Наталья Александрова

Алмаз лорда Гамильтона

Женя посмотрела на часы, мысленно чертыхнулась и махнула проезжающей маршрутке. Времени в обрез, едва-едва она успевает. Снова проспала и не услышала будильник. Ну что же с ней такое! Как ляжет – так словно проваливается в сон, пушками не разбудишь, как говорила в свое время бабушка. Ох и намучилась она с Женей. Каждый раз в школу со скандалом приходилось поднимать.

В маршрутке Женя сунулась в сумку за кошельком и обомлела. Кошелька не было. Вот косметичка, расческа, капли для глаз от аллергии, какая-то бумажка, ах да, вытащила из почтового ящика уведомление насчет заказного письма… и все. Ни кошелька, ни мобильника. Вытащили? Да когда успели, она же только что вышла из дома, в транспорте не толкалась. Еще ключи…

Ключи нашлись в кармане куртки. Ну да, положила их туда, когда почтовый ящик открывала. И ума не хватило кошелек проверить, потому что теперь Женя понимает, что просто его забыла.

Мобильник тоже нашелся – в другом кармане. Ну да, начальник звонил, как раз когда она собиралась в спешке. Ты, орет, где? Где-где, в Караганде, так хотелось ответить. Да разве можно… Уже еду, сказала. Смотри, Евгения, он говорит, если не передашь документы, большие неприятности у фирмы могут быть.

У фирмы! Да что ей до фирмы, ее начальник выгонит, как только узнает, что поезд ушел, а она не успела. Расторгуев этот, московский его компаньон, небось тут же позвонит, вечно, скажет, вы девчонку безответственную посылаете, вот она и путает все. Ух, что начальник с ней сделает!

Хотя ничего особенного, просто велит ее на работу не пускать. Так и скажет – пошла вон! Орать не будет. Если бы орал, то еще надежда есть, что пар выпустит и простит. А так… уж Женя знает.

– Дэвушка, ты платить-то будэшь? – спросил водитель.

Вот тут Женя испугалась по-настоящему. Высадит ведь сейчас, без денег-то. И она точно к «Сапсану» московскому опоздает. И Расторгуев уедет без документов – вот она, папка-то, под мышкой зажата.

Черт дернул ее взять сегодня новую сумку! Захотелось на Расторгуева впечатление произвести? Вот уж глупость какая! Ему до нее никакого дела нету. Пока перекладывала вещи, забыла про кошелек, да еще начальник так не вовремя позвонил.

Женины руки в это время шарили по карманам. Хоть и плохая привычка мелкие деньги в карманах носить, но сейчас сослужила службу, Женя выудила из кармана горсть мелочи, долго считала, оказалось, что не хватает трех рублей.

– Уж извините, кошелек забыла, – промямлила она, ожидая, что вредный водитель сейчас остановит маршрутку и ее высадят. Но тот что-то буркнул и поехал дальше.

Женя снова взглянула на часы. Если удачно миновать пробки, то она успеет. На душе немного полегчало, она прошла на свободное место и села рядом со старушкой в джинсовой панаме. Случайно задела ее папкой, что зажата под мышкой, и тяжко вздохнула – разорется сейчас бабка, уж этих хлебом не корми, дай поорать. Женя даже извиняться не стала – что толку? Но старушка ничего не сказала, только подвинулась и отвернулась к окну.

Женя откинулась на сиденье. Нужно успокоиться, и хорошо бы хоть причесаться, что ли. И хоть немного освежить макияж. А то прискачет она к поезду такой всклокоченной, с дикими глазами, Расторгуев зануда такой, ей, конечно, ничего не скажет – еще чего, много чести, а начальнику потом выскажет.

Хотя какое, в сущности, ему дело? Есть такие мужики – обязательно им надо власть свою проявить, ценные указания всем раздать, как будто без них никто не разберется, что делать.

И как с ним жена живет, небось завоспитывал совсем. Хотя Верка, секретарша, вроде бы говорила, что Расторгуев с женой развелся. Ну ясно, довел женщину своими бесконечными придирками до ручки, она его и бросила, обобрала небось при разводе как липку.

Тут Женя опомнилась. Опять ее занесло. Уже целую историю выдумала про Расторгуева этого, да она и знать не знает, как он в Москве своей живет! Вечно ты в облаках витаешь, говорила в таких случаях бабушка и была, конечно, права. Оттого у Жени все и валится из рук, оттого все время она опаздывает и будильника не слышит, и вещи забывает, что не может сосредоточиться на главном, на работе.

А что работа, тут же возразила себе Женя. Подумаешь, очень важная у нее работа, то бумаги передать, то заказ куда-то отвезти. То на телефоне посидеть, то канцтовары получить, девочка на побегушках, в общем. Скучная работа.

Женя с удовольствием оглядела новую сумку. Вроде бы ничего, выглядит прилично, а уж сколько прослужит, это вопрос. Она бросила взгляд вперед и обомлела. На переднем сиденье сидела девица. Справедливости ради, ничего себе – волосы светлые пышные, плащ приличный, туфли дорогие. Но сумка…

Сумка была точная копией Жениной, вернее, это у Жени была жалкая копия той сумки, а у девицы – настоящая, дорогой известной фирмы. И теперь, когда взгляд перебегал с той сумки на Женину, было ясно, какая это дешевка.

Настроение сразу испортилось. Женя посидела немного, затем переложила папку с документами в левую руку, а сумку спрятала на место папки, под мышку. Она посмотрела на светлые пышные волосы с ненавистью и представила, что это парик. А под париком девица абсолютно лысая, просто как коленка. И ноги кривые.

Женя потрясла головой – снова ее заносит, нужно взять себя в руки. Вот кстати, ее остановка, сейчас она выйдет и позабудет про девицу с ее дорогой сумкой.

Но – вот уж свинство-то! – девица встала перед дверью, оказывается, ей тоже нужно выходить. Женя зажала сумку под мышкой и прошла по проходу следом. Когда дверь открылась, ей захотелось пнуть девицу в зад, потому что было видно, что никакой на ней не парик, волосы густые, свои, хорошо уложенные. И ноги не кривые, чешет себе на каблуках впереди, как модель какая-то.

Женя взглянула на часы и припустила следом, оказывается им с девицей еще и по пути. Та на ходу говорила по телефону. Тихо что-то сказала и отключилась. Потом оглянулась, и Женя увидела ее лицо. Нормальное такое лицо, ухоженное, косметика дорогая.

Хватит, сказала она себе, нужно торопиться, а то поезд с Расторгуевым уйдет. Она прибавила шагу, но девица все равно оказалась впереди. И только на переходе Женя ее догнала. И встала чуть в стороне, чтобы сумки рядом не оказались. Вот светофор как раз переключился на красный, и пешеходам загорелся зелененький человечек.

Девица впереди сделала шаг вперед на мостовую, и тут, откуда ни возьмись, рванулась черная машина. С жутким скрипом покрышек по асфальту машина с размаху наехала на девицу. Тело в светлом плаще подняло в воздух и бросило на асфальт.

Женя машинально шарахнулась в сторону, налетела на поребрик и упала. Из глаз от боли посыпались искры, а когда они рассеялись, она увидела совсем рядом бледное до синевы лицо и мертвые глаза девушки, и под головой ее расплывалась уже красная лужа.

Уши у Жени заложило, она увидела только, как черная машина бесшумно рванулась с места и скрылась вдали. Остановились другие машины, вокруг собирались люди.

Женя ощутила, как бок давит поребрик и с трудом села. Улица покачнулась, но встала на место, и звуки прорезались. Одновременно Женя вспомнила, куда шла, и посмотрела на часы.

Надо же, прошло всего три минуты, а ей казалось, что все так долго. Ну да, вон люди еще только подбегают, вон, мужчина какой-то за телефон схватился.

Тут до нее дошло, что сейчас приедет «Скорая», потом полиция, ее обязательно запишут в свидетели и не отпустят. И она опоздает к поезду. Что толку, что у нее уважительная причина? Хоть сто справок от полиции принесет, Расторгуеву ее причины по фигу, он обязательно нажалуется начальнику, и тот выгонит Женю с работы. А хоть работа у нее неинтересная, скучная, и платят немного, но и такую сейчас не очень-то легко найти.

Женя наскоро ощупала руки и ноги. Вроде бы ничего не сломано и даже не болит, вот только руку оцарапала об асфальт. Женя попыталась встать и тут хватилась папки. Да вот же она, рядом лежит, к счастью, не раскрылась. А сумка почему-то в стороне. Женя тихонько отползла в сторону от тела. Ее тут же заслонила здоровенная тетка, которая наклонилась над пострадавшей.

– Убили! – взвизгнула она. – Насмерть убили! Мертвая она, совсем мертвая!

– Да отойдите вы! – приструнил тетку высокий мужчина с телефоном. – Сейчас «Скорая» подъедет, они на уличные происшествия быстро приезжают!

Поглядев по сторонам и убедившись, что ее никто не замечает, Женя нашарила сумку и осторожно поднялась на ноги. Все хорошо, ноги держат, голова не кружится.

А теперь – ходу отсюда.

К поезду Женя успела впритык. Еще издали увидела фигуру Расторгуева, который нервно топтался у вагона, то и дело поглядывая на часы. Женя приготовилась оправдываться, но почувствовала, что не может вымолвить ни слова. Расторгуев же, увидев ее, отчего-то удивился, небось ожидал, что она не придет, и готовился уже нажаловаться на нее начальнику.

– Доброе утро! – громко сглотнув, произнес Расторгуев.

Женя молча протянула ему папку, потому что в горле пересохло, и она не смогла выдавить из себя ни слова. Еще бы, неслась как ненормальная всю дорогу.

Расторгуев открыл папку и бегло проглядел ее содержимое. Он что, думал, что Женя вместо документов подложила ему пустые листы или стопку неприличных журналов? А вот интересно, какое у него было бы лицо…

– Все в порядке, – сказал Расторгуев, – спасибо вам, Женя. Вот, возьмите. Вы торопились, старались, бежали…

Он что, деньги ей собирается предложить? Как будто она – горничная из отеля, а он разлил кофе или ликер, вот и вызвал горничную во внеурочное время. Или мальчишка, который стекло в машине протер. От злости у Жени прибавилось сил.

Это оказалась всего лишь шоколадка. Московская, большая, известной фабрики.

– Для поддержки сил, – Расторгуев улыбнулся. Чуть-чуть раздвинул губы, и глаза блеснули.

– Благодарю вас, – церемонно ответила Женя, – это моя работа.

Но шоколадку взяла, с некоторым злорадством отметив, что у него в глазах улыбка уступила место растерянности.

– Ну что ж, – сказал он, – мне, пожалуй, пора…

Проводница уже махала ему рукой.

– Всего вам хорошего, счастливого пути, – так же церемонно сказала Женя, развернулась и пошла по перрону, не дожидаясь отправления поезда. Не хватало еще махать ему вслед платочком и бежать за вагоном, обливаясь слезами. Черт, снова ее заносит!

Женя вошла в здание вокзала, случайно увидела в стеклянной витрине маленького магазинчика свое отражение и оторопела. Волосы торчат, как у больного ежа иголки, тушь под глазами размазана, рукав куртки в пыли, а на тыльной стороне ладони здоровенная кровоточащая ссадина. Да, в хорошем виде показалась она Расторгуеву. Впрочем, наплевать на него, он свою папку получил и пускай едет к себе в Москву.

Нужно срочно привести себя в порядок.

Она направилась было в угол зала к туалетам, но вспомнила, что они платные. А у нее ни копейки денег, непонятно как до работы добираться. Ну что же это такое!

Тут она осознала, что держит в руках что-то липкое, и поняла, что шоколад начал таять. Она сунулась в сумку за салфеткой, ну, хоть какая-то бумажка должна там быть.

Посмотрев на сумку, Женя оторопела. Потому что сумка была не ее. Сумка была чужая.

Гоша-Шкилет шел по улице, уныло глядя по сторонам и вяло загребая длинными тощими ногами. День сегодня явно не задался. Катька, у которой он надеялся перехватить немножко денег, послала его прямым текстом. Даже на порог не пустила. Велела ему забыть свой адрес и телефон. И видно, что не шутила – такое у нее было лицо… так что о деньгах нечего было и заикаться.

Как будто этого мало, Лена, продавщица из круглосуточного магазина на углу, отказалась дать бутылку в долг. А выпить хотелось. Не просто хотелось – выпить было жизненно необходимо. Но не было ни копейки.

Гоша опустил глаза на тротуар и размечтался.

Вот если бы сейчас ему попался на глаза потерянный каким-нибудь лохом бумажник!

Гоша явственно представил этот бумажник – хорошей, мягкой коричневой кожи, а главное – пухлый, набитый шуршащими новенькими купюрами…

Гоша так размечтался об этом бумажнике, что чуть не налетел на какую-то тетку. Тетка наорала на него:

– Куда прешь? Пьянь хроническая! Зачем только таких земля носит! Совсем глаза залил!

Если бы…

Гоша вяло отлаялся и поплелся дальше, внимательно глядя под ноги. Он когда-то слышал, что, если чего-то очень хотеть, твое желание обязательно исполнится. Ну где же этот бумажник? Ведь он очень, очень хочет его найти!

Вдруг впереди послышался резкий скрежет тормозов, звук удара, чей-то истошный крик. Гоша оторвал пристальный взгляд от тротуара, огляделся.

Впереди столпились люди, они смотрели на что-то, лежащее на мостовой. Приглядевшись, Гоша понял, что какую-то девицу сбила машина. Она не подавала признаков жизни, по мостовой растекалась кровь. Надо же, кому-то еще хуже, чем ему!

Впрочем, Гошу это не слишком утешило.

Вокруг пострадавшей сгрудились зеваки, смотрели жадно округлившимися глазами, словно впитывая чужое несчастье, оживляя свою тусклую жизнь.

Гоша прибился к этой толпе – в ней был шанс незаметно пошарить в чьем-нибудь кармане или сумке. Он уже заметил подходящую сумку, соблазнительно болтающуюся на женском локте, и проскользнул поближе… но тут хозяйка сумки оглянулась и оказалась той самой теткой, с которой он только что столкнулся. Глаза тетки округлились, она снова заорала, как пароходная сирена:

– Опять ты? Что ты тут трешься? Небось своровать что-нибудь хочешь под шумок!

Гоша изобразил лицом благородное возмущение, но от греха отошел подальше от скандальной тетки.

И тут он увидел на тротуаре, в нескольких шагах от неподвижного тела, сумку.

Сумка была новая и сразу видно – дорогая. Выходит, его желание все же материализовалось? Вместо кошелька подвернулась сумка. Правда, для этого кому-то пришлось погибнуть, но его вины тут нет… он тут совершенно ни при чем…

Гоша придвинулся поближе, быстро огляделся по сторонам. На него вроде никто не глядел, все глазели на сбитую девчонку, даже скандальная тетка забыла о нем.

Гоша придвинулся еще ближе, наклонился, поднял сумку, сунул ее за пазуху и быстро пошел прочь.

Отойдя метров на двадцать, замедлил шаги, чтобы не привлекать к себе внимания, пошел неторопливым расслабленным шагом прогуливающегося человека. Человека, у которого в кармане лежит пухлый кошелек.

Таким манером Гоша догулял до выстроившихся в ряд продуктовых ларьков, свернул в закуток позади них и вытащил из-под полы свою добычу.

При ближайшем рассмотрении сумка его разочаровала. Она только на первый взгляд была дорогая, на самом деле китайская подделка, Гоша сам одно время торговал такими, поэтому сразу узнал. Но не в сумке дело, важно, что в ней.

Открыл сумку, заглянул – и еще больше расстроился.

В сумке не было денег! Вообще не было! Даже кошелек в ней отсутствовал! Только косметичка с обычным, никому не нужным бабским барахлом, расческа, какой-то флакончик – не духи, а какие-то дурацкие капли.

Гоша помянул хозяйку сумки недобрым словом – разве можно так подводить людей!

Но тут же он вспомнил, что эта самая хозяйка лежит на мостовой, должно быть, мертвая, – и немного устыдился. Ну, не то чтобы устыдился, но все же…

Он подумал еще, что сумка хоть и поддельная, но довольно новая, и, может быть, продавщица Лена из круглосуточного магазина возьмет ее и даст все же ему бутылку. Всего одну бутылку! Даже поддельная китайская сумка стоит бутылки!

Гоша снова спрятал сумку за пазуху и хотел было выйти из-за ларьков, но дорогу ему преградил какой-то незнакомый хмырь. Хмырь был неприятный – рыжий, с розовыми, словно воспаленными глазами и торчащими вперед беличьими зубами.

– Что это у тебя за пазухой? – проговорил рыжий хмырь скрипучим голосом.

– А ты кто такой, чтобы мне вопросы какие-то задавать? – ответил Гоша вопросом на вопрос и посмотрел на рыжего как положено – с ленивой угрозой.

Вышло не очень убедительно; Гоша-Шкилет был слишком хлипкий, да и сегодня у него день явно не задался.

– Отдавай сумку! – проскрипел рыжий незнакомец, и в руке у него появился нож-раскладушка.

Гоше не хотелось уступать какому-то незнакомому хмырю, но нож есть нож, да к тому же в сумке не было ничего ценного. Ничего такого, из-за чего стоило бы рисковать.

– Да держи ты эту сумку! – проговорил он раздраженно. – Нужна она мне, как рыбе костюм химзащиты!

Как всегда в моменты сильного волнения, Гоша шепелявил, у него получилось не «сумка», а «шумка». За это его и прозвали не Скелетом, а Шкилетом.

Он вытащил злополучную сумку из-за пазухи, небрежным жестом бросил на землю.

Если этому рыжему она так нужна, пускай сам ее поднимает, а Гоша не нанимался!

И он-таки ее поднял, и открыл, и принялся в ней торопливо, озабоченно шарить.

Гоша попытался этим воспользоваться и проскользнуть мимо рыжего, выйти из-за ларьков на оперативный простор.

Однако не вышло.

Рыжий, продолжая рыться в сумке, шагнул в сторону, перегородив Гоше дорогу, и проскрипел:

– Ты куда это собрался? Я тебя пока не отпустил!

– Да кто ты такой, чтобы меня не отпускать? – плаксивым голосом проговорил Гоша. – Да чего тебе от меня надо? Ты хотел сумку – я тебе ее отдал, чего еще?

– Чего еще? – рыжий быстро взглянул на Гошу красными глазами. – Что еще было в этой сумке? Куда ты это дел?

– Да ничего в ней не было! – вскрикнул Гоша. – Сам видишь – только дурацкие бабские причиндалы! Зря только наклонялся! Это же попадаются такие стервы, что даже в сумке денег не держат!

Рыжий снова принялся шарить в сумке. Не найдя того, что искал, он вытащил из нее белый листок почтового уведомления, сунул в карман, снова взглянул на Гошу.

– Точно ничего не было? – рыжий угрожающе набычился, надвинулся на Гошу. – А ты часом не темнишь? Ты часом мне не заливаешь? Не хочешь меня кинуть?

Гоше очень не понравился взгляд рыжего.

Нужно что-то делать, и как можно скорее…

Воспользовавшись тем, что левая рука рыжего была занята сумкой, Гоша ударил его слева – коротким резким ударом, какому научил его старый друг Баян.

Обычно этот удар хорошо срабатывал, отключал противника на минуту-другую, а больше Гоше и не нужно. Ему бы только выскользнуть в проулок да добежать до проходного двора, а там его никто не найдет. Но этот рыжий хмырь оказался очень шустрым, он успел увернуться, и вместо беззащитного левого бока Гоша наткнулся на нож, зажатый в правой руке хмыря.

В первый момент он даже не почувствовал боли, только дыхание отчего-то перехватило. А потом вокруг стало быстро темнеть, как будто внезапно наступили сумерки. А какие же это сумерки, если только недавно было утро?

Гоша покачнулся, широко открыл рот, словно выброшенная на берег беспомощная рыба, но воздуха все равно не хватало. Только теперь он почувствовал боль в левом боку, прижал к этому месту руку – и почувствовал, что там горячо и мокро. А потом взглянул на руку – и увидел красное.

Мысли у него в голове шевелились медленно, тяжеловесно, как бы нехотя.

Собственно, их и мыслями назвать было трудно. Скорее это были какие-то размытые тени – тень продавщицы Лены из круглосуточного магазина, тень Кати… призрачная Катя смотрела на него с отвращением, широко разевала рот, но слов Гоша не слышал, как будто кто-то выключил у Кати звук. Но он и без звука догадался, что она говорит – убирайся прочь из моей жизни!

И он убрался – не только из ее жизни, но из жизни вообще.

Рыжий хмырь наклонился над ним, пощупал пульс на шее и длинно, цветисто выругался.

Потом он вытер свой нож о Гошин рукав, еще раз перетряхнул содержимое сумки, бросил сумку в мусорный контейнер и пошел своей дорогой.

Сумка была чужая. Женя не поверила своим глазам и открыла ее. Ну да, вещи в сумке были не ее. Не ее косметичка, не ее кошелек – красивый, дорогой, почти новый, не ее расческа… дальше Женя не стала смотреть. До нее дошло очевидное.

Это не обман зрения, это она перепутала сумки. Ну да, когда тело той девушки (теперь как-то нехорошо было называть даже в мыслях ее девицей, она ведь так ужасно погибла)… Когда тело той девушки от ужасного удара шмякнулось на асфальт, сумка ее отлетела довольно далеко. И Женя в суматохе приняла ее за свою. Она вовсе не хотела брать чужое, это получилось случайно.

Женя вспомнила, как летела несчастная, как валялась потом на асфальте, как большая сломанная кукла. А Женя еще позавидовала дорогой сумке, вот уж правду говорят, не в деньгах счастье. И что сейчас делать?

Прежде всего, успокоиться и идти на работу. Начальник небось уже ждет отчета, очень он беспокоился по поводу папки. Что у них там за секреты, интересно бы знать…

Хотя, если бы что-то важное было, он бы Женю не послал, сам бы поехал.

Но в таком виде на работу идти никак нельзя. Начальник ничего не скажет, только брови поднимет и головой покачает, Верка-секретарша за словом в карман никогда не лезет, так она прямо спросит: ты, Королькова, в канаве, что ли, валялась всю ночь? А Ольга Фараонова, та еще стерва, начнет заботу проявлять. Жека, дорогая, скажет, так нельзя, кто же тебя такую замуж возьмет?

Знает ведь, зараза, что Женя терпеть не может, когда ее имя коверкают! И тон такой взяла, как будто она – мать родная, а Жене лет двенадцать всего!

Тут на Женю налетела какая-то тетка с сумкой на колесиках, выругалась вполголоса и как ни в чем не бывало почесала дальше. Следом за теткой поспешал мужик с огромной картонной коробкой, которую он держал на плече.

– Поберегись! – орал он на ходу.

Женя едва успела увернуться, и ей тут же попало велосипедом, который катил парень в грязной джинсовой куртке и с волосами, завязанными в хвост. Женя поняла, что это пошли пассажиры с пригородной электрички и что дальше будет еще хуже. Она отошла в сторонку и перевела дух.

Следует срочно отсидеться в каком-нибудь кафе, привести в порядок свою внешность и мысли. И хоть кофе выпить, а то с утра позавтракать не успела, к поезду торопилась.

Голова уже кружилась от голода.

Женя осторожно открыла кошелек. По закону свинства он должен был быть пуст. Но очевидно на сегодня все ее неприятности закончились, потому что в кошельке были деньги. Много. Отдельно лежали три купюры по пять тысяч, затем тысячных приличная пачечка, потом несколько штук по пятьсот и еще мелких сколько-то. Карточек не было никаких, только какие-то свернутые бумажки.

Женя прикинула – в кошельке почти вся ее зарплата за месяц. Ничего, она потратит совсем немного, только на кафе, а потом займет у Верки из общественных денег, что собирают на чай-кофе, и доложит. Ей чужого не нужно.

– Девонька, дай на пиво! – прохрипел невесть откуда взявшийся рядом бомж. Голос жалостный, дребезжащий, а сам скосил алчный глаз в сумку.

– Отвали! – рявкнула Женя и рванулась к выходу из вокзала. Она пролетела по улице метров двести и нашла неприметное, недорогое с виду кафе.

– Мне кофе… и булочку какую-нибудь, – торопливо сказала она девушке у стойки.

– Возьмите завтрак, – отозвалась та, окинув Женю взглядом, – у нас скидка…

Жене понравилось, что в глазах барменши она не увидела ни грамма пренебрежения, и она согласилась на завтрак, а пока скрылась в туалете.

Кисть руки пришлось отмывать от засохшей крови. Ссадина была длинной и глубокой, но вроде бы кровь подсохла, и ссадина слегка затянулась. Женя коснулась боком раковины и поморщилась от боли. Расстегнув джинсы, она изогнулась и обомлела. На боку лиловел огромный синяк, это когда она о поребрик ударилась. Ну ладно, той девушке повезло гораздо меньше.

Женя промокнула лицо салфеткой, затем расчесала волосы чужой расческой, а потом, мысленно попросив прощения у несчастной хозяйки сумки, воспользовалась ее тушью для ресниц и подводкой. Нашелся в косметичке и карандаш для бровей, и тени.

Когда Женя взглянула в зеркало, то не узнала свое отражение. На нее смотрела незнакомая молодая женщина, она стала старше, и глаза блестели таинственно. Волосы, что ли, покрасить…

Завтрак уже ждал ее на столике. Большой пышный омлет с грибами, и салат, и соус, и хрусткие маринованные огурчики, и два куска теплого хлеба.

Женя смела все в мгновение ока, выпила большую чашку кофе и отправилась на работу.

Начальник не стал даже спрашивать, как ее успехи, оказалось, Расторгуев сам позвонил с дороги и сказал, что все в порядке, папка у него. Женя хотела пройти на свое место, но секретарша Верка орлиным взором уже разглядела ее сумку.

– Женька! – ахнула она. – Откуда что взялось?

Женя не отвечая пошла по проходу между столами. Но не так-то просто было избавиться от Верки.

– Королькова! – Она неслась следом с топотом и грацией молодой слонихи (Верка весила восемьдесят пять килограммов, но ни капельки по этому поводу не переживала, исповедуя старую истину, что хорошего человека должно быть много). – Женька, стой, тебе говорят! Ты что, оглохла?

Положение спас начальник. Он возник в дверях своего кабинета с вопросом, не забыла ли Вера отменить встречу с Семенцовым и перенести ее на завтра.

– Конечно, перенесла! – сказала Верка таким честным голосом, что всем стало ясно, что она врет на голубом глазу. Очевидно, начальник тоже все понял, потому что нахмурился и посмотрел так, что платье на Верке только что не задымилось. Она мигом стушевалась и оставила Женю в покое.

Женя безуспешно пыталась сосредоточиться на работе, но перед ее глазами стояла все та же картина – тело сбитой девушки на мостовой, ее окровавленные волосы и пустые, мертвые глаза, которые, казалось, видели что-то недоступное всем остальным…

Конечно, сама Женя ни в чем не виновата, но она сбежала, даже не попытавшись помочь, не попытавшись ничего сделать, не вызвав «Скорую», не узнав даже, мертва та девушка или ее еще можно спасти… да нет, она, конечно, была уже мертва, у живого человека не может быть таких пустых глаз… она ни в чем не виновата, но эта картина будет стоять у нее перед глазами долго, очень долго.

И потом, сумка. Сумка стояла рядом на стуле и являлась для Жени живым укором. Получается, она поступила как мародер, ограбила покойницу. Ужас какой!

Наконец Женя не выдержала.

Она вышла из комнаты, прошла по коридору, зашла в туалет, и, убедившись, что там никого нет, набрала номер полиции.

– Вы позвонили в полицию, – сообщил ей механический голос, – вам ответит первый же освободившийся оператор. Ваш разговор будет записываться…

Наконец ей ответил усталый и раздраженный женский голос:

– Слушаю вас!

Женя несколько секунд собиралась с силами, и женщина-оператор нетерпеливо проговорила:

– Говорите уже! Что у вас случилось? Да говорите, не занимайте впустую линию!

– Я свидетель наезда со смертельным исходом, – проговорила Женя тихим неуверенным голосом. – Вам, наверное, нужны мои показания, так вот я готова…

– Какой наезд? По какому адресу? – спокойно и деловито осведомились в трубке.

– Девушку сбили на моих глазах, – и Женя назвала адрес того рокового перекрестка.

– Сейчас я переключу вас на двадцать третье отделение, это их территория…

В трубке негромко щелкнуло, зазвучала унылая классическая музыка, затем снова раздался щелчок, и энергичный, на этот раз мужской голос проговорил:

– Капитан Щеглов. Слушаю вас!

– Я – свидетель, – проговорила Женя, на этот раз более решительно. – Готова дать показания.

– Показания – это хорошо, – ответил капитан, и его интонация показалась Жене чуть насмешливой. – Только вы, девушка, сначала скажите, что же вы видели.

– Наезд! – ответила Женя торопливо и взволнованно. – Наезд со смертельным исходом.

– Наезд? – переспросил полицейский. – Со смертельным? А где же у нас такое случилось?

– Как, разве вы не знаете? На углу Лиговского проспекта и Гончарного переулка!

– Что? – Судя по звуку, капитан отстранился от трубки и спросил кого-то: – Вася, у нас на углу Лиговского и Гончарного сегодня что-нибудь было? Ничего не было?

Голос снова приблизился:

– Девушка, а вы ничего не перепутали? У нас ничего не отмечено, никакого ДТП на этом углу сегодня не было. Ни со смертельным, ни с каким-то другим исходом.

– Как – не было? – удивленно и даже возмущенно проговорила Женя. – Как это не было, если я все своими глазами видела! Девушку сбили насмерть… я даже…

Она хотела уже сказать про перепутанные сумки, но вовремя прикусила язык.

– Говорю вам – ничего там не было! – Голос полицейского стал суше и строже. – Вот если вы можете дать показания по поводу убийства неизвестного в торговой зоне в Абрикосовом проезде – тогда милости просим, а на том перекрестке ничего сегодня не случилось. Вы сегодня не были в Абрикосовом проезде?

