пришел, а я, вишь ты, ковами[3] диаволовыми был от дела отвлечен. Пожар вспыхнул на складах, что у Яузы стоят, да, спаси Бог, вовремя я про свою невзгоду спознал! Вся дворня со мною ринулась, да с баграми, да с бадьями! Ну, Господь оберег: за два только строения огонь до моего амбара не дошел. Добра погорело, скажу я тебе…

Говоривший отчаянно махнул рукой, но большое лицо его исказилось не гримасой горя, а довольной улыбкою.

Марко смотрел тупо. Он только теперь начал соображать, что нечаянной волею Провидения забрел именно на тот двор, который искал. А молодица, зазвавшая его, не иначе, жена его нового торгового партнера Михайлы Воротникова.

Ревность, разочарование так и ударили по сердцу, а потому он не смог оценить значения улыбки Михайлы и лишь проблеял в ответ что-то сочувственное.

– Да ты что? Оглох? – счастливым басом продолжал греметь Воротников. – Не слышал, чего говорено? Погорели нынче и Артамошка Гаврилов, и Никомед Позолотиков, и Сашка Рыжий! Там еще целы склады Крапивина да Ваньки Сахарова, но они нам не соперники. Что их товар противу моего? Все наши соболя, да горностаи, да векши[4] знаешь в какую цену войдут?!

Мозги у Марко постепенно прояснялись. Да ведь правду говорит Михайла! Пожар означает, что у него почти не остается конкурентов на московском меховом рынке, он теперь может диктовать свои условия что соотечественникам, что греческим купцам, которые ждут не дождутся завтрашних торгов, чтобы отправить домой последние обозы с пушным товаром этого года. Ан нет! Не будет никаких торгов! Все, что осталось в пушных амбарах, теперь принадлежит ему, Марко Орландини!

А эта женщина, которая, оказывается, была не женой, а сестрой Михайлы, тоже будет принадлежать ему!

Случилось всего лишь то, что должно было случиться, что было предопределено с первого мгновения их встречи, когда Марко вдруг захлестнула ошеломляющая чувственность, которой так и дышало все существо этой женщины. О нет, она держалась скромницей, и ежели на подворье и в доме своем не носила траура по недавно скончавшемуся мужу, то при редких выходах ее на улицу все блюлось чин чином: почти монашеская строгость в одежде, никаких там красных рубах, самоцветных зарукавий, зеленых или синих летников: все, от черного платка до потупленного взгляда, соответствовало личине неутешной вдовицы, заживо похоронившей себя в печали. Впрочем, Анисья откровенно наслаждалась своей вдовьей жизнью, а потому, когда Марко сделал ей предложение (он дошел и до этого, о Святая Мадонна!), чуть ли руками не замахала: окстись, мол! Нет, он ей нравился, безусловно. Но она просто не хотела идти замуж ни за кого!

– У нас ведь как? – ласково говорила Анисья Марко, пытаясь объяснить, что никакой для него обиды нет в ее отказе. – Жена – раба подневольная, а вдова – сама себе госпожа и глава семейства. Даже в законах сказано: горе, мол, обидевшему вдовицу, лучше ему в дом свой ввергнуть огонь, чем за воздыханья вдовиц быть ввержену в геенну огненную. Я теперь сама себе хозяйка. Хочу – живу у себя в Коломенском, хочу – у брата в Москве. Дочка со мной. Все с почтением глядят, никто не учит, никто под руку не суется, никакая холопская собака на меня не лает, мужу не наушничает. О побоях, слава те Господи, думать забыла! Нет, не пойду сызнова под ярмо! У нас, знаешь ли, говорят: кто не бьет жены своей, тот дом свой не строит, и о своей душе не радеет, и сам погублен будет, и в сем веке, и в будущем, и дом свой погубит. Мой-то, покойник, старался как мог! Еще спасибо, что по нраву ему была белизна кожи моей: синяков не ставил, кулаком или дрючьем до смерти не молотил, только через платье дураком[5] охаживал да за волосы таскал. Но с меня и этого достало! Ну что за жизнь мужней жены у меня была? Сиди дома, как в заключении, знай себе пряди. Дочку родила, Дашеньку, – мой-то недоволен был, ох, гневался, что не сын! А она-то, милая моя, ну чистый розан, такая красота писаная! Нет, избил меня до полусмерти, а дочку кормилицам да нянькам отдал. Опять сиди, жена, в светелке: пряди! Уж иной раз думала напрясть себе на удавку… нет, убоялась греха. А уж скука жить была – мочи нет! День и ночь я всегда в молитве пребывала и лицо свое слезами умывала. Даже и в храм Божий весьма редко меня допускали, еще того реже – на беседы со знакомцами, да и то ежели эти знакомцы – старичье немощное!

Ну что же, Марко мог понять сурового стража – покойного супруга Анисьи: грех у бабы так и лился из очей! Небось даже и почтенные старички при виде ее вспоминали былые подвиги!

Теперь-то Анисья была и впрямь сама себе царица. Живя у брата, который крепко ее любил и слова ей поперек никогда не говорил, да и вообще – слишком был занят своими торговыми делами, чтобы вникать в хозяйственные, Анисья держала весь дом в своем пухлом, мягком кулачке и, надо отдать ей должное, блюла добро брата, будто свое собственное. Конечно, она должна была всех раньше вставать и позже всех ложиться, всех будить – если служанки будили госпожу, это считалось не в похвалу госпоже, – зато была в доме полной властительницей. И слово ее было в отсутствие брата законом. И ежели она говорила, что после обеда идет в мыльню, а всем велит спать, то все и шли спать (старинный обычай послеполуденного сна или, по крайности, отдыха вообще свято блюлся на Руси, всякое отступничество считали в некотором роде ересью), и никто не выглядывал ни на заднее крыльцо, к которому в эту пору, хоронясь в тени забора, прокрадывался по огороду нечаянный гость, ни тем паче не совался в небольшую мыльню, размещенную в подклети, между кладовок, где разомлевшая хозяйка полеживала на лавке, поджидая любовника.

Но в голове Анисьи словно бы петух пел в урочный час: стоило ей почуять, что уже истекает время послеобеденного отдыха, как она прохладно целовала Марко, выталкивала прочь с наказом уходить скорее, стеречься от нечаянного глаза… и непременно приходить завтра. Марко брел на подгибающихся ногах и с суеверным восторгом, который был сродни ужасу, думал, что не иначе – она зачаровала его. Околдовала!

Она могла… Марко не сомневался, что Анисья все могла!

Однажды она дала Марко шелковый мешочек, в котором тонко и сухо что-то шелестело, и сказала, что это – трава осот, весьма большое подспорье в торговых делах. Марко верил только в свою удачу, но подарок принял с благодарностью. Только Святая Мадонна знает, в чем крылась причина – в удаче или в осоте, но невозможно было не заметить, как улучшились вдруг его дела! Мало того, что Михайла не изменил слову и не взвинтил цену на свой товар, не передал его другому покупателю, хотя мог теперь, после пожара, выбирать. Марко продал его меха с такой выгодой, какой даже предположить не мог в самых смелых мечтах. Он мог бы уже возвращаться в Венецию, но рассудил, что возьмет партию хорошего товара, например меду. Пришлось ждать до конца лета. Марко ничего не имел против: как это так, вдруг расстаться с Анисьей?! Подождет и осени, потому что это значило увезти с собой не только мед, но и чистейший воск. А потом вдруг явилась ему в голову отличная мысль: прикупить еще мехов на первых зимних торгах!

Он и остался. Ради Анисьи.

Анисья, конечно, была не простая женщина, а как здесь говорили, вещая женка. И она овдовела не само собою, по причине естественной: она своего мужа извела, сжила со свету, а его, Марко, приворожила.

Марко знал сие доподлинно: Анисья сама ему призналась в одну из тех минут особенной, всепоглощающей откровенности, которые редкость даже между любовниками, а потому особенно ценны.

Марко, истомленный, счастливый, лежал навзничь, бормоча ставшее уже привычным: «Ох, да что же ты со мною сделала!» – Анисья пресерьезно выпалила:

– Приворожила, что ж еще!

– При-во-ро-жи-ла? – по складам повторил Марко неведомое слово, и Анисья простодушно и бесстыдно объяснила:

– На мыло наговаривала: мол, коль скоро мыло смывается, так бы скоро и Марко, красавец да прелестник, меня полюбил. И еще на соль: мол, как люди соли желают, так бы и он меня пожелал! И на ворот рубахи твоей шептала: мол, как ворот к телу льнет, так и Марко, душа моя, льнул бы ко мне, рабе Божией Анисье!

И снова взыграли в нем силы желания, и прильнул он к своей любушке, как ворот к телу льнет, желая ее так же, как люди соли желают… И любовь, чудилось, будет длиться вечно! Но скоро предстояло ему убедиться, что нет ничего вечного под солнцем: может быть, оттого, что Анисья-то его приворожила, а он ее – нет!

Марко никогда не нравилось, что Анисья так много хлопочет по хозяйству. Конечно, русские были уверены, что хозяйка должна знать всякое дело лучше тех, что работали по ее приказанию: и кушанье сварить, и кисель поставить, и белье выстирать, и выполоскать, и высушить, и скатерти, и полавочники постирать – и так внушать к себе уважение. Но Марко-то представлял себе, как прекрасная дама, госпожа, после утреннего моленья отправляется в свои покои и садится там за шитье и вышивание золотом и шелками со своими прислужницами, так что даже кушанье к обеду заказывалось через прислугу. У богатых людей в Московии всем домом заведовал дворецкий – по польскому манеру, у купцов – ключник из холопов. И Марко поначалу только порадовался, когда Михайла, накануне своего отъезда на охотничьи промыслы, заявил, что намерен взять в дом ключника, да такого, чтоб всю дворню в железном кулаке держал! Выразив сие пожелание, Михайла отправился ключника нанимать и позвал с собою сестру да Марко, как человека вполне уже в доме своего.

Венецианец воображал, что найм сей произойдет на какой-нибудь ярмарке, в подобии торговых рядов, где простолюдины, желающие получить работу, будут выхвалять свои умения, как столяр, кузнец или квасник выхваляет свои изделия. Они и пошли в торговые ряды, однако почему-то в мясные, расположенные на льду вставшей Москвы-реки.

Марко решил было, что они ищут будущего ключника среди мясников, однако вскоре все разъяснилось: его приятели просто-напросто ожидали начала кулачной забавы.

Марко уже приходилось видеть, как, созываясь условным свистом, русские вдруг сбегаются – и без видимой причины, как бы ни с того ни с сего, вступают меж собою в рукопашный бой. Начинали они борьбу кулаками, но потом силились победить каким только можно способом, не стесняясь в средствах и силе ударов.

Наблюдая за этим, Марко едва сдерживал тошноту, Михайла же с сестрою откровенно любовались зрелищем, громогласно обсуждая стати то одного, то другого бойца и споря о том, кто останется победителем. В конце концов случай рассудил их: ражий да рыжий богатырь, уже одолевший всех своих супротивников, изготовился нанести губительный удар последнему храбрецу, как вдруг тот сделал обманное движение, выставил ногу, подсек силача под коленку… ноги у того разъехались, и он грузно грянулся на спину – на обе лопатки, что означало бесспорное поражение.

Силач так и валялся, то ли не в силах осознать случившееся, то ли оглушенный падением, а зрители рукоплескали победителю, не нанесшему ни одного удара, но стяжавшему все лавры. Михайла и Анисья протолкались к нему поближе; Марко потянулся следом.

Михайла как завороженный схватил победителя за руку:

– Как имя твое, добрый молодец?

– Ванька, – ответствовал молодец. – Иван, стало быть.

– По нраву ты мне, Иван, пришелся, – прямо и откровенно, как делал он все, выпалил Михайла. – Не хочешь ли, коли от прочего-иного дела свободен, пойти ко мне внаймы и сделаться ключником?

Ни тени замешательства не мелькнуло на красивом, словно бы из серебра вычеканенном лице!

– Ключником? – с усмешкою переспросил Ванька. – А что ж! Отчего б не пойти, коли просишь? Только обозначь, какое положишь жалованье.

– Давай порядимся, коли согласен! – с явной радостью воскликнул Михайла. – Но как ты мне люб, то я тебя не обижу. Думаю, сойдемся в цене. Понимаю сам, что хлопот тебе много принять придется: я-то днями отправляюсь по делам, по купецкому своему промыслу, а ты у сестры будешь под началом.

– У сестры-ы?! – хитровато промурлыкал Ванька. – Молодка, что ж, не женка твоя, а сестрица? Коли так, столкуемся! – И с бесовским лукавством он воззрился на Анисью, которая, только что прикрываясь краем фаты, вдруг опустила тонкий шелк и прямо взглянула в глаза будущего ключника.

Нет, она не улыбалась приманчиво, не играла глазами – глядела оценивающе, как на товар, и когда вишневые губы ее чуть дрогнули в улыбке: «товар» явно был одобрен! – какой-то вещий холодок прошел вдруг по плечам Марко, и недоброе предчувствие заледенило его душу.

Ох, да надо было оказаться последним дураком, чтобы не понять, чем это кончится! Тем оно и кончилось.

* * *

…Ванька более не шевелился. Анисья-то уж давно затихла, но Марко все никак не мог от нее отойти. Когда-то он мечтал жизнь провести с нею рядом, он мечтал умереть вместе с ней и быть похороненным в одной могиле!

Глупец. Безумец! Правильно, что русские не верят в честь ни одной женщины, если она не живет взаперти дома и не сидит под такой охраной, что никогда не выходит. Правильно то, что они не признают женщину целомудренной, если она дает на себя смотреть посторонним или иностранцам, запальчиво думал Марко, не осознавая трагической смехотворности ситуации: ведь этим иностранцем был он сам! Да вообще – что он способен был осознать? Он спятил от страсти, которую эта женщина внушила ему, а потом растоптала так же походя, как топчут траву или цветок, не заботясь о его красоте.

Марко стиснул руками лоб. Пальцы были ледяные, а голова горела. Он убил, убил их, посмевших… он убил их, но почему у него такое чувство, словно убил он не Ваньку с Анисьей, а себя самого – себе отомстил?

Он укусил себя за кончики пальцев, так хотелось видеть чьи-нибудь страдания. Все равно чьи. Мучительно хотелось! В этом было спасение от ужаса и боли. Вот ежели б Михайла оставался дома, Марко порадовался бы, глядя на его слезы, слушая его горькие причитания по сестре. Но Михайлы нет… заплакать разве самому?

Он опять погляделся в зеркальную крышечку ларца. Его ли это лицо? Глаза горят черным пламенем, брови изломаны, и взор какой-то косой, вороватый…

Марко испугался безумия, которое увидел в собственных чертах. Швырнул ларчик об пол, да так, что он с треском развалился. Раскатился жемчуг, рассыпались самоцветы, запрыгали по полу малахитовые, округло обточенные бусинки. Вот забава для дитяти…

И вдруг его словно ожгло. Он понял, как отомстить Анисье! Говорят же, что сразу после смерти душа еще вьется над телом, не в силах отдалиться от него. Значит, Анисьина душа откуда-то глядит… может, вон из того уголка под потолком! – наслаждается страданиями своего убийцы. Марко погрозил кулаком в этот угол – и расхохотался. Недолго, недолго тебе наслаждаться!

Он лукаво поглядел в мертвое Анисьино лицо и выскочил в тесный коридорчик, пытаясь вспомнить расположение комнат. Да на втором этаже, собственно, только горница, да крестовая комната (что-то вроде домашней молельни), да светелки-спальни: Анисьина, Михайлова (теперь пустая) – и еще одна. Дочери Анисьиной! Дочь-то и надо Марко!

С отвращением и ненавистью взглянув на худенькое тельце, свернувшееся клубочком в пуховиках, он стащил девочку с постели, потащил было в соседнюю комнату, где еще витала душа изменницы Анисьи, чтобы увидела та, как закричит, забьется девочка на трупе, как зайдется в корчах ужаса, но вопль, раздавшийся за стеной, пригвоздил его к месту:

– Спасите люди добрые! Спасите, кто в Бога верует!

О, дьявол… Это голос служанки, Анисьиной служанки! Какая злая сила принесла ее ночью в опочивальню госпожи?! Она весь дом своим воплем переполошила! Сейчас затопают по коридорам, ворвутся, схватят…

Не выпуская девочки, которую он держал под мышкой, локтем зажимая ей рот, Марко подскочил к двери, опустил засов. А теперь? А дальше что? Перед мысленным взором с невероятной быстротой промелькнула виденная месяц или два назад казнь убийцы. Тоже мужик хаживал к полюбовнице, чужой бабе, – да и прибил ее, когда она отказалась с ним встречаться и впредь. Все точь-в-точь как у Марко, и, надо полагать, кара его настигнет точь-в-точь такая же: посадят его связанного на тачку, довезут до лобного места, да при этом станут щипать раскаленными щипцами. А потом отрубят руки, после чего четвертуют, и четыре части тела будут развешаны в четырех разных местах Москвы, руки же, учинившие убийство, пригвоздят к стене ближней церкви…

Ну, так не бывать же этому!

Ринулся к окну, рванул створки. Посыпались слюдяные вставки, расписанные разноцветно травами, листьями, сказочными чудовищами. Марко усмехнулся с презрением, вполне понятным для жителя города, где стекло было красивой обиходной игрушкою. Мечтал подарить Анисье настоящие венецианские стекла для ее светлицы… И мысль о мести вдруг снова овладела всем его существом, заставив даже позабыть о страхе.

Что-то толклось, реяло, мешалось в голове, какие-то замыслы клубились, точно грозовые тучи, но ежели б кто-то всеведущий взял на себя труд проникнуть в эту сумятицу и разложить все по полочкам, он добрался бы до имени Гвидо.

Гвидо – так звали младшего брата Марко Орландини, единственного человека, которого тот любил до тех пор, пока в один черный день Анисья не перешла дорогу. Гвидо было десять лет, и вот уже два года, как он жил в Риме, в монастыре Святого Франциска, куда отдали его по обету отца, в благодарность за чудесное выздоровление старшего Орландини от чумы. Отец уже и тогда был глубоким стариком; так что выздоровел он и впрямь чудом. Но спустя год он все-таки умер, и Марко частенько посещала святотатственная мысль: а не слишком ли большая цена за год жизни дряхлого старца – вся загубленная жизнь юного существа? Гвидо был мучительно несчастлив в монастыре, но уже в свои десять лет принимал свершившееся как неизбежность и готов был терпеть эту каждодневную незаслуженную кару до смерти. Словом, Марко знал одно: жизнь монастырская для существа юного – адская мука на земле, и этой муке заживо он намерен был подвергнуть дочь Анисьи. Славная шутка: православную – в католический монастырь! И все для того, чтобы отомстить изменнице-матери…

Девчонка как-то слишком уж безропотно обвисала под его локтем, и он испугался – не придушил ли ненароком? Это было слишком легко, слишком просто, да и не нужно, это нельзя было допустить, и Марко встряхнул ее, заглянул в лицо. Нет, слава Пресвятой Мадонне, жива еще, но едва дышит от страха: светлые, серо-голубые глаза обесцветились, залитые слезами, в которых отражается-перемигивается огонек лампадки да лунный неживой свет.

– Молчи, не то убью, – прошипел Марко, с трудом подбирая слова. В самом деле: он знал по-русски лишь самые простые обиходные и деловые выражения, необходимые ему в торговле, да еще несчетно нежных, ласковых, потайных словечек. Злу, угрозе раньше просто не было места в его лексиконе!

Однако девчонка поняла: слабо мигнула – тяжелые слезы покатились по щекам, но она даже не осмелилась вытереть их. Такое послушание порадовало Марко. Он так же грозно велел ей одеться потеплее и, за ту минуту, пока девчонка торопливо натягивала на себя какое-то тряпье, схватил резной сундучок, похожий на большой печатный пряник: Анисья рассказывала, что, когда родилась дочь, она сделала ей особый сундучок, куда откладывала ценности для приданого. Ценности – это было хоть какое-то искупление для мучений, которые он претерпел от Анисьи. Марко пожалел, что уже нельзя добраться до опочивальни Михайлы, заглянуть в его сундуки, но тотчас вспомнил, что брат Анисьи, уезжая, почти все их отдал на сохранение в монастырь – так называемой поклажею, – а что осталось, взял с собою на покупку мехов. И сколько денег Михайла еще увез!

По бревенчатым стенам со второго этажа Марко спустился бы с закрытыми глазами, но теперь одной рукой он тащил девчонку, а другой цеплялся за примороженные бревна.

Луна посеребрила сугробы, и все вокруг, чудилось, звенело от стужи, но он не чувствовал холода, хотя был в одном камзоле. Марко осознал это, только ступив на землю, и ему вдруг сделалось на миг нестерпимо жарко, когда он вспомнил: его короткий, легкий полушубок остался валяться на полу Анисьиной опочивальни, где Марко бросил его, безотчетно сдернув, – и забыл.

Ну, теперь уж точно надо бежать, и поскорее! Бежать не только отсюда, но и из Москвы, изо всей Московии. Непременно, когда обнаружат полушубок, чей-нибудь ушлый ум вспомнит, кому он принадлежал… Тут уж не отговоришься, не оправдаешься – в момент поволокут на казнь…

Его начала бить дрожь. Ничего, какое-то малое время у Марко еще есть. Добежать до дому, где он стоял на постое, взять вещи, деньги. Мало, ох мало денег! Но зато он спасет жизнь, а в Венеции еще выручит хорошую плату за девчонку. Зачем, в конце концов, делать ее послушницей? Много чести этой мужичке! Марко продаст ее в услужение, в рабыни. В монастырские рабыни!

От этой мысли на сердце сделалось легче. Каково-то теперь Анисье, так любившей дочь? И каково будет ей глядеть с небес на мучения маленькой рабыни?

Он думал, а быстрые ноги уже донесли его знакомой тропой до частокола. Вот выломанная жердь, вот пролаз. Проскочил сам, протащил за собой девчонку. Она запуталась в полах, упала. Марко зло дернул ее за руку… Он знал, что придется ехать все время по лесам, терпеть всевозможные неудобства и трудности, но всякое неудобство сейчас казалось ему удобством. Он внушал себе ничего не бояться, настолько велико было его стремление оказаться подальше отсюда. Но ведь придется тащить за собой эту докуку… Porco Diavolo[6], не отомстит ли он сам себе, взваливши на плечи такую ношу?! Но все, дело сделано: куда ж деваться… Остается надеяться на нравы русские, говорящие: вдвоем в дороге веселее. И мысль о том, как страдает сейчас душа Анисьи, снова согрела его измученное существо.

Девчонка, покорно семенившая рядом, тихонько всхлипнула. И Марко вновь пробормотал слова, которым суждено было стать их постоянными спутниками в этом долгом, мучительно-долгом пути от Москвы до Венеции:

– Молчи, не то убью! Эй, ты… как твое имя?

– Даша. Дашенька. Я…

– Молчи, не то убью!

Это было все, что он хотел знать о ней. И – довольно, довольно слов!

Венеция, 1538 год

Глава I

Выбор великого Аретино

– Ты совершенно уверен, Пьетро, что больше не хочешь меня?

Молодая дама с распущенными черными волосами, в которых сверкали алмазные нити, медленно поднимала край своего багряного плаща – так, что открывалась прелестная ножка в кружевном, туго натянутом белом чулке, обутая в бархатную алую туфельку. Спереди у туфельки был затейливый вырез, на чулке тоже был вырез, так что виднелись беленькие маленькие пальчики. Ногти были покрыты кармином, и когда пальчики шевелились, они напоминали каких-то необычайных красноголовых насекомых или тычинки росянки – того самого цветка, который пожирает мушку, неосторожно забравшуюся в его чашечку. А впрочем, в шевелении этих хорошеньких пальчиков было что-то весьма волнующее, поэтому неудивительно, что мужчина, раскинувшийся в кресле напротив дамы, смотрел на ее ножку с любопытством.

Дама между тем подтянула свой багряный плащ так высоко, что над расшитой золотыми узорами подвязкой показалось тонкое белое колено и даже часть бедра, и бросила выжидательный взгляд на мужчину.

Тот расхохотался:

– О Цецилия, ты прелесть! Ты просто прелесть! Обещай, что ты научишь ее делать так же!

Дама покачала головой:

– Этому невозможно научить, Пьетро. Это или есть у женщины, или нет. Что ты будешь делать, если твоя красавица окажется не очень способной ученицей?

– Я буду дрессировать ее, как жонглер дрессирует свою собачку. Впрочем, одного раза мне будет достаточно, чтобы уяснить, на что она способна. Может быть, мне не захочется тратить на нее силы, и тогда…

– И тогда? – переспросила дама, затаив дыхание. – Что тогда, Пьетро?

– Тогда я вернусь в твои объятия, красавица моя. Но сейчас не искушай меня своими прелестями! Ведь если я начну с аббатисы, то уже не захочу касаться сестер! – захохотал мужчина, резко вскакивая с кресла, но не изъявляя никакого желания предаться любви.

Цецилия тихонько вздохнула, поняв: ее звезда на небосклоне этого великого человека, самого интересного среди всех жителей Венеции, если и не закатилась вовсе, то поблекла настолько, что Пьетро Аретино вскоре вряд ли разглядит ее среди других. Но нет, все-таки она была счастливее прочих, покинутых им: она еще нужна ему, пусть всего лишь как сводня, как некое связующее звено между ним и той, которую он вожделел ныне так неутомимо и страстно, как… как всех несчетных красавиц, бывших в разное время его любовницами. Каждая из них была любовью, каждая из них сияла звездой, каждая могла считать себя единственной! Иначе он не мог, Пьетро Аретино…

Цецилия вскочила и, бросив злобный взор на бывшего любовника, схватила со стола маленький стеклянный колокольчик.

Тотчас вслед за мелодичным треньканьем распахнулась дверь и на пороге встала монахиня в чепце и переднике, скромно перебирая четки и потупив глаза.

– Вы звали, синьора?

– Да, – высокомерно обронила Цецилия. – Проводи синьора Аретино, да не через двор, а через сад.

Монахиня кивнула и сделала приглашающий жест. После небрежного поклона посетитель покинул приемную.

У Цецилии кипели на глазах слезы, когда она привычно заталкивала под унылый чепец роскошь своих лоснящихся кудрей. Сердито отерев глаза, с ненавистью оглядела приемную. Она желала бы увидеть здесь материи самых ярких цветов – желтые, зеленые, красные, – льющиеся, как жидкий пламень, море шелка, бархата, атласа и небрежно брошенные на них перламутровые веера, веера из дорогих перьев, целые гирлянды великолепных цветов, жемчужные ожерелья и бог знает что еще, чему не сразу подберешь имени! Вместо этого… Великолепное убранство, огромные, резного дерева шкафы, собрание редких манускриптов и инкунабул, призвано было внушать посетителю приятное чувство приобщения к многовековой мудрости. О да… у Цецилии весьма внушительная тюрьма! Впрочем, она всегда была честна с собою и даже теперь не могла не признать: если ради свободы потребуется пожертвовать честолюбивыми замыслами, она вновь и вновь выберет тюрьму. Но отчего же так болит сердце?.. Потом она вспомнила о золоте, которое щедро оставил ей Пьетро, и на душе у нее слегка потеплело.

Чтобы вовсе улучшить настроение, Цецилия решила непременно посетить сегодня ночью некую пустую келью с секретным окошечком и полюбоваться тем, что будет вершиться по воле выдумщика Пьетро. И улыбка взошла на ее уста, и случись кому-то постороннему увидеть это вдохновенное, улыбающееся лицо, он решил бы, что, несомненно, сама Мадонна, на изображение которой задумчиво смотрела Цецилия Феррари, озарила ей душу благодатью!

* * *

Вечером она наведалась в трапезную Нижнего монастыря и снисходительно раздвинула губы в улыбке, когда юные девушки наперегонки бросились к ней, норовя очутиться ближе, и коснуться тончайшего черного шелка, из которого было сшито ее платье (в отличие от их, грубошерстных), и поглазеть на золотой крест, и бриллиантовые четки, в которых кое-где были вставлены изумруды, и вдохнуть сладкий розовый аромат, который всегда окружал аббатису, будто душистое облако.

Она села, и протягивала руку для поцелуя, и вглядывалась в восхищенные девичьи лица с улыбкой, которая надежно скрывала ее мысли: «Почему глупость юности так приманчива для мужчин?!» К сожалению, дело было вовсе не в глупости, а в свежести юности, и когда одна из воспитанниц, забывшись, позволила себе слишком громко шепнуть подружке: «У нее губы накрашены, клянусь Святой Мадонной!» – Цецилия едва сдержалась, чтобы не пожелать вслух ее тугим и алым губам навеки покрыться коростой.

Мысленно приметив востроглазую болтушку, будущему которой отныне, уж конечно, было не позавидовать, она наконец-то бросила взор на воспитательницу, судя по одежде, послушницу, ожидающую пострига, которая скромно стояла поодаль:

– Девочки слишком уж разошлись, сестра Дария.

– Да, матушка, – проронила та, не поднимая глаз и не делая никаких попыток навести порядок.

Цецилия едва заметно перевела дух.

«Матушка! Ну, я тебе это припомню!..»

– Может быть, я ошибаюсь, конечно, но, по-моему, я уже доводила до сведения сестер-воспитательниц, чтобы меня называли «ваше преосвященство»!

– Да, ма… ваше преосвященство, – покорно повторила послушница Дария, бывшая лишь ненамного старше ее воспитанниц, и от звука гневного голоса настоятельницы на лице ее выразился откровенный испуг.

Цецилия любила, когда ею восхищались, но еще больше любила, когда ее боялись. Она прекрасно знала, что и сестра Дария, и все другие считают опасным требование аббатисы назвать ее именно так: ведь «ваше преосвященство» – кардинальское звание, звание мужчины! Однако в своем монастыре Цецилия Феррари была не только кардиналом, но и богиней, и императрицей, и святой, она издавала здесь законы, она имела единоличное право казнить и миловать, и пожелай она, чтобы ее титуловали «ваше святейшество» и целовали туфлю, как папе римскому, и кто посмел бы перечить? В любое другое время она послала бы эту дуру на задний двор, с приказанием отведать от сестры Марцеллы десяток плетей, но сегодня ее ждет иное наказание. Вообще-то очень даже неплохо, что нарушительницей оказалась именно сестра Дария, ведь иначе нужен был бы приличный предлог для перевода ее в Верхний монастырь, а теперь никакого предлога не нужно.

– Это очень дурно, сестра, что у вас такая плохая память, – сказала Цецилия вполне спокойно, однако в голосе ее звенела сталь. – Если вы сами не способны усвоить законы уважения и послушания, разве способны вы передать их младшим сестрам? А ведь кому, как не вам, следовало бы особенно стараться и давать пример прилежности и самоотречения! Вы еще ждете пострига, ждете, когда вам дадут имя небесной покровительницы. Так можете и не дождаться. Или вам вообще желательно вновь вернуться в то положение, которое вы занимали в нашем монастыре всего лишь пять лет назад?

Девушка позволила себе быстро взглянуть на аббатису, но это была лишь мгновенная вольность, и та не успела уловить выражения этих больших серо-голубых глаз. Конечно, не может быть, чтобы они сверкнули надеждой! Ведь пять лет назад сестра Дария была просто рабыней, купленной монастырем за не очень-то большие деньги и только по счастливой случайности определенной не на чистку свинарника, а в помощь садовнице Гликерии, тоже рабыне. Что говорить, Гликерия любила девочку как родную дочь, и та любила ее как мать, но пять лет назад Гликерия умерла, и последним желанием ее было видеть свою воспитанницу среди монастырских сестер.

Случилось так, что Цецилия не могла отказать Гликерии и принуждена была дать клятву принять девчонку под свою опеку, постричь ее в монахини и разрешить учиться вместе с остальными воспитанницами. В обмен на эту клятву Гликерия отказалась от предсмертной исповеди, прямиком направив в ад свою душу, отягощенную воспоминаниями о девяти абортах, которые она в разное время делала аббатисе.

Гликерия была непревзойденной повитухой, которая пользовала весь Верхний монастырь. Она делала тесто из неких загадочных составных частей, среди которых самыми простыми были змеиные языки и кровь летучих мышей. Во время мессы сие дьявольское тесто подкладывалось под чашу и как бы освящалось (все-таки употребить его должны были служительницы Божии), а потом подмешивалось в пищу забрюхатевшим девственницам. И действовало тесто безотказно – если беременность вовремя была замечена. При более поздней стадии Гликерия преискусно орудовала вязальными иглами, и ни одна монашенка не умерла от кровотечения! До сих пор Гликерию нет-нет да и поминали с тоскою молодые монахини, которым приходилось отдавать себя во власть грубых, невежественных повитух: тайком, с завязанными глазами, привозили их с окраин, населенных простолюдинами, чаще всего с Мурано, да еще и платили безумные деньги, чтобы обеспечить молчание…

В общем-то, справедливости ради надо сказать, что Цецилия ни разу не пожалела о своей уступчивости. Бывшая рабыня оказалась необычайно умна и прилежна, мгновенно выучилась читать и писать, в молитвах не путалась, была послушна, а в рукоделии не уступала никому: что шить, что низать бисер, что плести кружево под стать мастерицам с острова Бурано[7] – ко всякому делу была способна.

И нежная, расцветающая красота ее не могла не радовать глаз Цецилии, не терпящей вокруг себя никакого безобразия, хотя и ревновавшей порою к молодым, хорошеньким сестрам. Чем дальше, тем больше понимала Цецилия, почему Гликерия назвала девочку Троянда. Слово это в переводе с какого-то загадочного славянского наречия означало Роза, а ведь Гликерия была славянкою по происхождению. Она рассказывала Цецилии свою историю: о том, как была похищена турками во время набега, продана в рабство, но спустя много лет выкуплена мальтийскими рыцарями, спасавшими от мусульманской неволи христианских пленников. Однако Гликерия не обрела свободы, а лишь сменила хозяев. Впрочем, она казалась вполне довольной своей участью и никогда не вспоминала о ледяных краях, в которых, по убеждению Цецилии, находились и Московия, и Польша, и все северные варварские страны. Но Цецилия прекрасно помнила тот день, тринадцать лет назад, когда купец, синьор Орландини, только что вернувшийся из Московии, привел в монастырь полуживое, грязное существо и сказал, что эту славянку он подобрал где-то в дремучих русских лесах, ему она не нужна, и он с охотою отдаст ее в монастырские рабыни. Цецилия тогда только что приняла пост настоятельницы, и все события того достопамятного времени накрепко запали ей в память.

Что бы там ни бормотал Орландини о своем милосердии, невозможно было не заметить ужаса, с которым на него смотрела девочка. И хотя побоев на худеньком тельце не было видно, Цецилия не сомневалась, что Орландини пускал в ход кулаки. Она всегда предпочитала прямоту в деловых вопросах, а потому и спросила напрямик: «Я надеюсь, она девственна?» – и была поражена тем, как вдруг исказилось красивое, мрачное лицо Орландини.

– Не сомневайтесь, – буркнул он с отвращением. – Да я скорее кастрировал бы сам себя.

Да, подумала Цецилия, невозможно так ненавидеть кого-то, особенно ребенка, лишь за то, что нашел его в дремучем лесу. Разве что у девчонки премерзкий характер… но это ничего, Гликерия отлично умеет обламывать самых строптивых рабынь и служанок!

Впрочем, именно этого – обламывать девчонку – Гликерия как раз и не стала делать, потому что привязанность, которая сразу возникла между этой женщиной и ребенком, была сродни любви с первого взгляда. Они одного племени, снисходительно думала Цецилия, наблюдая исподтишка, как льнет Дария (таким было имя новой рабыни) к старой садовнице и как играет улыбкою хмурое, морщинистое лицо Гликерии. В ее заботливых руках девчонка мгновенно расцвела и действительно напоминала розу своим ярким, бело-розовым лицом, свежими губами – всем тем ощущением юной прелести, которым так и дышало все ее существо. Хотя красивой, конечно, назвать ее было трудно, и сейчас, глядя в эти слишком широко расставленные глаза, на эти слишком круто изогнутые брови, на вздернутый нос, Цецилия злорадно подумала, что монашеский чепец откровенно уродует Дарию. Как жаль, как бесконечно жаль, что Аретино увидел Троянду в то редкое мгновение, когда она была без чепца, и волосы ее, заплетенные в косу, открывали высокий лоб, и не искажалась прелестная линия скул, и нежный рот не был сжат скорбно и туго… Проще говоря, Аретино увидел Троянду в купальне. До этого там побывало уже с десяток сестер из Нижнего монастыря, и Аретино вдоволь насладился созерцанием юных и не очень юных, стройных и уже обрюзглых нагих женских тел. Мозаичная стена купальни, изображавшая целомудренное умывание Мадонны, была кое-где инкрустирована стеклянными вставками. Со стороны купальни они были непроницаемы, а вот с другой стороны, из-за стены, открывали нескромному взору все подробности монашеских омовений.

Цецилия была тогда рядом с Пьетро – разумеется, как иначе без ее содействия он мог попасть в сии тайные покои! Она сама его туда привела, наивно понадеявшись, что созерцание голых красоток возбудит его угасшие чувства. Однако пылающий взор Аретино был устремлен не на нее!

Цецилия глянула в запотевшее стекло…

Округлый изгиб бедер, узкие плечи, мягкая линия талии – все это напоминало своими очертаниями изящную греческую амфору. Высокая грудь прелестно просвечивала сквозь мокрые светлые пряди, которые касались тела девушки, словно растопыренные пальцы нетерпеливого любовника.

– Как тебя зовут? – послышался шепот.

Цецилия оглянулась.

Глаза Пьетро закрыты, лицо счастливое, спокойное.

– Как тебя зовут? – снова шепнул он пересохшими губами.

Цецилия обхватила плечи ладонями: вдруг стало зябко. Не ее имя спрашивал Пьетро – он знал его отлично!

– Троянда, – шепнула Цецилия. – Троянда… – и тут же пожалела о сказанном.

Одному Господу ведомо, почему она назвала это имя – слишком пышное и роскошное для еще не распустившегося бутона! Следовало бы сказать правду, назвать ее Дарией – и уж позлорадствовать, какое впечатление это произведет на Пьетро, чувствительного к звукам и их слиянию столь же, сколь к сплетению человеческих тел.

– Троянда… – жарко выдохнул Пьетро. – Троянда! – Он открыл глаза, привстал: – Я хочу эту. Хочу, ты слышишь?

Тон его не оставлял сомнений: Аретино ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемое! Да и не так глупа была Цецилия, чтобы возмущаться. Аретино не тот человек, с которым можно спорить. Он дружен с нынешним папой; дож Венеции Андреа Гритти считает честью приглашать его в свой дом и ежемесячно присылать ему сундучок с дукатами, каждый раз увеличивая сумму.

Аретино пришло однажды в голову заказать медаль: на одной стороне был его портрет, а на другой он же изображался сидящим на троне в длинной императорской мантии, перед ним стояла толпа владетель-государей, приносящая ему дар. Кругом надпись: «I principi, tributadi dai popoli, il servo loro tributano!»[8] Злейшие враги Аретино называли его tagliaborsa dei principi[9].

По одному мановению Аретино молчаливые bravi[10] проникнут ночью в любой палаццо и… нет, не убьют хозяина, однако такого понаделают, что вспоминать об этом не захочет ни сам хозяин, ни тем более его жена и дочь… хотя, возможно, они-то как раз и вспомнят случившееся с удовольствием!

Но еще надежнее, чем bravi, служили Аретино его острый ум, острый язык и талантливое перо. Его сонетов-эпиграмм боялись самые могущественные люди! Цецилия знавала тех, кто говаривал, осеняя себя крестным знамением: «Dio ne guardi ciascun dalla sua lingna!»[11]

Да, Аретино был баловнем Венеции, он был всесилен, однако даже не в том дело, что Цецилия боялась его возможной мести. Еще больше она боялась его потерять! Начни она спорить – и его внезапная страсть к Троянде костром разгорится. Понятно – запретный плод сладок. Поэтому, неприметно переведя дыхание, чтобы избавиться от резкой боли в сердце, Цецилия произнесла – и только легкая хрипотца в голосе выдавала ее волнение и тоску:

– Ты получишь все, что хочешь, Пьетро. Сам знаешь – я не смогу тебе отказать. Но… ради Святой Мадонны – скажи, что ты в ней нашел?!

Пьетро медленно усмехнулся, взглянув на Цецилию. Ну конечно, от него-то не укрылась ревность, раздирающая ей душу. От него ничего не укроется! Вот ведь высмотрел розу среди полыни!

– Что нашел? – все так же дразняще усмехаясь, Аретино вновь взглянул в потайное окно, а потом заслонил глаза ладонью, как бы не в силах глядеть на солнце, и проговорил:

– Tы посмотри! Нет, ты только посмотри!

Цецилия снова припала к окну.

Дария сидела на мраморной скамье, откинувшись на спинку, и лениво плескала из кувшина воду себе на ноги. Ладонь еле двигалась; медленно, как во сне, падала вода с худых девичьих пальцев. Тонкие колени были вяло разведены, другая рука повисла вдоль тела. Если бы не размеренные всплески, можно было бы подумать, будто девушка спит. Было что-то обреченно-покорное во всей ее позе, в склоненной голове. Чудилось, это олицетворение ленивой неги, терпеливого блаженства.

Цецилия невольно зевнула, такая власть расслабленности исходила от этой картины. Пожалуй, подойди сейчас к Дарии мужчина, она и не шелохнется, пребывая все в том же состоянии полузабытья, несокрушимой покорности…

«Так вот в чем дело!» – вдруг осенило Цецилию.

Этим свойством она никогда не обладала, так же, как и терпением. О боже, да неужели именно это мечтает найти в женщине Аретино?

К изумлению Цецилии, Пьетро не кинулся в купальню тотчас же и не подмял под себя дремлющую девицу. Может быть, понял, что в этом случае не миновать скандала, да еще какого! Или уже тогда созрел в его уме лукавый замысел, который теперь начала приводить в исполнение Цецилия, ледяным голосом приказав сестре-воспитательнице Дарии тотчас после трапезы явиться в Верхний монастырь и доложить сестре-экономке, что в наказание она, сестра Дария, должна провести ночь в келье искушений?

…Дария побледнела, бросилась было к аббатисе и едва удержалась, чтобы не молить ее о милости и снисхождении. Та уже двинулась по трапезной, глядя, как девочки вкушают пищу, и никто, ни один человек в мире не знал, что она сейчас едва удерживается, чтобы не молить эту дуру поменяться с ней судьбою… на нынешнюю ночь!

Глава II

Искушение святой Дарии

– Мать Цецилия! О Господи, о Святая Мадонна! Ваше преосвященство, да проснитесь же!

Цецилия открыла глаза. Пухлощекое лицо сестры-экономки расплывалось в предрассветном полумраке и казалось еще толще.

– Что, пожар? – сердито пробормотала Цецилия, успев, впрочем, порадоваться, что и при пожаре ее не забывают титуловать как следует. – Что произошло?

Сестра-экономка приоткрыла рот, но не смогла издать ни звука. Белесые глаза ее вдруг задрожали и как бы вытекли на щеки, и Цецилия с изумлением поняла, что зловредная сестра Катарина, последний оплот истинно монастырского начала в Верхнем монастыре, плачет! И Цецилии показалось, что она содрогнувшимся сердцем прозрела ответ за мгновение до того, как сестра Катарина наконец-то смогла выдавить из себя ужасные слова:

– Сестра Дария… повесилась!

Цецилия мгновение глядела в плачущее лицо незрячими, остановившимися глазами, и не сразу до нее дошел смысл фразы, а еще – открытие, что за окном разгорается рассвет, и, значит, она проспала у себя в покоях (язык не поворачивался назвать их кельею!) всю ночь обольщения Троянды.

О черт, черт, черт! Ведь собиралась же понаблюдать за влюбленным Аретино!.. Однако так препаршиво было на душе вчера вечером, стоило только вообразить, какую картину ей придется увидеть, так скручивала сердце ревность, что Цецилия достала заветную fiasca[12] с фриульским вином, выпила бокал, потом еще, потом, кажется, еще и еще… и сон сморил ее. Она даже забыла смешивать вино с водой, как положено даме, если она не хочет прослыть дикаркою. То-то голова сейчас так и идет кругом! Схватив кувшин, в котором всегда было налито разбавленное вино, Цецилия жадно глотнула, не заботясь, что розовые струйки льются на грудь, пятная белую кружевную сорочку.

Впрочем, сестра Катарина рыдала и ничего вокруг себя не видела, а у Цецилии достаточно прояснилось в голове, чтобы суметь наконец встать и накинуть платье. Она подхватила под руку сестру Катарину и толкнула дверь, ожидая увидеть коридор, заполненный перепуганными сестрами, однако вокруг было пусто.

– Кто-нибудь еще знает? – с тревогой прошептала она, и сестра Катарина так усердно затрясла головой, что брызги слез полетели во все стороны:

– Нет! Я сразу к вам… Я шла в кладовую, смотрю – келья сестры Дарии отворена. Заглянула – а она лежит на полу, на шее петля…

«Лежит? – изумилась было Цецилия. – Висит, наверное?» – но тут сестра Катарина вся сморщилась, намереваясь разразиться новыми рыданиями, и Цецилии пришлось ногтями вцепиться в ее пухлую руку, чтобы заставить молчать.

Хвала Мадонне, если все спят, дело можно уладить без шума. Вынести несчастную грешницу в сад… там много укромных уголков! В Нижнем монастыре знают, что Дарию перевели в Верхний. А здесь о ее присутствии не знал никто, кроме Катарины и самой Цецилии. Ее долго не хватятся, может быть, никогда… И слава богу, потому что самоубийство монахини вызовет немедленный скандал, не миновать комиссии из Ватикана, не говоря уже о Совете десяти[13], который тут же пришлет в монастырь своих досмотрщиков, и даже связи Цецилии (в смысле, любовные связи с тремя дожами из этой десятки!) окажутся бессильны. Нет, конечно, похороны безумицы должны быть проведены в строжайшей тайне. Быстрый ум аббатисы мгновенно нарисовал эту картину. Которая, впрочем, тут же разлетелась вдребезги при одном только имени, мелькнувшем в памяти Цецилии.

Аретино! Сегодня ночью с Дарией был Аретино! Ох… ох, Боже преблагий, что скажет Аретино?..

Ноги у Цецилии подкосились, и сестра Катарина едва успела подхватить аббатису, иначе та грохнулась бы на пол. Так, чуть влачась, они дрожащими руками толкнули дверь в роковую келью и, поддерживая друг дружку, вошли в это обиталище смерти.

Сестра Катарина тут же, у входа, рухнула на колени и принялась молиться за грешную душу таким громким шепотом, что Цецилия принуждена была погрозить ей. Теперь губы Катарины двигались беззвучно, и ничто не мешало Цецилии смотреть и думать.

Приступ слабости прошел так же мгновенно, как и пришел, оставив по себе только холодный пот на лбу да подрагивающие руки, но ясность мысли вернулась.

Дария и впрямь лежала на полу, безвольно раскинувшись и запрокинув голову, от которой змеился обрывок веревки. Другой свешивался с потолка, и Цецилия поняла, что веревка оказалась ветхой, не выдержала тяжести тела. Интересно бы знать, как долго провисела Дария? Успел ли добиться от нее Аретино того, чего хотел, или… Ведь эта дурочка, испугавшись наказания, которое сулил ей голос и взгляд аббатисы, могла наложить на себя руки, лишь бы избежать неведомой кары! И тогда Пьетро, явившись на любовное свидание, нашел в келье труп!

Наверняка он подумал, что и это – происки обезумевшей от ревности Цецилии!.. От этой мысли ноги ее снова подкосились, а страх властно завладел всем существом.

И лицо сестры Катарины, оказавшееся в поле ее зрения, отнюдь не способствовало душевному успокоению, ибо рот этой достойной особы перестал шептать молитвы и был широко разинут, а глаза вытаращились так, что Цецилии почудилось, будто они вот-вот вывалятся из орбит. Чудилось, вот-вот сестра-экономка издаст вопль громче зова трубы Иерихонской, и Цецилия сделала движение заткнуть ей рот, да не успела: Катарина повалилась на бок в глубоком обмороке. Тут Цецилия догадалась обернуться поглядеть, что же повергло Катарину в такое потрясение, – и… и она сама едва не рухнула рядом с сестрой-экономкой при виде того, как труп Дарии медленно приподнимается и, ослабляя петлю на шее, хрипло шепчет:

– О, Христа ради, ради Пресвятой Мадонны, простите меня, матушка!

Опять матушка? О господи, эту дуру не смогла исправить даже смерть!

* * *

Ну, разумеется, никакой смерти не было. Веревка оборвалась сразу, как только Дария повисла, она еще успела понять, что самоубийство ее не удалось, а потом лишилась чувств, больно ударившись об пол. Однако, хоть первыми словами ее были слова прощения, никакого раскаяния не увидела Цецилия в глубине глаз Дарии, а только отчаяние, что рухнул ее греховный замысел.

Цецилия окинула взглядом келью, и от нее, конечно, не укрылась взбитая, взбаламученная постель… Топчан – а он тяжеленький! – даже от стены отъехал. «Что они тут делали?» – ревниво дрогнуло сердце, а бурые пятна на простыне подтвердили: делали-таки! Значит, Аретино получил свое… ну и что, потеря девственности так огорчила эту дурочку?! Сие было непостигаемо умом Цецилии, которая времен своей невинности и припомнить-то не могла. Пожалуй, она просто сменила кукол на любовников еще в самом нежном возрасте, только и всего! Однако она усвоила, что жизнь велит считаться с предрассудками, а потому кое-как, с помощью легких пощечин, привела сестру Катарину в сознание и вытолкала ее за дверь с наказом молчать до могилы о том, что здесь происходило.

Сестра Катарина уползла. В Нижнем монастыре уже звонил утренний колокол. Через полчаса поднимутся и обитательницы Верхнего монастыря. Теплые солнечные лучи нарисовали узорную, сияющую решетку на серой стене кельи, и в растрепанных волосах Дарии зажглись золотые искры.

Цецилия нахмурилась. Конечно, следовало говорить о смертном грехе и загубленной душе, но ее куда больше интересовало тело Дарии, а потому она спросила прямо:

– Что было здесь этой ночью?

Дария оглянулась на свой покосившийся топчан – и дрожь прошла по ее телу, судорога отвращения исказила лицо. Цецилия, наверное, расхохоталась бы злорадно – видел бы сие самодовольный Аретино! – но слова Дарии заставили ее надолго поперхнуться смешком:

– Сегодня ночью мною обладал дьявол!

– …С вечера меня неодолимо клонило в сон, – рассказывала сестра Дария чуть погодя, с тревогой глядя на аббатису, которая все еще мелко покашливала. Только что Дария руки оббила о ее спину, потому что Цецилия, поперхнувшись, едва не задохнулась. – Еще и солнце не село, а у меня уже ни на что не было сил. Не помню, как я легла и провалилась в сон. Нет, это была дрема, такая тяжелая дрема, что мне все время чудилось, будто я лежу на дне реки, а тело мое заплыло песком. Я знала, что нужно помолиться – и все пройдет, но не могла вспомнить ни одной молитвы! Я засыпала, просыпалась, вновь засыпала… Мне чудилось, я жду чего-то, и тело мое горело. Я металась…

Цецилия слегка кивнула. Чего же ожидать, если в питье Дарии был подмешан любовный ладан, изготовленный из мускуса, сока древовидного алоэ, красного кораллового порошка, настойки серой амбры и розовых лепестков, смешанных с несколькими каплями крови попугая и высушенным мозгом воробья!

– Я ждала чего-то пугающего, – бормотала Дария, расширенными глазами глядя в стену, словно там запечатлелись ночные картины, – и дождалась! Было темно, темно… и вдруг луна взошла в моем окне, и в ее свете я увидела высокую фигуру, окутанную плащом с головы до пят, так, что я не различала ни лица, ни очертаний явившегося мне существа. Я чувствовала только запах серы и понимала, что оказалась во власти дьявольских чар.

– Ты молилась? – сухо поинтересовалась Цецилия, незаметно принюхиваясь.

А ведь в самом деле – запах серы еще витает в воздухе! Ну, Пьетро… он не может без сценических эффектов! И она ничуть не удивится, если и луна была в сговоре с Аретино и взошла в самый нужный миг, чтобы придать его появлению потрясающую выразительность.

– В лунном свете его плащ казался седым, но вскоре я поняла, что он багряный, как лепестки роз, озаренные закатным солнцем, – проговорила Дария. – В этом цвете было что-то пагубное! Искушающее! Существо приблизилось, распахнуло плащ и… дьявольские козни завладели мною!

Тут Дария принялась рыдать, запинаться в словах, но все же Цецилии удалось понять, что «дьявольские козни» продолжались целую ночь, и «дьявол» делал со своей жертвой что хотел и как хотел, причиняя ей мучительную боль.

Цецилия кивнула со знанием дела. Да, бывают женщины, которым первый любовный опыт не доставляет никакого удовольствия, хотя потом они становятся истинными вакханками. Мужчина должен на время оставить их, Аретино же оказался слишком нетерпелив, слишком буен… И Дария понравилась ему, иначе разве сказал бы он, собравшись наконец уходить:

– Я еще приду к тебе, любовь моя! Завтра ночью жди!

Дарии казалось, что рассвет наступил почти сразу, как дьявол провалился в свою преисподнюю. Все тело у нее разламывалось от боли, но она все же нашла в себе силы подтащить табурет под крюк, на котором висела масляная лампа, снять эту лампу, а через крюк перекинуть веревку, почему-то валявшуюся под топчаном. В тот миг в ней Дария видела дар Бога, но теперь оказалось, что это нечистый вновь смеялся над ней! Надо было простыню свить на жгуты, уж прочнее вышло бы. Веревка-то порвалась!

– Нет, это Бог спас тебя, – сурово возразила Цецилия. – Ты хотела совершить грех, а он простер свою благодетельную десницу, и…

– Ну так он сделал это совершенно напрасно! – перебила Дария, и Цецилия с изумлением уловила нотки неуемной строптивости в ее голосе, еще хриплом от слез. – Я все равно убью себя! Я никогда не забуду того, что произошло! Да вот же… он оставил на память! Это было у него на ноге, под левым коленом… я помню!

Она брезгливо ткнула в странный лоскут, валявшийся на полу. Цецилия подняла его и поджала губы, чтобы не рассмеяться.

Это была так называемая колдовская подвязка. Люди, промышляющие ведьмовством и колдовством, носят их непременно под левым коленом на своих колдовских церемониях и во время насылания чар. Женские подвязки обыкновенно бархатные или шелковые, с позолоченными или серебряными застежками. Эта, из змеиной кожи с голубым шелком изнутри, принадлежала какому-то колдуну, прежде чем попала к Аретино. На лицевой стороне вышито какое-то слово. Цецилия вгляделась.

Daedalus… Дедал? Колдовское имя обладателя этой подвязки – Дедал? Забавно. Она вполне могла принадлежать и самому Аретино, если учесть, что он – художник, поэт и рожден под знаком Тельца. Ведь мастер Дедал, сотворивший крылья для полета в небесах, был колдуном и некогда построил на Крите знаменитый лабиринт для Миноса, жреца Критского культа быка-Посейдона. Дедал – Бык – Телец – Аретино… Именно по таким отдаленным внешне, но внутренне четко связанным знакам выбирают себе колдовское имя ведьмы и колдуны. О, как интересно! Значит, Аретино не чужд черной магии? Жаль, что Цецилия не знала об этом раньше… они могли бы устраивать чудные шабаши вместе… Только вдвоем!

Она погладила мягко шелестящую кожу подвязки. Зачем Пьетро оставил это? Забыл? Едва ли. Аретино никогда ничего не забывает и не делает просто так. Здесь есть какой-то смысл!

– Убьешь себя? – повторила Цецилия задумчиво. – Но ведь это смертельный грех. Тебя зароют за кладбищенской оградой, а душа твоя прямиком пойдет в ад.

– Да неужели вы думаете, что моя душа достойна рая после того, как мною обладал инкуб[14]?

– Ну так что ж, – пожала плечами Цецилия. – Святому Антонию тоже являлись суккубы, а он смотрит на нас с высот райских.

– Но ведь он устоял пред обольщениями прекрасных дьяволиц, – запальчиво возразила Дария, и Цецилия лукаво глянула на нее исподлобья:

– Да… если судить по его рассказам. Но ведь никто не знает, что там происходило на самом-то деле. Возможно, Антоний и повалялся в постели с красоткой-суккубой, а потом вдруг спохватился, раскаялся – и ну охаживать ее хлыстом, да и себя заодно. И вообще, может быть, дело в том, что он не получил от нее такого удовольствия, которого ожидал!..

Увидев, как медленно приоткрывается рот Дарии, Цецилия спохватилась – и захлопнула свой.

Ну и разболталась же она, спаси Господи ее душу грешную!

– Удовольствия?.. – тупо переспросила Дария. – Разве кто-то получает от этого удовольствие?!

«О да, да! Еще какое! – едва не закричала Цецилия. – И если бы ты не была нынче ночью пугливой, сонной дурой, ты бы не вешаться утром кинулась, а богов благодарила бы за то, что великолепнейший из всех созданий человеческих удостоил тебя своими ласками!»

Разумеется, она ничего подобного не сказала, а только проронила, поджимая губы, как если бы речь шла не о занятии, кое Цецилия обожала больше всего на свете, а о… ну, скажем, о мытье посуды после трапезы:

– Соитие назначено Господом нашим, Создателем и Вседержителем для продолжения рода человеческого, однако наш Творец, в неизреченной милости своей, сподобил человека при сем величайшем акте испытывать наслаждение, равного которому нет ничего. Ни-че-го!

Дария смотрела недоверчиво. Потом шепнула, отводя глаза:

– Простите, матушка… то есть, ох, боже мой… простите, ваше преосвященство, но как можно верить на слово? Может быть, сие не более чем распутные измышления тех, кто завидует нашей святой жизни и обетам нашим?

– Вот, кстати, о наших обетах, – хриплым от зависти голосом проговорила Цецилия. – Что жертвуем мы Господу, когда посвящаем себя ему? Какие даем обеты?

– Ну… смирения, послушания… бедности, воздержания…

– Да, да, да! – закивала Цецилия. – Мы жертвуем Господу свою гордость для смирения, свой ум, свои мысли – для послушания, свою красоту – для бедности. Я женщина, я понимаю, как это трудно… как трудно!

– Да, – робко кивнула Дария. – Да… мне тоже иногда хочется носить жемчуг. О, это так прекрасно! Будь у меня деньги, я заказала бы себе жемчужные четки!

Лицо ее вспыхнуло румянцем, но тут же погасло. Цецилия усмехнулась:

– Жемчуг! Да, и жемчуг, и алмазы, и кружево, и бархат, мягкий, как лепестки роз, и сами эти розы, и сладкое вино, и жирное, хорошо поджаренное мясо, и каплуны, и… и…

Она едва не захлебнулась слюной и сочла за благо прекратить перечисление любимых блюд. Надо скорее позавтракать. А какие мечтательные глаза сделались у Дарии! Бедняжка! У Цецилии на ужин была жирненькая перепелочка с оливками и маринованным луком, а девочка ела сухой хлеб и сухой сыр в Нижнем монастыре. Потом ночь с Аретино… понятно, что она сейчас душу готова продать за жареную поросячью ножку!

– Что жемчуг! Жених наш небесный хочет от своих невест самого богатого приданого – девственности. Вечного уныния плоти! Уж поверь – он забирает у нас, требуя воздержания, такую радость, что и жемчуг, и кружево, и вкусная еда – ничто по сравнению с этим.

– Вы так говорите… – испуганно шепнула Дария, – вы так говорите, как будто сами однажды… однажды испытали грех!

– Однажды? – недоуменно спросила Цецилия. – Почему?.. – Она благоразумно ухватила продолжение на самом кончике языка и сказала просто: – Я знаю, о чем говорю. Поверь. И слово «грех» тут совершенно неуместно, если женщине приходится выбирать между смертью или мужчиной. Поверь, на весах небесных любодеяние – сущая ерунда по сравнению с самоубийством!

– О господи… – прошептала Дария, и глаза ее, чудилось, сделались еще больше, засияли еще ярче от нахлынувших слез. – Ох, какая вы добрая, ма… то есть, я хочу сказать, ваше преосвященство! Я всегда думала, что вы меня недолюбливаете, что вам все равно, есть я на свете или нет, а вы… вы…

Она принялась вытирать слезы, что оказалось очень кстати, ибо дало Цецилии время справиться со своим лицом.

Однако! Однако в приметливости девчонке не откажешь. Похоже, она не такая уж простушка, не такая дура… нет, все же дура, дура, если считает Цецилию доброй. Быть доброй к своей сопернице?! Да Цецилия своими руками надела бы Дарии петлю на шею, причем выбранная ею веревка не порвалась бы под весом и пяти таких идиоток! Эх, если бы Дарии удался ее замысел… если бы чертову Катарину не принес дьявол… как все удачно складывалось бы! А теперь – теперь игра проиграна. Даже если начать сокрушаться вместе с Дарией о смертном грехе, загубленной душе и адском пламени, даже если подтолкнуть ее к новой, более тщательной попытке… напрасно. Аретино узнает об этом, как он узнает всегда, все, обо всем (чудится, нет ничего на свете, что могло быть от него скрыто!) – и не простит Цецилии. Девчонка ему понравилась, ясно же! Он сказал, что вернется. И подвязку бросил в знак…

Цецилия почувствовала, как волосы у нее медленно поднимаются дыбом. Не намекнул ли Аретино, что знает доподлинно: у Цецилии тоже есть такая подвязка! Она сделана из голубого бархата, и подбита голубым шелком, и скреплена золотой застежкою, и украшена крошечными золотыми колокольчиками, которые издают очаровательно-таинственный перезвон, когда, набросив свою фиолетовую накидку и распустив волосы, Цецилия берет магический кубок и открывает книгу заклинаний, бормоча «формулу отречения»:

– Нима! Огавакул то сан ивабзи, он еинешукси ов сан идевв ен и…[15]

О боже!.. Цецилия была так вышколена годами притворства, что даже сейчас, как ни была взволнована, помянула имя Господа, а не Рогатого, хотя лишь ему поклонялась в сердце своем. О боже, так, значит, Цецилия находится в руках Аретино еще больше, чем ей казалось? И хотя она никогда не насылала проклятия, не чертила квадрат Марса, не заклинала Перевернутую Пентаграмму, не прибегала к насыланию восьми, вызыванию ненастной погоды и, уж конечно, Великого колдовства, хотя она владела и пользовалась только любовной магией на самом грубом уровне, – она знала: никто не станет вникать в такие мелочи. Ведьма – она ведьма и есть. Развратницу-аббатису ждет позор, аббатису-ведьму – костер!

Цецилия слабо взмахнула ладонью у лица, словно отгоняя жар. Да, Аретино вовремя напомнил о себе. Он хочет Дарию – он ее получит. Лучше это, чем огонь костра!

– Ваше преосвященство, что с вами?

Дрожащий голос привел ее в чувство. Цецилия устремила невидящий взор на лицо Дарии и растянула губы в улыбке.

– Так ты говоришь, убить себя?.. – промолвила она задумчиво. – Ну что ж, если ты не можешь жить оскверненной, пожалуй, и впрямь лучше умереть.

– Д-да? – с запинкой выговорила Дария. – Но это же… как же… грех?

Ага, полдела уже сделано! Она уже не мечтает о смерти так самозабвенно! Похоже, Цецилии достался весьма податливый материал.

– Грех можно замолить, – усмехнулась она. – Конечно, если останешься жива.

– Но ведь ночью… – нерешительно шепнула Дария, с ужасом оглядываясь на свой вздыбленный топчан.

– Ночью что? – жестко переспросила Цецилия, которой уже до смерти надоела навязанная ей Аретино роль покорной сводни. – Представь, что тебе все это лишь приснилось, тебя мучил кошмар.

– Кошмар? – ахнула Дария. – Конечно, что может быть кошмарнее того, что мою невинность взял дьявол? Как можно замолить это?!

– Да забудь ты об этом! – не сдержавшись, рявкнула Цецилия. – Забудь! Если бы тебя изнасиловал смертный развратник, ты что, тоже в петлю бы полезла? Ничего подобного. Стерла бы коленки в молельне, вот и все!

Она не договорила, с интересом наблюдая, как Дария зажмурилась, видимо, изо всех сил стараясь это представить, но тут слезы снова брызнули из-под ресниц, и она прорыдала:

– Не могу! Не могу такого представить! Ведь вы сказали, что с мужчиной я бы получила удовольствие, мне было бы хоть что вспомнить хорошее, а тут… – И она с отвращением передернула плечами.

– Ну-у, если дело только в этом… – протянула Цецилия задумчиво, словно с трудом искала ответа, в то время как уже ясно видела, что делать, что говорить, и нужные слова неслись наперегонки. – Надо сделать так, чтобы тебя взял смертный мужчина. Тогда будет считаться, что он разрушил твою девственность, а инкуб и впрямь являлся во сне.

– Будет считаться? – недоверчиво переспросила Дария. – А кем?

– Да нами с тобой, – пожала плечами Цецилия.

Дария нахмурилась, обдумывая сказанное своей мудрой наставницей.

– И что, для этого годится любой мужчина? – спросила она осторожно.

– Ну уж нет! – оскорбленно фыркнула Цецилия. – Это должен быть особенный мужчина, знающий толк в любви.

– А где найти такого мужчину? – деловито спросила Дария, и Цецилия мрачно усмехнулась:

– Предположим, я смогу тебе помочь. У меня есть один знакомый. Он настоящий патриций, из тех, кто вписан в libro d’oro, Золотую книгу, человек почтенный…

– Почтенный? – перебила Дария с едва уловимой ноткой разочарования в голосе. – Но… разве для сего непременно нужны почтенные лета и знатное происхождение?

– Тебе что, баркайоло[16] сюда привести? – сухо осведомилась Цецилия. – Человеку, о котором идет речь, слегка за сорок. Самый раз!

Ей очень хотелось добавить, что за свое патрицианство Аретино заплатил двести или триста дукатов, так что о его знатном происхождении можно говорить только со скрытой усмешкой. Другое дело, что сын сапожника из Ареццо живет так, как не каждый principe[17] может себе позволить! Но она не стала вдаваться в подробности, а только уточнила:

– Так ты согласна?

– Да что же мне делать? – воздела руки молодая монашка. – Этот грех можно хотя бы замолить! Страшно только, что я совершаю сие по доброй воле, сознательно нарушая обеты, которые принесла Господу!

– Ну, моя милая, – пожала плечами Цецилия. – Господу нашему, Иисусу Сладчайшему, столько приносят обетов, что он и счет им потерял, наверное. Где ему разглядеть, какой нарушен, а какой нет!

Дария подумала-подумала – и кивнула. А ведь и в самом деле! У Бога столько дел, столько людей требуют его присмотра! Может быть, ей повезет, и Господь в нужную минутку как раз обратит свой взор на какую-нибудь другую грешницу?..

Глава III

Совращение святой Дарии

Кое-как угомонив Дарию приказом лечь поспать (нет, разумеется, в другой келье, в другой постели, как же иначе!), Цецилия стремглав убежала к себе и дала волю ревнивым слезам. Мало того, что Аретино бросил ее ради этой безобразной простушки, так она еще и должна была устраивать их новые встречи! Больше всего ей хотелось сейчас плюнуть на Дарию, на Аретино, на все другие дела, которые требовали ее необходимого вмешательства, но слишком многое могло рухнуть, посмей она не угодить Аретино, а потому Цецилия собралась с силами и открыла свой секретер, где лежали перья и бумага. С нарочным в палаццо на Canal Grande[18] было отправлено послание. Тотчас пришел ответ. Цецилия, прочитав и подумав, написала снова. Пьетро – тоже. Словом, до времени «Ave Maria»[19] Цецилия только и делала, что получала и отправляла письма, и к урочному часу дурное настроение ее достигло своей вершины.

Вдобавок Пьетро Аретино велел Цецилии самолично доставить ему добычу! Он обещал щедрую награду, но для Цецилии самой высокой ценой было его молчание.

Гондола не причалила к парадной лестнице, роскошными террасами вырастающей прямо из зеленоватой воды Canal Grande, а обогнула дворец Аретино справа, юркнула в какой-то canaletto[20] и остановилась у скользких гранитных ступенек.