– Не может быть! – перебила его Женя. – Я была совсем рядом! Девушку сбили буквально у меня на глазах! Я сама это видела! Сбили насмерть!

– Вы что, врач?

– Нет, я не врач, я менеджер…

– Я так и подумал! Так вот, если вы не врач и даже не медсестра – откуда вы знаете, что насмерть? Может быть, та девушка встала, отряхнулась и пошла домой!

– Какое там домой! Там кровищи было – ужас! И глаза… я видела ее глаза… у живого человека таких глаз не бывает! Проверьте, пожалуйста, может быть, все же было такое происшествие… может быть, вам просто не успели сообщить…

– Нам все сообщают, девушка, и сообщают немедленно, по горячим следам. Так что если я говорю, что ничего не было – значит, ничего не было!

– А может быть, вы все же ошибаетесь!

– Девушка, а вы знаете, что бывает за телефонное хулиганство? – На этот раз голос капитана звучал не просто строго – он звучал сурово, даже грозно.

– При чем здесь хулиганство! Я видела это и хочу дать показания! Это мой долг…

– Ваш долг – не отрывать сотрудников полиции от работы! Может быть, пока я тут с вами разговариваю, мне звонит настоящий свидетель настоящего преступления!

В это время дверь туалета открылась, и вошла Ольга Фараонова. Увидев Женю, она остановилась на пороге и посмотрела на нее с интересом.

Женя вздохнула и спрятала телефон – все равно оттуда уже доносились сигналы отбоя.

– С кем это ты разговаривала? – с живейшим интересом спросила Ольга.

– Ни с кем, – отмахнулась Женя. – Так, с одним знакомым.

– Да? А что же у тебя такое лицо взволнованное? Ты с ним что – рассталась? Он тебя бросил?

– Оля, – не выдержала Женя, – вот чего конкретно тебе от меня надо? Вот какое тебе дело до того, бросил меня хахаль или не бросил? Тем более что его и нет у меня, ты прекрасно знаешь, сама же меня вечно воспитываешь и поучаешь, что нужно лучше одеваться, аккуратно краситься и отвечать вежливо, в противном случае меня никто замуж не возьмет!

Не стоило разговаривать с занудой Фараоновой в таком тоне, она баба вредная, но Женины нервы сегодня были ни к черту, оттого она и огрызнулась.

– Ну-у, – протянула Ольга, – в свете последних событий… неужели, Жека, мои слова возымели наконец действие?

– Ты это о чем? – удивилась Женя, не обратив даже внимания на «Жеку».

– А как же. Новая дорогущая сумка, отличная косметика… стало быть, на тебя, наконец, обратил внимание не вертопрах какой-то, а приличный человек?

– Ага, вот сумку подарил, – буркнула Женя, чтобы эта зануда наконец отвязалась, – и хватит советов, сама разберусь, как жить.

– Ну, это вряд ли, – притворно вздохнула Фараонова, – ты легкомысленная, у тебя ветер в голове, ты иногда ведешь себя как подросток, а лет тебе, Женечка, сколько?

– Какое твое дело! – всерьез рассердилась Женя. – Что ты ко мне все время вяжешься? Ну, допустим, двадцать девять, ну и что? Все помоложе тебя буду!

Фараоновой недавно стукнуло сорок, про это все, конечно, знали, она юбилей в приличном ресторане отмечала. Пригласила правда не всех сотрудников, Женя в том ресторане не была, но выслушала подробный рассказ Верки о том, какое на Ольге было платье и как выглядит ее муж. Муж был старый (пятьдесят два года), пузатый и плешивый, но Ольга им очень гордилась.

– А такое дело, что тридцать лет – ума нет и не будет! – в свою очередь разозлилась Ольга. – Я тебе когда вещи принесла, целый пакет? На той неделе? А он так и валяется у тебя под столом! Если на меня наплевать, так хоть бы детей несчастных пожалела, им небось одежда нужна, на улицу не в чем выйти!

Резкий ответ застрял на губах Жени.

В данном случае Фараонова, как ни противно это признавать, была совершенно права. Пакет с детскими вещами валялся у Жени под столом вторую неделю. Ну, все время она про него забывала! Просто наваждение какое-то!

Вернее, то торопилась в кино, то с Веркой по магазинам собрались пробежаться, то еще куда-то… в общем, она, конечно, виновата, но Фараонова тоже зануда порядочная. Хотя и правда, дорого яичко к Христову дню, как говорила в свое время бабушка. Одежда-то там на осень, а Женя проваландается, так и зима начнется, а к следующей осени дети вырастут.

Детские вещи нужны были Жениной соседке Ирке. Та внезапно развелась с мужем – развелась, как она рассказывала, с жутким, просто неприличным скандалом, хотя непонятно, с чего муж ее так возненавидел.

Мужик был, конечно, жуткая скотина, Женя его пару раз видела, а Ирка – полная дура, раз не разобралась в нем сразу, да еще и двух детей родила.

Пока был один сын, муж как-то держался, вел себя более-менее прилично, когда же Ирка забеременела дочкой и сделать уже было ничего нельзя, муженек ее расцвел махровым цветом. Видимо, решил, что теперь жена никуда от него не денется. Он регулярно напивался и не ночевал дома, потом, когда родилась девочка, он вообще ушел из дому на месяц.

Ирка была бы этому даже рада, поскольку меньше шума и грязи, и детям спокойнее, но паразит не давал ей денег.

Потом у него начались неприятности в бизнесе, и муж совсем озверел. В будни он как-то держался, но все выходные пил без просыпу, орал и ругался, и начал Ирку бить. Сначала случайно, потом намеренно. Сначала редко, потом все чаще.

Ирка терпела, потому что идти с двумя детьми ей было некуда. Родители жили в другом городе и не жаждали ее видеть, а крошечную однокомнатную квартирку, доставшуюся от тетки, она сдавала двум студентам.

Так продержалась она примерно года полтора, а потом как-то в разгар очередной драки подросший сын кинулся защищать Ирину, и пьяный папаша отшвырнул его мощным плечом, так что мальчик потерял сознание.

И пока ждали «Скорую», мигом протрезвевший папаша сказал обезумевшей от страха Ирке, что, если она скажет в больнице все как есть, он все равно отмажется от суда, а ее с дочкой убьет и закопает в лесу, так что никто никогда не найдет. Так что если мальчик останется инвалидом, то его некому даже будет навещать в доме хроников.

Ирка сказала в больнице, что мальчик упал со стула. Врачи, может, и не поверили, но ничего не сказали. Они обнаружили перелом нескольких ребер и сильнейшее сотрясение мозга.

Муж, видно, все же испугался, он навещал ребенка в больнице, просил у Ирки прощения на коленях, говорил, что он стал другим человеком и что они все теперь начнут сначала.

К тому времени, как мальчика выписали из больницы, студенты, что снимали Иркину квартиру, сдали очередные экзамены и съехали. Выяснилось, что парень нашел хорошую работу программиста и теперь можно снять квартиру получше.

Когда муж в очередной раз уехал не то на рыбалку, не то в баню, Ирка вызвала такси и погрузила в него вещи и детскую коляску. Муж, вернувшись, застал чисто убранную пустую квартиру. Из его вещей Ирка не взяла ничего, даже немногочисленные подарки оставила.

На следующий день она подала на развод и на алименты. Несмотря на уверения мужа, что он осознал свою вину и стал теперь другим человеком и даже обещал купить ей к зиме шубу, Ирка ему не поверила. Точнее, она просто не воспринимала его слова, поскольку перед глазами все время стояла страшная картина: скорчившееся на полу безжизненное тельце сына. Ей хватило, сказала Ирка помогавшей внести вещи Жене, второго раза не будет.

Муж, застав пустую квартиру, жутко озверел и тут же позабыл свои намерения стать другим человеком, а точнее, никогда и не собирался этого делать. Он объявил всем знакомым, что Ирка такая-сякая, бросила его, сломав при этом ему жизнь.

По такому случаю он снова начал пить и однажды явился злой и пьяный к Ирке скандалить. Дело было летом, в июне, жильцы поразъехались, кто в отпуск, кто на дачу, Иркин муж (еще не бывший, поскольку в суде все тянули время, давая, как они говорили, Ирке одуматься и сохранить семью) колотил в двери в свое удовольствие и орал матом, никто ему не мешал.

Ирка сидела за дверью ни жива ни мертва, гадая, вызывать полицию или еще подождать, поскольку на семейный скандал они приезжать не спешат, а если приедут и этот урод к тому времени уже уйдет, то ей мало не покажется.

И в это самое время шум услышал Гераша.

Гераша, которому при рождении дали имя Шурик, с детства был самым большим везде – в садике, в школе, во дворе. Имя свое Шурик он очень не любил и несколько раз даже подрался с теми, кто не уяснил это сразу, хотя по характеру был парень спокойный и незлобивый.

Так и звали его все во дворе Герашей, кличку дали по фамилии, Герасимов. Учился он плохо и, отслужив в армии, устроился в полукриминальную фирму, как он говорил, охранником. Чем Гераша там занимался, он не рассказывал, вообще был на слова скуп, но обычно люди впадали в ступор от одного его внешнего вида – огромный, как гора, и на морду страшный, так что делали все, что Гераша скажет, без всякого сопротивления.

Все во дворе очень удивились, когда Гераша женился, нашлась женщина, которой не жутко было просыпаться, увидев рядом такую рожу. Жену Гераша любил, они чинно ходили под ручку то в магазин, то в кино, то просто погулять, и вскоре стало заметно, что ожидается прибавление семейства.

Родилась девочка, к счастью, похожая на жену, а не на Герашу, он же, боясь взять крошечный кулек в руки, только глядел умиленно, а потом гордо катал коляску, которая рядом с ним казалась игрушечной.

К лету девочка подросла, и Гераша отправил их с женой к теще на дачу. А сам вечерами культурно отдыхал перед телевизором с холодным пивом и чипсами. По его габаритам ему нужно было не меньше восьми бутылок.

И вот, когда он отключил звук во время рекламы, до Гераши дошел шум с пятого этажа к нему на седьмой. Шумели здорово, чего Гераша очень не любил. И он не поленился спуститься и, увидевши пьяного хмыря, мирно посоветовал ему угомониться и не мешать людям культурно отдыхать после рабочего дня.

Обычно этого было достаточно, и люди, как уже говорилось, испуганные внешним видом Гераши, тут же делали все, что он просил. Однако не зря народ говорит, что пьяному море по колено. Так и Иркин муж решил, что ничего не боится, а возможно, послал Герашу просто по инерции. Так или иначе, но Гераша обиделся. И толкнул скандалиста и грубияна так, что тот покатился по лестнице до первого этажа, пересчитывая ступени. Гераша неторопливо спустился следом и легонько попинал еще лежавшего ногами, приговаривая, чтобы он этого типа никогда больше у себя на лестнице не видел. И ушел досматривать футбол, как раз перерыв на рекламу кончился.

Иркин муж очухался и урок, надо думать, усвоил, потому что начал действовать по-другому. Он мигом оформил все свое имущество на других лиц, так что, когда их наконец развели, и Ирка стала ждать хоть каких-то алиментов, ей показали фигу. Так и сказали – ничего с папочки деткам получить не выйдет, он не работает, и фирма не его. В общем, обычная история.

Надо сказать, что Ирка не очень-то и удивилась, после случая с сыном ее уже ничто не могло удивить. Однако замаячил призрак смерти от голода, потому что пару колечек и сережки, которые она снесла в скупку, проблемы не решили.

Мама того студента, что снимал у Ирки квартиру, работала в РОНО, она помогла с садиком для старшего Ваньки. Что касается младшей девочки, то она уродилась очень болезненной, и про ясли нечего было и думать.

Тогда подружка студента, которая подрабатывала в издательстве дизайнером, устроила Ирку редактором-надомником, потому что выяснилось, что у нее диплом филологического факультета. Университет был в далеком городе, но все же высшее образование Ирка получила. Хотя диплом еле нашла, уж и забыла про него.

В общем, платили мало, но призрак голодной смерти отступил на время. А детские вещи несли Ирке знакомые и соседи.

Вот и Женя бросила клич на работе, и сотрудники откликнулись. Ольга Фараонова долго собиралась, но принесла, наконец, большой пакет. У нее самой детей не было, но ее сестра воспитывала близнецов и так с ними намучилась, что сказала твердо: с нее хватит, больше она никого не родит. Так что детские вещи раздавала с радостью.

– Извини, Оля, – пробормотала Женя, – ты права, я сегодня же все заберу.

И поскорее вышла, так что Фараоновой оставалось только удивленно пялиться на дверь: с чего это Женька такая покладистая? Всегда как было: ей слово – она в ответ десять, ей простое замечание – она огрызнется, попросишь что-то сделать – она отмахнется или забудет, наврет что-нибудь. Правда, что ли, влюбилась, хахаля завела? С трудом верится, но все же как-то Королькова переменилась…

Выйдя из-за ларьков, Феррум настороженно огляделся по сторонам.

Кажется, никто его не видел. Немногочисленные прохожие спешили по своим делам, им не было до него дела. Все были озабочены своими собственными делами, а он вообще был для них невидимкой, незначительной деталью городского пейзажа.

И все же Феррум чувствовал какое-то беспокойство. Ему казалось, что его руки и лицо в крови того мелкого карманника.

Он убеждал себя, что никакой крови на нем нет, да если и есть пара капель – они незаметны на его красноватой, словно тронутой ржавчиной коже, на рыжих волосах.

Феррум прошел квартал, свернул в тихий переулок, где припарковал свою машину, снова огляделся. Мимо прошел какой-то пожилой тип, взглянул на него подозрительно.

Феррум не остановился возле машины, наоборот, он прибавил шагу, прошел еще один квартал, оглянулся. Старик свернул за угол. Да нет, все в порядке. Его чутье говорило, что он не наследил, а своему чутью Феррум верил.

Он вернулся, открыл дверцу машины, сел на водительское сиденье и осмотрел себя в зеркале заднего вида.

Вроде все нормально, никакой крови на нем нет.

Как все же неудачно все вышло!

Этот карманник сам напоролся на нож, Феррум не собирался его убивать. Зачем? Впрочем, ничего страшного. Это не первый покойник на его пути. На то он и Феррум, то есть железный, чтобы не обращать внимания на такие мелочи.

Ферруму нравилась его кличка, ему приятно было объяснять новым знакомым, которые спрашивали, что она значит: Феррум – это железо… я железный, понятно?

Правда, на самом деле у этого прозвища было совсем другое, не такое лестное объяснение.

Его дал Ферруму один очень важный человек по кличке Химик. Он и правда хорошо разбирался в химии, умел делать из безобидных таблеток, какие можно купить в любой аптеке, яды и наркоту. Говорили, что до того, как стать большим человеком, он был простым учителем химии в средней школе.

Увидев первый раз Феррума – тогда еще просто Витьку Рыжего, – Химик усмехнулся своей кривой улыбкой и сказал:

– Феррум два о три…

– Чего? – удивленно переспросил Витька.

– Ты, парень, как будто заржавел. А формула ржавчины – феррум два о три… будешь ты у нас Феррум!

– А что, красивое прозвище!

С тех пор так и пошло – Витька Рыжий стал Феррумом. Химика уже давно не было в живых – его угостили собственным ядом, так что сейчас никто уже не помнил, откуда взялось это погоняло. Никто, кроме самого Феррума.

Успокоившись, Феррум задумался.

Куда же девалось то, что он искал?

В сумке этого не было, он проверил ее очень тщательно, проверил каждый кармашек, каждый шов.

Зато в сумке он нашел кое-что полезное…

Феррум вытащил из кармана белый листок.

Все правильно – это было почтовое уведомление, обычный бланк с печатью Почты России. На нем были номер и дата, а еще – адрес и имя получателя.

Феррум прочитал это имя: Королькова Евгения Михайловна.

Ну что ж, Евгения Михайловна, пора нам с тобой познакомиться поближе…

Но знакомство с Евгенией Корольковой пришлось отложить: в «бардачке» машины требовательно и тревожно зазвонил мобильный телефон.

Это был не обычный телефон, по которому Феррум разговаривал со своими прежними знакомыми и немногочисленными друзьями. Это был специальный одноразовый телефон красного цвета, по которому с ним связывался тот человек.

Феррум почувствовал, как холодок пробежал по его спине легкими пальцами. Да что это с ним? Почему звонки того человека так его напрягают?

Он открыл «бардачок», вытащил из него красный телефон и проговорил неожиданно охрипшим голосом:

– Слушаю.

– Очень хорошо, что слушаешь! – прозвучал в трубке механический, холодный и скрипучий голос. – Опять у тебя прокол?

Вот откуда он знает? Что он, следит за Феррумом?

– Ну, почему прокол… у меня есть кое-какие результаты…

– Мне нужны не кое-какие результаты. Ты знаешь, что мне нужно. – Голос в трубке стал еще холоднее, еще жестче. – Ладно, хватит оправдываться! Приезжай немедленно на остров Голодай… знаешь там лютеранское кладбище? – и механический голос продиктовал подробную инструкцию.

Голос в трубке уже давно молчал, а Феррум все еще сидел, тупо глядя перед собой. Вдруг он спохватился: нужно ехать, ехать как можно скорее, а то тот человек разозлится…

Феррум включил зажигание, выжал газ и поехал на Васильевский остров. Там, переехав реку Смоленку, попал на небольшой остров Голодай. Вспомнив инструкцию, подъехал не к главным воротам лютеранского Смоленского кладбища, а к неприметному пролому в чугунной решетке, укрытому разросшимися кустами персидской сирени. Оставив машину возле ограды, пролез в проем и пошел по узкой дорожке между двумя рядами надгробий.

Еще каких-нибудь сто лет назад на Васильевском острове тогдашнего Петрограда немецкий язык звучал едва ли не чаще, чем русский. На каждом шагу попадались вывески на немецком языке – аптеки и кондитерские, писчебумажные магазины и пивные. Немцы жили в этом городе с самого его основания. Жили и умирали. И тут, рядом с Васильевским островом, находили они свой последний приют.

Позднее, перед началом Великой войны, василеостровских немцев выселили в Казахстан и другие отдаленные места. Живых – выселили, но мертвые остались.

Мрачные, потемневшие от времени надгробные камни и чугунные кресты выстроились вдоль дорожки; казалось, они провожают незваного гостя неодобрительными взглядами, тихо и осуждающе шепчутся за его спиной. Надписи, выполненные громоздким, витиеватым готическим шрифтом, оплетали эти надгробия, как дикий виноград оплетает старинные часовни. Казалось, здесь похоронены не булочники и аптекари с Васильевского острова, а ландскнехты и алхимики давно минувших времен.

Феррум, как велел ему тот человек, миновал поперечную дорожку, прошел мимо печального каменного ангела с опущенным факелом в руке, увидел впереди гранитное возвышение, на котором в решетчатом обрамлении стоял большой каменный склеп с закрытыми железными воротцами.

Подойдя к возвышению, Феррум огляделся по сторонам, наклонился и поднял камень, лежащий слева от ворот.

Как и сказал тот человек, под этим камнем оказался большой старый ключ с фигурной бородкой. Феррум вставил ключ в замочную скважину, повернул его.

Раздался громкий скрип, и ворота открылись.

Склонив голову, чтобы не удариться о притолоку, Феррум вошел в склеп.

Железные воротца с тоскливым скрипом закрылись за ним, он оказался в сырой темноте склепа. Но глаза очень быстро привыкли к скудному освещению, и Феррум разглядел перед собой четыре высоких каменных саркофага.

И снова холодные пальцы страха пробежали по его спине.

Феррум откашлялся, чтобы хоть какой-то звук нарушил мертвую тишину склепа.

И тут же, словно в ответ на его кашель, раздался новый звук – леденящий душу скрежет.

Это начала отъезжать в сторону каменная крышка одного из саркофагов.

Феррум отшатнулся, метнулся к железным дверям – но они оказались заперты. Тогда он взял себя в руки и шагнул вперед.

Крышка отодвинулась еще немного – и из саркофага поднялся высокий худой человек.

В голове у Феррума мелькнула странная и несвоевременная мысль: вот, наконец, он и увидел того человека. До сих пор он только слышал его голос – да и то наверняка искаженный каким-то специальным устройством.

А в следующий момент всякие мысли улетучились из его головы. Потому что он узнал того, кто поднялся из саркофага. Хотя в склепе было темно и лицо того человека казалось всего лишь пятном мрака на фоне окружающей темноты – он узнал его фигуру, и наклон головы, и движения рук.

– Химик?! – изумленно пролепетал Феррум. – Не может быть! Ты же умер! Тебя же убили!

– Ну да, убили! – Химик усмехнулся своей кривой улыбкой. – Потому я и назначил тебе встречу на кладбище! Где же еще может обитать покойник?

Он засмеялся сухим лающим смехом – и этот смех тоже невозможно было не узнать.

– Но я же сам видел твой труп… я был на твоих похоронах… я нес гроб…

– Был, был! – Химик поморщился. – Ты не забыл, почему я дал тебе такое прозвище – Феррум?

– Где уж тут забудешь!

– На всякий случай напомню. Ты – не железный, ты – ржавый! А ржавчина очень легко разрушается!

Он помолчал недолго, а потом перешагнул край саркофага и проговорил:

– Пойдем прогуляемся по кладбищу. Я хочу тебе кое-что показать. Кое-что поучительное.

Феррум не посмел возразить, он только покосился на двери склепа и робко проговорил:

– Они заперты… их кто-то запер…

– Кто-то запер? – передразнил его Химик. – А ты все же попробуй открыть!

Феррум толкнул дверь, и она легко распахнулась.

Феррум вышел из склепа – и услышал у себя за спиной тяжелые шаги.

Он нашел в себе силы оглянуться…

Химик очень изменился за то время, что прошло с его фальшивой смерти, с его похорон. Как будто он и вправду умер и вернулся с того света.

Его бледное лицо потемнело, словно обгорело в адском пламени, тело стало еще худее и суше, чем прежде, плечи и колени – еще костлявее.

– Не верти головой! – приказал Химик. – Иди вперед!

Феррум пошел вперед, по той же узкой дорожке, по которой пришел к этому склепу. В голове у него не осталось никаких мыслей – только страх.

Химик шел за ним, не отставая и не приближаясь, и время от времени командовал:

– Налево! Теперь направо!

Наконец они пришли в самую дальнюю, самую глухую часть кладбища, туда, где были похоронены самые первые немцы Петербурга – те, кто приехал сюда еще при Петре и при Анне Иоанновне.

И как ни странно, здесь Феррум увидел несколько новых могил, с временными табличками. И еще одну глубокую яму, готовую принять свежего покойника.

– Я думал, на этом кладбище больше не хоронят, – проговорил Феррум, не зная, чем заполнить тишину.

– Хоронят! – возразил Химик. – Но только очень важных и влиятельных покойников! – И он снова засмеялся лающим смехом, решив, что удачно пошутил. – Но я хотел показать тебе не те могилы, где кто-то уже похоронен. Я хотел показать тебе вот эту, свежую могилу…

– Чья она? – спросил Феррум испуганно. В глубине души он уже знал, каким будет ответ.

– Твоя! – проговорил Химик. – Если ты не выполнишь мое поручение, если не принесешь мне то, за чем я тебя послал, – эта могила станет твоей. Нет, на ней не будет таблички с твоим именем, на ней поставят табличку с именем одного банкира, который только вчера умер от неизвестной и подозрительной болезни, но внизу, под гробом банкира, будешь лежать ты, Феррум…

Химик замолчал.

Феррум сглотнул, он с трудом дышал, руки его дрожали.

– Я сделаю… – проговорил он, когда смог говорить. – Я принесу…

Химик ничего не ответил.

Феррум повернулся.

За его спиной никого не было.

Наступила глубокая ночь. Лондон погрузился в таинственную тишину, только изредка нарушаемую перекличкой ночных сторожей Сауфтворкского прихода. Все добропорядочные горожане давно уже затворились в своих домах, выпили на ночь по стакану горячего молока с имбирем и корицей и отошли ко сну. Только изредка на кривых и грязных улицах Сауфтворка и Боро попадалась компания подвыпивших гуляк, горланящих кабацкие песни, подбадривая друг друга сальными шуточками, но и они невольно замолкали, почувствовав незримое присутствие настоящих хозяев ночи.

В этот час Южный Лондон принадлежал ночному племени – ворам и грабителям, убийцам и головорезам.

И в этот-то страшный час по одной из узких, темных улочек Сауфтворка шли два человека, чей внешний вид никак не вязался с ночным Лондоном.

Один – точнее, одна из этих двоих – была высокая и стройная девушка, до самых глаз закутанная в цветную шелковую шаль. Она шла мелкими грациозными шагами, испуганно оглядываясь по сторонам. Ее спутник был сутулый, довольно высокий пожилой человек, одетый как обедневший джентльмен. Или, точнее, как джентльмен, у которого давно не было случая и возможности привести свой костюм и свою внешность в порядок.

В облике и манерах этого джентльмена чувствовалась привычка к лишениям и военная выправка.

– Где же дом этого господина? – должно быть, не первый уже раз спрашивала девушка своего спутника.

– Должен быть уже скоро, миледи! Видите, мы уже почти дошли до собора, а от него уже рукой подать до дома его светлости!

Действительно, впереди выступала из мрака громада Сауфтворкского собора.

– Я устала и проголодалась! – жалобно проговорила девушка.

– Вам некого винить. Вы же понимаете, ночью все выглядит совсем не так, как днем! Если бы вы послушались меня и остановились на том постоялом дворе, сейчас вы грелись бы у жаркого камина, а то и спали бы в теплой, уютной постели… а утром мы без проблем нашли бы дом его светлости…

– На том постоялом дворе! – возмущенно повторила девушка. – Это был не постоялый двор, а грязная помойка! Там были тараканы! Клянусь покровами Вишну – там были тараканы величиной с собаку!

– Ну уж и с собаку! Не съели бы вас эти тараканы… зато вы сейчас не подвергались бы такому риску…

Вдруг мужчина застыл на месте, к чему-то прислушиваясь.

– Что там такое? – испуганно прошептала девушка.

– Тс-с! Кто-то идет!

И правда, из темного переулка вышли несколько человек в странных и живописных лохмотьях и страшных масках, покрытых устрашающими черными и красными разводами. На головах у них были шапки, украшенные перьями.

– Команчи! – в ужасе выдохнул мужчина.

В то время весь Лондон в благоговейном ужасе трепетал перед шайкой ночных разбойников, которые взяли себе имя индейского племени. Эта шайка превзошла истинных команчей в дикости и жестокости. По ночам «команчи» расхаживали по улицам города, подкарауливая случайных прохожих, нападали на них и подвергали самым страшным издевательствам, а некоторых и убивали. Ходили слухи, что эту шайку составляли не настоящие грабители, а молодые люди из богатых семей, которые таким способом разгоняли скуку.

Впрочем, жертвам этих дикарей от этого было ничуть не легче.

– Посмотрите-ка, кого мы поймали! – радостно воскликнул один из «команчей», повернувшись к своим спутникам. – Старый хрыч и его красотка дочка!

– Почем ты знаешь, что она красотка? – проворчал его приятель. – Она так закутана в свои тряпки, что там ни черта не разглядишь! А может, она страшна как смертный грех!

– А вот мы сейчас проверим! – проговорил первый, делая шаг вперед. – Сейчас мы избавим ее от этого тряпья и поглядим, как она выглядит без него!

– Ни с места! – грозно выкрикнул пожилой джентльмен. – Еще один шаг, и я…

– И ты – что, дедуля? Отшлепаешь меня своей тросточкой? – «команч», кривляясь и нарочито хромая, шагнул вперед.

Пожилой господин удивительным образом преобразился. Он отступил чуть в сторону, поднял свою безобидную трость – и неуловимым движением выдернул из нее длинный, остро отточенный клинок. Взмахнув им в воздухе, он нанес молниеносный удар – и «команч» упал на землю, пронзительно вереща:

– Этот подлый старикан проткнул мне колено! Клянусь акульими потрохами, я не могу встать!

– Да что же это такое? – с искренней обидой присоединился к нему приятель. – Подлые горожане смеют обнажать оружие против честных «команчей»? Что творится! Куда катится мир! Ну, все, старик, тебе пришел конец!

Разбойник бросился вперед, обнажив длинный кинжал. За ним спешили остальные члены шайки.

– Отходите к собору, миледи! – проговорил пожилой господин, следя за противниками и нанося быстрые и точные удары.

Он бился как разъяренный лев, но разбойники были слишком многочисленны.

Девушка прижалась к стене, с ужасом следя за схваткой.

В это время со стороны собора показался высокий мужчина в черной сутане.

– Что здесь происходит? – воскликнул он возмущенно.

– На нас напали эти разбойники! – ответила девушка.

– А ты, святоша, проваливай, если не хочешь, чтобы мы и тебя прикололи! – прокричал один из «команчей».

– Ну уж нет! – В руке священника появилась длинная дубинка, окованная железом, и он встал рядом с пожилым господином. – Мы еще посмотрим, кто кого! Я служил в королевском флоте и умею неплохо драться!

Священник оказался опытным бойцом, и «команчи» начали выдыхаться. Однако их было все же слишком много.

Во время схватки священник с джентльменом постепенно отступили к самому собору и теперь дрались с «команчами» на ступенях перед порталом. Девушка, следившая за сражением, увидела приоткрытую дверь и скользнула внутрь собора, должно быть, надеясь в случае поражения своих защитников найти там убежище.

Оглядевшись в пустом темном пространстве собора, она подошла к усыпальнице, над входом в которую был высечен дворянский герб – два льва и два геральдических дерева.

Остановившись перед этой усыпальницей, девушка опасливо огляделась, достала из складок своего плаща небольшую шкатулку из слоновой кости. Она зашла в усыпальницу, пробыла в ней какое-то время и снова вышла.

В это время дверь собора открылась, и раздался хриплый мужской голос:

– Миледи! Миледи! Можете выходить, опасность миновала!

Девушка узнала голос своего пожилого спутника, облегченно вздохнула и пошла к выходу.

Выйдя из собора, она узнала, что на шум схватки подошел отряд ночной стражи, и «команчи» трусливо разбежались.

Правда, сопровождавший ее пожилой джентльмен был серьезно ранен, но он заверил ее, что жизни его ничто не угрожает и он вполне может идти.

Когда начальник ночной стражи узнал, что жертвы нападения направлялись в городской дом лорда Гамильтона, он дал им охрану, которая проводила их до входа в особняк.

Выйдя с работы, Женя осознала, что ужасно устала и проголодалась. Она хотела скорее вернуться домой – но тут вспомнила, что в доме нет ни крошки еды, даже хлеб заплесневел, и она его в сердцах выкинула в мусоропровод.

Хорошо, что соседи этого не видели – выбрасывать пищевые продукты в мусоропровод нельзя, от этого могут завестись мыши или что похуже.

Нужно было купить хоть что-то съестное.

Она зашла в ближайший супермаркет и тут осознала, что держит в руках большой пакет с детскими вещами, про который ей все время напоминала Ольга Фараонова. Под ее кинжальным взглядом Женины руки сами схватили пакет перед уходом.

Вот черт!

Как-то раз она зашла в этот супермаркет со своим пакетом, так вредная кассирша минут двадцать перерывала его содержимое, чтобы убедиться, что Женя не спрятала среди своего барахла плавленый сырок или бутылку кетчупа.

Самое обидное, что люди, стоявшие за ней в очереди, встали на сторону кассирши и на разные голоса костерили Женю, будто это она отнимала у них время.

Нет, придется сдать этот дурацкий пакет!

Возле входа в магазин была камера хранения.

Устроена она была сложно – сначала нужно было найти свободную ячейку и положить в нее свои вещи, потом закрыть дверцу и получить в автоматическом устройстве чек. На выходе из магазина этот чек нужно было приложить к сканеру, тогда твоя ячейка открывалась, и можно было забрать вещи. Пожилые покупательницы с трудом могли освоить эту последовательность действий, поэтому в камере хранения вечно была очередь.

К счастью, когда Женя вошла в магазин, толпа покупателей схлынула, наступило временное затишье, и она смогла без проблем избавиться от Ольгиного пакета.

Пройдя в торговый зал, Женя тяжело вздохнула.

Она давно пыталась перестроиться на здоровый образ жизни, начать готовить полезные и вкусные продукты, но никогда на это не хватало времени и силы воли. Вот и сейчас она представила себе, что купит кабачки и спаржу и будет час стоять у плиты, чтобы сделать из них что-то съедобное… Масло со сковородки будет брызгать на плиту и стены, кабачки обязательно подгорят, и во всей квартире будет стоять ужасный чад. А для спаржи нужно покупать соус, которого в супермаркете вечно нету, так что придется готовить его самой…

Да она за это время умрет с голоду!

И Женя, ругая себя последними словами, опять поплелась к морозильной камере, где ее поджидали готовые котлеты и блинчики, которые можно просто разогреть в микроволновке.

Тут же, в этой же морозилке, она прихватила несколько замороженных булочек.

Осознавая всю глубину своего морального падения, она бросила в тележку еще и пакет пельменей, вспомнила про хлеб и сыр и наконец поплелась к кассе, мужественно отказавшись взять сметану к пельменям.

Как всегда, работали только две кассы из четырех.

На автопилоте Женя встала в более короткую очередь.

Нет бы задуматься, почему эта очередь короче!

Но она поняла, в чем дело, когда уже было слишком поздно менять диспозицию.

Кассирша, к которой она встала, работала с торжественной медлительностью царственной особы. Каждый купленный продукт она неспешно осматривала со всех сторон и чуть не обнюхивала, прежде чем пробить.

Люди в очереди тяжело вздыхали и постепенно накалялись. Женщина, стоявшая в самом хвосте очереди, демонстративно взглянула на часы и громко проговорила:

– Нельзя ли побыстрее? Мы все с работы, устали, а вы тут еле шевелитесь…

– Вы уже с работы, а я еще работаю! – обиженно отозвалась кассирша. – И вообще, быстро только кошки родятся!

Вдруг у парня, который стоял в очереди перед Женей, зазвонил телефон. Он достал его из кармана, нажал кнопку отзыва и вполголоса проговорил:

– Да, привет… а я в троллейбусе еду, скоро буду… ну да, я же говорю – скоро!

Парень спрятал телефон, и время снова потянулось невыносимо медленно.

Наконец один покупатель отошел от кассы, перед Женей оставалось еще двое.

Тут у того же парня снова зазвонил телефон. Он вытащил его и снова проговорил:

– Говорю же тебе – я в троллейбусе! Еле тащится! В пробку попал! Я же тебе говорю…

Тут мужчина, который стоял перед парнем, хорошо поставленным голосом произнес:

– Эй, задняя площадка, оплачивайте проезд! Это я вам, молодой человек!

– У меня льготный проездной! – подала голос женщина, стоящая за Женей.

Женя тоже решила подыграть парню и спросила озабоченным голосом:

– Молодой человек, вы на следующей выходите?

– Все, не могу разговаривать! Ко мне контролер подошел! – с явным облегчением проговорил парень с телефоном и спрятал трубку в карман.

Вся очередь немного повеселела, и даже кассирша зашевелилась чуть быстрее.

Наконец Женя расплатилась, сложила покупки в пакет и направилась к камере хранения.

За время ее отсутствия здесь выросла очередь из желающих сдать свои вещи. Женя протиснулась к камерам, достала чек и поднесла его к считывающему устройству.

Одна из ячеек с громким сухим щелчком открылась. Женя посмотрела на нее с удивлением. Ей казалось, что ячейка, куда она положила Ольгин пакет, была справа от считывающего устройства, а сейчас открылась ячейка в левой секции…

Женя колебалась, пытаясь вспомнить тот момент, когда убирала пакет в ячейку.

– Девушка, не задерживайте людей! – раздраженно проговорила женщина средних лет, стоящая у нее за спиной и дожидавшаяся, когда освободится ячейка. – Вы здесь не одна! Мы все после работы, мы все устали!

Женя что-то раздраженно фыркнула, торопливо взяла пакет и вышла из камеры.

И уже на улице почувствовала, что с этим пакетом что-то не так. Он был заметно тяжелее, чем прежде.

Женя остановилась и взглянула на него.

Пакет был определенно не тот, который она сдала в камеру. Правда, он был такого же цвета – бело-голубой, но рисунок на нем был совсем другой, и теперь Женя не сомневалась, что он значительно тяжелее, чем раньше.

Женя заглянула внутрь – и растерянно захлопала глазами.

Вместо детских вещей в пакете лежала яркая картонная коробка с настольной игрой.

– Что за черт?! – вслух проговорила Женя и повернулась к магазину, из которого только что вышла.

Первой ее мыслью было, что считывающее устройство магазинной камеры хранения дало случайный сбой и ей по ошибке выдали чужой пакет.

Женя уже развернулась и шагнула к магазину, собираясь обратиться к сотрудникам. Но потом она на всякий случай проверила сумку и с удивлением нашла в ней тот самый чек, который получила в камере, когда сдала пакет на хранение. Чек лежал в том самом отделении сумки, в которое она его положила.

Но тогда какой чек она использовала, выйдя из магазина?

И тут до Жени дошло.

Она машинально вытащила чек из кошелька. Странно, за один день так привыкла к этой сумке, что уже считала ее чуть ли не своей. Нехорошо…

На автопилоте она достала в камере хранения чек настоящей хозяйки этой сумки, той девушки, которую на Жениных глазах сбила машина…

Перед ее внутренним взглядом снова возникла та же картина – рассыпавшиеся по асфальту светлые волосы, кровавая лужа и мертвые, пустые глаза…

Женя постаралась избавиться от этого наваждения и переключиться на текущие заботы.

Во-первых, нужно вернуться в супермаркет и забрать там пакет с детскими вещами, а то Фараонова из нее душу вынет. Да и Ирку жалко – ей эти вещи пригодятся. Во-вторых… ну, сначала во-первых.

Женя вернулась в магазин, зашла в камеру хранения.

К счастью, очередь за это время рассосалась, никого, кто видел ее прошлый раз, не было. Женя приложила свой чек к сканеру, достала из открывшейся ячейки злополучный Ольгин пакет и наконец вышла из магазина.

Она дала себе слово хотя бы временно не думать о погибшей девушке, но не удержалась, потому что в камере хранения ей пришел в голову вот какой вопрос.

Почему у нее в кошельке оказался чек из этой камеры?

Одно из двух – или она сдала туда свой пакет и просто забыла о нем, или… или она нарочно его там оставила, чтобы зайти за ним позднее. Но какой в этом смысл?

Вообще, очень странная история.

Начать с того, что в полиции Жене заявили, что никакой аварии в том месте не было и никто не погиб.

Вот это совсем непонятно.

Ведь Женя видела все своими глазами.

Как это можно объяснить?

Та сбитая девушка пришла в себя, отряхнулась и отправилась по своим делам? Быть такого не может! Женя видела кровь на асфальте, видела пустые, широко открытые глаза, каких не может быть у живого человека… что же, ей все это померещилось?

Нет, так можно с ума сойти!

Не заходя к себе в квартиру, она позвонила в соседнюю, к Ирке. Дверь открыл шестилетний Ванька. Глаза его были красные, рукавом он утирал слезы.

– Что случилось? – испугалась Женя. Ванька был парень боевой, ничего не боялся и никогда не плакал.

– Ой, теть Женя, – всхлипнул он, – у нас Танька… Танька со стола свалилась.

– Сильно расшиблась? – испугалась Женя.

– Да нет, только орала сильно.

Тут в прихожую выглянула Ирка, на руках у нее сидела зареванная дочка.

– Вроде бы ничего себе не сломала, – сказала она довольно спокойно, – а ты, злодей, сделай так, чтобы я тебя долго искала!

Ванька мигом улепетнул на кухню. На немой вопрос Жени Ирка объяснила, что оставила Таньку на брата, велела играть с ней в тихие игры, а тот, конечно, отвлекся на компьютерную игру, будь она неладна совсем, и Танька, оставшаяся без надзора, полезла на стол, как она сказала, «за апупаем».

У Ирки на стене висел прошлогодний календарь с фотографиями попугаев, Таньке они очень нравились – все яркие, разноцветные. Этот, который висел последний месяц, красно-синий, ей надоел, она просто захотела перевернуть страницу календаря, где был другой попугай, желто-зеленый.

Сначала она ныла брату, но он не реагировал, тогда Танька решила справиться своими силами. Она придвинула стул и с него уже забралась на стол, а когда попыталась перевернуть календарь, Ванька это заметил и от неожиданности вскрикнул. Танька, недолго думая, спрыгнула со стола на пол. Упала и заорала от испуга. Тут прибежала Ирка и, убедившись, что дочка относительно цела, поддала Ваньке как следует. В общем, все обошлось.

– А я вот вещи принесла и еще Ваньке игру настольную.

– Никаких игр! – строго сказала Ирка. – Он наказан! – и спрятала игру в стенной шкаф.

Женя вернулась домой, состряпала ужин из купленных в магазине полуфабрикатов, привычно огорчилась и дала себе слово с завтрашнего дня перейти на здоровое питание. Ну, не с завтрашнего, но хотя бы со следующего понедельника.

После ужина она помыла посуду. Конечно, надо было бы еще прибраться как следует на кухне – пол, что ли, протереть и плиту, но было ужасно лень.

И ничего не могла с собой поделать – перед ее глазами снова появилась сбитая девушка.

И тут ей попалась на глаза ее сумка.

Нет, ей точно ничего не померещилось, она в своем уме! Вот ведь лежит сумка, вполне реальная, осязаемая вещь, которая доказывает, что та девушка действительно была, что она – не плод Жениного разыгравшегося воображения, что она попала под машину… И она, Женя, взяла чужую дорогую сумку и пользуется ею как своей. Так жить нельзя.

Женя открыла сумку и еще раз перебрала ее содержимое.

На этот раз она действовала более спокойно и тщательно. Посмотрела все отделения, выложила все из косметички, просмотрела кошелек. Были еще в сумке связка ключей и расческа.

Документов в сумке действительно не было, но Женя нашла в кошельке три цветных глянцевых листочка с отпечатанными на них названиями трех ресторанов и рекламной информацией. Больше в кошельке не было ничего, кроме наличных денег, – ни карточек, ни проездного, ни прав на машину.

Женя не раз видела такие листочки, ей самой их давали в разных популярных заведениях – это были купоны на скидку при посещении трех ресторанов или кафе – «Третья платформа», «Сундук мертвеца» и «Кардамон».

Первый раз она не обратила на эти купоны внимания, но сейчас разглядела их более внимательно и заметила на каждом из них написанные от руки цифры.

На купоне кафе «Третья платформа» были выведены цифры 12.09.9.00, на купоне заведения «Сундук мертвеца» – 13.09.19.00, а на третьей листовке – 16.09.21.00.

– Да это же даты и время! – догадалась Женя.

Первая запись – двенадцатое сентября… да это же сегодня, тот самый день, когда девушка на ее глазах попала под машину. Кафе «Третья платформа» Женя знала, оно находится на Московском вокзале, рядом с центральным залом, и открывается очень рано, чтобы могли позавтракать утренние пассажиры. Там еще на стенах занятные росписи – старые паровозы, поезда, усатые дежурные в старинной железнодорожной форме…

Значит, эта девушка должна была с кем-то встретиться в этом вокзальном кафе в девять утра, именно туда она спешила, когда попала под машину.

Так, в любом случае та встреча уже прошла. Но вот вторая встреча – в ресторане «Сундук мертвеца» – должна состояться тринадцатого сентября, то есть завтра.

И тут Женя внезапно для себя решила пойти на эту встречу. Так она может хоть что-то узнать о той девушке…

На купоне был указан адрес заведения – Сергиевская улица, дом шестнадцать.

Решено – завтра Женя туда пойдет после работы… кстати, и поужинает, а то сколько можно питаться полуфабрикатами! Так и желудок испортить недолго!

Правда, название «Сундук мертвеца» звучало как-то неаппетитно, должно быть, кухня у них специфическая, рассчитанная на необычный вкус.

Утром Женя подумала и решила взять ту самую сумку с собой, чтобы предъявить, так сказать, доказательство своим словам, а возможно, и отдать, если попросят. Ей чужого не надо.

Она убрала сумку в пакет, а сама решила взять старую. Но в каком та была виде… Вся потертая едва ли не до дыр, ручка болтается, скоро оторвется совсем. Женя и купила ту китайскую подделку, потому что с этой на работу уже ходить нельзя, та же Фараонова непременно выскажет, она вечно все замечает.

И что делать? Была у Жени еще совсем простая брезентовая торба, а больше и взять нечего. У нее не магазин, в конце концов! И потом, Верка обязательно сунется в пакет и удивится. А удивляться в одиночку Верка не умеет, она обязательно весь коллектив пригласит в компанию. Так что придется снова идти с чужой сумкой.

Женя тщательно накрасилась, и все равно получилось хуже, чем вчера, потому что косметика у нее была недорогая. Дав себе слово купить новый блеск для губ и тушь, Женя отправилась на работу. И так получилось, что пришла раньше всех.

– Ты чего это? – Верка влетела без пяти минут. – Ты же раньше всегда опаздывала.

– А меня теперь на машине возят! – тут же соврала Женя.

Тут явился начальник, и Верке стало не до разговоров.

День прошел у Жени спокойно, поскольку у начальника были какие-то важные переговоры, так что Верка с ног сбилась, подавая в кабинет то кофе, то воду, то какие-то бумаги.

Найдя шестнадцатый дом по Сергиевской улице, Женя издали увидела вывеску нужного ей заведения. Над входом в ресторан полоскался на ветру пиратский флаг – черный череп и скрещенные кости на кроваво-красном полотнище. Под этим флагом было выведено кривыми буквами само название – «Сундук мертвеца». Буквы названия были тускло-красные, словно написанные запекшейся кровью, и капли нарисованной крови капали с каждой буквы.

Для полноты впечатления перед входом стоял большой, окованный железом старинный сундук.

Женя вошла внутрь.

Сразу за дверью стоял еще один такой же сундук.

Женя подумала, что дизайнер повторяется, и второй такой же сундук – это уже неинтересно, но тут крышка сундука с жутким лязганьем распахнулась, и из него с хриплым криком «Карамба!» выскочил самый настоящий скелет.

Женя попятилась от неожиданности.

Скелет вернулся на место, крышка сундука захлопнулась, а перед Женей возник метрдотель в пиратском камзоле и треугольной шляпе, с черной повязкой на одном глазу.

– Добрый вечер! – вежливо приветствовала его Женя.

– Добррый! – хриплым пиратским голосом ответил метрдотель. – Фрейлейн, у вас заказано в «трюме» или в «кубрике»?

– Что? В каком «кубрике»? – растерянно переспросила Женя.

– Ну как же, синьорита, у нас два зала – «кубрик» и «трюм». В котором из них у вас заказан столик?

– Извините, но я не заказывала…

– Не заказывали? В таком случае, мадемуазель, вы не можете подняться к нам на борт! У нас все столики заказаны! Корабль переполнен, и мы больше никого не можем принять на борт!

– Да что вы? А у меня есть такой купон… может быть, он заменит заказ? – и Женя протянула суровому пирату глянцевую листовку из сумки погибшей девушки.

Метрдотель отодвинул черную повязку и обоими глазами уставился на купон.

– О, ясновельможная паненка, что же вы сразу мне не сказали, что у вас есть черная метка! Милости прошу на борт! Для вас заказано место в трюме, я вас провожу!

Он вернул на место повязку, развернулся и тяжело зашагал в глубину ресторана.

Женя следом за ним прошла через общий зал – видимо, это и был «кубрик». По стенам этого зала были развешаны якоря, гарпуны, компасы и старинные пистолеты. Большинство столиков в «кубрике» и правда было занято. Пройдя через зал, Женя вслед за «пиратом» спустилась на несколько ступенек вниз. Второй, нижний, зал ресторана был разгорожен невысокими дощатыми перегородками на отдельные отсеки, в каждом из которых находился один столик.

Метрдотель проводил Женю в один из таких отсеков, положил перед ней меню и удалился.

Женя огляделась.

Как и первый зал, «трюм» был украшен всевозможными предметами, относящимися к морской и корабельной жизни, – компасами, рулевыми штурвалами, подзорными трубами и какими-то приборами, видимо, предназначенными для определения курса. Еще тут и там висели морские звезды и большие раковины.

«И зачем, интересно, я сюда пришла? – подумала Женя, оставшись одна. – На что я рассчитывала?»

До времени, написанного на купоне, оставалось десять минут. От нечего делать Женя пролистала меню.

В нем тоже, как и следовало ожидать, преобладала морская и пиратская символика. Рыбное ассорти называлось «На абордаж», мясное ассорти – «Кают-компания», сырная тарелка – «Мечта трюмной крысы», острый овощной салат – «Девятый вал», мясо, приготовленное в пиве, – «Пьяный боцман», лососина на гриле с овощами – «Обед капитана Флинта», фирменное блюдо из морепродуктов, как и следовало ожидать, – «Сундук мертвеца».

Женя подумала, что такое название не вызывает у нее аппетита, и решила взять обычный хорошо прожаренный стейк под названием «Остров сокровищ».

Как только она сделала выбор, возле ее столика появилась официантка – симпатичная девушка в тельняшке, перепоясанной широким черным ремнем, и черной бандане. Видимо, она умела читать мысли и подходила к клиентам только в нужный момент.

Женя заказала стейк, кофе и ореховый торт, который назывался «Мечта попугая Флинта».

Девушка приняла заказ и удалилась.

Женя осталась одна.

Время подошло к шести часам – то есть к тому времени, которое было написано на купоне, прошло еще несколько минут – однако ничего не произошло.

Женя подумала, что так и должно было случиться.

С чего она взяла, что, придя в этот ресторан, она что-то узнает о погибшей девушке?

Даже если у той действительно была назначена встреча в этом ресторане – человек, который придет на эту встречу, ждет именно ту девушку и не подойдет к Жене.

«Ну и ладно! – подумала она с заметным облегчением. – Поем и поеду домой…»

И в этот самый момент где-то совсем рядом прозвучал тихий хрипловатый голос:

– Почему вы не пришли в «Платформу»?

– Что? – Женя завертела головой, пытаясь понять, откуда звучит этот голос.

– Почему вы вчера не пришли в кафе «Платформа»? – повторил тот же голос.

На этот раз Женя поняла, что этот голос доносится из соседней кабинки или как это называется на корабле – каюта, что ли? Или скорее отсек…

Отсеки отделялись один от другого перегородками из грубо обработанных досок. Между этими досками были довольно широкие щели, и через эти щели соседи вполне могли незаметно переговариваться. Прямо как в каком-нибудь криминальном детективе или шпионском триллере, подумала Женя.

– Понимаете, дело в том… – начала она неуверенно, думая, как объяснить этому человеку, что пришла вместо погибшей девушки и что она случайно обменялась с ней сумками. – Дело в том, что вчера… тогда так получилось…

– За вами следили, что ли? – перебил ее невидимый собеседник. – Но вы знаете, что в таком случае следует действовать по инструкции… впрочем, это уже не важно. Я вам принес кубонето. Вы знаете, что с ним делать.

В стенке между отсеками что-то зашуршало, и через щелку проскользнул какой-то маленький тяжелый предмет. Этот предмет упал на диванчик рядом с Женей, и она машинально подняла его, чтобы лучше рассмотреть.

Это был шестигранный кубик из тех, которые используют для игры в кости или в разных других играх, детских и не слишком детских, когда нужно внести в них элемент случайности, элемент вероятности, элемент судьбы.

Как на других игральных кубиках, на его гранях были нарисованы какие-то символы – но не точки, от одной до шести, и не цифры, а какие-то странные значки.

И вообще, этот кубик был необычный – не из пластмассы, не из дерева и даже не из слоновой кости. Скорее всего, он был сделан из какого-то особенного полупрозрачного стекла… нет, пожалуй, из полупрозрачного камня, может быть, даже драгоценного, и внутри него что-то клубилось и переливалось. И еще Жене показалось, что он теплый. Не горячий, а теплый, как живая человеческая рука.

Она покатала кубик в ладони – и вдруг в глубине кубика начало разгораться свечение, сначала тусклое, как угли в догорающем костре, но потом оно становилось все ярче и ярче, и сам кубик становился все теплее и теплее…

– Послушайте, – вполголоса проговорила Женя, наклонившись к щели в перегородке, – я не могу это взять! Это, наверное, дорогая вещь, а я – совсем не та, кого вы ждете!

Невидимый собеседник издал какой-то странный булькающий звук, как будто закашлялся или поперхнулся. Видимо, Женины слова удивили его – впрочем, наверняка удивили, может быть, он ей даже не поверил. Женя попыталась объяснить ему, что произошло:

– Понимаете, произошло недоразумение… вчера, когда вы должны были встретиться со своей знакомой, ее сбила машина… а я случайно оказалась рядом и перепутала сумки…

Она замолчала, не зная, что еще сказать.

И человек за перегородкой тоже не издавал ни звука.

– Вы мне не верите? – проговорила Женя. – Но это действительно так… у нас были очень похожие сумки, иначе я бы ни за что… я не взяла бы чужую вещь… А в сумке был этот купон, и я решила прийти сюда, потому что в полиции мне сказали, что никакого наезда не было, что им никто не сообщал, но я видела своими глазами, как на нее наехала такая большая черная машина…

Невидимый собеседник по-прежнему молчал.

– Как хотите, а я вам должна это вернуть!

Женя хотела просунуть кубик обратно в ту же щель, но что-то ее остановило. Нет, нужно отдать его из рук в руки! Нужно увидеть глаза того человека! А эта конспирация… да плевать на нее, что еще за тайны Мадридского двора!

Женя встала, решительно обошла перегородку и заглянула в соседний отсек.

Там сидел худощавый мужчина лет сорока, в сером клетчатом пиджаке и черной трикотажной футболке, со светлыми, коротко стриженными волосами.

Лицо у него было удивленное и растерянное, глаза – широко открыты, и он не смотрел на Женю. Он смотрел на что-то, что Женя не видела, на что-то, что не видел никто другой, кроме этого блондина.

Женя вспомнила, что совсем недавно видела такой же удивленный и неподвижный взгляд. Взгляд, устремленный на то, чего не видят все остальные.

На то, чего не видят живые.

Да, теперь Женя смогла мысленно произнести то, что поняла какой-то частью своей души сразу, как только увидела этого мужчину.

Он был мертв.

Из его горла, точно посредине, между ключицами, торчала рукоятка ножа. Рукоятка была маленькая, какая-то несерьезная. Но этого ножа вполне хватило для того, чтобы убить человека.

И черная футболка казалась особенно черной на его груди от залившей ее крови.

Тут Женя поняла, что это был за странный булькающий звук, который она услышала через перегородку, – этот звук издал ее невидимый собеседник, когда в его горло вонзился нож.

Но тут она поняла еще две ужасные вещи: во-первых, убийца наверняка еще совсем близко.

И во-вторых – если ее сейчас кто-нибудь увидит рядом с этим мертвым человеком, кто угодно – официантка или другой посетитель, – на нее упадет подозрение в убийстве.

Женя впала в панику.

Она отшатнулась от мертвеца, выскочила из его каюты – или отсека? Как это называется на корабле? Да не все ли равно, какая разница! Какие дурацкие мысли лезут в голову, когда мысль должна быть одна – как сбежать отсюда? Как спастись?

Женя заметалась, закрутила головой.

Вокруг были такие же кабинки, как та, где только что сидела она, и другая, где по-прежнему сидел ее мертвый собеседник. В этих кабинках ели и разговаривали люди – друзья, супруги, влюбленные пары, деловые партнеры. И все они, в отличие от Жениного невидимого собеседника, были живы.

И все они, в отличие от самой Жени, были спокойны и довольны жизнью. Они наслаждались едой, беседой, обществом друг друга (по крайней мере, некоторые) и не представляли, какой кошмар творится совсем рядом с ними.

Бежать, бежать, скорее бежать! Прочь отсюда, прочь из этого ужасного места!

Тут Женя вспомнила, что, выйдя из своей кабинки, она оставила на диванчике сумку. А в ней кошелек, полный чужих денег.

Разумеется, она теперь тратит свои, и в кошелек доложила, сколько потратила, так что оставлять сумку нельзя, вдруг ее по сумке найдут?

Она метнулась назад, схватила сумку, прижала ее к груди, быстро огляделась.

В детективных книгах и фильмах герои, в спешке покидая место преступления, непременно стирают отпечатки пальцев со всего, чего они касались. Женя схватила салфетку и огляделась – что она успела потрогать?

Мысли в голове путались, в конце концов, она бросила салфетку и снова выскочила в коридор.

Куда бежать?

В конце прохода между кабинками была полукруглая арка, через которую Женю привел в этот зал метрдотель. Идти туда нельзя, там Женю остановят… Еще бы, заказ сделала, а не заплатила… Этот мужик при входе такой свирепый, настоящий пират!

А вот в другом конце того же прохода была грубая дощатая дверь, на которой висела вывеска «Гальюн».

Ну да, так, кажется, называется туалет на корабле…

В коридоре появилась девушка в тельняшке, та самая официантка, которая приняла у Жени заказ.

Еще минута, да какая минута – еще считаные секунды, и она увидит мертвого человека…

Раздумывать было некогда, и Женя стремглав бросилась к двери гальюна.

За этой дверью оказалось маленькое, тесное и полутемное помещение с металлическим унитазом и маленькой раковиной. Женя задвинула грубую щеколду на двери и снова завертела головой.

На стене над раковиной было круглое окошко из толстого, почти непрозрачного стекла. На корабле такое окошко, кажется, называется иллюминатор.

Женя потянулась к нему, дернула металлическую защелку.

Иллюминатор на удивление легко открылся, но за ним оказалась глухая кирпичная стена. Значит, этот иллюминатор чисто декоративный, чтобы было больше похоже на корабельный гальюн…

Кажется, Женя сама загнала себя в ловушку. Отсюда нет другого выхода, а сидеть здесь долго не удастся – рано или поздно ее отсюда выкурят…

Дверь, унитаз, маленькая раковина, фальшивый иллюминатор. Еще здесь был небольшой шкафчик из темного дерева – видимо, для моющих средств.

И никакого выхода, никакого пути к спасению…

Женя подняла руку, коснувшись лба…

И при этом что-то уронила.

Какой-то маленький тяжелый предмет покатился по полу…

Опустив глаза, Женя увидела тот странный кубик, который перед смертью передал ей невидимый собеседник, оказалось, она все время сжимала его в кулаке.

Кубик медленно, удивительно медленно катился по полу, то и дело вспыхивая своими гранями.

Вот он подкатился к шкафчику, закатился за него…

Черт, только этого не хватало!

Почему-то Женя должна была подобрать этот кубик, должна была его сохранить.

Она опустилась на колени, попыталась достать кубик из-за шкафчика. Щель была слишком узкой, рука в нее не пролезала. Женя попыталась отодвинуть шкафчик, но он не поддавался. Тогда она навалилась на шкафчик плечом…

На этот раз шкафчик сдвинулся с места, с громким скрипом отъехал в сторону.

Вот он, кубик!

Лежит в узком пространстве за шкафчиком, и странный красноватый свет мерцает, струится, переливается внутри него, словно что-то показывает Жене.

А над ним в стене – решетчатая дверца…

Женя закусила губу. Может быть, это путь на свободу? Выход, который показал ей удивительный кубик?

Как бы то ни было, она в первую очередь подняла кубик, спрятала его в сумочку и только после этого повернула защелку и открыла решетчатую дверцу.

За ней был прямоугольный темный проем, достаточно широкий, чтобы в него мог протиснуться гибкий и худощавый человек. Такой, как Женя.

Женя глубоко вдохнула, согнулась в три погибели и проскользнула в темноту.

Внутри было темно, тесно и пыльно.

Женя попыталась встать на ноги – но уперлась головой и плечами в потолок. Тогда она двинулась вперед на четвереньках.

Было ужасно неудобно и унизительно, в носу свербело от пыли, внизу валялся всякий мусор. Хуже всего был воздух – спертый, затхлый, с запахом мышей и какой-то химии.