Их уже ждали. Высокий прилизанный молодой человек в черном бархатном камзоле подал руки дамам с видом беспечным и наглым и помог выйти из гондолы. Для маскировки они обе были облачены в глухие черные плащи с капюшонами. Цецилия перехватила испуганно-любопытный взгляд Дарии, брошенный на встречающего, и с трудом подавила улыбку: вот смеху было бы, когда б Дария решила, что это – ее грядущий обладатель, и почувствовала к нему влечение! Луиджи Веньер был всего лишь учеником и секретарем Аретино – ну, доверенным лицом, облеченным особыми тайнами, конечно, – однако ему-то Аретино мог спокойно доверить любую из своих любовниц, а то и всех, вместе взятых: Луиджи весьма прохладно относился к женщинам, предпочитая мужчин. Но он всегда старался держаться как галантный кавалер и, распуская слухи о своих невероятных любовных приключениях, не жалел денег для женщин, которые во всеуслышание подтверждали эти слухи.

Еще бы! Содомия наказывалась смертью! Цецилия помнила, как несколько лет назад патриций Бернардино Корреро и священник Франсуа Фабрицио были за это обезглавлены на Piazzetta[21], и тела их потом сожгли, но подражатели им тотчас нашлись. Содомитов подвергали даже особой казни, заключающейся в том, что виновного сажали в деревянную сквозную клетку и заставляли ее висеть на страшной высоте от земли. Любитель наслаждения становился объектом всеобщих оскорблений, терпел жару, холод, дождь, ветер… Патриций Франческо де Сан-Поло попробовал убежать, сломав стены своей клетки, но разбился насмерть. После этого мнения в Совете десяти разделились. Некоторые требовали немедленной казни для содомитов, некоторые уверяли, что народу необходимо еще и зрелище позора. Специальный суд против содомитов собирали каждую пятницу, и результаты его становились общим достижением. Каждые три месяца избирали двух людей благородного происхождения, которые должны были постоянно носить оружие, чтобы на всяком месте убивать содомитов, где бы их ни встретили. Однако Луиджи Веньер по-прежнему жив…

Наверное, с усмешкой подумала Цецилия, он обставляет свои тайные свидания не меньшей таинственностью, чем сатанисты – свои черные мессы. А вот любопытно: колдовская подвязка, брошенная Аретино, – просто безделица, забава или верный знак того, что Аретино присутствовал на черной мессе или даже шабаше? Цецилия не сомневалась: он мог! Он был жаден до еды, питья, женщин, ненасытен до всяких развлечений, которых только мог сыскать в жизни. Не исключено, совсем не исключено, что Аретино иногда забавляется с Луиджи. Не этим ли объясняется та рабская преданность, которую испытывает секретарь к своему хозяину? Однако бесспорно, что такое воплощение мужественности и жизненной силы, как Пьетро Аретино, предпочитает, конечно, женщин… и вот новую одалиску ведут к своему султану Луиджи и Цецилия, отвергнутые любовники! От Цецилии не укрылся пренебрежительный взгляд, которым Луиджи окинул съежившуюся, перепуганную Дарию. Секретарь и Цецилия обменялись понимающими взорами. Оба думали об одном и том же: отставка их временная, долго не продлится!

Луиджи провел дам через мощеный дворик; потом они поднялись во второй этаж и оказались в очаровательной комнате, завешенной розовым и пурпурным бархатом и похожей на раковину, в которую заглянул луч заходящего солнца. Солнце и впрямь уже садилось, и его теплые лучи позолотили мягкие бархатные складки. Кругом на мраморных столах стояли вазы из Мурано, полные розовых, красных и желтых роз. Цецилия знала, что Аретино поддерживает муранских стеклоделов, ему принадлежат одна или две фабрики, он не стесняется беззастенчиво расхваливать их продукцию в письмах к своим многочисленным покровителям и высылать им хрупкие подарки, и сейчас она подумала, что Аретино, с его бесовским чутьем, пожалуй, не ошибся и теперь, как он не ошибается никогда. Эти вазы были прекрасны… и прекрасны цветы, аромат которых был напоен нежностью и затаенным сладострастием – как и вся эта комната, украшенная так изысканно и просто, что Цецилии захотелось прилечь на один из турецких диванов, обтянутых золотистым, в розовых розах, шелком, и долго, долго смотреть на картину в тяжелой золотой раме: золотисто-розовый закат, розовое тело нагой золотоволосой женщины, раскинувшейся на багряном шелке и небрежным движением изящной кисти отстраняющей шаловливого крылатого мальчика, направившего на нее свой лук…

Тициан, конечно. Они ведь с Аретино близкие друзья.

Она так загляделась на дивное полотно, где каждый локон красавицы, чудилось, жил своей жизнью и вздрагивал под шаловливым ветерком, что и сама вздрогнула, когда легкий сквозняк из распахнувшейся двери возвестил, что в комнату вошел хозяин.

На нем был алый камзол, в тон дивному убранству, и Цецилия почти с ужасом ощутила неуместность здесь, в этом уютном гнездышке, трех мрачных, облаченных в черное фигур: ее самой, Луиджи – и Дарии. Прежде всего – Дарии!

Забыв даже откинуть капюшон, та застыла посреди комнаты олицетворением упрека и отчаяния, и Цецилии показалось, что сейчас эта несчастная дурочка со всех ног кинется прочь отсюда… но этого не произошло, потому что Аретино заговорил:

– Я благодарю за честь, которую оказали мне своим появлением прекрасные и достойные дамы. Это большой, большой подарок! – Он поклонился Цецилии, потом Дарии и улыбнулся ей, пытаясь заглянуть под капюшон: – Соблаговолите преподнести мне еще один дар, синьорина: откройте ваше лицо. Аромат этих цветов желает коснуться ваших уст, столь же свежих и нежных, но во сто крат более сладостных. – Он вынул из вазы цветок и провел им по своим губам.

У Цецилии подогнулись колени. Этот жест так много значил на языке нежной страсти, но он был обращен не к ней… не к ней!

Дария, однако, не шелохнулась, а Цецилия почувствовала себя отмщенной: да ведь девчонка даже не понимает смысла таких речей! Перед кем ты распускаешь хвост, Пьетро?

Обычно смутить Аретино было невозможно. Получив отпор, он делал вид, что ничего не произошло, и продолжал молоть вздор с очаровательной наглостью, которая и делала его неотразимым. Но сейчас… Цецилия изумилась, увидев, что он замер, неловко вертя в руках розу, и трагическим взором уставился на Дарию. Внезапное молчание длилось столь долго, что Цецилия занервничала и решила его нарушить, но Луиджи предостерегающе свел брови, и она прикусила язычок – как выяснилось, вовремя, ибо смущенная, испуганная Дария наконец-то решила поднять глаза и взглянула на Аретино… именно в тот миг, когда он резко отшвырнул розу:

– Луиджи! Убери цветы! Все до одного!

Луиджи беспрекословно взялся за ближнюю вазу, но легкий, как вздох, шепот Дарии:

– Не надо!.. – заставил его замереть.

– Нет, надо! – печально сказал Аретино. – Если вам не нравятся эти розы, их не должно быть здесь!

– Они нравятся мне, синьор, они прекрасны! – воскликнула Дария и, убоявшись собственной прыти, снова укрылась под защитою капюшона.

– Но вы не смотрите на них. Вы так печальны! Может быть, вам не нравится убранство этих покоев? Только прикажите – и мы перейдем в другие!

Дария покачала головой.

– Так в чем же дело? – продолжал допытываться Аретино. – Вы не отвечаете, не смотрите на меня… Может ли быть… неужели это мой вид внушает вам отвращение? – Голос его дрогнул, у Цецилии дрогнуло сердце…

Дария подняла голову и поглядела в лицо человеку, голос которого звучал так странно, так нежно… чарующе…

Что же она видела? Цецилия твердо усвоила, что, глядя на одно и то же лицо, один и тот же предмет, люди видят совершенно разное, и все же она не сомневалась: ни одна женщина не может без трепета взирать на этот божественный лик, исполненный благородства, достоинства и… и…

Аретино не был красив в классическом смысле этого слова, но четкостью линий и пропорций лицо его не уступало классическим образцам. Может быть, слишком глубоко посаженные глаза, слишком резкий нос, слишком полные, безукоризненно четкие губы и могли показаться кому-то некрасивыми, но это было лицо человека, которого Природа наделила крепким здоровьем и кипучим темпераментом. Это было лицо, исполненное страсти, которую Аретино испытывал к прекрасной даме по имени Жизнь, обожая и обожествляя ее во всех ее проявлениях, была ли то плотская любовь, или страсть к пышным трапезам, веселым пирам, изысканным винам и фруктам, роскоши в своем доме, или восхищение буйством красок на Тициановых полотнах или в небесах над Лагуной, восторг при виде множества новых драгоценностей или кошельков с золотом, присланных очередным покровителем, – и сейчас все эти чувства собрались воедино в его взоре, воплощая собою одно – желание женщины, в глаза которой он смотрел.

И могла ли она остаться равнодушной?! Чудилось, и мраморная статуя ожила, затрепетала бы, приоткрыла губы, чтобы с них сорвалось чуть слышное «нет»!

Это был всего лишь ответ на вопрос Аретино, однако Цецилия услышала в нем нечто большее: Дария из последних сил противилась победительному обаянию этого человека, и слово «нет» было исторгнуто всем ее существом, готовым сдать последний рубеж обороны… но еще не сдавшим. И она так и не сняла свой капюшон.

Аретино, прищурясь, вгляделся в затененные, полускрытые черты и кивнул. Глаза его сделались печальны, плечи поникли.

– Благодарю за это «нет», – проговорил он таким безжизненным голосом, как если бы понимал: оно сказано лишь из вежливости, а на самом деле Дария не чает от него избавиться. – Позвольте в таком случае поцеловать вашу руку, прекрасная дама, в знак того безграничного уважения и восхищения, которое я питаю к вашей особе.

Цецилии уже начали несколько надоедать эти скучно-испанские церемонии. Дария ведь прекрасно знает, зачем ее привели в этот дом, а Пьетро ведет себя с ней, будто с нетронутой девственницей. Ручку поцеловать! Да где! Разве она позволит!.. И тут, к ее изумлению, Дария протянула руку… причем даже быстрее, чем дозволяли приличия.

Аретино схватил ее, как драгоценную добычу, но не склонился перед дамой, как сделал бы француз, а поднял руку к своим губам и прижался ими к ладони.

Рука дернулась – Цецилия всем ревниво-напряженным существом своим ощутила, какая дрожь пронзила девушку при одном только прикосновении этих жарких, опытных губ, а потом губы Аретино медленно поползли выше – и Дария покачнулась.

Аретино протянул другую руку к ее капюшону, но еще не тронул его, а продолжал поцелуй, вернее, это сладострастное, рассчитанно-чувственное, восхитительное по своей невинности и одновременно греховности прикосновение, вглядываясь в едва различимое лицо Дарии и словно умоляя разрешить ему… разрешить…

Он ничего не делал – только смотрел и целовал руку, и Дария ничего не делала – только смотрела на него, а может быть, и вовсе стояла с закрытыми глазами, но воздух в комнате, чудилось, дрожал, как дрожит раскаленное марево… раскаленное марево невысказанной страсти, которая пронизывала всех присутствующих…

Вдруг Дария тряхнула головой. Капюшон упал! Светлые, вьющиеся, легкие, будто золотистая пряжа, волосы разметались по ее плечам, спине, реяли, словно живые нити, в воздухе и тянулись к черным волосам Аретино, который не упустил мгновения и припал к губам Дарии таким поцелуем, словно не намерен был прерывать его ни в этой жизни, ни в будущей.

Цецилия протестующе вскрикнула, но тут же сильнейшим рывком Луиджи была выволочена из комнаты и удержалась на ногах лишь потому, что успела ухватиться за портьеру.

Она с яростью оглянулась на Луиджи, но при виде этих черных, сплошь заливших глаза, безумно расширенных зрачков ярость ее уменьшилась, ибо Цецилия поняла, что Луиджи сжигают та же ревность и похоть, которые испепеляют сейчас и ее.

Аретино не обнимал Дарию – только целовал ее, но пальцы его, то сжимающиеся в кулаки, то нервно распрямляющиеся, выдавали, какие судороги пронзают его тело. Но он не двигался – он был покорен, покорен ее пальцами, которые пытались сорвать с него одежду.

Оказывается, предыдущая ночь все-таки не прошла для Троянды даром!

Глава IV

Аретинка

Троянда чуть повернула голову и коснулась губами черной курчавой поросли на груди Пьетро. Тело его было так густо покрыто шерстью, что иногда распаленной Троянде чудилось, будто с нею любодействует не совсем человек, а… не то зверь, не то божество. Пожалуй, и то, и другое, и третье, потому что Аретино был всем сразу. Троянда прежде и вообразить не могла, что бывают на свете такие существа.

Да что, собственно, она вообще знала?! Теперь Троянде казалось, что вся ее прошлая жизнь имела смысл лишь постольку, поскольку она выучила в монастыре классическую латынь и древнегреческий язык… как выяснилось, для того, чтобы запоем читать книги из роскошной библиотеки Аретино. Это было очередным открытием (да вся ее жизнь теперь состояла из открытий!) – узнать, что книги могут описывать не только жизнь святых, но и каких-то других мужчин и женщин, чье призвание заключалось в служении не Богу, а Любви.

Гомер, Сафо, Анакреонт, Овидий, Гораций, Диодор Сицилийский, Аполлодор – их было не счесть, не счесть было их книг, которые Троянда читала без устали, сначала со сладостным ощущением, что совершает смертный грех, но очень скоро это сменилось восхитительным чувством свободы. Так вот, оказывается, что такое жизнь!

Чем была ее жизнь прежде? Она не вспоминала монастырь, разве что Гликерию, да и то лишь потому, что от нее одной видела любовь и заботу. Матери своей она не помнила – иногда всплывали в памяти ласковые светлые глаза, глядевшие словно бы мимо, затуманенные какими-то тайными мыслями; легкая, небрежная улыбка… это было все, что она помнила о своем прошлом. Гликерия говорила девочке, что обе они родом из далекой огромной страны, называемой Русью, но в памяти Троянды это слово было прикрыто непроницаемой завесой ужаса, сквозь которую иногда брезжили очертания ледяного зимнего леса, долгого, мучительного пути, мрачного взгляда чьих-то черных глаз… страх, вечное желание куда-то спрятаться от этих ненавидящих глаз… больше она ничего не помнила – вернее, боялась вспоминать. Гликерия сперва пыталась расспрашивать, но девочка заходилась в мучительных рыданиях, едва удавалось вызвать в памяти хоть какой-то образ ее прежней жизни, поэтому старая садовница и отступилась, мудро рассудив: Господь наверняка знал, что делал, когда прикрыл сознание ребенка завесою беспамятства. Со временем Дария и вовсе перестала размышлять о своем прошлом. «Русь», «мать», «дом» – это были только слова, не наполненные никаким значением. Жизнь она привыкла исчислять с того мгновения, когда среди мягкой, тенистой зелени монастырского сада увидела морщинистое, смуглое лицо Гликерии… но теперь она поняла, что ошибалась. Жизнь началась для нее с той минуты, как высокий синьор в алом камзоле взял ее руку и припал поцелуем к ладони.

Теперь она знала, зачем страдала в детстве, зачем изнывала от неосознанной тоски в монастыре, зачем была соблазнена дьяволом и покинута Богом. Это все было испытание, ожидание, служение – на пути к счастью, которое, оказывается, можно обрести только в объятиях этого мужчины.

Обеты и молитвы она стряхнула с себя, как изношенную одежду. Если бы кто-то решил упрекать ее, она могла бы сказать, что Бог первым предал ее верность, когда позволил дьяволу насиловать ее. Что проку служить повелителю, не могущему защитить рабу свою? И за что, за что она была отдана на растерзание чудовищу, развратившему ее?.. Впрочем, возмущение Божьим недосмотром и предательством было не слишком бурным. Троянда любила размышлять и исследовать сцепление событий и потому не могла не понимать: одно вызвало другое, и ежели бы дьявол не овладел ею в ту роковую ночь, она закончила бы дни свои в монастырской скуке, так и не узнав Аретино! При одной только мысли о том, что их дороги никогда не пересеклись бы, Троянда могла только возмущаться, что Бог не отступился от нее еще раньше. Она не знала, что лишь подтверждает мудрое мнение, что женщина всегда остается женщиной, а плоть плотью, что только глупцы думают, будто ряса и чепец – это неизлечимая болезнь.

В своей новой жизни Троянда жалела только об одном: что Аретино не разрешает ей увидеть мать аббатису и возблагодарить ее, как всемилостивую Мадонну, за то счастье, которое она даровала перепуганной, несчастной, угрюмой девчонке. Впрочем, мать аббатиса, пожалуй, и не узнала бы прежнюю Дарию в красавице, обвитой розовым шелком, с коротеньким модным корсажем, усыпанным драгоценностями, с оголенными плечами и бюстом, с короткими рукавами, затканными золотом и серебром, с длинным-предлинным шлейфом, который Троянде пришлось учиться носить. Да ей вообще всему на свете приходилось учиться, от любви до искусства одеваться. Поначалу руки ее путались, и, с утра начав, она едва могла закончить это занятие к вечеру. Вечером являлся Пьетро и начинал хохотать, застав ее еще неубранной, в одну минуту срывал одежды, на которые были затрачены много часов…

Как-то раз, взглянув на небрежно смятое и кое-где разорванное платье (она даже не успела пристегнуть рукава и мех на грудь!), Троянда робко заикнулась, что не надо покупать ей столь дорогие наряды, ежели их постигает такая участь. Аретино расхохотался:

– Ты теперь знатная дама, дитя мое, ты grandezza, а это значит, что должна носить все самое лучшее. Но в одном ты права: мода нынче тяжеловесна. Еще десять-двадцать лет назад все дамы старались выглядеть юными девушками; теперь же все бутоны стремятся поскорее превратиться в пышные, зрелые цветы. Рукава, на мой взгляд, тяжеловаты… Мы поступим вот как: я закажу для тебя наряды не столь помпезные, но не менее роскошные, с которыми ты вполне будешь успевать управляться. И пришлю служанку. Знатной госпоже нужна служанка!

Троянда радостно поцеловала своего щедрого возлюбленного, но наутро, когда она увидела служанку, радость ее померкла: это оказалась негритянка! Мавры были в Венеции не редкость: разумеется, в качестве рабов. Только воспоминание о том, что она сама была прежде рабыней, сдержали ее первый порыв вытолкать Моллу (так звали служанку) взашей. Аретино не спрашивал ее мнения: он просто подарил ей купленную полгода назад Моллу, как дарил жемчуг, изумруды, шелк, парчу, туфли, кружево… Он ведь не знал, что Троянде тошно будет смотреть на лунообразную, черную с лиловым отливом физиономию африканской великанши, на ее руки: ладони у нее были смугло-розовыми, а тыльная сторона сплошь черной. Уж лучше бы они были сплошь черными! Троянда едва не впадала в истерику от брезгливости, когда эти «ободранные» руки касались ее кожи.

Но если чему-то она научилась от старой Гликерии, а потом и в Нижнем монастыре, так это терпению, и постепенно она привыкла терпеть Моллу, ничем не выдавая своего раздражения, тем более что невзрачная негритянка оказалась замечательно услужливой. Особенно ловка она была натирать тело, а ведь всевозможные ароматы Востока: мускус, амбра, алоэ, мирра, листья лимонного дерева, лаванда, мята и прочее – считались непременной принадлежностью дамского очарования. Благовония доставлялись Троянде в таких количествах, что она невольно ужасалась, воображая всех знаменитых дам Венеции, которых положение обязывает использовать ежедневно эти листья, травы, масла. Этих дам было не меньше десяти тысяч (на большее у Троянды просто не хватило знаний арифметики), и стоило представить количество корзин, коробов… кораблей, на которых все это привозится! Она рассказала о своих мыслях Аретино, и тот, по своему обыкновению, расхохотался – он всегда смеялся всему, что она говорила, но с некоторым удивлением, как если бы не мог вообразить в ней вообще такой способности – думать, – и ответил:

– За все это мы должны благодарить дочь византийского императора Константина Дукаса, жену дожа Доменико Сельво. Она держала сотни рабов, занятых только тем, что каждое утро они ходили собирать росу с цветов. Лишь этой росою она могла умываться. Другие сотни рабов умащали ее тело, одевали ее. Когда она стала от множества притираний и духов гнить заживо, венецианцы придали этому значение Божьей кары. Но было уже поздно! Такой образ жизни понравился женщинам. С тех пор в венецианской жизни так много любви к красивой внешности, дорогому убранству, богатым тканям, удушающим ароматам, восточным нарядам, чернокожим слугам и золотоволосым женщинам. – Он поцеловал локон Троянды и усмехнулся, увидев испуг в ее глазах: – С тех пор прошло лет двести, а никто больше не сгнил заживо от притираний. Зато скольких мужчин возбуждали эти ароматы…

Эти слова решили все. Если амбра, мускус и прочие душистые запахи нравятся Пьетро, Троянда будет благоухать ими! Тут уж Молла оказалась незаменима. И хотя Троянда сама натирала себе грудь, живот и бедра (прикосновения Моллы к этим частям ее тела вызывали тошноту!), но спину, руки и ноги негритянка разминала и натирала замечательно. Кожа становилась мягкой и нежной, будто цветочный лепесток, даже жаль было прятать под платье это душистое великолепие. Впрочем, новые фасоны платьев, которые теперь носила Троянда, больше открывали, чем закрывали. С помощью Моллы Троянда освоила тонкое кокетство надеть платье так, чтобы вся грудь до пояса была видна. Сначала она не понимала, как исхитриться, чтобы платье не свалилось со спины, ведь вместе с грудью открыты были и плечи. Но умение удерживать одеяние пришло само собой, так же, как и привычка украшать драгоценностями не тело, а волосы. Голова ее была осыпана бриллиантами, рубинами, изумрудами, сапфирами, каждая прядь обвивалась жемчужной нитью. Прическа сделалась настоящим искусством, а подкрашивание лица… и тела…

Аретино, глядя на набеленную и подрумяненную грудь своей возлюбленной, однажды сказал:

– Ну, теперь ты настоящая аретинка!

– Аретинка? – переспросила Троянда. – Что это значит?

– Это значит, – ответил Пьетро, привлекая ее в свои объятия, – что ты – моя. Что ты принадлежишь мне…

И слово «аретинка» засияло, засверкало, расцвело.

Ах, он всегда знал, что сказать и как сказать! В конце концов, это ведь и было начало и конец, альфа и омега, смысл ее жизни: принадлежать Пьетро. Вся жизнь Троянды заключалась в нем… а его жизнь? Уходя поутру из ее покоев (Троянде принадлежали три огромные залы и в придачу две гардеробные, туалетная и купальня), он возвращался лишь вечером, а то и поздно ночью, и Троянде порою становилось до слез жалко своей пропадающей красоты. Она читала, наряжалась, глядела в окна, гуляла в крошечном садике, где был фонтан – мраморная статуя вечно плачущей Ниобеи, и заросли магнолий и мирты закрывали раскаленное солнце… Она в сотый, в тысячный раз смотрела на чудесные картины, столь же наивно-непристойные, сколь и прекрасные, во множестве украшавшие ее покои, с изумлением разглядывала мужские и женские тела, изумляясь тому, что кто-то еще на свете способен испытывать любовь и страсть. Она-то думала, что лишь они с Аретино… Не их ли пылкую нежность провидели гениальными взорами Тинторетто и Тициан, запечатлев ее в образе других людей?..

С Тинторетто, Троянда знала, Аретино был в ссоре: художник угрожал ему оружием, когда тот вздумал заступаться за Тициана в споре, случившемся между двумя великими мастерами. Зато дружба с Тицианом окрепла: Троянда знала, что Пьетро нередко бывает на улице Бирирде, где, близ церкви Святого Канчиано, жил художник. Разумеется, Троянду Аретино с собой не брал: ведь она была всего лишь аретинка, а приглашения на ужины к Тициану добивались, как великой чести, самые знатные люди Венеции, все эти Саммикелли, Нарди, Донато Джиакотти! Троянде оставалось только представлять, как бы она входила через резной портик в громадную темную залу, а потом – прямо в веселый сад, откуда открывался вид на поэтические лагуны, на отдаленные, едва различимые на небесах вершины Альп… Там она познакомилась бы со вдовой великого Корреджо, которую называли «дамой Корреджо» и которая вместе с друзьями покойного мужа, Сансовино, Тицианом и Аретино, просиживала целые часы за столом, уставленным блюдами с дроздами, приправленными перцем и лавровыми листьями, с окороками из Фриуля, присланными Аретино графом Манфредом де Калланто, причем рекой лилось превосходное треббиано, которое обязательно доставляла «дама Корреджо»… Все это Троянда знала только по рассказам Пьетро. Да и всю жизнь его она знала лишь по его рассказам!

Конечно, она скучала… но ведь у него не было ни минуты свободной!

– Столько важных господ, – говорил Аретино, – одолевает меня постоянно своими визитами, что мои лестницы истоптаны их ногами, как мостовая Капитолия колесами триумфальных колесниц. Я не думаю, чтобы Рим видел такую смесь народов и языков, какая наполняет мой дом. У меня можно встретить турок, евреев, индийцев, французов, испанцев, немцев; что до итальянцев – подумайте, сколько их может быть! Я не говорю уже о черни; невозможно видеть меня без монахов и патеров вокруг… Я прославлен своими стихами и драматургией. Теперь ты понимаешь, что принадлежишь великому человеку?

– Да, да, да! – шептала Троянда, целуя его так жарко, как хватало сил.

Впрочем, настроение у Аретино тотчас изменилось:

– Какое жалкое орудие – слово! Иногда тон атласного тела, или светящаяся тень на обнаженном плече, или трепетание света на зыбком шелке притягивают взор, а в твоем распоряжении только пустые слова, чтобы передать это! Нет, орудием влюбленного художника должна быть только кисть. Какая жалость, что я так и не стал художником! Ты вдохновляла бы меня на бессмертные полотна, моя Троянда, моя золотая северная роза! Тициан умер бы от зависти!

Троянда вспомнила, как однажды робко намекнула: мол, нельзя ли попросить великого Тициана написать ее портрет? Она думала, Аретино высмеет ее за самонадеянность, но тот, наоборот, рассердился:

– Вот еще! А вдруг этот donnaiolo[22] тебя сманит? Нет, еще не время. Может быть, когда-нибудь потом…

Эти слова надолго озадачили Троянду. Как это, интересно знать, ее может сманить Тициан – пусть он и великий художник? Ведь она безраздельно принадлежит Аретино, она любит только его и будет любить вечно. Ради него она оставила монастырь, нарушила все обеты, в его объятиях она испытала ни с чем не сравнимое счастье… да как же возможно лишиться этого? Как это оставить? Как нарушить связующие их узы? Неужто Пьетро считает ее способной на такое преступление? Да ведь это куда большее святотатство, чем бегство из монастыря! Ведь сам он на такое никогда не решится, отчего же подозревает Троянду в нечистых помыслах?

Вот если бы он проводил с нею побольше времени, она уж заставила бы его позабыть о глупых, ревнивых подозрениях. Но он был занят. Он должен был писать, потому что только гонорары давали ему средства жить так, как он хотел. Дария привыкла к монастырской умеренности, которая была во многом сродни бедности, ну а Троянда вспоминала об этом с ужасом.

Как? Есть только черствый хлеб, и несвежий сыр, и самые мелкие померанцы, и дурной виноград, когда можно есть жареную птицу, и роскошную ветчину, и мягкий, словно пуховая подушка, хлеб, и чудесных креветок и крабов с белой, душисто-солоноватой мякотью, и лучшую, нежнейшую рыбу! Персики, виноград и померанцы, подаваемые ей, всегда сочились спелостью и соком. И она больше не хотела знать грубого полотна и колючей шерсти: ее тело требовало шелка и кружева, этого «сквозного покрова», на цену одного локтя которого можно одеть бедную семью. Но Троянде было безразлично это. Ведь Пьетро воскликнул восхищенно: «Нет большей прелести, как бело-розовое тело красавицы, блистающее под тонкими сетями шелковых уборов!» – значит, она должна носить только то, что ему по нраву. И он должен делать лишь то, что ему нравится, жить в роскоши. Бедность он ненавидел не только из-за лишений, которые она приносит с собою, но еще из-за стеснений, которые она налагает на душу, из-за необходимости размерять каждый свой поступок, каждую мысль, делать из мелочной арифметики закон и руководство жизни. Не отдавая себе в том отчета, Троянда чувствовала: широкая и свободолюбивая натура Аретино могла вполне показать меру своих талантов только среди довольства и изобилия. Деньги были нужны ему, чтобы быть щедрым и расточительным, добрым и отзывчивым, как велела ему его природа. Аретино любил жизнь, любил жить и хотел, чтобы в его жизни было как можно больше красок, как можно больше цветов. А такой человек, понимала Троянда, не может быть ни злым, ни жестоким, ни скупым. Он по необходимости добродушен, не памятен на зло, щедр и кошельком, и сердцем.

– Да если бы я имел в тысячу раз больше, я все же нуждался бы! – восклицал он простодушно. – Все прибегают ко мне, точно я управляющий королевской казной. Если какая-нибудь бедная девушка родит, издержки падают на мой дом. Если кого-нибудь заключат в тюрьму, я должен заботиться обо всем. Солдаты без амуниции, путешественники, попавшие в несчастье, странствующие кавалеры являются ко мне поправить свои дела. Меньше двух месяцев назад один молодой человек, раненный по соседству, велел отнести себя в одну из моих комнат. Мои слуги меня обкрадывают! У меня в доме двадцать две женщины с малютками у груди!..

Эти несчастные женщины, которых с детьми приютил великодушный Пьетро, особенно растрогали Троянду. Несчастные! Кто же они такие? Служанки? Ей очень захотелось с ними познакомиться, повозиться с детьми, но Аретино не позволил. Однако теперь Троянда утешала себя во время долгого одиночества: «Пьетро нужны деньги, чтобы помогать бедным людям!» – и не то чтобы меньше тосковала по нему, но переносила тоску более стойко. Она-то ведь по-прежнему была предоставлена лишь самой себе… и Молле.

* * *

Между прочим, Молла все более приковывала к себе ее интерес. Она уже не была для Троянды неким бездушным предметом, вызывающим лишь брезгливость. Грубые черты черного лица, сверкающие белки глаз и вывернутые губы перестали ее пугать. Она пригляделась к ним и порою думала, что там, в Африке, Молла вполне могла считаться красавицей. Вот если бы она только не была такой огромной!

Строго говоря, Молла лишь на полпальца превосходила ростом Троянду, но казалась рядом с ней, тонкой и стройной, настоящей великаншей из-за своей толщины. Она всегда носила какие-то свободные, очень яркие балахоны, но в последнее время так растолстела, что даже эти развевающиеся тряпки плотно обтягивали ее раздавшиеся бедра и живот. Это было тем более странно, что ела негритянка очень мало – доедала с тарелок Троянды, и то не дочиста. Похоже, толщина ее была весьма болезненной, потому что лицо Моллы теперь почти всегда имело унылое, озабоченное выражение, а иногда она так вскрикивала, хватаясь за живот, словно ее пронзала страшная внутренняя боль. Троянда жалела служанку и не давала ей никакой тяжелой работы. Она бы даже посочувствовала Молле, но они прожили три месяца рядом и не сказали друг другу почти ни слова, кроме коротких приказаний от госпожи и робкого: «Да, синьора. Как прикажете», – от служанки, так что Троянде было неловко вдруг пускаться в беседы. Если надо, Молла ведь и сама пожаловаться может… Но она не жаловалась, терпела свою болезнь молча и только старалась держаться подальше, когда появлялся господин. Впрочем, ее услуги почти не требовались, ибо Пьетро предпочитал сам раздевать возлюбленную, если хватало на то терпения, конечно, – ну а одевалась она уже днем, после его довольно раннего ухода. Только тогда появлялась Молла.

Но однажды Аретино ушел, и Троянда проснулась, и уже полдень близился, а служанка все не шла.

Сперва Троянда ждала терпеливо, потом начала потихоньку злиться. Нет Моллы – значит, нет завтрака, нет ванны, нет притираний и одеваний. Другой прислуги у Троянды не было, она только предполагала, что в доме множество слуг. Разумеется, одеться она и сама могла, да и причесаться – дело нехитрое. А как быть с едой и водой? В самом деле, не высунешься же голая и грязная в коридор, не закричишь в никуда и никому:

– Я хочу помыться и поесть!

Троянда ждала, злилась… Потом вдруг ее осенило: да ведь помыться можно в фонтане! Там чистая и довольно теплая, прогретая солнцем вода. А потом она оденется, причешется и потихоньку отыщет Пьетро, или, на худой конец, Луиджи, или просто буфетную и кухню.

От этой замечательной мысли Троянда даже подпрыгнула! Пьетро, конечно, не велел ей никуда ходить, и она не решалась его ослушаться, но ведь сейчас у нее вполне приличный предлог. Не с голоду же умирать, в самом-то деле. Молла виновата куда больше, чем она, это ведь ее отсутствие вынудит Троянду ослушаться Пьетро!

Она сорвалась с постели и ринулась в сад, прихватив с собою простынку – вытереться после купания – и кружевную сорочку. Впрочем, она вполне могла ходить совершенно голая: все равно в ее покои не заглядывает никто, а Пьетро придет лишь к ночи.

В щебечущем, благоухающем, шелестящем и сверкающем садике она сорвала с себя рубашку и прыгнула в чашу бассейна, не сдержав восторженного крика.

О, вода… какая вода! Живая, не холодная, не горячая – теплая, вся пронизанная солнцем. И пахнет солнцем и дождем. Все, никаких больше ванн: Троянда с этого дня будет купаться только в фонтане! Она плескалась, смеялась, что-то выкрикивала… Прервать это райское наслаждение вынудил голод. Почему-то после купания есть захотелось еще сильнее, и Троянда выскочила из фонтана так же проворно, как и забралась сюда. Вытерлась, нежась под лучами солнца, наспех подобрала намокшие волосы, которые стали мягкими, легкими и пахли свежестью, как и все тело, натянула сорочку и начала обуваться. По утрам она носила шелковые мавританские туфли без задников, и теперь одна такая туфля куда-то задевалась. Похоже, вскочив на парапет и в восторге тряся ногами, Троянда зашвырнула свой башмачок невесть куда. Не идти же босиком по колючему песку!

Она спрыгнула с парапета на полосу зеленой травы и с наслаждением пошла по ней босиком, озираясь в поисках туфли. Босым подошвам было так приятно! Трава ласкала их, как шелк. И Троянда с удивлением осознала: это уже было… было с ней! Она вспоминала зеленую траву, по которой бежала босиком… только этой травы было много, много, целое море, простирающееся до самого горизонта, а из зелени выглядывали маленькие цветочки: желтые, белые, ярко-розовые, необычайно синие… Где это было? Было ли? Или приснилось во сне?

Захваченная живым, острым, душистым воспоминанием, Троянда замерла, прижав руки к груди и растерянно озираясь… как вдруг увидела нечто, от чего дыхание ее на миг пресеклось.

В тени магнолии, усыпанной огромными белыми, словно бы восковыми цветами, лежала какая-то темная груда. Она была едва прикрыта чем-то алым, скомканным, и Троянда не поверила своим глазам, когда разглядела, что это лежит Молла, едва прикрытая своим задранным на грудь ярким балахоном.

Так вот куда она пропала! Госпожа ждет, а эта негодная негритянка спит в кустах, даже не замечая, как безобразно задрано ее платье.

Троянда гневно ринулась вперед – и замерла.

В позе Моллы, лежащей так неподвижно, с безвольно раскинутыми ногами, было что-то особенное… что-то жуткое! Дрожь прошла по плечам Троянды, она замерла, не решаясь даже позвать и нарушить эту тишину, которая только что была солнечной, трепещущей, звенящей, но вдруг сделалась мертвенной, давящей. Она могла только затаить дыхание и смотреть…

Она могла только смотреть, и глаза ее, постепенно привыкая к сумраку тенистого уголка, начинали все отчетливее видеть запрокинутую голову Моллы, ее широко разбросанные руки, в которых были зажаты пучки с корнем выдранной травы, огромные груди, окаменело воздетые к небесам, опустившийся, вдруг сделавшийся плоским живот, мучительно раздвинутые ноги… и лужу крови, в которой она лежала, которая уже не лилась, а почти вся впиталась в землю.

Троянда пронзительно вскрикнула, а потом горло ее перехватил ужас, ибо она увидела темную, окровавленную головку и скрюченные ручки младенца, торчащие из чрева Моллы. Горло его было опутано пуповиной, и он был такой же неподвижный и мертвый, как его мать, которой не хватило сил разродиться.

Троянда испустила еще один крик – да такой, что ей почудилось, будто вся душа ее с болью исторглась из тела, – а потом рухнула наземь, и сознание покинуло ее.

Глава V

Старый знакомый

Кто знает, может быть, Троянда так бы и пролежала до вечера, а то и до глубокой ночи в садике, но, по счастью, слуги услышали ее истошный вопль и не поленились забраться на стену и поглядеть, что стряслось. Хозяин отсутствовал, но дома оказался Луиджи Веньер, который всем и распорядился.

Троянду уложили в постель; мертвую, прикрыв, унесли; Луиджи оказался до того расторопен и заботлив, что велел отмыть дочиста траву, на которой лежала Молла. Траву-то отмыли, однако кровь уже успела так глубоко впитаться в землю, что невозможно было искоренить зловещее бурое пятно, так и сквозившее из-под зелени. Однако Троянда об этом не знала. Проведя день в глубоком беспамятстве, она очнулась лишь за полночь и впала в такое отчаяние, разразилась такими рыданиями, что Аретино не знал, как ее успокоить. Всюду чудился ей призрак Моллы; отовсюду слышалось медленное шлепанье ее босых ног, из-за каждой портьеры сверкали мученически выкаченные, слишком яркие белки.

Аретино едва сдерживал ярость. Всякое случалось в его доме, этом многоликом мире: драки, поножовщина, неописуемые оргии, даже покушение, когда кондотьер Пьетро Строцци за одну сатирическую песенку возненавидел Аретино и послал bravi заколоть его в постели, – но такая гнусность впервые осквернила этот дворец.

Ему, разумеется, не было жаль Моллу: сама виновата! – но состояние Троянды пугало и раздражало его. Он еще не насытился этой покорной, всепоглощающей любовью, его еще возбуждали постоянное смиренное ожидание любовницы, ее готовность жить им одним, ему нравилась женщина, не обремененная лишними знаниями, ревнивыми подозрениями, не задающая никаких вопросов, не осмеливающаяся ворчать на то, что ей не нравится присутствие других аретинок, или хорошеньких мальчиков с томными, сильно подведенными глазами, или попойки, или случайные люди, все время что-то жующие в буфете, где слишком много мучного и мясного… «Меньше знаешь – лучше спишь, – философски размышлял он, – а то, чего не знаешь, вообще не существует». Но теперь все изменилось. Теперь Троянда плачет, и кричит, и уверяет, что призраки одолевают ее, и называет три свои великолепные комнаты окровавленной камерой пыток… Она не в себе, это понятно, поэтому Аретино не обижался. Он по сути своей не был человеком злым, тем более не мог он быть злым к столь прекрасной женщине, а потому решил, что Троянду необходимо излечить, сменив обстановку ее жизни.

В правом крыле дворца, на втором этаже, есть три неплохие комнаты. И тоже сад, но попросторнее, весь заросший розами. Чудесное местечко. Троянде там будет хорошо. Правда, комнаты стоят пустые и неубранные после того, как оттуда сбежал этот юный дурачок Винченцо. Неужели ему было мало тех денег, что платил Аретино? Ну, пусть поищет другого такого щедрого и снисходительного покровителя. Надо велеть Луиджи все переделать, убрать в тех покоях, повесить картины, портьеры, поставить мебель. И все, все должно быть совершенно другое, новое, ни одна вещь не будет напоминать Троянде о той жизни, в которой присутствовала Молла. И Аретино оденет ее во все новое с головы до пят, осыплет новыми драгоценностями. Все, что она пожелает, только бы успокоилась, только бы снова стала той же веселой птичкой, которая беззаботно чирикала в золотой клетке в ожидании своего хозяина.

Все новое! И – вот замечательная, поистине великолепная мысль! – эти новые вещи Троянда сможет выбрать себе сама. Целый день они вдвоем проведут на Мерчерие[23], и он будет покупать Троянде все, что ей ни пожелается, пусть даже это будет солнце в небе. А потом, к вечеру, они вернутся во дворец, пройдут в новые, свежеубранные покои, куда будут уже доставлены все покупки, устроят великолепный ужин, отмечая новоселье… а потом будет ночь, такая ночь, что золотая роза Аретино забудет обо всем на свете, не то что об этой дикарке Молле, которая всем была хороша, да вот беда, оказалась так глупа, так непроходимо глупа, что заслуживает теперь лишь скорейшего забвения.

И, изгнав мертвую африканку из своей бездонной памяти, Аретино вытянулся на постели рядом с беспокойно дремлющей Трояндой, намереваясь хоть немного поспать перед оргией покупок, которая начнется завтра с самого утра.

* * *

О, эта улица Мерчерие! Блестящие патриции и патрицианки, разряженные в пух и прах; албанские воины, находящиеся на службе у республики; греки; матросы всевозможных судов; залитые в золото и багрянец должностные лица Венеции; гондольеры в бархате – все мешалось, сталкивалось и разливалось по узкой улице, между двумя рядами блестящих лавок. Витрина каждой была убрана с таким вкусом и роскошью, что представляла собою бесценную картину. Сукна, разные невиданные материи, шелка, атласы, бархат, дивные, тончайшие в мире кружева, изящные бахромы, полотна, разноцветные ленты, парча, золото, серебро, жемчуг, брильянты – все это представляло зрелище неописуемое.

У Троянды разбежались глаза, она не знала, куда смотреть: то ли в витрины, то ли на платья проходивших мимо дам (некоторые повергали ее в завистливый столбняк!), то ли, задрав голову, разглядывать балдахины с золотыми кистями, украшавшими каждую лавку. Все стены в честь завтрашнего праздника Успенья Богоматери были закрыты волнами белого шелка и атласа, от дома к дому через улицу висели цепи, на которых красовались фонари из граненого хрусталя. Наверное, вечером, когда зажгут эту иллюминацию, горящая бесчисленными огнями и убранная во все белое Мерчерие будет представлять собою воистину волшебное зрелище! Впрочем, подумала Троянда, если они с Пьетро и дальше будут продвигаться с такой же черепашьей скоростью, останавливаясь перед всякой витриною, заходя во всякую лавку и покупая все подряд, они недалеко уйдут, и вечер застанет их на Мерчерие, и они увидят все великолепие иллюминации.

Сердце Троянды дрожало от восторга. Какой Пьетро добрый, как любит ее, если привел ее сюда и всячески старается развлечь! Конечно, он и сам любил роскошь, прекрасные вещи, блеск, золото и сверканье ожерелий, колец, серег; он и сам получал удовольствие, перешучиваясь с торговцами, толкаясь среди покупателей… особенно когда его бриллиантовые пуговицы, нарочно пришитые кое-как, вдруг отрывались, катились по мостовой, их кто-то поднимал, с трепетом возвращал – и тогда Аретино снисходительно дарил пуговицу поднявшему, забавляясь, как дитя, его восторгом… Конечно, ему самому здесь нравилось, но все-таки он потратил целый день своего драгоценного времени, и кучу денег, и готов потратить еще больше, только чтобы утешить ее, изгладить из ее памяти смерть Моллы.

Страшный образ мертвой негритянки и впрямь отодвинулся куда-то в глубины сознания, однако порою всплывал на поверхность, и тогда словно бы черная тьма застилала взор Троянды, стирала улыбку с ее уст, холодила ладони. Но она не давала Пьетро заметить свою печаль и с удвоенным интересом перебирала неисчислимые богатства Мерчерие, заглядывалась на прохожих, смеялась, пила ледяной лимонад, ела конфеты…

Крики продавцов воды и сладостей покрывали даже гул, неумолчно стоящий на Мерчерие с полудня, когда открывались лавки, до глубокой ночи, когда они закрывались. Казалось, торговцы caramelli орали для собственного удовольствия! Зажмурится, пошире расставив ноги и прижимая к себе лоток с товаром, – и начнет выводить ноты, одну пронзительнее другой, а тут давно уже стоят дети и взрослые с сольди в руках, ожидая, когда артист достаточно накричится и можно будет взять у него обваренную сахаром фигу, или весь в леденцовой коре апельсин, или нанизанные на палочку и посыпанные сахарной пудрой орехи, изюм, виноград…

Троянда засмеялась от счастья. Боже, Иисусе Сладчайший! Ей чудилось, будто она заново родилась. Сколько уж лет – десять, а то и больше? – толком не бывала она на улицах Венеции?

Конечно, в День Святого Марка все монахини из всех монастырей, в черных вуалях и черных платьях, наводняли церковь на главной площади, где был похоронен евангелист.

Троянда почему-то недолюбливала Святого Марка (хотя казалось бы, чем перед нею провинился смиренный апостол веры?!), особенно не нравилось ей это имя, почему-то часто являвшееся в снах и напоминавшее короткий окровавленный обрубок, – все-таки его день был для всех истинным праздником, которого с нетерпением ждали до будущего года, бесконечно вспоминая, как становились на колени на плитах, касаясь ног бронзового Христа и безостановочно творя крестное знамение; как бросали монеты в ящик, которым обносили церковь, собирая подаяние «для бедных умерших…».

Почему-то Троянда всегда норовила стать рядом с застывшими в дружеских объятиях четырьмя статуями из красного порфира. Венецианцы называли их quattro mori – четыре мавра. Говорили, что статуи были поставлены здесь в память о неудавшейся попытке ограбления сокровищницы Сан-Марко, предпринятой четырьмя сарацинами. Под скульптурами выбита была старинная венецианская поговорка: «Замышляй и поступай как знаешь, но помни о последствиях».

Слова эти казались Троянде чарующим, но бессмысленным звуком: сама-то она ничего не могла «замышлять и поступать» по своей воле! Потом процессия прелатов выступала вереницей, и вдоль столбов двигались белые и золотые митры, узорные и мерцающие ризы. Начиналось песнопение – странное и прекрасное, состоящее из чередования очень высоких и низких голосов, – нечто вроде монотонного речитатива, оставшегося, может быть, еще со времен византийского владычества. Музыкантов и певцов видно не было, неизвестно, откуда выходил этот речитатив; он реял и возносился вверх в багровом и пасмурном освещении, как голос бесплотного существа в сияющей пещере какого-нибудь духа…

Потом монахинь торопливо гнали в монастыри самыми безлюдными улочками, некоторые из которых были так узки, что даже солнечный луч не мог протиснуться между домами и порадовать своим светом обитателей нижних этажей, а девицы были настолько подавлены впечатлениями, что не в силах были смотреть по сторонам, на живую жизнь людскую. Да и грехом это считалось – жизнь живая… И сейчас Троянда впервые без ощущения греха смотрела на великолепный город, раскинувшийся на морском берегу.

Они уже дошли до конца одного ряда лавок и, стоя на Пьяцетте, собирались повернуть обратно, причем купец из ближней лавки, высокий, статный, чернобородый, вовсю уже зазывал их, вываливая на прилавок рулоны тканей, сверкающих невиданными иноземными переливами цветов.

Но Троянда взглянула на него мельком – никак не могла оторваться от созерцания города.

Она как бы в первый раз вглядывалась в голубоватый блеск, где из неподвижных вод каналов и лагуны в бесконечную даль разворачивалась грандиозная панорама мраморных дворцов и храмов, стройных колоннад, величавых памятников, смело изогнутых мостов, кружев, изваянных из камня, окаймлявших палаццо и церкви, мавританских, готических и византийских окон, полувоздушных балконов, зубчатых кровель, высоких остроконечных башен несчетных соборов, – и глаза ее не имели силы оторваться от этой фантастической картины. Право же, Венеция стала еще прекраснее, чем тринадцать лет назад, когда Троянда попала сюда. Нет, Дария! Тогда ее более всего поразило, что долгожданная земля, постепенно проступившая сквозь дымку морского рассвета, тоже плывет среди волн, как гигантский сказочный корабль. Она не могла поверить глазам – везде вода! Она охватывала и пронизывала весь город, разделяя его сине-зелеными лентами. А вдали, в тонкой дымке облаков, высились отроги Альп – точно бледная стена, отделяющая это водное царство от остального мира. Девочка тогда только воскликнула: «Батюшки-светы! Что за чудеса: дома из воды растут. Ну и город! Ни деревца – камень, вода и небо».

– Что? – спросил Аретино, и Троянда сильно вздрогнула, выронив от неожиданности засахаренную дольку померанца.

– А что? – рассеянно переспросила она.

– Ты говорила нечто непонятное, да так быстро, так удивленно! Полная абракадабра. Это на каком же языке?

– Да так, ничего, – невпопад ответила Троянда, подходя к ближайшей лавке и приподнимая краешек тончайшего, изукрашенного золотыми блестками кружева, похожего на паутинку, озаренную солнцем.

Но не видела она кружева, и онемевшие пальцы ее слепо, бесчувственно перебирали чудесное изделие.

А и вправду – на каком языке она вдруг заговорила? С чего? Почему ожило в памяти накрепко забытое? Язык – русский. Русь… это слово часто произносила Гликерия, но для Дарии оно было – пустой звук, и новая жизнь вытравила из памяти все слова родной речи, которую и сама Гликерия успела уже позабыть, предпочитая объясняться на итальянском. Право слово, пожелай Троянда повторить сейчас эти слова – не сможет ведь! Ушли как пришли, сгинули в безднах былого… оставив в памяти лишь одну картинку из того далекого, поблекшего дня, когда Дашеньку привезли в Венецию. Через площадь была высоко натянута веревка, и на ней, к великому удивлению людей, циркач прыгал голыми ногами, а также с привязанными к ногам деревянными башмаками и горшками. Он доставал палкой шапку, положенную на землю, он ловил и бросал тряпичные мячи, забавляя и ужасая публику до тех пор, пока вдруг, с поразительной внезапностью, не раздался тяжелый чугунный удар.

Девочка вздрогнула, подняла голову и увидела великолепную башню с аркой. Наверху башни имелся огромный круг, четко расчерченный короткими палочками, к которым тянулись две стрелки: одна длинная, другая короткая. В кругу было нарисовано также много солнц, и лун, и каких-то загадочных созданий. Над кругом виднелось изображение Богородицы с младенцем, перед которой двигались фигурки трех людей, предшествующие трубящим ангелом. Все они двигались мимо Богородицы, отдавая ей поклоны. Повыше, на фоне диковинных солнц и звезд, парил золоченый лев, раскинувший крылья. А самую верхушку башни венчал огромный колокол, в который били молотами два огромных человека. Их движения были странно замедленны, и Дашенька удивилась, как странно взмахивают эти люди своими не очень-то тяжелыми на вид молотами.

Чудилось, она век сможет глядеть на их размеренные движения, на стройную фигуру Богородицы, на золотого прекрасного льва, но тут голос человека, которого она боялась и ненавидела больше всех на свете, грозно рыкнул:

– Чего стала, грязная тварь! Самое время затолкать тебя в ту выгребную яму, где тебе и место! Пошли, ну? – И, грубо дернув девочку за покрытую синяками ручонку, он поволок ее за собой… как проволок почти через полмира.

Тогда Дашенька не знала того, что знала теперь Троянда. Богородицу здесь называли Мадонной, а фигурки волхвов и ангела-вестника проходили перед ней только на праздник Вознесения. Золоченый лев звался львом Святого Марка, люди на башне были не живые, а бронзовые, и колокол бронзовый, а круг, изрисованный непонятными знаками, – чудесные часы, где отмечены не только цифры, но также лунные фазы, положение солнца среди знаков Зодиака и даты. Башня так и называлась: Тorre del Orologio – Башня часов. Это было новое знание, однако… однако по-старому вздрогнула она, и сумасшедше заколотилось сердце, когда, вслед за последним внушительным ударом, послышался знакомый мощный голос, звучавший теперь совсем не грубо, а скорее льстиво и вполне добродушно:

– Чего ж вы стали, достопочтенный синьор и прекрасная синьора? Самое время зайти в лавку Марко и отмерить локтей по двадцать каждой из моих великолепных заморских материй!

* * *

У Троянды подкосились ноги, и она вцепилась в руку Аретино. Тот решил, что она подает ему знак заглянуть в эту лавку, и послушно направился туда. Троянда влачилась за ним, не чувствуя, как идет. Она словно бы вся обратилась в зрение: смотрела, не слыша ни звука, как шевелятся красные губы над холеной черной бородой, в которой не было ни одного седого волоска (и тут же сообразила, что помнит эту бороду другой: клочковатой, грязной); на округлое, излучающее довольство лицо (она помнила запавшие щеки измученного человека); на светящиеся приветливостью глаза… О сколько ненависти источали они давным-давно – чудилось, всю ненависть мира! – но иногда наливались мучительной болью, и эти мгновения были для Дашеньки самыми страшными!

Ее словно молнией ударило.

Была ночь, да… Ветер выл, за окном плясала холодная луна, и Дашеньке стало вдруг так страшно, так одиноко в своей бревенчатой, жарко натопленной светелке, где дрожал маленький огонек лучинки, а по углам таились шевелящиеся тени! Она вылезла из постели и неслышно, босиком выскользнула в сени, сделала несколько шагов, держась за стенку, чтобы не заблудиться в кромешной темноте, нашарила железное кольцо, потянула…

Дверь отворилась – и она увидела высокого и красивого чужеземца, Марко, которого частенько привечал дядя Михайла. Этот человек стоял, воздев окровавленный нож и безумным взором глядя на два тела, простертые у его ног.

Дашенька посмотрела туда – и отпрянула, и неслышно прикрыла дверь, и влетела в свою комнатушку, забилась с головой под одеяло, уверяя себя, что это морок, страшное видение, что не могла ее матушка лежать там – голая, неподвижная, залитая кровью! Нет, нет! Все привиделось. Надо сидеть тихо, надо уснуть – и к утру кошмар иссякнет…

Увы, к утру кошмар не иссяк, ибо утро Дашенька встретила в завьюженном лесу за несколько верст от Москвы, – и с тех пор вся жизнь ее превратилась в сплошной кошмар! Убийца ее матери держал в руках ее жалкую жизнь, и Дашенька чувствовала: стоит Марко заподозрить, что она знает об убийстве, – прикончит не задумываясь!

Теперь больше всего на свете она боялась словом обмолвиться, взглядом намекнуть на то, что страшная картина преследует ее неотступно. И незрелым, смертельно перепуганным своим умишком она поняла: чтобы не думать об этом, не выдавать своих мыслей, надо все забыть! И она забыла, забыла накрепко, на долгие годы… вспомнив лишь теперь, при звуке этих часов, при звуке этого голоса, при виде этого благообразного лица убийцы.

Беспамятство помогло ей выжить, а теперь казалось, будто она умирает…

– Троянда! О Мадонна, да что же это? Что с тобой, Троянда?! – пробился к ее сознанию знакомый голос, и она очнулась, поняв, что Пьетро почти держит ее на руках, встревоженно повторяя: – Что с тобой, Троянда?

– Троянда? – переспросил купец, судя по виду, искренне обеспокоенный состоянием знатной покупательницы. – Прекрасную донну зовут Трояндой? Имя удивительное, под стать ее красоте! Но на каком же это языке, позвольте спросить, синьор, и что оно означает?

– На каком-то славянском, – буркнул Пьетро. – Означает…

– Все хорошо, мне уже хорошо, – перебила его Троянда, утверждаясь на ногах и посылая успокаивающую улыбку своему заботливому возлюбленному и любезному купцу. – У меня просто закружилась голова от изобилия ваших сокровищ! Нужно немножко постоять на свежем ветру – и все пройдет.

Купец, страшно разочарованный тем, что богатая пара ускользнула, не оставив ему ни одного дуката, искусно скрыл свое огорчение. Но его притворство не шло ни в какое сравнение с притворством Троянды! Только она сама да ее мать, несомненно, глядящая сейчас на нее с небес, знали, чего стоило ей твердо стоять на ногах, и беззаботно улыбаться, и даже помахать на прощанье, утешая огорченного купца. Так же безошибочно, как в те далекие страшные дни, когда она чувствовала: чтобы выжить, надо забыть, – Троянда чувствовала и теперь: надо смолчать сейчас, чтобы отомстить! Одно слово, один взгляд – и убийца ее узнает, все поймет… исчезнет! Нет. Нет. Смерть уже нависла над ним, но еще никто не знает, где и как она найдет его – внезапная и неотвратимая месть!

А пока надо уйти. Ничего. Матушка долго ждала отмщения – подождет еще немножко. Совсем немножко!

Глава VI

Маска отмщения

Разумеется, она обо всем рассказала Аретино, однако лишь когда они вернулись во дворец и Троянда оказалась в своих новых покоях. Они были гораздо роскошнее и просторнее предыдущих, и розовый сад источал неземной аромат, однако Троянда едва заметила все это и едва нашла в себе силы поблагодарить Пьетро. Теперь одно занимало ее мысли – месть!

Конечно, Аретино оказался поражен рассказанным и готов был немедленно послать на Мерчерие отборных bravi, чтобы не оставить и следа от лавки Марко, а самого его прикончить на месте. Но Троянда остановила его. Марко погибнет от ее руки, и смерть настигнет его столь же внезапно и страшно, как настигла мать Дашеньки.

– Ну что ж, делай как знаешь, – пожал плечами Пьетро, даже не пытаясь скрыть досаду, что его покорная, нежная возлюбленная вдруг превратилась в истинную эринию[24] и в постели присутствует лишь ее прекрасное тело, в то время как душа носится где-то в мрачных безднах. Аретино терпеть не мог, когда люди начинали действовать не так, как он того ожидал, и сейчас едва сдерживал злость. Вот уж воистину – не одно, так другое! Вчера – смерть беспутной дуры Моллы, сегодня – явление, будто бы из преисподней, этого убийцы… Угораздило же памяти вернуться к Троянде именно теперь, когда все с восторгом и нетерпением ждут карнавала, когда все думают только о веселье, а не о печали! Он попытался отвлечь Троянду напоминанием об этом чудесном празднике и едва язык себе не откусил от злости, увидев, как вспыхнули ее глаза и услышав воодушевленный голос:

– Я знаю, какой у меня будет костюм! Я буду Маской Отмщения!

Троянда, разумеется, слышала, что такое событие, как карнавал, существует в Венеции: ведь его празднование принимало формы, не поддающиеся описанию, и даже через высокие монастырские стены перелетали звуки музыки, радостные восклицания и смех, – однако сама никогда карнавала не видела.

Разумеется, душа ее была поглощена задуманным, однако приходилось ждать его свершения: несмотря на деньги Аретино, во всей Венеции в эти дни не нашлось свободной портнихи! Все, как будто обезумев, шили, шили, шили себе новые наряды, предполагая сменять их во всякий день карнавала. А ведь костюм, придуманный Трояндою, был очень необычен. Не один час втолковывала она Пьетро, чего, собственно, хочет, пока он наконец не смог, тряхнув стариной (некогда в Риме и в Перудже учился живописи), изобразить акварельными красками то, о чем говорила Троянда. Портнихи, взглядывая на эту картинку, только глаза закатывали. Не то чтобы костюм был сложен в крое – совсем нет! Но он до такой степени не похож был на те, что им приходилось шить и кроить обычно, что бедняжки чуть не плакали, осознавая свое бессилие и подсчитывая упущенный барыш, ибо Аретино относился к тем заказчикам, которые не торгуясь платят любую цену, пусть и вдвое выше истинной. В конце концов мастерица была найдена, однако и ей понадобилось самое малое два дня на работу. Это означало, что надеть свое одеяние Троянда сможет лишь к исходу послезавтрашнего дня карнавала. Ну что же, лучше это, чем ничего. Вот только как дождаться, как дожить до этого часа, которого она ожидала теперь со всем пылом своей страстной натуры?

Впрочем, дожить оказалось гораздо легче, чем она ожидала, потому что Аретино не позволил ей остаться в палаццо, а взял с собой – посмотреть на обряд обручения дожа с морем.

Строго говоря, настоящий, большой, немыслимо пышный карнавал отшумел на Пасху. Но поскольку карнавальные дни длились всю весну и все лето, шесть месяцев (шествий и танцев не было, но чуть ли не все носили маски), то сейчас, на день Успения Пресвятой Богородицы, венецианцы с радостью повторяли это событие во всей его пышности, ибо ничего так не любили они – праздные, утопающие в роскоши, как пышные развлечения, а карнавал был самым пышным из них. Тем более – старинный обряд…

И вот дворцы, церкви, фасады палаццо, гондолы и самые площади увешали и устлали бархатом, парчой, редкими коврами.

Толпа на улицах была необычайная, однако Аретино предусмотрительно купил балкон с прилегающим к нему покоем в здании Таможни, чтобы лучше видеть начало церемонии, появление во всем блеске главы сильнейшей и богатейшей из республик, окруженного Сенатом, Верховным советом и иностранными послами.

Дожу предстояло выйти в залив, чьи берега были некогда покорены венецианским оружием. У причала ждал знаменитый Буцетавр. Это было огромное плавучее сооружение, видом напоминавшее некоего исполинского быка, ста футов в длину и двадцати одного в ширину. Передвигался Буцетавр с помощью 168 гребцов, не считая нескольких гондол и барок, тянувших его на буксире. Буцетавр, этот символ морской державы, был в два яруса, весь вызолочен, покрыт бархатом, украшен аллегорическими барельефами и статуями.

Несчетное количество гондол, фантастически разукрашенных, убранных цветами, лавровыми ветвями, алым шелком, на которых играла музыка, покрывало море от площади Сан-Марко до самого Лидо, естественного мола Венеции, уходящего глубоко в море. Здесь была и гондола Аретино – большая, но проворная. Как и все другие, она была убрана алым шелком. Всюду все было обшито золотой бахромой, устлано восточными вышивками. Водорез, гребешок на носу, был, конечно, вызолочен и украшен страусовыми перьями, цветами; на нем горел драгоценными камнями щит с гербом нового патриция Аретино. Рукоять весла была покрыта серебром с чеканными изображениями, а баркайоло, наряженный в бархат, шитый золотом, являлся как бы частью великолепного сооружения. Роскошь была, конечно, ошеломляющая (Троянда слышала, что некоторые разорились на отделке гондол!), но она теперь понимала, почему Аретино как-то сказал: «Что до меня, то я хотел бы, чтобы после моей смерти Господь превратил меня в гондолу или хоть в навес к ней, а если это слишком, то хоть в весло, в уключину или даже в ковш, которым вычерпывается вода из гондолы». Здесь все было восхитительно! Он пригласил в свою ладью Тициана и «даму Корреджо», так что Троянда, возбужденная тем, что ей предстояло вечером, и смущенная, что наконец-то удостоилась встречи с этими великими людьми, не знала, как себя держать, и дичилась, и мучилась, вместо того чтобы радоваться.

Впрочем, на нее никто не обращал внимания. Все зрители: знать, ремесленники, рыбаки, явившиеся в залив на своих лодках, покрытых сетями и цветами, во главе со своим собственным дожем, не отрываясь смотрели, как архиепископ благословлял перстень и подавал дожу Венеции.

Затем прелат вылил сосуд, полный святой воды, в море, и дож бросил туда перстень, произнося древние, заветные слова: «Море, мы обручаемся с тобой в знак нашего истинного и вечного господства!»

Ударила музыка, в воду охапками полетели цветы, и бирюзовая, соленая вода залива сделалась розово-алой и сладостно-благоуханной от великого множества роз. Буцетавр, медленно развернувшись, торжественно двинулся в обратный путь, а следом потянулись гондолы зрителей.

А Пьетро, и великий художник, и «дама Корреджо» были в восторге. Донна Вероника даже прослезилась от умиления. Только Троянда сидела в уголке каюты, ощущая себя отчаянно одинокой и чужой всем этим людям, этому блеску и буйному веселью. Где-то там, в заснеженных просторах, которых она почти не помнила, была убита ее мать. И пусть это произошло чуть ли не пятнадцать лет назад, для Троянды страшное событие свершилось как будто только сейчас. Сердце ее стонало от горя, но ей пришлось выдержать и медленное возвращение, когда густая золотая мишура возвращавшихся гондол покрыла большой канал, и долгий, долгий обед… Троянда впервые оказалась за общим столом в доме Аретино. Человек полсотни собралось здесь, и Пьетро, окруженный знатными особами, веселый, хмельной, хохочущий, сидел далеко от Троянды и был далек как никогда. Она ела рассеянно, не ощущая вкуса, не без удивления поглядывая на стайку молоденьких, хорошеньких женщин, одетых в свободные одеяния, с роскошно убранными волосами, которые почему-то не сводили с Троянды глаз, перешептываясь и пересмеиваясь. Словом, обед был истинным мучением, которое длилось до тех пор, пока надменный, сдержанный Луиджи не позвал Троянду от стола и не вывел в соседнюю комнату, где ее ждала женщина с безумными от усталости глазами, нагруженная пухлым узлом.

Это была портниха, привезшая костюм, и при виде ее Троянда первый раз за день перевела дух: ее замысел двинулся к осуществлению.

…И Пьяцца, и Пьяцетта, и прилегающие улицы, и Canal Grande были залиты разноцветными огнями. Всюду танцевали маски, и те, кто смотрел с балконов на это зарево венецианского карнавала, на это море людей, блестящее золотой чешуей, зелеными и голубыми крыльями, перьями всех цветов, причудливыми и пестрейшими головными уборами, целыми волнами развевающихся во все стороны лент, позументов, полотнищами атласа, бархата и парчи, поддельными каменьями, сверкающими, как настоящие, и настоящими, блеск которых затмевал огни, – уже не могли разобрать, кто как здесь одет. Сверху было видно только удивительное сочетание красок, слышно только общий веселый гул, и в конце концов начинало казаться, что это одно тысячеголовое, пестрое, восхитительное, многоцветное существо мечется внизу. Процессии одна другой ярче, с фонарями, хоругвями, знаменами, вызывали восторг, рукоплескания, крики – и растворялись в толпе масок. Маски слонялись тысячами, стесняясь кое-где до такой степени, что между ними действительно яблоку нельзя было упасть.

Все, вышедшие на улицу: даже священники, настоятель капуцинов, папский нунций, почтенные матроны, маленькие дети, уличный сброд, – были в масках. В эти дни царила полная свобода, князь и солдат, куртизанка и догаресса – все равны; всякий может выбрать любую маску. Там и сям мелькали французы, адвокаты, калабрийцы, мавры, крестоносцы, святые, испанские солдаты; все пело, играло, танцевало, кричало, рукоплеща или освистывая тот или иной костюм. Было из чего выбирать: ведь на узких улочках кругом Пьяццы, да и на самой Мерчерие все лавки сегодня торговали только костюмами, немыслимыми головными уборами и масками. Ведь в этой толчее отрывались пуговицы, кружева и оборки, трещали по швам камзолы и корсажи, слетали шляпы и пряжки, подламывались каблуки, падали наземь ленты, мялись юбки… Словно бы какое-то безумие захватывало всех, и самые знатные дамы, обнаружив дыру, или оборвавшийся шлейф, или лопнувший рукав на платье, которое неделю, стежочек к стежочку, шила и украшала золотым кружевом дорогая портниха, спешили сменить его в первой попавшейся лавчонке на дешевое, полотняное, до того накрахмаленное, что оно стояло колоколом и грохотало при каждом движении, но так раскрашенное и обвитое «золотой» и «серебряной» мишурой, что, казалось, всех сокровищ испанской короны будет мало, чтобы заплатить за этот блеск!

Ох, и наполнили нынче свои кошельки господа купцы, распродавая яркий, блестящий товар! Ох, и нагляделись на красавиц, которые без всякого стеснения переодевались на глазах у всех и бежали с визгом и хохотом, захваченные одной безумной страстью: танцевать! Веселиться! Поэтому, когда Марко увидел высокую женскую фигуру, окруженную слугами, расчищавшими для нее дорогу в толчее, он решил, что даме нужно сменить ее бледно-зеленый наряд, и возвысил голос, на все лады выхваляя свой товар, чтобы покупательница не свернула к соседу-конкуренту.