Но она двигалась вперед – и наконец увидела впереди тусклый, едва различимый свет.

Теперь дело пошло быстрее. Еще несколько минут – и свет стал ярче, а потом Женя увидела впереди пыльное квадратное окошко, а за ним – неяркий свет и человеческие ноги.

Ноги были в джинсах, но они определенно были женские.

Женя подползла к окошку. Окно было грязное, давно не мытое, и оно было закрыто на самый обычный ржавый шпингалет. Женя дернула этот шпингалет, толкнула окошко, оно поддалось – и в Женины легкие хлынул свежий воздух.

Это был городской воздух, с парами бензина и запахом асфальта, но после затхлого воздуха того коридора, по которому Женя только что ползла, он показался ей восхитительно свежим.

Последнее усилие – и Женя выкатилась из окошка на тротуар, а потом поднялась на ноги.

Она оказалась в небольшом квадратном дворике. Рядом с ней стояла блондинистая девица в джинсах и пестрой кофте, с дымящейся сигаретой в руке. Это ее ноги Женя увидела через пыльное подвальное окошко.

Увидев Женю, девица от неожиданности выронила сигарету и удивленно вскрикнула:

– Ой, мама!

Тут же она оглядела Женю, перекосилась от отвращения и пробормотала:

– Черт, бомжей развелось! Совсем от них житья нет! – и зашагала прочь, через минуту скрывшись в задней двери продовольственного магазина.

Женя отряхнулась, поправила одежду, достала из сумочки зеркало и оглядела себя.

Вид был ужасный – вся в пыли, в волосах какой-то мусор, среди которого попался невесть откуда взявшийся трамвайный билет, макияж на лице размазан, на воротнике коричневое пятно… нет, в таком виде идти по улице опасно, нужно привести себя в порядок. Но оставаться рядом с рестораном тоже опасно.

Женя направилась к арке, которая соединяла первый двор со следующим. Из второго двора перешла в третий, из третьего – в четвертый и скоро затерялась в запутанном лабиринте бесконечных петербургских дворов.

Всюду одна и та же картина: старые гаражи, ржавеющие машины, чахлые деревца, кое-где скамейки с вырезанными на них грубыми надписями, кое-где детские площадки с качелями и катальными горками, но теперь она была достаточно далеко от злосчастного ресторана и от трупа в кабинке…

Почувствовав себя спокойнее, Женя снова достала зеркало.

Вид, конечно, ужасный, но все-таки та девица тоже не права – где она видела бомжей в таких приличных джинсах и с дорогущей фирменной сумкой?

К счастью, во дворе не было ни души.

Женя прошла к детской площадке, села на скамейку и принялась за свою внешность. Через пятнадцать минут она уже была почти похожа на человека и решила, что уже может в таком виде вый- ти на улицу и добраться до дома.

Подойдя к богатому дому с колоннами, над входом в который был высечен в камне щит с гербом древнего шотландского рода Гамильтонов – два льва и два геральдических древа на серебряном щите, пожилой джентльмен постучал в дверь дверным молотком в форме руки со сложенными для крестного знамения пальцами.

Вскоре дверь отворилась, и на пороге появился заспанный человек с видом таким важным и величественным, что в нем сразу можно было признать дворецкого.

– Что за шум? – спросил он недовольным голосом. – Ежели не угомонитесь, я вызову ночную стражу!

– Стража уже здесь! – проговорил пожилой джентльмен. – Сударь, извольте сообщить его светлости о нашем прибытии!

– Неужели вы думаете, что я стану будить его светлость? – проворчал дворецкий. – Не говоря уже о том, что здоровье его не позволяет… впрочем, что я перед вами распинаюсь!

Тут в разговор вмешалась девушка.

– Извольте сообщить лорду, что в его дом прибыла принцесса Лакшмирани со спутником, полковником Стрейнджером.

– Принцесса? – Лицо дворецкого переменилось, на нем засветилось почтение, какое прирожденный английский слуга испытывает к всевозможным титулам. – Извольте пройти в приемную, ваше высочество! Я сию же минуту доложу его светлости!

Ночные гости прошли в богато обставленную приемную. Дворецкий удалился со всей прытью, которую позволяло его чувство собственного достоинства, и через считаные минуты возвратился, чтобы сообщить, что его светлость приносит принцессе свои извинения за то, что не может спуститься к ней, и просит ее высочество и ее спутника соизволить подняться в его спальню.

Усталые путники в сопровождении дворецкого поднялись по мраморной лестнице и вошли в большую полутемную комнату, значительную часть которой занимала высокая кровать под пышным балдахином.

В этой кровати на подушках полулежал чрезвычайно бледный господин преклонных лет с длинным породистым лицом, изможденный тяжелой болезнью. О том же говорил царящий в комнате запах лекарств и благовоний.

Остановившись перед постелью, девушка отбросила край вуали, закрывавшей ее лицо. Темные, выразительные глаза и смуглое лицо говорили о восточном происхождении красавицы.

– Ваше высочество! – проговорил больной, с трудом приподнимаясь на подушках и тяжело дыша от этого усилия. – Как я рад видеть вас после стольких лет! Сколько же лет прошло после нашей последней встречи? Пять? Шесть?

– Семь лет, милорд!

– Неужели уже семь? Никогда бы не подумал! Ну да, время летит неумолимо! Тогда вы были еще почти ребенком… милым созданием, игравшим во дворце своего батюшки… как, кстати, его здоровье? И какие обстоятельства вынудили вас совершить столь дальнее и столь опасное путешествие?

Гордое лицо принцессы отразило глубоко скрытое страдание.

– Мой отец, раджа Кашпура, погиб… он убит…

– Как?! – воскликнул больной. – Я не могу поверить своим ушам! Как это случилось?

– Против него составился заговор, во главе которого стоял племянник моего отца, мой троюродный брат. Он подкупил часть дворцовой стражи, состоявшей из наемников-раджпутов, ночью с толпой изменников-головорезов ворвался в батюшкину спальню и заколол моего отца. Мне удалось спастись чудом – и это чудо совершил присутствующий здесь полковник Стрейнджер, командир английского батальона, сохранившего верность законному радже.

– Ее высочество слишком добры ко мне… – скромно возразил пожилой спутник принцессы.

– Ничуть, вы действительно совершили чудо! Почти все англичане были перебиты мятежниками, но полковник сумел вынести меня из дворца в свернутом ковре и доставить в соседнее княжество, миновав множество опасностей.

В том княжестве у меня были родственники, однако и там я не была в безопасности, поскольку новый раджа Кашпура, подлый узурпатор, потребовал моей выдачи. К счастью, тамошний раджа оказался порядочным человеком, верным своим прежним обязательствам. Он предупредил меня о грозящей опасности и помог добраться до приморского города. Оттуда мы с большими трудами и опасностями приплыли в Лондон. Я помню вашу доброту, милорд, и надеюсь, что вы не оставите меня без помощи…

– Конечно, дитя мое, ваш батюшка был большим моим другом, и позаботиться о вас, о вашей судьбе – мой первейший долг. Правда, здоровье мое, как вы видите, оставляет желать лучшего, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы ни в чем не нуждались и заняли достойное положение в обществе!

Лорд сделал небольшую паузу, чтобы девушка вполне оценила его слова.

– А пока, Митчем, – он обратился к дворецкому, – разместите нашу гостью и ее спутника в достойном их помещении. Час поздний, и они наверняка очень устали.

– Я думаю, гербовая комната подойдет ее высочеству! – с достоинством произнес дворецкий. – Полковнику же будет вполне удобно в голубой спальне.

– Благодарю вас, – принцесса кивнула. – Только сперва окажите полковнику необходимую помощь. Он ранен, и я вижу, что силы его на исходе.

– Ничего страшного, миледи, я вполне здоров… – ответил полковник, но бледность его лица говорила об обратном, и он вынужден был опираться на трость, чтобы не упасть.

– Я разбужу мистрис Дженни, нашу домоправительницу, она прекрасно умеет лечить раны и недуги слуг. А завтра, едва рассветет, мы вызовем доктора Хокинса.

Ирина снова попыталась сосредоточиться на тексте, который редактировала.

Ну что за напасть – как только начинаешь работать, так неудержимо клонит в сон! С другой стороны, с чего ей бодриться-то? Танька капризничала всю ночь, у нее всегда так: если наорется вечером, то ночью нипочем не заснет. Уж Ирина ее укачивала, на руках носила, молоком поила, песни пела – никакого толка! Да, маленькие детки спать не дают, это точно…

А теперь зато Танька дрыхнет себе, а ей, Ирине, работать надо. И так уже редактор звонила – что-то вы, Ирина Анатольевна, рукопись задерживать стали… Этак у нас работа не пойдет…

И вот почему это начальники всегда употребляют местоимение «мы»? Ведь ясно же, что если Иринина работа их не устроит, то выгонят ее, а редакторша найдет другого надомника. Так при чем тут «мы»?

Выпить бы чашечку кофе… но кофе в доме как назло кончился, утром она высыпала последние крошки.

Придется обойтись… но как же хочется спать!

«Сержант Джонсон выхватил из кармана пистолет и снял его с глушителя…»

Почему с глушителя? С предохранителя, конечно…

Ирина исправила слово и продолжила.

«Руки вверх! – крикнул сержант нечеловеческим голосом…»

Ну почему нечеловеческим? Неужели нельзя придумать другое, более подходящее слово?

Она стала мысленно подбирать более подходящие синонимы, но никак не могла сосредоточиться, ей мешал какой-то посторонний назойливый звук.

Прислушавшись, она поняла, что звук доносится из соседней квартиры.

Ирина работала на кухне, потому что в комнате спала Танька, да и вообще удобнее – можно за супом приглядеть. Суп она варила густой и обязательно с мясом, чтобы и первое и второе. Детей приучила к этому. Таньке вместо обеда, а Ванька и вечером его поест. Экономия…

Ирина снова прислушалась. Рядом, за тонкой стенкой, находилась кухня ее соседки, Жени Корольковой. Так вот, из Жениной кухни и доносились отвлекающие ее звуки.

Странно, Женька должна быть на работе, Ирина утром видела, как та уходила. Расфуфырилась вся и сумка новая.

Ну, в конце концов, мало ли – приболела и отпросилась домой или ее отправили в местную командировку, а она быстро управилась и решила не возвращаться на работу…

Ирина вернулась к редактуре.

«…Руки вверх! – крикнул он нечеловеческим голосом…»

Ирина почувствовала, что на самом деле засыпает, ей даже начал сниться какой-то сон. В этом сне сержант Джонсон оказался не человеком, а большой вислоухой собакой. Ну, тогда понятно, почему он кричит нечеловеческим голосом…

Ирина вздрогнула и проснулась.

Нет, так дело не пойдет! Так она много не наработает! Нужно обязательно выпить кофе, в противном случае она не сдаст редактуру вовремя, и ее уволят. А где найти еще такую работу? Вот если бы Танька в ясли пошла…

Из-за стены снова донеслись странные звуки.

Определенно, у Женьки кто-то есть. Скорее всего, она сама пораньше пришла с работы.

Ага, но если Женька дома – можно попросить у нее немножко кофе! У Женьки наверняка есть хороший молотый кофе… Это Ирина из экономии пьет растворимую дрянь, а Женька совсем не готовит, может и гамбургеров натрескаться, но вот кофе у нее всегда отличный, и кофеварка капсюльная.

Ирина представила себе чашечку горячего дымящегося кофе с ароматной пенкой, и ей показалось даже, что она почувствовала божественный запах… к ее столику подошла официантка и поставила перед Ириной чашечку эспрессо…

Господи, она опять задремала! Еще бы, кафе ей только снится, два года уже нигде не была, ну да, как Танька родилась, так и осела дома.

В голову тут же полезли воспоминания, как провела она эти два года, как ждала каждый вечер, в каком виде вернется муж, как замазывала ночами синяки, как старалась не кричать, когда он бил, чтобы соседи ничего не узнали. И потом этот ужас, когда увидела на полу скорченное тельце Ваньки. Черт, ну дала же себе слово не думать об этом!

Все позади, муж больше сюда ни ногой, дай бог здоровья Гераше. Уж она-то знает, что муж – жуткий трус. Трус и подлец, признает только грубую силу. Так что денег с него она никогда не получит. Ну, зато дети этого, с позволения сказать, папочку никогда не увидят. Чем такой родитель, лучше вообще никакого.

Сонливость пропала, но голова от мыслей стала тяжелая, как чугунная болванка. Нет, нужно что-то делать!

Ирина встряхнула головой, чтобы разогнать остатки сна, вышла на лестничную площадку, подошла к соседней квартире. Из-за двери доносились шаги и какие-то непонятные звуки, похожие на скрип передвигаемой мебели, – что она там, уборку затеяла? Тоже мне, нашла время! И вообще на Женьку это не похоже, она домашним хозяйством не увлекается.

Ирина позвонила.

Звонок гулко прозвучал за дверью.

Странные звуки затихли, за дверью воцарилась настороженная тишина.

– Женька, ты дома? – окликнула Ирина соседку. – Открой! У тебя кофе есть?

На ее призыв никто не отозвался.

– Что она, заснула, что ли? – Ирина немножко выждала и снова позвонила.

Длинная трель раскатилась по соседской квартире, но к двери никто не подошел.

«Может, мужчина у нее… – подумала Ирина. – Неудобно получилось… но, в конце концов, что такого? Женька – женщина взрослая, одинокая, имеет право принимать, кого хочет… А вдруг он женатый и шифруется почище Штирлица? Тогда пускай тихо в комнате сидит, я кофе отсыплю, да и пойду к себе. Обойдусь без капсюльной кофеварки, в кастрюльке заварю…»

Ирина на всякий случай еще немного постояла возле двери, прислушиваясь, – но из-за двери не доносилось ни звука.

Она пожала плечами и вернулась в свою квартиру, раздумывая над странным поведением соседки.

Ладно, как бы то ни было, она расходилась и больше не хотела спать. Можно было продолжать работу.

«Сержант Джонсон подошел к углу склада, но прежде чем зайти за угол, выставил вперед карманное зеркальце на длинной ручке…»

За стеной что-то с шумом упало.

Да что там у Женьки творится?

Работать в такой обстановке было невозможно, голова была занята тем, что происходило в соседней квартире.

Там снова что-то упало, громко звякнуло и рассыпалось мелкой дробью, как будто на пол высыпали пакет гороха.

Ирина вскочила, подошла к окну, выглянула в него.

Окно Женькиной кухни было совсем рядом, но как в него заглянуть? Жаль, что у нее нет крыльев или пропеллера с мотором на спине, как у Карлсона…

И тут она вспомнила переводной детектив, который как раз сейчас редактировала. Как там поступил хитроумный сержант Джонсон? Прежде чем завернуть за угол склада, он выставил вперед зеркало на длинной ручке…

Ирина выдвинула ящик кухонного стола, где у нее валялись всякие бытовые мелочи. Попутно она привычно расстроилась, что в этом ящике жуткий беспорядок, и подумала, что надо наконец прибраться, но только не сегодня.

Зеркало она быстро нашла, но оно было без ручки.

Ирина немного подумала, еще раз перерыла ящик и среди всякого ненужного барахла нашла длинную деревянную линейку.

– Надо же, где я только ее не искала! – пробормотала удивленно. – Не зря говорят, подальше положишь – поближе возьмешь!

Немного подумав, Ирина прикрепила зеркало к линейке при помощи куска прозрачного скотча, проверила, надежно ли оно держится, и вернулась к окну.

Она залезла на подоконник, выставила самодельный перископ в окно, вытянула руку как можно дальше и повернула его так, чтобы увидеть соседнее окно.

Это оказалось совсем не просто.

Ирина легла животом на подоконник, она тянула руку, как могла, и наконец увидела в зеркале окно Женькиной квартиры – но за этим окном не было видно ничего, кроме вытяжки над плитой.

Она сдвинулась еще дальше, почти свесившись из окна, и по-всякому поворачивала зеркало.

Скосив глаза вниз, увидела маленькие, суетливо снующие фигурки людей на тротуаре и испугалась – не сорваться бы с такой высоты! У нее дети, куда они без нее?

Нет, только не смотреть вниз!

Ирина перевела глаза на зеркало и увидела мелькнувшее в нем плечо в сером свитере.

Определенно мужское плечо.

Плечо тут же исчезло – неизвестный мужик не стоял на месте, он сновал по кухне, как заведенный. Есть, что ли, захотел? Ну, Женька дает – мужик пришел, а она и накормить его не может! Хотя, с другой стороны, что он, жрать, что ли, пришел? Если женатый – так пускай жена его и кормит!

Ирина потянулась еще немного вперед, повернула зеркало под немыслимым углом – и наконец поймала незнакомца.

Откровенно говоря, препротивный тип – рыжий, с розовой, словно ошпаренной кожей, красными, как у кролика, глазами и торчащими вперед беличьими зубами.

Неужели у Женьки роман с этим уродом?

Но тут Ирина еще немного повернула зеркало и увидела, что этот рыжий урод делает на Женькиной кухне.

Он один за другим открывал, точнее, распахивал кухонные шкафчики и выбрасывал из них все содержимое. На полу уже образовалась изрядная куча – сахар валялся вместе с солью, мука с макаронами, а сверху – пачка молотого кофе…

Ирина невольно сглотнула слюну.

Да что же это такое!

Выходит, Женьки нет дома, а этот рыжий хмырь вломился в ее квартиру с явно криминальными целями! Он что-то у Женьки ищет, что-то ценное…

Ирина еще немножко вытянулась вперед, чтобы разглядеть получше этого злоумышленника. Она снова поймала в зеркале его розовое лицо – и тут он, видимо, что-то услышал или почувствовал, во всяком случае, повернулся к окну – и Ирина встретилась в зеркале со взглядом его красных глаз.

Может быть, ей это только показалось, но она ужасно испугалась, выронила свой самодельный перископ и сама чуть не сорвалась с подоконника.

Она с трудом зацепилась за раму и сползла назад, на свою кухню.

И задумалась – что делать?

Звонить в полицию?

А может, это все же Женькин знакомый?

Но что-то же надо делать!

Ирина снова выдвинула тот же ящик и вытащила из него скалку. Скалка была очень старая, еще от тетки осталась. Добротная, толстая и тяжелая – отличное оружие ближнего боя, ничуть не хуже бейсбольной биты, которую использовали персонажи того романа, что она сейчас переводила.

Вооружившись таким образом, Ирина снова вышла на лестничную площадку, опасливо подошла к соседней квартире, взяла скалку на изготовку и громко проговорила:

– Имей в виду – я уже вызвала полицию! Так что лучше выметайся прочь, пока не поздно!

На ее грозную речь никто не ответил. И вообще, на этот раз в Женькиной квартире царила тишина.

– Ну как знаешь! – снова заговорила Ирина. – Но полиция вот-вот приедет!

И снова ни звука.

Тогда Ирина на всякий случай потянула за ручку двери…

И дверь легко открылась.

Черт, выходит, злоумышленник уже сбежал?

Ирина заглянула в прихожую.

Там творился жуткий кавардак, но никого не было.

Опасливо оглядываясь и держа наготове скалку, Ирина обошла всю квартиру – и никого в ней не нашла.

Но всюду – и в коридоре, и в комнате, и в кухне – царил полный разгром. Все шкафы распахнуты, все их содержимое вывалено на пол, одежда скомкана…

Значит, тот рыжий уголовник увидел ее в зеркале и успел сбежать из квартиры.

В общем, бедной Женьке предстоит ужасное возвращение. Ну, надо будет ей хотя бы помочь навести порядок.

А для начала позвонить и подготовить ее, рассказать, что здесь случилось в ее отсутствие, чтобы для нее этот жуткий разгром не был сюрпризом…

Ирина взглянула на часы – восьмой час, а что это Женька сегодня задерживается? С другой стороны, Ирина ведь ей не свекровь, не следит и отчета не спрашивает. Женька может после работы и в ночной клуб закатиться, и в ресторан. Хотя она редко так делает, говорит – денег на рестораны и клубы нету. Ну, уж не Ирине на отсутствие денег жаловаться….

Думая так, она набрала номер соседки. Там ответили не сразу, и голос у Женьки был какой-то гнусавый, плачет она, что ли?

– Жень… – протянула Ирина, – Женечка, ты только, пожалуйста, не волнуйся…

– Ну что еще стряслось, – вздохнула Женька, – пожар, потоп, говори уж, у меня сегодня такой денек, что во все поверю.

– Ограбление! – бухнула Ирина, потому что из комнаты раздался рев проснувшейся Таньки. У нее всегда так – просыпается с ревом, нужно ее развеселить, приласкать.

– Квартиру твою вскрыли, – несясь в комнату, крикнула Ирина, – только не знаю, чего взяли! Дверь открыта, я ее шваброй заклинила. Если ты скоро будешь, то я покараулю.

– Да я уж возле дома…

Ирина не успела удивиться, отчего соседка так спокойно приняла весть об ограблении, Танька заорала уже на уровне ультразвука.

– Иду, иду! – Она подхватила дочку на руки и заметила, что на зареванном личике проступил синяк после вчерашнего падения со стола. Может, у нее сотрясение мозга?

Женю соседка встретила возле самого лифта с дочкой на руках. Танька уже успокоилась и радостно замахала руками при виде знакомого лица.

– Жень, ты только не расстраивайся… – завела Ирина привычную песню, – главное – все живы, здоровы…

И споткнулась на полуслове, потому что увидела Женькино опрокинутое лицо. Надо же, как ее прихватило, а Ирина-то всегда думала, что Женька – ужасная пофигистка, ей все, по ее же собственным словам, по барабану.

Женька тем временем нашарила в сумке ключи и стала бестолково тыкаться в замок. Причем руки так дрожали, что она никак не могла попасть в скважину.

– Да дверь же открыта! – опомнилась Ирина и отобрала у Женьки ключи, мимоходом удивившись их тяжести. И то сказать, у Женьки было на двери два замка и два ключа соответственно. Ну, еще от почтового ящика ключик. А тут – три ключа от замков дорогих, хороших и еще один – старый, с красивой фигурной бородкой, самый тяжелый, тускло-желтого металла.

– Ни фига себе! – сказала Женька, увидев собственную прихожую. – Тут что, стадо бизонов резвилось?

– Так я же тебе говорю! Сижу это я, работаю, спать хочу – умираю прямо… – Ирка, торопясь и захлебываясь словами, рассказала историю с самого начала. За это время они с Женькой прошлись по квартире. Везде царил ужасный беспорядок – и на кухне, и в комнатах. Только до ванной грабитель не добрался, похоже, просто не успел, Ирка его спугнула.

– Дверь он отмычкой открыл, потому что я ничего не слышала. Ты ключи не теряла? – спросила Ирина.

Женька вытащила из кармана куртки связку ключей, затем показала на пол в кухне – там как раз валялись ключи запасные. Ирина еще раз удивилась, откуда же тогда те, что Женька вытащила из сумки, но ничего не сказала, в конце концов, какое ей дело.

– Ты проверь – ничего ценного не пропало?

– Да у меня в квартире ничего ценного и нету, – отмахнулась Женька, – деньги, что есть, с собой ношу.

Это было верно: жила Женька бедновато, то есть по сравнению с Ириной, конечно, получше, но не было у нее ни одежды дорогой, ни драгоценностей фамильных. Вместо браслетов носила она какие-то плетеные фенечки, а уши вообще были не проколоты. В одной комнате притулился старенький допотопный телевизор, еще бабушкин, даже компьютера нет, Женька говорит – если что надо, на работе можно воспользоваться.

– И что теперь делать? – уныло спросила Женька, с грустью глядя на разоренную квартиру. – Да тут за год не убраться!

– Да ладно тебе! – Ирина выпрямилась и засучила рукава. – Это не проблема. Видела бы ты, что мой бывший устраивал, когда пьяный домой являлся!

Спущенная с рук Танька с победным криком устремилась на кухню и стала там копаться в рассыпанных на полу макаронах и гречке.

Когда в квартире был наведен относительный порядок – ну или какое-то подобие порядка, так что в нее не страшно было войти, – Ирина спохватилась:

– Ой, мне же еще к врачу с Танькой нужно!

– К врачу? – удивленно переспросила Женя, взглянув на часы. – Так поздно?

– Да у меня номера нет, не успела взять, но я Елене Ивановне позвонила, и она велела прийти в самом конце приема, когда все люди с номерами уже пройдут. Надо скорее бежать, а то как бы она не ушла. Так ты посидишь часок с Ванькой? Он с Лешкой соседским играет, сейчас я парня выпровожу, и Ванька твой.

– Ну конечно! – После того как Ирка спугнула вора, а потом помогла ей навести порядок в разгромленной квартире, Женя ни в чем не могла ей отказать. Да, честно говоря, она любила Ваню и с удовольствием проводила с ним время.

Они перешли в Ирину квартиру.

– Он уже ужинал, – инструктировала соседку Ирина, торопливо одевая дочку. – Где-нибудь через полчаса уговори его помыться и уложи. Он сегодня устал, так что нужно лечь пораньше. Правда, честно тебе говорю – мыться он не любит… ну, ты уж как-нибудь попробуй уговорить! Ну все, мы пошли!

Ванька на полу возился со своим конструктором, но как только дверь за Ириной захлопнулась, он поднялся и проговорил:

– Женя, давай посмотрим ту книжку!

Женя сразу поняла, о чем идет речь.

Ванька ужасно любил рассматривать вместе с ней толстую иллюстрированную книгу про динозавров. Книжка была бабушкина – лежала в ее бывшей комнате на комоде, потому что в шкаф не помещалась. Откуда она у бабушки взялась, Женя понятия не имела, просто помнила ее с самого детства.

Ваньке не нужно было, чтобы Женя читала скучный текст – она должна была рассказывать истории про каждого динозавра, причем каждый раз новые.

Они уселись рядышком на диване, раскрыли толстую книгу и стали разглядывать картинки. Женя выдумывала истории про маленького динозаврика и его папу-бронтозавра, про злого тирекса и смелого птеродактиля…

Наконец Ваня захлопнул книгу и заявил:

– А теперь поиграем в ту игру, которую ты принесла! Ну ту, в большой коробке!

Женя вспомнила Иркино предупреждение и ответила голосом главаря мафии из старого фильма:

– Давай заключим с тобой договор.

– Какой еще договор? – Ваня посмотрел на нее с подозрением, явно ожидая подвоха.

– Ты сам – сам! – примешь душ, а потом мы с тобой обязательно поиграем.

Ваня все еще колебался, и тогда Женя добавила искусительным голосом:

– Представляешь – сам, как взрослый! Или ты боишься? Или ты не умеешь сам мыться?

И Ванька попался в ее нехитрую ловушку.

– Чего это я не умею?! – воскликнул он возмущенно. – Я уже два раза сам мылся!

– Что, неужели правда? – недоверчиво переспросила Женя. – Ну я просто не могу поверить! Неужели уже целых два раза? Нет, ты, наверное, шутишь!

– Честное пиратское! – гордо заявил Ваня. – Не веришь? Я тебе сейчас докажу!

И он сам отправился в ванную, и сам забрался в кабинку, и сам включил душ, и сам намылился. Правда, Женя немножко помогла ему вымыть голову, и он чуть-чуть захныкал, когда мыло попало в глаза, но в целом все прошло на редкость удачно.

– Ну вот, теперь ты мне веришь? – проговорил он, самостоятельно натягивая пижамку.

– Да, теперь верю! Но я просто потрясена!

– Значит, мы поиграем в ту игру?

– Обязательно. Только давай ты ляжешь в кровать, и мы будем играть прямо там?

– Ну, ладно… – неохотно согласился Ваня и прошлепал босиком к своей кровати.

Женя принесла коробку, открыла ее, вынула и разложила картонное игровое поле. Игра была на редкость красивая – узкая дорожка, вымощенная желтой кирпичной крошкой, извивалась среди пышного тропического леса, пересекала горные ущелья, пробегала мимо мрачных замков и уютных домиков под черепичной крышей.

В какой-то момент Жене показалось, что рисунки на игровом поле меняются, колеблются, как мираж в пустыне, – но она моргнула, и этот странный эффект пропал.

В той же коробке лежали несколько игровых фишек, несколько маленьких человечков, вырезанных то ли из твердого дерева, то ли из слоновой кости.

– Мой, чур, будет вот этот, зеленый! – воскликнул Ваня, предвкушая игру.

– Хорошо, тогда мой – синий! – и Женя поставила синего человечка рядом с зеленым.

– А где же кубик? – спросил ее Ваня, пошарив в коробке.

– Что?

– Ну, здесь должен быть кубик, чтобы бросать его и знать, сколько шагов делать.

– Ах, да, правда… – Женя тоже поискала в коробке, но кубика там не было.

Тут она вспомнила тот необычный кубик, который передал ей человек в ресторане «Сундук мертвеца». Передал перед смертью. Он еще как-то странно его назвал – кажется, кубонето… какое-то странное слово, раньше Женя такого не слышала…

Женя вспомнила свой ужас, когда она увидела мертвое тело, и то, как она выбиралась из этого «Сундука мертвеца», черт бы его побрал! Внезапно ей стало холодно и страшно. В какую опасную историю она попала? И ведь сама, своими ногами пошла в этот «Сундук». Зачем ей это было надо? Нужно было выбросить сумку. Хотя… что-то подсказывает Жене, что странные события на этом не кончились бы. И это ограбление ее квартиры тоже странно. Хорошо хоть Ирка полицию вызывать не стала, а то еще с ними разбираться…

– Жень, ты чего? – теребил ее Ванька. – Давай играть, а то мама скоро придет, спать загонит.

Женя очнулась от грустных мыслей. В конце концов, почему бы и нет? Кубик – он и есть кубик… если нет другого…

Женя сходила к себе и принесла кубик.

– Ну вот, такой годится?

– Еще как годится! – Ванькины глаза заблестели. – Какой интересный кубик!

Он потряс кубик в кулаке и бросил на поле.

Кубик покатился, мерцая и вспыхивая разными цветами. Жене показалось, что рисунки на игровом поле снова ожили, зашевелились. Наконец кубик остановился.

– Четыре! – уверенно заявил Ваня.

Действительно, на верхней грани были нарисованы четыре одинаковые маленькие фигурки. Приглядевшись к ним, Женя увидела, что это – маленькие забавные человечки, чем-то похожие на Ваньку – с такими же любопытными глазами.

Мальчик взял свою фишку, своего зеленого человечка, и переставил его на четыре хода.

Человечек оказался в темной пещере, стены которой отливали тусклым металлическим блеском.

И вдруг по этим нарисованным стенам зазмеились извилистые трещины, и с потолка упал огромный камень, за ним – еще несколько. Зеленый человечек отскочил на два хода назад и остановился перед горбатым мостиком.

Что это было? Женя изумленно смотрела на игровое поле, которое снова стало неподвижным, Ванька же принял все как должное, только немного расстроился, что потерял два хода.

– Теперь твоя очередь! – поторопил он Женю.

Она взяла кубик, потрясла его в кулаке, при этом почувствовала исходящее от него живое тепло и какую-то пульсацию. Бросила кубик, испытывая странное, неоправданное волнение. Казалось бы, какие могут быть причины для волнения – всего лишь детская настольная игра, даже без символических ставок…

Игровое поле снова ожило, задрожало.

Кубик покатился по полю, остановился.

На верхней грани было пять фигурок, пять маленьких лошадок с развевающимися гривами.

Женя осторожно взяла синего человечка и переставила его на пять шагов.

– О, ты прошла через пещеру! – завистливо протянул Ваня.

Действительно, Женин человечек благополучно преодолел коварную пещеру и теперь оказался в золоченой карете, которая ехала через густой темный лес.

И тут ветви деревьев раздвинулись, и на дорогу перед каретой выскочили несколько разбойников. Разодранные камзолы, сверкающие сабли, косматые шапки… особенно свирепым казался один из них – с выбивающимися из-под шапки рыжими волосами, с лицом, словно тронутым ржавчиной…

Женя подумала, что этот нарисованный разбойник напоминает того вполне реального вора, который устроил сегодня разгром в ее квартире. По крайней мере, Ирина таким его описывала. Рыжий, морда красная, противный, в общем.

Разбойники махали оружием, они окружили карету…

И вдруг позади них на дороге появился всадник на белом коне. На поясе у него висела сабля, в руках были два старинных пистолета, и он выпалил из них.

Звука не было, но из стволов нарисованных пистолетов выполз нарисованный дым.

И тут же разбойники сломя голову бросились прочь и скрылись среди деревьев…

– Круто! – проговорил Ваня, не отрывавший восторженного взгляда от игры.

– И правда круто! – согласилась с ним Женя. Игра не переставала преподносить сюрпризы.

– Теперь снова мой ход!

Ваня зажал кубик в кулаке, потряс и бросил.

Кубик долго катился, сверкая и переливаясь, наконец остановился на самом краю картонного поля.

– Три! – объявил Ваня.

Он переставил зеленого человечка на три шага вперед, преодолев опасную пещеру, но каким-то непостижимым образом оказался не на том месте, где дожидался его Женин синий человечек, а двумя шагами дальше, рядом с маленьким домиком под красной черепичной крышей. На пороге этого домика стояла сгорбленная старушка с фаянсовым кувшином в руке. Другой рукой она протягивала зеленому человечку полный стакан рубиновой жидкости.

Женя так увлеклась игрой, что хотела предупредить Ваниного человечка – не пей! – но правила игры не допускали отклонений, человечек уже взял стакан, и одним глотком выпил его содержимое, и тут же лег на зеленую шелковистую траву возле ведьминого домика, и заснул безмятежным сном…

Женя покосилась на Ваню и увидела, что он спит, подложив кулак под щеку. Спит, как и его фишка…

А в дверях уже скрипел ключ – это Ирина с дочкой вернулась из поликлиники.

– Надо же, как тебе хорошо его удалось уложить! – проговорила она вполголоса, любуясь спящим сыном. – Но помыться он, наверное, не согласился?

– Обижаешь! Вымылся сам и даже голову вымыть позволил! Он у тебя вообще молодец!

– Женька! – ахнула Ирина. – У тебя несомненные педагогические способности!

Пока Ирка укладывала дочку, Женя собрала игру, а кубик забрала с собой. Она думала, что не заснет этой ночью, но заснула быстро, и снились ей, разумеется, подземные галереи, освещенные неверным светом факелов, пиратское судно, лавирующее между рифами, пещера, заполненная сокровищами, и попугай в камзоле и шляпе, который кричал: «Пиастры! Пиастры!»

На следующий день Женя, как водится, проспала. И выскочила из дома, не позавтракав и не накрасившись. Опоздала, конечно, и Ольга Фараонова осуждающе покачала головой. Но ничего не сказала, а то нарвалась бы. Женя была злая, в самом деле, эта Фараонова ей, что ли, мать родная, чтобы все время воспитывать…

Матери Женя не помнила. Если честно, отца тоже. Они жили с бабушкой вот в этой самой квартире. Жили всегда, а потом бабушка умерла. И нету у Жени больше никаких родственников. А зачем они нужны-то? Как говорится, богатая родня тебя знать не желает, а с бедной сам не захочешь общаться. И собирается вся родня только на свадьбу или на похороны. Ну, Женя ни замуж выходить, ни помирать пока не собирается, так что обойдется без родственников.

Начальник пришел позже и тут же услал Женю в одну фирму разбираться с заказом, потому что оттуда звонили и слезно просили кого-то прислать с документами. У них, дескать, сотрудница неожиданно родила чуть не на рабочем месте, в суматохе и жесткий диск у ее компьютера сгорел, и теперь ни в чем не разобраться.

На фирме и правда был жуткий беспорядок.

Оказалось, что родившая сотрудница являлась любовницей начальника, как тут же просветили Женю две тетки из бухгалтерии, поэтому начальник торчит у нее в роддоме, и дела все брошены, а он только звонит оттуда и ругается последними словами.

– А чего же она дотянула-то до последнего, шла бы в декрет, как все люди…

– А она его оставить боялась, – пояснили бухгалтерши, – она сама его тут же, на рабочем месте, соблазнила, так что теперь конкуренции боится. Боится, что кто-нибудь из сослуживиц повторит ее подвиг. А ему жена развода не дает, требует чуть не все имущество ей отдать, вот такая тупиковая ситуация сложилась. Порядка никакого, хоть увольняйся из этой фирмы.

Женя проторчала там долго, правда, тетки напоили ее чаем с бутербродами и вообще всячески привечали.

Вернулась она почти к концу дня, так начальник еще велел печатать документы, поскольку Верки на работе не было.

Женя вышла из офиса последней, пришлось задержаться, а начальник еще остался, ворча про какие-то дела. С женой он, что ли, поругался, что домой не торопится?

Кратчайший путь к метро проходил через служебную парковку, где ставили свои машины сотрудники их фирмы и других организаций, расположенных в том же офисном центре.

Впрочем, сейчас почти все разъехались по домам, и на стоянке осталось всего несколько машин.

Женя шла через парковку, мысленно перебирая события последних дней. Вдруг ее кто-то окликнул:

– Девушка, не подскажете, как мне проехать вот сюда…

Она обернулась на голос.

Рядом с бежевой машиной стоял мужчина в куртке с поднятым капюшоном и что-то разглядывал на экране смартфона. Лицо его было в тени, отбрасываемой капюшоном. Женя хотела было пройти мимо из соображений банальной безопасности, но мужчина проговорил растерянным голосом:

– Понимаете, я первый раз у вас в Питере, совсем здесь не ориентируюсь, а навигатор что-то глючит. Вы ведь в «Астрее» работаете? Я вас в офисе видел…

Ссылка на родную фирму заставила ее остановиться. Человек, наверное, их иногородний заказчик или контрагент, нужно помочь… кроме того, ее подкупила трогательная растерянность в его голосе. Женя не любила самоуверенных мужчин.

Она доверчиво шагнула к незнакомцу, потянулась к смартфону, проговорила:

– Куда вы хотите доехать?

Он не отдал ей телефон, отступил ближе к бежевой машине и проговорил:

– Подойдите сюда, здесь светлее!

На стоянке и правда было темновато. Лицо незнакомца все еще было скрыто капюшоном. Женя почувствовала в его голосе какую-то ненатуральность, какую-то фальшь, но по инерции все же сделала еще один шаг вперед. Незнакомец держал телефон чуть на отлете, чтобы лучше его видеть, а второй рукой взял Женю за локоть, сначала очень деликатно, но потом тверже.

– Что это вы? – Женя скосила глаза на его руку, надеясь, что он правильно поймет этот выразительный взгляд и уберет ее. Но он сжал локоть еще сильнее, что совсем не вязалось с растерянной, деликатной интонацией.

– Уберите руку! – проговорила она возмущенно.

И тут Женя увидела выбивающиеся из-под рукава жесткие рыжие волоски. Она вздрогнула, взглянула на незнакомца и увидела в тени под капюшоном розовую, словно ошпаренную кожу и красноватые воспаленные глаза, в которых было вовсе не растерянное выражение.

Она вспомнила, как Ирина описывала того грабителя, который влез накануне в ее квартиру. Рыжий, рожа какая-то неровная, глаза красные, как у кролика. Точно, это он… И еще Женя вспомнила отчего-то главаря разбойников из настольной игры. Рыжего главаря, который остановил карету на лесной дороге. Вот уж самое время сейчас про игру думать! Тут неприятности похуже будут…

– Отпустите меня! Отпустите меня немедленно! – проговорила она тихо и испуганно. Отчего-то ей не хотелось кричать – то ли было стыдно, то ли отчего-то казалось, что, пока она не кричит, не зовет на помощь, все еще не страшно, все как бы не всерьез, ситуация еще не вышла из-под контроля…

– Не кричи, – проговорил рыжий тихо, хотя она и не кричала. – Не кричи… садись в машину…

Не отпуская Женин локоть, он спрятал ненужный смартфон и приобнял ее освободившейся рукой. Со стороны можно было подумать, что влюбленная парочка обнимается, прежде чем сесть в машину и отправиться в свое гнездышко.

– Отпустите! – прошипела Женя, безуспешно пытаясь вырваться из железных объятий.

– Я сказал – садись! – Он сказал это достаточно громко, потом спохватился и плотно сжал челюсти, так что Женя увидела вздувшиеся желваки.

«Боится, – поняла она, – боится, что я заору, и будет шум. Ему от меня что-то нужно, для того он и в квартиру влез. Сейчас усадит в машину, завезет куда-нибудь, а там уж развернется».

Она мимоходом удивилась, как это так быстро все про этого рыжего типа поняла, но тут же отогнала эту несвоевременную мысль. Сейчас следовало подумать о другом, о более важном. И прежде всего, сменить тактику.

– Слушай, ну чего тебе от меня нужно! – заныла Женя противным скрипучим голосом. – Ну чего ты пристал, ну сказала же – отвали от меня срочно!

– Чего? – рыжий тип удивился и даже подался назад. – Ты что несешь-то? От страха ум за разум зашел?

– Убирайся из моей жизни! – взвизгнула Женя. – Никуда с тобой не поеду!

– Да я ж тебя сейчас на кусочки порежу… – Он протянул было правую руку, чтобы вытащить из кармана нож или что там у него за инструмент, которым он собирался Женю резать, но, видно, вовремя сообразил, что тогда у нее будет некоторая свобода движений и они уже не будут похожи на обнявшихся влюбленных, а станет видно, что люди борются.

А охранник на парковке все же присутствует и вполне может бросить взгляд в их сторону. А там может перейти и к более решительным действиям.

– Счас руку сломаю… – прошипел рыжий тип и еще сильнее сжал ее локоть.

– Счас заору, – так же прошипела она, – мне терять нечего. Я знаешь, как громко орать умею!

Андрей Павлович Расторгуев вышел из гостиницы и сел в машину, которую здешние партнеры выделили ему на время пребывания в Петербурге. Включил зажигание, выжал газ, отметил, что коробка передач жестковата.

Ехать было недалеко, гостиница находилась совсем близко от офиса «Астреи». Въезжая на стоянку, он заметил парочку, которая обжималась рядом с бежевой «Тойотой».

Расторгуев хотел деликатно отвести глаза, но женщина показалась ему знакомой.

Он пригляделся к ней внимательнее и узнал сотрудницу «Астреи» Женю Королькову.

Отчего-то ему стало неприятно. Вот, значит, как. Просто так, средь бела дня, при всем, можно сказать, честном народе, виснет на своем хахале. Другого места, что ли, не нашли или уж очень приспичило. И мужик-то какой противный – одет жутко, капюшон на лицо надвинут, так что самого лица и не видно. По виду совершенно криминальный тип. Ну и знакомые у этой девицы!

В волнении он не сообразил, что время позднее, все сотрудники давно уже разошлись, так что Женино поведение не оскорбит ничей глаз, кроме его, и что вообще-то после работы каждый волен делать все, что хочет.

Расторгуев был мужчина воспитанный, поэтому взял себя в руки и хотел побыстрее уехать со стоянки. Но тут вспомнил, что ему нужно непременно зайти в офис «Астреи» и поговорить с партнером по бизнесу, тот его ждет.

Вот так, стало быть, уехать незаметно никак не удастся, потому что парковочные места «Астреи» расположены как раз рядом с бежевой «Тойотой».

Андрей Павлович Расторгуев был мужчина законопослушный: велено ставить машину на определенное место – он так и поступает, на то и правила установлены. Итак, он подъехал ближе. Женя стояла спиной, а лицо ее спутника осветили фары его машины. Лицо было грубое и злое, глаза красные.

«Ну уж и нашла себе девушка красавца писаного!» – невольно подумал Расторгуев, но остановил себя – какое ему дело? Никогда не нужно вмешиваться в чужие дела…

Но отчего-то ему было неприятно. Мужик в капюшоне зыркнул злобно, а Расторгуев из упрямства не отъехал подальше. Отчего-то ему захотелось сделать гадость этому мужику, испортить, так сказать, всю малину.

Он посигналил и махнул в сторону – отойдите, мол, дайте припарковаться. Тут Женя дернулась, стараясь обернуться, и мужик буркнул что-то тихо. Расторгуев заметил, что он держит Женю за локоть, причем крепко.

Совсем это было не похоже на любовное объятие. Она же пнула его ногой под коленку.

Расторгуев направил на парочку слепящий свет фар, открыл окно и крикнул:

– Да отойдите же с дороги-то!

Тут Женя извернулась и оглянулась, очевидно, узнала его по голосу. Лицо ее как-то сморщилось, перекосилось, неудобно стало, что застали в таком компрометирующем виде? Да нет, просто не хочет видеть его, Расторгуева.

На самом деле Жене было просто больно, она вывернула шею почти на сто восемьдесят градусов, как сова.

– Андрей Палыч! – хрипло сказала Женя. – А вы к нам, да? Очень, очень рады, начальник вас ждет, с обеда все спрашивает, когда Андрей Палыч приедет, когда приедет? Я сегодня вместо Веры, так он меня задержал, документы все для вас велел отсканировать, так что все в порядке…

Расторгуев поморщился, почувствовав фальшь в Женином голосе. Странно, раньше она никогда так не трещала, прямо как сорока, если честно, она вообще мало с ним разговаривала. То есть это он с ней почти не разговаривал, поблагодарит за то, что документы привезла, она кивнет скупо, вот и весь разговор.

А теперь его увидела и даже не сделала попытки у этого своего урода из объятий выскользнуть, так и прилипла к нему как банный лист. Но при этом смотрела Женя на него как-то странно, как будто хотела что-то ему сказать. Но потом передумала, сжала зубы и прошептала что-то на ухо рыжему типу.

Расторгуев вдруг заколебался – да полно, так ли все, как кажется на первый взгляд? Может, этот тип пристал к Жене тут, на парковке? Может, он хочет ее ограбить? Тогда отчего же она не кричит, не рвется из его рук, не зовет на помощь?

Нет, несомненно, они знакомы, а сейчас просто ссорятся. А он помешал им выяснять отношения. Ишь, как смотрит на него этот тип, просто убить готов.

Расторгуев не относился к числу тех мужчин, которые решают свои проблемы кулаками. Он сам о себе говорил, что предпочитает действовать не физической силой, а разумом, предпочитает пускать в ход мозговые извилины или серые клеточки, как выражался знаменитый детектив Эркюль Пуаро.

Андрей Павлович считал, что каждый человек должен делать только то, что он хорошо умеет, и если бы так все и поступали, жизнь на земле была бы гораздо лучше. Если ему для чего-то требовалась физическая сила – он всегда мог нанять профессионала, который умеет решать соответствующие вопросы.

Словом, драться с этим рыжеволосым неандертальцем он не собирался, еще не хватало. И если бы тот полез к нему, он бы не стал вылезать из машины, а дал задний ход. И пускай они тут сами разбираются.

Но рыжий тип, очевидно, понял, что сегодня ему ничего не светит. Он оттолкнул Женю, сел в бежевую «Тойоту» и рванул с места, крикнув, что они еще встретятся.

– Да пошел ты! – огрызнулась Женя.

Расторгуев припарковался и собрался уже вый- ти, Женя в это время пригладила волосы и чертыхнулась негромко, заметив, что оторвалась пуговица от коротенького пальтишка, которое она носила с джинсами. В нем она выглядела как девочка-подросток.

В это самое время с другой стороны неспешно появился охранник Кочубеев.

Он раз в час обходил стоянку, чтобы убедиться, что на ней все под контролем и не происходит ничего криминального. Кочубеев был крупный, представительный мужчина, со стороны производивший впечатление серьезного противника.

На самом деле это впечатление было обманчиво: Кочубеев был рыхлым и ленивым и свободное время проводил не в тренажерном зале и не на борцовском татами, а на диване, с котом в обнимку. Кот был сибирский, ужасно пушистый, хвост, как полено, его фотография висела у охранника на стене.

– Эт-та тут чего такое? – спросил Кочубеев, с подозрением глядя на Женю и Расторгуева. – Какие проблемы?

– Никаких проблем, – буркнула Женя.

– То-то я и вижу, что никаких… – Кочубеев осуждающе посмотрел на Женю.

Потом перевел взгляд на Расторгуева и, очевидно, узнал его и машину, потому что сменил тон.

– Вы в «Астрею»? – спросил он. – Проходите, пожалуйста, за машину не беспокойтесь, я прослежу.

– Вы бы лучше проследили, чтобы никаких посторонних подозрительных машин сюда не заезжало! – не выдержал Расторгуев. – А то вон девушке и пройти спокойно нельзя, прямо проходу не дают, а вас не дозовешься!

– Какой девушке? – удивился охранник.

Расторгуев оглянулся. Жени уже не было рядом.

Прошло две или три недели.

Полковник Стрейнджер вполне оправился от своей раны. Принцесса Лакшмирани не выезжала в свет – она выдерживала траур по своему отцу, да и болезнь ее покровителя, лорда Гамильтона, не способствовала светским визитам. Однако некоторые дамы из лучших лондонских фамилий сами приезжали к лорду, якобы справиться о его здоровье, в действительности же – взглянуть на индийскую принцессу, о которой так много говорили в лондонских гостиных.

Общее мнение после этих визитов склонялось к тому, что принцесса чересчур смугла и дурно воспитана. Однако поговаривают, что она сумела вывезти из Кашпура малую часть драгоценностей своего покойного отца, но что даже эта малая часть так велика, что сравнима с сокровищами английской короны.

В один из промозглых лондонских вечеров лорд пригласил принцессу в свою спальню.

Увидев своего покровителя, Лакшмирани огорчилась: он был куда бледнее, чем прежде, глаза его запали, и он уже не мог подняться на подушках.

– Мы должны поговорить с тобой, дитя мое! – проговорил лорд тихим, слабым голосом. – Надеюсь, ты позволишь мне так называть тебя, без лишних церемоний, ведь я знал тебя еще ребенком и был другом твоего отца.

– Конечно, милорд! Вы так добры ко мне, как был добр мой батюшка. Вы поистине заменили мне его.

Лорд прикрыл глаза, как бы отметая ее благодарности, и тихо продолжил:

– Болезнь моя безжалостна. Несмотря на все усилия врачей, она усугубляется, и дни мои сочтены…

– Не говорите так, милорд! – запротестовала принцесса. – Господь милостив, и вы еще поправитесь…

– Благодарю тебя за добрые слова, дитя, но мужественный человек должен принимать удары судьбы без жалоб и пустых сожалений. Мне осталось жить совсем недолго, но я не жалею об этом. Я прожил свою жизнь как честный человек и добрый христианин. Однако я должен успеть завершить все важные земные дела, чтобы с легким сердцем предстать перед Создателем. И важнейшее среди этих дел – это забота о твоей судьбе, о твоем благополучии…

– Я за все признательна вам, милорд… вы и так сделали для меня очень много…

– Не перебивай меня, дитя, у меня совсем мало сил! Так вот, беда заключается в том, что я не могу завещать тебе свои имения и доходы – они по закону переходят к моему ближайшему родственнику по мужской линии, графу Дэвису. Конечно, я могу оставить тебе некоторую сумму денег, но этого мало, чтобы обеспечить тебе достойное положение в обществе…

– Не беспокойтесь обо мне, милорд!

– Как же я могу не беспокоиться о тебе? Ты – это все, что у меня есть светлого и чистого. Так вот какая мысль возникла у меня на этих днях. Ты ведь знаешь графа Дэвиса, того моего родича, о котором я сейчас говорил?

– Да, я знаю его, – ответила принцесса сухо.

Родственник лорда часто бывал у него в доме, возможно, даже слишком часто, и он не вызывал у нее симпатии. Это был человек не первой молодости, неприятный внешне – с лошадиным лицом и близко посаженными маленькими глазами. Но самое главное – он казался принцессе насквозь фальшивым. Навещая дядюшку и отчаянно заискивая перед ним, за спиной у лорда он всячески злословил о нем и отпускал недостойные шуточки.

– Да, я знаю графа, – повторила принцесса, стараясь не выдать голосом свою неприязнь.

– Так вот, я подумал, что ты будешь наилучшим образом обеспечена, если свяжешь с ним свою судьбу.

– Что вы говорите? – переспросила принцесса Лакшмирани, не веря своим ушам. – Вы хотите, чтобы я вышла за него замуж? Я не ослышалась?

– Именно так! – кивнул лорд. – Мне представляется, что это будет наилучшим решением всех проблем. Ты получишь титул, высокое положение в обществе…

– Но, милорд, я не испытываю к графу никаких чувств!

Из вежливости принцесса не добавила, что в действительности испытывает к нему самые дурные чувства.

– О, это дело поправимое! – возразил ей лорд. – Молодые девушки сами не знают, чего хотят от жизни, для того и существуют их опекуны. Они, с высоты своего жизненного опыта, могут принять за них верное решение, и после девушки понимают их правоту… время наводит порядок во многих семьях…

– Но, милорд…

– Я вижу, дитя мое, что эта мысль для тебя нова и неожиданна. В другой ситуации я посоветовал бы тебе немного подождать, привыкнуть к ней, приглядеться к моему избраннику, узнать его получше, но беда в том, что у меня совсем нет времени. Отпущенный мне срок земной жизни кончается, и я должен поспешить, чтобы достойно обеспечить твое будущее…

Лорд с большим трудом приподнялся на подушках.

– Дай мне руку, дитя мое!

Принцесса послушно подошла к нему и без всякой задней мысли подала ему руку. Лорд схватил ее с неожиданной для умирающего силой и воскликнул:

– Дэвид! Дэвид, иди сюда!

Тут же плотная бархатная портьера в глубине спальни отодвинулась, и из-за нее появился тот самый родственник лорда, о котором тот говорил, – граф Дэвис. На его лошадином лице играла улыбка, близко посаженные глаза горели.

– Дэвид, мальчик мой, дай же и ты мне руку!

Граф охотно протянул руку дядюшке.

– Дети мои, соединяю ваши руки! Соединяю ваши судьбы! Надеюсь, вы будете счастливы вместе!

Он действительно соединил руки принцессы и своего племянника. Принцесса вздрогнула – рука ее суженого была влажной и холодной, как лягушка.

– Но, милорд, я должна вам сказать… – начала она, но граф не дал ей договорить:

– Дядюшка, уверяю вас, вы передаете судьбу принцессы в хорошие руки! Я все сделаю, чтобы она была счастлива! Можете нисколько в этом не сомневаться!

– Ну вот, теперь я могу умереть спокойно! – Лорд облегченно вздохнул и прикрыл глаза, словно завершил трудное, но благое и необходимое дело.

Принцесса попыталась вырвать руку у своего неожиданного жениха, но тот держал ее, словно в стальных тисках.

Она подняла на него молящий, испуганный взгляд – и увидела в маленьких, близко посаженных глазах графа злобное удовлетворение и торжество.

Наконец с большим трудом Лакшмирани освободилась и выбежала из комнаты, с трудом сдерживая рыдания.

Встретивший ее в полутемном коридоре дворецкий не сомневался, что принцесса огорчена близкой и неизбежной кончиной своего покровителя. Он деликатно отвернулся и прошел мимо, сделав вид, что ничего не заметил, – хорошие слуги не должны замечать чувства своих хозяев. Ну, или, по крайней мере, делать вид, что не замечают.

После этого рокового дня лорд более не приходил в себя. Должно быть, волнующий разговор с принцессой и ее суженым отнял у него последние силы. Несколько лучших врачей приезжали к нему порознь и вместе, они слушали пульс больного, осматривали его, вполголоса переговаривались между собой и выходили из спальни лорда с многозначительными и печальными лицами.

Прошла примерно неделя.

Принцесса находилась в своих покоях, как вдруг ей послышалось, что лорд зовет ее. Она поднялась и как могла быстро отправилась в его спальню. Перед дверью спальни Лакшмирани столкнулась с дворецким, который ждал обычного времени, чтобы поправить постель своего господина.

– Что вам угодно, ваше высочество? – спросил он, увидев взволнованную принцессу.

– Его светлость звал меня! – ответила девушка, подходя к двери спальни.

– Звал? Уверяю вас, он никого не звал! Я уже несколько дней не слышал голос его светлости!

– Уверяю вас, Митчем, он меня звал! – и принцесса решительно распахнула дверь и вошла в спальню своего покровителя.

И замерла на пороге.

Лорд Гамильтон лежал поперек кровати.

Глаза его были широко открыты, они смотрели на нечто, невидимое прочим смертным. Лицо его было спокойным и умиротворенным, как у человека, выполнившего свои земные дела и находящегося в мире со своей совестью.

Хотя смерть давно уже стояла на его пороге и близкие могли, казалось, смириться с ее неизбежностью, это событие стало для Лакшмирани страшным ударом.

Принцесса упала на колени, прижалась лицом к руке старика и зарыдала.

Дворецкий молча стоял в дверях комнаты, дожидаясь, когда она успокоится и он сможет приступить к исполнению своих многочисленных обязанностей.

Внизу у подъезда роились соседки. Чуть в стороне расположились мужчины, среди которых как маяк в конце пирса возвышался великолепный Гераша. Лена из восьмой квартиры плакала навзрыд, Софья Павловна из двадцать второй капала ей отвратительно пахнущие капли и приговаривала что-то утешительное.

– Ну, успокойся, успокойся, – уговаривала она, – все же обошлось, цела твоя девочка.

– Что случилось? – спросила Женя, невольно заражаясь общим беспокойством. – У нас пожар? Газ взорвался?

– Да не у нас, – вздохнула Софья Павловна, – в детском садике козырек упал.

– Какой козырек? – оторопела Женя. Она представила себе кепку-бейсболку с козырьком и удивилась – отчего такой шум.

– Бетонный козырек, который над крыльцом, – Лена подняла зареванное лицо, – прямо так и свалился!

– Да как же так? На детей?

– Вот, к счастью, никого не задело, – пояснила Софья, – а Ленка ревет от страха.

– Да, а если они как раз там шли… еще бы немножко, и как раз… – Лена снова зарыдала.

– Кто – они? – Женя вспомнила, что Ванька ходит в ту же самую группу, что и Ленина Алина, иногда Ленин муж их на машине из садика забирает.

– Наша старшая группа, Алинка с Ванькой, как раз немножко отстали. Вечно их воспиталка за это ругает, а оказалось – это им жизнь спасло. Козырек-то как раз упал на то место, где они должны быть! – и Лена снова зарыдала, так что Софья Павловна только махнула рукой – не помогают ее капли.

Сердце у Жени стремительно покатилось куда-то вниз. Она взбежала по лестнице в одно мгновение. И хоть сказали, что никто не пострадал, она ужасно испугалась за Ваньку.

Дверь в Иркину квартиру была широко открыта, из нее выходил сизый чад.

– Что это у вас? – спросила Женя, опасливо войдя в квартиру и принюхиваясь.

– Ай, сырники сгорели! – сказала Ирка, подпирая дверь стулом, чтобы не закрывалась. – Все из рук валится, забыла, что сковородка на огне. Одно к одному все.

Вид у Ирки был далеко не блестящий, лицо красное, глаза тоже покраснели и опухли – видно, тоже ревела. Однако головой о стенку не билась, взяла себя в руки. Еще бы – это у Лены муж, свекровь и две тетки незамужние сейчас вокруг Алинки вертятся, а Ирка одна, ей рыдать некогда.

– Ты уже в курсе? – спросила она, Женя только кивнула.

– Представляешь, какой ужас… – Ирка шмыгнула носом, – если бы не Алинка… вечно у нее шнурки развязываются, и вообще девка несуразная, медлительная, рассеянная. А воспитательница их с Ванькой поставила, потому что он гиперактивный, так чтобы она его притормаживала. Вот, пока они телепались…

– Слава богу! – крикнула Женя. – Ирка, ты свечку поставь самую большую в церкви!

Тут в прихожую вылетел Ванька.

– Женя, ты представляешь? Идем мы, я еще Алинку подгоняю, потому что она вечно тормозит, а тут вдруг как грохнет! И камни полетели, обвал прямо! Ну, круто прямо!

– Круто! – напустилась на него мать. – Ты хоть представляешь, что еще немного – и вас бы в лепешку раздавило! Если бы не Алинка… ой, мамочки…

Теперь она снова ревела.