Однако произошло нечто странное. Не дойдя десяти шагов до лавки, дама замерла. Стройный слуга, весь в черном, похожий на секретаря из знатного дома, скользящей походкой приблизился к ней… дама схватилась за горло, словно от испуга и боли… а потом секретарь внезапным движением накинул на нее кроваво-красный плащ – и, к великому изумлению Марко, дама удалилась, так ничего и не купив.

Он пожал плечами и мгновенно забыл о том, что произошло, потому что в эту минуту в лавку вбежала возбужденная служанка и принялась переодеваться в первый попавшийся наряд с такой поспешностью, что ее хорошенькие грудки вывалились из корсета, и вид их придал мыслям Марко совсем другое направление.

Однако каково же было его потрясение, когда на следующий вечер повторилось то же явление! Дама в бледно-зеленом наряде, прикрывающая лицо черной бархатной маской, приблизилась к лавке и стала перед витриною – теперь уже на расстоянии пяти-шести шагов. Марко, осклабившись, зазывно замахал руками, но только глаза вытаращил, когда тот же слуга окутал даму тем же плащом – и сразу вслед за этим ее как бы окровавленная фигура скрылась в толпе.

Марко долго глядел вслед; потом, спохватившись, закрыл рот. Вроде бы та же самая особа. И странно: она не меняла костюм. Сегодня она стояла чуть дольше, и наметанный взор Марко успел разглядеть диковинный наряд: на алом нижнем платье верхнее – распашное, с чрезвычайно широкими рукавами, шитыми золотом. Из-под них были видны пышные алые рукава, присобранные у кистей чем-то вроде широких жемчужных браслетов. Верхнее платье было застегнуто до горла, а подол его, обшитый темно-зеленой материей с золотою тесьмой, золотым шнуром и такой же бахромою, был истинным шедевром портновского искусства. Хотя фасон показался Марко не очень оригинальным: он уже явно видел что-то подобное. Но где, когда?.. Он напряг было память, но тут снова кто-то влетел в его лавку, начал требовать тюрбан мавританского князя, и Марко занялся делами.

И все-таки смутное беспокойство не оставляло его. Зачем приходила эта дама? Занятное совпадение…

Совпадение показалось ему еще более занятным, когда и на следующий день, в то же самое время вся сцена повторилась с точностью необычайной, разве что незнакомка подошла гораздо ближе, так что Марко отчетливо разглядел странную корону на ее голове, напоминающую формой сердце, как его рисуют на картинках. Корона сплошь была усыпана жемчугом, белая фата, покрывавшая голову дамы, – тоже, и таковым же был широкий, круглый, закрывающий плечи и грудь воротник…

Появился слуга, накинул плащ, дама ушла.

Марко нахмурился. И вдруг его осенило. Да ведь это некая grandessa, которая ищет с ним знакомства! Но до чего странная у нее одежда. Что же она напоминает? И этот кроваво-красный плащ, цвет которого одновременно возбуждает и ужасает… Завтра, если она появится, он не станет ждать. Он сам сделает первый шаг, вот только эти слуги, молчаливые свидетели нерешительной страсти своей госпожи…

Он уснул только под утро и видел зловещие сны: красный плащ летал по его спальне, и кровь капала, но не на пол, а в небеса, ибо потолок странным образом исчез, как бы растворился…

Между тем служанка, которая иногда делила с ним ложе, чуть ли не всю ночь провела под дверью, ожидая, что хозяин вот-вот позовет ее. Не позвал! Неужели присмотрел себе другую?! Ревнивая девица не поленилась сходить на кухню и, позвав помощницу истопника, принятую вчера только из жалости (уж очень заморенный и голодный вид имела!), велела ей умыть грязное лицо и весь день провести в каком-нибудь закоулке на Мерчерие, следя за каждым шагом хозяина, и, буде он куда-то направится, следовать за ним, чтобы доложить: где был, с кем виделся и не было ли у него встречи с какой-то дамой.

Служанка рассматривала хозяина как свою собственность и считала, что у нее есть право ревновать.

С утра голова болела так мучительно, что Марко уже решил не идти на Мерчерие – черт с ней, с дамой, которая сама не знает, чего хочет! – но потом представил, сколько покупателей оставят свои дукаты в соседних лавках вместо его, и жадность взяла верх.

Едва придя на Мерчерие, Марко похвалил себя за то, что не поддался расслабленности: какой-то ранний покупатель уже нетерпеливо топтался у закрытой двери лавки. Завидев приближающегося торговца, он кинулся к нему, схватил за грудки и, заглядывая в лицо, зашептал алчно, сбивчиво:

– Хороший товар! У меня два тюка редкостного товара! Настоящие русские меха! Белка, соболь… Какие лисы! Чистое золото. И цена хорошая. Мне они достались по дешевке. У меня в Москве близкий друг, меховой скупщик Михайла Воротников…

Заглянул в остановившиеся глаза Марко своими – насмешливыми, злыми, расхохотался издевательски – и убежал. Растворился в толпе, уже наводнившей Мерчерие…

Почему-то весь этот день, показавшийся невыносимо долгим, Марко упорно вспоминал давно и старательно забытые русские слова. Шкурки, меха они называли мягкой рухлядью – это выражение смешило его прежде. А нижнее платье у русских называлось рубахою, верхнее же – летником. Браслеты звались запястья или зарукавья, круглый ворот – ожерелье, ну а тот головной убор, напоминающий нарисованное сердце, – кокошник. Его чаще всего носили молодые девицы, но Анисья, овдовев, тоже считала себя беззаботной девицею, почему и носила убор, не больно-то приставший женщине…

Анисья! При одном воспоминании о ней Марко мрачнел, все валилось у него из рук, с покупателями он говорил невпопад. Какое все же странное совпадение (Марко уже не находил его забавным), что женщина, трижды являвшаяся искушать его, была одета в русский костюм! Вдобавок точь-в-точь такой, в каком была Анисья в их первую встречу, когда она вышла за ворота, держа за ноги трепыхающуюся курицу. И сердце Марко билось и трепыхалось, как эта несчастная птица… Разумеется, никакого вожделения эта незнакомка более не вызывала, напротив – чувствовал он к ней только отвращение. Ведь она в самое сердце ударила, напомнив то, что было надежно и давно погребено в безднах памяти! Кой дьявол подсказал ей так одеться? Не тот ли, с быстрыми глазами, который мелькнул нынче перед Марко, сказав то, что знали на всем белом свете лишь три человека, да причем двое из них уже мертвы: Анисью он сам убил, а Михайла, по слухам, из ездки своей той, давнишней, так и не вернулся: не то провалился под лед, не то замерз где-то в чистом поле. Выходило, что и в его смерти виновен Марко… Что ж, выходило так. Но кто, кроме дьявола, которого он молил о помощи в ту черную, лунную, окровавленную ночь, мог знать обо всем этом? Значит, это дьявол являлся ему… а женщина небось посланница дьявола. Избави Бог увидеть ее еще хоть раз!

И вдруг Марко осознал, что она здесь, и стоит, и смотрит на него.

Сегодня она уже была облачена в этот зловещий кроваво-красный плащ, и со своей бархатной черной маской выглядела истинной пособницей Сатаны. И она замедлила шаги лишь на мгновение, чтобы дать Марко заметить ее присутствие (как будто он мог не заметить!), а потом направилась к нему так стремительно, что он отшатнулся, и отступил на шаг, и два, и три, попятился в лавку, а она наступала на него: вся в красном, с черным лицом, молча и неумолимо.

– Что… кто вы? – хрипло выдавил он и поперхнулся, когда рука ее потянулась к завязке плаща. Он думал, что увидит знакомый зеленый наряд, и внутренне собрался, но ничто не помогло ему сдержать короткого пронзительного крика, когда он увидел… увидел ее тело, облаченное в белую рубаху, такую тонкую, что женщина казалась обнаженной. Вся рубаха была в кровавых пятнах, причем некоторые уже почернели, даже позеленели, как если бы подернулись тлением, некоторые стали бурыми, а некоторые алели свежей, еще влажной кровью.

Марко глядел, оцепенев, чувствуя, как ледяная рука ужаса медленно касается спины… но вот незнакомка начала медленно опускать маску, и он испустил слабый, жалобный стон, понимая, что это еще не страх – самое страшное ему предстоит.

Маска упала, и белое, мертвенно-белое лицо глянуло на Марко живыми, жгучими глазами. Слипшиеся от смертного пота пряди спадали на лоб, синие губы дрожали не то в улыбке, не то в жалобной гримасе, щеки были измазаны землею… землею той могилы, из которой она восстала и явилась за ним: не забывшая, не простившая преступления, унесшего ее в эту могилу… и кровь сочилась, неостановимо сочилась из раны у нее на шее.

Покойница простерла руки – ногти ее были изъедены черно-зеленой гнилью, и Марко отпрянул за миг до того, как эти полуразложившиеся пальцы стиснули его горло. Из его пересохшего рта исторгся слабый крик, глаза закрылись, колени ослабели – и он без чувств рухнул к ногам Троянды, которая и сама была почти без чувств и держалась только неутихающей жаждой мщения.

– О Мадонна! Помогите! Спасите! Убивают! – раздался вдруг слабый крик у нее за спиной, и Троянда обернулась так резко, что разлохмаченный жуткий парик слетел с ее головы и накрыл точнехонько лицо распростертого на полу убийцы. Но этого Троянда не заметила, потому что взор ее был устремлен на замызганное создание, замершее у входа.

При виде подведенных глаз, раскрашенных щек и струйки алой краски, неостановимо стекавшей из искусно укрепленного за ухом кожаного мешочка, кричавшая пошатнулась, и Троянда подумала, что еще одно бесчувственное тело свалится сейчас на пол. Помешать этому, впрочем, смог Луиджи (сегодня он по приказу Троянды оставался поодаль, потому что она хотела быть один на один со своей жертвой), вбежавший на крик и успевший подхватить тщедушную фигурку под локоть. Незнакомка вздрогнула так, будто ее хлестнули раскаленным железным прутом, и в ужасе воззрилась на сердитое лицо Луиджи, разевая рот и явно готовясь снова заорать что есть мочи.

И вдруг лицо ее сменило гримасу ужаса на выражение крайнего изумления, причем точно таким, если не большим изумлением исказилось лицо Луиджи, выкрикнувшего:

– Джилья! Клянусь ключами Святого Петра! Да ведь это Джилья! Ты вернулась?!

Дверь в лавку распахнулась, и на пороге вырос один из аретиновских bravi.

– Синьор, синьора, прошу прощения! Стража идет, – проговорил он запыхавшись. – Мы их задержим, но вам лучше скрыться.

– Как это скрыться?! – с негодованием воскликнула Троянда. – Но ведь я еще ничего не успела!

– В другой раз, – буркнул Луиджи, бесцеремонно подталкивая Троянду к черному ходу. – У тебя еще будет возможность уходить этого малого до смерти, да он и так полумертв!

– Вот именно – полу! – прошипела Троянда, которую от отчаяния ноги не несли. Она никак не могла поверить, что столь тщательно придуманный хитрющим Аретино спектакль вдруг рухнул, и когда? В тот миг, когда почти свершился! И все из-за этой тщедушной замарашки, этой мерзавки, которую Луиджи почему-то не свалил ударом кулака, а назвал столь пышным именем[25] и тащит за собой. – Куда ты ее волочешь? Это все она виновата! Черт ее принес так не вовремя!

– Волоку я ее с собой, потому что синьор не простит мне, если узнает, что я ее видел и упустил, – невозмутимо пояснил Луиджи, не переставая в тычки гнать Троянду из лавки. – А что до не вовремя… Она иначе просто не может. Это ведь Джилья!

Глава VII

Пьерина Риччья

Маска Отмщения еще на полпути к дому Аретино сменилась Маской Милосердия: заморыш, которого Луиджи сначала волок за собой, а потом нес на руках, вдруг посинел и начал задыхаться. Луиджи с ужасом смотрел, как Джилья с хрипом раздирает себе грудь, пытаясь впустить хоть глоток воздуха. У него, всегда надменного и насмешливого, вдруг сделалось такое испуганное выражение, что именно его в первую очередь пожалела Троянда и, велев остановиться и положить девчонку прямо на ступенях, ведущих к маленькому canaletto, принялась смачивать тепловатой водой ее виски, растирать руки. Она распустила шнуровку грязного корсета, давая этой несчастной вздохнуть свободно, и усмехнулась про себя: совершенно непонятно, зачем вообще Джилье носить корсет, она ведь плоская как доска! Грудь ее напоминала два синеватых прыщика и почему-то вызывала брезгливость, да и вся она была просто отвратительная как на вид, так и на ощупь: грязная, потная, ребристая – воистину ребристая, ибо ребра и кости ключиц выпирали будто нарочно! – но не могла же Троянда бросить ее вот так умирать, потому и возилась она с Джильей, пока та не отдышалась и открыла мутные, ввалившиеся глаза, и перестала хватать воздух бескровными тонкими губами. Но все же, когда Луиджи, подхватив девчонку, снова рысцой двинулся вперед, Троянда не удержалась и торопливо ополоснула руки в канале, чтобы смыть это ощущение липкой грязи, оставшейся на ладонях. Поднявшись, она увидела, что огромные глаза Джильи, чья голова безвольно покачивалась на плече Луиджи, устремлены на нее. Троянда на миг устыдилась, но тут Джилья опустила веки и словно бы задремала. Может быть, она ничего и не видела.

Звуки потасовки, случившейся на Мерчерие возле лавки Марко, мгновенно потонули в праздничном гомоне карнавала, и Луиджи со своей ношей и с Трояндой, трусцой бегущей следом, без всяких помех добрались до палаццо Аретино, когда отыскали поджидавшую их гондолу (разумеется, не ту, роскошную и сверкающую, а простую, черную). Троянда с любопытством бросила взор на роскошную террасу, изящными уступами спускавшуюся в канал. Она здесь никогда не была. Гондола причалила было к парадному входу, но Луиджи сердитым шепотом велел грести в обводной канал, к садам, окаймлявшим дворец. Баркайоло резким движением весла заворотил ладью влево… и тут Джилья снова начала умирать.

Глаза ее выкатились из орбит, изо рта неслись резкие, хриплые стоны, напоминающие клекот подбитой птицы, тело били судороги, и Троянда просто подступиться к ней не могла, чтобы помочь, ибо Джилья так размахивала руками, что могла невзначай и до смерти зашибить. На губах ее выступила пена. Троянда в отчаянии взглянула на Луиджи, но тот уже дал знак гребцу поворачивать обратно, и не успела гондола уткнуться своим свинцовым носом в причал, как он уже выскочил на влажный мрамор, держа на руках трепещущую Джилью, и через две-три ступеньки ринулся наверх, взывая:

– Синьор Пьетро! Синьор Аретино! Скорее, скорее сюда!

Троянде помог сойти баркайоло, и она с трудом потащилась наверх: навалилась вдруг такая усталость, что впору лечь и уснуть прямо здесь, на ступеньках. Или умереть – от разочарования, от несбывшихся надежд.

Будь проклята эта Джилья! Ну зачем Луиджи приволок ее сюда? Ведь Аретино вышвырнет ее прочь, будто грязный мусор, едва увидит!

А вот и он. То ли поджидал, то ли ему уже доложили об их прибытии – стоит на верхней террасе подбоченясь, расставив ноги, и великолепная zimarra[26] облегала его могучий стан. Пышные рукава до локтей казались надутыми ветром, а из-под них алели шелком рукава камзола, украшенные прорезями, в которых сквозило дорогое белое кружево. Бархатный черный берет венчал его черноволосую курчавую голову. Ожерелья сверкали на груди, причем среди них ярче всех блестел алмаз в роскошной золотой цепи, подаренной Франциском I. Цепь была унизана красными, из дорогой эмали языками, на каждом из которых было отчеканено по букве, а вместе складывались слова: «Язык его источает яд и злословие». Аретино смеялся над этой надписью и гордился ею; Троянде же она казалась несправедливо оскорбительной, однако сейчас она, потрясенная, испуганная, впервые подумала, что Франциск I, пожалуй, прав. Никогда ей не доводилось слышать ругани отборнее, чем та, которая обрушилась на несчастное создание, безжизненно обвисшее на руках Луиджи! Троянда видела Аретино в минуты его пылкой страсти; теперь им владела не менее пылкая страсть, только не любовь, а ненависть, и сказать: «Он метал громы и молнии» – значило примерно то же, что промямлить: «Он был недоволен». Троянда то и дело вздрагивала, словно это по ней каленым бичом ненависти хлестал Аретино, ну а Луиджи, которому тоже перепадало изрядно: «Зачем ты принес ко мне в дом это вонючее отродье?!» – стоял совершенно невозмутимо и терпеливо слушал длинные, хитро накрученные тирады, полные ругательств, риторических восклицаний и вопросов. И один вопрос чаще всего повторялся в этом потоке изощренных оскорблений, злобных насмешек, уничтожающих сравнений, проклятий: «Где Лазарио? Где ты бросила Лазарио?!»

Мертвенно-бледные (не намазанные синей краской, как у Троянды, а и вправду посиневшие) губы дрогнули, исторгая едва различимый шепот. Луиджи чуть склонился, прислушиваясь… и вдруг руки его разжались, так что Джилья свалилась на мраморные ступени и осталась валяться в изломанной позе, верно, не перенеся новых мучений, а Луиджи потрясенно воскликнул:

– О синьор Пьетро! Какой ужасный нынче день! Лазарио… наш злосчастный Лазарио… погиб! Он мертв!

Аретино умолк, словно громом пораженный, и его воздетые гневным движением руки так и остались простертыми к небесам, словно он призывал их проклятие на голову Джильи. Аретино силился что-то сказать, но не мог. И вдруг по лицу его прошла судорога, а затем… а затем Троянда увидела, как на глаза его навернулись слезы и поползли по щекам.

Она ахнула, схватилась за сердце. Аретино стоял молча, плакал молча, и зрелище этого безмолвного горя потрясло ее даже сильнее, чем все случившееся (и не случившееся!) сегодня. Чувствуя невыносимое желание обнять его, прижать к себе, утешить своей любовью, сказать, что, пока они вместе, не страшно никакое горе, вместе они все одолеют, она ринулась вперед, да запуталась в обтрепавшемся подоле своей рубахи и упала на колени, так ударившись о ребро ступеньки, что слезы прихлынули к глазам, а когда удалось встать и проморгаться, она увидела, что Аретино ее утешения как бы и ни к чему.

Не менее десятка молоденьких и прелестных женщин, прежде толпившиеся сзади других гостей за спиной хозяина, теперь окружали и утешали его, называя самыми ласковыми именами, целуя, гладя по голове, обнимая так крепко, что их легкие, развевающиеся одежды то и дело соскальзывали с роскошных плеч, обнажая прелестные перси с вызолоченными сосками, однако у красавиц это не вызывало ни малого смущения, а постепенно успокаивающийся Аретино с улыбкою целовал то одну, то другую прелестницу, и вот уже стенания сменились звуками непрестанных поцелуев, шутливыми шлепками, смехом…

Троянда стояла ни жива ни мертва. И вдруг какая-то молодая женщина, так ретиво добивавшаяся поцелуя Аретино, что даже оступилась и скатилась по лестнице на несколько ступенек, невзначай обернулась – и увидела Троянду. Она на мгновение оцепенела с разинутым ртом, а потом завизжала так, словно увидела мертвеца, восставшего из могилы… и ее трудно было за это винить, ибо кого иного представляла сегодня Троянда? А сейчас, полуживая от усталости, разочарования, едва дыша от ревности, растрепанная, в расплывшемся, размазанном гриме, с безумным взглядом, она, конечно, являла собою не только жуткое, но и отталкивающее зрелище…

На вопль обернулись другие женщины – и множество новых криков огласило округу. Обольстительная группа вокруг Аретино распалась. Красотки, внимание которых до сего времени было всецело приковано к Джилье и Аретино и которые ничего больше не видели, наконец-то разглядели страшную незнакомку, и кто убежал в дом, кто окружил Троянду, наперебой восклицая:

– Что это такое? Откуда она? Пошла вон, вон отсюда!

– Ну-ка угомонитесь, мои ненаглядные! – Голос Аретино перебил стрекот и щебетанье и заставил всех замолчать. – Отстаньте от нее. Это аретинка. Понятно? А что до ее вида, то вы, верно, забыли, – нынче карнавал!

– Кого же она изображает на этом карнавале? Полуразложившийся труп? И что, кому-то понравилась такая маска? Да ведь ее вида испугается даже тигр-людоед! – разразилась восклицаниями хорошенькая смуглянка, но ее перебила другая красотка, с медовыми глазами и кудрями цвета меда.

– Аретинка-а? – протянула она, не заботясь прикрыть роскошную грудь, вывалившуюся из корсажа и отмеченную свежим отпечатком губ хозяина дворца. – Еще одна, что ли? А мы как же?

– Да, а мы, а мы?! – загомонили прекрасные дамы, но Аретино снова шикнул на них:

– А ну, тихо! Это моя новая аретинка. Ее имя Троянда, что означает роза.

– Роза?! – повторила особа с медовыми глазами. – Да ты, верно, шутишь Пьетро! Одно отребье зовешь Лилией, другое – Розой… А кто же тогда Полынь, Чертополох, Крапива, Плесень? На какой мусорной куче ты срываешь свои цветы?

– На той же, где подобрал и тебя, Филумена! – в ярости выкатив глаза, крикнул Аретино. – Пошла в дом, ну! Заткни свою пасть – а заодно и пасть своему младенцу: я и здесь слышу, как орет ненасытное брюхо.

– Да ты и сам ненасытное брюхо! – огрызнулась красавица, впрочем, подчиняясь и уходя во дворец.

– Заткнись! – рявкнул ей вслед Аретино. – Клянусь, мое терпение не беспредельно, и Филумене очень скоро предстоит это узнать. Ну а вы что стали? – грозно обратился он к другим женщинам, все еще разглядывавшим Троянду, причем две из них спорили, настоящая ли могильная гниль на ее рубахе или всего лишь краска. – Или тоже хотите узнать, сколько я еще намерен вас терпеть?!

Его гневный голос словно порыв урагана унес стайку в дом, и на террасе остались только четверо: Аретино, Троянда, Луиджи – и Джилья, по-прежнему скорчившаяся на ступеньках.

– Полагаю, хватит с нас на сегодня костюмированных балов, – не то сердито, не то смущенно обратился Аретино к Троянде, беря ее за руку. – Пора переодеться, голубка. Пойдем!

Он потянул Троянду за собой, но та не тронулась с места. Она едва удерживала слезы, и, чудилось, только полная неподвижность помогала ей сохранять внешнюю невозмутимость.

– Ну, что такое? – чуть нахмурился Пьетро, когда она не подчинилась его воле.

«Такого» было много. Человек десять, наверное. Эти красавицы, одетые слишком роскошно и слишком легкомысленно, – кто они такие? Осколки прошлой жизни Аретино, которую он вел до встречи с Трояндой и о которой ей известно так мало – да что там, ничего не известно? Или его дневные игрушки, в то время как Троянда – ночная? Слезы едва не хлынули у нее из глаз от ревности, змеей ужалившей в самое сердце. Но если она чему-то научилась за время своей многотрудной жизни, так это истолковывать благоприятно для себя любое знамение Божие, любое явление небесное и проявление натуры человеческой. Она была безмерно одинока в мире зла, и никак невозможно выжить, если только не пребывать в постоянном убеждении: все, что ни делается, делается к лучшему. Вот и сейчас, оказавшись бессильной против бури чувств, среди которых властвовал ужас разочарования, она мгновенно выстроила целую оборонительную цепочку доводов в защиту Аретино: это, конечно, те самые женщины, которых он пригрел и подобрал с их малыми детьми (он рассказывал об этом). А поскольку Пьетро – человек необычайно великодушный, он не может допустить, чтобы обездоленные женщины чувствовали себя чем-то ему обязанными. Вот и позволяет им, существам недалеким, не отличающимся тонкостью душевной, с собой как попало вольничать! Больше всего Троянду ранило, что эти беспутные создания считают себя вправе тоже именоваться Аретинками. Однако объяснение нашлось и этому. Они ведь под защитой Аретино, они как бы принадлежность его дома, а значит… Конечно, она думала, что это ее личный титул. Но ведь «аретинка» – всего лишь слово. Звук пустой! Стоит ли огорчаться из-за слова?!

И она одолела темную печаль в сердце и нашла силы поднять измученный взор, поглядеть в блестящие, страстные глаза Пьетро, шепнуть:

– Я люблю тебя. Какое счастье снова быть с тобой!..

– Ну вот, так-то лучше! – добродушно проворчал Аретино, мгновенно успокаиваясь из-за того, что обрел прежнюю покорную возлюбленную и мечтая сейчас только об одном: изведать ее покорности как можно скорее. – Идем, идем же!

Он шагал через две ступеньки, и Троянда чуть поспевала за ним. В мгновение они взбежали на верхнюю террасу, и обоим весьма некстати показался голос Луиджи:

– Осмелюсь спросить, синьор, но что делать с нею?

– С кем? – буркнул Аретино, не оборачиваясь.

– С Джильей!

– Тьфу! – плюнул Аретино, метнув через плечо яростный взгляд. – Да брось ее в канал – и все заботы.

Смешались три довольно громких звука: издевательский смешок Луиджи, жалобный стон Джильи и протестующий возглас Троянды, которая вырвала свою руку и отскочила, переводя возмущенный взгляд с Пьетро на его будущую жертву.

– Да ведь она на грани смерти! – вскрикнула девушка.

– Ну и что? Меньше будет мучиться, – хладнокровно заметил Аретино, спускаясь на ступеньку ниже и пытаясь вновь поймать руку Троянды. Но та не далась и глядела с таким осуждением, что Аретино вновь взъярился.

– Да чего ты хочешь, я не понимаю? – взревел он. – Ты соображаешь, за кого заступаешься?! Эта тварь два года назад уже была мною подобрана точно в таком же состоянии, как теперь… нет, еще хуже, потому что у нее была чахотка, и, не пожалей я ее, она и месяц бы не протянула. Я поддался человеколюбию, этой своей знаменитой слабости, дал ей приют, позвал докторов. Ее вылечили. Ей пригласили учителей. Она ни в чем не знала отказа! Но не прошло и нескольких месяцев, как она соблазнила самого любимого, самого талантливого моего ученика, Лазарио Цезарино. Это он назвал ее Джильей, а на самом деле она – Пьерина, Пьерина Риччья, жалкая плебейка, незаслуженно вознесенная судьбой… чтобы вновь сорваться в бездны порока. По ее наущению Лазарио украл у меня шкатулку с драгоценностями на пятьдесят тысяч дукатов – ты слышишь? пятьдесят тысяч! целое состояние, баснословная сумма! – и бежал вместе с этой тварью, которая тоже прихватила немало из того, что ей не принадлежало. И вот теперь я вижу ее снова – кучей тряпья она валяется у моих ног и молит о милосердии, в то время как Лазарио погиб… а мне его так не хватает! – Он резко умолк, словно не в силах был справиться с дрожью в голосе. – Да мне следовало отдать ее Совету десяти, чтобы ее, вместе с другими ворами, без церемоний задушили в черных мешках в застенках «Prigioni»[27]. А я хочу умертвить ее быстро и безболезненно. Ты сама говоришь, что часы ее сочтены…

– Вот именно! – перебила Троянда. – О Пьетро, разве ты – Бог, чтобы решать, кому когда умереть? Будь милосерд, прости эту несчастную, как прощал своих врагов наш Спаситель и завещал нам. Пусть она умрет в покое.

Откровенная скука выразилась в глазах Аретино.

– В покое! – возопил он, вновь воздевая руки. – В покое для кого?! Тащить умирающую в мой дом… кто, позволь тебя спросить, будет ухаживать за этой рванью?! Я не могу приказать этого ни одному из своих слуг – они убегут прочь с криками ужаса, да вдобавок у каждого есть свои обязанности.

Троянда поджала губы. Не то чтобы ей было так уж безумно жаль Джилью-Пьерину Риччья, тем более что за той водились истинные преступления. Но она просто не могла позволить, чтобы Пьетро – ее добрейший, великодушнейший Пьетро! – запятнал себя грехом. Он должен простить Джилью и дать ей умереть в прощении, спокойствии и человеческом тепле. Если он не понимает, что поступить следует именно так, Троянда сумеет ему внушить это. И хоть у нее с души воротит при одной мысли, что придется прикоснуться к этой куче тряпья, по которой прыгают вши наперегонки с блохами, этой потаскушке и воровке, именуемой пышным прозвищем Джилья, – лучше уж она запачкает руки грязью, чем Пьетро свою душу грехом. И, собрав все свои силы, она выпрямилась и заявила:

– За Пьериной буду ухаживать я. Я сама!

Луиджи, забыв о своей всегдашней, чуть насмешливой сдержанности, громко присвистнул. Аретино застыл с раскрытым ртом, а глаза его метали молнии. Вот-вот с языка сорвутся оглушительные громы… но в этот миг Троянда, которая прекрасно понимала, как нелепа и уродлива ее размалеванная физиономия, подняла подол рубахи и принялась вытирать лицо.

Из головы Аретино вмиг вылетели все мысли. Рубаха была узкая, и Троянде пришлось задрать ее довольно высоко. Ноги ее обнажились выше колен, и зрелище этих стройных точеных ног произвело на Аретино действие, подобное хорошему удару под дых. А Троянда, словно нарочно, поднимала рубашку все выше и выше.

Аретино и вообразить не мог, что способен так ошалеть лишь от созерцания двух прелестных ножек!

Что это там она говорила? О чем просила? Да она получит все, что угодно!

– Хорошо, хорошо! – еле выдавил он пересохшими губами. – Пусть эта тварь остается. Все, что хочешь! Делай что хочешь, но… только не сейчас! Потом! – И, чувствуя, что терпение его почти иссякло, что еще мгновение – и он опрокинет Троянду на террасу и овладеет ею прямо здесь, на глазах не только Луиджи, Пьерины и ревниво выглядывающих из дверей аретинок, но и на виду пассажиров всех гондол, во множестве плывущих по Canal Grande, он грубо поволок Троянду в дом, мечтая сейчас лишь об одном: поскорее найти хоть какой-нибудь укромный уголок.

Мгновение Луиджи озадаченно глядел вслед скрывшейся паре, затем пожал плечами. Строго говоря, увиденное его ничуть не удивило: он слишком хорошо знал своего господина. Однако «святая Дария» имеет на него огромное влияние… дура, она и не подозревает, сколь много могла бы иметь, подойди к делу правильно! Вот если бы он, Луиджи Веньер, мог вить такие веревки из Пьетро Аретино, он уж знал бы, о чем его просить… нет, чего требовать! Но, как говорится, Господь Бог всегда дает ожерелье тем, у кого нет шеи! Луиджи чуть не помер со смеху, когда глупая славянка принялась умолять синьора не совершать того, чего он и так никогда не совершил бы. Убить Пьерину! Чушь какая! Уж Луиджи-то прекрасно знает: снова заполучив в свои руки Джилью, Аретино не успокоится, пока не получит с нее своего долга… она ведь исправно платила, пока ей не попался на глаза златокудрый красавец Лазарио. А теперь ей предстоит отдавать еще и проценты, а их изрядно-таки набежало за эти два года!

Он перевел взгляд на Джилью, которая пыталась подняться, и брезгливо передернулся. Ну и грязна же она! И все-таки придется снова взять ее на руки и внести в дом, предоставив заботам чувствительной Троянды.

Троянда и Джилья. Роза и Лилия. Ну-ну… О, будь Луиджи садовником, он четырежды подумал бы, прежде чем соединить эти цветы в одном кувшине или корзине. Ведь всем известно, что роза и лилия – смертельные враги, их аромат взаимно убивает друг друга. А синьор Пьетро задумал соединить их на одной клумбе, то есть тьфу, в одном доме. Ну что ж, хоть это, говорят, святотатство, можно смело клясться именем Христовым: очень скоро в палаццо Аретино развернутся интереснейшие события!

Глава VIII

Роза и Лилия

Ежели дело обстояло и впрямь так, как думал Аретино, и Джилья была виновна в участи Лазарио Цезарино, то она заслуживала ненависти и презрения, ибо участь молодого человека была ужасна. Сначала его прогнали сквозь строй бичей, затем полуживое тело привязали к колу и потащили на барку, на которой плыли по Большому каналу, от Святого Марко до собора Святого Креста, хлеща окровавленную плоть раскаленными докрасна прутьями. И никто не знал толком, был ли жив Лазарио к тому времени, когда началось собственно умерщвление: его привязали к лошадиному хвосту и гнали от площади Святого Креста полпути до Пьяцетты, и на этой половине пути отрубили Лазарио (или его трупу) правую руку, а затем, между колоннами Пьяцетты, отрубили ему голову и четвертовали.

Троянду ужаснула жестокость казни; однако Аретино и Луиджи были раздавлены, когда поняли, что все это случилось в Венеции – можно сказать в их присутствии, на их глазах! Нет, они не были при казни некоего Альвизо Бенато, – под этим именем принял смерть Лазарио, – но помнили тот день: именно тогда сквозь строй бичей прогнали проституток, отдававшихся туркам. Лазарио предпочел умереть, не назвав своего имени, не попросил о помощи всевластного Аретино.

– Почему?! – тяжело стонал тот. – Я бы спас его, спас, несмотря ни на что! Или хотя бы облегчил его смерть!

Впрочем, Троянда понимала, почему Лазарио до последнего мгновения хранил свое инкогнито. Он обобрал, обманул своего благодетеля, и стыд за содеянное оказался сильнее страха смерти. За это его можно было даже уважать. Но только за это, ибо причиной столь жестокой казни Альвизо Бенато стали многие преступления. Схватили его в тот миг, когда он, под предлогом желания поцеловать проходившую мимо женщину, сорвал у нее с головы драгоценности и пустился бежать с награбленным. Его поймали. По закону виновного в таком злодеянии следовало повесить, а потом обезглавить, но еще до суда кто-то узнал в обвиняемом храбреца-любителя поединков (оба участника заранее отдавали свои кошельки и драгоценности третьему участнику – судье, так что потом имущество побежденного переходило к победителю) на базилике Святого Марка и не раз обагрявшего ее мраморный пол кровью, ибо Альвизо всегда выходил победителем. Почему он святотатствовал? Бог весть! Прохлада ли его манила, или ему очень хотелось попасть в рай, потому что, по венецианскому поверью, умершие здесь отправлялись прямо в объятия Святого Марко, какие бы преступления они ни совершили на земле… Впрочем, и за это святотатство он был бы всего-навсего задушен в «Prigioni», однако еще одна подробность его бурной жизни вскрылась в ходе следствия.

Драгоценности, щедро прихваченные Лазарио и Пьериной у своего благодетеля, иссякли довольно скоро, ибо парочка ела на золоте, денег не считала и швыряла дукаты на ветер пригоршнями, ни в чем себе не отказывая.

Когда шкатулки и кошельки опустели, Лазарио, знавший, сколь легкомысленна и чувственна его подруга (в своей постели она предпочитала видеть богатых людей), принялся эксплуатировать в свою пользу это ее легкомыслие. Джилья ловила богатого господина и приводила к себе в дом. Когда он раздевался и тащил в постель сговорчивую красотку, в двери врывался Лазарио, изображавший разъяренного мужа. Бедному любовнику не оставалось ничего иного, как голому бежать через тайный ход, который заботливо указывала Пьерина. Она только забывала предупредить, что ход ведет на темную лестницу с ужасным проломом внизу… Ночью Лазарио подходил к пролому с известной только ему безопасной стороны, вытаскивал оттуда мертвое тело и сбрасывал его в канал. Но как-то раз он просто забыл это сделать. Жара стояла невыносимая, труп начал разлагаться. Ужасный смрад привлек внимание соседей, Джилья и Лазарио спешно сменили место жительства, на время оставив прежнее ремесло (другого такого удобного пролома спроста отыскать не удалось!) и принявшись за поединки… Но бесследно пропавших богатых людей искали, труп был опознан родственниками, еще чей-то не вовремя всплыл в канале… Словом, придирчивое расследование, взятое под особый контроль Советом десяти, довольно быстро связало концы с концами. И перед смертью «Альвизо Бенато» был жестоко унижен: поскольку он торговал «своими рогами», он был, по приговору суда, одет в желтое платье, украшен парою рогов и под общие свистки и насмешки провезен по всему городу, прежде чем подвергнуться всем тем ужасным казням, которые были ему предопределены.

Имя Пьерины не звучало на суде. Лазарио не выдал ее даже под пытками, отговорившись тем, что имел дело с наемной шлюхой. Джилья скрылась в последний миг – и новое громоподобное, душераздирающее «Почему?!». Аретино означало: почему она не обратилась к нему за помощью?!

– Ей тоже было стыдно, – пыталась объяснить Троянда, но Аретино, вскинув брови, так глумливо протянул:

– Е-ей?! – что она умолкла. В самом деле: непохоже, чтобы Пьерину на ее разрушительном пути хоть раз остановила стыдливость! Однако, верно, Лазарио крепко любил ее, коль не выдал, коль ценою собственных мучений спасал ее жизнь! Эта догадка впервые заставила Троянду внимательнее взглянуть на свою подопечную.

Сначала она испытывала к ней только брезгливость, а узнав историю Лазарио – и настоящую ненависть. Вдобавок, чтобы попасть в каморку, где поставили топчан для Пьерины, Троянде нужно было пройти чуть ли не через все палаццо, и то, что она видела по пути, никак не улучшало ее настроения.

Аретино не лгал: ступени его мраморной парадной лестницы и впрямь были стерты подошвами сотен тысяч посетителей и просителей. Он принимал столько народу, что двери всегда были открыты настежь, а слуги освобождались от обязанности докладывать. И разношерстная толпа пялилась на стены, расписанные фресками, на залы, украшенные картинами, статуями, эскизами, обрывками картонов, набросками Тициана, Джорджоне, Корреджо, Микеланджело… Троянда с восторгом рассматривала бы эти шедевры, однако ей мешало непрестанное присутствие уже знакомых Филумены, Фиордалиозы, Виолы, Порции, Марцеллины и прочего множества красавиц, молодых, резвых, легких, шаловливых, которые сновали тут и там, приставали к гостям, играли на априкордах[28], хохотали, шили, дурачились, кормили детей… При виде Троянды они сперва умолкали, а потом начинали наперебой делать ей реверансы один другого почтительнее… уж такие почтительные да глубокие, с такими восторженными, умильными гримасами, что издевка просто-таки наружу перла. Троянда пыталась проскальзывать мимо аретинок как можно незаметнее, но они, чудилось, нарочно ожидали ее появления, чтобы устроить из этого целое представление, после которого она влетала в каморку Пьерины вся красная, с колотящимся сердцем, дрожащими руками, испытывая острое желание задушить всех этих самозваных аретинок, а для начала – растреклятую Джилью, по вине которой столько приходится терпеть. И, входя в это обиталище близкой смерти, Троянде приходилось вспоминать мораль прежней сестры Дарии, внушать себе мысли о милосердии, всепрощении, жалости… словом, все то, в чем она убеждала Аретино. Эх, кто бы ее убедил!..

* * *

Отмытая Пьерина, конечно, внушала уже меньшее отвращение. Бледная, бескровная кожа ее и впрямь казалась восковой, словно лепесток лилии, выросшей на могиле самоубийцы. Волосы у нее были черные как смоль, и контраст этой черноты с мертвенной бледностью лица был столь разительным, что против воли трогал Троянду. Пьерина казалась такой юной, такой беспомощной, такой невинной… Как, во имя неба, она умудрилась оказаться виновной в совращении, распутстве, грабеже, убийствах?! Невозможно, просто невозможно было в сие поверить, и частенько, когда Троянда глядела на сизые губы Джильи, готовые вот-вот испустить последний вздох, она думала, что это сломленное создание никак не могло быть таким уж порочным. Все-таки не зря молчал под пытками Лазарио: у него хватило благородства оберечь несчастную жертву своего сластолюбия от расплаты за то, во что он ее сам вовлек. Конечно, Лазарио был один виноват во всем. Джилья просто не могла против него устоять… и вот теперь он казнен, а она – на пороге смерти…

Аретино бесился, когда Троянда высказывала ему эти свои мысли, называл Джилью истинным исчадием ада, по-прежнему призывал на ее голову громы и молнии, клялся предать в руки правосудия, а то и самостоятельно расправиться с девкою, но, очевидно, уговоры Троянды все-таки оказывали свое действие, а может быть, он постепенно привыкал к тому, что дом его осквернен (так он частенько выражался, говоря о присутствии здесь Пьерины), и как-то раз даже вполне миролюбиво бросил:

– Черт с ней, пусть умирает спокойно!

В эту ночь Троянда впервые спала без кошмарных сновидений, в которых Аретино прокрадывался к Джилье и возвращался оттуда с руками, обагренными кровью. Утром она поспешила к своей подопечной, чтобы сообщить, что господин почти простил ее (о том, как она несчастна без этого прощения, Джилья стонала с утра до вечера), и к своему изумлению, обнаружила, что Аретино опередил ее, очевидно, решив объявить о своем великодушии самолично. Однако выглядел он отнюдь не снисходительным победителем: сидел у жалкой постели, закрыв лицо руками, и слезы капали меж его растопыренных пальцев. Здесь же оказался трагически-молчаливый Луиджи. Лицо Пьерины тоже было залито слезами, и оба они являли картину такого неизбывного горя, что у Троянды защипало в носу, как если бы она заразилась его печалью. Не было сомнений: Аретино, Луиджи и Джилья сейчас вместе оплакивали Лазарио, иногда прерывая свои стенания лишь для того, чтобы еще раз вспомнить, каким красавцем был Лазарио, каким обаятельным, умным, добрым, веселым… единственным в мире!.. И проклятия Аретино обрушивались на головы тех, кто подверг его таким страшным пыткам, такой позорной, чудовищной казни!..

Осознав, что за Пьерину бояться нечего, ей от господина ничего не грозит, Троянда почувствовала себя лишней и поспешно ушла в свои покои, где устроилась в саду, в тени розовых кустов и принялась читать любимые Овидиевы «Метаморфозы», упиваясь непредсказуемостью превращений богов в людей, а людей – в создания природы.

Вдруг густой, как сироп, сладкий розовый запах сделался ей отвратителен. Тяжесть налегла на сердце, похолодели руки… Слабость нахлынула такая, что книга выпадала из рук. Почти ползком Троянда добралась до постели, легла. Здесь было прохладнее, постепенно стало легче.

«Это от усталости, – сказала она себе. – Я просто замучилась с этой несчастной Джильей. Но ничего: теперь Пьетро простил ее, она может умереть спокойно, а я буду свободна».

Она снова взялась за книгу, постепенно забыв о приступе слабости. Вечером пришел Пьетро, они вместе долго ужинали, потом долго предавались любви, так что уснули почти на рассвете, измученные и умиротворенные… К Джилье Троянда попала лишь после полудня – и с изумлением заметила, что «сломленная лилия» меньше всего напоминает умирающую.

* * *

Разительное превращение произошло с бедняжкой оттого, что Аретино простил и ее, и Лазарио! А может быть, заботы Троянды сыграли наконец свою роль. Так или иначе, Пьерина неудержимо возвращалась к жизни, и Троянда вдруг поняла, что прозвище Джилья не подошло бы так ни ни одному существу на свете, как ей. С каждым днем она все меньше напоминала увядший могильный цветок, и все больше – садовую, заботливо лелеемую лилию во всей ее красе.

Кожа у Пьерины была необычайно белая, матовая, без малейшего розового оттенка, но как бы светящаяся изнутри. И на этом белом лице выделялись алые губы – воистину алые! – и глаза, зеленые, как изумруды. Волосы Джильи были черными как смоль, и хотя венецианские каноны гласили, что волосы у красавицы должны быть непременно золотые (во имя чего дамы с древнейших времен шли на разнообразнейшие ухищрения!), мало кто из этих канонических красавиц мог бы соперничать с Пьериной. Самым поразительным в ее лице была эта чистота контрастных красок: белый, алый, зеленый, черный… Она всегда держала глаза стыдливо опущенными, ведь стыдливость – свойство истинной лилии, так что впечатление, производимое этим внезапным сверканьем изумрудов, было воистину потрясающее. К тому же глаза ее казались неестественно огромными: Пьерина была еще очень худа, – и не просто восхищали, но и необычайно трогали сердце.

Не только в лицо ее вернулись краски жизни – ожила она вся, вся ее натура, и Троянда в очередной раз совершила для себя открытие: какой веселой, общительной, смешливой оказалась несчастная Пьерина! К своему великому удивлению, она как-то раз обнаружила в каморке Джильи величайшую тесноту, случившуюся из-за множества набившихся туда аретинок, безо всякого смущения болтавших с больной, будто со старой подругой. Как выяснилось, некоторые из них и впрямь были знакомы с Пьериной прежде, еще два года назад, до того, как она сбежала с Лазарио, и теперь с удовольствием посвящали ее во все перемены, случившиеся в жизни синьора Пьетро за это время. Перемены были и хорошие, и плохие, но самой ужасной, на их взгляд, было появление «этой неотесанной Троянды». Как-то раз упомянутая особа явилась в самый разгар перечисления своих недостатков. Филумена (с некоторых пор она высоко вздымала знамя ненависти к фаворитке хозяина и считала своим долгом поливать ее грязью при всяком удобном случае) тараторила с такой скоростью, словно боялась не успеть, и Троянда успела узнать, что она – великанша, которая выше чуть ли не всех в доме; ест она столько, что с каждым днем толстеет все больше и скоро не пролезет в дверь; волосы красит – «да разве бывает на самом деле такой цвет? Он же совершенно неестественный!» – а нога у нее такого размера, что башмачник жалуется: на туфли этой синьоры уходит кожи чуть ли не в два раза больше, чем на туфли любой другой женщины.

Последние слова почему-то уязвили Троянду больнее всего, она даже замерла на месте, но едва чуть очнулась и приготовилась ворваться, изобличить Филумену, предложив сравнить размер их ног, и тогда еще неизвестно, кому придется стыдиться! – как ее снова пригвоздил к месту осуждающий голос:

– Стыдись, Филумена! Как далеко может завести тебя злобная зависть! Тебе следовало бы получше мыть глаза по утрам. Тогда бы ты видела, что донна Троянда – истинное чудо доброты и милосердия, и любовь синьора Пьетро ею вполне заслуженна. А что до меня, – продолжала Пьерина, – то я ведь знаю: если бы не заступничество донны Троянды, синьор никогда не простил бы меня и не принял обратно. И я не выжила бы, когда бы она не ходила за мной с самоотверженностью родной сестры! Так что я обязана ей жизнью, и нет ничего на свете, чего я не сделала бы ради нее.

Гробовое молчание воцарилось за стеною. Верно, у злословиц языки прилипли к гортани от такой отповеди. Троянда же вообще впала в столбняк, ибо никак не ожидала услышать такой панегирик себе… и от кого? От Пьерины! Она сразу узнала ее низкий, хрипловатый голос, и даже слезы на ее глазах выступили, так что она едва успела их скрыть, когда дверь распахнулась и пять или шесть аретинок вышли от Пьерины, смущенно опуская головы, чтобы не встретиться взглядом с Трояндою. Филумена шла последней и вообще сделала вид, что жертвы ее злословия здесь нет, а присутствует, скажем, некая новая статуя. Впрочем, этим легкомысленным особам все было как с гуся вода! Едва удалившись на приличное расстояние, они разразились дружным хохотом, достигшим слуха Троянды (на что, конечно, и надеялись насмешницы), но это не поколебало ее умиления и признательности Пьерине. Впрочем, аретинок этот случай с нею тоже не рассорил: они по-прежнему бегали к Джилье, делясь своими маленькими и большими бедами и радостями, болтая о чем попало…

С ней вообще очень легко было разговаривать – Троянда в этом сама скоро убедилась. Пьерина как-то раз спросила:

– Скажи, ради всех святых, зачем ты напала на бедного купца в той лавке?! Хотела поживиться его добром?

Троянда криво усмехнулась шутке:

– Да ничего особенного. Мой карнавальный костюм порвался, я и зашла в лавку сменить его, ну а купец просто-напросто испугался моей маски.

– Да уж, немудрено! – согласилась Пьерина. – Я и сама, увидев тебя тогда, чуть не умерла от страху. Но… но признайся: ты ведь прикончила бы беднягу, непременно прикончила бы, когда б я не помешала?

– Не думай, что я тебе за это благодарна! – взорвалась Троянда. – Ты мне и впрямь помешала! Орландини заслужил смерть, потому что убил мою мать.

Она не собиралась в этом признаваться, ну совсем не собиралась! Но не совладала с запальчивостью. Вдобавок в глазах Пьерины было такое участие, она смотрела так сочувственно, так понимающе, что Троянда рассказала ей о трагедии своего детства, о внезапной встрече на Мерчерие, о тщательно разработанном замысле, который… который рухнул в последний, решительный миг из-за пронзительного вопля полуживой замарашки.

– О нет, – покачала головой Пьерина, – поверь, я вовсе не считаю себя виновной! Ты считаешь, что месть твоя была справедливой, но Господь, верно, так не считает, иначе не послал бы меня остановить тебя.

– Вот как? Значит, ты – Божий посланец? Не много ли на себя берешь? – неприязненно фыркнула Троянда.

– Нет, не много! – опять покачала головой Джилья. – Я верю, что это истинно так. Ежели бы Господь одобрял тебя и порицал меня, он позволил бы мне умереть в ничтожестве и всеобщем осуждении, не дал бы мне снова изведать счастья – удостоиться прощения господина и твоих милосердных забот.

Троянда даже ахнула от изумления таким поворотом дела. А эта Джилья умна, весьма умна! И конечно, очень трогательно, что она так близко к сердцу принимает огорчение Троянды и всеми силами пытается ее укрепить:

– Не думай о том, что Орландини избежал в тот миг смерти. Поверь, он уже стократ наказан. В конце концов, что такое смерть? Пусть и мучительное, но одно мгновение. А ты его наказала мучением пожизненным, страхом таким, что он везде и всегда будет преследовать Орландини. Да спрячься он хоть в землях, где по берегам рек лежит золотой песок, а с неба вместо дождя падают жемчужины, и то не найдет себе покоя и счастья. Ужас, что перед ним вот-вот появится окровавленный призрак, будет вечно отравлять его существование!

Ну что же, звучало убедительно и очень удобно. И все-таки для Троянды было мало воображаемых страхов Марко! Ее душа всегда была созерцательной и тихой, в ней была полнота равновесия, но Марко разрушил это гармоничное спокойствие, и чтобы достигнуть его вновь, Троянда должна была, ей необходимо было, насладиться местью!

Но что она могла поделать?! На следующий же день bravi Аретино вернулись в лавку – чтобы увидеть: она закрыта, – и больше уже хозяин в ней не появлялся, бросив товар на произвол судьбы. Пьерина рассказала, где живет Орландини, но опоздали и здесь: купец сбежал вместе со всем своим имуществом, не сказав, куда, исчез бесследно! Конечно, какие-то его торговые партнеры наверняка знали о его новом месте жительства, но где искать тех людей?.. И Троянда все чаще возвращалась к утешительным рассуждениям Пьерины, все больше времени проводила у нее, все больше радости находила в их общении.

* * *

Положение Джильи в доме между тем изменилось. То ли подействовали уговоры Троянды, то ли Аретино, по широте своей натуры, ничего не мог делать наполовину, однако, раз выказав свое расположение Пьерине, он уже не прекращал это делать. Поскольку ее прежняя одежда годилась только на то, чтобы сжечь эти тряпки дотла, да поскорее, что и было сделано, то ей сшили несколько новых нарядов, и Пьерина о каждой мелочи подолгу и с удовольствием совещалась с Трояндою. Любимым цветом Джильи был зеленый, ну, еще серебряная парча, а золото идет золоту, говорила она, восхищаясь чудесными кудрями Троянды. У нее-то самой волосы хоть и имели красивый, яркий черный цвет, но были жидковаты, поэтому Джилья не носила их распущенными, а укладывала вокруг головы и прикрывала серебряной сеткой с изумрудами, которая была ей подарена не кем иным, а самой «дамой Корреджо»!

Оказывается, Вероника Гамбарра в прежние годы была очень дружна с Пьериной и, узнав о ее возвращении и выздоровлении, тут же явилась ее проведать. Но не принимать же целомудренную и благочестивую вдову великого художника в жалкой каморке, более напоминающей тюремную камеру для отъявленной преступницы! Накануне визита прекрасной Вероники Пьерина была спешно переселена в другие комнаты, вполне соответствующие статусу гостьи. И единственными свободными покоями в огромном палаццо Аретино оказались бывшие комнаты Троянды… те самые, где началась ее жизнь во дворце, где началась их любовь.

Троянда почувствовала себя задетой. Конечно, комнаты стояли пустые, прекрасная мебель, картины, статуи, вазы только зря покрывались пылью, однако она думала, что Аретино хочет сохранить их в неприкосновенности, как мавзолей любви… Сначала она утешилась тем, что, приняв «даму Корреджо» как подобает, Джилья вновь будет водворена в свое обиталище. Однако прекрасная Вероника зачастила к бывшей подружке, причем являлась она, как правило, не одна: отказав десятку блистательных женихов, она все же держала их в числе своих официальных поклонников, а потому ее постоянно сопровождал кто-то из знатнейших людей Венеции, а чаще всего – сам Тициан.

Оказывается, и он знавал Джилью прежде! И хоть сурово судил ее за предательство, но уж если сам Аретино смог простить заблудшую овечку, то и Тициан готов был проявить подобное же великодушие. И прошло совсем немного времени, как вдруг покои Пьерины сделались самым веселым и оживленным местом в палаццо – особенно по вечерам, когда там устраивались превеселые сборища, переходившие в ужины, которые затягивались далеко за полночь. Конечно, все эти гости были гостями Джильи, но ведь дело происходило в доме Аретино, это были его покои, его серебряная и золотая посуда, его изысканная еда, в конце концов, все гости были его друзьями, так что само собой получилось, что он тоже непременно бывал на этих ежевечерних приемах.

Как и прежде, он встречался с друзьями один, без Троянды, но то, что прежде стало бы для нее источником обид и даже ревности, теперь успокаивало ее. Более того! Она была счастлива, что Аретино от нее отдалился!

Глава IX

Дьяволово отродье

Все случившееся было так страшно, что, наверное, Троянда уже давно приметила бы первые признаки надвигающейся беды, но просто боялась их замечать. Да и что она знала о себе, о своем теле? Кокон монастырской жизни был слишком тугой, а потом Аретино вспорол его одним ударом, бросив бедную скромницу Дарию в горнило такого счастья, такой беззаботности… Вот именно! В беззаботности-то и было все дело!

Она никогда не знала толком, когда приходят ее месячные дни, а потому задержки и связанные с этим недомогания для нее были не внове. Да, стало тошнить по утрам, да, иногда рвало, ну что ж, наверное, такое бывает. Ну, начала вдруг толстеть… Это было первым признаком, отчего Троянда забеспокоилась. Злоязыкая Филумена не солгала: великанша, толстуха, скоро в дверь не пролезет… И тут Троянда заметила, как много она стала есть. Все было так вкусно, так сладко – она обожала сладости, особенно засахаренные фрукты! И с каждым днем она ела все больше, и насытиться было все труднее. А когда она заставляла себя со стоном отвернуться от очередного блюда и, для стойкости духа, припомнить торжествующее презрение в голосе весьма стройной Филумены, в желудке у нее поднималась настоящая буря, какие-то спазмы начинали сжимать его, словно кто-то грыз, сосал Троянду изнутри и требовал, неустанно требовал пищи… Не скоро до нее дошло, что этот кто-то действительно существует.

Ребенок. Она ведь беременна, дуреха!

Осознав это, Троянда даже за голову схватилась и с яростью подергала себя за волосы. Отчего спал ее ум?! Да любая женщина не то что умом – сердцем учуяла бы причину того, что с ней творится! А она… Как это Пьетро не заметил, до какой степени она сделалась толста? Хотя последний месяц он стал каким-то рассеянным и усталым, реже проводит ночи у Троянды, отговариваясь делами…

Она засмеялась, предвкушая, как все теперь изменится. Да стоит Пьетро узнать, что у них будет ребенок!.. Она ничего не понимала в сроках беременности, но кое-как, напрягая свой неопытный умишко, сочла, что зачали они дитя чуть ли не в самый первый день, при самой первой встрече, когда благословенная мать Цецилия привела перепуганную, глупенькую Дарию в дом этого баснословного существа – Мужчины, чтобы любой ценой спасти от греха самоубийства… Да, конечно, это случилось в тот же благословенный, воистину благословенный день, и Пьетро будет счастлив, узнав, что станет отцом…

И вдруг словно бы чья-то холодная рука взяла Троянду за сердце. Сжала, не давая ему биться… издевательски подождала, пока ноги жертвы не подогнулись и она не сползла по стенке… и отпустила. Снова сжала. Отпустила…

Троянда сидела в углу задыхаясь, безотчетно смахивая со щек струйки ледяного пота и убеждая себя, что это просто тошнота, причуды беременности, не имеющие никакого отношения к причудам мысли. Да нет, она вовсе не потрясена, не убита на месте догадкою, внезапно пришедшей в голову. Не догадка это, а полный бред, и надо поскорее собраться с силами, и забыть, и пойти к Пьетро…

Она со стоном уронила голову в колени. Пьетро! Он может быть отцом ее ребенка. Но им может быть и другой. И этот другой – дьявол.

Она с такой радостью забыла события той роковой ночи, всецело предавшись радости любви, что теперь воспоминания казались ей чужими. Да полно, неужто с нею происходило это?! Беспомощность, томление, боль, непрестанная боль, полная покорность безликому, могучему, густо поросшему шерстью существу…

Ее вывернуло наизнанку тут же, в углу. Достало сил только отползти чуть-чуть в сторонку, и она еще долго лежала в полуобморочном тумане, порою содрогаясь от новых приступов рвоты, но не в силах подняться. Тело Пьетро, с его густой курчавой порослью, внушает ей любовь и нежность, а вот волосатое тело дьявола наполняет слепым ужасом. Она с необычайной ясностью представила себе ребенка Пьетро: такой маленький, смуглый, тугой комочек; темно-карие глазки бойко блестят, шелковистые черные завитки на головушке, задорно машут крошечные кулачки… И слезы нежности смешались со слезами ужаса и горя, когда она вообразила уродца с пустым, словно бы выжженным взглядом, криво изогнутым ртом, а крошечные ножки его будут оканчиваться крошечными копытцами… Или это будет нечто, даже и не напоминающее человеческое существо?!

Троянда схватилась за горло, подавляя новый приступ рвоты. Вспомнила, как стояла на табурете посреди оскверненной кельи, надевая себе на шею веревочную петлю. Тогда было страшно – сейчас нет. Она даже поискала затуманенным взором крюк в потолке, но покачала головой. Это может быть дьяволово отродье. Но это может быть дитя их с Пьетро любви!

Она готова была вырвать это существо из себя, как садовник вырывает из клумбы неведомое растение – просто так, на всякий случай, не зная, сорняк это или незнакомый прекрасный цветок. Но нельзя, невозможно! Придется терпеть душераздирающую муку, пока рождение дитяти не покажет, родилось ли оно от любви или от дьявольских козней. И если верно последнее, его уничтожат. А Троянду…

А Троянду сожжет на костре Святейшая инквизиция как ведьму, которая сношалась с дьяволом. Кому какое дело, по доброй ли воле или насильно взята была! Вот, налицо доказательство богопротивной связи – значит, в костер обоих, и мать, и отродье!

Но не языки костра казались ей теперь самым страшным. Пьетро! С каким отвращением отринет ее Пьетро!

Троянда сжалась в комок и несколько раз ударилась головой об пол. Сострадание в зеленых глазах Джильи, злорадство в желтых глазах Филумены, ненависть во взоре Пьетро…

Нет!

Она вскинулась, села, прижимая руки к груди и напряженно вглядываясь в стену, как будто там было начертано, как следует Троянде вести себя дальше.

Нет. Никто ничего не должен знать. Пусть она лишится удовольствия увидеть, как засияет Пьетро при известии о ребенке, зато она избавит себя от зрелища ненависти на его лице. Ненависти к ней! Ни Пьетро, ни кто-то другой ничего не должны знать… до самой последней минуты. А вот когда ребенок родится… Если это будет человек, она с восторгом предъявит его Пьетро, и дитя увенчает их любовь. Если же… если же не… человек, тогда Троянда убьет его, чуть только извлечет из недр своего тела, отродье дьявола жить не будет, даже если это будет стоить жизни самой Троянде.

Но об этом она позаботится потом. И потом подумает, как будет рожать в одиночестве, втайне, глуша крики боли. Внезапное воспоминание о Молле заставило ее залиться слезами, но Троянда преодолела их. Слезы уносят силу, а она и так слаба. Слезы – тоже потом. Сейчас пока нужно сделать так, чтобы никто не то что не узнал – даже не заподозрил, что чрево Троянды наполнено новой жизнью! Слава богу, что Пьетро надарил ей столько нарядов. Среди них есть и затейливо бесформенные платья, которые помогут скрыть от любопытных взоров раздавшийся стан.

И тут новое рыдание сотрясло ее до глубины души. Уберечься от взоров! Это полдела. А как уберечься от рук Пьетро? Да он сразу поймет, что произошло, – чудо, что еще не понял!

Значит… Она сидела и тихо плакала, забыв свое разумное решение оставить слезы на потом, ибо они истощают силы. О Пьетро!.. Великолепный, блистательный, сладчайший Пьетро! Как, где взять силы, чтобы отказаться от твоей любви, обидеть тебя отказом и пренебрежением?! Да ведь это все равно, что вырвать сердце из своей груди!

Тихо постанывая, Троянда кое-как вспомнила все, что она когда-нибудь слышала о беременности и ее сроках, и принялась подсчитывать и высчитывать, загибая пальцы и почти не видя их сквозь слезы.

Если Бог попустил осквернение тела своей рабы и она зачала от инкуба, значит, срок у нее – почти пять месяцев. О, тупица! Тупица несчастная! Любая селянка уже поняла бы, что происходит, но только не благочестивая, невинная сестра Дария. Или она верила только в непорочное зачатие, как бы и не предполагая, что от их с Пьетро объятий может родиться не только наслаждение?.. Значит, еще четыре месяца молчать, скрываться, избегать Пьетро? Да нет, это же просто невозможно. Немыслимо!

Вот если бы на время уехать. Или если бы уехал Пьетро…

Троянда засмеялась, но смех тотчас сменился рыданием. Неужели это она думает? Неужели это ее мысли? Она мечтает о разлуке с Пьетро?!

Так она сидела и плакала, то придумывая какие-то нелепости, то приходя от них в отчаяние, пока не поняла: надо или признаться Пьетро и быть готовой к его отвращению, когда он увидит то, что изошло из ее тела, или… или не обойтись без помощи друга.

Друга! Да разве у нее были друзья?!

Троянда едва вновь не впала в истерический припадок, стоило ей представить, как она делится своей бедой с Филуменой или Фиордализой. Луиджи? Ну, нет. Он не способен ничего скрыть от Аретино. Мать Цецилия? Помнится, кто-то говорил, будто она уехала в Рим, какие-то у нее неприятности.

Да ведь Троянда одна на свете. Совсем одна!

И вдруг ей стало легче дышать. Внезапное воспоминание осенило ее подобно благотворному дуновению в душный день. Как это сказала тогда Пьерина?.. «Нет ничего на свете, чего бы я не сделала для нее!»

Джилья еще говорила, что она будет благодарна Троянде всю жизнь. Ну что ж, вот теперь ей и представится случай доказать свою благодарность!

Троянда вскочила и, кое-как сполоснув зареванное лицо, ринулась из комнат. Конечно, это ужасно – все рассказать Пьерине. Но на это придется пойти, ведь та иначе не поймет, почему должна приложить все усилия, чтобы сделать свои приемы еще более заманчивыми для Аретино! Но этого мало. Надо еще что-то придумать…

Троянда бежала через пышные залы, спускалась и поднималась по лестницам, не замечая всегдашней толпы, не замечая презрительных аретинок и озабоченных слуг. И мысли бежали в ее голове, обгоняя одна другую.

Надо сделать так, чтобы Аретино не видел ее эти дни. Что может удержать его на расстоянии? Только болезнь. Скажем, у Троянды какая-то женская болезнь, при которой нельзя совокупляться с мужчиной… Нет. Аретино сделается противно, он потом и не захочет к ней подойти. Лучше какие-нибудь пятна на лице, при которых, скажем, вреден солнечный свет и надо проводить время в затворничестве, полутьме и глубоком покое. Ну, что-то в этом роде. Надо хорошенько придумать, это они сейчас сделают вместе с Джильей. И Троянда попросит ее «ухаживать» за ней – как бы в благодарность. Джилья не откажет. Джилья будет стоять на страже ее одиночества, как дракон на страже принцессы! И она сумеет убедить Пьетро, ведь у них такие хорошие отношения!..

Она добежала до передней комнаты покоев Джильи и уже схватилась за край портьеры, как вдруг ее остановил презрительный голос:

– Как там зовет тебя эта вечно траурная Вероника Гамбарра, «дама Корреджо»? Ох, ох! Божественный синьор Пьетро! А в это время божественный синьор изумляет всю Венецию своими похождениями. Циник ты и развратник, а никакой не divino!

Великий Боже! С кем это говорит Джилья в таком тоне? Неужто с Пьетро?! Да как она осмелилась?! Да он просто убьет ее!..

Троянда от ужаса замерла на пороге, но новый голос ее немного ободрил. Да, это Аретино, но, похоже, он не так уж и сердится.

– Да, я таков! – усмехнулся Пьетро не без самодовольства. – И ни за что не хотел бы измениться. Это, знаешь ли, несравненное искусство – распознавать у каждого самое больное место и безошибочно бить именно в него.

– Ну да, вцепляться зубами, как вцепляется собачонка, – ехидно проронила Джилья. – Да чего еще от тебя ждать? Bottoli – шавки! – так, кажется, назвал великий Данте всех вас, аретинцев?

– Других аретинцев не существует. Я – один! – огрызнулся Пьетро, и по голосу его Троянда поняла, что он закипает.

– Да полно! – бесстрашно усмехнулась Джилья. – Если ты назвался Аретино, это еще ничего не значит. На самом деле ты всего лишь Пьетро Биччи, сын сапожника Луки из Ареццо, а все твои земляки – столь же безродные аретинцы!

– А тебе-то что? Можно подумать, твой род восходит, самое малое, ко времени Крестовых походов! Иногда мне кажется, что жизнь выбрасывает всякий сор в Венецию точно так же, как венецианки выбрасывают все в каналы. Вот и тебя занесло из неизвестно какой ямы! – фыркнул Аретино. – Ну а я… Да, я из тех самых bottoli, «более злобных, чем позволяет им сила», если продолжать цитировать Данте. Но не следует забывать, что среди аретинских шавок появлялись порою и самые настоящие волкодавы, которых природа наградила вполне достаточной силой, задором, злобностью и способностью обидеть.

– Это ты о себе, что ли? – пренебрежительно спросила Джилья. – Вот уж правда, лаешь ты громко. Обидеть?.. О да! Эти твои способности не умеряются у тебя ничем, потому что ты с детства был чужд какой-либо деликатности и изысканности.

– Чужд изысканности? – взревел Аретино. – Ну и что? Я ведь не мальчик с накрашенными губами и подведенными глазками! Зато я свободен в своих грубых удовольствиях и могу поэтому считать себя счастливым. Педанты скорее лопнут от бешенства, чем обеспечат себе такую жизнь, какой живу я! Деликатность? Изысканность?

И тут он произнес такое, что Троянду словно кипятком ошпарило. Да полно! Неужто это Пьетро, сладкоречивый, любезный Пьетро ругается так грязно, словно последнее отребье?! Безумная Джилья! Зачем она так разозлила человека, которому обязана всем на свете? Да Аретино сейчас убьет ее – и будет прав, потому что такая черная неблагодарность…

– Нет деликатности? – перебил ее мысли рык Аретино. – А если без нее? А если вот так? Ну как? Это тебе как?!

Джилья пронзительно взвыла. В ее голосе слышалась боль!

Все, поняла Троянда, разъяренный Пьетро начал ее избивать. Надо немедленно остановить это. Джилья – единственный человек, который способен помочь Троянде, и хотя она самая неблагодарная из всех… Ох, как она кричит! Да он убьет ее до смерти!

Троянда рванула портьеру в сторону – и замерла на пороге.

Аретино не избивал Джилью, хотя, взглянув на ее одежду, изорванную в клочки и валяющуюся на полу, можно было подумать, что эта безвинная парча стала жертвой лютой злобы.

Голая, Джилья была брошена поперек длинного стола, а на ней ритмично двигался Аретино, выкрикивая:

– Да, я вымогаю, клянчу, курю фимиам сильным мира сего – но и злословлю. Ну и что? Тебе не нравится? А если так? Это верно, но все это – ходячая монета в наше время, которая приносит еще множество монет. На них можно купить все: жизнь, смерть, свободу, красоту… любую женщину, от невинной монахини до… до такой распутницы, как ты, моя Джилья!

Джилья расхохоталась, и Троянду осенило: Аретино набросился на Джилью не по злобе. Они оба охвачены страстью, свирепой, грубой, звериной похотью, когда наслаждение тем острее, чем сильнее боль.

Да, правда! Аретино с размаху влепил Джилье пощечину, а та в отместку оставила ногтями десять кровавых полос на его волосатой спине.

Теперь взвыл от боли Аретино, а Джилья злорадно захохотала, с силой стискивая его чресла ногами и запрокинув голову. И тут она заметила Троянду.

Мгновение они смотрели в глаза друг другу, и все это бесконечное мгновение Троянда ждала, что Джилья с криком отпрянет от Пьетро, со стыдом прикроется.

Ничуть не бывало! Алые, вспухшие от поцелуев губы раздвинулись в улыбке… но дальше Троянда смотреть уже не стала.

Она не помнила, как вернулась к себе и что было потом. Какая-то тьма – без мыслей, без чувств и даже без боли – поглотила ее, и Троянда испуганно прикрыла глаза ладонью, когда вдруг три ярких, болезненно-ярких язычка пламени прорезали эту тьму и отогнали ее в углы комнаты.

Аретино поднес подсвечник к самому лицу Троянды, и та повыше подтянула колени, даже сейчас не забывая о том, что ей нужно скрывать.

Пьетро смотрел ей в глаза не без тревоги, но прямо и открыто.

– Говорил же я тебе, что эту шлюху нужно было сбросить в канал! – попытался он рассмеяться, но смеха не получилось. – А тебе не следовало идти, когда не зовут. Меньше знаешь – лучше спишь, как говорится. Я ведь не вчера родился. Я жизнь прожил до встречи с тобой! И Джилья была немалой частью этой жизни. Ох, немалой! Я когда-то нашел ее на улице: она спала на ступеньках канала. Меня заинтересовало: кучка грязного тряпья плачет во сне! Привел ее к себе, отмыл, приодел… Тогда-то ее и назвали Джильей. Ты видела, какими способностями к чудесным превращениям она обладает. К тому же она горела таким желанием выразить свою благодарность, что в знак этого едва ли не изнасиловала меня. Ну что же, она меня крепко зацепила! И запросто очаровала всех моих друзей, потому что все они убеждены: женщину следует любить не только за фарфоровую красоту, но и за огонь, который бьется и играет в этом сосуде. А огня, ума, чувств у Джильи предостаточно! Только, бывает, этот огонь очень больно жжется… Спустя неделю девчонка исчезла, прихватив кошель с хорошей суммой. Я поверить не мог в такую черную неблагодарность! Очень страдал, потом плюнул и забыл. И что, ты думаешь, было потом? Однажды Лазарио обнаружил на ступенях моего палаццо знакомую кучку лохмотьев. Оказывается, это была Джилья, которая, спустив все деньги и подцепив где-то чахотку, жестоко раскаялась и приползла ко мне умирать.

Губы Троянды чуть дрогнули в усмешке, и Аретино в ответ горько усмехнулся:

– Да-да, ты сама видишь: ее уловки не больно-то разнообразны. Но хоть я тогда еще ничего о ней не знал, а все же не хотел брать ее обратно. Меня поддерживал Луиджи, но Лазарио просто из кожи вон лез, заступаясь за Джилью. Они тогда жили вместе, эти двое моих содомитов, и, казалось, никто им больше не нужен. Ну ладно. Лазарио меня уговорил, Вероника Гамбарро тоже руку приложила: эта святая женщина почему-то любила нашу потаскушку, будто младшую сестру. В конце концов Джилья водворилась здесь – умирать, разумеется! – и я был настолько глуп, что поверил ей. Тем более что доктор подтвердил: у нее и впрямь чахотка. Знаю, ты считаешь меня вульгарным развратником, но я тринадцать месяцев изображал из себя самую заботливую сиделку! К тому времени, как Джилья выздоровела, она настолько забрала в свои руки и меня, и всех домашних, и Лазарио, и даже с Луиджи помирилась, что мы все вместе благодарили Бога за ее спасение. Не скажу, что мы все время миловались и целовались: мы ссорились, спорили, да как! Чуть не дрались! Джилья никогда не стеснялась в выражениях, но это только подстегивало мои чувства. К тому же она умна – чертовски умна! Вот был такой случай… В то время я жил еще не здесь, не в этом дворце, но уже присмотрел его для себя и яростно торговался с бывшим хозяином, чтобы купить эту древнюю груду камня, содержать которую ему было не по карману. У меня был один соперник… теперь уж нет. Я его так отхлестал в своих публичных выступлениях, что он счел за благо покинуть Венецию! – объявил Аретино. – Но прежде он был человек могущественный и строил мне козни, где только мог. И насмехался на каждом углу. Ну, купил я палаццо и первый раз явился сюда хозяином. Естественно, масса народу собралась поглядеть на это событие. Я вышел из гондолы, будто король в сопровождении свиты… и вдруг нога моя подвернулась – и я упал чуть ли не на первой же ступеньке, да так ушиб колено, что и подняться не мог. «Ужасное предзнаменование!» – услышал я выкрики из толпы зевак, а потом – ехидный голос моего соперника: «Этот дворец не для Аретино, вот и не желает его принять как хозяина!» А я лежал и встать не мог от боли, и думал, что опозорен навеки… Прошла какая-то минута, но мне она показалась вечностью. И вдруг Джилья, склонившись, шепнула мне: «Цезарь! Африка!» – и меня осенило. Цезарь! Ну конечно! Я вспомнил историю: высаживаясь на берег Африки, чтобы следовать за остатками республиканской армии, великий Цезарь упал – и тут же, не растерявшись, крикнул: «Африка, я держу тебя!» Он гениально обратил в свою пользу случай, который другие могли бы дурно истолковать. И я последовал его примеру и заорал: «Мой новый дом! Ты мой! Я держу тебя!» – после чего толпа разразилась криками восторга, а я поднялся и пошел дальше, обнимая Джилью. Не могу сказать, как я был ей благодарен. И это стократно усилило мою привязанность к ней. Да, я любил ее – почему я должен это скрывать? И она говорила, что любит, и даже все время твердила, что мы должны пожениться. Я только хохотал в ответ, но она настаивала. Конечно, я не сдался, но эта ее настойчивость, оказывается, была только дымовой завесой. Канюча, чтобы я повел ее к алтарю, она тем временем совратила Лазарио. Причем они оба действовали так хитро и ловко, так таились, что даже ревнивый Луиджи ничего не заподозрил, пока преступные любовнички не сбежали, изрядно обчистив при этом мои карманы. Долго моя душа хранила следы удара, который нанесла эта двойная измена! Я любил Джилью и впрямь как жену, а Лазарио – как родного сына. Я ведь взял его в дом совсем мальчишкой… Не скоро я пришел в себя. С меня кожа слезала от горя! Но я вырвал Джилью и ее пособника из сердца. С тех пор мне нравились совсем другие женщины. Я полюбил покорную нежность, беззаветную преданность, всетерпение и всепрощение. Клянусь, я искренне ненавидел ее, и если бы никогда не увидел больше, был бы просто счастлив! И если бы ее сбросили тогда в канал, я бы ничуть не раскаивался. Она только получила бы по заслугам! Но ты притащила ее в дом, ты вылечила ее… и когда эти зеленые глаза заглянули в мои, мне почудилось, будто передо мною – сочное, острое, огненно-горячее жаркое с чесноком и томатами, в то время как я ел только вареное пресное мясо.

Троянда на миг крепко зажмурилась. Вареное пресное мясо – это, надо думать, она. А огненно-острое жаркое – конечно, Джилья…

– Сам не пойму, откуда у нее такая власть надо мной! – развел руками Аретино, глядя на Троянду так, словно искал у нее сочувствия. – Я презираю ее, я знаю ей цену, но, как только она начинает бранить меня, я просто сам не свой, так хочу ее. Да какая она Лилия? Ее следовало бы назвать Бардана – Репейник, Спи́на – Колючка! Ты должна понять меня. Джилья больше никогда не одурачит меня, но она такая же часть моей жизни, как… как мои книги, и деньги, и друзья, и этот дом, и аретинки… и как ты, Троянда!

Она почувствовала, что уголки ее губ слабо дрогнули в подобии усмешки. Ну, спасибо: Аретино все же назвал ее частью своей жизни, хоть и в последнюю очередь. Стало быть, он теперь намерен делить себя между лилией и розой? Ее всю так и передернуло, и это не укрылось от глаз Аретино, который был несказанно поражен.

– Я совершенно не обязан был оправдываться перед тобою, – буркнул он. – Мои женщины должны принимать меня таким, какой я есть.

Его женщины!.. Троянда сама не знала, чего было в ее порыве больше: брезгливости или страха, что ее тайна будет открыта, но она снова отпрянула от протянутых рук Аретино.

– Вот как? – проговорил он холодно. – Ты желаешь ссоры? Ты, верно, забыла, что я – свободный человек! Homo libero per la graziadi Dio![29] Я делаю только то, что хочу, но и другим предоставляю право быть свободным. Сегодня ты сама отталкиваешь меня – ну что ж, я не переступлю этого порога, пока ты меня сама не позовешь.

И, не взглянув более на фигуру, скорчившуюся в углу, он вышел так стремительно, что Троянда не успела бы его окликнуть, даже если бы захотела. А может быть, это он не хотел дать ей такой возможности…

Глава Х

Лепестки на траве

Всю ночь до утра Троянда просидела в темноте, потому что Аретино унес подсвечник, но и после, когда рассвело, ей чудилось, будто она пребывает в глухом мраке, словно Пьетро унес с собою весь свет мира.

Как легко и внезапно разрешился мучивший ее вопрос! Вот она и свободна от объятий Пьетро… И помогла ей в этом именно Джилья, у которой Троянда намеревалась просить помощи. Она бы засмеялась над тем, что все в конце концов сложилось точно так, как она хотела. Она бы засмеялась… если бы могла делать хоть что-то еще, а не только бесконечно рыдать. Вот уж воистину: ничего не проси у Бога – он ведь может исполнить твою просьбу!..

Аретино сдержал слово и больше не приходил. Ни разу не появилась и Джилья: может быть, в ней сохранился какой-то стыд?.. Впрочем, Троянда старалась не думать о ней – видимо, из чувства самосохранения. Научиться не думать об Аретино было куда труднее… Троянда ждала с замиранием сердца, иногда думая, что пусть он лучше возненавидит ее потом, после рождения дьяволенка, чем теперь… иногда она готова была бежать к нему, звать его, но в последнее мгновение ноги отказывались слушаться.

Нет, она не судила Пьетро, не винила его. Он всего лишь искусился женщиной, а ее, Троянду, искусил дьявол! Что бы она там ни говорила аббатисе и самой себе, но она не могла забыть острого, всепоглощающего томления, владевшего ею той роковой ночью в монастыре. Тогда она была глупа, неопытна – теперь, став женщиной, она понимала, что хотела инкуба как можно хотеть мужчину… ей было все равно, кто, – и он взял ее, но причинил такую боль, что эта боль и страх возобладали над всеми другими чувствами. Она куда большая грешница, чем Джилья! И должна нести тяжесть своего греха, искупать его. Затворничество, на которое она себя добровольно обрекла, и будет искуплением греха. А простил ли ее Господь или нет, она узнает, взглянув на дитя.

Троянда все решила для себя: с ребенком Аретино она пойдет к своему любимому и будет смиренно умолять его о прощении; если же родится дьяволенок, она задушит его и тут же покончит с собой, потому что это будет означать, что Бог от нее отвернулся и грех самоубийства будет лишь незначительным довеском на весах его кары.

* * *

Теперь мир ее, и прежде замкнутый, сузился еще больше. Все-таки прежде она могла ходить по дворцу, каждый день видеть Пьетро… Теперь к ней являлась лишь пожилая служанка, которая приносила еду, уносила грязную посуду на кухню и белье прачкам. Троянда держала себя так грубо и надменно, как только могла, стараясь уходить в сад, лишь только служанка появлялась, и в конце концов добилась того, чего хотела: добрая женщина гордячку возненавидела и ни на мгновение не задерживалась в ее покоях дольше того времени, какое было нужно, чтобы шваркнуть на стол один поднос и забрать другой. В комнатах все заросло бы грязью, но Троянда старательно убиралась сама. Этому она научилась в монастыре, где монахиням предписывалось содержать свои кельи в сверкающей чистоте, и теперь мытье полов и обметание пыли стали ее главным развлечением, благо вода в фонтане не иссякала. Дом Аретино был построен человеком строгих вкусов, и в нем господствовала симметрия: скажем, в этом саду стояла точно такая же вечно плачущая Ниобея, как в том месте, где Троянда жила до смерти Моллы. Сначала она чувствовала себя неуютно, а потом привыкла к Ниобее и даже разговаривала с ней, когда возилась в крошечном садике. Это было приятным занятием, потому что в эти часы Троянда вспомнила милую, добрую Гликерию, и горькие слезы ее становились тихими и светлыми.

Она бесконечно скучала без книг: у нее оставался только томик романа «Дафнис и Хлоя», роман этот был уже заучен наизусть и порядком надоел. Тогда Троянда нашла себе довольно любопытное занятие: она подбирала в саду птичьи перья, оттачивала их и на полях книжки записывала красно-черным руджейским вином, которое часто приносили ей к обеду, все русские слова, которые ей удавалось вспомнить: запавшие в память с детства, услышанные от Гликерии… Гликерия часто пела, рассказывала сказки – Троянда с изумлением обнаруживала, что помнит очень много! Теперь ее беспокоило, что книжка закончится, не на чем будет писать. К счастью, она нашла завалившееся за кровать роскошное издание Апулея, но, даже не перечитывая, даже не глядя на бесстыдные картинки, начала записывать сказку про девушку Крупеничку, которую захватили в плен татары, и никак не могла она убежать из неволи, но помолилась Богу – и превратилась в гречишное зернышко, которое унесли на Русь странники, там оно проросло, заколосилось, расплодилось… и поныне жива Крупеничка!

Троянде вдруг захотелось гречневой каши с молоком. Да так, что ляг и умри! Но каши взять было негде, и она перетерпела, хоть запах разваренной гречки томил ее не один день. Только тем и спаслась, что занялась записыванием какой-то другой сказки.

Разумеется, азбуки русской Троянда не знала, все записывала на латыни и часто обнаруживала, что ей не хватает букв, чтобы обозначить звуки, которые оживали в памяти. Вот, скажем, ж. Или ы! Слова получались корявыми, уродливыми, но все же это занятие доставляло ей огромное удовольствие.

Да, да! Она научилась даже находить искры удовольствия в той беспросветной тьме уныния, в которой пребывала! Самым большим удовольствием был сон.

Она не только рано ложилась и поздно вставала. Сон мог ее сморить где попало – хоть в саду, и тогда Троянда засыпала прямо на теплой траве, окутанная сладким запахом роз. Часто, проснувшись, она обнаруживала, что лицо ее залито слезами, но о чем она плакала, что ей снилось, Троянда не знала. Она часто размышляла: где бродят наши души, когда их освобождает сон? – но никогда не могла вспомнить своих снов.

Дни тянулись, тянулись… так прошло два месяца, отмеченных зарубками на стволе пинии, росшей в тенистом углу сада, – два месяца из четырех оставшихся до родин, – когда Троянда, которую последние дни донимала какая-то особенная слабость, почувствовала себя ну просто из рук вон плохо.

Началось все с тупой боли в животе. Тянуло, тянуло, что-то медленно, больно сжималось – и так же мучительно разжималось. Потом она вдруг обнаружила бурые пятна на рубахе.

Кровь. У нее началось кровотечение! Хорошо это или плохо? Может быть, так и должно быть? Спросить бы хоть кого-то… но спросить было некого – Троянда решила терпеть. Она промаялась ночь, урывками засыпая, а утром, как всегда, ушла в сад, чтобы служанка, которая принесет завтрак, не услышала ее печальных стонов: да, иногда подступала вдруг такая боль, что Троянда невольно вскрикивала. Но ничего, это ничего…

К обеду вернувшись из сада, она все твердила себе: ничего, мол, пройдет. А кровь сочилась сильнее, и вдобавок так ныла спина! Вот что оказалось самым мучительным. Троянда и ложилась, и садилась, и ходила туда-сюда – ничто не помогало. Чудилось, между костями ей в спину деревянные клинья вколачивают! Наконец Троянда догадалась: надо найти плоское, твердое место и лечь. Спина распрямится и перестанет болеть.

Она взгромоздилась было на стол, но он был коротковат – свешивались ноги, а они и без того отекали в последнее время. Троянда улеглась на пол, но ее тотчас стало знобить: мрамор показался ледяным, даже сквозь ковер пробирал холод. И тошнило, беспрестанно тошнило!

Она выползла в сад… Тут, у фонтана, ее вдруг вырвало.

Опустошенная, она едва держалась на ногах, но в голове просветлело, и Троянда догадалась, что нужно просто лечь на землю: трава теплая, холодно не будет, и спина перестанет болеть.

Правда, перестала… Троянда лежала, блаженно раскинувшись, щурясь от мягкого света, кое-где пробивавшегося сквозь тенистый узор листьев и цветов, и чувствовала, как боль медленно впитывается в землю. Ах, как хорошо, хорошо… Она была так измучена, что, едва вынули клинья из спины, заснула мертвым сном, но ненадолго: новый приступ боли пронзил ее. Нет, не в спине – внизу живота. И теперь приступы следовали один за другим и были с каждым разом все сильнее. До Троянды донеслись чьи-то стоны, и она не сразу поняла, что сама стонет, и хрипит, и хватает воздух пересохшими губами.

Ей страшно хотелось пить, но разве хватит сил подняться и доползти до фонтана? Нет, надо еще потерпеть. Это скоро кончится, ну не может же это длиться вечно!..

Боль вдруг ударила ее с такой силой, что Троянда с громким стоном резко согнула ноги – и тут же внутри у нее что-то словно бы лопнуло. Она ощутила, что из ее тела изливаются потоки тепловатой жидкости, и в мимолетном просветлении вдруг поняла, что происходит: да она ведь рожает! У нее начались роды! Раньше на два месяца!

Отовсюду, из каких-то закоулков памяти, слетелись, собрались разрозненные сведения, обрывки разговоров, какие-то случайные воспоминания. Это не просто боли – они называются «схватки», а жидкость – это какие-то там воды, которые «отходят» перед тем, как рождается ребенок, и теперь надо посильнее тужиться, чтобы он родился, ну а потом перегрызть пуповину.

Все. Это все, что она знала о родах. Не больно-то много для женщины, которой предстоит сделать это без малейшей сторонней помощи, но больше узнать все равно неоткуда. Тужиться, значит? Хорошо, она будет тужиться. Это хоть как-то приглушает боль!

Она тужилась, цепляясь ногтями за траву и кряхтя. Что-то раздирало ей чресла все шире и шире… это что-то лезло из ее утробы на волю, но, несмотря на все свои усилия и на старания Троянды, никак не могло извергнуться. Троянда садилась, ложилась, билась о землю… Хотелось вцепиться во что-нибудь, но трава с корнем вырывалась из земли, Троянда отбрасывала ее, вырывала новые пучки… Розовые кусты тряслись, лепестки падали, уже все вокруг было усыпано ими, они липли к потному лицу Троянды, и та беспомощно сдувала их, не переставая тужиться, изо всех сил тужиться…

Нет, не получается! Она не может больше выносить эту боль! И горло у нее болело – наверное, она кричала, хоть и не слышала своих криков сквозь оглушительный звон в голове.

И что, их никто больше не слышит? Никто не придет на помощь? А если она не родит сама – что будет?!

Страшное воспоминание ударило по глазам: черная, застывшая, бесформенная груда в тени магнолий – Молла; а меж ее окровавленных ног – покрытая кровавой слизью головка и крошечные скрюченные ручки.

Троянда испустила такой вопль, что услышала свой крик, взвившийся над розовыми кустами, словно обезумевшая птица. И ей почудилось, будто все внутренности ее вдруг вырвались из тела – невыразимо легко стало вдруг, и вздувшийся живот опал, что-то завозилось между ног, но что – Троянда не могла посмотреть: она лишилась сознания.

Она очнулась почти тотчас и знала, что беспамятство длилось лишь мгновение. Ее покрытое потом тело даже не успело остыть под легким дуновением ветерка.

Надо перевязать пуповину… сейчас. Троянда не могла и пальцем шевельнуть от слабости. Сейчас… еще минутку…

Значит, это случилось. Она родила ребенка. Сейчас она посмотрит на него и узнает… И вдруг Троянда с изумлением почувствовала, что ей абсолютно все равно, кого она увидит. Какая-то теплая волна пошла от сердца, захлестнула сознание, и Троянда поняла: она будет любить этого ребенка, кем бы он ни оказался. Она уже любит его!

– Госпожа! О… святые апостолы!

Кто это кричит? Троянда с усилием повернула голову и увидела полузабытое лицо своей служанки, искаженное ужасом. Какой у нее пронзительный голос!

– Что вы наделали! Что вы наделали с собой и с младенчиком! О синьор! Синьор Пьетро!

– Погоди, не кричи! Дай мне моего ребенка, – пыталась остановить ее Троянда, но та с криком:

– Помогите! Спасите, во имя неба! Синьор Пьетро! Беда! – ринулась в дом.

Троянда, скрипнув с досады зубами, попыталась подняться. Ну зачем эта дура кого-то зовет? Это ее, Троянды, ребенок, и никому она его не отдаст. Сейчас она возьмет его, наконец-то прижмет к себе… вот только перевязать эту чертову пуповину!

Невероятным усилием Троянда села и увидела на траве, залитой кровью, окровавленный комочек со скрюченными ручонками. Ребенок… маленький человеческий детеныш! Ни рогов, ни хвоста! Он человек, ох, слава богу!.. И только тут Троянда осознала, что ее ребенок не кричал, не шевелился. Он был мертв. Пуповина обвилась вокруг его шеи и задушила его.

– Троянда! О господи! О-о… что это?!

Аретино ворвался в сад как ураган, и новые, новые лепестки посыпались на лицо Троянды, на землю, на траву…

Чудилось, всю жизнь Аретино только и делал, что принимал детей. Он перерезал пуповину кинжалом, который всегда носил у пояса, отшвырнул его, перевязал пуповину, сильным движением, вызвавшим у Троянды новый вопль, выдавил из ее тела послед, а потом схватил младенца и ринулся с ним к фонтану.

Троянда видела, как Пьетро обмывает своего ребенка, как освобождает его горло и своим большим ртом пытается вдуть воздух в крошечные приоткрытые губки. А на него безжизненными глазами смотрела мраморная Ниобея и все лила, лила свои слезы, переполнявшие чашу фонтана… Она ведь плакала потому, что завистливые боги отняли всех ее детей, и она знала: все усилия Аретино напрасны, спорить с волею богов бесполезно!

Наконец и Аретино осознал это и, осторожно положив младенца на траву, подошел к Троянде:

– Все напрасно. Он умер.

– Он?.. – едва шевельнула та губами, но Пьетро расслышал и кивнул:

– Да. Это мальчик. Сын был бы… Ох, зачем ты так? Зачем?! Неужели так возненавидела меня из-за Джильи, что решила отомстить?! Но это жестоко… так жестоко!

Он обхватил руками голову и закачался из стороны в сторону.

У Троянды слезы хлынули из глаз:

– Пьетро, прости меня! Прости! Я сделала это из любви к тебе. Я не знала… понимаешь, я не знала точно, твой ли это ребенок, поэтому…

Сквозь залитые слезами, растопыренные пальцы, которыми Аретино закрывал лицо, проглянул блестящий глаз.

– Мой ли это ребенок?! – потрясенно переспросил Аретино, опуская руки. – Ты что – изменяла мне?!

– Нет, нет, Пьетро! – вскричала Троянда в ужасе от того, как он понял ее слова. – Я не изменяла, я сама не знала…

– Неужели и тебе удалось совратить содомита? – перебил ее Пьетро. – Что, ты думала, что Луиджи тебя обрюхатил? Или кто? Кто, я спрашиваю?! Ты ведь никого больше не видела, только меня да его. Или кто-то из слуг похаживал к тебе украдкой?

Он в ярости схватил за руку беспомощно распростертую женщину, но вдруг опомнился – и выражение раскаяния и жалости сменило судорогу ненависти на его лице:

– Прости меня, Троянда. Какое это имеет теперь значение! Ребенок умер… Но ты не должна была так казнить себя! Я понимаю: ты раскаивалась. Но неужели ты думала, что я смогу быть жестоким к тебе?! Да что бы ты ни сделала… Кто из нас не грешен! Ты могла бы солгать – я бы поверил. Я бы охотно поверил, что он мой, и любил бы его, как люблю каждого из этого десятка мальчишек и девчонок, которые бегают по моему дому и путаются в ногах у всех. Черт их знает, может быть, и другие аретинки лгали мне и это тоже не мои дети, но я люблю их всех: черноглазых, голубоглазых, смуглых, розовых… Я бы даже ребенка Моллы любил, хоть он был бы, конечно, черен как смоль!

– Мол-лы?.. – выдохнула Троянда. – Так она тоже…

– Это было еще до тебя, – отмахнулся Аретино. – Правда, я сказал ей, что выгоню ее вон, если она понесет и родится черный младенец. Вот она и скрывалась: хотела, наверное, увидеть, кто родится, и если бы это был черномазый, она спрятала бы его и убила, а белого с торжеством показала бы мне.

Слезы бежали по вискам Троянды, стекали в траву и впитывались в землю. И кровь ее уже впиталась в землю – как кровь Моллы. Бедная, бедная… как же она страдала, как мучилась. Никто не поймет ее так, как Троянда, никто!

– О, Молла… – всхлипнула она. – Я ведь тоже хотела так же!

– Как? – нахмурился Аретино. – Неужели и ты боялась, что у тебя родится черный младенец? Ты что же, спуталась с мавром?!

– Нет! – выкрикнула Троянда, и рыдания затрясли ее тело. – Не с мавром, а с дьяволом!

Аретино замер с открытым ртом. Потом с усилием пошевелил губами:

– С дьяволом?..

– Да!

Троянда знала, что все кончено, что все для нее закончится сейчас навеки, но больше таить своего греха не могла:

– Ты никогда не спрашивал, почему я, монахиня, досталась тебе уже не девственной. Не знаю, что сказала тебе мать Цецилия: может быть, что на меня напали разбойники, или еще кто-то изнасиловал меня. Да, меня изнасиловали, но это был не человек! Однажды ночью ко мне в келью явился дьявол и осквернил меня. Я хотела повеситься, да веревка оборвалась. Мать Цецилия уговорила меня забыть… забыться… и на другой день я уже принадлежала тебе. Ну как я могла знать, от кого понесла: от тебя или от того чудовища в багровом плаще, которое терзало меня всю ночь?!

Выкрикнув это, Троянда с испугом уставилась на Аретино, который пятился, пятился от нее, пока не наткнулся на чашу фонтана. Троянда думала, что он сейчас повернется и ринется наутек, оглашая округу воплями: «Изыди, сатана!» – и крестясь, но Пьетро сполз на землю, запрокинул голову… и захохотал.

Захохотал!

Он смеялся, утирая слезы, он что-то говорил, но давился словами, смехом и слезами, и немалое прошло время, прежде чем Троянда разобрала:

– Девочка моя! Бедная моя девочка! Ну и глупа же ты была, бедняжка! Да неужели ты до сих пор не поняла, что и тогда, в келье, и потом, в нашей роскошной постели, с тобою был я… только я! Я хотел тебя – и получил. А красный плащ, и подвязка, и все такое – ну это просто… просто… – Он с некоторым смущением пожал плечами: – Ты же знаешь, как я люблю всякие представления!

Троянда закрыла глаза, глубоко вздохнула. Ни одной мысли не было у нее в голове, ни одно чувство не отягощало сердце. Холод, могильный холод…

Открыв глаза, она чуть потянулась – и пальцы ее коснулись рукояти кинжала, отброшенного Пьетро. Лезвие было слегка запачкано кровью там, где этот кинжал перерезал пуповину. Кровь ее ребенка…

– Троянда! Нет! Не надо! – вскричал Аретино, бросаясь к ней, но ее рука и кинжал оказались проворнее.

Венеция, 1540 год

Глава XI

Подарок для папского посланника

– Единственное чудо, которое меня трогает и по поводу которого я готов провозгласить свое credo quia absurdum[30]– «чудо» с Фомой Аквинским и куртизанкой, которую прислали братья, чтобы соблазнить аскета и отвлечь от мыслей о монашестве. Но Фома устоял… Вот истинное чудо! – хохотал, постукивая по столу давно пустым кубком, веселый лысый человек, одетый в дорогую zimarra из фиолетового атласа, отороченную таким пышным мехом, словно на улице стоял ветреный февраль, а не веселый, жаркий июнь.

– Вы бы не устояли, благочестивый отче, это всем известно, – резко перебила его дама – очевидно, дукесса, судя по ее малиновому атласному платью и тяжелому берету, украшенному страусовым пером и бесценным рубином. Дама была не слишком молода, однако обладала живым, ярким лицом, которое привлекало взоры собравшихся мужчин. Но сейчас она была слишком озабочена, и огонек, горевший в ее жгучих черных глазах, был огоньком не соблазна, а тревоги.

– Успокойтесь, прекрасная донна, – пробормотал лысый толстяк. – Мы что-нибудь придумаем… для этого мы сюда и собрались.

– Ну так давайте начинать думать! – воскликнула «прекрасная донна» нетерпеливо. – Пока же мы только хихикаем да болтаем!

– Синьора права, – кивнул человек, сидевший во главе большого стола, уставленного напитками и кушаньями. – Мы собрались сюда не только для взаимного лицезрения и приятных бесед. Положение наше серьезно… очень серьезно!

Лица тридцати господ и дам, окружавших его, немедленно приняли унылое выражение. Эти люди были разодеты в пух и прах, прически и головные уборы их сияли драгоценностями, лица были подкрашены, как того требовала венецианская мода, а холеные руки сияли браслетами и перстнями, которые могли бы составить гордость государственной казны. Количество яств и напитков на резном столе палисандрового дерева с трудом поддавалось перечислению, и все же это не был пир знатных патрициев и великолепных патрицианок. Здесь, в секретных покоях настоятеля монастыря Святого Моисея (самого большого в Венеции) собрались аббаты и аббатисы остальных монастырей республики: Санта Мария делла Салуте, Сан Дзаккария, Санта Мария Формоза, Санта Джованни э Паоло, Санта Мария дель Орто, Сан Джакомо дель Орто, Санта Мария Глориоза ден Феррари, Сан Себастьяно, Сан Джорджио Маджоре, Мизерикордия, Непорочного зачатия – и еще восемнадцати других. Всего за столом находилось тридцать человек. Вообще-то в Венеции было тридцать пять монастырей, но глав пяти из них сюда не пригласили. Эти монастыри традиционно считались истинными обителями благочестия, и настоятелям их, а также монахам ничем не грозил приезд папского посланника и проверка, которую ему предстояло учинить в каждом венецианском монастыре, кои в описываемое время являли собою места прелюбопытные! Только что негласный глава собравшихся, настоятель монастыря Святого Моисея отец Балтазар прочел вслух несколько строк из секретного донесения, недавно полученного в Ватикане и вызвавшего там у кого-то взрыв смеха, у кого-то взрыв возмущения:

«Нет города, где распущенность царствовала бы так неограниченно! Наш агент насчитал здесь вдвое больше куртизанок, чем в Париже. Все они очаровательно любезны и обходительны, а некоторые держатся, как дамы самого высшего общества. Во время карнавала под аркадами Прокураций столько же лежащих женщин, сколько и стоящих на ногах. Недавно, во время облавы Совета десяти, задержали пятьсот посредников по любовной части. Меры Совета по наведению порядка, впрочем, носят весьма случайный характер. Недавно в храме Святого Марка была поймана некая дукесса за не совсем благочестивым занятием. Ее обнимал монах, причем одежда обоих была в полном беспорядке. Дукессе отрубили голову, а монаха сожгли живым. Пример подействовал. На следующей же неделе под портиками храма было арестовано уже несколько парочек! Таково спасительное влияние смертной казни!»

Когда отец Балтазар зачитывал этот отрывок, присутствующие не смогли сдержаться и разразились смехом и дружескими подначками в адрес толстого, благодушного отца Маурицио (это он признавал только чудо с Фомой Аквинским). Дело в том, что оплошавший монах принадлежал к возглавляемой им обители Санта Джованни э Паоло, и отец Маурицио, конечно, немало струхнул тогда, ожидая непременных гонений на свое братство. Обошлось: карательные меры Совета десяти и впрямь носили характер случайный и чаще всего приурочивались к какой-нибудь дате, или плохому настроению дожа, или случаю уж вовсе вопиющему. Очевидно, то, о чем шла речь в донесении дальше, никакой опасности для республики не представляло, а потому было обычным явлением: «Венецианские монастыри стали всем, чем хотите, только не местами уединения и молитвы. Нет молодой монахини красивой наружности, у которой не нашлось бы своего ухаживателя. Большая часть их была отдана в монастырь силой, против желания. Патриции не хотели разоряться на приданое своим дочерям и заставляли их принимать постриг. Теперь они говорят, что хотят жить как светские дамы, – и живут так, начиная с того, что прикалывают цветы к неприкрытой груди!»

При этих словах взоры собравшихся мужчин жадно устремились на чрезвычайно неприкрытую грудь настоятельницы монастыря Мизерикордия, которую украшали цветы из баснословных сапфиров.

Цецилия Феррари зябко передернула плечами и с трудом подавила желание прикрыться черной zendaletto. Ее раздражали лукавые и чувственные лица, и эти взгляды, и насмешки, и комментарии, которыми обменивались присутствующие насчет стиля этого послания, насчет самого автора, какого-то неведомого шпиона, который рыскал по Венеции и благочестиво ужасался царящему в ней разврату. Глупцы! Они никак не поймут, что всякая чаша рано или поздно переполняется! Очевидно, донесение сие было не первым, и оно переполнило чашу терпения папы. Обвинения слишком скандальны, чтобы он не обратил на них внимания… и, самое ужасное, большая часть их направлена в адрес монастыря Мизерикордия, паствы аббатисы Феррари!

«Монахини могут видеться с кем угодно, посылать своим возлюбленным конфеты и букеты; во время карнавала они переодеваются дамами и даже мужчинами, идут в приемную и приглашают туда замаскированных ухаживателей. Часто слышатся в обителях звуки труб и гитар, происходят танцы. Монахини по ночам выходят со своими любовниками на Пьяццу и отправляются с ними кататься в гондолах!»

Цецилия с досадой прикусила губу. Все правда, все правда… Ну что же, эти дожи из Совета десяти сами виноваты. Еще два года назад венецианцы хоть чего-то боялись. А за последнее время все так распустились! Никому теперь нет дела до божественной нравственности: все как сумасшедшие занимаются только политикой!

– Я вообще не понимаю, чего от нас хотят? – вдруг визгливо воскликнул отец Маурицио. – Пусть скажут спасибо, что мы в наших монастырях не спорим о таких вещах, как церковные догмы, таинство евхаристии, непорочность Девы Марии и что нас меньше всего интересует, на каком языке надо служить мессу, в отличие от всех этих реформаторов, которые расплодились в Германии и которых уже столько завелось во Франции, что, говорят, этих нечестивцев даже начали жечь на кострах!

– Кстати, знаете, что сказал один из сторонников Реформации? – перебил его молодой и очень красивый, хотя и несколько женоподобный настоятель монастыря Сан Джорджио Маджоре. – Я узнал об этом от верного человека, который записал его слова. «Что касается священников, я бы позволил им иметь жен, чтобы таким образом отказаться от сожительниц; я бы позволил монахам иметь сожительниц – и все это для того, чтобы помешать первым быть мужьями всех жен, а вторым быть женами всех мужей!»

Потребовалось некоторое время, прежде чем собравшиеся смогли оценить тонкость построения фразы и разразиться дружным хохотом.

Отец Балтазар и Цецилия, сидевшие на разных концах стола, переглянулись поверх этих трясущихся от смеха голов. Обоих дрожь пробирала от таких шуточек. Ведь разговоры о Реформации – конек трех инквизиторов Венецианской республики! Они с презрительным безразличием смотрят на распутников, но не прощают еретиков. Уже этих двух реплик обжоры Маурицио и тайного содомита Себастиано достаточно, чтобы все тридцать собравшихся предстали перед мрачными людьми в масках, а потом… не пройдет и суток, как будет исполнено тридцать смертельных приговоров.

Нет, они не понимают. Безнадежно! Все безнадежно! Отец Балтазар ругательски ругал себя сейчас за то, что устроил пирушку прежде, чем перейти к делу. Его гости просто съели этот разговор, сжевали опасность, разбавили осторожность вином.

А может быть, подумал отец Балтазар, пусть пляшут, пока Рим горит? Вот Цецилия Феррари – она одна способна оценить опасность. Отец Амедео тоже поглядывает встревоженно, и еще трое-четверо… Хватит метать бисер перед свиньями! Пора предоставить этих зажравшихся недоумков их судьбе – и начать строить линию обороны. Пожалуй, и лучше, что эти пьяницы ничего не узнают о его замысле. Кто знает, может быть, именно их беззаботность и болтливость стали причиной этого секретного донесения в Рим, копию которого отец Балтазар получил случайно – за большие деньги… очень большие деньги! Может быть, кто-то из них предатель. Нет, лучше вовремя исправить свою ошибку и доверить план только тем, в ком он совершенно уверен, потому что от проверки эти люди пострадают сильнее всех. Скажем, Цецилия Феррари. И еще четверо других.

Он сделал незаметный знак, и через некоторое время шестеро из тридцати собравшихся незаметно покинули зал. Но когда ушедшие уединились в строгом, даже мрачноватом кабинете настоятеля, Цецилия резко спросила:

– Что, ради Господа Бога, мы можем сделать в один день?! Право, отец Балтазар, лучше бы нам было вообще ни о чем не знать! Мы не можем ничего изменить – ничего! Предположим, сестры в моей обители будут всю ночь чистить свои сундуки, избавляясь от кружевного белья, драгоценностей и прочих подарков их любовников. Предположим, сестра-экономка всю ночь будет выливать в canaletto вино и закапывать в саду ветчину и битую птицу, которым, конечно, не место в монастырских кладовых во время поста. Но слухи? Ужасные слухи, которые плетутся вокруг нашей жизни? Ведь о том, что мы узнали сегодня из письма, говорит вся Венеция… другое дело, что вся Венеция сама погрязла в блудодействе, а потому ее мало беспокоит отсутствие святости в святой обители!

Присутствующие глядели на нее ошеломленно. Они привыкли к изящным оборотам речи, прикрывающим истинный, плотский смысл царящего в их монастырях разврата. А называть вот так, прямо и грубо, вещи своими именами… вдобавок слышать это из уст утонченной аббатисы… Но они были потрясены еще больше, когда отец Балтазар обреченно кивнул:

– Вы правы, прекрасная синьора. Вы совершенно правы: безнадежно опоздало сие письмо, и нам ничего не успеть сделать. Более того – сделать почти ничего невозможно, ибо человека, который к нам едет, не проймешь ничем.

– Вы знаете его? – подал голос отец Амедео, которого начала бить дрожь.

– Знаю, – кивнул отец Балтазар. – Его имя – Джироламо Ла Конти. О, это особенный человек! Главная и определяющая черта его натуры – злость. Он зол со всех сторон и только зол. В душе его живет только одно влечение – вредить всему, что может чувствовать вред, отравлять своим прикосновением все, до чего он дотрагивается!

У отца Амедео громко стукнули зубы от ужаса, а Цецилия кивнула:

– Да, я знаю таких людей. Они обычно не имеют ни страстей, ни пороков, которые, за недостатком лучших свойств, смягчают или, вернее, разбавляют жестокость натуры.

Отец Балтазар невесело усмехнулся:

– Вы ошибаетесь. Джироламо Ла Конти вовсе не такой оплот благочестия, каким вы пытаетесь его провозгласить. Это распутник из распутников, чревоугодник из чревоугодников, мздоимец, человек без чести и совести…

– Мздоимец? – встрепенулся отец Бертуччио, настоятель монастыря Сан Дзаккария. Бертуччио, как всем было известно, получил свою должность с помощью огромной взятки. – Это интересно…

– Распутник? – прищурилась мать Антония, аббатиса обители Санта Мария Глориоза ден Феррари, монахини которой вели постоянное негласное соперничество с сестрами аббатства Мизерикордия по количеству и качеству любовных историй. – Это еще интереснее!

– Увы, господа, не интересно ни то, ни другое, – покачал головой отец Балтазар. – Вы забыли мои слова: Джироламо злодей из злодеев и подлец из подлецов. Лучше не тратиться на Джироламо – это бессмысленно!

– Но ведь мы можем обвинить его самого в распутстве и вымогательстве! – запальчиво вскричала мать Антония. – Мол, сумма, которую ему дали, не устроила Джироламо, вот он и обвинил нас, вот и отправил письмо, безусловно лживое…

– Нам не поверят, – покачал головою отец Балтазар. – Поверят ему.

– Это еще почему?! – взвилась неуемная Антония, но Балтазар заставил ее окаменеть своей следующей фразой:

– Джироламо Ла Конти – племянник папы. Сын его любимой сестры Лавренции. Нам не поверят.

Отец Амедео застонал, мать Антония сквозь зубы процедила пару крепких словечек, которые восхитили бы какого-нибудь баркайоло; отец Винченцо из обители Санта Мария дель Орте пробормотал сокрушенно: «Sursum corda! Sursum corda!»[31], а Цецилия… а Цецилия промолчала.

Она слишком хорошо знала отца Балтазара, чтобы не понять: да не станет он собирать столько людей, чтобы предаваться с ними пустым стенаниям: все, мол, бесполезно, остается только в петлю или с камнем на шее в канал. Она знала: Балтазар приберегает какой-то сюрприз… и вот поймала его лукавую улыбку и услышала вроде бы равнодушное:

– Я забыл упомянуть, что Джироламо Ла Конти совершенно неграмотен.

– И что? – простонал отец Амадео.

Но Цецилия, которая была женщиной сообразительной, от его тупоумия вспылила:

– Да то! Значит, у него есть секретарь, который и будет писать донесения в Рим! Значит, нам предстоит прибрать к рукам этого секретаря!

– Браво, Цецилия! Браво! – воскликнул отец Балтазар. – Хотя, должен сказать, Гвидо Орландини – довольно крепкий орешек. Весьма умен! Весьма образован! Доктор обоих прав – обладает специальными знаниями в области канонического и римского права, ему разрешено преподавать, он является одновременно теологом и юристом.

– Орландини?! – задумчиво проговорила Цецилия. – Я слышала эту фамилию.

– Да, он родом из Венеции, – кивнул отец Балтазар. – И здесь, в Венеции, у него был брат – преуспевающий торговец. Я попытался через верных людей найти подходы к этому синьору Марко Орландини, но, увы, смог узнать только, что около двух лет назад он исчез при весьма загадочных обстоятельствах. Он где-то в Венеции, как мне кажется, но тщательно скрывается, и только иногда его торговые партнеры получают от него указания, как распорядиться тем или иным товаром или деньгами. Таинственный человек!

Цецилия, которая кое-что слышала об этом «таинственном человеке», с трудом сдержалась, чтобы не поведать собравшимся о том, как однажды, пятнадцать лет назад… Но сейчас это не имело значения: Марко все равно пропал!

– Итак, Гвидо Орландини, – продолжал отец Балтазар. – Насколько мне известно, он неподкупен, не нарушает обетов…

– Ох, воля ваша, – ехидно протянула мать Антония, – но я отношусь с большим недоверием к людям добродетельным и называю их лицемерами. Уж лучше такие, как Джироламо; они не лгут!

– Заткнись! – вдруг рявкнула Цецилия, терпение которой наконец иссякло. – Сколько можно тратить время на пустую перебранку?! Давайте наконец решим, что делать! Говорите, отец Балтазар, говорите скорее и, ради всего святого, не отвлекайтесь на эти перепалки!

Против ожидания, мать Антония смолчала. А может быть, она подавилась собственным возмущением. Во всяком случае, отец Балтазар поспешил воспользоваться воцарившимся молчанием и торопливо заговорил:

– Итак, донесение в Ватикан будет составлять брат Гвидо. Предположим, он напишет не ту гнусь, которую изольет на нас Джироламо, а совсем другой текст: мол, все спокойно в монастырях прекрасной Венеции, здесь царит всеобщее благочестие. Конечно, иногда монахи украдкой приемлют скоромное во время постов, но это единственный грех, который нам удалось обнаружить. Ну и тому подобное.

Мать Антония открыла было рот, но тут же снова закрыла его. Отец Балтазар послал ей успокаивающую улыбку:

– Вы правы, дорогая Антония. Донесение – это одно, а вот что случится, когда Джироламо вернется в Ватикан?! Я могу только молить Всевышнего, чьим промыслом мы все живы, чтобы Джироламо в Ватикан не вернулся. Разумеется, тут мы постараемся помочь Господу… Но это потом. На подготовку и осуществление сего у нас еще будет время. Пока первейшая задача – совращение святого Гвидо!

Цецилия невольно расхохоталась, а потом, спохватившись, что сама же нарушила свой запрет, виновато прикрыла рот ладонью.

Ох, как полегчало у нее на душе, когда сделалось ясно, как действовать дальше! Умница Балтазар. Замечательно придумано! А вот эти слова – «совращение святого Гвидо» – навели ее на еще более замечательную выдумку. Однако она никому об этом не скажет, кроме… кроме той, кому предстоит это осуществить. А пока послушаем, что говорят другие.

– А кого он предпочитает? – сразу перешел к делу заметно оживившийся Амедео.

– Поскольку пока что он хранил обет целомудрия, это никому не ведомо. Однако в противоестественных пристрастиях замечен не был! – сурово ответил отец Балтазар. – Лучше всего подпустить к нему женщину… обольстительную женщину! Думаю, не у вас, мать Антония, так у вас, мать Цецилия, мы такую найдем.

Взгляд, которым он одарил обеих аббатис, был достаточно пылок и красноречив и сделал бы честь любому рыцарю. Балтазар явно намекал, что, пожелай обе настоятельницы принять участие в игре, благочестивый Гвидо уж наверняка не устоял бы перед ними, и тогда загвоздка была бы лишь в том, которую предпочесть. Поэтому лучше избавить Гвидо от проблемы выбора, а выбрать самим…

– У меня есть то, что нужно! – затараторила Антония, не дав Цецилии и рта раскрыть. – Таланта – искусная в разговоре, знающая все тонкости своего ремесла. У нее такая грудь, что мужчины теряют голову при одном только взгляде на нее! Туллия – это, конечно, глаза! Рот! Чувственный, зовущий рот! А бедра, бедра!.. Клянусь ранами Христовыми! – Мать Антония закатила глаза.

Улучив мгновение, Балтазар и Цецилия переглянулись поверх ее головы, невероятным усилием спрятав усмешки. Оба тут же вспомнили одну из комедий Аретино, где действовали две куртизанки, которых, по странному совпадению, звали Таланта и Туллия. А мать Антония вела себя точь-в-точь как персонаж этой пьесы Альвидиса – старая сводня, выхваляющая свой товар, но не упоминающая о том, что Таланта – хитра и ловка, будто ростовщик, а Туллию алчность способна толкнуть на преступление. Реальные носительницы этих имен были хороши и обольстительны, слов нет, однако Балтазар и Цецилия понимали: чтобы совратить Гвидо Орландини, нужно нечто особенное!

Мать Антония попыталась еще что-то сказать, но Балтазар остановил ее мягким жестом:

– Хорошо, моя дорогая. Мы знаем ваш «товар». Верю, что девушки привлекательны, однако… боюсь, если они приступят к благочестивому Гвидо со своими ухватками, он выгонит их вон с порога, даже не взглянув на знаменитые бедра и не дав раскрыть чувственные рты. Однако что же вы молчите, Цецилия? Неужели в вашей обители перевелись красавицы?

– Может, и не перевелись, да ведь она считает, что ни одна женщина ей в подметки не годится! – проворчала Антония себе под нос, однако достаточно громко, чтобы быть услышанной.

Впрочем, Цецилия сочла за лучшее сохранить на лице дружелюбную улыбку: перед лицом опасности не время для свар, и дура Антония, если этого не понимает!

– Если уж мы заговорили о товаре, – скромно сказала она, – то вы ведь знаете: ни один купец до последнего мгновения не покажет публично лучших своих вещей, чтобы у него не похитили их рисунок, чтобы не нашлось подражателей им.

– Все правильно, – кивнул Балтазар, – но сейчас как раз и настал этот последний момент. Поэтому покажите нам это сокровище. Как лучше поступим: подождем, пока девушку привезут, или съездим к вам все вместе?

– Да она здесь, – пожала плечами Цецилия. – Я взяла ее с собой – на всякий случай. Ожидает в приемной. Вы позволите оставить вас на несколько минут?

Отец Балтазар кивнул, и Цецилия вышла.

– Умна все-таки синьора Феррари! – подал голос из своего угла молчаливый отец Винченцо. – Или она была посвящена в наши неприятности заранее и успела все обдумать?

– Пожалуй, она просто случайно взяла с собою именно эту девушку, а может быть, дело именно в ее редкостной интуиции, – ответил Балтазар. – Ведь Цецилия…

– Цецилия, Цецилия! – невежливо перебила мать Антония, донельзя раздраженная тем, что снова ее обставляет постоянная соперница. – Еще неизвестно, кого она нам приведет. И вообще, тут главное не внешность, а умение захватить мужчину в плен! Еще ведь надо придумать, как подсунуть ее этому самому Гвидо! В баптистерии? В крипте[32]? На алтаре?! Я предлагаю… знаете что? Когда мне было пятнадцать… примерно десять лет назад, – небрежно бросила Антония, и трое присутствующих мужчин с великим трудом удержали на самых кончиках языков уточнение: «Не десять лет назад, а двадцать пять!» – Итак, когда мне было пятнадцать, мне довелось побывать на пиру у одного богатейшего синьора. Он принимал – какое совпадение! – папского посланника и других почетных гостей. На пир были приглашены пятьдесят самых красивых куртизанок. После пиршества они начали танцевать, постепенно сбрасывая всю одежду. Тогда на полу были расставлены свечи в серебряных подсвечниках, а между ними рассыпаны позолоченные каштаны, и красавицы, нагие, должны были подбирать их, а мужчины наблюдали, как они ходят, наклоняются, ползают на четвереньках…

Антония осеклась, вдруг заметив, что ее больше не слушают. Глаза мужчин были устремлены на дверь, в которую только что проскользнула Цецилия, а за нею вошла высокая девушка в монашеском наряде.

Повинуясь взгляду Цецилии, она сняла чепец, и Антония скрипнула зубами: чудилось, солнце заглянуло в сумрачную комнату – такое чистое, золотое сияние исходило от рассыпавшихся волос незнакомки. Они были пышными, они ложились локонами, они свивались на концах мелкими трогательными кудряшками, закрывая лицо, которое таинственно просвечивало сквозь эту сияющую вуаль.

Цецилия усмехнулась и сделала еще один знак.

Тонкие, длинные пальцы вспорхнули к вороту платья и принялись его расстегивать. Даже отца Амедео прошиб пот, что же говорить о других мужчинах – нормальных мужчинах! К тому времени, как черный шелк бесформенной грудой сполз на пол, открыв взорам безупречную фигуру, обтянутую кружевом сорочки так туго, как перчатка обтягивает руку, оба они были почти невменяемы.

Девушка откинула с лица массу своих чудесных кудрей, и на присутствующих серьезно и строго взглянули ее огромные, прозрачные, серо-голубые глаза, обведенные темным ободком. Белый лоб, чуть розовые щеки, яркие губы…

Отец Балтазар почувствовал, что сердце его забилось с перебоями. Это была поразительно чувственная красота, и в то же время в ней ощущалось почти неземное целомудрие, нечто столь возвышенное, что горло сжимали слезы умиления, в то время как похоть жаждала немедленного утоления.

– Величит душа моя Господа… – изумленно произнес он строку из гимна, выражая искреннюю благодарность Создателю за столь совершенное его творение.

– Роза, – сказал отец Амедео восторженно. – Это же настоящая роза! Как ее имя, Цецилия?

– Вы его уже угадали, – улыбнулась аббатиса. – Ее так и зовут – Роза. Троянда!

– Троянда… – как завороженный, повторил отец Винченцо и осторожно протянул руку, пытаясь коснуться девушки. – Да полно! Неужели она живая?! Или призрак?

И отец Балтазар заметил, как впервые дрогнула равнодушная мраморная маска и в глазах прекрасной Троянды мелькнуло живое выражение.

Это была растерянность. Да-да, растерянность. Но почему?

Глава XII

Заботливая Джилья и заботливая Цецилия

А ей всего-навсего хотелось бы знать ответ на этот вопрос: она живая или призрак? Дважды пытаться уйти в мир мертвых и дважды возвращаться с порога – тут и впрямь засомневаешься: то ли ты вполне человек, то ли всего наполовину? Увы, переход к покою состоит из гнилых веревок и непослушных ножей – в этом Троянда была уверена. Она слишком ослабела там, в розовом саду, под журчанье вечных слез Ниобеи, чтобы нанести себе верный удар, да и Аретино успел-таки помешать и если не выхватил у нее оружие, то направил лезвие вскользь. Крови лилось много, а толку – чуть. Такой уж день выдался тогда: кровь, боль, страдание – и все бессмысленно. Бесполезно!

Троянде не дали умереть в саду подобно Молле, а перенесли в ее покои, и перевязали, и послали за лекарем, и она лежала чистая в чистой постели, окруженная заботливыми служанками, и все ходили вокруг нее на цыпочках, перешептываясь и споря, умрет ли она нынче или завтра… точь-в-точь как шептались несколько месяцев назад о Пьерине. Было трудно поверить, что грязная кучка мусора когда-то умоляла дать ей спокойно умереть, ибо теперь, стоило Пьерине пройти по дому, все склонялось и трепетало перед ней, а когда она, одетая в платье из серебряной парчи, с длинным шлейфом по испанской моде, являлась к Троянде и устремляла на нее то ли брезгливый, то ли сочувственный взор, казалось, будто молодые женщины для смеха поменялись местами: настолько теперешняя картина напоминала зеркальное отражение прежней, когда в постели лежала полуживая Пьерина, а Троянда стояла над ней со смешанным выражением жалости и брезгливости в глазах.

Аретино не пришел ни разу. Очевидно, он так же не хотел видеть Троянду, как и она его. Что-то высохло у нее в душе за те месяцы вынужденного одиночества, пока она мучилась ожиданием родов, терзалась угрызениями совести… а потом признание Аретино словно бы полило эту высохшую душу ядовитым раствором, и на ней теперь уже ничего не могло взойти. А он… то ли его запоздало томило раскаяние, то ли отвратительным показалось зрелище рожающей женщины, то ли не мог простить Троянде смерти сына… он не приходил. Зато приходила Джилья-Пьерина.

Джилья ничего, ни слова не говорила о случившемся. Она или молчала, разглядывая Троянду так пристально, что той становилось не по себе, или заводила какие-то странные разговоры, как бы ни к кому не обращенные и в то же время исполненные какого-то глубокого значения, – жаль только, что слишком глубокого, и измученный мозг Троянды никак не мог в эту глубину проникнуть.

Однажды Пьерина как бы между прочим сообщила, что кому-то из бывших друзей Аретино, не раз пользовавшемуся его милостями, но оказавшемуся неблагодарным и пустившим грязную клевету, по наущению великого Пьетро, который был на короткой ноге с дожем Венеции, отрубили руку и конец языка. Этот отсеченный кончик привязали к мизинцу отрубленной руки, а руку прибили к воротам дома, где жил клеветник. Утром следующего дня кровавый знак сняли, но к этому времени хозяин уже счел за лучшее покинуть Венецию.

Уделив внимание мстительности, Джилья начинала восхвалять великодушие Аретино по отношению к тем, кто не причиняет ему вреда. Оказалось, что он содержит четыре приюта для брошенных родителями маленьких девочек, которых усиленно обучают музыке, а потом отдают в дома богатых людей и в церковные хоры несравненных певиц и музыкантш. Жаль только, что мало опытных воспитательниц в этих школах…

В другой раз Джилья сказала, что ни одна женщина, которая хоть о чем-то попросит Аретино, не останется с неисполненной просьбой. Если она честная женщина и желает сама зарабатывать на хлеб, то Аретино определяет ее в одну из своих мастерских, где плетут кружево, или шьют платки, простыни, рубашки… Все изделия покупает он сам: они ему по большей части не нужны, однако он хочет дать бедняжкам постоянный заработок…

Как-то раз Джилья поведала о Франческине. Эта девочка училась в одной из знаменитых аретиновских школ музыки и пения, и талант ее был так велик, что она сделалась известной певицей, окруженной богатством и роскошью, которые обеспечивают ей многочисленные почитатели ее голоса и красоты. Ей нужна была наперсница – компаньонка, как говорят французы, – молодая, красивая, умная, как сама куртизанка Франческина.

Теперь тема куртизанок надолго стала главной в глубокомысленной болтовне Джильи.

– Жизнь куртизанок гораздо интереснее, чем жизнь патрицианок. Она появляется всюду, она свободна, в то время как патрицианки живут затворнической жизнью и показываются лишь во время больших торжеств. Конечно, они всецело зависят от щедрот своего покровителя, поэтому хорошо, если у дамы есть какие-то свои ценности, свои средства, на которые она может существовать, прежде чем выберет себе самого привлекательного и богатого любовника. Скажем, за такую вот безделушку, – Джилья бросила что-то тяжелое в постель Троянды, – любой ростовщик обеспечит доходы, на которые можно жить как принцесса! Посмотри, полюбуйся, как это красиво. А мне пора идти, – вдруг заторопилась Джилья. – Я совсем забыла… столько дел… И не скучай. Я непременно приду завтра. А ты пока почитай вот эту книгу. – И она подсунула под подушку Троянды томик в тисненом переплете. – Ну, до завтра!

Троянда проводила Джилью равнодушным взглядом. Как всегда, от ее трескотни сильней хотелось спать. Она вытянулась поудобнее, но мешала тяжесть, запутавшаяся в простынях, и твердая книга под подушкой. Решив терпеливо нести свой крест, Троянда вынула книгу и отыскала ту «безделушку», которую бросила ей Джилья.

Да… ничего себе – безделушка! Это было головное украшение с шестнадцатью алмазами, таким же количеством изумрудов и сапфиров и со ста пятьюдесятью жемчужинами: Троянда почему-то тщательно пересчитала их. Она сначала никак не могла распознать фасон этого украшения, а потом поняла, что к нему прицепились еще четыре ожерелья с прекрасными драгоценными камнями.

Да это истинное сокровище! Даже на самый неопытный взгляд оно стоило около пятидесяти тысяч дукатов!

Троянда не удержалась – надела на себя и венец, и ожерелье. Камни приятно холодили лоб. Это были сапфиры – ее любимые сапфиры! И жемчуг…

Вдруг вспомнилось, как она говорила Цецилии: «Будь я богата, я заказала бы себе жемчужные четки!» И так сжалось сердце, такая боль пронзила все ее существо, что Троянда сорвала с себя убор, швырнула его в угол, схватилась за книжку, но та выпала из рук, раскрылась на титульном листе – и она увидела имя автора и название.

«Пьетро Аретино, – значилось там. – Письма к Зуфолине и Заффете».

Троянда, чуть нахмурясь, открыла книгу наугад.

«Твои хорошенькие ручки – это две милые воровки, похищающие не только кошелек, но и людские сердца. Смотри же, позаботься о том, чтобы в кошельке не осталось ни сольди, прежде чем отбросишь надоевшее тебе сердце!»

Через несколько страниц:

«Помни, любезная Заффета: поступай так, чтобы каждый день твой любовник руками разводил от неожиданности. Ты должна быть непредсказуемой – только тогда мужчина будет щедр и ты сможешь делать с ним что захочешь. Если ты почувствуешь, что он охладевает, не растеряйся – и брось его прежде, чем он успеет осознать свои чувства. Уверяю тебя, он окажется страдающей стороной: ведь брошенному всегда тяжелее, чем бросившему! А вот если тебе надоел любовник, тяни до тех пор, пока он не захочет оставить тебя: ведь его будет мучить совесть, и он захочет по-царски отдарить тебя за доставленные неприятности».

И еще несколько страниц перевернула Троянда и прочла: «Послушай, милашка Зуфолина! Вчера твой любовник жаловался, что ты им пренебрегаешь и спешишь поскорее закончить игру. Опомнись! Затягивай извержение как можно больше! Ведь чем долгожданнее, тем сильнее наслаждение, а значит, благодарность… Но и сама не будь неблагодарной. Если ты не получила наслаждения, то непременно получишь мешочек с дукатами, а потому не скупись на слова восторга своему обладателю! Или можешь шепнуть ему что-нибудь в этом роде:

Звезда, что с неба сорвалась

И волн морских коснулась,

Боится утонуть.

Но ты не бойся утонуть

В волнах любви моей!

И, дорогая Зуфолина, я буду не я, если твой любовник не всплакнет в приливе чувств!»

Троянда медленно закрыла книгу и провела пальцем по золотому обрезу страниц. Нетрудно угадать, чего хотел Аретино, передавая Троянде эти «Письма…» – руководство по обучению начинающих куртизанок. И бесценная «безделушка» – ее начальный капитал и одновременно – расчет. Награда за любовь. Роза уходит в отставку, ее место занимает Лилия… уже заняла!

Ах, Джилья! Как понятны стали теперь все ее намеки! А впрочем, она и не намекала, она все называла своими именами, и только в том состоянии общего отупения, в каком пребывала Троянда, можно было их не разгадать. Зато теперь все сделалось ясно.

Ну, спасибо Джилье и Аретино за то, что не просто выставили, но предоставили ей такой широкий выбор будущего, от скромной швейки до богатой куртизанки. Известно, что в шести случаях из семи женщина сама не знает, чего хочет, однако Джилья не сомневалась: рано или поздно Троянда все поймет и благоразумно примет свою отставку. А если задумается о мести… что там сделали с этим бедолагой – отрубили руку и кончик языка, да? Ишь, Джилья сперва пригрозила, а потом начала делать щедрые предложения. Она права: всякое лучше, чем позор, увечье… смерть! Интересно, каким будет новое предложение? Может быть, замужество? С кем? Да с кем угодно, хоть бы и с Луиджи Веньером! Джилья ненавидит его всей душой, как и свою бывшую соперницу. Для содомита и пылкой женщины брак сделается истинной пыткой. Джилья не может этого не понимать. И хоть Троянда не сомневалась: никогда в жизни она не ощутит более желания принадлежать любовнику! – все же одна мысль о браке с этим подобием мужчины заставила ее задрожать от отвращения. Да… Джилья сможет отомстить им обоим, если убедит Аретино в необходимости этого брака. А что? Внушит ему, что Луиджи заслужил награду за верную службу, что женитьба спасет его от подозрений в содомии, ну а Троянда… Троянда получит мужа. Ведь всякая женщина хочет получить состоятельного мужа, а Луиджи благодаря щедротам Аретино далеко не бедный человек!

Троянду затрясло так, словно это воображаемое предложение уже было ей высказано. Впрочем, зная Джилью, она не сомневалась, что рано или поздно дойдет и до этого.

А что это Джилья так старается вымести ее вон, как опасную заразу? Она ведь спокойно терпит присутствие во дворце доброго десятка, а то и двух прежних отставных аретинок вместе с их (и Пьетро) многочисленными детьми! Отчего же такая «честь» Троянде? Или впрямь опасается, что в душе Аретино оживут прежние чувства к Троянде?

На миг это предположение заставило вспыхнуть искорку надежды, но тут же Троянда вновь усмехнулась и покачала головой. Нет. Нет… Дело вовсе не в Аретино! Дело в самой Троянде, в ее остывшем сердце, в ее высохшей душе. Аретино охладел к ней, да, но ведь и она разлюбила его! И Джилья, с ее бесовским умением читать в сердцах людей, не могла этого не заметить. Ей бы радоваться, а она беспокоится, места себе не находит. Джилья судит по себе: ее сердце тоже свободно, чувства не туманят голову, а значит, она хладнокровно может вертеть Аретино и извлекать из него наибольшую выгоду. Троянда любящая, растерянная, обезумевшая ей не страшна. А вот Троянда расчетливая, хладнокровная, мечтающая о мести… кто-кто, а Джилья знает ее мстительность! Такую Троянду надо обезопасить, надо засунуть ее куда-нибудь подальше… замуж, в приют, куда угодно! Странно, что ей до сих пор не предложили снова уйти в монастырь!

Троянда резко села. В монастырь?.. Тишина, покой, клочок голубого неба в узком окне кельи – спокойного неба, обители Господа. Потупленные глаза сестер, подавленные желания, мир в душах, покой в сердцах. Стертые ступени каменных лестниц, ведущих в сад, где за каменной оградой небольшое кладбище, а там – плита на могиле Гликерии, единственного человека, который любил Дашеньку. И внезапно Троянде до боли, до слез захотелось оказаться рядом хоть с чем-то, олицетворяющим любовь, заботу, нежность и доброту, – пусть это будет всего лишь каменная плита с надписью!

Она сидела, прижав руки к груди, чувствуя, как слезы подступают к глазам, текут по щекам… как с каждой слезой становится легче дышать, словно с души спадает непроницаемый панцирь, в который Троянда сама себя заковала в тот день, когда заподозрила, что беременна от дьявола. Она не уронила ни слезы с того дня! Пьетро, плачущий над своим мертвым ребенком, вдруг предстал перед взором ее памяти, и Троянда жалостливо покивала этому печальному образу, прощая его и прощаясь с ним.

Все кончено здесь! За полгода она испытала столько счастья и горя, что другому хватило бы на целую жизнь. Вот и для ее жизни этого хватит. Конечно, если бы умереть, успокоиться… Но что, в третий раз кончать с собой? Да Смерть уж просто-таки расхохочется тогда! Нет, верно, ее удел жизнь… ну а где в жизни можно найти почти могильный покой? Только в монастыре!

Троянда вскочила с кровати – и замерла, ожидая привычной тупой боли, которая раздирала низ ее живота при каждом неосторожном движении. Но боли не было, и она расценила это как счастливое предзнаменование. Бог благословил ее решение! Конечно, он же все видит, все знает, все понимает. Он одобряет ее – теперь.

Да, надо вернуться. Только в этом спасение. Троянда вообразила себя во власянице; простертую на ледяных каменных плитах под статуей распятого Христа; бичующую свое изможденное от вечного поста тело, которое сквозит в прорехах самого жалкого рубища, – и блаженная улыбка коснулась ее уст.

Не раздумывая, она побежала в гардеробную, удивляясь, что так светло. В припадке религиозного экстаза решила было, что Господь озаряет ей путь, но все оказалось проще: солнце уже взошло. Так в раздумьях ночь прошла? Ну что же, раннее утро – самое лучшее время, чтобы уйти незамеченной. В эту пору спят все, от хозяина палаццо до последнего поваренка.