Перед Жениным внутренним взором предстала жуткая картина – падающие камни и обломки, грохот…

И тут у нее промелькнула какая-то мысль, точнее – воспоминание. Где-то она совсем недавно видела точно такую же картину… змеящиеся по стенам трещины, падающие камни…

Женя отвлеклась от этого несвоевременного воспоминания, внимательно посмотрела на испуганную мордочку Ваньки и повернулась к Ирине:

– Знаешь, что сейчас нужно вам обоим? Сладкотерапия!

– Что? – переспросила Ирина.

– Срочно иди в круглосуточный магазин – тот, что на углу, где Лариса работает, – и накупи там всяких конфет и пирожных. Какие Ванька любит?

– Трубочки с кремом! – подал Ваня голос.

Глаза у него заблестели.

– Ага, значит, обязательно купи трубочки с кремом, ну и еще что-нибудь на твой вкус. Вернешься и будем все вместе пить чай. Как тебе такой план?

– Но у меня… у меня денег нет, мне только завтра заплатят за редактуру…

– Вот, держи! – Женя небрежно вытащила из сумки кошелек, из него – несколько смятых купюр. – Мне как раз премию заплатили, – соврала она, чтобы Ирка не удивлялась такому количеству денег в кошельке. Кошелек был чужой, и деньги, разумеется, чужие, но истратить на такое святое дело можно и чужие.

– Но это неудобно… – Ирка прерывисто вздохнула.

– Еще как удобно! Могу я вас угостить? И вообще, я сама хочу чаю с пирожными!

Ирина еще колебалась, но тут она перехватила умоляющий взгляд ребенка и кивнула:

– Ладно, я пойду, а вы тут пока поиграйте! Не оставляй его одного!

– Конечно, не волнуйся!

Едва дверь за Ириной закрылась, Ванька метнулся к шкафу с игрушками и вернулся с яркой коробкой:

– Женя, давай поиграем опять в эту игру! Ну, ту, где принц и разбойники!

Женя заколебалась.

Эта игра беспокоила ее. Начать с того, как она к Жене попала – от погибшей девушки. И кубонето… слово-то какое непонятное. И что случилось с тем мужчиной, который передал ей это самое кубонето… Нет, игра – опасная штука.

Но Ванька теребил ее за руку:

– Ну, Женя, ну давай! Ну пожалуйста!

– Ну ладно… – Женя разложила игровое поле. Увидев вьющуюся среди зарослей дорожку, пещеру с низкими сводами, золоченую карету, она вспомнила свои подозрения.

Что Ваняше выпало в первый раз? Ага, обвал в пещере. И вот сегодня в садике обвалился бетонный козырек над крыльцом. Такое, знаете, сплошь и рядом не бывает. А ей самой что выпало? Нападение разбойников, от которых ее спас принц на белом коне. И сегодня на парковке на нее напал этот рыжий тип…

Да, но тогда выходит, что принц на белом коне – это Расторгуев? Вот уж принц так принц!

Женя прыснула – не верит же она всерьез, что эта детская игра может влиять на реальную жизнь! Вечно ее заносит, еще Расторгуева сюда приплела!

Ванька уже поставил фишки на то место, до которого они дошли вчера, и вдруг к ним подошла Танька. Оказывается, до этого она тихо сидела в туалете, оттого даже Ирка про нее забыла.

– Я тоже хочу игать! – проговорила Танька, смешно коверкая слова. – Хочу с вами!

– Это только для больших! – строго ответил ей брат.

– Игать, игать! – повторяла Таня. – Я больсая!

– Какая ты большая! – упирался Ваня.

Глаза у Таньки стали похожи на чайные блюдца, наполняющиеся водой, губы скривились и затряслись, еще немного – и будет капитальный рев.

– Ну, пускай она тоже с нами поиграет! – вступилась Женя за девочку. – Ей же интересно!

Ваня еще немного посопротивлялся для порядка – ему хотелось самоутвердиться, – но Женя в конце концов уговорила его принять сестру в игру.

Танька ловко ухватила желтого человечка и поставила его на начало дорожки.

– Все равно ты нас уже не догонишь! – проговорил Ваня мстительно. – Мы уже вон как далеко ушли!

– Догонишь, догонишь! – ответила ему сестра и потянулась за кубиком.

Она зажала кубик в кулачок, с чувством серьезности момента потрясла его, бросила. Кубик покатился по полю, вспыхивая и переливаясь всеми гранями.

И снова, как при каждом броске кубика, Жене показалось, что рисунки на игровом поле замерцали, меняясь и преображаясь, как миражи в пустыне. Но вот кубик остановился, напоследок качнувшись, и рисунки на поле застыли.

– Всего-то два! – произнес Ваня. – Ничего ты нас не догонишь! Вон мы как далеко!

– Не вредничай! – одернула его Женя.

Она наклонилась над кубиком. На верхней грани действительно были две одинаковые фигурки, два маленьких бородатых гнома в забавных колпачках.

– Делай два хода! – сказала Женя девочке.

– И не жульничай! – подал голос Ваня. – Все равно ты нас ни за что не догонишь!

Таня не ответила брату. С серьезным и озабоченным видом она взяла свою фишку и переставила ее на два шага вперед.

Желтая фишка оказалась на красивой круглой полянке, посреди которой сидела огромная изумрудная стрекоза.

Внизу, по краю полянки, вилась надпись:

«Дополнительный ход».

– Бросай кубик еще раз! – и Женя снова протянула заветный кубик девочке.

– Как это? Это нечестно! – возмутился Ваня.

– Все честно! – возразила Женя. – Видишь, что здесь написано? Дополнительный ход!

– Вижу! – Ванька надулся.

Он уже немножко умел читать, но не слишком уверенно и только простые, короткие слова. Но признаваться в этом не хотел, поэтому решил лучше смириться с неизбежным.

Танька же страшно обрадовалась, снова потрясла кубик в кулачке и бросила.

На этот раз выпала пятерка, причем на верхней грани были снова гномы в колпачках.

– Пять ходов! – проговорила Женя.

Таня не умела считать до пяти, но хотела уже переставить фишку, как вдруг стрекоза, которая сидела посреди полянки, подхватила желтого человечка и перенесла его на пять шагов вперед.

Девчушка в восторге захлопала:

– Догонишь, догонишь!

Ваня обиженно молчал, а Женя с удивлением следила за происходящим на игровом поле.

Приземлившись, желтый человечек оказался перед ярко-красным шелковым шатром, из которого выглядывал лукавый старичок в расшитом золотом халате и высокой расписной шапке. У его ног стоял красивый сундук.

– Дед Мороз! Дед Мороз! – в восторге щебетала Танька.

Старичок был не очень похож на Деда Мороза, скорее, на какого-то восточного волшебника, но Женя не стала спорить.

И вдруг волшебник взмахнул палочкой, и сундук послушно распахнулся.

Дети хором ахнули, да Женя и сама едва сдержала восхищенный возглас: сундук был полон ослепительного сверкания и блеска, в нем лежали искрящиеся золотые шары и звезды, переливающиеся всеми цветами радуги ожерелья…

Танька восторженно хлопала в ладоши и подпрыгивала на месте, Ванька обиженно кричал, что дуракам всегда везет, а у Жени вообще пропали все слова, до того заворожил ее блеск нарисованных драгоценностей.

– Теперь твой ход! – заявил Ваня, налюбовавшись сокровищами, и повернулся к Жене.

– Мой? А разве не твой?

– Нет, твой! – настойчиво повторил Ваня.

– Твой, твой! – поддержала брата Таня.

– Ну, раз вы так хотите…

Женя взяла кубик, встряхнула его в кулаке, на мгновение зажмурилась и бросила его на поле.

Кубик покатился, рассыпая вокруг разноцветные блики. Снова Жене показалось, что рисунки на поле меняются, расплываясь и складываясь по-новому.

Наконец кубик остановился.

На верхней грани были четыре фигурки.

Женя взяла синего человечка, переставила его на четыре клеточки вперед.

Она попала на пир в королевском дворце. Прекрасные принцессы, короли и волшебники сидели за длинным, богато украшенным столом, уставленным золотыми и серебряными сосудами и блюдами с изысканными кушаньями.

Одна принцесса в особенно красивом платье привлекла Женино внимание.

Женя пригляделась к ней… это была замечательная принцесса, самая настоящая сказочная красавица. И видно было, что остальные гости это понимают, все смотрели на нее с настоящим восхищением, как на существо высшего порядка.

– А вот ты, а вот ты! – радостно воскликнула Таня, показывая пальчиком на ту же самую принцессу. – Смотри, какое у тебя красивое платье!

Платье на принцессе и правда было очень красивое, цвета морской волны, расшитое серебром и стразами.

– Да с чего ты взяла, что это я? – засмеялась Женя. – И вовсе я на нее не похожа!

– Похожа, – серьезно сказал Ванька, – ты, Женя, очень красивая и добрая.

Женя обняла его и наклонилась низко, потому что в глазах отчего-то защипало. Как мало хорошего видели эти дети, если она, самая обычная девушка, которая неплохо к ним относится, кажется им лучше всех, самой красивой и самой доброй.

Женя не успела удивиться своим мыслям, обычно она вовсе не задумывалась о таких вещах, как вдруг на поле игры произошли какие-то неожиданные изменения, распахнулись двери и вошел прекрасный принц со свитой.

«Прямо как в сказке про Золушку», – с усмешкой подумала Женя.

Принц прошел вперед и низко поклонился принцессе, возникший неизвестно откуда слуга тут же отодвинул ее стул с высокой резной спинкой, Жене показалось даже, что зазвучала негромкая красивая музыка…

– Они танцуют, танцуют! – Танька захлопала в ладоши и задела кубик, который покатился прямо на поле.

И правда, фигурки двигались.

И вдруг все пропало. Стало темно, и принц с принцессой оказались в мрачной пещере, которая еле освещалась слабым неживым светом, как будто сочившимся из каменных стен.

Женя наклонилась ближе и тут увидела, что к принцу сзади подползает огромная змея. Змея была темно-зеленого цвета, в узорах из ромбиков, глаза ее сверкали, как два рубина, изо рта свисал красный раздвоенный язык. Принц стоял спиной, но принцесса видела змею, и рот ее открылся в беззвучном крике.

– Нет! – Танька стукнула кулаком по полю, и снова все пропало. И у Жени язык не повернулся сказать девочке, что так нельзя.

Следующий ход был снова Ванин, но в это время в двери заскрипел ключ.

– Мама пришла! Мама! – радостно заверещал Ванька и бросился в прихожую.

Женя задумчиво посмотрела ему вслед.

Сначала он уступил ей свой ход, потом бросил игру при первой возможности… такое впечатление, что он боится делать свой ход… с чего бы это?

Додумать до конца эту мысль Женя не успела – в комнату вошла Ирина с полным мешком сладостей, на ней висел Ванька, они быстро сервировали чай, и дальше все пошло как по маслу.

Ваня наслаждался трубочками. На носу у него была нашлепка крема, которую он безуспешно пытался слизнуть языком. Танька, захлебываясь от восторга, рассказывала, как она играла, как большая, и как стрекоза перенесла ее к Деду Морозу…

– Ничего не понимаю! – Ирка отмахивалась, смеясь. – Совсем вы мне голову заморочили.

В это время зазвонил Женин мобильный телефон, они с трудом его услышали.

Женя взглянула на дисплей.

Звонила Ольга Фараонова.

Вот что ей нужно? Обязательно должна позвонить в самый приятный момент, испортить человеку настроение…

Все же Женя решила ответить – мало ли, что-то случилось. Вдруг что важное…

Но Фараонова строгим начальственным голосом осведомилась, помнит ли Женя, что завтра у них корпоративный праздник по поводу юбилея фирмы и подписания важного контракта.

– Помню, помню! – отмахнулась Женя, хотя на самом деле этот праздник совершенно вылетел у нее из головы.

– Надеюсь, ты обдумала свой наряд?

– Чего? – переспросила Женя довольно невежливо.

– Ты придумала, в чем придешь? Имей в виду, праздник будет в приличном ресторане, и не вздумай явиться туда в джинсах и свитере! Тебя туда просто не пустят! Евгения, я тебя серьезно предупреждаю! Будут партнеры из Москвы, серьезные люди, так что не смей позорить фирму!

– Да я лучше вообще не приду! – разозлилась Женя.

– Не смей! – взвизгнула Ольга. – Начальник распорядился, чтобы все были! И в приличном виде! Так что уж расстарайся, найди что-нибудь приличное!

– Тоже мне, мамочка нашлась! – раздраженно проворчала Женя – тихонько, чтобы Фараонова ее не услышала. Впрочем, та уже бросила трубку.

– Ну что случилось? – спросила Ирина, увидев недовольство на Женином лице.

– Да ничего не случилось. Праздник у нас завтра, корпоратив в ресторане, и Фараонова беспокоится, в чем я туда пойду. Можно подумать, у нее нет более важных проблем! Нет, ну почему она вечно лезет в чужие дела?

– А что ты думаешь, – забеспокоилась вдруг Ирина. – Это действительно важно! А правда, в чем ты собираешься туда идти? Ты об этом подумала?

– Да какая разница? Надену какую-нибудь кофточку…

– О господи! – Ирина подняла глаза к потолку. – Кофточку! Небось с джинсами?

– А почему бы и нет? Что вы с Фараоновой сговорились, что ли? Чем вам мои джинсы не угодили?

– Слушай, я эту твою Фараонову начинаю заочно уважать! Неужели ты не понимаешь, как это серьезно? Ты только представь – если бы Золушка пришла на бал к королю в джинсах и кофточке, разве принц обратил бы на нее внимание?

– Ну, на нашем корпоративе никаких принцев не ожидается! – рассмеялась Женя. – Все мужики солидные, то есть женатые, пузатые и лысые.

Но все же какой-то червячок зашевелился у нее в душе, Ирина заронила в нее сомнения. Опять же Фараонова визжала в трубку. Вот что им всем от нее надо?

– Ну ладно, поищу у себя что-нибудь поприличнее… – проговорила она наконец под строгим взглядом Ирины.

– Представляю, что ты у себя найдешь! – отчеканила та. – Видела я весь твой гардероб!

– А что с ним не так?

– Все! Женька, ты же взрослая женщина, тебе не пятнадцать лет и даже не двадцать, а ты одеваешься, извини, как подросток! Джинсы, кроссовки, кепка, курташка коротенькая, обдергай какой-то! И фенечки эти подростковые. Это все тебе не по возрасту! Ты бы еще волосы в зеленый цвет выкрасила!

– Ну вот, спасибо, напомнила мне о моем возрасте! – фыркнула Женя. – Если ты ничего конкретного не можешь предложить, так незачем портить человеку настроение!

– А вот и нет. Я как раз хочу предложить тебе нечто совершенно конкретное.

Ирина сделала загадочное лицо и вышла из кухни.

Женя проводила ее удивленным взглядом – интересно, что это у нее на уме?

А через несколько минут Ира снова появилась на пороге.

В руках у нее было платье.

При виде этого платья Женька удивленно ахнула:

– Откуда это у тебя?

Платье было удивительно красивое, чудесного синевато-зеленого цвета – цвета морской волны? Нет, не совсем…

– Блё жандарм! – с каким-то особенным выражением проговорила Ирина.

– Чего? Какой жандарм?

– Голубой жандарм по-французски. Мне продавщица в парижском магазине сказала.

– В каком магазине? – удивленно переспросила Женя.

Ирка и Париж – это как-то не совмещалось в ее сознании.

– Да, представь себе, сразу после свадьбы муж вывез меня в Париж. Он вообще очень красиво за мной ухаживал, вот я и купилась. Подарки, конфеты, букеты… На помолвку кольцо подарил с бриллиантом… Это потом он ужасно изменился, словно стал другим человеком. А может, и был таким, я просто не замечала…

– Почему же ты это платье никогда не надевала? – Женя осторожно, бережно прикоснулась к платью, как дотрагиваются до живой человеческой руки.

– А ты как думаешь? – Ирина ухватила жировую складку на боку. – Две беременности редко кого красят. И на фитнес у меня нет ни времени, ни денег. Так что я в него давно уже не влезаю. А ты – худенькая, тебе оно будет в самый раз. А мне-то куда в нем ходить? В детскую поликлинику? В хозяйственный магазин?

– А что ж ты его не продала? У тебя ведь совсем плохо было с деньгами!

– Мечту не продают… и воспоминания не продают. Эта поездка – лучшее, что было у меня в жизни, и продать это платье… нет, это все равно, что продать свою молодость, свое прошлое! – с пафосом возвестила Ирка. – И потом, – протянула она смущенно, – я все надеялась, что когда-нибудь похудею и снова в него влезу… Я и сейчас надеюсь, – вздохнула Ирка, – когда уходила, никакие его подарки не взяла, кроме этого платья. Не смогла его оставить. Достану иногда, посмотрю – думаю, не может быть, чтобы все так плохо было, надо надеяться на лучшее!

– И правильно!

– Не знаю уже… а пока надень его!

– Но я не могу… мне неудобно…

– Очень даже удобно! Ты только примерь, я прошу, доставь мне удовольствие!

Женя вздохнула, взяла платье и вышла в жилую комнату.

И правда, платье сидело на ней как влитое. Женя вышла в прихожую, где было единственное в квартире большое зеркало, встала перед ним и оглядела свое отражение.

Это было удивительно.

Женя просто не узнала себя.

Вместо Женьки Корольковой, легкомысленного и инфантильного создания, она увидела в зеркале молодую женщину в самом расцвете красоты.

– Ты – как принцесса! – раздался рядом звонкий детский голосок. – Принцесса из сказки!

Женя обернулась и увидела Таньку. Девочка смотрела на нее широко раскрытыми от восхищения глазами.

– Ты – как та принцесса! – повторила она.

Только сейчас Женя осознала, что это платье действительно похоже на платье принцессы в настольной игре. Такой же изысканный цвет, такое же изящество покроя.

Правда, на этом платье не было серебряного шитья и стразов, ну так время другое. И вообще, кажущаяся простота этого платья была куда круче всяких излишеств.

– Оно тебе очень идет! – проговорила Ирина, появившаяся в дверях кухни. – Просто как будто на тебя сшито. Только обязательно нужно сделать хорошую прическу и сменить косметику, твоя к этому платью совсем не подходит… но вот где взять приличную дорогую косметику – ума не приложу.

– Как раз это я знаю! – Женя вспомнила косметику из чужой сумки. Та косметика была отличная.

Наверное, та погибшая девушка простит ее, если Женя воспользуется ею еще раз.

В парикмахерскую Женя заскочила перед работой – помогла Ленка из восьмой квартиры, она работала в ближайшем салоне красоты администратором и уговорила мастера прийти пораньше и принять Женю без записи. Она же одолжила Жене свои туфли. Ленка вообще была девка невредная, а тут после чудесного спасения дочки решила делать всем окружающим только добро, даже со свекровью помирилась. Хотя это уже, наверное, перебор.

Мастер ворчала, что из таких запущенных волос ничего путного не сделаешь, и с чего это вздумалось Жене, имея такую шевелюру, так коротко стричься.

Женя только пожимала плечами – она и сама не знала. Однако в зеркале себя не узнала. Она ли это, Женька Королькова? Нет, совсем не она. Та – заполошная несерьезная девчонка, почти подросток, а эта – уверенная в себе молодая женщина, у которой есть ум и характер. И внешность ничего себе.

– Ну вот! – приветствовала ее Ольга Фараонова, которая отиралась возле двери, чтобы, надо думать, устроить Жене очередную профилактическую выволочку. – Можешь же, когда хочешь! Надеюсь, платье соответствует прическе?

– Надежда умирает последней, – отмахнулась от нее Женя.

Весь день дамы наводили красоту в туалете и рассматривали платья друг друга. Начальник махнул на них рукой и работы не требовал, даже Верку никуда не посылал.

Женя в общем веселье не участвовала, она сидела на рабочем месте и думала. Мысли были беспокойные. Появились они после того, как она узнала, в каком ресторане сегодня у них намечается праздник. Ресторан назывался «Кардамон», и, услышав от Ольги такое название, Женя переменилась в лице.

– Ты чего? – спросила Ольга. – Ты не знала, что ли? Давно про это говорили. А в чем дело, чем тебе этот ресторан не нравится? Тебя что, молодой человек туда пригласил, наел, напил на твои деньги, а сам сбежал? – Глаза у Фараоновой блестели, она обожала такие истории.

– Нужно осторожнее быть, – продолжала она, – и с первым встречным в такой дорогой ресторан не ходить. Теперь, знаешь, столько жуликов развелось, – ужас прямо. Пошла бы в пиццерию какую-нибудь, там если и сбежит – то хоть платить мало придется…

– Да отстань ты, что ты несешь, я в том ресторане вообще ни разу в жизни не была! – рявкнула Женя, у нее от Ольгиной болтовни заболела голова.

– Какая-то ты, Жека, нервная стала, – Ольга поджала губы, – тебе не идет. Это раньше, когда у тебя голова ежиком была, такая подростковая манера была ничего себе, а теперь… теперь тебе серьезнее надо стать, взрослее!

– Отвали от нее, Фараонова! – предложила появившаяся рядом Верка. – Что ты ее воспитываешь как свекровь!

Ольга обиделась, поджала губы и ушла наконец. Верка подмигнула Жене и тоже умчалась. Женя вздохнула и вернулась к своим невеселым думам.

Дело заключалось в последнем купоне, который нашла она в сумке погибшей девушки. Сначала была «Платформа», куда девушка не пришла по самой уважительной причине – потому что ее убили, потом по времени шел «Сундук мертвеца», куда поперлась сдуру сама Женя. Ничего не выяснила, сама еле спаслась, поскольку того человека, что пришел на встречу, убили. Прямо за столиком пырнули ножом. Видимо, ресторан оправдал свое название.

И вот теперь «Кардамон». Женя нашла в сумке тот злополучный купон. Ну да, сегодняшнее число и время 21.00.

Что ж, теперь в ресторан не ходить? А может, как раз пойти и посмотреть, что там случится. Потому что нужно же как-то разобраться во всей этой кутерьме, что творится в последнее время вокруг Жени. Нельзя все это просто так оставить.

«Пойду! – наконец решила она. – Пойду и погляжу, что там и как. Тем более что теперь и не откажешься, Фараонова меня с кашей съест. И Иркино платье прогулять нужно, грех такому платью пропадать».

– Королькова, ты долго сидеть собираешься? – крикнула Верка. – Тридцать лет, как Илья Муромец, что ли? Живо беги переодеваться, автобус уже за нами пришел!

Женя провела чужой помадой по губам и спрыснула за ушами чужими духами. Однако помада ей очень идет. Просто ее цвет. И вообще все прекрасно.

Когда она вышла из туалета в холл, сотрудники, ожидавшие приглашения в зал, замолчали. Мужчины онемели от восхищения, дамы прикусили язычки от зависти. Только непосредственная Верка ахнула громко:

– Женька! Ну, это надо же, как платье меняет человека! Тебя просто не узнать!

Сама она напялила трикотажное синее платье в крупных розах. При Веркиных габаритах роз было на платье ужасающее количество, но их хозяйку это нисколько не смущало. После ее вопля начальник близоруко прищурился и всплеснул руками:

– Женя, а я вас и не узнал!

Кажется, впервые в истории он назвал Женю на «вы». Она подняла голову, выпрямила спину и пошла вперед, к открывшимся дверям банкетного зала.

Вечер покатился своим чередом. Говорили тосты, начальник объявил имена особо отличившихся сотрудников. Женина фамилия среди них не значилась, чему, надо сказать, она совершенно не удивилась. Да, в общем, и не огорчилась.

Так получилось, что ее место оказалось напротив места Расторгуева, и Женя время от времени ловила на себе его задумчивый и удивленный взгляд. Очевидно, он никак не мог понять, каким образом из заполошной замухрышки получилась такая интересная молодая женщина. Странно даже, вроде бы мужчина немолодой, опытный, а в женщинах совершенно не разбирается.

Расторгуев как будто прочитал ее мысли, он покраснел и отвел глаза, сообразил наконец, что неприлично так пялиться.

Женя незаметно посмотрела на часы, было без пяти девять. В купоне указано время – 21.00. Надо что-то предпринять.

Женя помедлила, потому что вспомнила того человека, которого убили в «Сундуке мертвеца», его скованную позу и неживые глаза. Стало страшно.

Пустое, успокаивала она себя, что может случиться с ней в этом скопище народа?

Тут как раз объявили перерыв перед горячим, и неугомонная Верка увлекла всех танцевать в общий зал.

Все рассредоточились, и Женя отошла в уголок холла, ближе к огромной пальме в кадке. Пальма была такая большая, что казалась искусственной, но нет, перистые листья были настоящими. И тут из-за пальмы раздался мужской голос.

– Ну, наконец-то! Подойдите ближе!

– Вы мне? – Женя сделала вид, что удивилась.

– Я сказал – идите ближе! – прошипел голос.

«Да сейчас, – мысленно фыркнула Женя, – нашел дуру!»

Она испуганно оглянулась и увидела, что холл как назло опустел, все разбрелись кто куда. Женя решила не рисковать и повернулась, чтобы уйти, как вдруг сильная мужская рука утянула ее за пальму. Рука принадлежала очень худому смуглому мужчине с завязанными в хвост длинными седоватыми волосами. Одет мужчина был слишком просто для приличного ресторана.

– Я закричу! – предупредила Женя, мужчина ей сразу не понравился.

– Не валяйте дурака! – прошипел мужчина. – Вы и так уже достаточно натворили. Ну скажите на милость, кто вас просил вмешиваться? За каким чертом вы выдали себя за Алису?

– Значит, ее звали Алиса… Слушайте, я вовсе не хотела этого делать! – возмутилась Женя. – Я пришла в «Сундук мертвеца», чтобы объяснить все. А его вдруг убили…

– Это из-за вас! Это вы навели на него убийц! – Мужчина больно сжал ее руку.

– Да с чего вы взяли? – Женя попыталась вырвать руку, но тот держал крепко. – Я понятия не имела, кто он вообще такой, я только хотела ему сказать, что я – это не я, то есть я, а не она, потому что ее убили, переехали машиной прямо передо мной, а в полиции сказали, что никакого наезда не было…

– Вы еще и в полицию сообщили! – прошипел мужчина. – Ну, спасибо, ну удружили!

– Слушайте, что вы себе позволяете! – опомнилась наконец Женя и вырвала руку. – Не смейте так со мной разговаривать, я вас вообще знать не знаю!

– Постойте! – Мужчина сделал попытку снова схватить ее за руку, но Женя ловко увернулась. – Отдайте то, что вы взяли, и катитесь на все четыре стороны!

– Ах вот как! – Теперь уже Женя шипела как змея, которой наступили на хвост. – Так вот слушайте, что я скажу. Я, конечно, отдам вам все, что взяла, мне чужого не надо, но не раньше, чем вы объясните, что вообще происходит. В подробностях.

– В подробностях? – протянул он, нехорошо блестя глазами. – Ишь чего захотела! Да знаешь ли ты, глупая курица, во что ввязалась! Это же очень опасно!

– Знаю, – сказала Женя, решив пока не обращать внимания на «глупую курицу», – при мне убили двоих человек, и я хочу знать, что грозит мне.

– Отдай кубонето! – прошипел мужчина, приблизив губы к ее уху. – Лучше отдай!

– А то что? – прищурилась Женя. – Пришлешь ко мне снова своего рыжего урода?

– Какого еще рыжего? – Он выглядел удивленным. – Кто еще тут вертится?

– В общем, так, – твердо сказала Женя, – пока я не получу объяснений, я кубонето не отдам. Ни его, ни сумку, ни… – тут она прикусила язык, потому что сообразила, что этот тип вполне может не знать, что игра тоже у нее, так что нечего болтать лишнее. – Здесь разговаривать неудобно, кубонето у меня все равно нету, так что…

– Ты что думаешь, коза, что я тебя вот так сейчас отпущу? – возмутился мужчина.

– Сам козел! – Женя пнула его острым носком Ленкиной туфли по щиколотке, развернулась, стремясь убежать, и налетела на кого-то крупного, от которого пахло дорогим одеколоном.

– Женя! – сказал Андрей Павлович Расторгуев, осторожно отстраняясь. – А я вас всюду ищу.

– А что такое? – по инерции спросила Женя.

– Да ничего особенного, – улыбнулся Расторгуев. – Просто хотел пригласить вас танцевать.

– Да-да, конечно, – Женя опомнилась и даже улыбнулась Расторгуеву, – пойдемте.

На ходу она оглянулась, но никого не увидела, не то этот подозрительный тип ушел в неизвестном направлении, не то уполз под пальму. Ну, там ему и место.

В зале играли какое-то медленное ретро. Женя не любила медленные танцы. Что может быть глупее, чем топтаться в объятиях малознакомого мужчины? То ли дело оттянуться в ночном клубе на полную катушку! Громкая музыка, каждый танцует как хочет, по своим правилам, и никому ни до кого нет дела.

Но сейчас, очевидно, красивое платье и туфли сыграли свою роль, а может быть, Расторгуев оказался удивительно хорошим партнером, но Жене вдруг стало легко и удобно в его осторожных объятиях. Он вел ее плавно, уверенно и в то же время бережно, так что ей оставалось только покориться его мягкой силе.

Женя не заметила, что вокруг них образовалось некоторое свободное пространство, их пара так хорошо и красиво двигалась, что никто не хотел мешать.

– Женя, – тихо сказал Расторгуев, – я хотел вам сказать…

Женя едва не сбилась с такта и не наступила ему на ногу. Этот доверительный тон… что он, интересно, хочет сказать? Что она ему нравится? Этого еще не хватало!

Женя с тоской огляделась по сторонам. Хоть бы музыка кончилась, что ли…

– Женя, – напомнил о себе Расторгуев, – точнее даже, не сказать, а спросить.

– Слушаю вас, Андрей Павлович! – обрадовалась Женя – стало быть, разговор обычный, ничего личного.

– Просто не знаю, как начать… мне неловко… – таким неуверенным Женя Расторгуева еще не видела, – дело в том, что… скажите, кто ваши родители?

– Что-о? – Женя даже остановилась, но он снова увлек ее танцем. – Мои родители умерли, а вам, Андрей Палыч, это зачем?