Троянда лихорадочно перебирала многочисленные наряды, частью висящие на особых распялках, частью наваленные кое-как, частью переброшенные через перекладину, протянувшуюся от одной стены до другой. Вдруг вспомнилось: по-русски она называется «грядка». У матушки была такая грядка, и сколько же там висело рубах, летников, сарафанов…

Троянда холодно улыбнулась. И это умерло в ее душе, едва воскреснув. Хорошо же вознаградила ее мать за попытку отомстить убийце! Это всего-навсего разрушило ее жизнь – ведь именно тогда вновь возникла Джилья! А может быть, это Господь ее покарал за то, что она вознамерилась заменить собою судьбу?..

Троянда резко замотала головой. Да что толку думать об этом, что толку терзаться? Ничего, ничего, ни Русь, ни мать, ни Джилья с Аретино, ни мертвое, недоношенное дитя не имеют к ней больше отношения!

Наконец-то она нашла то, что искала. Смятое, в самом дальнем углу валялось ее грубошерстное черное платье, и уродливая рубаха, и бесформенный плащ. Троянда поспешно сорвала с тела легкий, почти невесомый шелк и переоделась, с исступленным наслаждением ощущая, как саднят тело грубые швы, жесткая ткань. Даже затхлый запах вызывал у нее восторг.

Пышные волосы никак не умещались в капюшон. Троянда в порыве смирения решила их остричь и не сделала этого только потому, что не нашла ни ножа, ни ножниц.

Ничего. Первое, о чем она попросит мать Цецилию, – наголо снять эти золотые нити, из-за которых она была вовлечена во грех!

Троянда неслышно пробежала по коридорам. Дверь, разумеется, была не заперта, терраса пуста, а неподалеку покачивалась на волнах гондола. Вот удача!

Она замахала руками. Баркайоло приблизился, помог ей сойти в лодку, взглянул лукаво:

– О, сестра! Сколько бесов нынче потешили?

Троянда глянула исподлобья. Его бы следовало убить! Он решил – что? Что она – распутная монашка, которая бегала на свидание с весельчаком и распутником Аретино? Да как он смел?! Впрочем, он не так уж далек от истины. Другое дело, что это свидание затянулось на полгода…

Троянда погрузилась в мрачное молчание, силясь не показать баркайоло, что ей до смерти хочется чесаться: грубая ткань жгла, терзала кожу. А ведь раньше Дария этого не замечала. Ничего, привыкнет. Главное, потерпеть.

И ей удалось сохранить достоинство, однако стоило очутиться в одиночестве под высокими серыми стенами аббатства Мизерикордия, как она задрала юбку, расстегнула ворот и принялась с наслаждением скрести ногтями тело. Эх, зря она, конечно, не оставила себе хотя бы тонкую рубашку… Нет, нет, прочь искушение! Троянда забарабанила в калитку, потом вспомнила про колокольчик и позвонила. Только теперь ей стало тревожно: а вдруг мать Цецилия не захочет принять ее обратно?..

Она совсем забыла, что в монастыре поднимаются с первыми лучами рассвета, и была изумлена, увидев сестру привратницу бодрой, без тени сна на чисто вымытом немолодом лице. Сестра привратница вытаращила глаза, и Троянда в ужасе поняла, что ничего не придумала в объяснение своего появления в такую пору. Еще не впустят…

– Сестра Дария?! – воскликнула привратница изумленно. – Во имя Господа, почему ты пошла через ворота, а не через дверь? Неужели эта негодная сестра Агата снова забыла снять засовы?

Троянда растерялась только на миг, пока не сообразила, что по привычке постучалась в ворота не Верхнего, а Нижнего монастыря, где прошла вся ее жизнь. И у нее есть отличное оправдание: если сестры забывали утром отомкнуть галерею, сообщение между двумя монастырями прерывалось, и, чтобы попасть из одного в другой, приходилось выходить за ворота и обходить улицами.

– Да, – кивнула она. – Похоже, двери забыли открыть. Ну, ничего. Я с удовольствием погуляла.

К счастью, простодушная сестра-привратница не была способна оценить всю двусмысленность этой фразы.

– Ну, входи, входи! – Сестра Лютеция (наконец-то Троянда вспомнила ее имя) втащила гостью за рукав. – Зачем опять к нам? Неужто наказали? Вернули на старое место?

Только тут Троянда оценила, каким подарком судьбы было для нее встретить эту простодушную болтушку, которая каждым своим словом давала ответы на свои же вопросы!

– Да, – кивнула Троянда. – Мне велено передать сестре Клаудии, что я возвращаюсь к своим прежним обязанностям.

– Эх, не повезло… – явно сочувствуя, протянула сестра Лютеция. – Да ты вроде не больно-то огорчена?

– Совсем не огорчена, ей-богу! – как могла искренне сказала Троянда. – Tы и не представляешь, насколько здесь спокойнее!

И она быстро прошла через привратницкую, но сестра Лютеция, обрадовавшись неожиданной возможности расширить свой кругозор, схватила ее за руку:

– Погоди минутку! А вот скажи: правду ли говорят, будто в Верхнем монастыре иногда по вечерам играют на спинете и лютне?!

Ее глаза выражали неприкрытый ужас, и Троянда поспешила успокоить ее, вполне искренне признавшись, что ничего такого она не слышала. Так оно и было! И про нечестивых сестер, которые якобы встречаются с любовниками в монастырском саду, она сейчас слышала в первый раз, и про какую-то сестру Симону, которая умерла в неумелых руках повивальной бабки, вытравляя плод…

При последних словах сестры Лютеции ее вдруг начала бить такая дрожь, что болтушка сжалилась над ней и пропустила, приговаривая:

– Ну уж иди, иди. На тебе прямо лица нет. Конечно, клевета! Я тоже думаю, что это клевета на нашу обитель!

Свернув за угол привратницкой и оказавшись вне досягаемости любопытных взоров Лютеции, Троянда наконец-то перевела дух.

«Прекрати немедленно! – сурово приказала она себе. – Недалеко же ты уйдешь, если будешь чуть не в обморок валиться от самого невинного напоминания! Забудь об этом. Ничего этого не было, не было ничего!»

Она стиснула виски, как бы желая задержать в голове здравый смысл. Сейчас и впрямь не до истерик: гораздо важнее закрепиться в монастыре.

Благодаря невольной подсказке сестры Лютеции у нее возникла надежда. Нижний и Верхний монастыри жили как две совершенно разные обители, объединенные одной только аббатисой. Прежде Дария видела мать Цецилию раз, часто – два раза в год, не более. Надо просто исхитриться не попадаться ей на глаза, только и всего. Ну кто сможет изобличить ее ложь, если она снова скажет, мол, ее отправили исполнять прежние обязанности воспитательницы? Да никому и в голову не придет заподозрить ее во лжи. А представить, будто какая-то недоверчивая сестра явится к аббатисе(!) и спросит: «А это правда, что вы изволили вернуть Дарию в Нижний монастырь? И если да, то соблаговолите объяснить почему?!» – представить такое столь же немыслимо, как увидеть статую Мадонны гуляющей по монастырскому саду. Нет, Троянда запросто всех обведет вокруг пальца. Сестра Клаудиа, ведавшая занятиями, вообще чрезвычайно доверчива; к тому же Дария помнила, как жаль было той отпускать добросовестную воспитательницу в Верхний монастырь. Да она будет так рада возвращению Дарии, что никаких вопросов не станет задавать! А от остальных монахинь Троянда как-нибудь отоврется. И тогда жизнь потечет как прежде – спокойно и безмятежно.

И с улыбкой, разнеженная этой воображаемой картиной будущего, она вошла в полутемный и пустой коридор Нижнего монастыря (все сестры были в трапезной), чтобы нос к носу столкнуться с какой-то одинокой фигурой. Обе монахини вскрикнули от неожиданности, а Троянде, кроме этого, послышался оглушительный звон. Очевидно, это разбились вдребезги ее блаженные мечты, потому что столкнулась она не с кем иным, как с аббатисой.

В первое мгновение обе были так изумлены, что не могли ни слова вымолвить. Потом Троянда, низко поклонившись, чтобы скрыть лицо, ринулась обогнуть настоятельницу в безумной надежде, что мать Цецилия ее не узнала, однако была схвачена за руку, как давеча в привратницкой, только сразу было ясно – из этих тисков не вырвешься! Троянда и не пыталась – стояла, опустив голову, только проблеяла в качестве приветствия нечто вроде: «А… ма… ва-ше-э пре-э…» – да и умолкла безжизненно.

– Та-ак, – протянула Цецилия, сверля ее взглядом. – Это ты или мне мерещится?

Троянда глубоко вздохнула. Может быть, попытаться изобразить призрак? Неплохая мысль! Но призраку полагается исчезать. Увы, ни растаять в воздухе, ни проваливаться сквозь землю она не научилась. А ближняя келья, в которую можно шмыгнуть, далековато. Да и не призраково это дело – шмыгать!

Стайка монахинь высыпала из трапезной, и Троянда робко возмечтала, что они отвлекут аббатису, и тогда ей удастся…

Домечтать не удалось. Цецилия, короткими кивками отвечая на почтительные поклоны сестер, быстрым шагом прокладывала себе путь, не отвечая ни на чьи вопросы и волоча за собой Троянду, которая не то чтобы упиралась – просто ноги от страха заплетались, – пока не добралась до низкой тяжелой двери, от которой начинался сводчатый переход, связывающий Нижний монастырь с Верхним. Эх, а она даже и заперта не была! Зря, стало быть, сестра привратница поносила сестру Агату…

Цецилия протащила Троянду по Верхнему монастырю и отпустила ее руку, лишь втолкнув к себе в кабинет. Троянда невидящим взором окинула пышное убранство и уставилась в прищуренные темные глаза аббатисы, лихорадочно придумывая, как объяснить свое поведение. И вдруг…

– Что же он такого сделал, если ты его бросила? – тихо спросила Цецилия.

– Откуда вы знаете? – мрачно глянула Троянда исподлобья, но тут же спохватилась: – Никто никого не бросал, я просто решила сама вернуться…

– …успокоиться в тишине монастыря, – докончила Цецилия с тонкой издевкой в голосе. – Да-да, придумай что-нибудь получше! Если бы Аретино тебя выпроводил, ты бы не явилась в изношенном старом платье, с пустыми руками. У тебя была бы немаленькая шкатулка, доверху полная драгоценностей, а то и не одна. И, я знаю точно, ты пришла бы не в обитель Мизерикордия. У тебя был бы свой дворец, или вилла на Лидо, или…

– Хватит! – выдохнула Троянда. – Хватит. Вы правы. Я ушла сама.

– А почему, позволь спросить? – с улыбкой промолвила Цецилия.

Троянда молчала, опустив голову.

– Что, язык не поворачивается? – усмехнулась Цецилия. – Или считаешь, что я недостойна это знать? Но, может быть, ты забыла, что именно я стояла у истоков этой реки – наверное, имею право знать, каково ее устье?

Троянда подняла глаза. Да, если бы не Цецилия… если бы Цецилия вовремя не вспомнила про своего «почтенного знакомого», которым оказался Аретино…

Вовремя не вспомнила бы?..

Цецилия с беспокойством нахмурилась, увидев, как расширились устремленные на нее глаза Троянды, как высохли в них слезы, а выражение стыда и горя сменилось ужасом.

Да, ужас – ужас сейчас медленно и неостановимо овладевал ею. Почему прозрение настигло ее только сейчас? Почему, о боже милостивый, почему ей не приходило в голову, что где-то же Аретино увидел ее впервые… с чьей-то помощью проник в монастырь… что все это не зря, не зря, и не один он это проделывал, а с пособничества Цецилии!

Она упала на колени, изо всех сил ударилась лбом об пол, но эта боль не заглушила боль в сердце. Она подняла глаза – и Цецилия невольно отшатнулась, ибо ей никогда еще не приходилось видеть такого убийственного выражения в столь прекрасных глазах.

Троянда засмеялась бы, если бы могла. Какие-то вихри кружились у нее в голове, выстраиваясь в жуткие картины. Троянда видела себя в каком-то мрачном логове, и косматая старуха со злым лицом и костлявыми, как у самой смерти, руками смешивала в грязном кубке высушенных и истолченных в порошок кротов, летучих мышей, мушек, ядовитые травы, поливала их темным вином цвета крови… а может быть, это и была кровь! И уже Аретино, поднесшего к губам этот кубок, видела Троянда – Аретино, который вдруг начинает задыхаться – и падает к ногам Джильи, которая тоже бьется в предсмертных судорогах… ну а Цецилия уже испустила последний вздох!

Вдруг кто-то дернул Троянду за руку – и она с недоумением уставилась на Цецилию… вполне живую, которая гневно тащила Троянду куда-то, приговаривая:

– Посмотри-ка! Нет, ты лучше посмотри сюда!

Она вгляделась. Чей-то портрет, что ли? Какое страшное, злобное, мрачное лицо, изможденное, изборожденное глубокими бороздами-морщинами. Рот кривой, глаза потонули в набрякших веках… От этого зрелища к горлу подступила тошнота.

Троянда отмахнулась от мертвого, как у самой Смерти, взгляда – и удивилась, потому что портрет тоже отмахнулся. Да это же не портрет! Это… это зеркало! Она смотрится в зеркало!

Троянда растерянно оглянулась и встретила взгляд Цецилии. Что-то было в этих глазах… в этих темных глазах… печаль? сочувствие? понимание?!

– Не надо так, – тихо сказала Цецилия, поводя рукою перед ее лицом, словно снимая с него маску ненависти. – С этим долго не проживешь, пустая злоба бессмысленна. Искренние чувства губительны для сердца… и для красоты. Искренность – это беззащитность. Притворство – вот щит, о который разбивается всякое оружие. Кто не умеет притворяться – не умеет жить!

И тут что-то словно бы оборвалось в душе. Поток слез прорвался из сердца, хлынул из глаз. Троянда стояла, рыдала и тряслась так, что не в силах была шевельнуть рукой, чтобы вытереть эти безудержные слезы.

– Я не могу, – еле выдавила она, задыхаясь. – Мой сын умер, Пьетро я не нужна… Я больше ничего не могу!

– Ты сможешь, сможешь… – шептала Цецилия, и ее жаркий голос постепенно пробивался сквозь шум в ушах: – Ты сможешь – и очень многое! Я тебе обещаю!

Глава XIII

Тихая исповедь

– Да, хоть мы и прибыли в День благовещения, однако вряд ли принесем им благую весть! – Джироламо Ла Конти хохотнул, чрезвычайно довольный своим каламбуром, и этот плотоядный смешок кощунственно вспорол тишину исповедальни. – Знаете, святой отец, здесь все куда хуже, чем я предполагал!

– Остерегайтесь поспешных выводов, сын мой, – ответил из-за занавески тихий голос священника, казавшийся гораздо более молодым, чем брюзгливый голос того, кто называл его отцом. – Вы здесь всего несколько часов.

– Вы тоже, если не ошибаюсь! – В голосе Джироламо зазвучали сварливые нотки. – Разве Господь дал нам глаза не затем, чтобы видеть, и уши не затем, чтобы слышать? Вот я вижу, слышу и делаю выводы, которые кажутся вам такими поспешными, а мне – вполне обоснованными. Или вы ехали с закрытыми глазами, запечатав уши воском? Иначе как вы могли не заметить, что распутство граждан этой республики дошло до бешенства? Я видел несколько парочек, которые целовались на паперти Сан-Марко. А этот человек, кривлявшийся перед нами? Ну, тот, в маске, нос которой имел форму Приапа[33]? Неужели вы этого не заметили?!

– Заметил, разумеется, – согласился священник. – Этого лицедея невозможно было не заметить, он так старался попасться нам на глаза, смутить нас. И, кажется, ему это удалось, сын мой?

Снова послышался смешок:

– Не стану отрицать.

– Ну что же, будьте снисходительны. Ведь это всего лишь маска. Я слышал, что венецианцы до умопомрачения любят карнавалы и даже в неурочное время норовят рядиться по всяким празднествам.

– Но в День благовещения надеть такую маску! – опять возмутился Джироламо. – Это оскорбление самой идеи празднества! Ведь ангел принес благую весть о том, что свершится непорочное – не-по-роч-ное! – зачатие, а нос этого нечестивца имел форму весьма порочного фаллоса!

Теперь усмехнулся священник:

– Вы желаете объяснить мне догматы веры, сын мой? Или вы полагаете, будто я подзабыл значение нынешнего праздника? Кстати, об ангеле. Видели ли вы его?

– Ангела? Видел ли я? Вы имеете в виду ту голубоглазую красотку, которая у входа в монастырь поцеловала вам руку и попросила благословить ее? Конечно, это был сущий ангелочек, однако готов поклясться ранами Христовыми, что в глазах у нее плясали сонмы бесенят!

– Вы приметливы, сын мой, – произнес священник после небольшой паузы. – Однако я видел другого ангела. Помните, когда мы проезжали мимо Дворца дожей, то между звонницей и угловой комнатой был натянут канат, по которому спускался акробат в белых одеяниях, с крыльями, привязанными за спиной? Если не ошибаюсь, это захватывающее зрелище называется «полет ангела».

– Очень может быть, – равнодушно отозвался Джироламо. – Ваши взоры, святой отец, устремлены к небесам, а мои – на грешную землю. В то время как вы любовались «полетом ангела» (а ведь всякое жонглерство – деяние скорее бесовское!), я наблюдал за двумя щедро позолоченными сосудами греха. Право, язык венецианок чрезмерно свободен, а поведение их – легкомысленно. Бьюсь об заклад, что это были куртизанки! Я слышал, будто недавно венецианский сенат решил обложить налогом всех куртизанок республики. По переписи их оказалось около одиннадцати тысяч! Это что-то просто-таки непредставимое. Ужасные времена! Как мы далеки от святости! Как мы удалились от справедливости! Будущее потомство погибнет в пожаре разврата, если мы не остановим это!

– Ну что же, мир – это поле соблазна, где враг рода человеческого полной рукою сеет свои плевелы, – философски отозвался священник, однако унять Джироламо было непросто:

– Но ведь, чтобы нарядить и убрать всех этих женщин, всех этих куртизанок, да и патрицианок, которые тоже погрязли в разврате и роскоши, сколько нужно золота, сколько жемчуга, сколько зеркал, сколько мехов и драгоценных камней!

– Венеция очень богата, – с той же интонацией примирения молвил священник. – Очень богата. Венецианская монета обращается всюду, даже в Азове у татар, даже в Китае она имеет право гражданства. Венецианские дукаты и дукателло, маркичио, николо, гроссы, квартаролло, гинокиелло, меццанино, цехины известны в целом мире! Войска Венеции, предводимые гениальными вождями, разбивают неприятеля всюду, где он подымается против льва Святого Марко. Республика растет и крепнет, всевозможные сокровища притягиваются к ней отовсюду…

– И вместе с этими сокровищами в цветущий организм ее мало-помалу проникает яд! – сурово перебил Джироламо. – Вот уж не предполагал, отец Гвидо, что встречу в вашем лице столь пылкого апологета этих растленных нравов!

– Насколько я помню, о нравах мною не было сказано ни слова, – мягко, но непреклонно возразил отец Гвидо. – А что касается пылкости… да, согласен, однако не забывайте, синьор Джироламо: Венеция – моя родина.

– Вот как? – с расстановкой произнес Ла Конти. – Я этого не знал… а если и знал, то забыл… жаль, жаль… И что же, у вас здесь есть родственники?

– Был старший брат, однако несколько лет назад я утратил с ним связь и ничего не знаю о его судьбе. Возможно, он умер, хотя едва ли. В таком случае меня известили бы его душеприказчики: ведь я, точнее, Святая Католическая Церковь в моем лице, его единственный наследник. Скорее всего, Марко, а он купец, отправился в одно из своих торговых путешествий.

– И давно вы не были в Венеции? – спросил Джироламо голосом, заметно смягчившимся после сообщения Гвидо о предполагаемом наследстве: ведь Джироламо Ла Конти отождествлял со Святой Католической Церковью, которая когда-нибудь получит богатства Марко Орландини, Его Святейшество папу римского – своего, мягко говоря, дядюшку, – а через него и себя самого.

– Двадцать лет, – печально ответил священник. – Я был совсем ребенком, когда умер отец и меня увезли в Рим, в обитель. Как ни странно, мы жили недалеко отсюда. Я смутно помню аббатство Мизерикордия, и мне кажется, оно не было в ту пору таким большим. По-моему, Верхний монастырь построен позднее.

– Позднее, – согласился Джироламо. – И роскошнее, вы не находите?

– Наши покои на редкость удобны, – дипломатично выразился Гвидо. – Но это и понятно: нас ведь ждали, к нашему приезду готовились…

– Ужин был отменный, вино – тоже, – в голосе Джироламо слышалось явственное мурлыканье. Впрочем, он тотчас спохватился: – Надо надеяться, этой Цецилии Феррари, о проделках которой я столько слышал, не взбредет в голову проверять стойкость наших обетов? Вот будет забавно обнаружить в своей постели какого-нибудь распутного ангелочка! Но если так… Цецилию Феррари ждет очень горькое разочарование. Меня, Джироламо Ла Конти, голыми, пусть и хорошенькими, ручками не возьмешь!

– Аббатиса произвела на меня впечатление весьма умной женщины, – вновь проявил дипломатичность Гвидо, и только очень внимательный слушатель мог бы различить легкое дуновение иронии в этом уклончивом ответе. – Впрочем, нам скоро предстоит узнать, так ли это.

– Предлагаете отправиться в объятия Морфея, отец мой? Ну что ж, будем надеяться, меня там не ждет никаких других объятий… – Джироламо хихикнул. – А неплохо я придумал – поговорить в исповедальне, да? Не сомневаюсь, что эта умная аббатиса следит за каждым нашим шагом и в комнатах наших есть какие-нибудь слуховые трубы или что-то в этом роде. Поэтому все беседы, касающиеся нашей миссии, будем вести в этой исповедальне: она самая отдаленная и уединенная.

– Весьма разумно, – согласился священник. – Ну что же, кажется, и в самом деле пора спать. Идемте.

Занавеси заколыхались и раздвинулись, и две фигуры, одна, в мирском платье, – бесформенная, приземистая, другая, в сутане, – высокая, стройная, – обменялись полупоклонами и направились к выходу из исповедальни.

Какое-то время в комнате было пусто, а темноту слабо рассеивал лишь огонек свечи перед статуей Мадонны. Потом огонек задрожал, заколебался, словно от резкого сквозняка. Статуя качнулась… резко, но бесшумно повернулась вокруг своей оси, открыв щель в стене, довольно узкую, так что женщина, которая в эту щель протискивалась, едва в ней не застряла, хоть и была стройна и худощава.

Наконец она пробралась в исповедальню и, нажав тайную пружину, вернула статую на место. Очевидно, там, где она только что находилась, было душно и жарко, потому что женщина стащила с себя чепец и с наслаждением встряхнула густой массой своих тяжелых черных волос.

– Успокойся, идиот! – с ненавистью шепнула она, обращаясь к двери, но явно адресуясь одному из ушедших. – Никто тебя не ждет в твоей постели, которую, конечно, придется стирать и проветривать после того, как там полежит твое зловонное тело! А вам, святой отец, – голос ее сделался медоточивым, – большое спасибо за добрые слова. «Аббатиса – умная женщина!» – передразнила она. – Будем надеяться, вы правы! И будем надеяться, вы и впредь станете поверять друг другу секреты именно в этой, самой удаленной и укромной исповедальне! Очень, очень прошу вас об этом!

И Цецилия Феррари, на мгновение склонившись перед Мадонной, недавно оказавшей ей значительную услугу, торопливо пошла к выходу, не заботясь о том, чтобы спрятать распущенные волосы. Она и так вспотела в тайнике. Скоро полночь, все давно спят, кто ее увидит? Однако, несмотря на эту глухую пору, у Цецилии была еще масса дел, причем одно неотложнее другого. Но раньше всех – Троянда. Надо надеяться, она уже готова.

* * *

Простившись со своим патроном и в то же время духовным сыном, Гвидо Орландини вернулся в отведенную ему келью, чувствуя, что уснет сразу, как только голова его коснется подушки, и радуясь этому, потому что в последнее время ему часто досаждала бессонница. Потом весь день он ощущал себя больным и разбитым и подчас с трудом находил силы выдерживать бесконечные, порою оскорбительные выходки Джироламо, ощущать ненависть ко всему миру, которую так и источало существо этого молодого, но совершенно разложившегося человека, притом весьма дурного поведения, но, увы, с почти безграничными возможностями! Именно из-за этих безграничных возможностей Гвидо и терпел Джироламо, надеясь если и не подружиться с ним, то подобраться поближе к тайникам его души. Подружиться с Джироламо было невозможно, ибо дружба предполагает привязанность и любовь, а Джироламо не любил никого, кроме себя. Да и другому человеку питать искреннюю привязанность к этому чудовищу было невозможно.

Гвидо мечтал нащупать те струны, касаясь которых удалось бы извлекать из Джироламо – не звуки, конечно, а поступки, направленные на благо того человека, который этих струн касается. Он знал, что Джироламо желает кардинальской шапки, и дядюшка не откажет племяннику. Но сам Гвидо не мечтал о месте кардинальского секретаря, хотя это предполагало само собой получение сана епископа. То есть сан епископа – это было как раз то, о чем мечтал Гвидо, но еще больше он хотел покинуть Ватикан. Он хотел получить свое епископство, свое безраздельное владение, а где оно будет – в любой ли итальянской провинции, в центре бурлящего вечными недоразумениями государства франков или в какой-нибудь сумрачной Чехии, – ему было безразлично. А пусть и в Мавритании! Пусть в Ливонии – хотя он очень смутно представлял, что это такое и где находится. Только бы вырваться из той смрадной атмосферы притворства и угодничества, ощутить себя свободным, властным в своих поступках, в своей жизни, в своей душе, наконец…

За Гвидо, который свято блюл свою чистоту, числился один грех, который сводил на нет все его усилия в духовном совершенствовании. Дело в том, что он не верил в Бога. Все эти почти двадцать лет, проведенные в монастырях, ему твердили, будто религия – один из путей, которым человек стремится к счастью и на котором обретает его. Религия – этой мыслью был проникнут самый воздух вокруг! – обладает чудесной властью самые невыносимые страдания человеческой души превращать в самое глубокое и самое прочное счастье, уверяли его. Но Гвидо не верил этим словам. Более того! Он доподлинно знал, что они лживы.

Еще когда ребенком он был заточен в монастырь, вся душа его была сосредоточена на одной молитве: уговорить Бога умилостивиться и вернуть его домой. К отцу, брату, нянькам. К шуму улиц, песням, вкусной еде, прежней беззаботной и счастливой жизни. Избавить от нечеловеческого, изнуряющего, всепоглощающего плена монастырского существования. Этой молитвой и надеждой на то, что она все-таки дойдет до Бога, были проникнуты первые десять лет жизни Гвидо в монастырях. Потом он как-то вдруг понял, что Бог все эти бесконечные годы с превеликим равнодушием внимал слезам несчастного ребенка. И тогда Гвидо впервые задумался: а существует ли на свете хоть один ребенок, чью слезу утер всемилостивейший католический Бог, на чью отчаянную мольбу отозвался?!

А матери, которые молят избавить от болезней своих детей? А юные девушки, умоляющие покарать жестокого насильника, который похваляется позором жертвы? А женщина, которую сожгли на костре как ведьму по оговору соседа, а потом клеветник проболтался в траттории, что просто хотел прибрать к рукам ее виноградники, – разве она не просила Бога открыть палачам правду? А те юноши, которые во время великой смертности, царившей в Риме во время чумы, бежали по улицам нагие и, бичуя себя, выкликали непрестанно, обращаясь к небесам: «Милосердия! Милосердия!» – и умерли потом все, все до единого?..

Они просили, взывали, верили. А Бог не слышит ничего и не видит. Не знает, не умеет…

Сначала Гвидо казалось, что в церкви слишком громко звучат хоры и органы, застилая слух Божий, слишком густые клубы ладана возносятся к облакам, застилая взор его. Но ведь Гвидо молился и ночью, в тиши, когда спало все в мире, даже птицы и звезды… Бог все равно не оказал своей милости.

Зачем же верить в такого Бога, который не внемлет поклоняющимся ему? Зачем он тогда нужен?

Бога нет, а если он есть, то ему плевать на созданный им род людской. И если Гвидо Орландини желает получить епископство, он не станет просить об этом глухие и слепые небеса, а будет надеяться только на себя – и на других людей. Прежде всего на Джироламо. Тот правильно поступил, конечно, что с такой охотой отправился в эту инспекционную поездку: трудно даже и вообразить более удачный случай выдвинуться и заслужить не только одобрение папы, но и всего конклава. Особенно если Джироламо и впрямь отыщет какую-то крамолу в монастырских стенах. А поскольку все люди, все грешны, то хоть что-то пронырливый нос Джироламо да учует! Если не учует – состряпает сам такую вонищу, что она непременно дойдет до Рима. Конечно, следует остеречь Джироламо от лжи и подлости в тишине исповедальни, но при свете дня… Гвидо усмехнулся: пусть лукавое солнце слепит ему взор. Он не станет мешать Джироламо, ибо его кардинальская шапка – это мантия епископа для Гвидо. Все очень просто!

Тут он с огорчением почувствовал, что размышления эти отогнали остатки сонливости. С покорным вздохом поднялся с постели и, не заботясь снова надеть рубаху (Гвидо предпочитал спать обнаженным, тем более в такую жару, которая царила последние дни), подошел к окну, надеясь, что зрелище спящего, спокойного мира утешит и успокоит его.

Серебристый дым струился за окном. Луна стояла высоко и сияла так ярко, что звезды вовсе погасли, и даже чернота небес как бы отдалилась, сделалась недосягаемой взору: кругом царствовало только сияние луны. Вершины деревьев чудились все нарочно высеребренными, и каждый листок виден был отдельно и дрожал в струях легкого ветерка. Внизу заросли огромного сада казались сплошной черной массой, сливавшейся с ночью, и эта самосветная, серебристая, зубчатая река трепетной листвы, как бы парившая во тьме, была чем-то невероятным, воздушным… сказочным.

Недавно распустившиеся деревья источали нежный и свежий аромат; уже расцвели первые мелкие розы и, вглядевшись в благоуханную тьму сада, Гвидо различил их бледные промельки: как звезды, которые затмевала луна.

Ему вдруг почудилось, будто стоит он на краю бездны; небо и земля на мгновение поменялись местами, голова закружилась… Гвидо схватился за подоконник, чтобы не упасть, и, едва держась на ногах, отошел от окна, вернулся на свое твердое ложе, томимый не то глупым, мимолетным страхом, не то красотой, раздирающей ему сердце… красотой мира, к которому он не принадлежал.

Нигде и никогда он не чувствовал себя таким одиноким и чужим, как в этом городе, где некогда родился на свет. Слишком земной, слишком живой была красота Венеции – вот в чем дело.

Ночь накрыла округу, но Гвидо внутренним взором видел гордых, могучих коней Святого Марко, сверкающих позолотой, слышал – или ему казалось? – как гиганты на Башне часов своими молотками вызванивают чугунную песню. Он мысленно читал эту поэму с бесчисленными, вечными красотами, которые постигаешь не сразу… поэма называлась «Венеция, королева Адриатики», и с первых же строк ее на глаза Гвидо навернулись слезы.

Он сел, стараясь восстановить дыхание и унять эти детские слезы, стыдясь перед самим собой необъяснимой слабости, ужасаясь мысли, что впереди ночь, а на сон-спаситель, кажется, нет никакой надежды…

И вдруг он понял, что уже не один в келье.

Глава XIV

Истязание святого Гвидо

Луна застыла прямо против окна, и Гвидо подумал, что, наверное, она собрала свое серебро со всех листьев, и облаков, и крыш, и цветов, чтобы изваять из него фигуру женщины, стоящей в полосе лунного луча, как если бы она проникла в комнату вместе с этим лучом – через окно.

Тело ее сверкало, и это сверканье было ее единственной одеждой. В первое мгновение нагота не смутила Гвидо: ведь и античные статуи явлены миру обнаженными, но тут серебряное изваяние шевельнулось – и он понял, что это живое существо.

Гвидо отступил на шаг и коснулся края своего ложа. Прикосновение к этой жесткой, немилостивой поверхности придало ему бодрости. Теперь бы еще найти силы поднять руку, осенить себя крестным знамением – и видение исчезнет. Вот странно – никогда тщательно хранимое целомудрие не доставляло ему никакого беспокойства, вялая дремота души и тела была, пожалуй, единственным, за что он мог благодарить судьбу, особенно когда видел, какие бесы терзают его собратьев в монастырях. Он не шарахался с зажмуренными глазами и воздетыми перстами от красивых женских лиц – он видел в них такую же радость, как в цветах, сиянии звезд, – но не мечтал обладать женщиной. Никогда не мечтал, даже из любопытства. Очевидно, это видение попало в его келью по ошибке, оно вызвано чьими-то другими горячечными мечтами… может быть, обнаженную красавицу вообразил Джироламо? А может быть, все проще, подумал Гвидо, и эта догадка заставила его усмехнуться. Может быть, Джироламо был прав в своих предположениях, и Цецилия Феррари оказалась не столь умна, как представлял себе Гвидо? Неужели она все же послала одну из своих красоток к папскому посланнику, а девушка просто перепутала кельи?

– Вы не туда попали, дитя мое, – сказал он самым отеческим тоном, на который только был способен, – тот, кто вам нужен, – за стенкой, в другой келье.

И, не успев договорить, он ужаснулся: да неужели у нее хватит ума послушаться и пойти к Джироламо?! Нет, не потому встревожился Гвидо, что все старания Цецилии умилостивить папского посланника напрасны: получив свое от девушки, Джироламо использует ее как оружие против Цецилии. Гвидо было наплевать на эту отъявленную греховодницу. Но девушка…

Все возмутилось в нем при мысли, что жирные, короткопалые руки Джироламо будут тискать это серебряное тело.

– Нет, нет, не ходи туда! – пробормотал он против воли и весь покрылся ледяным потом, осознав, что едва не добавил: «Останься лучше со мной!»

О нет. Только не это!

Губы его зашевелились, шепча молитву. Пусть уходит, как пришла, да поскорее. А… а, кстати, как она пришла? Как попала сюда? Дверь заперта изнутри – метнув взгляд, Гвидо увидел засов на месте. Никаких потайных плит вроде бы не отодвигалось, стены не расходились. Неужели это и впрямь видение, рожденное лунным лучом и бессонницей? О, сколь же прекрасное, прекрасное дитя родилось от этого брака! А может быть, это звезда сошла с небес? Или одна из тех бледных, серебристых роз, ароматом которых он недавно наслаждался, покинула сад и явилась к нему?

Линии ее тела были столь дивны, что Гвидо разглядывал их почти с умилением. Ее волосы мерцали и завивались локонами, и он подумал, что если бы девушка их распустила, они закрыли бы ее непроницаемым плащом. Как хорошо, что они перевиты серебряными нитями и не скрывают ее божественной красы! А лицо, какое у нее лицо?

Гвидо с превеликим трудом оторвал взор от бедер, изгибы которых напоминали античную амфору, и взглянул в лицо видения.

Сердце его пропустило один удар, и тот миг, пока оно не билось, показался ему вечностью. Он видел много красавиц – откуда же это ощущение, будто он впервые – впервые в жизни! – увидел женское лицо? Наверное, оно было прекрасным… потому что эти глаза перевернули ему душу. Нет, незнакомка была более чем прекрасной – она была единственной на свете, она была этим светом, луной, солнцем…

И снова волна страха нахлынула на Гвидо и объяла его. Он поднял было руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но не смог. А сердце болело все сильнее и билось, билось в грудь, словно в клетку… может быть, мечтало вырваться на волю?

Заметив его движение, серебряная девушка вскинула руки, как бы защищаясь, и отступила к окну.

Слова молитвы высохли на губах Гвидо, испарились! Он покачал головой, пытаясь дать ей понять, что не будет прогонять ее.

Серебряные глаза испытующе смотрели на него. Вот странно – луна светила незнакомке в спину, а между тем лицо ее было освещено, как если бы лунный свет отражался от некоего тайного зеркала. Или она светилась изнутри?..

Девушка сделала осторожный шаг и оперлась о край широкой скамьи, стоявшей в углу. Топчан да скамья – вот и вся обстановка кельи.

Девушка села. Потом гибким движением, заставившим сердце Гвидо вновь приостановиться, прилегла, подняв одну ногу на скамью, а другую опустив на пол.

Молчаливая гостья повернула голову. Гвидо не видел ее глаз, но ощущал этот пристальный, немигающий взгляд как прикосновение, потому что в тех местах, куда она смотрела, вдруг начинала гореть кожа, и жар этот медленно, но неостановимо разливался по всему телу, заставляя напрягаться все мышцы почти до боли…

Девушка вздохнула – грудь ее всколыхнулась, дрогнула тонкая линия живота.

Гвидо услышал стон и не сразу понял, что этот стон исторгли его пересохшие губы.

Он не узнавал себя.

Да полно! Да разве это его тело?! Что с ним творится?!

В голове его все плыло, в глазах стоял туман, сквозь который вдруг пробрался шепот:

– Иди ко мне…

Гвидо взглянул.

Незнакомка, приподнявшись, смотрела на него своими колдовскими серебристыми глазами, и шепот ее был исполнен такой страстной мольбы, что сердце Гвидо задрожало.

Он не смог ослушаться…

* * *

Гвидо очнулся от холода, но прошло какое-то время, прежде чем удалось собрать обрывки смятенных, взорванных ощущений и понять: он лежит на каменном полу, и дрожь озноба пробирает его тело.

Гвидо приподнялся, огляделся.

Он был один… один. Луна ушла, звездная ночь заливала все вокруг, а келья была заполнена тьмой. И пустотой.

Он мог бы подумать, что все это было лишь сном, одним из тех видений, которых так боятся и о которых так мечтают запертые в монастырях мужчины, ибо эти видения заменяют им реальную жизнь. Но он чувствовал – чувствовало все его тело, наполненное мучительно-сладостной болью первого Познания, – что случившееся не было бесплотным мороком. Он возлежал с женщиной – впервые в жизни! – и утратил нынче ночью девственность и непорочность.

Но не прощание навеки с этими свойствами, которые его, собственно, никогда не обременяли, наполнило его душу тоской. Гвидо вдруг с предельной ясностью понял, что с утратой чистоты утратил единственное преимущество над Джироламо. Дух его как бы отяжелел, он больше не парил над телом, ниспосылая ему прозрение мысли – и презрение к прочей братии, ненасытно предающейся телесным удовольствиям. Ужас был в том, что он впервые понимал и оправдывал их, хотя еще час назад мог бы взойти на костер, отстаивая истинность фразы: «Тешить плоть свою есть тешить дьявола».

Плоть его была утешена. Ну а дьявол, надо полагать, ликовал!

То, что враг рода человеческого в единое мгновение овладел всем существом отступника, безусловно, подтверждалось крамольной мыслью, вдруг мелькнувшей у Гвидо. Он подумал о своем падении, позоре, ужаснулся им – да тут же и забыл об этом, как о вещи самой малозначащей, а задумался вот о чем. Ему приходилось слышать, будто от соития получают удовольствие не только мужчины, но и женщины. Что до него – да, да, о да! Гвидо знал: ничего подобного по силе наслаждения не случалось с ним в жизни – так безраздельно, благорастворенно счастлив он еще не бывал. Но… она, она? Эта незнакомка? Что испытала она? Не потому ли покинула его, что не получила того, зачем пришла?

Эта догадка настолько уязвила мужское ego, о существовании коего Гвидо прежде вообще не подозревал, что он кинулся к окну в безумной надежде отыскать незнакомку, окликнуть ее вернуть, предложить…

Предложить – что?

Словно бы чей-то чужой, посторонний голос произнес в мозгу Гвидо этот простой и в то же время страшный вопрос, и он схватился за голову, трезвея, начиная связно мыслить – и покрываясь ледяным потом от всех тех вопросов и ответов, которые вдруг начали его терзать.

Она не могла уйти через окно – слишком высоко, стена отвесна. Дверь по-прежнему заперта изнутри. Не сквозь стену же она прошла! Не лунный же луч ее унес! Или… или и впрямь лунный луч – как принес, так и унес?

Но нет, Гвидо любодействовал не с призраком. Он до сих пор ощущал аромат ее кожи, ее желания, воспоминание о происшедшем было столь острым и живым, что при одной только мысли об этом он взволновался снова. Она была реальной – во всяком случае, в тот миг, когда их тела сливались. А до этого? А после? Какая сила создала ее и даровала Гвидо, чтобы вознести его на вершины наслаждения, в то же время низринув в бездны унижения?

Во всяком случае, не Бог. Значит… снова он. Всегда он. Дьявол! И она – дьяволица. Суккуба!

Гвидо отшатнулся, заполз на свой жесткий топчан, как бы надеясь, что смиренное благочестие десятков, а то и сотен безгрешных монахов и монахинь, спавших здесь прежде, защитит от дьявольских козней.

Так страшно, как сейчас, ему не было никогда в жизни. Ведь, отрицая существование Бога, воспринимая его лишь как выдумку человечества, тиранившего себя самого, он, естественно же, отрицал и существование Божьего антипода! Дьявол всегда был для него лишь дополнением выдумки о Боге – так черное дополняет белое, тень – свет, смерть – жизнь… Но если он только что получил неоспоримое существование бытия дьяволова, то… то не является ли это одновременно и доказательством Божьего бытия?!

Гвидо попытался поднять руку и сотворить крестное знамение, но длань словно бы окаменела и не слушалась. Это испугало бы его, не будь он уже и без того напуган сверх всякой меры.

Итак, терпение Господа, который более двадцати лет слышал от Гвидо Орландини только нетерпеливые мольбы да упреки, наконец истощилось, и он решил покарать нечестивца так, как тот заслуживал. Господь просто и неопровержимо доказал Гвидо, что никогда не мог снизойти к его мольбам, ибо не заслуживал Гвидо сего снисхождения: по сути своей он был настолько слаб и порочен, что уподобился самой глупой твари от одного лишь запаха похотливой самки.

О боже… боже! Сколько же упреков, сколько проклятий исторгала душа Гвидо, и все их впитали небеса – для того, чтобы пролиться на него огненным дождем, обрушить кару, которую он, несомненно, заслужил.

Как избежать ее? Как умилостивить Бога? Как уверить в своей покорности – более того, в полной раздавленности?..

Гвидо соскочил с топчана и распахнул крышку своего сундучка. Там, под несколькими любимыми книгами, лежала плеть – тугая, новенькая плеть, заскорузлая от крови. Это была кровь маленького мальчика, которого жестоко избили, когда он в первый и последний раз отважился проявить непослушание воле Господней и пытался убежать из монастыря. Этим мальчиком был Гвидо… Суровый воспитатель, отходивший его до полусмерти, в ярости и усталости отшвырнул плеть – да так и забыл о ней. Гвидо поднял, спрятал и с тех пор хранил как драгоценную реликвию, ибо это было свидетельством того самого немилосердия Божьего, в котором он черпал устои своего неверия.

И вот теперь, стремясь любой ценой доказать обратное, он схватил плеть и, размахнувшись, неловко, но истово хлестнул себя по плечам.

Чудилось, это был свитый из огненных нитей бич, коим в аду истязают грешников! Гвидо торопливо, чтобы не успеть ощутить боль, размахнулся, ударил снова. И тут двойная боль настигла его. Она была такова, что монах не смог сдержать крика. Вопль его отразился от свода, от стен – и вернулся к нему легким, звенящим эхом:

– Не надо! Не делай этого, не надо!..

Гвидо с трудом разлепил мокрые от слез ресницы – и остолбенел: перед ним снова была она!

По-прежнему обнаженная, незнакомка держала в руке свечу, и золотистые отблески освещали ее бледное и нежное лицо, пробегали по стройному телу, играли в спутанных волосах, и Гвидо, потрясенный ее появлением, был еще больше изумлен тем, что понял: лицо, волосы, тело у нее вовсе не серебряные, лунные, потусторонние, а самые обыкновенные, живого, теплого оттенка.

Нет. Не обыкновенные. Прекрасные…

Она показалась ему еще прекраснее, чем прежде, ибо черты ее не были больше чертами расчетливой, холодной искусительницы: они были озарены не только огоньком свечи, но и внутренним светом духовного смятения, сочувствия, жалости, и Гвидо с чувством, близким к умоисступлению, вдруг понял, что это он вызвал в ней эти чувства.

Он! Гвидо Орландини, заброшенный мальчишка, тщеславный монашек, вызывающий лишь снисходительное пренебрежение сильных мира сего! На нем, на падшем ничтожестве, были сейчас сосредоточены все чувства прекрасного создания, чувства столь сильные, что искренность их Гвидо ощущал как легкие, нежные прикосновения к своему телу.

В последнем, почти безотчетном усилии страха он взметнул плеть, но девушка рванулась вперед и припала к нему, так что плеть неминуемо ожгла бы и ее тело, но Гвидо успел опустить руку.

Плеть повисла. И рука повисла, будто вся сила жизни ушла из нее. Да и весь он ослабел настолько, что едва мог стоять, едва мог разомкнуть губы и шепнуть:

– Изыди… дьяволица!

Она отпрянула, и Гвидо был пронзен, как молнией, мгновенным ужасом оттого, что она исчезнет сейчас вместе с огоньком своей свечи. Но девушка не исчезла, не отошла – просто откинула голову, чтобы заглянуть в его лицо (они были почти одного роста). Всмотревшись в его измученные глаза, она тихо улыбнулась и шепнула:

– Нет, нет. Я не дьяволица, не бойся. Видишь? – и торопливо перекрестилась. – Я живая, я женщина!

Живая? Женщина?! Так вот оно что! Боль от грехопадения, боль от ран, боль от перенесенного унижения слились в единую силу и мгновенно превратили Гвидо в некое существо, объятое враз яростью и облегчением, в субстанцию, еще не ведающую, что она – лед или пламень. Душа разрывалась… с неистовым криком Гвидо вновь взметнул плеть и обрушил ее на точеные белые плечи, выступавшие из тьмы… те самые плечи, которые он недавно обнимал.

Незнакомка вскрикнула пронзительно, возмущенно, однако не отпрянула, не бросилась прочь, а придвинулась еще ближе, припала к нему, обняла, прильнула…

Плеть выпала из онемевших пальцев. Запах ее волос, ее тела опьянил, опутал дурманящей сетью. Он ощущал касанье ее часто дышащей груди, видел спутанные золотистые кудряшки, видел кровоточащий след на ее плече… Попытался коснуться его, но незнакомка задрожала, издала протестующий стон.

Ей больно. Больно! Сознание этого отрезвило Гвидо. Она и впрямь живая. Женщина…

«Женщина… Да ведь это и есть – дьяволица!» – простонал кто-то внутри Гвидо. Простонал – и умолк, а от сердца отлегло: словно бы все его прежние представления о «сосуде греха» вымелись прочь и развеялись в воздухе. Гвидо смог перевести дыхание и улыбнуться, и даже боль, чудится, отпустила.

Женщина. Значит, не зря он в первое мгновение посылал ее к Джироламо. Бедняжка, верно, и впрямь ошиблась в потайных переходах (теперь он понимал, что она, конечно, проникла в его покои через какую-то необычайно хитрую секретную дверь, обнаружить которую непосвященный не сможет никогда!) и забрела не в ту келью, так что все ее дивное эротическое представление было устроено не для того зрителя. Это перед Джироламо она должна была лежать. Это ему предназначен был нетерпеливый, томительный шепот: «Иди ко мне!» Это руки Джироламо, это естество Джироламо должны были…

Нет!

С губ ли Гвидо сорвался крик, или это «Нет!» исторгло все его существо, потрясенное взрывом мучительной ревности?

Нет. Только не это. Жирные руки Джироламо, мокрые губы Джироламо, изъязвленная плоть Джироламо – и эта живая, вздыхающая, сияющая красота?

Нет. Она досталась Гвидо (какое имеет значение, по воле неба или земли!), она принадлежит ему, и он не отпустит ее. Не отдаст! Никому не отдаст! Никогда.

Осторожно, стараясь не задеть кровоточащей полосы, Гвидо обнял девушку. Она испуганно вздрогнула. Она ведь не знала, что Гвидо больше никогда не причинит ей боль. Не сможет! Уж лучше он будет мучить самого себя!

И, наверное, она почувствовала это, потому что напряженное тело ее расслабилось и доверчиво прильнуло к Гвидо, как бы сливаясь с ним всеми своими чудными изгибами. Ему нестерпимо захотелось снова увидеть ее лицо, и, как бы почувствовав это, она подняла голову и посмотрела на него почти неразличимыми в темноте, странно мерцающими глазами. Губы ее дрогнули… это был еще не шепот, а как бы его предвестие, но все существо Гвидо затрепетало в ожидании этих слов.

Вдруг глаза девушки расширились. Она смотрела на что-то за спиной Гвидо. И когда судорога прошла по ее телу, передавшись ему, он, еще не зная, что произошло, испытал прилив мгновенного, мучительного отчаяния, вдруг поняв: он потерял ее, потерял навеки!.. И это чувство ужаса было даже сильнее того потрясения, которое он испытал, услышав за спиной душераздирающий вопль:

– Смотрите! О, смотрите!

Гвидо обернулся.

Цецилия Феррари, и отец Балтазар из монастыря Сан-Стефано, и толпа полуодетых монахинь, воздевающих свои наперсные кресты, как бы сторонясь греха, и еще какие-то люди в сутанах… И все кричали, кричали… До Гвидо донесся язвительный голос отца Балтазара:

– Если не ошибаюсь, вы приехали сюда, чтобы уличить нас всех в распутстве, брат мой?

Он обращался к Гвидо? Нет, к Джироламо.

Джироламо тоже был здесь – смотрел на своего секретаря остановившимися, выпученными глазами. Какое-то время он стоял недвижимо, потом ринулся вперед, оттащил девушку от Гвидо, грубо хватая ее своими жирными, короткопалыми руками…

Гвидо не сопротивлялся. Стоял, будто пронзенный молнией, и не дрогнул даже тогда, когда человек в черном, с лицом, неразличимым под низко опущенным капюшоном, приблизился к нему и положил руку на его плечо со словами:

– Вы арестованы. Идите за мной.

Потом эти слова прозвучали еще раз – для нее.

Для нее…

Глава XV

Проделки этого Харона

Ponte dei Sospiri – Мост Вздохов – повис над узким каналом, упершись своими концами в стены зданий, стоящих на противоположных берегах. Это крытый мост, и мягкая, плавная линия его крыши, увенчанной завитками, повторяет изгиб узорной арки; в его окнах узорные решетки…

Мост Вздохов может показаться вполне приветливым, если не думать, что он соединяет Дворец дожей со зданием тюрьмы Карчиери, а потому совершенно справедливо пользуется своей печальной репутацией.

Узкая и зловещая лестница ведет на Мост Вздохов.

В нем пыльный, мрачный проход. По сторонам – окна, заделанные решетками, которые изнутри кажутся куда менее воздушными и изящными, чем снаружи, издалека. Преступника вели в камеру этой темной жилой. Останавливаясь здесь, у окна, на мгновение, он прощался с дневным светом, а часто и с самой жизнью. Лучшего места для последнего вздоха нельзя и отыскать! Направо вся бесконечная даль лагун, залитых солнечным светом, с черточкою Лидо на краю, с Сан Джорджио Маджоре ближе… Гондолы скользят по лазурным каналам, словно перламутром одетые облака несутся мимо. Изредка мелькнет птица… а там, впереди, по направлению черного и мрачного хода, уже тускло слезятся лампадки в руках суровых и молчаливых тюремщиков, уже слышится пронзительный визг дверных петель, щелканье железных замков и отдаленное, слабое позвякивание цепей…

Тюрьму Карчиери иногда называли Piombi – Свинцовая, потому что ее крыша была покрыта свинцовыми листами, и это делало пребывание там в жаркую пору совершенно невыносимым. Однако не меньше славились и ее подвалы.

Два человека неспешно продвигались в непроницаемой тьме подземного коридора, слабо рассеиваемой огнем фонаря.

Столь медленно шли они не потому, что плохо различали путь. Здесь оба могли идти хоть с закрытыми глазами, вдобавок за долгие годы они научились видеть в темноте. И не зрелище холодного камня, сочащегося стылыми слезами подземных вод, не болезненные стоны, слышимые то здесь, то там, не визг цепей, не душераздирающие вопли, вдруг проносящиеся под низкими сводами, замедляли их путь. Нет, они едва замечали, едва слышали все это. Если кто-то и думал, что в могиле лучше, чем в этих подвалах, то уж никак не эти два человека, которые служили тут тюремщиками и находили свою работу вполне привлекательной. А шли они медленно только потому, что спешить особо было некуда. Какая разница, сейчас или через час настигнет смерть того, за кем они идут?.. Тюремщикам этим частенько приходилось бывать и палачами, а потому они были властны в своем времени. Сейчас как раз выдался такой случай.

Впрочем, один из них не отказался бы пойти побыстрее. Он был младше сотоварища лет на десять и служил в Карчиери недавно, так что кровь его еще не успела оледенеть и невольно бежала по жилам живее при мысли о том, как молода и хороша собой узница, к которой они идут. Бедняжку ждет смерть, это правда… но они-то останутся в живых, а значит, будет только справедливо, если оставят себе немножко приятных воспоминаний по этой хорошенькой преступнице. Беспокоился Паоло (так звали молодого тюремщика) лишь оттого, что Лука, его сотоварищ, обычно считал себя вправе – по старшинству! – первым иметь дело с женщинами, которые нет-нет да и перепадали в награду усердным служителям правосудия. Обычно Паоло терпеливо ждал; однако сегодня особенное нетерпение разъедало ему чресла. Он робко надеялся, что ежели Лука не торопится, значит, не больно-то хочет позабавиться. Может быть, плоть его поостыла и для задора он пожелает поглядеть, как исполняет свое дело молодой и горячий Паоло? Ну что же, тот обеспечит ему зажигательное зрелище! Правда, жаль бедняжку, у которой воспоминание о слюнявых губах и вялом отростке Луки будет последним в жизни. Но… но ведь никто не помешает Паоло сменить напарника и еще раз утешить узницу перед тем, как они задушат ее и вынесут тело, чтобы сбросить в канал?

Словом, мечты в голове Паоло роились самые радостные, и он ощутил себя так, словно вдруг споткнулся – и упал на черный, осклизлый пол, когда в камере их встретила не обезумевшая, рыдающая, готовая на все ради продления жизни женщина, а неподвижное тело, столь же холодное, как та каменная скамья, на которой оно лежало.

– Вот те на… – растерянно промямлил Паоло, а Лука сокрушенно зашмыгал носом:

– Да, не повезло… Померла!

– Неужто померла? – испугался Паоло. – А может, в бесчувствии? Говорят, с благородными это бывает.

– Да какая она благородная! – пренебрежительно хмыкнул Лука. – Распутная монашка. Нашел тоже благородную!

– Распутная монашка? – изумился Паоло. – Да за что же ее сюда одну, когда тут весь монастырь должен по лавкам сидеть, и не один монастырь?!

– Дура потому что – вот и очутилась здесь, – пояснил Лука. – Умные-то не попадаются! А эта, верно, спятила: мало ей показалось обыкновенных мужиков – захотела священника! И не простого! Знаешь, на кого она покусилась? На секретаря папского посланника!

– Да что ты говоришь?! – ужаснулся Паоло. – Самого папы римского?!

– Ага, вот именно. Сам я точно не знаю, но Марио, тот, что прислуживает писцам, говорил, мол, посланник этот прибыл из Рима с проверкой благочестия в наших монастырях, да проверки никакой учинить не успел, потому что секретарь его в первую же ночь затащил к себе в келью эту девку и давай из нее бесов изгонять! Ходят слухи, будто она его всего высосала, ну и, чтоб снова взбодрить, стегала кнутом.

– Кнутом? – взвизгнул Паоло, и Лука принужден был сурово шикнуть на не в меру возбудившегося напарника:

– А ну, замолкни! Опасные разговоры!

– Я молчу, молчу! – истово зашептал Паоло. – Только скажи, что с тем секретарем сделают? Марио не рассказывал?

Марио был в своей среде важным лицом, и знакомство с ним весьма льстило самолюбию Луки.

– Мне рассказывал, – подчеркнул он, как если бы беседы с Марио были для него самым обычным делом. – Не повезло бедняге. Сам понимаешь, из-за него вся эта затея с проверкой провалилась. Ну какая теперь может быть проверка?! Посланник папы с позором отбыл в Рим, а еще раньше наши-то снарядили туда донесение: ну и распутников, мол, вы прислали в нашу святую обитель!.. Ну а секретаря тут оставили: ответ за все держать. Посланник же столь разъярился, что начал пить. Остановившись на постоялом дворе, он выпил сряду пять кружек вина с водой, и кружек столь больших, что каждая могла вместить три обыкновенные кружки. И что ты думаешь?! К вечеру того же дня помер! Кто говорит, что от злости, кто говорит – от какой-то необычной болезни, другие утверждают, что от воспаления горла. Как бы то ни было, наказание Господне поразило его внезапно и быстро. А вот секретарю худо пришлось. Он лишен всякой чести, достоинства, сана, бенефиций. Надели на него рубище, дали в руки деревянное распятие и отвели в вечную тюрьму.

– Где же? – начал озираться Паоло. – В какой камере?

– Да не у нас! – отмахнулся Лука. – Если бы у нас, его бы хоть кормили! Беднягу же заточили в верхней келье того самого монастыря, который он осквернил своим блудодейством. Двери в ту келью заложены наглухо, чтоб ни выйти из нее, ни войти никто не мог.

– Ни войти никто не мог? – в священном ужасе повторил Паоло. – Он, стало быть…

– Вот-вот, – сурово кивнул Лука. – Дана ему одна чаша воды и один ломоть хлеба, одна посудина масла и факел. А распоряжение от Совета инквизиторов такое: держать его там замурованным, чтоб жил столько, сколько достанет ему продовольствия и сил.

– Сколько достанет ему продовольствия и сил… – эхом отозвался Паоло, вообразив себе жуткое зрелище медленного умирания. Впрочем, поскольку вся его служба тюремщика состояла именно в созерцании такого медленного умирания, он довольно скоро ободрился и с новым сожалением воззрился на простертое на лавке тело: – Да, но с ней-то что делать?

– Как что делать? – пожал плечами Лука. – Померла так померла, нам же хлопот меньше. Бери ее за ноги, да пошли. Нет, лучше за плечи бери – ты помоложе, сил у тебя побольше.

– А ежели она только лишь в бесчувствии? – не унимался Паоло. – Ты не знаешь, когда баба в бесчувствии, с ней побаловаться-то можно или как?

– Вот именно – побаловаться разве что, – фыркнул Лука. – Ну что за прок с такой бабы? Деревяшка – она и есть деревяшка. Впрочем, ежели невтерпеж – давай, валяй. А я не буду – нет уж, спаси господи.

– Ну хорошо, – кивнул Паоло, хватая узницу за плечи. – Пошли, хватит тут стоять.

– Погоди, дай заверну. Что ж как попало дело делать? – Лука с ворчанием развернул подобие савана – кусок грубого белого полотна – и накинул на тело. – Гляди, голову замотай хорошенько!

«Вот еще, время терять, – подумал Паоло, все мысли которого теперь были в портовом кабачке, где собираются шлюхи. – Какая уж теперь разница?»

Конечно, хлопот своей небрежностью он себе наделал немало, потому что угол ткани все время норовил съехать с лица покойницы, а этого Лука никак не должен был заметить. Паоло так старательно удерживал предательский лоскут, что ничего вокруг не видел, устал как собака, и к тому времени, как они погрузили тело в лодку и добрались до укромного места на берегу лагуны, где издревле «хоронили» узников Карчиери, ему хотелось одного – поскорее отделаться от трупа. Однако надо было еще привязать камень к ногам.

Ночь давно уже наступила, и поднялся ветер. Вода плескалась о берег – беспредельная, незримая, и ее черная зыбь наполняла душу тревогой. Ветер рвался, плакал и кружился в небе, полном больших облаков; самый малый, последний след пожара, обагрявшего запад, исчез. Порою луна появлялась в разрывах туч; она плыла, пробираясь от одного просвета к другому, потухая почти тотчас после того, как вспыхнет, и обливая на минуту своей струей сумрачные волны, оставляя на них тусклые желтовато-серые и мрачно-зеленые пятна. В этих промельках света едва можно было успеть различить необъятный круг небесного купола; земля на горизонте чудилась лишь узкой полосой цвета угля; все остальное пространство поглотили трепещущее море, мутный туман и плотные тела облаков.

Запеленутое в белую ткань тело положили на ступеньки. Когда Паоло распрямился, в лицо ему ударил такой порыв ветра, что он едва удержался на ногах.

– Ну и ну! – пробормотал он. – Как бы не сдуло!

– Тебя, что ли? – хохотнул Лука. – Да, ты тощий! Ну так камень себе к ногам привяжи, чтоб и впрямь ветром не унесло.

Это была славная шутка, и напарники долгим хохотом отдали ей должное. Наконец Лука вспомнил о деле и склонился над корзиной (на этом месте, где такие дела издавна делались, стояла немалая корзина с камнями разной величины и веса), а Паоло приготовил веревку. Они обвязали и закрепили веревкою камень и уже поволокли его к мертвому телу, как вдруг Лука запнулся и опустил ношу.

– Нет, погоди-ка, – сказал он странным голосом. – Пока не могу.

– Ты чего? – возмущенно воззрился на него Паоло. – Что значит – не могу?

– Сказал же – пока! – огрызнулся Лука и, пошарив на поясе, извлек на божий свет – вернее, на божию ночную тьму – нечто небольшое и невзрачное, но булькающее столь приманчиво, что у Паоло зачастило сердце при этом расчудесном звуке. – Мне надо выпить.

Паоло тотчас ощутил самую острую необходимость сделать то же самое. Они всегда пили с Лукою – но после работы. Паоло и в голову не приходило, что можно и до, и во время. Как же замечательно, что Лука придумал это!

Старший тюремщик приложился к фляжке и не отнимал ее ото рта столь долго, что Паоло забеспокоился.

Когда фляжка попала ему в руки, он первым делом взболтал ее, и на душе полегчало: там еще оставалось более чем достаточно! Он всосал в себя жгучую жидкость и едва не задохнулся: этот напиток был покрепче всех, которые ему приходилось пить. Ох, забирает… забирает…

Ноги у него подогнулись, и он сел рядом с Лукой, который уже удобно устроился на ступеньках. Сесть-то они сели, а вот смогут ли встать? Что же это такое с ногами?

– Сейчас отойдет, – успокоил его Лука. – Это только первую минуту в ноги шибает, а потом таким теплом ляжет под сердце, так голову взвеселит, что… эх-ма! И все нипочем!

– Нипочем… что? – не понял Паоло.

Лука глянул на него исподлобья и смущенно махнул в сторону:

– Да вот это… вот это нипочем.

Паоло поглядел. Что за чепуха? Нет там никого и ничего, кроме белого, спеленутого покрывалом тела. Это оно, что ль, тревожит Луку? Да ну, быть того не может!

– Ты что, боишься? – спросил он, не подумав, и испугался, и даже голову прикрыл руками, спасаясь от справедливого гнева Луки, однако старший тюремщик не разгневался, не возмутился, а с тем же смущением кивнул:

– Да не то что боюсь… а как-то так… помощником Харона себя чувствую, понял?

– Какой еще Харон? Не знаю такого. Он откуда? Из какой тюрьмы?

Лука хихикнул и чуть не свалился со ступеньки.

– Эх, брат… Харон тот не тюремщик, а перевозчик. Перевозчик, понял?

– Баркайоло? Или паромщик на Лидо?

– Вот-вот, что-то вроде баркайоло, – подтвердил Лука, сделав еще один глоток, и Паоло отозвался не раньше, чем последовал его примеру:

– Все равно не знаю такого.

– Да его и не может никто живой знать, – таинственно шепнул напарник. – Он и сам с живыми не знается. А вот как помрешь, он тут как тут. Хватает тебя и везет через канал – Ахеронт называется – в Аид.

Последнее слово показалось Паоло чем-то знакомым, но ему довольно долго пришлось его обдумывать, пока из глубин памяти не выплыло другое созвучие – ад. И стало как-то не по себе. Что это завел тут Лука? Еще про спасение души начнет болтать… Конечно, пора было покончить с делом и убираться восвояси, однако ноги никак не хотели слушаться. Тем временем Лука повернул голову и поглядел на Паоло темными пьяными глазами.

– Ты не думай, я не спятил. Хотя и впрямь мне теперь то и дело мерещится ладья этого перевозчика. Ведь Харон – это язычник, прибери Господь его душу грешную! Мне про него рассказывал один узник – упокой, Боже, и его на небесах! Бывало, приду к нему в камеру, а он посмеивается: «Ну что, подручный Харона, не по мою ли душу явился? Когда решено меня через Стикс перевезти?»

– Ахеронт, – уточнил памятливый Паоло. – Ты говорил, что канал, ну, где плавает тот баркайоло, называется Ахеронт.

– Да черт ли их разберет, язычников! – с досадой отмахнулся Лука. – Этот-то, знакомец мой, и так и так этот канал называл. У них там еще какая-то Лета была. «Кану, говорил, в Лету – и все, и не помянет никто». Может, какой-нибудь боковой каналетто в этом ихнем Аиде, бес его знает. По его и вышло. Мне его в воду бросить не выпало. Как-то повели его на дознание Совета десяти, и уж очень разозлил он их там. Богохульствовать начал, или не знаю что, только со злости нажал кто-то на пружину, у него под ногами отвалилась секретная плита – и все. И больше я его не видел. – Лука сотворил крестное знамение и вздохнул с тоскливым подвывом. – Однако же как прилипло это ко мне: Харон да Харон. Спускаю их, покойников, в воду, а они как будто шепчут: «Не спеши, греби помедленнее, Харон, ведь путь через Ахеронт безвозвратен!» А вот если винишка выпью до того – ничего не слышу. Куда как легче работать!

– Слушай, – вдруг расчувствовался Паоло, – а давай его помянем, знакомца твоего. Он сказал: никто не помянет, а мы за него выпьем.

По-хорошему, следовало уже оказаться на полпути к пристани, к шумной траттории, но уж больно хотелось еще отведать забористого напитка из фляжки Луки! Тот охотно согласился. Помянули узника, а потом, когда Лука взболтал фляжку и в ней прощально булькнуло, допили и остатки: чтоб не высохли, спаси Христос.

И только тут Паоло наконец-то почувствовал, как тяжесть уходит от ног, а к сердцу и к голове поднимается желанное успокоение. Правда, вино выделывало с глазами дурные шутки. Так, ему вдруг почудилось, что ступеньки, на которых лежал длинный белый сверток, к которому они так и не успели привязать камень, вдруг зашевелились и принялись раскачивать неподвижное тело, а потом и подбрасывать его, перекидывая со ступеньки на ступеньку, да так, что оно все ниже скатывалось к воде.

– Эй, поосторожнее! – прикрикнул Паоло. – Еще уроните!

– Чего там? – обернулся Лука, но ступеньки, похоже, струхнули и послушались: притихли.

– Тот-то! – погрозил им Паоло и зажмурился, силясь преодолеть новый приступ головокружения. Да… от ног ушло, в голову пришло. Она сделалась такой тяжелой да горячей, что невыносимо тянуло прислонить ее к чему-то прохладному – хоть бы к тем же самым ступенькам. Он так и сделал, и блаженство, охватившее его, было таким всепоглощающим, что Паоло счастливо вздохнул… с присвистом… всхрапну-ул…

– Святые апостолы! – взревел рядом Лука, и голос его почудился Паоло грубой рукой с пальцами-крючьями, которая выдрала его из сна. – Да где же она?!

Паоло открыл глаза. Ступеньки так разошлись, что скинули мертвое тело в канал!

Хмель исчез, будто и не было его. Незадачливые палачи ринулись к воде и принялись вглядываться в непроницаемую глубину.

Темная вода рокотала неумолчным шепотом, и сперва Паоло только слышал ее, не различая ничего в этой огромной пустоте. На миг почудились вдруг очертания большой черной гондолы, невесомо скользящей по мрачным волнам, силуэт баркайоло, застывшие очертания пассажира – в чем-то белом… в белом покрывале?! Тьфу, черт, эти разговоры о язычниках – истинное бесовство! Паоло перекрестился разок-другой – и теперь видел только темноту и ночь.