– Умерли… – с какой-то странной интонацией повторил он. – Дело в том, что я, кажется… а скажите, когда это случилось? И, простите мою настойчивость, как они… как они погибли?

– Как? – голос у Жени дрогнул. – Да для чего вы задаете мне эти вопросы? Вы что, отдел кадров, что ли? Ну, это было очень давно, больше пятнадцати лет назад, если точнее, они поехали на юге на экскурсию, а там в горах автобус перевернулся. Все пассажиры погибли. И мои родители в том числе. Мы жили с бабушкой, четыре года назад она умерла, теперь вы довольны?

– Простите меня, – он прижал ее к себе чуть сильнее, чем нужно, – простите за эти неожиданные вопросы, но последний: когда точно это случилось?

– Когда? – Женя помедлила. – Ну, мне было двенадцать лет, стало быть, семнадцать лет назад.

– Да? – Он прижался к ее плечу, чтобы скрыть удивление. Надо же, ей двадцать девять лет, а он всегда думал, что ей гораздо меньше. Одевается как подросток, и поведение такое же.

Но только не сегодня. Сегодня она удивительно хороша. И как похожа… как похожа на… но это, конечно, не может быть правдой, она же сказала, что родители погибли далеко на юге, автобус сорвался в пропасть.

Вопросы Расторгуева очень не понравились Жене.

Она словно ступила на тонкий лед, который в любую секунду мог под ней треснуть и проломиться… или нет – на зеленую, свежую, привлекательную с виду полянку, под которой таится бездонное черное болото.

Бездонное черное болото ее прошлого.

Того прошлого, которое она предпочитала не вспоминать.

Только ступи на эту шелковистую траву – и пиши пропало, прошлое затянет ее, поглотит без остатка…

Снова начнутся кошмары, снова она будет просыпаться в холодном поту среди ночи и пытаться унять колотящееся сердце. Снова она будет безуспешно пытаться отогнать от себя что-то черное, страшное, снова будет такое ощущение, как будто она вязнет в чем-то липком и мерзком. И не будет рядом бабушки, которая помогала, утешала, сидела у ее постели, как тогда, семнадцать лет назад.

Женя быстро, испуганно взглянула на Расторгуева, пытаясь понять – он действительно что-то знает о ней или это был случайный, непреднамеренный выстрел? Обычный подход неопытного донжуана, который пытается глубокомысленными фразами и вопросами пробить брешь в женской обороне…

Она сама удивилась своим мыслям. Такие выражения подошли бы Ольге Фараоновой, а не ей, Жене. Кстати, вон там Фараонова тянет шею, за ней наблюдает. Пошла бы лучше, начальника на танец пригласила, что ли… А Жене надо от Расторгуева отвязаться, а то слишком много вопросов задает.

И в этот самый момент к ним подошла одна из официанток, обслуживавших вечеринку, – высокая брюнетка в белой форменной блузке с логотипом ресторана и узкой черной юбке. В руках у нее был позолоченный подносик, на нем – ни бокалов с вином, ни закусок, на первый взгляд вообще ничего.

– Вы – господин Расторгуев? – спросила официантка Жениного спутника.

– Да, я, – ответил тот недовольно – видимо, рассердился, что посторонняя девица помешала их разговору.

Женя же только обрадовалась – у нее появился шанс удрать незаметно.

– Вас просили подойти в Зеленую гостиную, это вот там, – официантка показала на дверь рядом с большим зеркалом.

– Кто просил? – спросил Расторгуев с прежним раздражением.

– Вот его визитка, – брюнетка придвинула свой подносик, и Женя увидела, что он не совсем пуст: на нем лежал картонный прямоугольник с золотым обрезом.

Расторгуев взял визитную карточку двумя пальцами, словно брезгуя к ней прикасаться, взглянул – и брови его поднялись.

– Извините, Женя, – проговорил он смущенно, бросив карточку обратно на поднос, – мне придется вас ненадолго покинуть. Я скоро вернусь. Танец за мной.

– Конечно, Андрей Павлович! – ответила Женя с облегчением. – Не беспокойтесь!

Неприятные вопросы отменены или, по крайней мере, отложены. Уже легче.

Она попыталась прочесть надпись на визитке, но не успела, официантка уже забрала ее и спрятала в карман юбки.

Это само по себе показалось Жене странным – с чего бы ей забирать чужую визитку? Если только она действительно чужая. Кроме того, в последний момент из-под рукава блузки выглянула зеленая татуировка, что-то ей напомнившая.

Расторгуев свернул в коридор, официантка удалялась через зал, лавируя в толпе.

Женя проводила ее взглядом.

И тут она заметила некоторую странность. Ну, не то чтобы странность, но несоответствие.

Все остальные официантки были в обычных легких и удобных туфлях – у кого на каблучке, у кого почти без каблука, но, во всяком случае, не в уличной обуви. Эта же брюнетка была обута в черные лакированные ботинки-лоферы на толстой резиновой подошве. Женя видела такие в витрине и даже мерила.

В таких не пробегаешь по залу целый вечер.

Да и не подходят они к форме официантки.

«Что за странные подозрения? – одернула себя Женя. – Ну, забыла девушка сменную обувь…»

Но подозрения остались.

И еще зеленое тату на запястье отчего-то беспокоило Женю, что-то ей напоминало.

Подозрительная официантка остановилась в противоположном конце зала и заговорила с каким-то мужчиной. Женя быстро пересекла зал, нагнала ее, остановилась рядом и громко спросила:

– Который час?

Брюнетка машинально вытянула руку, чтобы взглянуть на часы.

При этом ее запястье на мгновение открылось, и Женя смогла разглядеть тату.

Это была обвивающая запястье зеленая змейка с узором из мелких ромбов, змейка с рубиновыми глазами и свисающим из пасти красным раздвоенным языком.

Точно такая же зеленая змея с угрожающим видом подползала к принцу в той удивительной настольной игре, в которую Женя играла с Ваней и Таней…

Официантка перехватила Женин взгляд и отдернула руку, словно обожглась, поправила манжет, спрятав свою татуировку, и зло взглянула на Женю:

– У вас, кажется, свои часы есть!

– Есть, – ответила Женя, твердо и прямо взглянув ей в глаза, и снова бросилась через зал, через танцующую и болтающую толпу – туда, куда ушел Расторгуев.

Потому что она поняла – никакая это не официантка, и если она сказала Расторгуеву, что того кто-то ждет в Зеленой гостиной, – ему туда нельзя идти, это ловушка.

Женя чуть не бегом пересекла зал, нашла ту дверь, в которую ушел Расторгуев, оказалась в узком коридоре. Навстречу ей шла еще одна официантка с подносом, на котором стояли полные бокалы. Женя взглянула на ее ноги, увидела легкие, не слишком новые туфельки – и только после этого спросила:

– Где здесь у вас Зеленая гостиная?

– Это вон там, справа по коридору! – Девушка попятилась, стараясь удержать поднос, и глазами показала ей в дальний конец коридора. – Только она сегодня закрыта…

Женя кивнула ей и устремилась вперед по коридору.

Только бы успеть…

Официантка ошибалась: правая дверь в дальнем конце коридора была приоткрыта. Женя заглянула в нее.

За этой дверью была большая полутемная комната, стены которой были обиты зеленой переливчатой тканью. Кроме того, там стояло множество кадок с большими комнатными растениями – разлапистыми пальмами, фикусами и монстерами, так что гостиная во всех смыслах оправдывала свое название.

Но Женю все эти дизайнерские подробности нисколько не интересовали.

Она выхватила взглядом из густой зелени фигуру Расторгуева. Андрей Павлович стоял в дальнем конце комнаты, оглядываясь по сторонам. Никого, кроме него, в гостиной не было, и это, судя по всему, вызывало его недоумение. Женю он пока не замечал.

Вдруг перед ним приоткрылась небольшая дверь, которая раньше была не видна, потому что она была обита такой же зеленой тканью, как стены. За дверью было совершенно темно, но в этой темноте Жене почудилось какое-то движение.

Расторгуев тоже что-то заметил.

Он шагнул к двери и проговорил удивленно:

– Это вы?

Он подошел к двери, открыл ее шире и продолжил было движение в темноту.

Тут Женя бросилась вперед, стремглав пересекла злополучную гостиную, подбежала к двери и в последнее мгновение схватила Расторгуева за локоть:

– Стойте!

Расторгуев, который уже занес ногу для следующего шага, удивленно оглянулся. Увидев Женю, он проговорил:

– Что с вами? Что случилось? Что… что вы себе позволяете? Я ведь сказал вам, что скоро вернусь!

– Туда нельзя… – пробормотала Женя, запыхавшись. – Там… там ловушка!

– Что?! – Расторгуев взглянул на нее с высокомерным удивлением. – Что вы такое говорите?

Ему наверняка хотелось употребить более грубое выражение, но удержала природная вежливость.

Женя ничего не ответила. Вместо этого она оттеснила Расторгуева от двери, заглянула в темную комнату, не переступая порог, пошарила рукой по стене и, к счастью, нашла кнопку выключателя.

Под потолком вспыхнул свет, и оба они увидели, что в соседней комнате нет пола, что вместо пола зияет глубокий провал, на дне которого громоздятся груды строительного мусора, из которых торчат железные зубы арматуры.

– Вы видите? – проговорила Женя, сама испугавшись увиденного и отшатнувшись от порога.

– Ничего себе! – выдохнул Расторгуев и инстинктивно схватил ее за руку. – Если бы не вы…

Тут за спиной у них раздались шаги, и в Зеленой гостиной появился мужчина в темном костюме с бейджем на лацкане пиджака.

– Что вы здесь делаете? – спросил он испуганно и в то же время раздраженно. – Кто вас сюда пустил? Как вы вообще открыли эту гостиную?

Расторгуев был не из тех, на кого можно безнаказанно поднимать голос. Он смерил незнакомца взглядом, прочел надпись на его бейдже и проговорил строгим начальственным голосом:

– Вы, судя по всему, здешний охранник?

– Начальник по безопасности…

– Ах, начальник… – протянул Расторгуев, – очень хорошо, что начальник. Вот вы мне сейчас и ответите…

– Дорогой… – Женя повисла у Расторгуева на шее, – не нужно ссориться, сегодня такой замечательный вечер, не нужно его портить… – В это время она довольно ощутимо ткнула Расторгуева в бок – молчи, мол, не болтай лишнего.

– Понимаете, – продолжала Женя, повернувшись к охраннику, – он вообще-то практически не пьет. Но сегодня такой особенный вечер… в общем, он когда выпьет лишку, то сразу его на подвиги тянет. Захотел принести мне цветы, а у вас тут где-то росла роза…

– Какая роза? – охранник оторопел от Жениной болтовни.

– Китайская, – пояснила Женя, – большое такое дерево, цветет красными цветками только один день. Это как в сказке – аленький цветочек. Вот Андрюша и говорит – принесу тебе цветочек аленький, будешь меня любить как в сказке, понимаете?

– Ничего не понимаю, – честно признался охранник, – а особенно не понимаю, как он дверь открыл.

Тут Расторгуев, который тоже малость обалдел от Жениных слов, очнулся от ступора и сказал твердо:

– Дверь была открыта. И свет не горел. Вы отвечаете за безопасность гостей, а тут…

– Послушайте! – снова ввязалась Женя, увидев, как нахмурился охранник. – Давайте не будем ничего выяснять. Никто не пострадал, все кончилось хорошо, вы аккуратненько запираете эту дверь и следите, чтобы больше никто туда не входил. В конце концов, человека специально можно поставить, когда в ресторане банкет, верно ведь? А мы со своей стороны не будем устраивать никакого разбирательства, не будем поднимать шума. Разойдемся красиво, ладно?

Охранник понял, что не в его интересах спорить, и ушел, заперев дверь, заодно и выпроводив их из Зеленой гостиной.

– Ну? – спросил Расторгуев, повернувшись к Жене. – И что это было? Для чего вы представили меня хроническим пьяницей и не дали устроить этому наглому типу хорошую выволочку? Да он живо бы у меня со своего места слетел!

«А ты, дорогой мой, порядочный зануда», – подумала Женя и повернулась, чтобы уйти, но это ей не удалось.

Расторгуев встал на пути, как скала, хорошо хоть за руки хватать не стал.

– Женя! Вы должны объясниться! – провозгласил он.

«Ну, точно, зануда…» – обреченно подумала Женя и вздохнула.

– И что бы вы ему сказали? Для чего вы поперлись в ремонтируемое помещение, запертое на замок?

– Меня вызвали…

– Кто?

– Официантка, вы же сами при этом присутствовали. Вы же там были, рядом.

– Какая официантка? Вы сможете ее опознать? – иронично прищурилась Женя.

– Да нет… такая же, как все…

– Не было никакой официантки, – сказала Женя, – никто вас не вызывал ни на какую встречу.

– Но ведь она была… – Расторгуев совсем растерялся, – карточку мне подала…

– Да? И где та карточка?

– Точно… – Расторгуев схватился было за карман, но в замешательстве опустил руку.

– Ну вот, и чего бы вы добились своим разбирательством? Да все наши тетки с удовольствием сбежались бы на такое зрелище! А потом разговоров бы на год было! До Москвы быстро дошло бы, и как ваша жена на такое посмотрит?

– Я не женат, – отмахнулся Расторгуев, – за это не переживайте. То есть вы хотите сказать, что кто-то нарочно заманил меня в эту дурацкую комнату без пола?

– Я ничего не хочу сказать, это уж вы сами думайте, – фыркнула Женя, – а я, пожалуй, домой пойду. Мне на сегодня достаточно.

– Я вас отвезу! – опомнился Расторгуев.

– На чем? Вы же выпили.

– Сейчас такси вызову и отвезу!

– Этого только не хватало! – всерьез рассердилась Женя. – Чтобы наши злыдни видели, что мы с вами вместе в такси уезжаем! Да они же меня потом живьем съедят! По косточкам сгрызут! Разберут на детали! Придется работу менять!

– Не бойтесь, я не стану навязываться, – сухо сказал Расторгуев.

Похоже, он обиделся, сообразила Женя. А вот не будет дурацкие вопросы задавать. Кто родители, да куда они делись… Вообще родителей не было, в капусте меня нашли! Или аист принес, вам, Андрей Палыч, как лучше?..

Лорд Гамильтон еще не был предан земле, когда племянник покойного, граф Дэвис, начал вести себя в его доме как полновластный хозяин. Дворецкий лорда Митчем попробовал поставить наследника на место, намекнув, что он еще не вступил в права. В ответ на это граф выгнал Митчема и нанял на его место какого-то прохиндея с красным носом и бегающими глазами, который смотрел ему в рот и выполнял каждое его, даже невысказанное пожелание.

Остальные слуги, увидев, какая судьба ожидает строптивых, смирились с новым хозяином.

Как-то утром граф без стука вошел в апартаменты принцессы Лакшмирани. Принцесса возмутилась, на что граф с наглой усмешкой заявил:

– Дорогая моя, мы уже почти что женаты, а какие могут быть церемонии между мужем и женой?

– Мы еще не женаты! – возразила принцесса. – И если бы на то была моя воля, этого бы никогда не случилось!

– На то была воля моего покойного дядюшки. Не пойдете же вы против его последней воли? И вообще, дорогая моя, давайте же скорее покончим с этой формальностью!

– Мы сделаем это не раньше, чем закончится траур по его светлости. Этого требуют правила приличия. И вот еще что – почему я давно не вижу полковника Стрейнджера? После смерти вашего дядюшки он – единственный человек, который мне близок!

– Раз уж вы, моя дорогая, заговорили о правилах приличия… я посчитал, что присутствие в доме постороннего мужчины совершенно недопустимо. По крайней мере, до тех пор, пока мы не поженимся. Потом, когда вы станете замужней дамой…

– Я уже сказала – не раньше, чем закончится траур!

– Ну, коли уж вам так угодно… кстати, на правах вашего будущего мужа я хотел бы взглянуть на ваши хваленые драгоценности. Должен же я знать, кого беру в жены – дочь баснословно богатого раджи или бесприданницу!

– Как вы вульгарны! А если не хотите брать меня в жены – милости прошу!

На этот раз граф ничего не ответил и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

На следующий день были назначены похороны лорда.

По родовой традиции его должны были похоронить в семейной усыпальнице лордов Гамильтонов, расположенной в Сауфтворкском соборе, неподалеку от лондонского дома покойного. Лорд всю свою жизнь был прихожанином этого собора и щедро жертвовал на него, так же как его отец и дед.

На похороны собрался весь цвет лондонской знати, приехали представители важных шотландских кланов – ведь лорд Гамильтон по древней традиции носил титул Первого герцога Шотландии. Почтил печальную церемонию своим присутствием даже один член королевского семейства.

Настоятель собора произнес искреннюю, прочувствованную речь, в которой упомянул неисчислимые достоинства покойного – его благородство, щедрость, внимание к ближним.

Когда присутствующие один за другим подошли, чтобы проститься с покойным, принцесса Лакшмирани, до самых глаз закутанная в черную вуаль, упала на колени рядом с гробом, прижалась к нему лицом и застыла в немых рыданиях.

Все остальные уже отошли от гроба, а принцесса все еще стояла на коленях, как аллегория скорби.

Лондонские дамы перешептывались, глядя на нее:

– Все же эти восточные люди, даже самого лучшего происхождения, лишены представления о подлинном благородстве, которое заключается в умении сдерживать свои чувства! Что она хочет показать своим поведением – что она одна умеет скорбеть?

Четыре служителя собора деликатно дожидались в сторонке, пока принцесса наплачется вдоволь: им еще нужно было поместить гроб с покойным в предназначенный для него каменный саркофаг.

Заметив их, принцесса деликатно проговорила:

– Делайте свое дело, господа!

Служители перенесли гроб в саркофаг, закрыли его тяжелой каменной крышкой, покрытой тонкой резьбой.

Принцесса снова опустилась на колени – на этот раз рядом с саркофагом.

Наконец к коленопреклоненной принцессе подошел ее жених граф Дэвис, который уже унаследовал все титулы своего дядюшки и вот-вот должен был унаследовать его имущество. Склонившись к своей невесте, он проговорил с плохо сдерживаемым раздражением:

– Дорогая, вы всех задерживаете. Мне нужно поговорить с епископом…

– Так поговорите с ним, – ответила принцесса, не поворачивая головы. – Дайте мне еще несколько минут, чтобы проститься с последним человеком, который был ко мне добр!

– Как вам будет угодно! – Новый лорд Гамильтон выпрямился и направился к дожидавшемуся его епископу, чтобы обсудить подробности предстоящего бракосочетания.

Все присутствовавшие на похоронах разошлись.

Принцесса быстро оглянулась.

Убедившись, что рядом с ней никого нет, она что-то спрятала в тайнике саркофага, который нашла той ночью, когда на нее и полковника Стрейнджера напали ночные грабители.

Не успела Женя открыть дверь своей квартиры, как на лестницу выскочила Ирка.

– Ну что? Как все прошло-то?

Из-за ее спины выглядывала Ванькина любопытная физиономия.

– Вы чего не спите? Поздно уже, – удивилась Женя.

– Да какое поздно, одиннадцать всего, – отмахнулась Ирка, – завтра выходной, идти никуда не надо, поспим подольше. Заходи, рассказывай все в подробностях!

– Сейчас, переоденусь только!

Едва вошла к Ирке, Женя зажмурилась от нестерпимого блеска. Везде валялись какие-то бусы, диадемы, короны, фонарики и браслеты. Еще были там золоченые ангелочки с прозрачными крыльями и звезды, усыпанные стразами. Все это переливалось, искрилось, блестело и отсвечивало всеми цветами радуги.

По квартире бродила Танька в розовой пижаме с приколотыми где только можно блестящими брошками и наклейками, в волосах у нее был обруч со звездой.

– Класиво? – спросила она.

– Очень красиво, – искренне восхитилась Женя, – и откуда же такая красота?

– Ты представляешь, прихожу я сегодня в издательство, думала, может, денег дадут, а там форменный переполох – немецких коллег ждут. Ну, думаю, денег точно сегодня не будет. Зашла к редакторше своей, у нее полкомнаты коробками занято. Это, говорит, немцы нам к празднику привезли.

– Какой праздник-то?

– Рождество! Я говорю – так когда оно еще будет, нынче на дворе сентябрь. Ну, она отвечает, немцы люди обстоятельные, они ко всему заранее готовятся. И пока мы с ней чай пили, Танька умудрилась одну коробку вскрыть.

– Ты и Таньку с собой взяла?

– Да куда ее денешь-то! – рассмеялась Ирка. – Все мое ношу с собой! В общем, открыла она коробку – а там такая вот красота. Танька как заорет – клад, клад! Ну, редакторша мне и говорит – забирай коробку, у нас тут много, пускай ребенку будет подарок. Вот они целый вечер с этой красотой забавляются, медведя вон нарядили.

Большого медведя сама Женя подарила Таньке на прошлый день рождения. Теперь на медведе были звезды в виде сережек на ушах, бусы на шее, бант со стразами на голове и блестящий пояс там, где условно считалась у медведя талия.

– Он же мальчик, его Мишей назвали! А вы ему сережки. Он не обидится?

– Ничего, теперь будет Мишель, девочка, – сказал Ванька.

Когда напились чаю с остатками вчерашних пирожных, Ирина пошла укладывать Таньку, а Женя задумалась, прижав к себе Ванькину коротко стриженную голову.

Вчера, когда играли, Таньке выпало, будто она нашла клад, то есть сундук с сокровищами. И вот буквально на следующий день появляется коробка, наполненная елочными игрушками и всевозможной мишурой. Для ребенка – настоящие сокровища.

А самой Жене выпало идти на пир (так оно и есть, если корпоративный праздник можно считать пиром) и встретить там принца (ну, с большой натяжкой принцем можно считать Расторгуева).

Тут Женя прыснула, вспомнив, какая у него была физиономия, когда она спасла его от падения вниз. Может, и не разбился бы он насмерть, но ноги точно переломал. И хоть бы спасибо сказал, нет, только надулся и простился холодно. Да и ладно, зануда он, вот и все.

А вот насчет змейки… Если бы не выпала Жене вчера в игре змея, то она бы ту девицу ни в чем не заподозрила. Что же это за игра такая интересная…

– Жень, а давай поиграем? – в ответ ее невысказанным мыслям предложил Ванька.

– Поздно уже…

– А мы быстро, пока мама Таньку укладывает! – Ванька уже раскладывал игру. – Жень, твой ход!

– Вроде бы твой… ну ладно.

Женя бросила кубонето, выпали трое человечков. Женя сделала три хода, и тут на поле показался дом – большой, красивый, с колоннами. Получилось так, что Женя с Ванькой заглянули в окошко и увидели светлую, богато убранную комнату. Посредине стояла женщина, держа в руке зеркальце. Она внимательно рассматривала себя в зеркале, при этом губы ее шевелились.

– Свет мой, зеркальце, скажи… – улыбнулась Женя.

– Знаю, это Белоснежкина мачеха, – насупился Ванька, – зеркало ей все время говорило, что она самая красивая, а как Белоснежка выросла, то оно и говорит, что та лучше. И мачеха тогда велела ее убить, из зависти. Только у нее ничего не вышло, лесник Белоснежку пожалел, и она ушла жить к гномам.

«Только гномов тут еще не хватало», – подумала Женя. Если воспринимать все серьезно, то игра говорит, что Женю кто-то хочет убить. Да ну, бред какой-то! Что это с ней? Неужели действительно принимает всерьез эту игру?

– Мой ход! – Ванька уже собрался кинуть кубонето, но тут явилась Ирка на взводе после укладывания дочки и заорала, чтобы он мигом шел в кровать, а то ему мало не покажется. Ванька поглядел матери в глаза и понял, что лучше ей не перечить.

Дома Женя заглянула в зеркало. Надо же, вот что значит дорогая качественная косметика – ничего не смазалось, только губы. Это Ванька чмокнул ее на прощание. Зеркало было старое, еще бабушкино, без подсветки, немного мутноватое, так, может, это поэтому Женя кажется себе в нем красавицей?

Женя машинально схватилась за чужую косметичку, та выпала у нее из рук, и все мелочи раскатились по полу. Ругая себя за глупость – нашла время прихорашиваться! – Женя стала собирать косметику и, взяв в руки пудреницу, увидела, что она раскололась.

Ну вот, сломала чужую вещь. Хотя, если честно, хозяйке она больше не понадобится.

Женя увидела, что пудреница раскрылась с задней стороны, и там вместо компактной пудры или зеркала находится что-то круглое, тускло блестящее…

Приглядевшись, она с удивлением поняла, что это небольшой экранчик, вроде телефонного дисплея, только круглый. Женя нажала кнопочку сбоку, и экранчик засветился зеленоватым светом.

Надо же, эта косметичка полна секретов!

И вдруг по экранчику побежали крупные белые буквы. «Улица Жуковского, дом 12», – прочитала Женя. И снова то же самое: «Улица Жуковского, дом 12».

Надпись повторилась раз пять, после чего экран погас. Женя снова нажала кнопочку, и на экране возникла другая надпись. То есть не надпись, а вопрос.

«Куда ведет кроличья нора?» – спрашивал экран.

И эта надпись, как и первая, повторилась несколько раз, после чего экран мигнул и погас. И сколько Женя ни нажимала кнопочку, больше не засветился.

Женя в задумчивости смотрела на погасшую пудреницу. Вот, стало быть, как.

– Мне надоело, – сказала она. – Я хочу знать все и завтра же пойду туда, по этому адресу. После работы.

Уже в постели она вспомнила, что завтра суббота, выходной. И посчитала это хорошим знаком.

Женя вышла из маршрутки на пересечении Литейного и улицы Жуковского и пошла налево.

Ну, вот он – дом номер двенадцать.

Дом был небольшой, и весь первый этаж занимали витрины книжного магазина.

«Книги на иностранных языках»…

Никаких других дверей и подъездов в этом доме не было.

Ну что же…

Женя вошла в магазин.

Звякнул колокольчик, и над прилавком поднялась лохматая голова продавца. Это был типичный «ботаник» – парень лет тридцати в толстых очках, с бледной, словно недопеченный блин, физиономией. Он читал какую-то толстенную книгу и явно был недоволен, что Женя оторвала его от этого увлекательного занятия.

– Чем я могу вам помочь? – пробубнил он стандартное заклинание всех продавцов. Видно, вызубрил по приказу начальника и все ждет, когда это заклинание начнет приносить плоды.

– Спасибо, я сама тут осмотрюсь! – сухо ответила Женя и подошла к стеллажу с книгами.

Книги были яркие, красивые. Судя по крупному шрифту и ярким обложкам, книги были детские.

Но это – и все, что Женя могла о них сказать без посторонней помощи.

Дело в том, что эти книги были, как и заявляла вывеска над дверью, на иностранных языках. А иностранных языков Женя не знала – ну, разве что могла прочесть надпись на одежной этикетке или на флаконе духов. Так что, сказав, что сама осмотрится, она явно погорячилась. Или выдала желаемое за действительное. Но раз уж сказала – приходится держать слово. Тем более что продавец, вполне удовлетворившись ее ответом, снова погрузился в чтение.

Женя протянула руку и взяла с полки первую попавшуюся книгу.

Эта книга как будто сама просилась ей в руки – она стояла на самом удобном месте, на самой удобной высоте, да еще немного выступала из общего ряда, как будто сама говорила Жене – возьми меня. Именно меня ты ищешь.

И Женя ее взяла.

Книга оказалась легче, чем она ожидала при ее большом размере, – наверное, ее сделали из какой-то специальной, легкой бумаги. Обложка была белая, глянцевая, на ней была изображена хорошенькая девочка в старомодном длинном платье и кролик в шитом серебром костюме. Женя, конечно, сразу догадалась, что это за книга – даже если бы на обложке не было красиво выведено название.

Правда, как уже сказано, Женя не знала иностранных языков, но имя «Алиса» она легко смогла прочесть. А дальше – скорее догадалась, чем прочла – «В стране чудес».

И замерла.

Алиса!

Именно так звали ту девушку, которую сбили у нее на глазах, после чего с ней самой начали случаться странные и опасные приключения. Во всяком случае, так утверждал тот неприятный тип, что нахамил ей в ресторане «Кардамон».

И случайно ли, что, придя по адресу, найденному в странной пудренице, Женя первым делом находит на полке книгу о приключениях Алисы?

И, как будто этого было недостаточно, – девочка в старомодном платье была очень похожа на ту, погибшую Алису…

Женя почувствовала чье-то незримое присутствие у себя за спиной, резко обернулась – и увидела ботаника-продавца.

Он успел бесшумно выскользнуть из-за прилавка и подкрасться к ней… надо же, а выглядит таким неуклюжим, неловким!

– Ты меня напугал! – проговорила Женя неожиданно севшим голосом. – Что тебе нужно?

– Я вообще-то здесь работаю!

Женя попыталась перехватить его взгляд – но за толстыми стеклами очков глаз не было видно, виднелись только какие-то серо-голубые разводы и пятна.

– Я хочу купить вот эту книгу! – проговорила Женя, сама себе удивляясь.

– Вы уверены? – переспросил продавец. – А что вы скажете, если я спрошу вас – зачем?

– Затем, что я хочу узнать, куда ведет кроличья нора! – выпалила Женя неожиданно для себя самой и, только когда уже произнесла эти слова, вспомнила, откуда они всплыли в ее памяти.

Ну да, они же были написаны на том странном экранчике, который обнаружился в Алисиной пудренице!

Продавец-ботаник посмотрел на нее очень внимательно, а потом снял свои толстые очки и надел другие – в золотистой оправе, с более тонкими стеклами. Эти очки удивительно его преобразили – он уже не казался таким уж «ботаником», вполне нормальный парень, и взгляд цепкий и внимательный.

Этим своим новым взглядом он снова оглядел Женю и, видимо, выставил ей положительную оценку. Потому что уверенно кивнул и проговорил новым, твердым и уверенным голосом:

– Пойдемте. Я вас ждал.

Женя не стала ни о чем его спрашивать – чтобы не выдать себя, чтобы он не догадался, что она – вовсе не та, кого он ждал, потому что ей хотелось наконец узнать, что же за всем этим скрывается, куда же на самом деле ведет кроличья нора.