Мало-помалу глаза привыкли и начали различать внутреннее движение моря: то вынырнувший гребень мелкой волны, то гладкую поверхность спокойных глубин, то наконец воронку водоворота, захватившего в себя какой-то далекий отблеск, искру, белую, вдруг вскипевшую волну… Но это было не то, все не то!

– На дно? – робко предположил Паоло.

– Ах, если бы! – чуть не взрыдал Лука. – Но тут знаешь какое течение? И тех, что с камнями, уволакивает, не то что… А ну как всплывет? Что скажет начальник тюрьмы? Сразу поймет, что мы не привязали груз! И пропали мы тогда, говорю тебе – пропали! А ну, тащи фонари поближе к воде, может, увидим?

«И что ты будешь делать, если увидишь? – едва не спросил Паоло. – Нырять, что ли, за ней, чтобы опять потом сбросить? Но я в воду не полезу, ой, нет!» Он перекрестился. Конечно, подводное течение здесь необычайно сильное и трупы все уволакивает в открытое море, потому и выбрали это место для «кладбища», а ну какой-нибудь упорный покойник задержался – и стоит теперь на дне по стойке «смирно», воздев объеденные рыбами руки, готовый сцапать всякого, кто неосторожно сунется вниз?!

– Вижу! Вижу! – заорал Лука, бросаясь по берегу. – Вон она! Всплыла! Смотри! Да смотри же! Видишь?

Паоло так старался увидеть, что едва сам в воду не свалился.

Два или три раза луна освобождалась от облаков, и ее длинный трепещущий столб казался погребальным светильником, зажженным среди ниспадающих драпировок и в черном убранстве некоего гигантского катафалка. И наконец старание Паоло было вознаграждено: среди черных, маслянистых провалов волн он различил некий белый купол, напоминающий округлое, студенистое тело большой медузы… но это была не медуза!

– Покрывало! Ее покрывало! – взвизгнул он. – Упала на отмель, и это ее покрывало всплыло!

Его вдруг разобрал такой азарт, что он едва не кинулся в канал на радостях, позабыв свои страхи. Лука едва успел поймать его за полу:

– Куда? Не надо. Мы ее камнями, камнями сейчас.

Он трусцой побежал к корзине, схватил два-три камня поменьше. Паоло смотрел не понимая. Лука нацелился и принялся довольно метко кидать каменюги в белый пузырь, клубившийся под водой.

Только теперь до Паоло дошло, что Лука решил засыпать тело камнями там, где он лежит. Ну что ж, хорошее дело! Он тоже набрал охапку, тоже принялся кидать, безудержно радуясь, когда его бросок попадал в цель, и безмерно огорчаясь, когда мазал.

Корзина опустела чуть не наполовину, однако дело оказалось слажено на совесть: белого пузыря было не видно. Теперь тело надежно похоронено, никакая сила не заставит его всплыть!

– Ну довольно! – тяжело отдуваясь, сказал наконец Лука. – Лучше и не сделаешь. Слава Господу, что увидели покрывало. Развязалось оно, что ли?

Паоло знал доподлинно: не может развязаться то, что и завязано не было. Конечно, его оплошка… но это ведь еще как поглядеть! Кабы оказался он столь же усерден в завязывании, как Лука, никогда б они не углядели тело в такой тьме! Его так и подмывало похвалиться перед Лукой, однако благоразумие взяло верх. Да старик изведет его за это незавязанное покрывало! Триста раз припомнит! Нет, уж лучше молчать. А пока он сам не додумался, в чем здесь дело, надо как-то похитрее направить его мысли в другом направлении.

– Да плюнь ты на это покрывало, – сказал он сердито. – Вот чего я не пойму: как же она в воду-то скатилась?! Ведь лежала далеко от края. Не ветром же сдуло, в самом-то деле?

– Да что же тут непонятного? – Лука смотрел на него как на последнего stupido[34]. – Ветер! Да при чем тут ветер?! Это все его, его проделки!

– Чьи? – свел брови Паоло, озираясь: а что, разве здесь был кто-то третий?

– Да этого Харона, чьи же еще! – теряя терпение от его непонятливости, выкрикнул Лука.

Харона? Ну да… это уж Лука хватил! Паоло в сомнении покачал головой, а потом вспомнил, как плясали ступеньки, перебрасывая с одной на другую тело узницы, и подумал, что Лука, пожалуй, прав: этот язычник-баркайоло просто-напросто устал ждать, пока они напьются, ну и украл у них из-под носа своего пассажира. Что ж, счастливого плавания по Ахеронту!

Глава XVI

Спасение

…И как тогда, давным-давно, пришлось все забыть, чтобы когда-нибудь вспомнить, так теперь необходимо было притвориться мертвой, чтобы остаться в живых. Впрочем, оцепенение, охватившее ум и тело Троянды, было и впрямь сродни оцепенению умирающего человека. Потрясение, испытанное ею, оказалось слишком сильным. Вытерпеть все это враз не могли ни мозг, ни тело, и она погрузилась в спасительное бесчувствие, все больше и больше подчинявшее себе ее существо, но дольше всех чувств билось, жило в ее душе и мыслях изумление.

Ну, Цецилия Феррари! Только такая наивная дурочка, как Троянда, могла вновь попасть под влияние Цецилии и даже проникнуться к ней доверием. Но она так исстрадалась, была так одинока, ей так нужно было сочувствие и понимание!..

А Цецилия все понимала: ведь и она была некогда брошена Аретино, кто же лучше ее мог посочувствовать мучениям Троянды? Но неужели все случившееся, лишь месть отвергнутой женщины своей сопернице – расчетливая, дьявольски-хитрая месть?.. Или Цецилия просто-напросто без раздумий пожертвовала своей «подругой» для спасения собственной жизни и того положения, которым она так дорожила?

Нет, «без раздумий» – тут не годится. Это о ком угодно можно сказать, только не о Цецилии. Уж она-то все обдумала, все рассчитала своим изощренным умом. Это кошмарное явление, конечно, было подготовлено заранее, зрители созваны… а ведь представление едва не провалилось! Наверняка Цецилия намеревалась привести зрителей в разгар любодейной сцены при луне. Что-то ее, наверное, задержало. Что? Да теперь уж не узнать. И какая разница? Все равно не в эту ночь, так в следующую Цецилия добилась бы своего. Ей просто повезло, что не пришлось ждать, что Троянда поддалась жалости к этому несчастному, который исступленно наказывал себя за ее грех (ведь Гвидо всего лишь поддался искушению, а ввела его в искушение именно она!), и бросилась его останавливать. Если бы Цецилия не ворвалась, они, конечно, снова предались бы любви, потому что бедный монах был донельзя возбужден, а Троянде было жаль его до слез, а может быть, себя, ту, прежнюю, сунувшую голову в петлю от страха перед грехом… сколько уж с той поры накопилось этих грехов – не счесть. Но вот, кажется, настал им предел.

Даже и постаравшись, она не смогла бы вспомнить ни одного слова, сказанного судьями. Единственное удалось ей понять: если суд и не был правым и милостивым, то был скорым, а исполнение приговора тоже должно было последовать незамедлительно. И хорошо. В могиле было лучше, чем в глухом мраке холодного каменного мешка, куда ее затолкали. Могила – это покой; а тут целые годы можно было умирать, сходить с ума, вновь приходить в себя, переживать агонию, падать с оледенелой скамьи на оледенелый пол, биться на нем и снова погружаться в глубокое, напоминающее смерть оцепенение…

В такие минуты к ней пришли тюремщики, и хотя Троянда слышала их спор о том, жива узница или нет, сама она не могла бы доподлинно ответить на этот вопрос. Чудилось, что о ком-то другом говорят, кого-то другого закутывают в грубую холстину, несут, больно вцепившись в плечи и щиколотки, швыряют на дно лодки, потом на мокрые ступеньки…

Свежий, пахнущий солью и дождем ветер вернул ей сознание. Это был запах жизни, и Троянда почувствовала, как слезы щиплют глаза. И все-таки ей достало хладнокровия понять, что это внезапное возвращение к жизни может обернуться для нее мгновенной смертью.

Невероятным усилием она подавила внутреннюю дрожь и заставила себя лежать неподвижно, покуда чей-то голос словно бы шепнул ей: «Пора!»

Она заставила свое запеленутое тело скатиться по ступенькам – о, как больно били они по ребрам! – и сумела задержать дыхание, когда студеная морская бездна приняла ее. Мгновенно освободила голову, руки, наклонилась, принялась распутывать узлы, стягивающие ноги. Лука, в отличие от своего напарника, потрудился на славу! Хорошо хоть, что почти сразу ощутила под ногами отмель и перестала погружаться. Узлы почти поддались ее неистовым пальцам, когда что-то вдруг тяжело ухнуло рядом с нею, взметнув ил и песок. Потом больно задело плечо. Покрывало, свободно реявшее где-то рядом, внезапно отяжелело и наползло на Троянду, вновь опутывая ее непроницаемой сетью. Опять удар в плечо. Палачи забрасывали ее камнями! В приливе отчаянного страха Троянда рванула последний узел и ринулась вверх в то самое мгновение, когда уже не оставалось сил сдерживать дыхание. Грудь разрывалась, голова, чудилось, вот-вот лопнет… Мелькнула последняя здравая мысль, что если она высунется из воды, ее увидят и прикончат, что надо еще потерпеть… Но это означало умереть от удушья, и Троянда вынырнула, с хрипом втянула в себя воздух, мимолетно изумившись, почему вокруг все какое-то белесое… успела еще сообразить, что ее скрывает надувшееся куполом покрывало, а потом чей-то огненный палец чиркнул по виску – и ее, почти лишившуюся сознания от боли, вновь потянула в себя глубина.

И все-таки Троянда еще боролась… отчаянно боролась с этой вязкой, плотной глубиной.

Ей помогало течение: оно вдруг схватило вялое тело и повлекло за собою так стремительно, что Троянда не смогла бы сопротивляться, даже если бы хотела.

Это оказалось очень умное течение! Оно словно бы почувствовало, что добыча его не может бесконечно оставаться на глубине, и вдруг начало вертеть и подбрасывать Троянду, и так вертело и подбрасывало до тех пор, пока не вытолкнуло ее голову на поверхность. Троянде удалось немного отдышаться, и когда течение снова решило с ней поиграть и повлекло в глубину, у нее достало силенок удержаться на воде, слабо шевеля руками и ногами. Если бы она могла чему-то удивляться, то удивилась бы, поняв, что плывет. Она умела плавать! Каким образом?.. И вдруг вспыхнуло воспоминание: женщина в белой рубахе, облепившей мокрое, пышное тело, держит на ладонях девочку и ласково приговаривает:

– Ручонками загребай, а ножонками молоти – вот и поплывешь, дитятко!

Голос ее журчит, и смех журчит, и журчит светлая вода, обтекая детские растопыренные пальчики, и звенит-заливается в высоте незримый жаворонок, и солнце печет мокрую голову, а мама все учит Дашеньку:

– Одной ручкой, а потом другой, попеременке, вот, вот. Да не вместе, не вместе – так только собачонки плавают! – И она все смеется, и журчит ее смех, и журчит вода…

Троянда тихо засмеялась, и волна захлестнула ей рот, тело вновь сделалось тяжелым, непослушным…

Она открыла глаза, как бы цепляясь взглядом за мутное небо в увалах серо-желтых, болезненных, озябших туч. Лик луны глядел сквозь расщелину тьмы – Троянда протянула к ней руки. Луна ведь была ее сообщницей так недавно… или давно? Когда это было – серебряная ночь, серебряное тело в ее объятиях? Когда? И было ли? Она не помнит… но вспомнит потом, если останется в живых.

Голова болела невыносимо, и горло жгло, и соленые брызги разъедали глаза, но Троянда всем телом вырвалась из объятий ревнивого течения, которое так и норовило унести ее в открытое море, чтобы там закружить в смертельной пляске.

Нет, нет, этого не будет! Ведь луна высветила зубчатую оконечность мыса, и сквозь соленую влагу моря прорвался запах земли. Ветер прилетел оттуда, коснулся лица Троянды ароматами роз, жасмина, розмарина. Пахли сады… Сады Мурано? Значит, земля совсем близко!

Она простерла руки к этому ветру, моля унести ее… но море тянуло, тянуло за собой! Троянда била его растопыренными ладонями, отталкивала локтями, расшвыривала коленями, пинала, выплевывала, море выливалось из ее глаз вместе со слезами…

Вдруг что-то с силой заскребло по животу, потом, сердито заворчало, набилось в пальцы… вытекло, исчезло – и снова приникло к Троянде.

Она лежала на прибрежной гальке, и волна, отчаявшись увлечь ее с собой, теперь прощально лизала измученное тело. Затем, простившись, она отхлынула, и Троянда осталась одна. Тело без чувств.

* * *

Тот, кому доводилось бывать в садах Мурано, согласится с поэтом, сказавшим, что это место достойно нимф и полубогов.

Таинственные уголки благоуханных чащ, где лавророзы перерастали магнолии, где кипарис едва мог вырваться из ароматных объятий померанцевых рощ, где яркий пурпур гранатовых цветов смешивался с белыми рододендронами, а пышные азалии сплетались в густые своды… Громкое пение птиц и веселый шум прозрачных вод, падавших с уступа на уступ, бивших фонтанами и журчавших в мраморных бассейнах… Величавые кедры, перевезенные сюда из Ливана, принялись как нельзя лучше; в самые знойные дни, когда солнце жгло утомленную землю, в тени этих великанов Востока царила поистине райская прохлада; белые платаны, обвитые повсюду зелеными сетями винограда, простирали к голубому небу свои ветви; цепкая поросль вздымалась все выше и выше, перебрасываясь на их соседей, сползая вниз и опять взбегая до самых вершин…

Внизу, на набережных, – адский шум самых дешевых кабачков. А в какой-нибудь сотне шагов – райская тишина, нарушаемая только трепетом ветвей да шуршанием моря, ласкающего песок.

– Ну и за каким чертом мы сюда пошли? – проворчал мужской голос. – Я оставил не меньше десяти дукатов в этой зловонной траттории, чтобы как следует напиться, а ты меня приволок сюда. Да от одного запаха этих роз я перестаю быть бутылкой кьянти, а превращаюсь в медовый сот!

Рядом засмеялся высокий юношеский голос.

– Впрочем, разве можно как подобает напиться этим их кьянти? – уныло продолжал первый. – Разбухаешь, как бурдюк, а толку – тьфу. Эх, то ли дело – нашего бы зелена вина! Как думаешь, на корабле еще осталось?

– А как же – два бочонка. И столько же старой медовухи, – отозвался юноша. – Но это не про тебя, голубчик Васятка. Не про тебя, рук не тяни, губ не раскатывай!

Тот, кого назвали Васяткою, хоть он и был на две головы выше и в два раза шире сотоварища, обиженно засопел и пробормотал:

– Одному я диву даюсь, Прошка. Отчего это братуха тебе такую волю дает? Он ведь старший, так? Старший, храбрый, как сто чертей… Отчего же ты всеми делами заправляешь? И деньгам счет ведешь, и все такое?

– А я умный! – просто, без тени самодовольства отозвался Прошка. – Знаешь, как говорят? «Ищи храброго в тюрьме, а умного в лавке». Братухе моему волю дай – он о-го-го чего натворит! На плахе голову сложит, не то что за решетку попадет. Должен же его кто-то на ум наставлять, покуда батюшка домой не воротится! Мне тятенька так и говорил: «Остерегай, Прокопий, брата и давай ему окорот».

– Про-ко-пий… – издевательски протянул Васятка. – Фу-ты ну-ты! Прокопий в землю вкопан! Не, мне боле нравится Прошка. Прошка, лезь в лукошко!

– А вот скажу братухе, каков ты со мной, – будешь знать! – уже совсем другим, мальчишеским, обиженным голосом огрызнулся юноша. – Да, Прокопий! И не смей меня больше Прошкою звать!

– А ну, тихо! – вдруг насторожился Васятка. – Слышишь?

– И не командуй! Ишь, раскомандовался тут! – продолжал нюнить Прокопий. – Сам знаю, когда тихо, когда громко.

– Да умолкни, замятня! – цыкнул Васятка. – Дай послушать! Зовет кто-то, плачет или мерещится?

– А хоть бы и не мерещилось – тебе что? – не унимался Прокопий. – Мы здесь люди пришлые, наше дело сторона.

– Баба плачет, никак? – пробормотал Васятка, безуспешно вглядываясь в благоуханную тьму. – Ей-богу, причитает! Или поет?

– Не наслушался еще здешних соловушек? – зевнул Прокопий. – Пошли-ка в лодку, я спать хочу. Да и Григорий беспокоиться станет, коли замешкаемся.

– Да она ведь по-русски говорит, нешто ты оглох? – на пределе возмущения воззвал Васятка. – Наша песня-то… русская!

Прокопий, готовый разразиться новой отповедью, осекся, замер, и в тишине, наступившей после того, как утихли его назидательные речения, вполне отчетливо послышался слабый женский голос, отрывисто, бессмысленно выпевавший:

Баю-баюшки-баю,

Уж я Дашеньку мо-ю!

Ходит Сон под окон,

Да Дрема возле дома!

Приятели переглянулись. Вот уж чего никак нельзя было ожидать! Русская колыбельная в самом сердце какой-то там богом забытой Венеции… Да мыслимо ли? Не морок ли морочит? Не леший ли тутошний балует, выводя задыхающимся, прерывистым голоском:

Как у Даши колыбель

Во высоком терему,

Во высоком терему

Да на тонком очепу.

Васятка и Прокопий враз сотворили крестное знамение, однако морок не унялся, бормотал:

Кольца-пробойца серебряные,

Положочек золотой камки…

– Вот что, Прошка – шепнул Васятка. – Ты погоди тут, а я погляжу, что там и как.

И он канул во тьму.

Прокопий на всякий случай еще раз перекрестился. Он топтался на месте, потом сунулся в одуряюще пахнущие розовые кусты, намереваясь догнать Васятку, как вдруг в зарослях что-то угрожающе затрещало, словно сквозь них ломился матерый медведище. Прокопий метнулся было прочь, да ноги засеклись, не послушались. Он стал столбом, готовясь к лютой погибели, и только и смог, что заслониться руками, когда из тьмы на него вдруг вылезло бесформенное чудище о двух головах, бормочущее жалобным голоском:

В изголовье – куны,

А в ногах – соболи:

Соболи убают,

Куны усыпят…

– О господи! – выдохнул Прокопий, при блеклом лунном свете разглядев, что это не двухголовое чудище, а просто человек, несущий на руках другого. – Ты, Васятка?

– Я, кто ж другой? – буркнул тот. – Погляди, кого я нашел!

Прокопий опасливо вытянул шею, заглянул в кольцо рук, которыми Васятка заботливо окружал свою ношу, – и язык присох у него к гортани при виде нагой женской груди, выступавшей сквозь лохмотья рубахи.

Волосы у женщины были мокрые, спутанные, липли к голове и плечам. Висок слабо сочился кровью. Глаза закрыты, утонули в темных полукружьях, губы обметало. Рубаха на ней из самого грубого полотна, ноги босые…

Прокопий нахмурился. Красивая девка – или баба, какая разница, – слов нет! Однако ж выглядит как последняя одяжка. Небось портовая. Навидался он сегодня таких, за десять сольди на час.

– Да кинь ты ее, – буркнул пренебрежительно. – Рвань кабацкая. А не то – от мужа сбежала. Пошли! Не ровен час, примчится какой-нибудь баркайоло с ножом и покажет тебе, как чужую жену под бочки хватать.

– Чужую жену, да? – сладеньким, издевательским голоском повторил Васятка. – А с каких это пор венецийские женки русские песни поют? Вроде как не было у них такого в заводе!

Прокопий качнул головой. Да… он и забыл!

– Кто ж она такая? – шепнул озадаченно, пытаясь вглядеться в точеные черты. Брови нахмурены, губы запеклись…

Сердце его вдруг дрогнуло. Рядом потрясенно вздохнул Васятка:

– Не тутошнее личико, да? Не черномазая – вон какая беленькая! Красота… ну, красота истинная!

– Красота, – вновь согласился Прокопий. – И что ты с этой красотой намерен делать?

– Как что? – воззрился на него Васятка, словно на преглупое дитя. – На корабь возьму, что ж еще? Не бросить же ее обратно в море.

– На ко-ра-абь?! – даже взвыл от возмущения Прокопий. – Твой он, что ли, корабь, чтоб ты туда всякие ошурки[35] сметал? Да Гриня лишь увидит ее – огуреет[36] от злости! Да он ее сам в море выкинет, вот те крест!

– Может, и выкинет, – тихо, с трудом сдерживая злобу, пророкотал Васятка. – Но это сделает он, понял? Он сам! Чей корабь, кто его нанял? Григорий, верно! Стало, Григорию и решать, куда девку пристроить. Он хозяин – не ты! Не ты, Прошка, – у лавки пятая ножка!

– А не боишься, что Гриня у тебя добычу-то отобьет? – обиженно съехидничал Прокопий. – Ты уж лучше еще одну такую раздобудь, чтоб вам не разодраться.

– Где ж я ее раздобуду? – изумился Васятка. – Ты в уме? Она там, на берегу, одна была.

– Вот, держи! – Прокопий кинул монетку. Она весело блеснула в лунном свете и исчезла в темной траве. – Эх, раззява! Да на эти деньги ты мог бы шлюх для всей команды нанять!

– А ну, заткнись, Прокопий! – яростно рыкнул Васятка. – Ум тебе, видать, для того даден, чтоб глупость из себя выдавливать. Да неужто не ясно тебе: русская она, русская! Попала в беду, помочь ей надобно. Кто ж поможет, кроме своих?

– Ну, найдется кто-нибудь… – туманно проговорил Прокопий.

– Кто-нибудь? – с расстановкой повторил Васятка. – Эх, дурак я был, когда не ответил Грине: мол, не пойду я с тобой в басурманские земли батюшку твоего из неволи выручать. Найдется кто-нибудь другой!

Прокопий даже ахнул. Его от стыда словно в кипяток окунули!

– Так ты думаешь… – прошептал потрясенно. – Ты думаешь, она беглая? Из турецкой неволи?!

– Да я себе язык откушу, коли не так! – убежденно проговорил Васятка, направляясь со своей ношей к мысу, где они оставили лодку. Прокопий, забывший все свои возражения, семенил следом. И оба они даже не подозревали, как Васятке повезло, что тот ангел, который следит за исполнением клятв, в это мгновение замешкался или отвернулся, не то быть бы жалостливому москвитянину без языка!

Глава XVII

Спящая красавица

Когда море смирилось с тем, что Троянда больше не его добыча, оно принялось забавлять ее и тешить. Оно прикинулось до того добрым, что Троянда почти уверилась, что она вновь стала Дашенькой, которая дремлет на мамушкиных руках, под матушкину колыбельную. Она слушала песенку и сама напевала ее, а море качалось, качалось…

Потом вдруг что-то с ним случилось. Ни с того ни с сего оно обернулось другими руками, не столь нежными, зато очень крепкими, и перестало петь: теперь оно беспрестанно спорило само с собой на два голоса, причем первый был толстым, успокоительным, словно дальний, безопасный рокот прибоя, а второй – тонким, порою срывавшимся на визг: так визжит волна, уходя с берега и сгребая за собой гальку, мелкие ракушки, песок… Троянде чудилось, что море вот-вот утащит ее снова в свои неизмеримые бездны, поэтому при звуке второго голоса она начинала метаться, стонать, а когда слышался успокаивающий рокот – притихала.

Потом голоса умолкли, а море вдруг стало деревянным. Это поразило Троянду настолько, что она заставила себя прорваться сквозь туман беспамятства и потрогала неподвижную волну рукой.

Да нет! Это не волна. Это пол, деревянный пол, какого Троянда не видела уже много лет, с самого детства. Здесь, в Венеции, полы все каменные да мраморные, ледяные, а этот… нет, не сказать, что он теплый, а все же сидеть на нем куда приятнее, чем на стылом камне, хотя дрожь так и бьет. Однако тепло откуда-то шло, Троянда ощущала его легкое веяние.

Она приподнялась, огляделась. Ничего толком и не увидела: помещение было погружено во тьму, рассеиваемую лишь слабым огонечком лампадки в углу, однако удалось сообразить, что источник тепла – чан, стоявший неподалеку.

Не думая, только ощущая всем телом потребность как можно скорее согреться, унять дрожь, то и дело пронзавшую судорогами мокрое, замерзшее тело, Троянда поползла к чану и прижалась к нему, как в детстве прижималась, придя с мороза, к натопленной печке.

О, как хорошо, как хорошо! Вот счастье! Если бы еще не чесались слипшиеся, соленые волосы, не саднила царапина на виске, разъеденная морской водой. В голове у Троянды все колыхалось и раскачивалось, однако невероятным усилием воли ей удалось сцепить непослушные мысли в довольно-таки связную цепочку: в такие чаны обычно наливают воду; этот чан теплый, потому что в нем горячая вода; нет лучше способа согреться, чем забраться в горячую воду, да и волосы отмокнут, и царапины успокоятся.

Однако додуматься – это было еще полдела. Куда труднее оказалось содрать с себя лохмотья рубахи и залезть в этот чан! С превеликим трудом Троянде удалось наконец забросить тело в горячую, блаженно-горячую влагу. Она сразу погрузилась с головой и подумала, что, если бы вода в лагуне была такой теплой, она не спешила бы выбираться на берег! Едва шевеля руками, Троянда разобрала слипшиеся пряди и принялась вяло водить руками по телу, смывая соль и боль, чувствуя, как тело оживает. Как по волшебству, перестал ныть висок, тяжесть не ушла из головы, но это была тяжесть не беспамятства, а сонливости, приятная тяжесть… и Троянда, поудобнее умостив голову на бортике, погрузилась в сон с таким же безоглядным наслаждением.

* * *

Не повезло – ну что ж, бывает, что не повезет! Дом Григорий, конечно, нашел – никакого труда не составило его найти, этот дворец с таким количеством окон, что сосчитать их смог бы только Прокопий, а у Григория для этого не хватило пальцев на руках и ногах. И самого синьора удалось увидеть Григорию: высокий, дородный мужчина появился на террасе в багряных златотканых одеяниях и водрузил свою важную персону в гондолу, изукрашенную столь пышно и ярко, словно ей предстояло везти по меньшей мере великого князя. Григорий оживился, развернул свою лодчонку: куда бы ни поплыл синьор, он непременно где-нибудь высадится на берег, и дело только за тем, чтобы не отстать от него и успеть перехватить. Хотя Григорий, конечно, понимал: дело его из таких, о каком не крикнешь запросто, во всеуслышание, оно требует тайного, обстоятельного разговора, да и потом, ежели удастся уговорить синьора, еще сколько времени минует, прежде чем деньги попадут по назначению… Но он решил не отягощать себе душу сомнениями и не волноваться загодя. Пока что наиважнее всего – предстать перед синьором и заставить выслушать себя. Да… как бы и впрямь не пришлось заставлять!..

Григорий приналег на весла, чтобы не отстать от сверкающей гондолы, как вдруг на террасу выскочили какие-то женщины, принялись вопить, махать руками. Из-за дальности расстояния Григорий не мог понять, в чем тут дело, только и долетело до него одно слово, которое повторялось чаще других: «Сбежала!.. Сбежала!..» – а больше ничего он не понял. Зато понял синьор. Его гондола вмиг воротилась, он выскочил на ступеньки и опрометью ринулся в дом, имея при этом вид весьма угрюмый.

Григорий принялся ждать. По его разумению выходило, что ежели кто сбежал, так его следует гнать и преследовать, и он не сомневался, что синьор сейчас ринется в погоню, однако день истек, вечер настал, за ним пришла и ночь, а синьор не только ни в какую погоню не бросился, но и вовсе не вышел более на свое беломраморное крыльцо. Вскоре огни в бессчетных окнах стали гаснуть, и Григорий с досадой понял, что ждать больше нечего: ему опять не повезло!

Он был так зол, что охотно прибил бы кого-нибудь. Все-таки нечеловеческое напряжение последних месяцев давало себя знать. Кулаки так и чесались! Боясь, что не выдержит и учинит разбой на корабле, а наутро нелегко будет своим в глаза глядеть, Григорий завернул было в кабачок, но там оказалась хорошая еда и до тошноты тихая публика. Ну ни одной рожи, к которой можно придраться, ни одного кулака, удар которого было бы приятно ощутить!.. Григорий ел, ел, пил, пил – и с неудовольствием ощущал, как злоба на весь мир постепенно уходит, сменяясь усталостью и тупым равнодушием. Теперь ему хотелось только согреться (продрог на этих чертовых сквозняках, которые так и шныряли по каналам!) и уснуть. И еще чего-то хотелось, какое-то неясное желание томило тело… однако, лишь ступив на палубу и убедившись, что лодка надежно привязана, Григорий сообразил, чего он хочет. Женщину!

Беда… Васятка небось со счету сбивается, представляя, сколько юбок сегодня задрал буйный Гриня. А ни одной, понял, Васятка? На, выкуси! Ни одной! Слежка и ожидание настолько его поглотили, что он про все забыл, а потом обильная еда лишила сил. И только теперь вдруг ощутил он сильнейший плотский голод, да такой, что хоть вновь отвязывай лодчонку, греби что есть мочи на берег и… начинай, Васятка, загибать пальцы, считая эти самые задранные юбки!..

Сначала Григорий едва не влетел к ней как был одетый. Потом куртка, рубашка и штаны слетели с него. И опять он приостановился. Вода, конечно, простыла, однако тело его было так раскалено вожделением, что на нем и кипяток зашипел бы! Однако чан оказался явно маловат. Он и сам в нем один едва помещался, девица тоже сидела, подобрав коленки к подбородку, а уж чего не мог терпеть Григорий, так это тесноты и спешки в такой вольной забаве, как любовь. С этой красотой несказанной он хотел бы очутиться посреди чиста поля, в зарослях васильков, под вольным небом… и странно: его не оставляло ощущение, будто родимое солнышко разжигает его кровь, пока он осторожно вынимал свою добычу из воды, осушал ее ряднинкой и нес на затейливый турецкий диванчик, купленный еще прежним владельцем судна и накрепко привинченный к полу на случай штормов. Это была красивая, но докучная причуда: в каютке царила теснота, новый хозяин не раз оббивал о диванчик бока и коленки, однако сейчас он с жаром поблагодарил своего предшественника. Григорию еще не приходилось заниматься любовью в подвесной, раскачивающейся койке, и он опасался оплошать, а красота, ему доставшаяся, заслуживала лучшего, чем валяться на полу. Впрочем, если прежде диванчик чудился ему непомерно громоздким, то теперь Григорий с опаскою подумал, что он весьма хрупок, так затрещали его деревянные кости, когда на них была брошена сонливая девица, а сверху рухнул Григорий.

Не в его правилах было брать баб тайком или насилкою! Девица же, гостья нежданная, спала, как царевна из сказки, словно сон был ей милее всего на свете, словно нетерпеливых мужских рук и вовсе не существовало! Но Григорий не мог ждать, покуда она проснется: то ли долгое телесное одиночество было повинно, то ли неописуемая красота, внезапно доставшаяся ему, – словом, не мог он медлить ни мгновения и получил свое.

Стало так тепло, так хорошо, так спокойно!.. Григорий даже вздремнул на минуточку, и уже какой-то легкий, многоцветный сон поплыл перед закрывшимися глазами, как вдруг то, на чем он так уютно устроился, слабо шевельнулось, и он пробудился, поняв, что его спящая красавица тоже наконец-то проснулась.

Он приподнялся на руках и заглянул ей в лицо, стараясь улыбаться так, будто не чувствовал ни малейшей неловкости за свою поспешность.

И позабыл и об этой мысли, и вообще обо всем на свете, завороженный изумленным взглядом огромных глаз диковинного, опалового, лунного оттенка. Он не мог оторваться от этих глаз – они притягивали, лишали рассудка, и когда незнакомка наконец моргнула, Григорий почти физически ощутил, что с него сняли какие-то путы. Она шевельнула губами, как бы желая что-то сказать, о чем-то спросить, но Григорий, внезапно испугавшись, что звук ее голоса окажется таким же колдовским, зачаровывающим, как взгляд, не нашел лучшего средства спасения – и прижался к ее губам.

Они были сухие, но такие мягкие и теплые, что у него сердце забилось от умиления: чудилось, цветочные лепестки касались его рта! Григорий всем сердцем отдался этому чуду – поцелую.

Его никто и никогда так не целовал. Он никого и никогда не целовал так! Григорий вновь налился силой, его мышцы окаменели, кровь бешено неслась по жилам, сердце стучало как молот, и он прильнул к незнакомке, да так, что меж их телами не нашлось бы места даже лунному лучу! Не хотелось отрываться от этого тепла, однако хотелось и видеть, видеть ее, поэтому он потихоньку приподнялся, но она заметалась, задышала часто – и вдруг так тесно оплела его своими ногами, что Григорий понял: она испугалась, что он покинет ее. Все вдруг поплыло перед глазами. Он провел по ним рукою – они были влажны. И Григорий понял, что ее испуг тронул его сердце так, как не трогало, чудилось, ничто во всем белом свете!

– Я с тобой, – шепнул он и задрожал, увидев улыбку на ее губах. Улыбку счастья…

Тело ее вздрагивало, волновалось, металось. И Григорий вздрагивал, волновался, метался. Все, что испытывала она, переливалось в его тело через прикосновения, даже через взгляды, чувства одного были как бы зеркальным отражением чувств и ощущений другого.

Слишком сильно было то, что свершалось между ними, слишком мощно, почти непереносимо! Они уснули враз, а может быть, милосердный Бог погрузил их в беспамятство, которое сродни смерти, но все же еще не смерть.

А она, смертушка, стояла нынче близко, совсем близко, ибо за счастье, которое испытали эти двое в объятиях друг друга, судьба обычно требует щедрой платы. Самое малое – жизнь.

Глава XVIII

Жена своего мужа

Троянда проснулась оттого, что тело ее затекло.

Открыла глаза, села – и невольно перекрестилась, увидев себя на золотистом, затканном цветами, куцем диванчике, в некоем тесном и низком помещении, сплошь деревянном, с занавеской в углу и с круглым окошком в стене, с диковинной, скудной мебелью. Но самой большой диковинкой был мужчина, лежащий рядом с Трояндою.

Если ей показался куцым диванчик, то каково же было ему? Длинные ноги свешивались на пол, руки тоже касались пола, голова сползла, так что на золотистой ткани лежало только стройное, худощавое тело, раз взглянув на которое Троянда уже не могла отвести глаз.

За всю свою жизнь она видела только одного обнаженного мужчину – Аретино. Другого – того несчастного в келье – она не больно-то разглядывала, да и большой охоты не было: слишком напряжена и испугана оказалась Троянда в ту ночь. Его наслаждение было ее целью – она своего и добилась, ничего, кроме облегчения, что дело сделано, не ощутив сама. Но теперь… теперь все ее тело сладко ныло от того, что свершал с нею ночью этот незнакомец, и Троянда невольно зажала ладонью сердце, так вдруг зачастившее от сладостных воспоминаний, что она испугалась, не разбудил бы этот стук спящего.

Но он не шевельнулся, и она могла без помех разглядывать его долгое тело, и юношески гладкую грудь, и спутанные светлые волосы, и его лицо – горбоносое, с нахмуренными бровями и приоткрытым сонным ртом, который… который Троянде вдруг так захотелось поцеловать снова.

Она ужаснулась, что этот человек незнаком ей, что она ничего не помнит; все тело ее болело, кости ломило, а сердце пело от счастья! Было нечто особенное, как благословение свыше в том, что она из страшной смерти выплыла в самое бурное, буйное, жизнетворящее проявление жизни. Вот только если бы удалось вспомнить, как она сюда попала?.. Конечно, проснувшись, незнакомец ей все объяснит, однако Троянда почему-то испытывала страх перед его пробуждением. А вдруг, проснувшись, он выгонит ее? Вдруг минувшая ночь – для него самое обычное дело и ему не составит труда найти другую женщину?

Печально вздохнув, она огляделась еще раз и вдруг увидела посреди каюты чан. О, да ведь она вчера уже купалась в нем, потом уснула в тепле… для того чтобы проснуться сплетенной с незнакомым мужским телом.

Троянда соскользнула с диванчика, невесомо пробежала по полу и неслышно, стараясь не булькнуть, погрузилась в остывшую воду. Она так старалась не вскрикнуть от холодного прикосновения, что перестала дышать, а потому, спешно обмывшись, выбралась из чана и принялась вытираться куском ткани, брошенным тут же. Троянда возилась долго – и слава богу, потому что, когда вдруг открылась дверь, ее голое тело было хоть кое-как, но прикрыто обрывком ткани.

* * *

Остолбенели все, но Троянда очнулась быстрее, чем вновь пришедшие успели разглядеть, сколь же маленьким лоскутком она прикрыта. Взвизгнув, девушка одним прыжком очутилась за занавеской и дикими глазами огляделась, ища, во что одеться. Там стоял сундук; она рванула крышку, не заботясь, можно или нельзя, думая лишь о том, чтобы не оставаться голой в обществе троих мужчин. Ее отвратительная тюремная рубаха так и валялась где-то на полу, сырая, испачканная песком, и сейчас Троянда пожалела о ней: сошло бы любое рубище, она на всякую одежду согласилась бы! Однако у нее достало сил изумиться, когда на самом верху вещей, сложенных в сундуке, засверкал, зашелестел мягкий шелк, мелькнуло белое кружево.

Женский наряд, да какой… Впрочем, восторгаться времени не было. Троянда в считаные мгновения натянула белую тонкую рубашку, застегнула черный бархатный корсаж, повязала поверх голубой с алыми розами юбки кружевной широкий пояс и принялась большим гребнем (отыскался тут же, будто нарочно ее ждал!) раздирать спутанные волосы, мрачно прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за занавески.

Молчание, надо сказать, царило довольно долго, как если бы пришедшие не только остолбенели, но и онемели. Потом оказалось, что это не так: вздрагивающий юношеский голос пробормотал:

– Наваждение бесовское! – И Троянда сделала для себя два открытия: во-первых, незнакомец говорил по-русски, а во-вторых, этот же самый голос она уже слышала вчера, только принимала его за голос моря. Теперь же она отчетливо вспомнила, что этот человек все время нудил и был чем-то недоволен. Троянда отыскала в памяти даже имя – Прокопий. Точно, его называл Прокопием обладатель густого, уютного баса. Его звали, кажется, Васяткою, хотя имя сие больше пристало бы дитяти. А вот и Васятка подал голос – значит, и он здесь.

– Эта самая, что ль? – нерешительно пробасил второй пришедший, а потом захохотал, словно молотом начал бить по наковальне: – Я ж тебе говорил, что Гриня своего не упустит!

– Помолчи! – огрызнулся Прокопий и высоким, встревоженным полудетским голосом позвал: – Гриня! Гри-инь! Да проснись же! Ты живой аль нет?

– Умолкни, Васятка, – раздался третий голос – невнятный, сонный, при звуке которого у Троянды сердце забилось с перебоями. – От твоего басищи голову ломит.

– Да ты похмелись, Гриня, – посоветовал Васятка, существенно утишив свои громовые раскаты. – Все и пройдет. Как говорится, от чего заболел, тем и лечись.

– Да я и не пил вчера, с чего ты взял? – буркнул тот, кого называли Гриней, а потом Троянда услышала шлепанье босых ног по полу, громкий всплеск воды и жизнерадостное проклятье, из чего заключила, что ее неведомый любовник плюхнулся в чан и обнаружил, что вода в нем почти ледяная.

Впрочем, отчего же он столь неведомый? Теперь Троянда кое-что о нем знала. Например, что его зовут Гриня, Григорий, и что он не был пьян, когда занимался с ней любовью…

Она так глубоко задумалась, хорошо это или плохо, что вздрогнула, когда после нового всплеска – очевидно, Григорий выбрался из чана, – раздалось восклицание:

– Да где ж она?

– Кто? – спросил после паузы Васятка с таким тонким ехидством в своем толстом голосе, что Троянда невольно усмехнулась.

– Да она… русалка! – пробормотал Григорий. До Троянды долетел шорох одежды, потом шаги – и занавеска, за которой она скрывалась, отлетела в сторону.

Напротив нее стояли трое мужчин, однако двоих – худого, малорослого юношу и широкоплечего здоровяка – она едва заметила, во все глаза уставившись на третьего: со спутанными светлыми волосами, хмурыми бровями и горбатым носом. Рослый, статный красавец, он был уже одет, держался грозно и сурово. Одни только глаза у него были разбойничьи – они-то и выдавали его, эти голубые глаза!

При виде Троянды он широко восторженно улыбнулся и воскликнул:

– Да ты наяву еще краше, чем во сне! А почему ты одета? На тебе же вчера ничегошеньки не было! И где ты взяла это платье?

– В сундуке, – робким кивком указала Троянда, страшно смущаясь недовольства в его взгляде: все-таки она надела чужие вещи без спроса. А может быть, дело в том, что он предпочел бы видеть ее раздетой?.. Она не успела прочесть в его глазах ответ на свой безмолвный вопрос: вперед сунулся юноша, и стоило Троянде услышать его, как она поняла: это и есть Прокопий, и физиономия у него столь же противная, как и голос. Надо думать, и натура такова же!

– В сундуке-е? – не то протянул, не то провыл Прокопий с непередаваемо озабоченным выражением. – Откуда ж в твоем сундуке бабья справа?

– Да так, купил! – дернул плечом Григорий, пятерней расчесывая свои буйные кудри, и у Троянды вновь замерло сердце, когда она увидела, как светлые пряди обвиваются меж его длинных пальцев.

– Ку-упи-ил? – вновь взвыл Прокопий. – На что тебе? Аль на маскарад собрался рядиться?

Что-то бухнуло в углу. Троянда поглядела на рыжеволосого курносого великана с яркими детскими глазами и не сразу поняла, что он так смеется. Ага, это и есть Васятка. Ну что ж, по голосу и стать, по стати и голос.

– Какой маскарад? – удивился Григорий. – Купил… для нашей Дуняшки.

– Да ты спятил? – ахнул Прокопий. – Чтоб моя сестра… этот бесовский наряд… ты в уме?

– А что такого? – пожал плечами Григорий. – Ну, купил, хотел для забавы подарить.

– Теперь уж не подаришь! – с явным сожалением проговорил Васятка, и Григорий круто выгнул бровь:

– Это еще почему?

Васятка кивком указал на Троянду, которая стояла ни жива ни мертва:

– Да уж больно твоей русалке это пристало. Видал ли ты бабу, чтоб отдала столь приглядный наряд, к тому же – венецианскую бабу?

– Я не венецианка, – наконец подала голос Троянда, и глаза Григория, неотрывно глядевшие на нее, словно бы вздрогнули:

– Русская?

Она кивнула.

– Как же ты сюда?.. Откуда? – спросил он так взволнованно, с такой теплотой, что у нее невольные слезы навернулись на глаза. – Татаре, турки увели? Продали?

Она кивнула. Почему-то язык не поворачивался рассказывать все сначала. Это же сколько надо сказать! И про Марко, который убил ее мать, и про монастырь, и про Аретино, и… лепестки на траве, и Цецилию, и лунную ночь, и камни, брошенные в ее белое покрывало, и говорящее море… Нет, зачем? Они и не поверят, да и много такого, о чем просто стыдно сказать. Не нужно им знать всего. А что сказать? И тут она вспомнила о Гликерии.

– Продали, да, – кивнула сдержанно, – потом выкупили меня мальтийские рыцари, привезли в Венецию. Здесь я и осталась.

– И чем промышляешь? – подал голос Прокопий. – Мы тебя на берегу нашли. Рыбачка али как?

– Просто… живу, – растерялась Троянда под пристальным, колючим взглядом этих недобрых глаз, лихорадочно вспоминая все, что когда-то рассказывала ей Гликерия: а вдруг начнут выспрашивать, откуда она родом, и все такое.

– С кем? – спросил Прокопий, усмехаясь, и Троянда поняла, что он изо всех сил старается выставить ее в самом неприглядном свете. Что это его так разбирает? Надо осадить этого зарвавшегося юнца! И, думая лишь о том, как поставить на место Прокопия, она выпалила:

– С мужем! – а уж потом, увидев, как вздрогнул Григорий, сообразила, что же наделала…

– С му-жем? – переспросил он с расстановкою. – Вот как? – И отошел, присел на золоченый диванчик, принялся натягивать чулки и ботфорты. Кудри упали ему на лоб, закрыли глаза…

Он больше ничего не говорил, зато Прокопий не унимался, и вопросы его так и вились над Трояндой, будто надоедливые осы, жаля ее своим ехидством и принуждая отмахиваться нелепыми, необдуманными ответами:

– А что ж ты по морю в одной рубахе плавала? Али муж тебя побил да утопить решил? И за что? С полюбовником застиг?

– Он меня не топил! – огрызнулась Троянда. – Его… его вовсе и нет сейчас. Он… он в тюрьме!

– Ишь? – удивился доселе помалкивающий Васятка. – Знать, лихой человек! Тоже нашенский ай тутошний?

– Тутошний, – с удовольствием повторила Троянда незнакомое слово. – Конечно, тутошний.

– А пошто в тюрьме? – сочувственно спросил Васятка. – Ограбил ай прирезал кого?

– Нет, он… он… – замялась Троянда, – он просто… поссорился с одним знатным человеком, с дожем… да, с дожем, и тот… велел его заточить.

– Ну, храбёр бобёр! – восхитился Васятка. – Ишь, супротив боярина пойти не заробел! А сам твой-то – он кто? Рыбак? Моряк?

Троянда лихорадочно соображала. Что им сказать? Рыбак? Но она не похожа на рыбачку, руки ее не загрубели от плетения сетей, не изранены острыми плавниками и рыбьей чешуей. Купец? Мрачный лик Марко Орландини возник перед ней, и она мысленно с отвращением от него отмахнулась. Нет, не купец. А кто? Чем еще вообще занимаются люди? В монастыре она мало что узнала, у Аретино бывали все больше художники… О! Как кстати вспомнилось! На свете ведь бывают художники!

– Художник! – выпалила она. – Он художник!

– А, понимаю, – кивнул Прокопий, чьи узкие темные глаза, чудилось, цеплялись за лицо Троянды, не упуская ни одного выражения. – Стало быть, писал он дожеву парсуну[37], да таково намалевал, что боярин в ужасти его в узилище поверг!

Понадобилось некоторое время, прежде чем Троянде удалось проникнуть в смысл непривычных слов, а когда ей это удалось, она очень натурально обиделась за своего несуществующего мужа:

– Вовсе нет! Синьору очень понравился мой портрет, но… но…

«Но – что?» – с ужасом спросила она себя и тут получила неожиданную подмогу.

– Но и ты ему понравилась, так ведь? – тихо спросил Григорий, и Троянда охотно кивнула, не заботясь, что забирается в новые дебри вранья, и радуясь хотя бы тому, что он вновь смотрит на нее.

– Да, – пробормотал Григорий. – В это я верю.

Троянда затрепетала. Верит, что она понравилась дожу? Почему? Не потому ли, что и ему самому она понравилась?..

– А потом-то что? – перебил сочувственно Васятка. – С тобой-то что потом было? Это от боярина ты в исподнем убегала?

Троянда благодарно улыбнулась ему. Добрый человек Васятка, как все складно у него получилось! Впрочем, радовалась она недолго: в разговор вновь встрял Прокопий:

– Вона как! Ну, бабы здесь! Мужик в тюрьме, а она к другому в постель влезла!

– Я никуда не влезла! – закричала Троянда. – Вы меня сами сюда принесли!

– Да мы тебе жизнь спасли, понятно? – с холодным презрением сообщил Прокопий, но почему-то ни малейшей благодарности Троянда не смогла ощутить.

– А я вас об этом не просила! – буркнула она. – И сюда тащить не просила, и его тоже не просила… – Она осеклась, поняв, что ярость, которую в ней почему-то каждым словом, каждым движением – всем видом своим! – вызывал Прокопий, завела ее слишком далеко.

– Не просила, верно, – согласился Григорий. Говорил он негромко, но в голосе его явственно слышалась обида, и Троянда с раскаянием воззрилась на него, да он отвел глаза. – Виноват. Каюсь. Думал… ну, ладно. Бес попутал. Проси чего хошь в отместку.

В отместку?! Троянда растерянно хлопнула ресницами, не очень понимая, о чем это он.

– Для начала платье ей оставь, – добродушно пророкотал Васятка. – Уж больно оно ей к лицу!

– К лицу, что и говорить! – согласился Григорий, сосредоточенно озирая свой стоптанный каблук, словно отыскивая и у него лицо. – Так и быть, бери. Еще чего? Денег?

– Де-енег? – взвился Прокопий. – За что? За что ей наших денег?!

Григорий только глянул – юнец осекся и отшагнул за широкую Васяткину спину.

– Сколько хочешь, ну? – хмуро проговорил Григорий, открывая дверцу в стене и вынимая оттуда деревянный ларчик. – Говори, пока я добрый.

Троянда сделала вид, будто поправляет волосы, а сама неприметно смахнула слезы, предательски набежавшие на глаза. За что, ну за что он с ней так?! Что она ему сделала? Хочет заплатить ей, будто портовой шлюхе. А как она вела себя нынче ночью? В точности как шлюха! Или… или словно была влюблена, смертельно влюблена в того, с кем делила ложе. Но ведь это же не так? Так ведь не может быть?..

Но денег она от него не возьмет. Просто уйдет… к своему выдуманному мужу, прозябающему в какой-то выдуманной тюрьме.

Она уже шагнула к двери – и замерла. Почудилось, ледяная рука взялась за сердце, а в ушах зазвучал чей-то хриплый, гнусавый голос: «Не повезло бедняге… Его оставили одного… чашка воды… проживет, сколько хватит ему продовольствия и сил».

Боже мой… Она ведь забыла, совсем забыла! Она спаслась, она осталась жива, она предается любви, обидам, гневу, она хочет есть, она испытывает чувства живого человека, в то время как там, в келье искушений монастыря Мизерикордия, умирает медленно и мучительно человек, которого она, Троянда, обрекла на эту страшную смерть! И она забыла, совсем забыла о нем…

Будто его и не было никогда. Будто не перед ним она явилась лунной ночью, не перед ним легла бесстыдно, равнодушно, желая не его тепла, не его жара, а лишь выполняя гнусное задание Цецилии. Ее-то кара, ее-то смерть были бы заслуженными, а он? Он-то за что?..

Троянда молитвенно стиснула руки. Наверное, Господь еще не совсем от нее отступился, если заставил ее упомянуть о муже! И эта ложь, которая чудилась ей опасной трясиной, на самом деле ложь во спасение – тонкий, хрупкий мостик, который она проложила, чтобы добраться по нему до обреченного, спасти его – и спасти свою грешную душу.

Она взглянула на Григория. Сердце падало, падало от мгновенных воспоминаний… но нет. Это было – и ушло. Не для нее! И не о том надо думать. Скрепилась, вздохнула глубоко и сказала, сама удивившись тому, как твердо прозвучал ее голос:

– Спасите моего мужа.

* * *

Воцарилось молчание. Потом Прокопий махнул на Троянду рукой: чего, мол, городишь?! Васятка проворчал:

– Эка… хватила!

Григорий ничего не сказал, только глянул вприщур, и этот острый взгляд словно бы лезвием полоснул Троянду. И сказал:

– Согласен.

Прокопий с Васяткой в один голос ахнули. Троянда качнулась – только сейчас до нее дошло, чего потребовала и на что готов Григорий. Неужто еще и других намерена она втянуть в ту бездну, куда уже рухнул Гвидо, и откуда она едва-едва сама выбралась?

– Ты в уме? – наконец обрел голос Прокопий. – Смерти ищешь? Хоть спросил бы раньше, чего брать намерен приступом. Ту, как ее, со свинцовой крышей? Или подвалы Дворца дожей? Сам-один пойдешь или еще и команду положить намерен?

Григорий вопросительно смотрел на Троянду, и она зачастила – не думая, не подбирая слов и решений: они как бы сами приходили на язык:

– Его содержат в Мизерикордии. Это монастырская тюрьма. Туда есть ход из сада… я знаю… я узнала.

– Как же? На базаре, что ль, услыхала? – ехидно усмехнулся Прокопий.

– Подкупила монастырского сторожа, – огрызнулась Троянда и зло глянула на Григория: он чего молчит? Согласился, а теперь молчит, лучше бы уж не соглашался, ей-богу!

– Думаешь, это и вправду возможно? – молвил тот, словно прочитав ее мысли. – Или поляжем там все как есть?

Троянда задумалась. Отдала ли Цецилия приказ перекрыть тайный ход? Возможно, и тогда вся затея напрасна: пока они будут разбирать завал, такой шум поднимется, что стража сбежится. Наверняка теперь в монастыре, хотя бы для приличия, выставлена стража! Но очень может быть, что ход свободен. Ведь потайную дверь невозможно открыть из кельи! Только снаружи, в стене хода, есть педаль, которая приводит в движение механизм двери. Гвидо может ощупать и простучать каждый дюйм своей камеры, однако ни за что не откроет себе путь к свободе. Зачем Цецилии создавать себе лишние хлопоты, замуровывать ход, который, конечно, ей еще пригодится после смерти узника? Ведь секретную педаль не найдет ни один человек, кроме Цецилии, никто не знает этой тайны. Знала Троянда – случайно, от Гликерии. Но ведь Цецилия убеждена, что Троянда умерла, убита! Наверняка ход свободен. Ничто не помешает им спасти Гвидо!

Нет, почему – им? Зачем ей вообще еще кто-то? Она вполне может сама проникнуть в монастырь под покровом ночи – и уйти оттуда вместе с узником, однако… вдруг ночью сад стерегут? Вдруг стража что-то заметит? Опять же – вдруг Гвидо так ослабел, что его придется нести? Наверняка придется – он же перенес пытки. Один-два надежных человека ей не помешали бы, конечно. Но больше просить этих людей она не станет. Ничего, наймет на пристани пару-тройку лаццарони[38]. Троянда на миг задумалась: а на какие деньги будут наняты эти самые лаццарони? Или с ними придется расплатиться иначе?.. Ладно, об этом она подумает, когда дойдет до дела. А сейчас – прочь отсюда. Хватит с нее растерянных взглядов Васятки, ехидных – Прокопия и непонятных, загадочных – Григория. В конце концов… в конце концов, эта ночь…

Мысли были обволакивающе опасны, и Троянда, отмахнувшись и бросив:

– Ладно. Забудьте, что я говорила. Обойдусь сама. Прощайте! – ринулась к двери, не позволив себе даже взглянуть на Григория, не давая слабости завладеть собою, как вдруг раздался возглас:

– Погоди-ка! – И она замерла, вконец изумленная: ее окликнул Прокопий!

Она оглянулась, не веря ушам, но и правда: Прокопий торопился к ней, бормоча:

– Погоди! Экая ты прыткая! Такие дела с наскоку не решают. Надо подумать, потолковать…

– Об чем же тут толковать? – удивилась Троянда. – Все просто: да или нет. Нет так нет!

– Погоди! – сердито сверкнул глазами Прокопий. – Нет-то оно, конечно, нет… скажи только: ежели твой муженек художник, так, может, знает он здешнего синьора по имени Пьетро Аретино?

Троянда вытаращила глаза.

Григорий присвистнул:

– Ну, хитер же ты, братка!

– Ищи умного в лавке! – поддакнул Васятка.

Лицо Прокопия от этих слов на миг расцвело безудержной мальчишеской улыбкой, но тут же приняло свое обычное хитровато-недоверчивое выражение:

– Так знает или нет?

– А если знает, то что? – в тон ему спросила Троянда, немного придя в себя от неожиданности.

– Ничего. Просто спрашиваю. За спрос, как известно, денег не берут! – усмехнулся Прокопий.

– Знать-то знает… – туманно ответила Троянда. – Но может, и нет…

– Как это? – не понял Васятка, а Григорий отвернулся, скрывая смешок.

– Ты, молодка, голову нам не морочь! – рассудительно проговорил Прокопий с видом почтенного старца, разговаривающего с девчонкой. – Суть вот в чем. У нас до этого синьора Аретино дело первейшей важности, однако никак не можем мы найти к нему подхода. Вдобавок дело секретное. И вот ежели, к примеру, твой муж взялся бы за нас похлопотать перед тем Аретино, мы б его спасать пошли с охотою. Ну а ежели нет… чего тогда попусту головой рисковать?

– Он знает Аретино! – севшим от волнения голосом быстро сказала Троянда. – Обещаю, что сведу вас, если вы спасете Гвидо.

– Гвидо? – озадачился Васятка. – А это кто ж таков?

– Кто-кто! Дед Пихто! – рявкнул Григорий, вдруг впав в такую ярость, что даже руки у него затряслись. – Мужа ее так зовут, неужто не понятно тебе, дубина стоеросовая?!

И вышел из комнаты, шарахнув дверью об косяк.

Глава XIX

Промысел небесный

Издавна на колокольне Сан-Марко несла вахту стража, наблюдавшая за появлением близ берега вражеских судов или возникновением пожаров в городе. Еще колокольня служила маяком для кораблей, возвратившихся из дальнего плавания. Она значилась во всех лоциях как самый приметный ориентир для судов, приближающихся к Венеции. Днем в лучах солнца ярко сверкал золоченый ангел, а ночью наверху башни зажигали сигнальный огонь. Горел он и сейчас. И колокол звонил – тихо и печально.

– Кого-то казнили в «Prignioni», – шепнула Троянда, ни к кому не обращаясь, но Григорий услышал и покосился на нее:

– Откуда ты знаешь?

– Слышишь? Это звонит Малефичио – самый маленький колокол Сан-Марко. Maleficio означает «преступление»: его звон оповещает народ о свершившейся казни.

– Царство небесное! – перекрестились Григорий с Васяткою, и Троянда, эхом отозвавшись:

– Царство небесное! – тоже осенила себя крестным знамением. Спутники поглядели на нее косо, и только тут Троянда сообразила, что крестилась не справа налево, по-православному, а слева направо, как привыкла в монастыре. Никто ей ничего не сказал, но, спеша загладить свою оплошность, она затараторила:

– У Сан-Марко несколько колоколов, и всякий имеет свое название, всякий в свое время звонит. Самый большой из них – Марангона, то есть столяр – будит Венецию по утрам, призывает людей на работу и возвещает о предстоящем заседании Большого совета. Сразу вслед звонит Троттьера. Он означает «в спешке», и назван он так потому, что при его звуке члены Большого совета должны уже спешить во Дворец дожей. Нона отмечает полдень, Мецца терца сообщает о заседании Сената, ну и Малефичио… это я уже говорила.

Ей никто не ответил: Григорий и Васятка ловко подняли лодку на гребень волны, правя к берегу.

Они приближались к городу, и на горизонте, мрачная, темная, едва различимая в бледном свете луны, выступала Венеция со своими зданиями и тусклыми огнями, подобная похоронной процессии с ее гробами и факелами, застывшей на безграничном пространстве.

Венеция спала; лишь изредка фонари отражали в воде свой трепещущий сноп; ни одной фигуры не было видно, не слышалось никакого шума, только иногда покрикивал полусонный баркайоло, медленно влача по волнам одинокую гондолу. То и дело лодка пронизывала темное пространство под мостом, потом медленно скользила вдоль основания какого-нибудь дворца, невидимого в непроницаемой тени. Изредка тьма рассеивалась: был виден одинокий фонарь, уныло дрожащий в ночи и бросающий свое белое мерцание на черную лоснящуюся поверхность воды. Когда canaletto особенно сужался, слышно было, как волны плещут о разбитую лестницу, об изъеденный фундамент. Случайный лунный луч высвечивал окна с железной решеткой или покрытую плесенью стену, а вокруг путаницу переплетающихся каналов – извилистых вод, уходящих вглубь между неведомых очертаний.

Иной раз Троянде казалось, что они сбились с пути и давно заблудились в лабиринтах canalettо. Но немеркнущий свет Сан-Марко по-прежнему оставался точно справа – значит, они держат курс более или менее правильно. Гребцы терпеливо и послушно следовали ее указаниям, не задавая вопросов, не ворча, что путь столь долог. Окажись здесь Прокопий, он бы, конечно, всю душу вынул у Троянды своим нытьем, однако Прокопий остался на корабле. Дело было не в том, что он струсил или старший брат так уж за него боялся. Троянде показалось, будто Григорий бережет Прокопия, потому что тот знает нечто, чего не знает больше никто. Какая-то тайна, открыть которую мог только Прокопий… и эта тайна была неведомым образом связана с Аретино. Любопытство, впрочем, не тревожило Троянду: рано или поздно она узнает эту тайну, ведь именно ей предстоит свести русских с Аретино.

Ох, но что будет, когда они узнают, что Гвидо – не муж ей? Этого нельзя допустить! Почему-то ей становилось тошно при мысли, что Григорий поймет: он спасал всего лишь случайного любовника своей случайной любовницы. Не его дело, конечно… но жизнью-то он рискует своей, а не чужой!

Запах затхлой воды, окружавшей их, стал сильнее, и Троянда взволнованно выпрямилась: здесь был тупик, дальше предстояло идти пешком. Все-таки они не сбились с пути! Вот если бы и дальше удача сопутствовала им… Но об этом можно было только молиться. И она молилась – горячо молилась в душе все время, пока они торопливо поднимались по крутой лестнице к стене Нижнего монастыря. Здесь Троянде пришлось порядком пошарить в зарослях дикого винограда, обвившего стену, прежде чем руки ее наткнулись на железо. Щеколда заржавела, и Васятка долго раскачивал ее и расшатывал, шумно переводя дыхание, пока та наконец не поднялась и они не протолкались в узенькую щель калиточки, в которую, Троянда не сомневалась, не проходил никто со дня смерти старой Гликерии. О ней просто никто не знал!

Неслышно, таясь в тени лимонных деревьев, они добрались до ограды, разделявшей сады двух монастырей: Верхнего и Нижнего. Ограда была сложена из грубого камня, и ловкая нога Васятки без труда нашла в ней удобные выступы. Забравшись на ограду, он подал знак – и Троянда тоже начала взбираться. Григорий поддерживал ее, и прикосновения его она ощущала так остро, что ноги ее то и дело соскальзывали с каменных выступов. Она, пожалуй, свалилась бы, когда б Васятка не оказался проворен и не поймал ее за руку. Шепотом бранясь, он втащил Троянду и плюхнул рядом с собой, а через миг тут же оказался и Григорий, который, чудилось, даже не взобрался, а взлетел вверх. И, не дав себе времени отдышаться, они на четвереньках поползли по мягкому земляному склону, за которым начинался Верхний сад.

Время приближалось к рассвету. Это был час, когда утомляются и погружаются в дрему самый зоркий глаз, самое чуткое ухо. И Троянда не особенно удивилась, что им удалось без помех пройти через сад и добраться до подвального окна, забранного решеткой. Завидев ее, Васятка крякнул, отстранил Троянду и двинулся вперед, засучивая рукава и явно намереваясь выламывать прутья из стены. Троянда едва успела его удержать и без всяких усилий убрала решетку, которая была лишь слегка вкопана в землю и прислонена к окну.

– Вот же… – начал было Васятка громким шепотом, но Григорий успел вовремя пихнуть его в бок. Великан болезненно выдохнул, но больше не издал ни звука.

А Григорий вообще слова не сказал с тех пор, как они говорили о колоколах. Ладно, пусть молчит, только бы не задавал потом Гвидо ненужных вопросов…

Троянда юркнула в подвал. За ней ловко проскользнул худощавый Григорий. Могучие плечи Васятки едва не застряли в окне, но все обошлось, разве что рубаха затрещала, зацепившись за какой-то крюк. Ход тоже оказался узковат для огромного русского – ему пришлось идти боком. Вообще двигались медленно – и из осторожности, и потому, что тьма стояла хоть глаз выколи, а огня у них не было. Григорий пытался пойти впереди, но Троянда, прошептав: «Ты не знаешь дороги», – обошла его.

Не только в дороге было дело! Если все-таки ход стерегут, в любую минуту идущий первым мог напороться на меч или копье, и уж от этого Троянда должна была уберечь Григория. Она старалась не думать, рисковала бы так ради Васятки или нет. Но Васятка безнадежно отстал, так что о чем вообще тут думать?

Ей не раз приходилось убеждаться прежде, что Цецилия, при всей своей изощренной хитрости, бывает на редкость беззаботна. Вот и сейчас: она настолько была уверена, что с гибелью Троянды не осталось ни одного человека, знающего ее тайну, что оставила ход без охраны. Выходило, что хоть за это Троянда могла поблагодарить аббатису… хоть за это! И она почти уверилась, что безумное предприятие их окажется все-таки не столь уж безумным, когда впереди вдруг блеснул свет.

Все трое вжались в стены и перестали дышать. Григорий заслонил собой Троянду: не только чтобы уберечь ее от опасности, но и прикрывая ее белую рубаху, которая предательски светилась в темноте. Как глупо, что они не подумали об этом раньше! Чудо, если их не заметят!

Прошло несколько томительных мгновений, однако никакого движения в коридоре не было слышно. Свет неподвижно мерцал, и постепенно испуг Троянды схлынул и до нее начало доходить, что они остановились в двух шагах от потайной двери. И дверь… эта дверь почему-то открыта, а свет льется из кельи искушений.

Что все это значило? Кто-то пришел проведать узника? Но почему через тайный ход? Хотел сохранить в секрете свой визит? А может быть… Мысль, мелькнувшая средь сонма других, была столь нелепа, что Троянда даже рукой махнула, словно отгоняя ее. Может быть, в выжженной душе Цецилии вдруг проклюнулся крошечный росточек жалости и она явилась к человеку, которого хладнокровно, обдуманно обрекла на бесчестье, мучения, смерть, чтобы если и не спасти его, то хоть отсрочить неумолимую гибель? Может быть, Цецилия тайком принесла Гвидо съестные припасы и воду?..

Раскаявшаяся Цецилия? Милосердная Цецилия? Да такого и представить себе нельзя! Но тем более на это стоит посмотреть.

Стиснув руку Григория в знак того, что он должен оставаться на месте, Троянда крадучись приблизилась к двери, надеясь, что, если Гвидо или Цецилия все же заметят ее, она как-нибудь сойдет за призрак.

Увы… не удалось! Призраки ведь молчат, а Троянда не смогла сдержать испуганного вопля, когда увидела… увидела Цецилию, лежащую посреди кельи, разбросав руки и выгнувшись дугой. Грудь ее окаменела в последнем вздохе, под сердцем торчал нож, вогнанный по самую рукоять, а над Цецилией… над Цецилией, почти касаясь ее пальцами босых ног, висел человек, уронивший голову на грудь.

Это был Гвидо. Он висел на крюке. И его веревка не оборвалась.

* * *

В тот же миг рядом оказался Григорий: прижал Троянду к себе, а Васятка кинулся вперед, обхватил висящее тело, дернул с силой – и сорвал с крюка. Положил на пол, провел ладонью по лицу, пытаясь закрыть незрячие глаза, но печально отстранился:

– Уже окоченел. Поздно.

Троянда зашлась тихим, коротким рыданием и замерла, уткнувшись в грудь Григория, – без мыслей, без чувств, сознавая и ощущая лишь одно: поздно!

Они пришли слишком поздно: Гвидо умер, и с Цецилией уже не поквитаться, а главное, тот порыв раскаяния, который заставил ее рисковать жизнью своей и других людей и приведший ее сюда, тоже запоздал, ибо смерть Гвидо была начертана в Книге судеб.

Она почувствовала, что рубаха Григория стала мокрой, и поняла, что плачет, давно уже плачет, а он прижимает ее к себе все крепче, гладя другой рукой по голове и тихо шепча:

– Не кручинься, голубка. Судьба… что ж! Бог дал, Бог и взял, ты еще молодая – найдешь свое счастье.

«Нашла уже, – подумала Троянда, вздыхая и касаясь губами его рубахи, теплой и сырой от ее слез. – Это ты…»

Но сейчас мысли такие были постыдны и кощунственны, поэтому она отогнала их и, отстранившись, сказала, стараясь не глядеть в лицо Григория:

– Храни тебя Бог за твою доброту. Но… пора идти.

Васятка вздохнул с явным облегчением и шагнул к потайной двери. Григорий же не двинулся с места:

– Мы пришли за живым… но если хочешь, унесем с собою мертвого. Будет у тебя хоть могилка, куда поплакать придешь.

Троянда задумалась. Обратный путь по узкой, темной лестнице с этим тяжелым, громоздким телом будет тяжел, возможно, и опасен. Риск быть схваченными увеличивается в десятки раз. Да, это так, но… Гвидо заслуживает лучшего, чем вместе с трупами бродяг неприкаянных, преступников, жалких самоубийц быть брошенным в какую-нибудь общую могилу, о которой не будет знать ни одна родная, добрая душа, или просто в море! И если эти люди сами предлагают ей помощь, она примет ее.

Троянда кивнула:

– Мы похороним его здесь, на монастырском кладбище.

– Ночью на кладбище?! – в ужасе выдохнул Васятка – и тут же осекся под мгновенным взглядом Григория.

Троянда приподняла голову Гвидо, но Григорий отстранил:

– Нет, мы сами. Только скажи, Христа ради – это кто? Почему она тут? Кто убил ее?

Он с тревогой смотрел на Цецилию, и Троянде была понятна его тревога. Это для нее Цецилия – враг, предательница, уничтоженная опасность, и все, что она испытывает при виде ее трупа, – это облегчение. Ну а Григорий видит просто убитую женщину – еще молодую, еще красивую, смерть которой необъяснима – тем более здесь, в этой келье.

– Наверное, он убил ее, а потом себя, – со вздохом сказала Троянда. – Но… не знаю, откуда мне знать! И никто не знает, что здесь случилось, кроме них двоих! – Она кивком указала на мертвых – и окаменела, услышав тихий, безжизненный голос:

– Нет. Я знаю… я тоже знаю, что здесь произошло. Гвидо не убивал Цецилию Феррари. Это я убил ее.

В глазах у Троянды все померкло, она повалилась вниз лицом на тело Гвидо, но тут же горячие руки Григория подхватили ее, встряхнули – и жизненная сила перелилась через них в ее тело, заставила очнуться и понять, что этот голос исходит из темного, надежно скрытого тенью угла и принадлежит не мертвому, а вполне живому человеку, который наконец вышел на свет, и Троянда увидела лицо, которое много лет преследовало ее в кошмарах. Лицо Марко Орландини!

Он приблизился, склонился, заглянул в глаза Троянды.

Григорий резко вытянул руку, пытаясь его остановить. Орландини слабо отмахнулся:

– Не бойся. Я ей ничего не сделаю. Это она сделала все, что могла… поквиталась со мной. – Он хрипло усмехнулся. – Думал, не было в моей жизни дня страшнее, чем тот, когда призрак Анисьи явился передо мной. Но нет… увидеть любимого брата в петле – это, оказывается, и есть самое страшное.

– Брата? – прошелестела Троянда сухими губами. – Он твой брат? Монах?..

– Он мой брат, монах, и потому я и продал тебя в монастырь, что не знал для человека участи хуже. Хотел, чтобы Анисья страдала на небесах, глядя на твои земные страдания.

– Страдала?! Но ведь ты убил ее – за что же ей страдать еще? Это ты заслуживал бесконечных мучений! – вскрикнула Троянда.

– Ну-ну, тише, – успокаивающе махнул рукой Марко. – Я свое получил. Куда уж больше! Как это там говорится? «Замышляй и поступай как знаешь, но помни о последствиях». Да, все правда… а тебе тоже надо бы запомнить эти слова, хорошенько запомнить!

– Почему мне?

– Да потому что это ты его погубила, разве нет?

– Это Цецилия, – прошептала Троянда, но Марко покачал головой:

– Придумала все Цецилия, но ведь не она была той монахиней, которая совратила Гвидо! Да, я все знаю. Цецилия мне призналась перед смертью. Ничего не утаила. Мы ведь с ней знакомы давно, еще с того дня пятнадцать лет назад, когда я продал тебя в Мизерикордию. А потом, когда я понял, что не призрак Анисьи донимал меня в тот страшный день, а живой человек, и что только одна душа могла знать обо мне и Анисье, я снова пришел в монастырь, но Цецилия сказала мне, что ты сбежала к богатому любовнику и мне тебя не достать. Я и не пытался… я думал, что твоя месть была справедливой, но она уже свершилась, и мне нечего больше бояться. Но тебе было этого мало! Ты не успокоилась до тех пор, пока не отняла единственного человека на свете, которого я любил… после того, как умерла твоя мать.

– После того, как ты убил мою мать, – пробормотала Троянда, и Марко обреченно опустил голову:

– Убил, да… Но и ты должна была убить меня, меня! Почему ты погубила Гвидо?!

– Я не знала, что он твой брат, клянусь! – горячо сказала Троянда. – Я пыталась спасти монастырь, действовала по наущению Цецилии… да сгноит Господь ее дьявольскую душу.

– Сгноит, сгноит, – успокаивающе кивнул Марко. – И она это знала, она так и извивалась вся, будто ее уже поджаривало адское пламя, когда ползала у меня в ногах и молила о пощаде. Но разве я мог пощадить ее, когда увидел, что Гвидо мертв?

Троянда взглянула на него, и слезы навернулись на ее глаза. Марко слабо улыбнулся:

– Тебе жаль меня? О да… спасибо тебе за это. Я ведь и за тебя отомстил, когда прикончил Цецилию, верно? Хотя сначала у меня и в мыслях не было ее убивать. Я угрожал кинжалом, да, но лишь пытаясь заставить ее помочь мне спасти брата. Я пробрался к ней ночью и так напугал, что она согласилась провести меня сюда через потайной ход. Я хотел увести его, а ее запереть здесь. Но он умер… умер задолго до моего появления!

– Он убил себя сам? – спросила Троянда, осторожно касаясь влажных, мертвых волос.

– Да, сам. Он не стал ждать, пока закончатся его хлеб и вода и смерть придет за ним во мраке. Он шагнул к ней навстречу при свете, без страха. Как воин. Как мужчина! Он был настоящим мужчиной, а не просто телом в сутане!

– Да, – отозвалась Троянда, – он был мужчиной…

Что-то шевельнулось рядом. Она подняла голову и почти удивилась, увидев Григория. Она и забыла о своих спутниках. А ведь они все время были здесь и слышали каждое слово этого странного разговора. И теперь Григорий понял… что он понял? А может быть, он толком не знает итальянского, и все, о чем здесь говорилось, прошло мимо его ушей?.. Ладно, сейчас это не важно. Надо уходить отсюда!

Вдруг Васятка, немо замерший в углу, резко шагнул к двери, ведущей в коридор, и сделал всем знак молчать. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь дыханием и потрескиванием фитилька в светильнике, и в этой тишине Троянда отчетливо расслышала торопливые шаги.

По коридору кто-то шел, и не один человек – несколько!

– Ключи! Принесите ключи! – послышался мужской голос.

– Они у аббатисы, – отозвался другой.

– Ну так сходите за ней. Пусть она покажет вам другой ход, перекройте его. Я сам слышал крик и голоса из этой камеры, и я должен удостовериться, что заключенный не сбежал.

– Ну, аббатису им долго придется искать, – пробормотал Марко, снимая с пояса Цецилии связку ключей. – Да и это – тоже.

– Надо уходить! – воскликнула шепотом Троянда. – Иначе они взломают дверь.

– Уходите, – кивнул Марко. – А я останусь с Гвидо.

– Нет, ты что? – ахнула Троянда. – Тебя же сразу прикончат!

– Да ведь я уже сам себя прикончил, разве не видишь? – слабо вздохнул Марко. – Уходи, спасайся! Только… напоследок… скажи, что прощаешь меня!

Тяжело, с трудом он опустился на колени перед Трояндой. Опустил голову, и тусклый свет позолотил обильную седину, покрывающую волосы, которые Троянда помнила жгуче-черными, зловеще-черными.

Слезы подступили к глазам, и Троянда зажала себе рот. Все мелькало перед ее глазами, кружились в хороводе лица матери: живой, смеющейся и мертвой, окровавленной; Аретино с его дьявольской улыбкой, в дьявольском красном плаще; Цецилия, Пьерина подмигивали, сменяя одна другую; Гвидо, залитый серебряным лунным светом, простирал к ней руки; Гликерия, лучась улыбкою, что-то беззвучно шептала – может быть, пела колыбельную забитой, насмерть перепуганной девочке, которая жалась к ней в поисках единственного прибежища в этом огромном, враждебном, чужом мире… куда она была брошена злою волею человека, который теперь стоит перед нею на коленях и молит о прощении…

Вся жизнь ее, вся ее загубленная, исковерканная жизнь пронеслась перед мысленным взором Троянды, и она заломила руки, замотала головой, чтобы не слышать тихого, отчаянного рыдания. Ей было жаль его, мучительно жаль… и все же она не могла переломить себя и даровать ему то прощение, о котором он просил.

И верно, Марко понял, что молит о несбыточном. Тяжело поднялся; не глядя на Троянду, кивнул на темное зияние тайного хода:

– Ну, Бог тебе судья. А теперь идите… нет, бегите! – вскричал он в следующую секунду, ибо в дверь вдруг заколотили чем-то тяжелым: верно, не найдя ключей, стража принялась сбивать замок.

Григорий шагнул к двери, выхватил кинжал, но Марко преградил ему дорогу. Глаза его были прикованы к Троянде:

– Нет, умоляю… Уведи их. Уходи сама, спасайся. Ты не можешь меня простить… что же, пусть так, но позволь мне хотя бы умереть за тебя!

Помедлив, Троянда кивнула. В этом она не могла ему отказать! И, перекрестив Марко на прощание, она взяла Григория за руку и потянула к потайному ходу, возле которого уже приплясывал от нетерпения Васятка. Он ринулся по лестнице, но Троянда задержалась: предстояло еще запереть дверь. Григорий тоже остановился. И пока Троянда искала секретную педаль, пока часть стены медленно и тяжело возвращалась на свое место, они могли видеть, как распахнулась дверь и несколько вооруженных людей ворвались в келью. Лишь на миг приостановились они при виде двух мертвых тел, простертых на полу, а потом всем скопом набросились на единственного живого. Его, безоружного, беззащитного, которого уже бояться было нечего, сильно ударили в голову, отрубили руки, нанесли ему несколько ран в лицо и по всему телу, но Троянда знала, что Марко возвратил свой дух Создателю еще прежде, чем стражники сочли его мертвым и бросили. Она не сомневалась: Марко умер, еще когда увидел мертвого брата. А может быть, гораздо раньше: когда убил ее мать.

Глава XX

Возвращение Розы

Троянда не помнила, как они скатились по лестнице, как выбрались из монастырских садов. Наверное, она лишилась сознания еще в подземном переходе, потому что ощущение жизни вернулось к ней вместе с дыханием прохладного ночного ветра, и затхлым запахом воды в canaletto, и торопливым плеском весел. Темные фигуры сгибались и разгибались, сильно посылая лодку вперед: Григорий с Васяткою гребли что было мочи, а Троянда полулежала, свернувшись, на корме, и холодные брызги, срывавшиеся с весел, иногда окропляли ее ледяной лоб.

Подобно стреле, знающей конечную цель, лодка пролетела сквозь путаницу каналов и скоро врезалась в сумятицу прибоя. И только тут до Троянды дошло, что опасности они счастливо избежали и возвращаются на корабль.

Она села, пытаясь разглядеть лицо Григория в блеклом свете занимающегося утра. Сердце вдруг так забилось, что Троянда зажала его рукой.

– Зачем ты меня опять туда везешь? – спросила она, не зная, какого ответа ждет… но уж не того, которого дождалась:

– А что, прикажешь снова бросить тебя в море?

– Как, за что? – забормотала Троянда и едва сама не вывалилась за борт, когда Григорий произнес по-итальянски:

– Значит, ты, монашка, католичка, была замужем за монахом?

О господи, он все слышал. Он все понял! Нет, верно, не все. Он понял только то, что слышал, но этого мало. Он ничего не знает о Троянде. Он ничего не знает и поэтому не должен смотреть на нее с такой ненавистью. Она сейчас объяснит…

– Не трать слов, – вскинул руку Григорий. – Ты врала, только врала… Но чего ожидать от православной, которая перекрестилась в католичество, кроме вранья?

– Я не могла иначе! – воскликнула Троянда. Ее никто и не спрашивал. Что она была совсем маленькая! Даже Гликерия приняла католичество. У Дашеньки и в мыслях не было противиться.

– Не могла? Разве человек не может выбирать? Мой отец и брат попали в плен к туркам. Брат предпочел смерть магометанству, спасся чудом. Отец до сих пор в оковах – но верен, я знаю, что он верен нашему Богу! Какая сила могла заставить тебя? Ради чего? – Он резко кивнул в сторону берега. – Ради этого монаха? Я мог бы понять, если бы ты ради спасения мужа рисковала, но ты спала со мной ради своего любовника! Ты мне заплатила собой!

– Нет! – закричала Троянда. – Вспомни – я проснулась уже в твоих объятиях!

Он взрыкнул так, что она отпрянула, едва не вывалившись за борт. Васятка съежился, всем своим видом выражая горькое отчаяние оттого, что не уродился размером с мышку и не может сейчас, шмыгнув под банку, затаиться там, спасаясь от разгневанного Григория.

Боже, кто бы мог подумать, что в лице этого страстного и храброго человека она встретит религиозного фанатика? Да в чем же ее грех? Кто спрашивал ее, хочет ли она изменить вере отцов? Может быть, если рассказать Григорию все с самого начала… Нет, нет уж. Чего ради она должна перед ним оправдываться?!

– Ты врала, ты все врала… – твердил он, словно обезумев. – Ты нас купила на сказку об Аретино. Ты поняла, что он нам нужен, и купила нас!

Так вот в чем причина… А она-то, сумасшедшая, она-то что возомнила? Всего лишь обманутые надежды бесят Григория – отнюдь не обманутые чувства. За кого же он ее принимает? А за кого бы ни принимал – ему предстоит еще раз обмануться.

– Ну, чего заладил – Аретино, Аретино! – грубо крикнула она. – Не плачь – будет тебе Аретино!

Григорий выразительно хмыкнул. Судя по выражению его лица, он не верил ни одному слову Троянды. И она тоже взъярилась:

– Не веришь?

– Не верю, – отмахнулся Григорий. – Полюбовник-то твой помер. Кто нас теперь представит Аретино?

– Кто? – сверкнула глазами Троянда. – Я, вот кто!

– Ты-ы? – изумленно взвыл ободрившийся Васятка. – А ты кто такова?

Григорий же ничего не спросил, но короткий взгляд его, чудилось, пронзил Троянде сердце, таким презрительным и острым был он. А потом нехорошая усмешка тронула его твердые губы, он снова налег на весла, и Троянда сама не знала, радоваться ей или печалиться тому, что лодка начала разворачиваться к берегу. Значит, он все-таки поверил ее словам… и всему тому, что угадывалось за ними.

* * *

Троянда помнила, как поздно встают во дворце Аретино, и была готова к тому, что ждать придется долго. Разумеется, она не собиралась топтаться в приемной – надеялась пройти к Аретино, едва он глаза продерет. Надо думать, Луиджи ей не откажет в такой малости, как протекция у бывшего любовника! И она была просто ошарашена, когда привратник сообщил, что синьора Веньера он позвать не может, ибо его со вчерашнего дня нет и никто не знает, где он.

Троянда с досадой прикусила губу. Что же делать? Не у Пьерины же протекции просить, в самом деле!.. А почему бы и нет?! Главное, поскорее отделаться от этих молчаливых русских, чьи недоверчивые взоры так и сверлят ей спину. Того и гляди, Григорий снова примется обвинять ее во лжи! И, не дав себе времени подумать и заколебаться, Троянда снова подступила к привратнику:

– Можешь ты по крайней мере сообщить обо мне донне Пьерине?

Почудилось или привратник и впрямь на глазах сделался меньше ростом?

– Пье-ри-не? – проблеял он чуть слышно.

– Ну да, Пьерине Риччья! – нетерпеливо воскликнула Троянда. – Ну, Джилье, Джилье, глупец!

– Джи-и-ль-е-е… – почти неслышно простонал привратник и попятился от Троянды, отмахиваясь, будто она порола несусветную чушь, и в то же время не сводя с нее перепуганных, выкаченных глаз. И вдруг он насторожился, замер на миг, а потом юркнул в какую-то боковую дверцу столь проворно, что Троянде почудилось, будто его унесло ветром. Но это был не ветер, а раскаты мощного баса:

– Кто здесь говорит о Джилье?!

У Троянды невольно поджилки задрожали, такой яростью был исполнен этот голос. Да что они сегодня – сговорились, что ли, орать на нее?! Сперва этот русский, теперь Аретино! Что это с ним? Он же сейчас лопнет от злости! Лицо в один цвет с пурпурным плащом!

– Кто здесь осмелился произнести ее имя?! – взревел Аретино – и вдруг ярость вышла из него с этим ревом, как воздух выходит из надутого пузыря: – Троянда? Это ты – Троянда?! Ты вернулась? Ты узнала, как мне плохо, и пожалела своего любимого Пьетро? Значит, ты простила меня?!

Аретино сгреб ее в объятия и залепил рот таким поцелуем, что Троянда едва не лишилась чувств. Туманом заволокло ее голову… но это не был туман страсти, который овладевал ею прежде, лишь только стоило Аретино ее поцеловать. Нет! Это был туман дурманящего, почти невыносимого отвращения, и ей показалось, будто она вот-вот задохнется от брезгливости к мясистым, влажным губам Аретино, однако тот резко прервал поцелуй – для того, чтобы простонать:

– Tы вернулась! Tы одна понимала меня – всегда, всегда! Tы одна любила меня, а я… я всегда любил тебя одну, поверь!

– Меня-а? – вытаращила глаза Троянда. – Позволь, но ведь ты любил Джилью? Ты бросил меня ради нее, разве нет?!

Аретино повесил голову, а потом сунул пальцы в свои круто вьющиеся, красиво поседевшие на висках кудри и с силой рванул их:

– Любил ее, да! Бросил тебя – да, да! А знаешь, что сделала она? Знаешь, как она вознаградила меня за мое великодушие, за любовь, за преданность? Она сбежала от меня! И с кем? С кем, ты думаешь?

Троянда от изумления едва могла покачать головой.

– Tы не догадываешься? – вскричал Аретино. – Еще бы! Да ведь нормальному человеку такое и в голову не может взбрести! Она совратила Луиджи Веньера! Этого мужеложца! И сбежала с ним, прихватив пятьдесят тысяч дукатов!

Кажется, подумала Троянда, эта сумма уже имела отношение к Джилье…

Она не знала, смеяться злорадно или плакать вместе с Аретино, который рыдал, уткнувшись в ее плечо, издавая жалобы бурные, как рыкания раненого тигра, сменившиеся пылким самоутешением, что будет вырвана с корнем из сердца эта несчастная, эта проклятая любовь к неблагодарной, что пусть только Пьерина – жалкая, покинутая, умирающая – приползет к нему снова в поисках прощения, и он найдет в себе силы отвергнуть ее…

Слезы Аретино вымочили Троянде шею, плечо. Она оттолкнула бы его, да не хотела еще пуще позорить в глазах тех двоих, которые так и стояли на нижних ступеньках террасы, глядя на устроенное перед ними бесплатное представление. Троянда ухитрилась одним глазком, поверх дрожащего плеча Аретино, взглянуть на русских. Васятка застыл с разинутым ртом, имея самый ошеломленный вид. Похоже, все пережитое и увиденное им нынче ночью и утром уже не укладывается у него в голове, и он превратился в олицетворение полнейшего обалдения. Григорий же… Губы поджаты, глаза прищурены, и сквозь эти щели так и режут Троянду кинжалы взглядов. Похоже, он теперь в очередной раз убедился в том, что брат его – редкостный умница, коли ни на грош не верил Троянде и опасался ее. Удивительно, что при всей силе своего презрения Григорий еще не кинулся прочь, бросив на прощание какое-нибудь самое грязное ругательство. Ах да… ему ведь до зарезу нужен Аретино!

Словно ощутив, что Троянда думает о нем, Пьетро отстранился и уставился в ее лицо стеклянными от слез глазами:

– Но ты-то не покинешь меня, верно? Останешься со мной?

Она смотрела не на него. Она смотрела на Григория, который тоже услышал эти слова и вдруг махнул рукой, резко повернулся и одним прыжком оказался в лодке, которая от сильнейшего толчка закачалась так, что он едва не вылетел за борт. С трудом удержался на ногах, гаркнул:

– Васятка! Ты что, примерз к ступеням?!

Аретино оглянулся, только сейчас заметив незнакомцев, протрубил в нос, заложенный слезами:

– Кто вы, синьоры? Сожалею, но не смогу вас принять сегодня.

– Нет, ты примешь, – перебила Троянда, вырываясь из его дрожащих рук. – Потому что я останусь с тобой, только если ты их примешь и сделаешь то, что они хотят.

Лицо Аретино побагровело, и в глубине души Троянда мгновенно струхнула: она никогда прежде не осмеливалась говорить с Пьетро в таком тоне! А что, если он сейчас поймет, что вполне может обойтись без нее – и выгонит и ее, и русских? Ой, нет, тогда ей лучше сразу утопиться в Canal Grande, чем снова встретиться глазами с Григорием, услышать его ненавидящий голос!..

– Ты… останешься? – пробормотал Аретино, и Троянда с изумлением распознала не ярость, а радость в его взоре. – Правда? Клянешься?

– Клянусь. Если ты…

– Да, да. Конечно. Я сделаю все, что ты хочешь! – Аретино схватил ее руки, покрыл их поцелуями.

Против воли Троянда была тронута. Она не смогла не усмехнуться, оценив насмешку судьбы: если бы она прежде хоть раз осмелилась не взирать на Аретино, как на божество, может быть, он не изменил бы ей так откровенно, так бесстыдно. Наверное, топтаться на пьедестале, куда вознесло его обожание Троянды, Аретино порою было неудобно, скучно и одиноко. Сила Джильи заключалась именно в том, что она воскрешала самые низменные стороны натуры Пьетро. Ведь в глубине души он оставался тем же плебеем из Ареццо, каким появился на свет. Джилья, умная, как бес, это понимала. Понять это было можно, только не любя Пьетро. А Троянда любила, вот и трепетала перед ним. Теперь же она свободна от него!

Нет. Нет… она опять отдает себя в его власть. Продает! Но уж теперь плата вперед.

Бегло улыбнувшись Аретино, она отняла у него руку и приглашающе махнула русским. Григорий глянул исподлобья. Васятка, одной ногой стоящий в лодке, другой – еще на ступеньках, так и замер враскоряку, перебегая непонимающим взглядом с Троянды на своего злющего приятеля.

Наконец Григорий кивнул ему, и Васятка неловко переместился на террасу. Григорий выбрался медленно, как бы нехотя; так же неспешно поднялся по ступеням и встал не ниже Аретино, как подобало бы просителю, а даже на одну ступеньку выше, так что Аретино теперь глядел на него снизу вверх. Впрочем, Аретино даже и не заметил этой непочтительности, с явным интересом ожидая этого незнакомца, в глазах которого светилось такое пренебрежение, как будто он пришел не просить, а отказывать в просьбе. И Троянда смотрела на Григория, и сердце ее ныло от горя, что больше никогда, никогда…

Она сморгнула слезы и настороженно покосилась на Аретино. О чем-то он думает? Пытается определить, кто такой Григорий? Чужак, путешественник – сразу видно. Венеция и была городом путешественников, моряков, но очень нелегко отличить моряка от пирата, а морского путешественника от морского разбойника! И, похоже, Григорий подтвердил самые худшие подозрения Аретино, когда на вопрос: «Чем же я могу быть вам полезен, синьор?» – услышал ответ:

– Помогите мне встретиться с Барбаруссой!

* * *

Конечно, Троянда слышала имя знаменитого турецкого пирата. Но удивительнее всего, что Хайреддин Барбарусса не был турком. Как и его старший брат, легендарный пират Арудж, он был сыном гончара-христианина, который перебрался в Митилену после ее захвата турками. В шестнадцать лет Арудж принял мусульманство, нанялся на пиратский корабль, вскоре стал капитаном и самым добычливым тунисским пиратом из тех, которые грабили испанское побережье и торговые суда. Против него ополчился Фердинанд Католик, король Испании, – и с этого времени пиратство перестало быть только промыслом: оно стало новым проявлением борьбы между христианством и мусульманством за обладание Средиземным морем.

После смерти Аруджа на морскую арену вышел его младший брат, прежде державшийся в тени. Он унаследовал и могущество, и богатства, и популярность Аруджа одновременно. Все, кроме рыжей бороды. Но, чтобы подчеркнуть память брата, Хайреддин красил бороду хной и носил семейное прозвище Рыжий, Барбарусса.

Насилия, грабежи, поджоги – все это неустанно чинил рыжий пират вдоль обоих побережий «итальянского сапога». Европейские дворы кипели от возмущения, а османский султан Сулейман I называл Барбаруссу своим любимым сыном. Все североафриканские пираты присоединялись к его флоту: ведь Барбарусса был адмиралом мусульман, беглей-беем, эмиром эмиров! Его морские силы росли с каждым днем и стали самым могущественным оружием султана, а значит, и ислама. Не существовало христианского флота, который не был бы разгромлен Барбаруссой. Он разбил даже адмирала Дориа. Только мальтийские рыцари отстаивали честь оружия, но и они были разбиты… Всего пятнадцать лет назад он напал на Венецию: тысяча девушек и полторы тысячи юношей попали в рабство, а убытки составили полмиллиона золотых монет. В иные годы на алжирские невольничьи рынки Барбарусса привозил столько христиан, что цена на этот товар падала: за раба давали буквально луковицу!

Впрочем, в последние годы Барбарусса несколько приутих. Франциск I так горячо хотел заключить союз с турками (чтобы противостоять Карлу V Испанскому!), что позволил ему разместить армию в Тулоне в надежде, что тот крепко прижмет испанцев. Однако семидесятилетний Барбарусса, недавно женившийся на восемнадцатилетней красавице и вдруг полюбивший все человечество, не оправдал надежд французского короля. Франциск I с тоской вспоминал неудержимого и неустрашимого мусульманского льва, однако испанцы и итальянцы вздохнули свободно: предвидя, что скоро умрет, Барбарусса строил в Константинополе великолепную мечеть и монументальный мавзолей для себя, а грабил лишь изредка – так, чтобы не забылись проказы прошлых дней. Барбарусса был одним из тех, кто платил Аретино, считая его таким же врагом христианского мира, каким был сам. Аретино и не скрывал своих симпатий к бывшему беглей-бею! Но разве он в силах устроить эту встречу?

Троянда с тревогой вглядывалась в лица мужчин, которые, чудилось, сцепились взорами. Наконец Аретино спросил:

– Зачем тебе Барбарусса?

Григорий прикусил губу. Либо Аретино очень заинтересовался и забыл пригласить его в дом, либо считает дело нестоящим и хочет унизить, потому и ведет разговор о жизни и смерти здесь, на ступенях крыльца. Впрочем, этот разговор не только о жизни и смерти, но и о больших деньгах. А ведь Аретино, насколько понял Григорий, только что потерял немалую сумму! Надо думать, он не откажется поправить свои дела. И, решив стерпеть все, но добиться своего, Григорий ответил:

– Я хочу выкупить у него своего отца и готов уплатить хорошие деньги тому, кто будет посредником в этом деле.

– Твой отец в плену у Барбаруссы? – пробормотал Аретино, как бы в задумчивости переводя взор на море, но ни от Троянды, ни от Григория не укрылся жадный блеск его глаз. – Ох, ему не повезло… А велик ли выкуп?

– Велик.

– Сколько же за посредничество?

– Двадцать тысяч дукатов.

– Двадцать пять… нет, тридцать тысяч! – быстро сказал Аретино. – И деньги вперед.

– Двадцать пять, – качнул головой Григорий. – А деньги разом получите и вы, и Барбарусса – при встрече с ним.

– Коли так, зачем тебе нужен посредник? Корабль есть? Ну вот – выходи в море и…

– За выкупом Барбарусса отпустил моего брата, – пояснил Григорий. – Отец и брат – купцы. И если мы с Прокопием снова попадем в плен, а наши деньги отнимут, больше некому будет нас выкупать. Поэтому я хочу встретиться с Барбаруссой не в море, а на суше. И вот еще что: я забыл упомянуть, что человек, который предоставит для этой встречи свой дом, получит двадцать тысяч за беспокойство.

– Двадцать пять! – словно выстрелил Аретино, и Григорий кивнул:

– Сговорились.

– Всего, стало быть, это получится пятьдесят… пятьдесят тысяч дукатов? – задыхаясь, спросил Аретино.

Григорий кивнул, и Троянде показалось, что на сей раз он поджал губы не от злости, а чтобы не рассмеяться.

– Хорошо, – выдохнул Аретино. – Через неделю… через две недели ты встретишься с Барбаруссой – в моем доме. Понял? Нет, ты понял?

Григорий кивнул. Как он и предполагал, цифра в пятьдесят тысяч дукатов сделала свое дело.

Глава XXI

Рыжий пират

– А вот интересно: если он столько платит посреднику, то какова же сумма выкупа? – задумчиво спросил Аретино.

– Очевидно, Барбарусса это знает. Почему бы не спросить у него? – со вздохом ответила Троянда, едва сдерживая раздражение: эти слова она произнесла раз сто за минувшие две недели, потому что столько же раз Аретино задал свой вопрос. И она не сомневалась, что задаст в сто первый, в сто десятый, ибо в эти дни не существовало ничего, что занимало бы его сильнее, разве что бегство Пьерины… Однако у Аретино хватило деликатности не беседовать о ней, лежа в постели Троянды. Да и зачем? Джилья все равно была здесь – той незримой третьей, которая не дает двоим вкусить счастья. Ну, верно, не очень-то им его и хотелось, этого счастья! Во всяком случае, Троянде, ибо, когда Аретино в первый раз после ее возвращения заявился в отведенные ей покои, она испытала приступ такого возмущения и отвращения, что чуть не вытолкала его вон, не спихнула с постели, не закричала в отчаянии: «Убери свои руки!» Помешала ей только мысль: а вдруг, разобидевшись, Аретино не станет помогать русским? Как еще отыщет Григорий подходы к Барбаруссе?.. И ей удалось смириться, затаить дыхание и молча ждать, пока Аретино разденется и начнет ее ласкать. Тошнота приступами подкатывала к горлу, стоило только вспомнить, какое у него волосатое, полное тело, как он шумно, взахлеб дышит, как причмокивает, целуясь взасос, как забивает рот его борода и колются усы, как богохульствует он в мгновения последнего наслаждения… Спроси у нее сейчас Господь: согласится ли она умереть наутро, если проведет эту ночь не с Аретино, а с тем яростным русским, она выкрикнула бы свое согласие, обливаясь слезами восторга. Ведь Григорий – чужой, ненавидящий, отважный, презрительный, страстный, дерзкий, нежный, грубый, восхитительный, угрюмый – каким-то неведомым образом умудрился прибрать к рукам ее смятенное сердце, а в теле оставил такие воспоминания, что самая мысль о другом мужчине, который будет обладать ею, показалась Троянде непереносимой… просто смертоубийственной!

Аретино сбросил на пол халат и тяжело возлег рядом с Трояндою. Полежал некоторое время неподвижно, а потом с неловкостью признался:

– Черт бы подрал эту Джилью! Не иначе, напустила она на меня какие-то чары. Ничего не могу. Ничего не хочу!

А потом Аретино взбил подушки повыше, устроился поудобнее и спросил деловито, заговорщицки:

– Да, интересно: если он столько платит посреднику, то какова же сумма выкупа?

С тех пор минуло две недели. Срок, назначенный Аретино, чтобы разыскать Барбаруссу, истекал завтра, и Аретино просто-таки извелся от нетерпения. Вообще-то он изрядно рисковал, ввязавшись в эту историю. Стоило его недоброжелателям узнать, что он сам писал Барбаруссе, тайно зазывал его в Венецию, принимал в своем доме, а потом дал спокойно скрыться… да Аретино враз растерял бы добрую половину своих покровителей, а то и угодил бы в тюрьму! Троянда не могла не отдать должное спокойствию и отваге, с которыми он держался. И если в первые дни, когда готовили быстроходную фелюгу для спешной отправки в Константинополь, пока Аретино сочинял Барбаруссе убедительное письмо, гарантирующее его безопасность, он изрядно нервничал, то чем ближе подходил день встречи, тем спокойнее и увереннее в себе становился Аретино.

Чего никак нельзя было сказать о Троянде…

Бог знает, может быть, чертовка Джилья и заколдовала Аретино, но Григорий наверняка заколдовал Троянду. Заколдовал, приворожил, свел с ума! Она часы проводила, сидя у окна и вглядываясь в синие дали лагуны, пытаясь где-то там высмотреть корабль, названия которого она даже не знала, не успела узнать… зато успела оставить там свое сердце. Она не замечала ревнивых взглядов и колкостей аретинок, которые в штыки восприняли ее возвращение. Не отличала одно от другого среди двух или трех десятков платьев, которых тотчас же накупил ей щедрый Пьетро; не видела, что ест, что пьет, где спит. Сердце ее ломило сладостно-мучительные воспоминания, а тело… тело просто горело от неутоленной страсти, которую разбудил в нем Григорий, и никому другому не погасить этого костра! Не раз она была готова сбежать из дворца и на первой попавшейся гондоле отыскать его корабль. Удерживало лишь то, что она не только не знала названия, но даже не представляла, где он стоит, не говоря уже о его внешнем виде. А стоило представить, как разозлится, встретившись с нею, Григорий… Для него она – лишь средство подобраться поближе к Аретино, и стоит ему допустить, что тот может приревновать Троянду и отказаться от посредничества, – да он же собственноручно отвезет ее в палаццо на Canal Grande! Откуда ему знать, что она так же нужна Пьетро, как и он ей!

Она пыталась разозлиться на Григория, но почему-то злилась только на себя. И от этих мыслей до того не хотелось жить, что Троянда завороженным взором вперялась в темно-зеленую бездонную глубь канала, мечтая о тишине и покое. Но кончать с собой в третий раз – это уж просто фарс какой-то! И… и вдобавок ей так хотелось увидеть Григория!

И вот наконец этот день настал.

Троянда часа два с самого раннего утра наряжалась, не в силах выбрать лучшего среди лучших своих нарядов, пока в ее гардеробную не вошел Аретино и не спросил, что это она делает.

– Ну ты же не хочешь, чтобы я выглядела перед знаменитым Барбаруссой как девчонка-оборванка! – раздраженно выпалила она. – Одеваюсь, что же еще я могу делать!

– Если ты хочешь произвести неотразимое впечатление на Хайреддина, тебе лучше раздеться, – хмыкнул Аретино. – Этот ренегат без ума от белокожих женщин. Ну а если серьезно: можешь надеть что угодно, потому что у Барбаруссы не будет возможности оценить твои старания.

– То есть как? Он что, не едет? Встреча не состоится?! – в ужасе возопила Троянда, у которой обморочно подкосились ноги, стоило только представить, что она не встретится с Григорием.

– Молчи, молчи! – замахал руками Аретино. – Тише! Он уже приехал, он уже здесь. И встреча, конечно, состоится. Но даже и думать забудь появиться там!

– Это еще почему? – грозно свела брови Троянда. – Да когда мне еще представится случай повидать великого Барбаруссу?!

– Надеюсь, никогда, – сказал, как отрезал, Аретино. – Большое дело, подумаешь – рыжий турок! И не закатывай истерик! – категорично выставил он ладонь, увидев, что глаза Троянды налились слезами. – Я же о тебе беспокоюсь. Ты слишком уж красива! Я совсем не хочу, чтобы Хайреддин пленился тобой, а потом Венеция снова подверглась разграблению.

– Венеция?! Из-за меня?! – фыркнула Троянда. – Целый город – из-за одной женщины?!

– Представь себе, – очень серьезно произнес Аретино. – Ты никогда не слышала, что он учинил ради Юлии Гонзаго? Это была молодая вдова, графиня Фонди, слава о красоте которой разнеслась по всей Италии. Ходили слухи, что стихи в ее честь слагали двести восемьдесят поэтов! Конечно, при слухах об этой красавице сердце Барбаруссы разгорелось, однако он сохранил присутствие духа, потому что был хорошим политиком. Эту жемчужину он решил добыть не для себя, а для своего государя: ведь Сулейман I гордился своим гаремом. Итак, вперед, на Фонди, где живет графиня! Суда пристали к берегу ночью, и янычары Барбаруссы бросились к замку. Слишком поздно! Успели дать тревогу, и графиня в одной ночной рубашке ускакала верхом в сопровождении слуги. Барбарусса, разъяренный вестью об исчезновении красавицы, решил наказать Фонди и отдал город воинам на четыре часа. По истечении этого времени в городе остались одни трупы, а корабли Барбаруссы осели под тяжестью награбленного… Поняла теперь, почему я не хочу показывать тебя Хайреддину?

– Ты мне льстишь! – криво улыбнулась Троянда.

– Вовсе нет, моя несравненная северная роза! – С этими словами Аретино поцеловал ей руку и вышел, еще раз строго-настрого приказав носа не высовывать из своих комнат и подальше спрятать все эти роскошные платья.

Яростно отерев слезы, Троянда так и сделала. Собрав платья в тяжелую охапку, она с ненавистью швырнула их в угол и достала из сундука совсем другую одежду: ее она не надевала уже две недели, после того как, выстирав и почистив, сложила в этот сундук. Та самая голубая юбка с алыми цветами, и высокий бархатный корсаж, и белая рубашонка с широкими кружевными рукавами, и тонкий платок, кокетливо стянувший бедра. Все, что осталось ей на память… Конечно, она постарается не попадаться на глаза страшному Барбаруссе, однако увидеть Григория ей не помешает никакая сила! А если повезет и они невзначай столкнутся в каком-нибудь узком переходе, он увидит на Троянде этот наряд и, может быть, поймет… О том, что должен понять Григорий, лучше было не думать, не терзать себя. Не для нее он! Не для нее! Но хоть увидеть в последний раз… хоть увидеть!

Торопливо одевшись и заплетя волосы в косу, Троянда выскользнула из комнаты и со всех ног понеслась к кабинету Аретино, надеясь затаиться где-нибудь за пологом, чтобы без помех поглядеть на Григория.

Ей не повезло: русские уже прибыли, и подходы к кабинету охраняли несколько bravi. Троянда отошла под прикрытие портьер, размышляя, как прорваться в кабинет, как вдруг оттуда вышел оживленный Аретино.

– Все тихо? – спросил он, понизив голос.

– Да, синьор, – поклонился начальник охраны.

– Отлично. Последите за русскими, чтобы не сунули нос куда не надо. Я сейчас приведу Барбаруссу! – При последних словах Аретино многозначительно воздел палец – и вдруг двинулся прямо к тому месту, где пряталась Троянда.

Она едва успела отпрянуть, изготовившись шмыгнуть в сторону, но запуталась в портьере и застыла ни жива ни мертва, даже дышать перестала. По счастью, Аретино был слишком возбужден и, пролетев мимо нее, как пушечное ядро, ворвался в комнату, которая была, как видела Троянда, совершенно пустой. Однако Аретино заявил, что приведет отсюда Барбаруссу…

«Что ж, под столом он прячется или в шкафу?» – усмехнулась Троянда, и тут же ей стало не до смеха: Аретино и в самом деле открыл тяжелый поставец с серебряными кубками, стукнул в заднюю стенку и сказал устрашающим шепотом:

– Эй ты! Давай вылазь!

С того места, где замерла стянутая портьерою Троянда, было прекрасно видно, как задняя стенка вместе с полками бесшумно отъехала в сторону, и в темном проеме появилась какая-то сверкающая фигура. Однако она оказалась слишком громоздкой, и Аретино пришлось буквально вытащить человека из поставца. После этой процедуры долгополый кафтан его съехал на одно плечо, да и пышный тюрбан перекосился, однако все равно облик его производил ошеломляющее впечатление. Сказать, что одет он был роскошно, – значило не сказать ничего. «Сам Соломон во всей славе своей!» – восхищенно подумала Троянда, невольно щурясь от блеска золотой и серебряной парчи, а также многочисленных драгоценностей, которыми был украшен, увешан, увенчан и унизан незнакомец. На нем просто живого места не было, разве что борода – окладистая рыжая, вернее, красная борода, закрывавшая пол-лица, – не увита бриллиантовыми или жемчужными нитями. Это была настоящая восточная, вызывающая, сказочная, баснословная роскошь, и оставалось только бессильно воображать, как же наряжается Барбарусса, когда отправляется, например, к своему султану, если он так одет для деловых переговоров по выкупу одного из многих тысяч своих пленников! Впрочем, кажется, эта встреча немало значила для Барбаруссы, ибо, едва поправив сбившийся тюрбан, он взволнованно спросил:

– Ну что?

Голос его показался Троянде слишком тонким для столь громоздкого человека.

– Все хорошо, – успокаивающе кивнул Аретино. – Их только двое. Младший остался на корабле.

– Ну, я не верил, что его уговорят! – покачал головой, вернее, своим несусветным тюрбаном Барбарусса, и Троянда поразилась тому, как чисто говорит по-итальянски этот турок. Впрочем, он же пират, а ведь всем известно, что каждый пират в совершенстве владеет несколькими языками. Однако гораздо больше ее заинтересовал предмет их разговора. Значит, на встречу с Барбаруссой пришли только Григорий с Васяткой: «младший» – это Прокопий, и он не явился. Почему? Ведь сам Барбарусса некогда послал его за выкупом за него самого и за отца. Нет, все понятно: Григорий опасается подвоха со стороны Аретино или этого пирата. Своей жизнью он готов рисковать без раздумья, Васятку голыми руками не возьмешь, он не то что трех-четырех, и десяток аретиновских bravi в клочки разорвет! А вот за тщедушного Прокопия они опасались… Правда, непонятно, почему его присутствие или отсутствие так тревожило пирата.

– А если они спросят об отце? – нерешительно спросил Барбарусса.

– Разумеется, спросят! Ты что, забыл, о чем мы договорились? Отец в добром здравии, не спит, не ест, ожидая встречи, – нетерпеливо проговорил Аретино и вдруг в отчаянии прищелкнул пальцами: – О, дьявол бы побрал этого Барбаруссу! Не мог, что ли, приглядеть за старикашкой? С таких петухов, несущих золотые яйца, надо пылинки сдувать! Нет, позволил ему умереть! А теперь по его милости я могу лишиться своего гонорара!

Если бы Троянда могла, она схватилась бы за сердце, но портьера надежно сковывала ее движения. Она только и могла, что глубоко вздохнуть, готовясь закричать во весь голос, так, чтобы ее услышал Григорий: «Уходи! Тебя намерены обмануть! Твой отец умер. Аретино и Барбарусса хотят забрать деньги, ничего не дав взамен!»

Однако ни звука не сорвалось с ее уст, и не потому, что она испугалась. Почему Аретино так разговаривает с Барбаруссой? Ведь перед ним – гроза всех христианских морей, сверкающий своим великолепием, словно Соломон… Соломон… Боже праведный! Что это делает Аретино?!

Не веря своим глазам, она смотрела, как Аретино вдруг схватил грозу морей за бороду и, приблизившись к его лицу, прошипел:

– Ты что-то поглупел, друг мой! Помни: если я предложил тебе сыграть в эту игру, то это еще не значит, что я простил тебя! Если русские хоть что-то заподозрят – можешь отсчитывать минуты своей поганой жизни, и клянусь, даже такой кретин, как ты, не успеет сбиться со счета! – Он оттолкнул пирата, продолжая при этом тянуть его за бороду, и Троянда мимолетно удивилась, почему рыжебородый не кричит от боли. – И вот еще что, миленький… – почти мурлыкал Аретино, – остерегись, не бросай слишком томных взоров на этого русского красавца, даже если он окажется в твоем вкусе. Ах да… я ведь совсем забыл, что твои вкусы успели измениться!

И он, еще больше оттянув бороду, так что… так что открылся гладкий бритый подбородок, отпустил огненно-рыжий пучок.

Всего на миг оставалось неприкрытым искаженное испугом лицо, но Троянде вполне достало этого времени, чтобы узнать капризные, женоподобные черты Луиджи Веньера.

Глава XXII

Возвращение Лилии

Очнувшись, Троянда увидела, что комната пуста. Она даже не заметила, когда ушли Аретино и этот фальшивый Барбарусса.

Луиджи! Значит, Луиджи вернулся. И хватило же наглости! Впрочем, почему бы и нет? Ведь он бежал с Джильей, которая только и делала, что покидала Аретино и возвращалась к нему. Луиджи было у кого поучиться. Конечно, он готов на все, чего потребовал Аретино, только бы добиться прощения. Подумаешь, изобразить какого-то турка – это ведь просто ничто по сравнению с тем, что выпало на долю бедняги Лазарио! А может быть, на сей раз Луиджи бросил Пьерину, пока его голова еще крепко сидела на плечах?

Но Аретино-то каков? Решиться на такую гнусную ложь ради каких-то пятидесяти тысяч дукатов!.. И вдруг до Троянды дошло. Нет, не пятидесяти тысяч. Деньги за умершего отца Григория будут переданы Луиджи – то есть все равно, что самому Аретино. Ну а потом «Барбарусса» исчезнет – и великий актер Аретино вместе с обманутыми русскими будет призывать кару небесную на голову этого клятвопреступника и наглого грабителя. И русские ничего не заподозрят – где им, этим чистым душам, прозреть все бездны истинно византийского коварства, которые таятся в душе Аретино!

Троянда так стремительно выпуталась из портьеры, что едва удержалась на ногах.

Надо немедленно предупредить Григория. Но как прорваться в кабинет? Нужен предлог… какой-то сокрушительный предлог. И не влетишь ведь туда просто так, не крикнешь с порога: «Вас обманывают!» Как ни привязан к ней Аретино, к деньгам он привязан еще больше. Их просто прирежут на месте: ее, Васятку, Григория… Григория!

О Господи, прибавь ума, прибавь хитрости! Ну почему не уродилась Троянда такой же коварной выдумщицей, как Цецилия или Джилья!

Джилья?.. Ну конечно, Джилья!

Подобрав юбки, она ринулась по коридору с такой стремительностью, что преодолела линию обороны прежде, чем ошеломленные bravi успели ее задержать. Они кинулись следом и уже схватили было ее, но Троянда так жарко выдохнула: «А ну, прочь руки! Дело идет о жизни или смерти синьора!» – что bravi невольно отпрянули, и она без помех преодолела последние шаги по коридору и на миг приостановилась, чтобы войти в роль.

За портьерой, скрывавшей вход в кабинет, слышался смех. Похоже, собеседники нашли общий язык.

– После того как наша сделка свершится, – радушным басом рокотал Аретино, – мой друг Хайреддин намерен предложить вам войти в долю в очень выгодном предприятии.

– Каком же? – спросил Григорий. – Хотя по части предприятий – это не ко мне, это к братишке моему. Он у нас парень головастый да оборотистый.

– Правда, правда! – зазвучал незнакомый, глубокий, важный голос, в котором просто невозможно было узнать наглую скороговорку Луиджи. – Он произвел на меня очень благоприятное впечатление при встрече, хотя встреча сия и происходила при самых неблагоприятных для него обстоятельствах. Однако, по моим расчетам, ему следовало вернуться раньше. Что же задержало синьорина? Ведь мои люди довезли его до самого устья Борисфена[39]!

– Спасибо им за это, – отозвался Григорий. – Просто не повезло брату. Он-то надеялся, что запорожские казаки его выручат, по днепровским порогам поднимут на север, а уж оттуда он на Русь проберется. Но не тут-то было. Хохлы – народишко еще тот! Порадовались вместе с Прокопием, что избавился от неволи, накормили саломатою[40], напоили горилкою, спать уложили… а наутро проснулся он в «чайке»[41], связанный по рукам и ногам, и не успел глазом моргнуть, как братья-славяне продали его первому попавшемуся татарину за мешок табаку… правда, говорили, табак отменный!

Аретино и Барбарусса захохотали, а Троянда немедленно преисполнилась к этим самым запорожским казакам самой лютой ненавистью. Экие коварные, предательские, мелкие душонки! Теперь понятно, почему Прокопий не верит никому на свете, если свои же, свои, братья-русские по крови, способны предать православного человека за табак!

– Ну а что же было потом? Как он выбрался? – живо поинтересовался Аретино.

– Верно, Господь за него заступился, не иначе, – пояснил Григорий. – Татарин почти тотчас продал Прокопия купцу, который из самого Багдада вел в Московию свой караван. У него в пути помер толмач, а Прокопий, сами знаете, горазд и по-турецки, и по-персидски, и по-арабски, не говоря уж о европейских языках. Батюшка нас обоих обучал, настаивал, что купец должен уметь говорить на всяком языке.

– Очень разумно, – пробормотал «Барбарусса», и как ни была напряжена Троянда, она не могла сдержать улыбки, вообразив, что бы сделалось с Луиджи, вздумай Григорий заговорить с ним по-турецки. Пока выручало присутствие Аретино: как бы из вежливости к хозяину дома беседа велась на итальянском.

– Словом, купец этот полюбил Прокопия за ум и смекалку, ну а когда тот в Москве свел его с тамошними купцами, знакомцами батюшкиными, и помог товар выгодно пристроить, багдадец из благодарности отпустил его на волю и выкупа не взял. Тут мы с Прокопием собрали денежки и снарядились в путь, ежеминутно Бога моля, чтобы отец дожил до нашего возвращения.

– Так вот, о предприятии, – не очень ловко свернул разговор в сторону от опасной темы Аретино. – Выгоднейшее дело! Великий Хайреддин предлагает вам возить на Русь черных рабов с африканских побережий!

– Че-ерных?! – переспросил Григорий с выражением величайшей брезгливости в голосе. – Нет уж, благодарю покорно! У нас и своих крепостных довольно; к тому ж… это народ теплолюбивый, дохни на него наш морозец – и перемрет ваша Африка. Однако же, господа хорошие, не пора ли нам поговорить о деле, ради коего собрались?

– Пора, пора, – благодушно, в один голос, отозвались Аретино и «Барбарусса».

«Пора!» – приказала себе Троянда и ворвалась в комнату, восклицая:

– Пьетро! Пьетро! Джилья вернулась!

Немая сцена… Лица: Аретино – с вытаращенными, «Барбаруссы» – с зажмуренными глазами; недоумевающий взгляд Васятки, огненный – Григория. Встретившись с ним взором, Троянда забыла обо всем. Ноги против воли несли к нему… и он… что это значит, почему и он вдруг поднялся с кресла и медленно, как бы против воли, двинулся к ней? Еще миг, еще шаг – и… Визг Аретино отрезвил их, отбросил друг от друга:

– Джилья?! О, гори она в аду! Где она? Троянда, где она сейчас?

– Пошла к себе, посмотреть, целы ли ее платья, – с трудом вспомнила Троянда заготовленную ложь. – Но она хочет увидеть тебя как можно скорее. Кто-то сказал ей, что ты здесь.

Аретино и «Барбарусса» мгновенно переглянулись, Троянда поджала губы: ее разбирал какой-то судорожный смех. Да, если бы Джилья и впрямь ворвалась сюда, никакой тюрбан и рыжая борода не спасли бы Луиджи от разоблачения!

– Синьоры, – Аретино, с трудом совладав с собою, обернулся к гостям, недоуменно взиравшим на побледневшего хозяина и неустрашимого пирата, который выглядел напуганным, как ребенок, – синьоры, наши переговоры под угрозой срыва. Непредвиденные обстоятельства… я опасаюсь за участь моего высокочтимого друга Хайреддина, а потому прошу вас перейти в потайное помещение, где мы будем в полной безопасности. Следуйте за мной, синьоры!

Аретино стремительно, как флагманский корабль на простор волны, вырвался из кабинета. В кильватере влачился «Барбарусса», одной рукой придерживая свой необъятный тюрбан, другой – рыжий клок на подбородке. Ни всполошенный Пьетро, ни его лживый секретарь не обратили на Троянду ни малейшего внимания – впрочем, она предусмотрительно отступила в тень спасительных портьер (какое счастье, что Аретино питал ко всяким драпировкам такую слабость!) и вынырнула оттуда, лишь когда Григорий поравнялся с ней. Схватила за руку – ее даже затрясло от ощущения его жаркой кожи, но все же Троянда нашла в себе силы пробормотать:

– Это не Барбарусса! Борода…

Аретино обернулся, словно почуяв неладное, и Троянда едва успела отпрянуть. Григорий, приняв совершенно безразличный вид, прошел мимо, и только невообразимо быстрый взгляд означал, что он все слышал и все понял. Зато Васятка, замыкавший шествие и полускрытый широкими плечами Григория, не поленился наклониться и шепнуть… шепнуть по-русски:

– Спасибо, сестра!

В глазах Троянды все поплыло от внезапных слез. Она поднесла к губам пальцы, еще хранившие ощущение живого, страстного тепла, исходящего от Григория, и тут раздался его голос:

– Одну минутку, синьоры!

Аретино с «Барбаруссой», на всех парусах летевшие к тайнику, нетерпеливо обернулись.

– Ну, что еще? Нельзя медлить, поймите!

– Нельзя, – покладисто произнес Григорий. – Однако же и рисковать нашим делом не хочется. Предлагаю встретиться завтра… думаю, к этому времени вы уже уладите свои неприятности. Буду ждать вашего известия на корабле. Прощайте!

И, не дожидаясь ответа, он резко повернул к главному коридору, который вел к террасе. Васятка зашагал следом.

– Синьор Грегорио! – жалобно воззвал Аретино, словно ребенок, у которого отняли желанную игрушку. – Ради бога, синьор Грегорио!..

Он ткнул в бок окаменевшего «Барбаруссу», и тот тоже завыл:

– Погодите, синьоры, ради бога… то есть ради Аллаха!

Это имя произвело магическое действие: Григорий остановился так резко, что Васятка едва не налетел на него. Обернулся, окинул прищуренными глазами пятерку bravi, спешивших со всех сторон с угрожающими лицами, и вдруг озабоченно, сочувственно воззрился на «Хайреддина»:

– Господи Иисусе! Да у вас же борода отклеилась, сударь!

– Где?! – в ужасе вскричал Луиджи, вскинув руки к подбородку… отдернул их, словно обжегся… но было уже поздно: Григорий расхохотался ему в лицо:

– Верните синьору Аретино ваши побрякушки. Ведь это он дал вам их поносить, не так ли?

– Взять его! – взвизгнул потерявший голову Аретино, и bravi метнулись вперед, как натасканные псы.

По лицу Васятки расплылась счастливая улыбка. Он повел плечами – и отборные вояки Аретино покатились к ногам своего повелителя. Вскочили снова – и вновь их натиск был сокрушен, однако чувствовалось, Васятка уже разъярился: двое bravi остались недвижимы, оставшиеся двигались с трудом; только и могли, что на почтительном расстоянии, с выражением бессильной злобы, следовать за отступавшими русскими.

Они быстро достигли своей лодки. Васятка вмиг оказался за веслами, а Григорий замешкался на корме, вглядываясь в темные двери дворца.

Троянда выбежала на террасу, в отчаянии стиснула руки у горла. «Уезжай! Уезжай! – едва не крикнула она. – Они ведь откроют огонь!» Но Григорий все смотрел на нее, не отводя глаз. «Да неужто он ждет меня?! – мелькнула безумная мысль. – Нет, не может быть! Но почему он так смотрит?..»

Она не успела додумать: Аретино выбежал на террасу с аркебузой в руках; за ним спешили вооруженные мушкетами и пистолями bravi.

Троянда взвизгнула так, что у нее едва не разорвалось горло; руки Аретино дрогнули, прицел сбился, пуля ударилась о мраморные ступени и запрыгала по ним, как ядовитая сколопендра.

Васятка одной рукой швырнул Григория на дно, другой круто развернул лодку, сделал мощный гребок – и Троянда закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как уплывает прочь ее счастье.

* * *

– О, будь я проклят! – пробормотал безнадежно Аретино, и аркебуза вывалилась из его рук с таким грохотом, что Троянда вздрогнула и подняла голову. – Все рухнуло! Все рухнуло! Этот русский просто дьявол. Ну как, как он мог догадаться?!

– Не знаю, – чуть не плача, трясся рядом Луиджи. – Не знаю! Я так старался…

– Старался! – передразнил его Аретино, поднося к носу дрожащего секретаря свой пухлый кулак. – Глаза б мои на тебя не глядели! Отправляйся в кабинет и снимай все украшения. И если я замечу, что пропал хоть один камень…

– Да, синьор, – пролепетал окончательно сокрушенный Луиджи. – Воля ваша, синьор. Но… нет, я не пойду туда, синьор. Там ведь где-то бродит Джилья! Представляете, что она сделает со мной, если увидит?!

– И поделом бы! – взревел Аретино. – Но ты лучше не ее, а меня бойся! И она пусть тоже боится. А кстати, где она? Где Джилья? Кто-нибудь вообще видел ее – или это ты придумала, чтобы выставить меня на смех перед своими русскими дружками? – вдруг обернулся он к Троянде, и у той обморочно зашлось сердце: Аретино догадался… не мог не догадаться. Теперь он убьет ее, просто пришибет на месте, и все! – Ну, говори: где Джилья?!

– Да здесь я, чего ты орешь, Пьетро? – раздался раздраженный голос, и на террасе появилось новое действующее лицо, при виде которого Троянда перекрестилась, Луиджи рухнул на ступеньки кучкою сверкающего тряпья, а Аретино, слепо простирая руки, двинулся вперед, бормоча:

– Джилья… о Джилья, значит, ты вернулась?!

– Разумеется, вернулась! – сердито воскликнула изрядно обтрепанная фигура с исхудалым лицом, сверкая зелеными глазищами, под одним из которых желтел преизрядный синяк. – И я бы не возражала, если бы вернулось еще кое-что… например, мои платья, половины из которых я не нахожу! Надеюсь, ты не раздал их кому-нибудь из своих поганых аретинок? Или, не дай бог, завел новую любовницу?! О, кого я вижу! – наконец заметила она Троянду, и глаза ее засверкали, как изумруды. – Но ведь тебя похоронили!

– Меня похоронили, а ты, как я вижу, сбежала от Пьетро, – усмехнулась Троянда, почти с благодарностью вглядываясь в эти неукротимые глаза. – Как говорится в пьесах, на сцене то же и те же.

– Почти! – мрачно буркнула Джилья. – Не хватает одного персонажа, но, клянусь Мадонной, если он попадется мне на глаза… Я буду Бога молить, чтобы наши пути еще пересеклись и я могла бы сказать этому гнусному предателю Луиджи все, что думаю о нем!

– Бог тут едва ли поможет, – самым дружеским тоном посоветовала Троянда. – Но если ты попросишь о помощи Аллаха – может быть, тебе и повезет.

– Аллаха? – недоуменно повторила Джилья.

Тут парчовая куча на ступеньках пришла в движение и начала перемещаться к дверям. Джилья смотрела на нее сперва непонимающе, потом изумленно, потом… потом черты ее осветились радостью, и, дико, восторженно взвизгнув, она кинулась вслед за кучей, которая обрела две проворных ноги и опрометью ринулась в глубины дворца, звеня и сверкая бесчисленным количеством драгоценностей, покрывавших ее словно панцирь.

Аретино обратил на Троянду изумленные глаза, блестящие от счастливых слез:

– Это Джилья! В самом деле Джилья! Теперь я восстану из праха. Она неподражаема, верно?

– Верно, верно, – успокаивающе похлопала его по руке Троянда. – А главное, всегда появляется как нельзя более кстати!

На сей раз это, безусловно, была чистая правда.

Глава XXIII

Сумма растет

– Ты что, думаешь, я спятил от всех этих событий? – Глаза Прокопия – узкие жгучие щели, раскаленные лезвия. – Надо быть сумасшедшим, чтобы поверить тебе! Ты вкралась сюда… – он выпяченным подбородком указал на неприбранную, запыленную каюту, неузнаваемо изменившуюся с тех пор, как Троянда была здесь.

Она перебила:

– Tы сам меня сюда принес.

– Tы обольстила моего брата! – как бы не слыша ее, выкрикнул Прокопий.

– Это он обольстил меня, – вздохнула Троянда и подумала, что Прокопию никогда в жизни не догадаться, какой глубокий смысл она вкладывает в это слово – «обольстил».

– Ты заставила его рисковать жизнью, спасая твоего любовника! – продолжал перечислять ее преступления Прокопий.

– В самом деле? А разве не ты предложил мне купить этот риск ценой знакомства с Аретино? – спросила она с самым невинным выражением, какое только могла принять. – И не трудись обвинять меня в том, что я свела вас с Аретино, потому что именно этого вы хотели больше всего на свете.

– Ты знала, что он подлец! Ты могла бы предупредить нас! – закричал Прокопий и так саданул кулаком в стену, что до крови рассадил кожу и на глазах его выступили злые, бессильные слезы.

– Не знала! В том-то и дело, что не знала! – таким же криком ответила Троянда, едва удерживаясь, чтобы не заплакать от внезапной жалости к этому отчаявшемуся мальчишке. – Мы расстались почти два года назад, и тогда он был совсем другим. Он страшно изменился, в нем появились подлость, коварство, алчность. Это Джилья сделала его таким!

– Джилья? Эта, как ее… Пьерина Риччья?

– Ну да!

– Слушай… – пробормотал Прокопий, уставившись на нее, и глаза его приобрели изумленное, донельзя растерянное выражение. – И этой самой Джилье ты предлагаешь передать сто тысяч дукатов? Этой дьяволице, которая будто бы испортила невинного ангелочка Аретино и сбила его с пути добродетели? И я должен верить, что это воплощение греха и порока поможет нам – и не выдаст наемным убийцам Аретино, чтобы взять с наших трупов в пять раз больше? Нет, ты-то уж точно сумасшедшая и весьма наглая! Да я должен гнать тебя отсюда в толчки или кликнуть Васятку, чтобы сбросил тебя за борт!

Троянда не сдержала ехидной улыбки. Теперь ей доставило удовольствие увидеть, как перекосило Прокопия. Ведь он не хуже ее знал, что Васятка прикован к постели многочисленными ранами, ему и кошку за борт не сбросить; ну а если Прокопий вздумает сам схватиться с Трояндой, еще неизвестно, кто выйдет победителем. Она и выше ростом, и крепче, и вон какие у нее когти! Он едва не задохнулся от бессильной ненависти и пробормотал:

– Да уж лучше я просто пойду к Аретино и отдам ему деньги, как он и просит, в обмен на жизнь моего брата!

– Если кто здесь и сошел с ума, так это только ты! – зло бросила Троянда. – Уверен, что Аретино его отпустит? Что не прикончит сразу, как получит деньги, и тебя заодно? Зачем ему оставлять в живых людей, которые могут обвинить его перед Советом десяти?

– А ты уверена, – вдруг совсем по-другому, робко спросил Прокопий, – что Григорий еще жив? Может быть, Аретино уже давно расправился с ним и бросил в канал, так что мне не выкупить даже его трупа. Так и брат сгинет невесть где, как сгинул отец? Черт бы тебя подрал! Ну почему ты не сказала ему сразу, что отец погиб? Тогда мы сразу ушли бы отсюда, и сейчас Гриня был бы со мной! Это все из-за тебя, опять из-за тебя!

Голос его задрожал, и Троянда прикусила губу, чтобы тоже не удариться в слезы. До чего же несправедливым было это обвинение! Да ведь у Троянды не было полмгновения лишнего, чтобы рассказать Григорию о смерти отца. Еще чудо, что Аретино не заподозрил ее участия в провале своей грандиозной аферы, не то за жизнь Троянды никто не дал бы и ломаного гроша. И все-таки Прокопий отчасти прав: она могла ускользнуть из дворца, отыскать корабль, предупредить Григория. Бесполезно объяснять, что она не знала корабля до сегодняшнего дня, пока Джилья не подсказала ей, как он называется и где стоит.

Слезы поползли по щекам, и Троянда сердито смахнула их. Хватит, она и так пролила их немало, и сколько же ушло из нее вместе с этими слезами сил в те нескончаемо длинные ночи, когда она мучилась в раздумьях, жив ли еще Григорий или и впрямь подводные течения унесли его тело в море? Но ей нужно было верить, что он еще жив, ничего другого ей просто не оставалось.

Но как она могла оказаться такой беспечной? Как не подумала, что Аретино не простит русским насмешки и утраты легкого куша? Если он пошел на одну подлость, то окажется способен и на другую, еще более отъявленную. И оказался-таки!

…Троянда ни о чем не знала, просто почему-то последние несколько дней будто ядовитая змея налегла ей на сердце и сосала его – такая мучила тоска. Она не сомневалась, что после провала своей попытки договориться с Барбаруссой через Аретино русские спешно покинули Венецию, где их ничего более не держало. Она ведь совсем забыла, что Григорий не знает о смерти отца и еще надеется на удачу. Бог весть, что он собрался сделать: может быть, напасть на Аретино, похитить его и под угрозой расправы свести его с истинным Барбаруссой, однако хитрец Пьетро оказался на высоте и обставил русских на два, а то и на три хода. Сначала в отсутствие хозяев было совершено нападение на их корабль. Побили оставшихся матросов и все перевернули вверх дном, однако денег не нашли. Тогда отборные bravi Аретино, горевшие желанием взять реванш за прошлое поражение, организовали налет на укромный постоялый двор, куда перебрались русские (очевидно, Григорий предчувствовал что-то), и после кровавой схватки (у Васятки было двадцать ранений), не найдя ни денег, ни Прокопия, который вообще жил в другом месте, уволокли с поля боя бесчувственного, связанного по рукам и ногам Григория, заточив его в один из подземных казематов палаццо Аретино.

А Троянда об этом не знала! Ее мучили кошмары, ей слышались дальние стоны, но поскольку вся ее жизнь стала одним сплошным кошмаром и стоны часто рвались из ее раненого сердца, она не прислушивалась к своим недобрым предчувствиям, и ей почудилось, что земля разверзлась у нее под ногами, когда вдруг в один прекрасный день в ее покоях появилась Джилья и спросила напрямик, известно ли Троянде, что дни ее русского приятеля сочтены?

С тех пор как Джилья столь достопамятным образом воротилась из бегов, она прочно обосновалась в палаццо. Ничего не напоминало прошлое возвращение, когда она униженно молила синьора Пьетро о прощении и по крохам восстанавливала утраченные позиции. Сейчас у Джильи был такой вид, словно она вновь оказалась в своем собственном доме, причем ей принадлежит полное право уходить оттуда и приходить туда, когда ей заблагорассудится. И все, в первую очередь хозяин, на диво охотно приняли эти невысказанные условия. Очевидно, Пьетро настолько осточертело его затянувшееся целомудрие и он был так счастлив, когда Джилья сняла свои «заклятья», что проводил в ее покоях дни и ночи и даже похудел от непрестанных занятий любовью.

Восстановив свою власть во дворце, полностью прибрав к рукам Аретино и убедившись, что ее любимые платья на месте (она просто не все сундуки обследовала в спешке), а влюбленный Пьетро готов удвоить и даже утроить их количество, Джилья с прежним равнодушием стала воспринимать присутствие в доме многочисленных аретинок – в том числе и Троянды. Бесовски проницательная, она с первой минуты поняла, что прежняя страсть между Пьетро и Трояндой умерла и никогда не воскреснет, а потому с холодным миролюбием стала навещать Троянду, чтобы выспросить, как она жила эти два года и, главное, как стала такой знаменитой личностью, что сгубила ватиканского секретаря и удостоилась смертного приговора от Совета трех инквизиторов.

С изумлением Троянда обнаружила, что не только Аретино умер для нее: в той же могиле покоилась некая Пьерина Риччья. Уж такой пожар ненависти полыхал некогда в ее душе к этой зеленоглазой авантюристке, что там все выгорело дотла. Ссориться с ней не хотелось и по другой причине: Джилья вполне могла науськать Аретино, который был в ее руках мягким воском, выгнать прежнюю соперницу вон, а куда тогда деваться Троянде? На чью милость рассчитывать, где искать пристанище? Для монастыря Мизерикордия она отъявленная преступница – к тому же казненная преступница! А стоит Джилье только шепнуть в чьи-нибудь услужливые уши: нет, не казнена распутная послушница Дария, а живет себе поживает в тепле и довольстве, – и все, снова окажется Троянда в осклизлой темнице, но вряд ли ей удастся еще раз уплыть на спасительной лодочке Харона! Нет, уж лучше поддерживать с Джильей те отношения, которые она предлагает: нечто вроде вооруженного нейтралитета.

Она ухитрялась болтать с Джильей весьма непринужденно: все-таки уроки матушки Цецилии не прошли даром! – однако же постоянно ожидала какого-то подвоха. Уж слишком испытующе поглядывала на нее Джилья, слишком часто вспыхивала на ее устах прелукавая улыбка, слишком загадочно она вдруг умолкала посреди разговора… И вот пришла и с порога обрушила вопрос:

– Неужто тебе и впрямь наплевать, что такой красавец сгниет в темнице?

И, с победительным презрением глядя на Троянду, которая едва не лишилась чувств, Джилья подробнейшим образом перечислила все действия, предпринятые Аретино для удовлетворения своего самолюбия и пополнения кошелька.

– А знаешь, братец его тоже хорош. Может, он вовсе не русский, а еврей? Больно уж хитер! Слезу утирает, а монету считает. Требует собственноручной записки от этого красавчика Грегорио: мол, заплати за меня. Нипочем не верит Аретино на слово (и правильно, кстати говоря, делает!). Ну а наш голубчик Пьетро нипочем не может выудить у Грегорио эту заветную записочку. Вчера так взъярился, что велел хорошенько избить этого русского. Ну и дурак. Измолотили его до потери сознания – и ушли ни с чем. Сегодня, правда, Пьетро уже начал соображать более хладнокровно и заявил, что без пыток тут не обойдешься.

Без пыток?!

Троянда уронила голову на спинку кресла. Серая мгла наплыла на глаза, и голос, звучавший над ее ухом, чудилось, доносился из неведомых, заоблачных далей:

– Это ты что это изображаешь? Очнись, дуреха! Если ты сейчас помрешь, мне, что ли, спасать твоего любовника?

Что-то острое врезалось в губы Троянды, и сладкая, жгучая жидкость проникла в ее рот. Она против воли сделала глоток-другой – и почувствовала, что кровь быстрее побежала по жилам, а сердце забилось ровнее. Мгла ушла из глаз, и Троянда увидела недовольное лицо Джильи, близко склонившейся к ней. Последние слова ее еще звучали в ушах Троянды, и она спросила, с трудом заставив губы шевелиться:

– А ты что, знаешь, как его спасти?

– Разумеется, – дернула плечом Джилья. – Я даже знаю, где его содержат. Это один из самых секретных тайников Аретино, однако ты будешь долго смеяться, когда узнаешь, как просто его найти.

– Ты что, мне скажешь? – не веря своим ушам, шепнула Троянда, но Джилья взглянула на нее весьма прохладно:

– Это очень дорогостоящий секрет, прошу запомнить сразу. И знай: цену я не сбавлю. Конечно, этот Грегорио – потрясающий мужчина, будет очень жаль, если ни одна женщина больше не залюбуется его голубыми глазами, но… красивых мужчин на свете все-таки больше, чем возможности мгновенно разбогатеть.

– И… и сколько ты хочешь? – прошелестела Троянда, ожидая услышать какую-нибудь несусветную цифру, и не обманулась в своих ожиданиях:

– Сто тысяч дукатов!

– Сто тысяч?! – выкрикнула Троянда, внезапно обретая голос. – Но ведь ты же всегда брала у Пьетро по пятьдесят?!

– Вот именно – брала у Пьетро! – фыркнула Джилья. – У него больше зараз и не возьмешь. Ну и на сколько мне хватает этих денег?!

– Да уж, – не могла не посочувствовать Троянда. – Если раньше ты держалась год или два, то в последний раз умудрилась спустить за какую-то неделю.

– Черта с два! – так и рявкнула Джилья. – Я решила быть экономной и потратила не более десяти тысяч. Но этот подлый Луиджи… Послушайся моего совета: никогда не имей дела с содомитами, особенно с теми, кто работает под бабу. Луиджи быстро понял, что ему со мной в постели делать нечего, и решил вернуться к своему ненаглядному Пьетро. И он так хотел купить его прощение, что не только согласился париться в огромном тюрбане, крашеной бороде и с привязанной к животу подушкой, чтобы больше походить на толстяка Хайреддина, но и опустошил мой кошелек и явился сюда со всеми оставшимися сорока тысячами!

– Так вот почему ты так быстро вернулась! – протянула Троянда. – А я-то думала…

– Мне нет дела до твоих дум, однако, похоже, я снова оказалась вовремя в нужном месте, чтобы спасти чью-то жизнь? – весьма проницательно поглядела Джилья, и Троянда не смогла не усмехнуться:

– Похоже на то! Однако, скажи на милость, где я возьму для тебя столько денег?

– Попроси у юного Прокопио. Он обожает брата и не станет скупиться. И он-то окажется способен оценить мое благородство: я ведь не требую у них всех пятисот тысяч, которые хочет Аретино, прошу даже меньше трети. Я даже согласна прийти за расчетом уже после того, как красавчик Грегорио окажется в безопасности, хотя, говорят, русские – ненадежные партнеры и не упустят случая получить товар, не заплатив.

– Хорошо. Предположим, я уговорю Прокопия. И что ты сделаешь за эти деньги? – настороженно спросила Троянда.

– Как что? Покажу тебе, где ход в темницу и научу, как вывести оттуда Грегорио.

– Мне? – растерялась Троянда.

– Разумеется, а кому же еще? – удивилась Джилья. – Конечно, я могу все это проделать сама, если ты предпочитаешь, чтобы пылкая благодарность Грегорио обрушилась на меня. Сказать по правде, светловолосые мужчины с холодными голубыми глазами не вполне в моем вкусе, я предпочитаю крепких, горячих брюнетов, однако один разик потерплю – хотя бы для того, чтобы пополнить свою коллекцию. Ну хорошо, считай, что ты меня убедила! – С этими словами Джилья направилась к двери. – Советую тебе поскорее уговорить Прокопия, а то мне так уж загорелось – просто сил нет.

– Погоди! – Троянда схватила ее за руку, рванула к себе. – Постой!

Умом-то она понимала, что Джилья беззастенчиво дразнит ее, однако ревность лишала последних доводов рассудка.

– Я пойду сама, а ты не смей туда соваться, ясно?

– Ох, ох! – передернула плечами Джилья. – Не больно-то и хотелось! Забирай себе своего полумертвого русского, но запомни: если я не получу своих денег, он снова окажется в тюрьме – и не здесь, а в «Piombi» или в «Prignioni». А то и прямиком попадет на плаху! Вместе с тобою, святоша! – Она сделала паузу и удовлетворенно улыбнулась, убедившись, что Троянда совершенно раздавлена ужасом: – И когда же ты отправишься к этому Прокопио?

– Считай, что я уже там, – пробормотала Троянда, стрелой вылетев из комнаты, а вслед ей несся насмешливый голос Джильи:

– Ох, и глупа же ты, подружка! Ведь и не знаешь куда бежать! Запомни: корабль называется «Святой Георгий» и стоит на рейде Лидо. Поняла? Ну, счастливого пути! Да смотри не перепутай: не пятьдесят, а сто тысяч! Сто! Не забудь!

Как будто Троянда могла забыть об этом.

Глава XXIV

Ночью все кошки серы

Джилья была права: отыскать ход в темницу Григория оказалось куда проще, чем уговорить Прокопия поверить Троянде. Он был до того одержим своей хитростью и расчетливостью, до того убежден, что за каждым словом кроется подвох, что едва сам себя не перехитрил: вдруг стал предлагать ей пятьдесят тысяч не за спасение Григория, а за то, чтобы она уговорила его прислать своеручную запись о согласии на выкуп.

Троянда уставилась на него как на безумного… да сразу поняла, что бедный парень и впрямь не в себе. Ну сколько ему там было годков – пятнадцать, шестнадцать? И столько обрушилось бед! Путешествие с отцом – само по себе опасное путешествие, да еще и закончившееся пленом. Путь обратно, предательство, страх за отца, смерть все время рядом. Потом срочная продажа почти всего имущества: ведь сумму Барбарусса затребовал чудовищную. Обратный путь, снова страх утратить эти последние деньги – и неотвязное беспокойство за судьбу отца, и бесшабашность старшего брата, и врожденное свойство видеть коварство даже там, где его нет, самому навлекать на себя неприятности… И вдруг, когда цель уже была близка и Прокопий чаял вздохнуть свободно, все рухнуло: отец умер, брат в заточении, на грани гибели, а состояние вот-вот уплывет из рук… И что тогда?

Право, Прокопия можно было только пожалеть… но именно слезы жалости, навернувшиеся на глаза Троянды, отрезвили Прокопия. Все-таки он был, хотя и юный, и усталый, и потерявшийся в житейских напастях, а все-таки мужчина, и жалость бабья была ему хуже острого ножа. Поэтому он исхитрился принять прежний высокомерный вид и, для надежности застращав Троянду всеми карами земными и небесными, ежели она возьмет на душу грех предательства, дал-таки слово без промедления расчесться с Джильей, едва Григорий окажется на борту. Заставив его на всякий случай побожиться – она уже знала, сколь богобоязненны эти русские! – Троянда ринулась во дворец Аретино и сообщила Джилье, что дело слажено.

Зеленые глаза при сем известии прищурились столь сладострастно, что Джилья сделалась похожа на тощую кошку, объевшуюся в кои-то веки сметаны. Троянде смерть хотелось спросить, а что будет делать Джилья, когда деньги иссякнут: ведь все рано или поздно кончается! Неужто снова воротится к Аретино?! Но не осмелилась задать такого каверзного вопроса: а вдруг Джилья спохватится и запросит прибавки?..

Как ни была коварна эта Пьерина Риччья, какие-то остатки порядочности в ней еще жили, а может быть, это алчность побуждала ее покончить с делом поскорее, но этой же ночью она встретилась с Трояндою в условленном месте и повела ее в один из кабинетов Аретино. Кошачьи глаза Джильи видели в темноте так же хорошо, как при свете. Она шла, не боясь быть пойманной, скользящим шагом призрака. Ну а Троянда, которая двигалась ощупью, изо всех сил стараясь не отстать от Джильи, очень скоро сбилась с пути и никак не могла сообразить, где они находятся. И вдруг тяжелые портьеры преградили ей дорогу. Троянда раздвинула их – что-то неуловимо знакомое показалось ей в этом прикосновении! – и принялась вглядываться в темноту.

Джилья тем временем подошла к тяжелому шкафу, чьи очертания едва можно было рассмотреть, и принялась в нем шарить. Раздалось дребезжанье, очертания шкафа заколебались, как бы сдвинулись; Джилья удовлетворенно хмыкнула – ну а Троянда едва сдержалась, чтобы не надавать самой себе тумаков.

Неудивительно, что прикосновение драпировок и самый воздух этого помещения показались ей знакомыми! Здесь, закутанная в эти тряпки, она простояла немалое время, слушая, как Аретино науськивает и стращает лжепирата Хайреддина Барбаруссу. И ведь знала, знала же, что здесь есть тайник! Почему же оказалась столь глупа и несообразительна, почему даже не вспомнила об этом поставце с секретной дверцей? Уж, казалось бы, кому-кому, а ей, знакомой с самыми тайными ходами монастыря Мизерикордия, следовало хотя бы поискать ход в темницу. Нет… сидела и ждала! Или впрямь Джилья способна напускать на людей злые чары?.. Оправдать себя она могла только тем, что слова «подземная темница» сочетались для нее со спуском куда-то вниз, а все подходы к подвалам, все двери нижних этажей в доме Аретино были заперты либо неусыпно охранялись. А тут они находились во втором этаже и не спустились еще ни на одну ступеньку!

Впрочем, как выяснилось уже через минуту, спускаться им еще предстояло долго… вернее, одной Троянде, потому что Джилья в тайник и шагу не шагнула. Ну что же, в самом деле: свое обещание она выполнила, ход показала – дальше Троянде приходилось рассчитывать лишь на свою удачу (или неудачу, это уж как Бог даст!).

– Смотри, не забудь! – наставляла ее Джилья напоследок, сунув Троянде в руки свечной огарочек, столь малый да тусклый, что едва рассеивал тьму. – Стражник тебя пропустит без слова, я с ним все уладила, но он будет думать, что это я, а потому молчи, как рыба, даже если он захочет с тобой полюбезничать. Впрочем, он свое уже вчера получил, а поскольку знает, что у стен могут быть уши, думаю, предпочтет молчать.

С этими словами она втолкнула Троянду в узкий лаз. Та медленно, нашаривая ногой, спустилась на несколько ступеней и резко обернулась, испытав вдруг мгновенный приступ ужаса: а вдруг Джилья вздумает подшутить и закроет потайную дверь? Что, если механизм приводится в действие только из кабинета?..

Джилья, которая еще не ушла, чудилось, прочла ее мысли и, невидимая, тихо рассмеялась:

– Да ладно тебе! Что я, уж вовсе зверь, что ли? А потом, не забудь: сто тысяч маленьких, хорошеньких стражников охраняют тебя! В золотых доспехах!

Да, похоже, Джилью следовало благодарить прежде всего за ее непомерную жадность!

Не описать, сколько страхов и опасений испытала Троянда, меряя ногами бесчисленные ступеньки! И когда из тьмы вдруг выступила еще более темная фигура – стражник, – ее так трясло, что она бы не смогла пуститься с ним в разговоры, даже если бы хотела. По счастью, ему и самому было не по себе, поэтому он только махнул рукой Троянде, приказывая подождать, и принялся отпирать тяжелый замок. Ключ скрежетал, словно рычал какой-то зверь, и у Троянды сжалось сердце, стоило представить сколько смятения, внезапных надежд и разочарований вот уже который день вызывает этот звук в душе узника.

Каким она найдет его? Отчаявшимся, обессиленным? Или он тоже видит в ней причину всех своих несчастий, а потому Троянду встретят грубость, новые оскорбления, презрение? А ведь она пришла спасти его. Вот этот черный тяжелый плащ надет не зря: он как бы растворяет человека в темноте, сливает его с мраком. Часовому ни за что не углядеть, чья фигура, мужская или женская, скрыта этим плащом. Григорию тоже придется молчать, и тогда стражник будет оставаться в уверенности, что это Джилья пришла – Джилья и ушла… до тех пор, пока не пройдет достаточно времени и Троянда не сочтет возможным открыться: начнет колотить в дверь, поднимет крик, мол, русский оглушил ее, сорвал плащ и бежал, воспользовавшись темнотой. Конечно, Григорий может заупрямиться, он ведь благородный человек и не захочет подвергать ее опасности… но она скажет, что Аретино ей все простит, потому что любит ее. Ну, побранит, конечно, но не убьет же! Надо говорить как можно более убедительно. Григорий должен поверить, что она хочет лишь отплатить добром за добро, но ничем не рискует…

Чудилось, уже век она стоит под дверью, и ждет, и трепещет, и сомнения грызут ее, словно стаи летучих мышей, внезапно налетевших из тьмы подземелья, – но вот наконец замок поддался, дверь отворилась, Троянда вошла в камеру, с дрожью услышав, с каким лязгом затворилась за нею тяжелая створка, – и тут же огарочек выпал у нее из рук. Она еще успела услышать, как он, зашипев, погас на сыром полу, а потом на голову обрушился удар – и тьма завладела всем ее существом.

* * *

Как и было обещано, в боковом канальчике, больше похожем на крошечную бухточку, его ждала лодка. Сидевший на веслах матрос, похоже, извелся – так вскинулся, так взволнованно залепетал:

– Monsieur Gregore! Vivat!

Он был из Марселя, его так и звали – Марсель, и Григорий, не считая своих, русских, всегда предпочитал бесшабашного француза остальной команде. Сейчас он был рад увидеть именно его, потому что Васятка еще прикован к постели, а Прокопий… ну, Прокопий, понятное дело, стережет деньги.

Марсель протестовал, но Григорий все же схватил одно весло. И быстрее догребут вдвоем, и так хочется поразмяться! Все тело его застоялось, засиделось, залежалось за эти несколько мучительных дней. И до чего гнусный запах сырости въелся во все складки, во все поры! До смерти хотелось сейчас же плюхнуться в воду, смывая тюремную грязь, но Григорий опасался тратить время. Он все еще не верил, что нет погони.

А ведь минута была острая… Брезгливо отпихнув повалившееся в его объятия тело, он сорвал плащ, который оказался так просторен, что Григорий смог укутаться в него с головой, и замолотил в дверь. Стражник, верно, не успел отойти, а может, подслушивал, потому что отпер мгновенно, и Григорий устремился в образовавшуюся щель подобно зайцу, гонимому лисой. Он понесся вверх по крутым ступенькам, сдерживая тяжелое дыхание и моля Бога, чтобы сапоги его не топали, а стражник не сунулся бы в камеру. Тот, конечно, остолбенел: ему небось отродясь не доводилось видывать свиданий, длившихся полминуты! Конечно, Григорию следовало бы помедлить, но он не мог себе этого позволить: опасался проникнуться сочувствием к своей жертве. Все-таки, хоть и отъявленная тварь, а какая-никакая женщина. Женщин Григорий всегда жалел – опасался пожалеть и эту, несмотря на все ее отвратительное притворство и всяческие ужимки. Нет уж, чем скорей и чем дальше он отсюда окажется, тем лучше.

– Синьора! Синьора! – завопил вслед стражник – очнулся наконец! – Во имя неба! Что с вами? Этот поганец вас обидел? Ударил? Да я его сейчас…

– Нет, нет! – пискнул Григорий самым тоненьким голоском, какой только смог исторгнуть из груди, и замер, прислушиваясь: вот сейчас охранник со своим коптящим факелом зайдет в темницу и увидит, что «поганец» резко изменил обличье… Но нет: устрашающе загремел засов, заскрежетал ключ в замке… и ничего, никаких воплей: «Держите! Ловите! Помогите!»

– Ничего, синьора! – прокричал ему вслед стражник. – Даже если он вас и напугал, он в этом жестоко раскается! Синьор Аретино велел отныне держать его без пищи и воды, покуда не образумится! И мне велел уйти с поста, чтобы стоны узника меня не разжалобили. Черта с два меня разжалобишь! Скорее, каменная стена заплачет. Ну, скоро его одни стены и будут слушать. Счастливо отдыхать, signore russo!

И тяжелые неторопливые шаги затопали вслед за Григорием.

Надо было спешить. Все еще не веря, что удастся спастись, Григорий протиснулся в какую-то щель, к которой его привела лестница. Зазвенело что-то, он пригляделся и с изумлением обнаружил, что выбирается через огромный шкаф. Ого, потайная дверь! Какое совпадение – несколько дней назад он уже лазил через потайные двери… Нет, не надо об этом думать – страшные, болезненные воспоминания! Конечно, по-хорошему, следовало бы закрыть тайник, чтобы задержать стражника, да бес его знает, как шкаф запирается. Не стоит зря время терять, да и наверняка стражнику известно, как открыть дверь изнутри.

Не переводя дыхания, Григорий выскочил в коридор. Да, этой дорогой они отступали с Васяткой, когда обнаружился гнусный маскарад. Он старался не думать о той, с чьей помощью открылся обман. Что толку теперь! У каждого своя доля, каждый получает то, что ему предписано небесами. Но как же горько, горько сознавать, что все могло быть иначе!

Тяжесть налегла на сердце и замедлила бег. Нет, прежде всего – прочь отсюда. А казниться, печалиться, вспоминать он будет потом – на долгом, бесконечно долгом пути на Русь.

Григорий мчался, едва касаясь земли, не зная, то ли радоваться полному отсутствию стражи, то ли возмущаться такой безалаберностью Аретино. Проходной двор! Приходи кому не лень, уноси что хочешь. Даже обидно, что он сбежал с такой легкостью. Мышцы ныли, так хотелось с кем-нибудь подраться. Нельзя же, в самом деле, считать дракой удар, который уложил на месте эту греховодницу. И он ее не бил – так, погладил. Скоро очнется, подымет крик… э, надо поторапливаться!

И вот все позади, и лодка летит по волнам, и крутой смоленый борт «Святого Георгия» нависает над ними. С палубы бросили трап, Григорий вскарабкался по нему – и его едва не задушили в объятиях, едва не разорвали дружескими щипками, едва не забили тумаками.

– Salud, mon ami!

– Saluto, signore Gregorio!

– Нех жие наш Грицько!

– Grub, mein Herr!

– Buenos dias, amigo!

– Dzien dobry, panu!

– Servus, Greguz!

– Vivat, sir, mister Greg! – неслись разноязыкие приветствия команды, и Григорий обнимал, колотил по плечам, пожимал руки в ответ, благодарил каждого на его языке, ну а потом прибежал Прокопий, вцепился в него, как малое дитя, затрясся…

– Да все, уж все, – пробормотал Григорий. – Ну, полно тебе, я и так отсырел в этой каморе, да еще и ты норовишь до костей промочить. Ну вот, так и есть.

Ласково отстранив брата, он принялся срывать с себя одежду, из которой так и не выветрился дух тюрьмы. Команда, поняв без слов, швыряла за борт ведра, вытягивала, наперебой перехватывая веревки, и через несколько минут Григорий с наслаждением ощутил, что от его тела пахнет только морем и ветром.

– Капитан, корабль к отплытию готов? – спросил он, встряхиваясь, как пес после купания, и осыпая все вокруг брызгами.

– Si, señor. – Мрачноватый испанец посторонился, чтобы уберечь кружево своих роскошных брабантских манжет, которые, впрочем, уже давно пожелтели и все золото с них осыпалось.

– Корабль готов.

– Тогда командуйте: с якоря сниматься, по местам стоять! – Григорий засмеялся: – И с Богом! А я пойду оденусь.

И он ринулся к каюте, не замечая взглядов, которыми обменялись капитан и Прокопий. Потом оба враз пожали плечами.

– Momento, – извиняющимся тоном произнес Прокопий. – Uno momento!

Капитан снова пожал плечами. Он очень сомневался насчет «uno», а потому команда к отплытию пока не прозвучала.

* * *

Оставляя на полу мокрые следы, Григорий вошел в свою каюту и брезгливо присвистнул, увидев царивший там беспорядок. Ну, вздует он Прошку! Вот же человек: в голове все по полочкам разложено, а руки – будто крюки, что ни возьмет, все как попало бросит. Ну вот зачем, спрашивается, рылся в сундуке? Чего искал? И, ежели не нашел, почему не положил одежду на место?

Григорий подобрал с полу рубаху, надел; поднял штаны, стряхнул с них пыль и уже занес было ногу – засовывать в штанину, – как вдруг…

– Минуточку, синьор, – послышался из темного угла мурлыкающий голос. – Зачем спешить? Я ведь еще не нагляделась на вас!

Стройная фигура, окутанная черными шелестящими складками, приблизилась к Григорию. Голос стал низким, хрипловатым:

– Впрочем, я ужасно любопытна и предпочитаю все брать в руки. – Вслед за этим он ощутил ее пальцы на… правильно, на этом самом месте, к груди его прильнула женская грудь, в полудюйме от губ зовуще приоткрылся алый рот, а в глаза… в глаза ему глянули зеленые бесстыжие глаза.

Джилья!

Тело Григория враз заледенило ужасом.

Ведьма. Нет, она точно ведьма! Ладно, успела так быстро выбраться, но как сюда-то попала прежде него?!

Он мгновенным взором окинул каюту, словно пытаясь разглядеть в каком-нибудь углу то самое помело, на котором прилетела Джилья. Не найдя, несколько успокоился и нашел в себе силы вырваться из цепких распутных пальчиков.

Кажется, еще никогда в жизни он с таким проворством не впрыгивал в штаны! Затянув пояс, почувствовал себя уверенней. И даже сердце вроде бы перестало частить.

Джилья вздохнула с видимым сожалением:

– Вижу, вы так и не поумнели, друг мой. Ну что же, нет так нет… Собственно, хоть вы и обольстительный мужчина, не больно-то задирайте нос: я делала это не столько ради вас, сколько ради вашего брата.

Кровь ударила в голову. Что? Она и до Прошки добралась?! Эта шлюха с мозолистыми недрами – и его брат, глупый мальчишка?!

Молниеносным движением выбросив руку вперед, он успел схватить Джильо прежде, чем она отпрянула, и, стиснув ее тонкую шейку, подтащил к себе.

– Ревнуешь? – хрипло промурлыкала она.

Григорий нажал сильнее – и в глубине зеленых глаз заплескался страх. Это его отрезвило. Оттолкнул так, что Джилья рухнула на открытый сундук и провалилась туда своим узким плоским задом, нелепо взболтнув в воздухе ногами.

Григорий прищурился. Он ненавидел мужиков, которые измываются над бабами и унижают их, но зрелище унижения этой твари доставило ему небывалое наслаждение.

– Да ты спятил, orso[42]! – взвизгнула Джилья, с великим трудом выбираясь из сундука. – Зачем мне нужен этот несмышленыш?! Я имела в виду, что если бы мы с тобою поладили, я, так и быть, снизила бы цену!

Эта дура вознамерилась взбесить его загадками?

Грозно сверкнув на нее глазами, Григорий рванул дверь, гаркнул:

– Прошка! – и осекся, увидев брата, приклеившегося к косяку.

Подслушивал, сукин сын? Тем лучше, ничего не надо объяснять. Втащил брата в каюту, снова захлопнул дверь:

– Н-ну?!

Прокопий глянул исподлобья. Круто заломленная бровь Григория не предвещала ничего доброго. Неужели вдарит? Эх, и зол… Никогда его Прокопий таким не видел! Впрочем, он тут же вспомнил, что Григорий никогда его не трогал и пальцем, хотя грозился бессчетно, а потому несколько приободрился и даже нашел силы вытолкнуть из себя затаенное дыхание, образовав звуки:

– Н-ну, я, я… ей по-по-сулил… это…

– По-по?! – заклекотал Григорий на пределе ярости, и Прокопий отрапортовал:

– Я ей посулил за твое спасение сто тысяч золотых, но она не брала ни гроша, покуда ты не сбежишь и не воротишься на корабь.

– На кора-абь! – передразнил Григорий, огромными, неистовыми шагами меряя каютку. Четыре шага вдоль, три – поперек.

Прокопий и Джилья как зачарованные водили за ним глазами. В зеленых полыхал опасный огонек, а черные были полны недоумения.

С чего это Григорий так раскипятился? Конечно, ценища непомерная, но ведь это же плата за его свободу. Да и не похоже на него – переживать из-за денег. Для него своя жизнь – полушка, а золото – черепки, он сто раз так говорил. Нет, тут что-то не то…

Григорий резко остановился, и размышления Прокопия испуганно замерли.

– Деньги готовы?

– Готовы, готовы! – торопливо закивал Прокопий.

– Ну так давай!

– Сейчас принесу. Они в капитанской каюте! – Прокопий метнулся к выходу, и тут Джилья издала какой-то странный звук, напоминающий шипение. Кажется или физиономия ее и впрямь вытянулась?

Григорий бросил на нее быстрый взгляд – и вдруг черты его смягчились, губы задрожали в улыбке:

– Чего это тебя разбирает, bella donna? А, понимаю… Не там искала, да? Ну, это ты полная дура, если решила, что Прокопий будет все наши сокровища в сундуках держать! Значит, это ты тут насвинячила? – Он поднял с пола кожаную безрукавку, на которой отчетливо отпечатался грязный след маленькой ножки, брезгливо встряхнул. – Хоть бы на место положила, коли брала чужое!

– Ничего подобного! – вскипела Джилья. – Нужно мне твое барахло! Я, конечно, кое-что трогала, но все это, – она поддела носком кучку одежды под лавкой, – так и валялось где попало.

– А ничего бы от тебя не отвалилось, коли прибралась бы немножко! – задиристо вмешался Прокопий. Он вполне ободрился, поняв, что гнев брата направлен вовсе не на него. – Чай, баба! Да другая за те два часа, что ты тут сиднем сидишь, уже такую чистоту бы навела, что любо-дорого поглядеть!

Он умолк, увидев, каким победительным огнем сверкнули вдруг кошачьи глазищи Джильи. Что ж он такого сказал… чему она так обрадовалась? И почему так побелел Григорий? Почему шатнулся? Да он же сейчас упадет!

Прокопий бросился к брату, обхватил что было силы, и тот тяжело налег на его плечо.

– Ты что? – залепетал Прокопий, едва владея дрожащими губами. – Тебя ранили, что ли, когда бежал? Что же ты не сказал?! Да я сейчас… вот, перевязать!

Он потянулся к какой-то рубахе, повисшей на лавке, но Григорий отстранил его, выпрямился, заглянул в лицо – и Прокопий просто ошалел от страха: светлые глаза брата – как два огненных угля! Вот он перевел взгляд на Джилью – и та прямо-таки заюлила, словно ее прожгло до самого нутра.

– Два… часа? – с расстановкой повторил Григорий. – А кто же остался там?

Пока Прокопий недоумевал над вопросом, Джилья справилась с собой, а если даже и нет, то приняла такой равнодушный вид, словно ей и море по колено.

– Где? – небрежно подняла брови, но Григорий только шагнул к ней – и она невольно отпрянула.

– Где?! Знаешь где! Ты говорила, что сама придешь за мной! Кого ты подослала? Кого я оглушил и бросил в камере?

– Оглушил и бросил?! – взвизгнула Джилья. – Так вот что меня ожидало? Вот какую участь ты мне приуготовил – и это в благодарность за все мои старания! Да если бы я только могла подумать!.. – патетически крикнула она.

– А чего тут думать? – перебил Григорий. – И думать нечего. Я же тебе ясно сказал: шею, мол, сверну, если только еще раз полезешь ко мне со своими приставаниями.

– А что, она полезла-таки с приставаниями? – хихикнула Джилья. – И за это ты ее – бац! – по затылку! Или прямо с порога, не дав слова сказать?

Григорий только глазами сверкнул, и Прокопий понял, что ежели брат кого и пристукнул, то именно «прямо с порога».

– Да… – сочувственно вздохнула Джилья. – Не повезло бедняжке. Впрочем, она не посмеет сказать, будто я ее не предупреждала. Я так и говорила: мол, ты обрушишь на нее свою благодарность. Вижу, обрушил?

– Обрушил, – тяжело вздохнул Григорий, оглядывая кулак. – Но ничего, скоро очнется.

– Вот же незадача! – вздохнула в лад ему Джилья. – Право, как ни соберусь я вмешаться в дела Троянды, все неладно получается!

Если Прокопия при звуке этого имени словно приколотили к полу, то что же говорить о Григории? Содрогнувшись, словно через него прошла молния, он уставился на Джилью, пробормотав:

– Троянда? Так, значит, я Троянду?.. О господи… да ведь я убить ее мог!..

– Как говорится, бьет – значит, любит! Ну разумеется, в пылкости твоих чувств ко мне она теперь убедилась, – не без яда произнесла Джилья. – Ах, бедняжка. Так рвалась тебя спасти – и вот награда!

– Ну, что сделано – то сделано, не воротишь! – зачастил Прокопий, которого не на шутку обеспокоили тучи, скопившиеся на челе брата. – Ты же не нарочно, Гриня, правда?

– Разумеется, нечаянно! – ввернула эта зеленоглазая змея, но Прокопий постарался не расслышать коварного намека.

– Теперь уже не поправишь! – утешал он. – И что за беда: ну, полежит молодка без памяти, очухается, станет на помощь звать – все и уладится. Главное, что ты на воле. Скоро и ее освободят. Может, уже освободили даже.

Григорий угрюмо кивнул.

Прокопий только дух перевел: брат вроде бы начал успокаиваться, как вдруг тот снова забился как в лихорадке:

– Да ведь сняли пост оттуда! Часовой стращал: мол, Аретино велел оставить узника в одиночестве и не давать ни хлеба, ни воды! Ушел он, ушел из подземелья, и Троянда хоть искричится вся, никто ее не услышит! А вдруг я ранил ее, болван безмозглый? Вдруг она истекает кровью?!

Он несколько раз стукнул кулаком по лбу, и Прокопий невольно замер от изумления: звук был совершенно деревянный.

«Ишь ты! – чуть не вскрикнул Прокопий. – И впрямь: голова у Гриньки – точь-в-точь пустой бочонок. А вот ежели, скажем, меня послушать… у меня-то голова, слава богу, не безмозглая… зазвенит или загудит?» Тут же он отвлекся от сторонних и совершенно неважных мыслей и вновь принялся утешать брата:

– Да ничего ей не сделается, Гриня! Подумаешь, покричит, поплачет часок-другой… Рано или поздно Аретино спохватится, куда она пропала, станет искать, расспрашивать всех подряд, дойдет черед до того часового, он все обскажет – Аретино и скумекает, куда его любимая подевалася…

И все так ладно да складно выходило в его воображении, что Прокопий невольно улыбнулся собственному красноречию, да на итальянском языке… да разве Джилья не могла не помешать чужой радости?

– Любимая? – переспросила она, вскинув брови. – Да?.. Ну хорошо, если вам хочется так думать… – Улыбка змеилась на ее тонких губах, и чудилось, Джилье до смерти хочется что-то сказать, но она с великим трудом удерживает себя. – Ну хорошо. Коли вам угодно – значит, любимая. Разумеется! В таком случае мне тем более нечего здесь делать. Извольте отдать мои деньги, – она вытянула ладонь и жадно пошевелила пальчиками, – и я не стану долее вас задерживать. Каждому свое, как утверждали древние римляне. Мне – деньги и свобода, вам – счастливого пути на Русь, Аретино – вспомнить о своей любимой… – Она хихикнула, как бы подавившись этим словом, и тогда Григорий преградил путь Прокопию, который уже ринулся было из каюты, чтобы принести наконец деньги и покончить со всем, что мешало их возвращению домой.

– Погоди, – сказал брату Григорий. – И ты не спеши, красавица.

– Ты передумал? – всплеснула руками Джилья. – Ты решил продолжить то, чем мы тут занимались? Но зачем нам тогда твой брат? Или ты решил показать ему, как это делают настоящие мужчины?..

Сейчас Григорию больше всего хотелось показать брату, как настоящие мужчины стирают с лица земли подлых баб, но слишком многое он хотел узнать от Джильи, а поэтому убрал за спину так и чесавшиеся руки и сказал:

– Говори все, что знаешь о Троянде, или, клянусь Богом, ты получишь свой мешок денег… но он будет привязан к твоей тонкой шейке, которую я сверну своими руками!

Джилья метнула на него быстрый взгляд, и Григорию пришлось невольно покачать головой. В ее глазах не было ни промелька страха: в них горело неприкрытое удовольствие. Да… это не просто распутная баба, которая на все горазда. Больше всего счастлива Джилья, когда люди поступают так, как она хочет. Вот и сейчас: она сделала все, чтобы вынудить Григория задать этот вопрос. Почему? Да потому, что она еще не наигралась! Она еще не сплела всю сеть своих интриг, эта хорошенькая зеленоглазая паучиха! И ей так же хочется все рассказать, как Григорию узнать.

Но, конечно, Джилья оставалась верна себе!

– Так это правда, что ты к ней неравнодушен? – спросила она с презрительной миною. – Вот уж хотелось бы мне понять, что ты в ней нашел!

Вместо ответа Григорий, силы которого уже были на исходе, подошел к сундуку и достал со дна его резной плоский ящичек. Открыл… свет тускло блеснул на полированном дереве рукоятки, на серебристо-черном стволе дорогого пистолета германской работы: оружия редкостного, поразительной силы! Григорий засыпал на полку порох, вставил заряд. Оставалось только поджечь фитиль и наставить оружие в лоб этой твари.

Джилья облизнула губы, и Григорий понял, что близость опасности возбуждает ее так же, как близость мужчины.

– Успокойся, она тоже влюбилась в тебя! – сладострастно потянувшись, промурлыкала она. – И я ее вполне понимаю, клянусь Святой Мадонной! Она ведь рисковала жизнью ради тебя. Если бы Аретино прознал, кто открыл его обман насчет Барбаруссы, Троянда не прожила бы и часу. Он не вспомнил бы ни о том, что изнасиловал ее в монастыре, ни о ее любви и преданности, ни об их ребенке, который, конечно, погиб именно по вине Аретино!.. Да и в этом последнем своем провале Аретино сам виноват! Разве можно было связаться с этим недоумком Луиджи – и ожидать успеха?.. – Она пожала плечами и вдруг вскрикнула: – Эй, русский! Синьор Грегорио! Что это с тобой?!

Григорий тяжело оперся о край сундука, потому что ноги его не держали.

Ее изнасиловал Аретино! У нее был ребенок, который умер! Было отчего покачнуться…

– Что, тебе не по силам эта ноша? – Глаза Джильи сверкнули презрением у самых его глаз. – А ты, случайно, не из тех мужчин, которые полагают, будто женщина рождается на свет божий в то самое мгновение, когда они соизволяют бросить на нее свой снисходительный взор? И до этого времени она не живет, не чувствует, не страдает, не любит? Мужчина – да! Мужчина переживает целую жизнь! А женщина лежит в сундуке, как платье, которое уныло ждет своего часа и не знает, придет ли кому-то в голову извлечь его из затхлости и тесноты и встряхнуть, и проветрить, и дать покрасоваться перед людьми! Тьфу! – сердито плюнула Джилья. – Разве она виновата в том, что этот проклятый Марко Орландини убил ее мать, а Троянду, перепуганную девчонку, увез в Венецию? Разве она виновата, что угодила в Мизерикордию, к этой бешеной Цецилии Феррари, у которой и незабудка станет распутничать с первым попавшимся пыреем? Она не виновата, что попалась на глаза Аретино! Не виновата, что хотела жить, а не сходить с ума в монастыре! И чем же она виновата, если я решила вернуться к Пьетро и вернуть его себе? Пьетро – мой, всегда был моим и всегда будет. А Троянде нужна любовь… она рождена любить одного-единственного мужчину, да вот беда – он ей еще не попался. То есть мне казалось, что попался, но теперь я вижу, что нет!

Григорий только зубами скрипнул.

– Да чего ты к нему прицепилась? – не выдержал Прокопий и кинулся заступаться за брата. – Можно подумать, Троянда – твоя любимая родная сестра и тебе не терпится ее просватать. Сама же говоришь, что отбила у нее любовника. И в подземелье к Грине ее заманила…

– Аретино, повторяю, принадлежал мне, – надменно уточнила Джилья. – А что до подземелья… Я-то надеялась, что твой брат задушит ее в объятиях, а вместо этого он ей голову проломил.

Григорий резко, коротко вздохнул.

– И вот еще что, – уничтожающим тоном продолжила Джилья. – Запомни: тебе это пригодится в будущем. Женщины могут ненавидеть друг друга, но у них есть один общий враг – мужчина. Понял? И перед лицом этой опасности все женщины – сестры… разумеется, в том случае, если этот мужчина не нужен ни одной из них.

– А ты же только что говорила, что Троянда в Гриню влюблена! – возопил Прокопий, до глубины души оскорбленный за брата.

– Она-то да, а вот он? – фыркнула Джилья. – Кажется, бедняжке опять не повезло. Но все, хватит! Мне надоело тратить на вас время и слова. Извольте отдать мои деньги, не то…

– Не пугай, уже пуганые, – устало отмахнулся Григорий. – Поди, Прошка, принеси ей мешки. И скажи, чтоб приготовили лодку: довезти эту синьору до берега.

– О, погодите! – вдруг оживилась Джилья. – То есть деньги, конечно, давайте, но лодка зачем? Я ведь намерена покинуть Венецию, так не все ли равно, на каком корабле? Ваш не хуже прочих. Я хорошо заплачу, клянусь! – Она хихикнула. – А вы доставите меня, скажем, в Неаполь. Можно и в Ливорно, Тулон… даже в Марсель, если сойдемся в цене. Эта каюта мне нравится. – Джилья огляделась. – Конечно, тут надо прибрать, привезти мои вещи – и я буду готова путешествовать в ней.

– Это моя каюта, – уточнил Григорий. – Так что…

– Но ведь и я о том же! – Джилья приоткрыла в улыбке свой алый рот. – Разве ты еще не знаешь, что вдвоем в дороге веселей?

– Знаю, – кивнул Григорий. – Вдвоем, но не втроем. Третий – лишний! Думаю, что твое присутствие не понравится моей жене.

Джилья и Прокопий переглянулись, и впервые Григорий увидел растерянность на точеном самоуверенном лице этой женщины. Ну а Прокопий явно решил, что брат только что спятил.

– Ты женат?! – спросили они разом.

Григорий качнул головой:

– Пока нет. Но сейчас я отправлюсь за своей невестой, так что приготовь лодку, Прошка, и предупреди капитана, чтобы готов был в полдень обвенчать нас.

Глава XXV

Пурпур и золото

«Просто поразительно, до каких глупостей доходят мужчина и женщина, когда им приходится таиться друг от друга!»

Это были единственные слова, которыми Джилья удостоила Григория, когда он довез ее до пристани Лидо и высадил на берег. Теперь ей предстояло искать другой корабль, но о Джильде и ее новых хлопотах Григорий забыл сразу, как расстался с ней. А эти слова – запомнил, потому что, хоть изрекла их самая лживая из женщин, они были истинной правдой.

Зачем он скрывал от себя, что влюбился в Троянду с первого взгляда, а взрыв страсти, потрясший обоих, только довершил дело? В ее присутствии он чувствовал себя не просто счастливым – он словно летел над миром, кружившимся в многоцветном хороводе. Почему он боялся признать это счастье, почему стыдился его, напускал на себя грубость и холодность? Зачем искал подвоха в искренности и красоте ее лица, взора, голоса, поцелуев? Ну и получил то, чего искал: замкнутость и ложь. Как ей было сказать правду, когда каждый его, или Прокопия, или Васятки вопрос – каждый бесцеремонный, грубый вопрос! – подталкивал ее ко лжи? Почему он посмел держать себя так, словно он – венец творения, а она – придорожная лужа, из которой божество-мужчина снисходительно утолило жажду? Да, она не вчера родилась… и сколько страданий успела вынести! За Григорием тянулась такая река девичьих и бабьих слез, он соблазнил стольких невинных, оставив без утешения… кто как не он знал, до чего трудно, безмерно трудно женщине противостоять силе мужского желания, и уж совершенно безнадежно – силе мужского равнодушия! Григорий много грешил и любил прелести греха. Он делал что хотел, но разве те девки, которые после вспышек его похоти тайно вытравливали плод или шли под венец с первым попавшимся простодушным женихом, лишь бы грех прикрыть, – разве они могли как-то изменить свою участь? Вот и Троянда не могла. Он никогда не судил ни других, ни себя – за что ж ее судил с первой минуты так строго, что едва не уничтожил – и ее, и себя заодно уж!

Вода кипела, громко журчала, взрезываемая веслами. Рубаха на спине уже намокла, и ветерок студил разгоряченное тело. Это был предрассветный ветерок, он покрыл рябью море и наполнил тревогою сердце гребца. Григорий вскинул голову: звезды начали меркнуть, а на горизонте появилась бледная полоса. Там, за морем, медленно шло на восход солнце. Волны уже не казались однообразной черной массой, а начинали слегка отливать перламутром. Еще час, много – два, и город проснется, оживет. Проснется, оживет и дворец Аретино. И тогда…

«Тогда сгинем вместе, – твердо сказал себе Григорий. – Только бы она еще была жива!»

Наконец справа забелели знакомые мраморные ступени. Черт, почему он был таким недоверчивым дураком! Почему не схватил ее в охапку и не утащил отсюда, когда раскрылась вся лживость и двуличность Аретино! Ревность ослепила, да… не мог забыть, как самоотверженно она спасала того монаха, который из-за нее полез в петлю. Да, она спасала? А что сделал Григорий два года тому назад, когда одна хорошая девка, красивая и ласковая, как ягодка-малинка, пришла к нему и сказала, мол, забрюхатела? Но на что ему сдалась эта холопка? Он бы не раз еще потискал ее где-нибудь на сеновале, но только не брюхатую, а порожнюю. Так и сказал, глядя в испуганные васильковые глаза. И что она сделала? Пошла к знахарке за спорыньей и столько той спорыньи выпила, что не только плод извела, но и сама умерла в мучениях. А Григорий? Он пытался снять грех с души и спасти бедняжку? Эва! Дядюшка-священник покликал его идти вместе с ним вниз по Волге-реке, обращать нехристей-черемисов в православную святую веру – он и ринулся душеньку да рученьку потешить. И Бог его наказал: воротясь, узнал, что отец и брат сгинули где-то в Туретчине… теперь вот батюшка погиб, а безмятежный мальчишка Прокопий превратился в хитрого, расчетливого старика и еще неведомо, станет ли прежним.

«Делай что хошь, Господи! – оставив весла, Григорий с мольбой воздел глаза, пытаясь поймать усталые, сонные взоры звезд. – Со мной – что хошь! Но ее… голубку мою… не тронь, а?»

Если она еще жива!

Григорий едва сдержался, чтобы опрометью не ринуться во дворец, все сокрушая и ломая на своем пути: нет, заставил себя отвести лодчонку в тихую заводь и еще какое-то время глядел в окна дворца, примеряясь да высчитывая.

Точно. Здесь. Стало быть, и лодке здесь ждать.

Он подвел свое суденышко под самую стену, покрытую яркой зеленью там, где ее многие десятилетия лизали неустанные волны, кое-как привязал веревкою за каменный выступ.

– Тпру… стоять! – невольно сказал Григорий, перебираясь из лодки на карниз, и сплюнул с досады. Ох, осточертела ему эта мокрая жизнь в отсыревшем городе! Что лодка? Щепьё неразумное! Унесет ее волнами – и все, выбирайся отсюда как можешь. То ли дело верный конь-друг… да где они, кони? А Троянда небось и забыла, что это такое – на тройке с ветерком. Ничего, вспомнит. Она вспомнит, что такое Русь-матушка!

Григорий перебрался на карниз, а по нему крошечными шажками, влипая всем телом в стылый гранит, дошел до террасы. Стены украшены были лепными изображениями здешних древних божеств: он полез по коленям какого-то сердитого косматого мужика с трезубцем, потом оседлал круто изогнутый хвост еще какого-то – похоже, веселому полурыбе-получеловеку это понравилось; потом он угодил в объятия грудастой каменной бабы и с превеликим трудом выпутался из кольца ее рук. И пышное тело ее было скользким: она так и норовила заставить Григория поскользнуться и сжать ее бедра коленями. Бесстыжая оказалась – ну, вторая Джилья.

– Да пошла ты! – буркнул Григорий. – Не до тебя сейчас!

Бабенка послушалась и отцепила свои растопыренные пальцы от его рубахи. Григорий перевел дух, вспомнив, как точно так же послушался его скелет, стоящий на палубе корабля с оборванными парусами, который преградил им путь при диком шторме, когда шли через Мессинский пролив. Григорий заподозрил каверзы пиратов, но англичанин, рулевой, рухнул где стоял, бормоча:

– «Летучий Голландец»! Корабль мертвецов!

И правда: по вантам скалились черепа, рулевое колесо вертели обглоданные червями кости…

«Как станут брать нас на абордаж – таким и крючья не понадобятся!» – в смятении подумал Григорий и, цепляясь за руль, крикнул что было сил:

– Эй, на «Голландце»! Дайти пройти! Нет у нас никакого груза, идем отца моего из турецкой неволи выручать!

Испанец-капитан свалился с мостика и взвыл молитву, когда Григорий повторил свою отчаянную просьбу еще на трех-четырех языках. Почудилось ему или и впрямь оскал черепа сделался еще шире, словно мертвые челюсти раздвинулись в усмешке? Взметнулась костлявая кисть, помахала – и корабль, взлетев на гребне самой высокой волны, исчез, словно пенными брызгами рассыпался! С тех пор сварливый дон Педро перестал спорить с русским дерзецом, подрядившим его корабль. Не спорил и сегодня: только коротко кивнул, когда Григорий велел ждать его до полудня на рейде Венеции, а ежели пробьют часы на Torre del Orologio, а Григорий не появится, то, не слушая возражений Прокопия, сниматься с якоря и уходить в Марсель, согласно контракту.

Конечно, рассвет едва занялся и времени до полудня еще предостаточно, а все же медлить не след.

Он перескочил на террасу и прокрался к двери. Оттуда доносился устрашающий храп, однако стражник и ухом не повел, когда Григорий осторожно переступил его широко раскинутые ноги и продолжал выводить свои носовые рулады. Незваный гость невольно усмехнулся, вспомнив, что вот так же охранник храпел несколько часов назад, когда узник покинул дворец.

«Ну и горазд же ты спать! – мысленно усмехнулся Григорий. – Этак ведь можно проспать все царствие небесное. Впрочем, так тебе и надо!»

В точности как и прошлый раз, он не мог не позабавиться беспечностью Аретино. Этот пышный дворец с роскошным убранством был ночью доступен для всякого лихого человека, однако среди всех его бессчетных сокровищ Григорию нужно было лишь одно, бесценное, но не оцененное, и он рвался к нему неудержимо.

А вот и знакомое место. Разрази его гром, если не из этой вот двери он выскочил нынче ночью сломя голову! Там, за расписной тряпкой, спускающейся с потолка тяжелыми складками, укромный кабинет и поставец во всю стену, а в нем – потайная дверь, ведущая в подвал, ну а уж там…

Бог весть почему Григорий был совершенно уверен, что так и найдет ее распахнутой. Она, однако же, оказалась закрыта, и только теперь он сообразил, что ему и в голову не взошло спросить у Джильи, как эту дверцу отворять.

Он тряс поставец, который издавал негодующий стеклянно-серебряный звон, угрожая перебудить весь дом, если с ним не перестанут столь варварски обращаться. Он готов был переколотить все эти тяжелые, ребристые, узорчатые витражи, в которых уже разноцветно мерцали бледные отсветы приближающегося рассвета, но тогда он уж точно всполошил бы даже самого беспробудного стражника. Да и перебьешь, а что делать дальше? Стену тоже пробивать кулаком? Григорий был готов и на это, но понимал, что тогда вряд ли доберется до Троянды прежде, чем доберутся до него.

Время шло. Драгоценные минуты уходили, будто капли крови из раны. Григорию казалось, он чувствует их неумолимое течение.

Он начал вынимать бокалы, надеясь, что секретная педаль или рычаг где-нибудь обнаружится. И ведь еще приходилось брать их осторожненько, ставить на пол, стараясь не брякнуть, хотя руки так и чесались хватать, швырять… Вдруг он перестал осторожничать. Да и черт с ним, пусть просыпается хоть вся Венеция, пусть набрасывается на него. Он ведь пришел сюда спасти Троянду от страха, от мучительного умирания, и ему главное – дать знать, что она заперта в узилище. А потом, если не удастся уйти, он ввяжется в такое сражение, что постарается сложить свою буйную голову, только бы не угодить снова в полон. Ничего! В полдень дон Педро снимется с якоря, пусть даже Прокопий искричится, грозясь кинуться за борт или повеситься на рее. Так что хоть за брата он мог быть спокоен.

Глубоко вздохнув и мысленно уже простясь с противным, но таким милым и родным Прошкою, Григорий в сердцах рванул очередной бокал и сперва не понял, почему тот не двинулся с места, а как бы потащил за собою всю полку… Сердце Григория похолодело, потому что в тусклом полусвете занимающегося утра он увидел, как часть шкафа медленно поворачивается вокруг своей оси, а за нею открывается узкое отверстие, сквозящее тьмою и спертым, ледяным духом подземелья.

Нашел!

Григорий ринулся в проем, как в воду, всем телом, и полетел вниз, уже не сторожась. Ему повезло: не пришлось брать лишнего греха на душу. Ведь ежели б, не дай бог, сейчас оказался на дороге часовой, то лучше б ему, бедолаге, встретить баснословного тигра-людоеда или дракона, потому что их можно перехитрить, одолеть (ну одолевают же их в сказках!), а поди одолей смерч, или камнепад, или бешено мчащийся поток? Григорий был этим смерчем, этим потоком, и он даже несколько удивился, когда сшибся всем телом с тяжеленной дверью, а она, зараза, почему-то устояла и не припустила наутек.

Замок? Да ну, плевое дело! Навидался он тех хитрейших замков! На поясе у него висели ножны из трех отделений: для пистоля и двух ножей, так вот, из этих ножичков один был простой смертоубийственный ятаган, а другой – чудо что такое: острый, тонкий, плоский, в палец длиной – маленький, да удаленький, против коего не могла выстоять ни одна иноземная замочная хитрость, что аглицкая, что венецийская. Одно-два легких движения, щелчок – и замчище отворился. Григорий отшвырнул его, сорвал засов…

И еще пришлось несколько мгновений – в век длиной каждое! – постоять, пока глаза хоть немножко освоятся с кромешной тьмою, сдерживая запаленное дыхание, вслушиваясь в каждый шорох, изредка зовя:

– Троянда? Троянда! – и, обмирая, потому что не слышал, не слышал он отклика…

Но вот наконец он начал различать сводчатый потолок, сочащиеся сыростью стены, покатый пол – и тихо ахнул: в углу виднелись темные, неясные очертания. Она так и лежала там, где он ее бросил!

Кинулся, подхватил на руки, прижал к себе, зацеловал милое, остывшее лицо, похолодевшие губы. Глухие, надрывные звуки разносились вокруг, и Григорий не сразу понял, что это он издает вздохи, похожие на отчаянные рыдания, пытаясь отыскать хоть искорку жизни в этом неподвижном теле. Голова скатилась ему на плечо, руки безжизненно висели. Да как же оживить ее?!

Нет, в этом логовище мрака больше делать нечего. Живую или мертвую, он должен унести Троянду отсюда.

Ринулся к двери – и вдруг вспомнил. Ежели красная девица впала в чародейный сон или померла, что должен делать удалец – добрый молодец?

«Поцеловал он королевишну – Красу Ненаглядную в уста сахарные, – она и ожила, открыла глаза да и говорит: «Как же долго я спала!» – чудилось, зазвучал в темнице глубокий, таинственный голос бахаря[43], и Григорий, желая немедля проверить действенность древнего средства, впился в безжизненные полуоткрытые уста своими жаркими губами.

Ему почудилось или… или шевельнулись губы, отвечая?.. Григорий на мгновение оторвался от поцелуя, чтобы перевести занявшееся дыхание, и тут вздох во вздох, Троянда шепнула:

– Милый… беги!

Жива, слава те…

– Сбегал уже! – успокоил Григорий, вновь ненасытно, радостно припадая к губам Троянды, но она и в поцелуе шептала будто в бреду или в горячке:

– Заклинаю, заклинаю, заклинаю! Беги!

Ох, эти восхитительные, ни на что не похожие, ошеломительные движения ее шепчущих и целующих губ!.. Голова у Григория пошла кругом, колени подогнулись. На вялых, дрожащих ногах он добрел до лавки в углу, сел, продолжая держать на руках Троянду. А она все не унималась: начала вырываться, бормоча:

– Возьми мой плащ! Закройся им, беги! Не медли, пока не обеспокоился часовой. За меня не бойся – когда ты будешь в безопасности, я подниму крик, мол, ты оглушил меня…

«Так оно и было», – мрачно кивнул Григорий. Он понимал: Троянда не помнит, что произошло, своего беспамятства не помнит: думает, только что пришла сюда.

– Беги, беги! – твердила она. – Ты мне дороже света, счастья, мне за тебя жизнь не жалко отдать, люблю тебя до смерти… но беги!

И тогда Григорий снова начал ее целовать. А ее губы ответили снова.

О времени они забыли. О том, где находятся, забыли. И каменная скамья стала для них лучшим на свете ложем.

Шло время, сочилось драгоценным вином, но они не замечали ничего, слившись в объятии и не в силах разомкнуть его. Не было сказано меж ними ни одного слова о прошлом, настоящем, будущем, однако обоими владело восхитительное спокойствие, словно все прошлые недоразумения были уже объяснены, прощены и забыты. Сердца слились, как сливались тела, – это было их настоящее, ну а будущее… их не заботило, каким оно сделается. Наверное, прекрасным, если они смогут и впредь припадать друг к другу в поисках источника счастья.

– Боже святый! – воскликнул Григорий. – Да ведь скоро полдень!

Он торопливо поцеловал Троянду, не увидев, а скорее ощутив ее встревоженный взор:

– Не бойся, голубка моя. Однако и медлить не след. Время нам лететь отсюда прочь!

И он потащил ее к двери.

– А часовой? – пробормотала Троянда, хватаясь за Григория, потому что у нее подгибались ноги.

– А что нам часовой! – отмахнулся тот, однако же выглянул осторожно: а вдруг, покуда они самозабвенно миловались, и впрямь стал под дверью охранник, да еще и не один?..

Обошлось! И Григорий ринулся вверх по лестнице… то есть он хотел бы ринуться, а по правде сказать, ноги его порядком заплетались. Троянда же вообще едва шла; но чем выше поднимались они, чем ближе чудилось спасение, тем резвее бежали. Единственно, что заботило теперь Григория, не пролюбили ли они урочный час? А ну как придется вплавь догонять корабль?

Счастье окрылило его, и Григорий не протиснулся сторожко сквозь потайную дверь, а влетел в нее – и враз в жар и холод его бросило от оглушительного звона! Что за чертовщина?! Чудилось, какие-то незримые стражи оповестили весь дом о дерзком побеге… но нет, с досадой заметил Григорий, это он всего лишь опрокинул треклятые серебряные кубки, в изобилии поставленные им как попало прямо на полу.

Сейчас раздастся топот, ворвутся в комнату вооруженные люди!

Он потащил Троянду к окну, распахнул тяжелые створки. Золотистое солнце и легкие тени, бегущие по прохладной морской зелени, подсказали, что еще далеко до полудня, корабль их еще ждет. А все одно – медлить не стоит: корабль-то эвон где, а они покуда здесь.

– Спрыгнем, – сказал он, оглядываясь на Троянду. – Не испугаешься? – и был изумлен, увидев сияющие, не замутненные страхом глаза.

– С тобой? – Она шало улыбнулась. – Да с тобой хоть на тот свет!

Уж и забыл Григорий Стрепетов, когда в жизни плакал последний раз – должно, еще мальчишкою, а тут заволокло вдруг глаза, поплыло все кругом. Едва сдержал слезы! Поцеловал свою милушку:

– Прыгнем разом, ты меня за руку держи, не отпускай. В воде я тебя подхвачу, а там лодочка моя ждет. И… поминай как звали!

– Троянда! – воззвал вдруг чей-то исполненный ужаса голос. – Ради бога! Троянда!

Оба содрогнулись, будто огненная плеть огрела их по плечам. Обернулись…

Аретино! Он-то откуда здесь в такую пору? Он же отродясь не поднимался раньше полудня?

И что это за халат на нем: аксамитовый, сплошь серебро да золото? Несмотря на остроту момента, Григорий едва не расхохотался: уж не свой ли халат давал тогда Аретино поносить мнимому Барбаруссе?

– Троянда? – возопил Аретино. – О Святая Мадонна! Куда ты? Почему с ним? Что он с тобой сделал? Он бил тебя? Я убью этого зверюгу! Прикрой грудь, разве не видишь, что ты полуголая? Он напал на тебя? Будь ты проклят, русский! Оставь ее! Tы хочешь забрать ее у меня? Нет, я дам тебе денег… много денег! Но ее не тронь – это последнее, что у меня осталось!

– Ничего, тебя утешит Джилья! – усмехнулась Троянда, озабоченная, заметил ли Григорий маневры Аретино отсечь их от окна.

– Джилья? – заломил руки Аретино. – Да я из-за нее глаз нынче не сомкнул: ведь еще вчера вечером эта негодница исчезла… исчезла бесследно!

– Ничего, вернется, – отмахнулся Григорий. – Спустит все денежки – и прилетит птичка в свою золотую клетку.

– Деньги? – навострил уши Аретино, и маска убитого горем страдальца свалилась с его лица. – Откуда у нее деньги? Неужто ты и твой брат… – У него горло перехватило от страшной догадки.

– А как же! – хмыкнул Григорий. – Ты же знаешь: она готова всякому угодить за самое скромное вознаграждение. Вот и нам предложила сходную цену – не то что ты, грабитель с большой дороги! Обманщик! Лицедей!

Он так угрожающе надвинулся на Аретино, что тот отпрянул, задел пресловутые бокалы, они снова зазвенели… и испуганный крик Аретино слился с этим звоном:

– Да я бы не взял с тебя ни сольди! – Он выхватил из кармана халата какой-то ключ: – Видишь? Это ключ от твоей камеры. Я раскаялся и в обмане, и в жестокости! Я шел отпереть твои замки, выпустить тебя на волю… А ты, неблагодарный, хочешь лишить меня последнего счастья! – Он патетически простер руки к Троянде, однако Григорий заслонил ее собой.

– Рассказывай! – буркнул он. – Этот ключик в том замочище с головкой, ручками и ножками потонет. Врал бы получше! А что до счастья… – Он подхватил Троянду и поставил ее на широкий каменный подоконник; она испуганно пискнула, но Григорий легким прыжком очутился рядом. – А что до счастья, то было оно у тебя, да сплыло. Вот, погляди!

И, увлекая за собой Троянду, он шагнул в зеленую, шумную, влажную бездну.

Троянда не сдержала крика, когда студеные волны расступились под тяжестью ее тела, но тут же ощутила, как руки Григория подхватили ее, потянули вверх. Всхлипнув, она глотнула воздуху, открыла полные слез и воды глаза – и страх прошел, как не было: лицо Григория рядом, его отважные глаза смеются, светлые кудри прилипли ко лбу. Троянда отвела их дрожащими пальцами.

– У тебя глаза зеленые, как у морского царя! А я думала, голубые, – сказала она, зачарованно глядя в эти глаза.

– Это от воды, – пояснил Григорий. – И у тебя зеленые. А знаешь, когда я тебя увидел первый раз, думал, что в мой чан с водой заплыла из моря русалка.

Они засмеялись, поцеловались и не сразу вспомнили, где находятся. Лодка покачивалась рядом, рукой подать. Григорий помог забраться Троянде, потом сам перевалился через борт и сразу схватился за весла.

Троянда смотрела вперед. Очаровательная лазурь Адриатики с розовыми и красными парусами далеких лодок расстилалась впереди, как безбрежное счастье.

Она вздрогнула от щемящего восторга. Все, что осталось позади, вся прежняя жизнь, стало легкой ношей. Все пережитое обратилось в дым, и осталось лишь немного пепла – так немного, что он умещается в ладанку, спрятанную на груди у странника. И этого хватит с лихвой, ибо сейчас для нее вся жизнь – в будущем… в этой любви.

Троянда самой себе казалась засыхающим цветком, которого сперва полили ядовитым раствором, а он был так обрадован любой, какой угодно влаге, что и не распознал отравы. Так было с ней, когда она встретила Аретино. И потом цветок ее сердца терпел равнодушно все: гниль, сушь, – но лишь когда отведал настоящей, свежей, чистой воды, осознал, чего был лишен всю жизнь.

Она смотрела на Григория и впервые понимала, что слова – очень слабый способ выражать свои чувства. Сердце ее было переполнено, а язык – нем. Она не знала, как сказать о своей любви… И она любила глазами.

Григорий, который, сильно работая веслами, не отрывался от ее взгляда и читал в нем все, как в книге, улыбнулся чуть смущенно, словно извиняясь, что тут же не бросился к ней и снова не стиснул в объятиях:

– Надо поторапливаться. Не ровен час, этот наш заклятый друг шум подымет.

Он как накликал.

– Троянда! – разнесся над водой истошный вопль. – Все ушли! Пьерина! Троянда! Вернитесь!

Григорий оглянулся:

– Hу вот же, а? Никак не уймется!

Вся Венеция горела пурпуром и золотом. Солнце стояло как раз напротив окон дворца Аретино, и все они казались залитыми огнем. И только одно было темным, потому что темная фигура заслоняла его, отчаянно взывая:

– Пьерина! Троянда! Пьерина! Троянда!..

– Эк его разбирает! – покачал головой Григорий. – А ведь не дозовется, нет?

– Нет! – твердо сказала Троянда. – И ведь он и не меня зовет. Другую…

Она не была уверена, что Григорий поймет, но он все же понял. Взглянул со светлой улыбкой:

– Другую? А тебя как зовут?

– Дашенька, – ответила она, впервые без страха и тоски вспоминая свое имя. – Дашенька…

Григорий, не выдержав, отшвырнул весла, придвинулся к ней, прижал к себе что есть силы, успев мельком взглянуть на солнце. Слава богу, до полудня еще далеко!

Лодку несло, несло по течению, и пока она не скрылась за поворотом, все не утихало, качалось на волнах:

– Троянда! Пьерина! Троянда-а!..

1

Здесь и далее стихи даются в переводе Е. Арсеньевой.

2

Прощайте, госпожа! (итал.). – Здесь и далее прим. автора.

3

Кознями (старин.).

4

Беличьи шкурки (старин.).

5

Так называлась плеть, нарочно предназначенная для наказания жены.

6

Черт возьми (итал.).

7

Остров в Венеции, где испокон веков жили знаменитые кружевницы, как на острове Мурано – стеклодувы.

8

Государи, собирающие дань с народов, приносят дань своему рабу (лат.).

9

Грабитель кошельков у государей (лат.).

10

Головорезы, разбойники (итал.).

11

Храни Бог всякого от языка его! (итал.)

12

Бутыль для вина, оплетенная соломкою (итал.).

13

Верховный правительственный орган Венецианской республики в описываемое время.

14

Инкуб – мужской образ, который принимает дьявол или его подручные для искушения святых или монахинь. Мужчинам являются суккубы – дьяволицы в образе обольстительных красавиц.

15

«Формула отречения» ведьмы, означающая, что она предается дьяволу, состоит в чтении молитвы «Отче наш» наоборот: с последней буквы последнего слова.

16

Так в Венеции называют гондольеров.

17

Князь (итал.).

18

Канал Гранде, Большой канал (итал.) – самая известная протока в Венеции между островами, на которых расположен город.

19

Час вечерней молитвы в католических монастырях.

20

Маленький канал (итал.).

21

Piazza и Piazzetta (букв. площадь и площадка (итал.) – главные площади Венеции.

22

Бабник (итал.).

23

Главная торговая улица Венеции.

24

Античное олицетворение мести, спутница богини раздора Эриды.

25

Giglio – лилия (итал.).

26

Мужская одежда в виде длинного, отороченного мехом жилета в талию.

27

Тюрьма в подвалах Дворца дожей в Венеции.

28

Априкорда – старинная итальянская гитара несколько больших размеров, чем нынешние.

29

Свободный человек милостью Божьей! (лат.)

30

Верую, ибо сие нелепо! (лат.)

31

Горе сердца (лат.) – строка из католического гимна.

32

Баптистерий – место для крещения. Крипта – подземная часовня под алтарной частью, обычно служившая местом погребения.

33

Приап – античное божество преувеличенной мужской силы.

34

Тупицу (итал.).

35

Остатки, мусор (старин.).

36

Остолбенеет, обомрет (старин.).

37

Старинное название портрета.

38

Бедняков, оборванцев (итал.).

39

Старинное название Днепра, употребляемое иногда турками и итальянцами.

40

Жидкая пшенная каша с салом.

41

Так назывались лодки запорожских казаков.

42

Медведь (итал.).

43

Сказочника (старин.).

Content

Елена Арсеньева
Северная роза

Пролог

Венеция, 1538 год

Глава I Выбор великого Аретино

Глава II Искушение святой Дарии

Глава III Совращение святой Дарии

Глава IV Аретинка

Глава V Старый знакомый

Глава VI Маска отмщения

Глава VII Пьерина Риччья

Глава VIII Роза и Лилия

Глава IX Дьяволово отродье

Глава Х Лепестки на траве

Венеция, 1540 год

Глава XI Подарок для папского посланника

Глава XII Заботливая Джилья и заботливая Цецилия

Глава XIII Тихая исповедь

Глава XIV Истязание святого Гвидо

Глава XV Проделки этого Харона

Глава XVI Спасение

Глава XVII Спящая красавица

Глава XVIII Жена своего мужа

Глава XIX Промысел небесный

Глава XX Возвращение Розы

Глава XXI Рыжий пират

Глава XXII Возвращение Лилии

Глава XXIII Сумма растет

Глава XXIV Ночью все кошки серы

Глава XXV Пурпур и золото

1