Она просто пошла за продавцом.

А продавец, не оборачиваясь, не проверяя, идет ли Женя за ним, зашел за прилавок, отдернул плотную темно-красную бархатную портьеру, за которой скрывалась полуприкрытая дверь, открыл эту дверь и вошел в полутемный коридор.

И Женя вошла вслед за ним.

По сторонам коридора угадывались в полутьме высокие стеллажи, заставленные книгами – надо полагать, книгами на иностранных языках. От этих книг пахло пылью, и клеем, и бумагой, и еще тем особенным, неповторимым запахом, который распространяют старые книги – наверное, запахом знаний, и памяти, и истории. Женя в этом не очень разбиралась, но запах ей понравился.

Они прошли по этому коридору совсем недолго и снова оказались перед дверью – на этот раз запертой.

Продавец достал из кармана ключ, вставил его в замок, повернул, открыл дверь и отступил в сторону, проговорив:

– Дальше вы сами. Дальше вы все знаете.

И тут же куда-то исчез – должно быть, просто растворился в полутьме коридора.

Женя хотела еще о чем-то спросить – но спрашивать было некого. Она была одна. Один на один с неизвестностью.

Тогда она шагнула вперед.

И оказалась на самой обычной лестнице, каких в Петербурге многие и многие тысячи.

Только одним эта лестница отличалась от остальных: на нее не выходили никакие двери.

Женя прошла несколько лестничных маршей, поднялась на второй этаж, на третий, а лестница вела все выше и выше…

Ей казалось, что в этом загадочном доме было вообще не так много этажей, как высоко она поднялась, но лестница вела все выше – и вот, наконец, перед Женей появилась дверь. Самая обыкновенная входная квартирная дверь. Как многие двери в старых городских домах, эта дверь была обита дерматином, по которому расползался сложный узор латунных гвоздиков.

Но зато – в отличие от большинства квартирных дверей – на этой двери не было кнопки звонка.

Женя в растерянности остановилась перед дверью.

Что сказал ей продавец?

«Дальше вы сами. Дальше вы все знаете».

Но она, к сожалению, ничего не знала. Она понятия не имела, куда пришла, не знала, что ждет ее за этой дверью, и для начала – как эту дверь открыть.

Женя подергала дверную ручку – но она не поддавалась. Толкнула дверь – но та была заперта.

Что делать?

Продавец, который привел ее сюда, уже ушел, да он и не стал бы ей помогать. Он был почему-то уверен, что она сама знает, как открыть эту дверь. И Женя, конечно, должна это знать, если она – это та, за кого она себя выдает.

А может быть, она это и правда знает?

Женя открыла сумку Алисы, к которой привыкла за последние дни как к своей собственной. И первое, что попало ей в руки – была связка ключей.

Она попробовала вставить в замочную скважину один ключ, второй… третий ключ подошел.

Он легко провернулся в замке, замок негромко щелкнул – и дверь открылась.

Женя перешагнула порог, вошла в квартиру.

Ее встретила темнота и гулкая, безлюдная тишина. Та особенная тишина, какая бывает только в пустом, нежилом помещении. Однако Женя на всякий случай – то ли для очистки совести, то ли для того, чтобы разрушить эту настороженную тишину робким звуком своего голоса, – проговорила:

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?

И ей ответило эхо – видимо, оно так долго пробыло в одиночестве, что радо было любому голосу, и радостно раскатилось по углам:

– Кто-нибудь… кто-нибудь…

Сама эта радостная готовность убедила Женю, что никого, кроме эха, здесь нет.

Женя пошарила рукой по стене и почти сразу наткнулась на кнопку выключателя. Раздался щелчок, и пространство перед ней залил старомодный желтоватый свет.

Как только Женины глаза привыкли к этому свету, она огляделась.

Это была маленькая квартира – наверняка выгороженная и перестроенная из другой, большей. В ней была всего одна комната странной формы – одна стена длиннее, другая, напротив нее, – короче, тем самым две оставшиеся стены сходились навстречу друг другу, пересекаясь где-то за пределами квартиры.

Из школьного курса геометрии Женя вспомнила, что такая фигура называется трапецией.

В этой трапециевидной комнате почти не было мебели – только один стул и низкий резной комод с выдвижными ящиками.

Поскольку большого выбора эта комната не предлагала, Женя подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. В нем лежала театральная программа. И больше ничего.

Оставив эту программу на потом, Женя выдвинула второй, нижний ящик комода.

Здесь ее ждала более интересная находка: резная шкатулка из слоновой кости и красивого темно-красного дерева. Женя попробовала открыть шкатулку – но она была заперта.

Зато в ее крышке имелась фигурная замочная скважина.

Тут Женя снова вспомнила о связке ключей из Алисиной сумки и вытащила ее.

На этот раз она не занималась перебором: только один ключ из связки мог подойти к этой скважине. Резной старинный ключ с затейливой бородкой, он был создан явно под пару старинной шкатулке.

Женя вставила ключ в замочную скважину – и ничуть не удивилась, когда он легко провернулся, и шкатулка открылась.

Изнутри крышку шкатулки покрывала занятная, слегка выцветшая картинка – пышно разросшиеся розовые кусты, за которыми не сразу можно было разглядеть кованую ограду и калитку.

В нижнюю же часть шкатулки было вставлено немного помутневшее зеркало, судя по всему, изображавшее пруд. На глади этого пруда – этого зеркала – находился белый фарфоровый лебедь.

Как только Женя открыла шкатулку, спрятанный в ней механизм заработал, заиграл наивную старую песенку:

«Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…»

И под звуки этой песенки фарфоровый лебедь поплыл кругами по мутному зеркалу пруда.

Женя была одновременно очарована нехитрой прелестью этой игрушки, этой музыкальной шкатулки, этой наивной песенки – и разочарована: она ожидала чего-то совсем другого, чего-то важного, чего-то значительного, она надеялась, что перед ней раскроются какие-то тайны, надеялась узнать, что стоит за странными событиями последних дней, а вместо этого увидела наивную игрушку из тех, о которых рассказывала ей бабушка…

«Ах, мой милый Августин, – выводила музыкальная шкатулка, – все прошло, все…»

Женя хотела уже захлопнуть крышку шкатулки и продолжить осмотр таинственной квартиры, надеясь все же что-то найти, но вдруг по поверхности мутного зеркала пошли трещины, как по тонкому льду, в середине образовалась полынья, фарфоровый лебедь провалился в нее, а зеркало снова разгладилось.

Только теперь это было не мутноватое зеркало музыкальной шкатулки, а темный экран компьютера.

И по этому экрану побежали зеленоватые буквы:

«Приветствие. Вы получили очередное задание. Сейчас Вам будет предложен новый заказ. Все данные следует запомнить. Ничего не записывать и не фотографировать».

Зеленые буквы растаяли, и вместо них на экране появилась фотография. Женское лицо.

В первый момент Женя подумала, что она спит, или бредит, или сходит с ума. Потому что лицо на экране было ей хорошо знакомо.

Слишком хорошо.

Она видела это лицо каждый раз, когда смотрелась в зеркало.

Лицо было ее собственное.

В какой-то момент Женя подумала, что экран снова превратился в зеркало, и она просто видит собственное отражение – но, когда она открыла рот и захлопала глазами, лицо на экране не повторило эти гримасы. Внимательно приглядевшись, Женя поняла, что перед ней снимок, сделанный некоторое время назад, – она была на этом снимке еще в своем прежнем, почти подростковом образе.

Волосы торчат в разные стороны. Как у больного ежика, не уставала повторять Ольга Фараонова. Глаза накрашены кое-как, это еще что, если проспит, так Женя и без макияжа на работу явиться может. А однажды назло Фараоновой выкрасила она волосы во все цвета радуги. Та как увидела ее утром – просто онемела. Даже Верка-секретарша уж на что пофигистка, так и то головой покачала – ну, Королькова, ты даешь.

Начальник, конечно, заметил, вызвал Женю в кабинет и говорит так серьезно. Делай, говорит, что хочешь, но чтобы я этого больше не видел. Иначе пиши сразу заявление по собственному желанию. У меня, говорит, фирма на хорошем счету, люди солидные бывают – партнеры из Москвы и так далее, а тут ты. У нас, говорит, не ночной клуб, а работа. И пора тебе, Евгения, это понять, если не хочешь работу потерять. Хотела тогда Женя психануть и дверью хлопнуть, а потом думает – зачем? Чего выделываться? Да и самой не очень нравилось, так что постриглась совсем коротко, а потом волосы отросли.

Женя очнулась. Нашла время предаваться воспоминаниям! Тут дела посерьезнее, чем прическа. Написано: ваше задание. И Женина фотография.

Но тогда что это значит? Какое задание-то, убить, что ли, Женю хотят…

Тут снимок исчез с экрана, а вместо него там снова появился текст.

Не просто текст – это были адрес и номер телефона.

Ее собственный адрес, ее собственный телефонный номер.

Теперь всякие сомнения отпали – это было ее собственное досье. Ее собственные личные данные.

Женя до боли в глазах вглядывалась в строчки на экране. Что это, зачем? Отчего кто-то интересуется ее жизнью?

Внезапно ей захотелось оказаться как можно дальше отсюда, от этой странной квартиры, не видеть больше этого экрана. Она хотела уже бросить шкатулку и бежать отсюда, бежать как можно быстрее, но тут текст на экране сменился.

«Королькова Евгения Михайловна, – читала Женя, – год рождения 1989. Родители: Хомутов Михаил Владимирович и Хомутова Алла Константиновна. В 2001 году девочке поменяли фамилию по заявлению бабушки Корольковой Александры Викторовны».

– Что? – Женя потрясла головой. – Поменяли фамилию? Зачем?

Тут текст на экране пропал, вместо него возникла строгая надпись красным:

«Через пять секунд эта информация самоуничтожится, будьте осторожны».

– Черт! – Женя отбросила шкатулку. – Взорвется она, что ли?

Шкатулка закрылась, и вдруг внутри нее что-то загудело, она задрожала, так что Женя отскочила в сторону и присела на корточки, закрыв голову.

Ничего не случилось, через некоторое время шкатулка затихла. Женя выждала какое-то время и осторожно приблизилась. Подумала и снова вставила фигурный ключик в замочную скважину.

Шкатулка была пуста. Не было красивой картинки на крышке, не было зеркального озера, по которому плавал фарфоровый лебедь. Не было старинной песенки: «Ах, мой милый Августин…» Пахло застарелой, слежавшейся пылью и еще чем-то неприятным, химическим. Женя поскорее захлопнула крышку.

Нужно было уходить и подумать над тем, что она узнала, в более спокойном месте.

Женя осторожно приоткрыла дверь квартиры. Никого не было. Она захлопнула дверь и спустилась по лестнице, не встретив ни души. На первом этаже Женя помедлила – где-то здесь была дверь, в которую ее впустил продавец из магазина.

Она вспомнила, что тот запер ее изнутри, стало быть, Жене в магазин не попасть. Однако, оглядевшись, Женя не нашла той двери, которая вела в коридор магазина. Вместо нее была обычная дверь самого обычного подъезда с кнопкой домофона. Который, впрочем, был сломан, что Женю нисколько не удивило.

Она вышла и оказалась в обычном городском дворе. В углу были сложены ящики, напротив притулился ржавый мусорный контейнер. Во дворе не было ни души, кроме полосатого помойного кота, который задумчиво глядел на контейнер, как бы прикидывая, нужно ли туда прыгать или эти сквалыги-жильцы не выбросили ничего годящегося в пищу приличному коту.

Женя пересекла двор и оказалась на улице Жуковского, только номер дома был четырнадцать. А в доме под номером двенадцать был книжный магазин. Женя заглянула в него и убедилась, что магазин совершенно не тот. Книги были самые обычные, преимущественно учебники, а также по кулинарии и садоводству, а на месте продавца сидела очкастая грымза неопределенного возраста с губами, поджатыми в ниточку, и со старомодным «валиком» на голове.

– Вы, девушка, что хотите? – спросила она скрипучим, как дверные петли, голосом.

– Нет ли у вас «Алисы в Стране чудес»? – спросила Женя, ругая уже себя, что зашла в этот магазин. Но она просто не могла так уйти, она хотела хоть что-то выяснить, хоть как-то разобраться в той чертовщине, которая творилась вокруг нее вот уже несколько дней.

– Кэрролла нету, – грымза еще больше поджала губы, как будто Женя сказала что-то неприличное, например, попросила иллюстрированное издание Камасутры.

– Нету так нету, поищу в другом месте, – Женя развернулась и ушла, не прощаясь.

«Что делать? – думала она, трясясь в маршрутке. – К кому обратиться хотя бы за советом, если не за помощью? Да кому про это можно рассказать, не Ирке же, у нее своих проблем выше крыши».

А больше у Жени и подруг нет. И друзей, кстати, тоже. Есть приятели, конечно, но это все не то.

Ладно, будем рассуждать логически, сказала себе Женя, хотя раньше никогда так не делала. Значит, этой неизвестной Алисе дали задание насчет Жени.

Хотя нет, задание это дали только сейчас, а до этого она делала что-то другое. Когда Женя ее увидела, Алиса торопилась куда-то по важному делу. Ясно, куда она торопилась, в кафе «Третья платформа», там у нее была назначена встреча. Но Алиса туда не пришла, потому что ее сбила машина. Но об этом тот, с кем была встреча, не знал, потому что он пришел в «Сундук мертвеца», принял там Женю за Алису, отдал ей кубонето, а потом его убили.

До этого в Женину жизнь вмешалась игра, как ни трудно это признать, но так оно и есть, игра не простая.

Раньше Женя думала, что все происходящее с ней случайно, и тот тип из ресторана «Кардамон» тоже кричал, что Женя влезла не в свое дело. Но теперь, после того, что она узнала в той странной квартире на Жуковского, дело это напрямую касается ее самой. И что делать? Обратиться к игре?

Ну уж нет, решила Женя, в таком серьезном и важном деле нельзя доверяться какому-то кубонето, тем более Женя понятия не имеет, что это такое. Крутится кубик, светится. Что-то показывает, черт-те что на самом деле…

Итак, вопрос совершенно конкретный: отчего бабушка после смерти родителей поменяла Жене фамилию? Чем ей не нравилась фамилия Жени? Что вообще случилось тогда?

Женя вдруг осознала, что совершенно не помнит тех событий. Странно, когда погибли родители, ей было двенадцать лет, вполне сознательный возраст. Если бы два года – тогда понятно. Но двенадцать… Женя не помнит лиц родителей, не помнит, как они жили вместе, где, в каком районе. Потому что эта квартира бабушкина. А где тогда та, что осталась от родителей? И почему Женя никогда не спрашивала у бабушки про родителей? Умерли и умерли, ее не интересовало, как это случилось. Она не помнит, как скучала и плакала без мамы и папы.

Может быть, они ее не любили? Провожали ли они дочку в первый класс, когда мама завязывает банты, а папа суетится вокруг с фотоаппаратом? Учил ли папа ее кататься на велосипеде? Заплетала ли мама Жене французские косички? Наверно, все это было, но отчего же ничего не сохранилось в памяти?

От усилий вспомнить заболела голова. Виски ломило, в ушах стучали отбойные молотки, и наступало то темное, страшное, как в тот раз, когда этот Расторгуев стал вдруг задавать вопросы о родителях. А Жене вообще-то нечего было ответить.

Кто они были?

А и правда, кто? Чем занимались, где работали? Был ли папа военным или штатским, окончил ли институт или же стоял у станка с непонятным названием, вытачивая детали сложной формы? Была ли мама учительницей, или же сменной медсестрой, или инженером в НИИ?

Женя поняла, что не знает. Она помнит только бабушку.

Бабушка ходила на собрания в школу, бабушка покупала ей одежду и пекла вкусное рассыпчатое печенье, бабушка сидела у ее постели, когда Женя болела. И просто так, Женя любила засыпать, когда бабушка рядом. Бабушка держала ее руку, пела тихонько что-то такое без слов или, наоборот, бормотала быстро-быстро что-то неразборчивое. И Женя засыпала крепко и без сновидений.

Им хорошо жилось вместе, им вполне хватало общества друг друга, как если бы у Жени вообще не было родителей.

Но такого просто не может быть, не в капусте же ее, в самом деле, нашли! Причем не в грудном возрасте, а в двенадцать лет.

Голова болела невыносимо, Женя потерла виски и постаралась успокоиться. За окном мелькнул знакомый дом. Там раньше находилось кафе, куда они с бабушкой ходили изредка.

Обычно в Женин день рождения или по окончании очередного класса бабушка пекла торт – «Наполеон» или «Муравейник» с вареной сгущенкой, но однажды Женя захотела в кафе. Позвала девчонок, кажется троих, и бабушка посидела с ними минут десять, а потом… потом бабушка встретила знакомого. Женя еще удивилась, глядя, как они сидят в дальнем конце зала и толкуют о чем-то тихонько, сблизив головы.

Женя тогда быстро отвлеклась на торт со свечами. Торт был с кремовыми розами и, если честно, бабушкиному «Наполеону» и в подметки не годился.

Бабушкин знакомый был маленький сухонький старичок с чистыми голубыми глазами и похожими на седой пух волосиками, аккуратно разложенными по розовой лысине. С тех пор он стал бывать у них дома, пожалуй, это был единственный бабушкин близкий друг. Звали его… как же его звали… ага, Аркадий Борисович Ерусалимский. Вот такая необычная фамилия.

Приходил он всегда вечером, засиживался допоздна. Они пили чай у бабушки в комнате, бабушка говорила, что на кухне принимать гостей нельзя, это неуважение к людям. За чаем они вели долгие разговоры. Они никогда не выгоняли Женю, ей самой было скучно, поэтому в их посиделках она не участвовала.

Но однажды Женя проснулась ночью в холодном поту. Снова во сне наступило на нее что-то черное, страшное, вязкое, кто-то тянул оттуда к ней жуткие косматые лапы с когтями, Женя хотела вырваться, закричать, позвать на помощь, но, как это бывает в кошмарах, изо рта ее вырывался только хрип.

Обычно, когда она выходила из кошмара, бабушка была рядом. Но на этот раз ее стул был пуст, лежала на нем только бабушкина вязаная шаль. Женя завернулась в эту шаль и вышла в прихожую.

Из-за бабушкиной двери доносились голоса, ах да, вечером пришел Ерусалимский.

– Ты не понимаешь, Аркадий! – Против обыкновения бабушка говорила на повышенных тонах. – Эта девочка – все, что у меня есть, я не могу рисковать ее здоровьем и жизнью!

– Но ребенок должен знать о своих родителях, – слабо возражал Ерусалимский, – ты хочешь, чтобы она вообще все забыла? Ничего хорошего не получается из Иванов, не помнящих родства, это я говорю тебе как человек, разбирающийся в этом вопросе. И когда-нибудь она все равно спросит, и что ты ей скажешь?

– То же, что и раньше, – твердо ответила бабушка. – Родители уехали отдыхать на юг, автобус разбился в горах, все пассажиры погибли. Никто не выжил.

– Но она спросит, отчего фамилия у нее не Хомутова…

– Замолчи! – крикнула бабушка. – Не смей произносить ее вслух! Эта фамилия не принесла ничего хорошего моей дочери и внучке. Дочь я потеряла, за внучку буду бороться!

– Тише, не надо волноваться, – примирительно сказал Ерусалимский, – разумеется, поступай, как считаешь нужным, это же твоя внучка, тебе решать.

– Прости, что накричала на тебя, Аркадий, – вздохнула бабушка, – мне так тяжело иногда…

Женя заглянула в щелочку двери. Бабушка сидела, закрыв лицо руками, а Ерусалимский гладил ее по голове. Женя решила, что сейчас не время появляться в комнате и тихонько ушла к себе.

А утром за завтраком Женя спросила, какая была фамилия у ее родителей. Бабушка быстро взглянула на нее и поняла, наверно, что Женя кое-что слышала вчера. Она просто сказала, что раз они живут вместе, то и фамилия должна быть у них одна, Королькова – хорошая фамилия, лучше, чем Хомутова. И Женя согласилась.

А вечером бабушка снова сидела у ее постели, держала Женю за руку и бормотала тихонько. И Женя заснула крепко, и долгое время не было у нее кошмаров. И с тех пор она и забыла про смену фамилии, ни разу не вспомнила.

Вот интересно, подумала сейчас Женя, может быть, бабушка умела заговаривать память? Или как в сказке про Снежную королеву, была там старушка, которая умела колдовать. Но колдовала только изредка, для себя. Так и бабушка сумела сделать так, что Женя забыла про фамилию. А может быть, бабушка сделала так, что Женя забыла и про родителей? Но зачем? Что с ними не так?

Снова заболела голова, и начал наползать на Женю черный ужас. Усилием воли она отогнала его. Что, в самом деле, теперь уж она не девочка, бабушки давно нет, пора самой справляться.

Да, поняла Женя, если кто-то и может ей объяснить все насчет смененной фамилии и родителей, то это только Аркадий Борисович. Но как его найти, Женя понятия не имеет, не знает, где он живет.

Зато она знает, где он работал тогда, лет пятнадцать назад. В некрополе Александро-Невской лавры, каким-то консультантом, и бабушка несколько раз водила туда Женю.

Странно, только сейчас сообразила Женя, ей ведь было уже лет пятнадцать тогда, а вот Женя помнит, что бабушка именно водила ее, как маленькую. И Женя не противилась, с бабушкой ей было легко и комфортно.

Нужно ехать в лавру прямо сейчас, сегодня, решила Женя, а то вдруг в воскресенье они закрыты?

– У метро остановите! – крикнула она водителю.

– Раньше не могла сказать, – проворчал он, – спать меньше надо, дома спи на диване…

Прошло еще несколько дней.

Новый лорд Гамильтон полностью утвердился в дядюшкином доме. Слуги ходили перед ним по струнке, а те, кто не сумел смирить характер, вылетели на улицу без рекомендаций.

Принцесса Лакшмирани почти не выходила из своей комнаты, не спускалась даже к обеду. Горничная приносила ей еду прямо в комнату, но даже это оставалось почти нетронутым.

В один из дней новоиспеченный лорд прислал за ней такого же нового дворецкого.

Постучав в дверь и не дождавшись ответа, он без спросу распахнул дверь и заглянул в комнату.

Принцесса, закутавшись в черную кашмирскую шаль, сидела возле окна, печально глядя на унылую лондонскую погоду. Увидев дворецкого, она вскочила и гневно воскликнула:

– Как вы посмели войти без моего позволения?

– Меня послал мой господин. Он велел вам сейчас же спуститься в малую гостиную для разговора.

– Велел? Что значит велел? Как он может мне приказывать? Он мне не отец и не опекун!

– В этом доме он – хозяин, и его слово – закон. Так что я не советую вам, миледи, упорствовать. А то, как бы он не приказал мне запереть вас в чулане. В том, где тараканы…

– Тараканы? – принцесса побледнела. – Только не это! Ладно, хорошо, передайте милорду, что я сейчас приду.

– Давно бы так!

Принцесса хотела отчитать дворецкого за дерзость, но его уже и след простыл.

Она привела себя в порядок и спустилась в малую гостиную.

Новый лорд ожидал ее, сидя возле растопленного камина в кресле с резной спинкой. При появлении принцессы он все же встал, но не пошел ей навстречу, а остался на прежнем месте. Выражение его лица было каменным.

– Вы хотели меня видеть? – спросила Лакшмирани как могла твердо. – Какова причина?

– Причина этого очень проста. Ваш покойный дядюшка поручил мне заботу о вашем благополучии, и я желаю выполнить его последнюю волю. Надеюсь, в этом наши желания совпадают.

– Заботу о моем благополучии? Именно поэтому вы хотели запереть меня в чулане с тараканами?

– Что? В каком чулане? – Лорд поднял брови. – Дорогая моя, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ваш дворецкий пригрозил мне этим, ежели я не выполню ваше требование и не приду сюда.

– Неужели вы думаете, что это были мои слова?

– Я уже не знаю, что и думать, столько всего произошло. Значит, этот мерзавец позволил себе такое оскорбление по собственной воле? Так выгоните его немедленно!

– За что? За излишнее усердие, с каким он исполняет мои приказы и распоряжения?

– За дерзость!

– Дорогая моя, я хозяин в этом доме, и только я буду решать, кого и за что выгонять! Впрочем… – граф внезапно смягчился, – если вы настаиваете, я готов его выгнать. Разумеется, ваше спокойствие дороже для меня, чем какой-то дворецкий.

– Что ж… я не настаиваю. Другой, которого вы возьмете на его место, будет ничем не лучше. В любом случае соблаговолите сообщить, для чего вы мне велели прийти.

– Я не велел, я только просил вас прийти, чтобы напомнить дядюшкину волю. Вы не забыли, что он перед самой смертью соединил наши руки?

– Нет, я ничего не забыла. Но я тоже хочу вам напомнить, что согласна выйти за вас не раньше, чем кончится траур. Я уже говорила вам об этом…

– Вот-вот, об этом я и хотел поговорить! Вы, конечно, знаете нашего епископа – вы видели его, по крайней мере, на похоронах. Он соблаговолил стать моим духовным руководителем, говоря попросту – духовником. И намедни я спросил его о том, сколь продолжительным должен быть наш траур по дядюшке.

– И что же он ответил?

– Его преосвященство сказал мне, что, учитывая не слишком близкое родство, связывающее меня с покойным, недельный траур будет вполне достаточным.

– Но для меня он недостаточен!

– А вы вообще не были связаны с дядюшкой родственными узами! У вас нет никаких причин для траура!

– Да, но я была связана с ним давними узами дружбы! Ваш дядюшка знал меня ребенком, и он стал мне вместо отца после смерти моего батюшки…

– Такие сомнительные аргументы церковь не принимает в расчет! Епископ согласился со мной, что пребывание в одном доме молодого мужчины и женщины, не связанных узами родства или брака, выглядит в глазах церкви двусмысленно и должно быть так или иначе прекращено. И брак в этом случае – наилучшее решение. Если мы заключим освященный церковью союз…

– Ваша церковь ужасна! Она равнодушна к умершим! У меня на родине траур длится долго, годами, а для супруги покойного вообще все заканчивается со смертью мужа – ее сжигают вместе с ним на погребальном костре!

– Я слышал об этом чудовищном и варварском обычае! Но мы, к счастью, находимся в цивилизованной стране! У нас такие варварские обычаи недопустимы!

– А я считаю, что в этом обычае гораздо больше уважения к смерти, чем в вашем случае – когда дозволяется выходить замуж чуть не на следующий день после похорон!

– Как вы хотите, дорогая, но мнение епископа было однозначным! Он настаивает на нашем скорейшем бракосочетании!

– Позвольте мне вернуться в мою комнату!

– Само собой, дорогая, я вас не удерживаю силой, но слово епископа для меня закон, и я советую вам готовиться к бракосочетанию. Я думаю назначить его на следующей неделе.

– Я вижу, что просить или умолять вас бесполезно… мое слово для вас ничего не значит…

– Напротив, дорогая, ваше слово значит для меня весьма много и будет значить еще больше, когда вы станете полноправной леди Гамильтон!

Все так и случилось, как сказал новый лорд.

На следующей неделе их сочетали браком в том же Сауфтворкском соборе, в котором похоронили прежнего лорда.

Церемонию провел сам епископ, что было для молодых большой честью.

Присутствовавшие на бракосочетании светские дамы перешептывались:

– Все-таки она чересчур смугла.

– Смугла – это полбеды. Новая леди Глостер тоже не белокура, но эта особа – настоящая дикарка!

– Конечно, в ее жилах течет королевская кровь, но лучше бы он взял в жены девушку из приличной английской семьи, к примеру, мою племянницу Бетти…

– Вашу племянницу, дорогая? Да ей, если меня не подводит память, уже скоро стукнет тридцать лет!

– Что вы говорите? Ей всего двадцать семь!

– Двадцать семь? Это тоже возраст старой девы! Этот персик давно уже перезрел! Еще немного – и он упадет с ветки в первую попавшуюся корзину!

– Следите лучше за собственным садом, дорогая!

В то же время мужья этих дам говорили о другом. Хотя, если задуматься, о том же самом.

– Однако как вовремя скончался прежний лорд! Если бы не это, граф Дэвис попал бы в долговую яму. Он наделал таких долгов, что спасти его могло только большое наследство.

– Граф наделал долгов? Вы уверены? – Джентльмен в темно-сером камзоле поправил монокль и с интересом взглянул на молодожена, как будто впервые увидел его.

– Еще бы! Он крупно проигрался на скачках, да и за карточным столом ему здорово не везло. Только в прошлом месяце на моих глазах он проиграл двести фунтов Перси Ридженту.

– Но в таком случае ему не уйти от тюрьмы. Ведь старый лорд не оставил ему ничего, кроме громкого титула и пары домов в Лондоне и в Шотландии, на содержание которых уходит целое состояние. Наличными там и не пахнет!

– Вот как! А кто тот мрачный человек, который стоит рядом с виконтессой Черчилль?

– Это вульгарный тип в обсыпанном перхотью сюртуке?

– Да, именно он.

– Это Чиммиз.

– Тот самый Чиммиз, ростовщик?

– Ну да, именно он. Ему должен каждый второй член палаты лордов. Говорят, даже сам лорд-хранитель печати и несколько членов королевского семейства…

– То-то виконтесса так любезно с ним разговаривает! А я-то подумал – почему такого вульгарного господина пригласили на эту свадьбу?

– Не то чтобы пригласили – наверняка он сам напросился. Ведь граф должен ему безумные деньги. Вот Чиммиз и пришел сюда, чтобы убедиться, что дельце не сорвалось.

– Дельце? Какое дельце?

– Как, вы не понимаете, друг мой? Дэвис женится на воспитаннице своего дяди, чтобы наложить руку на ее драгоценности! Только они могут его спасти от долгов!

– А что, она и правда так богата, как говорят?

– А как вы думаете? Она – дочь прежнего раджи Кашпура…

– Но ведь его, кажется, убили?

– Убили, само собой! У него было слишком много честолюбивых родственников. Но алмазы выгодно отличаются от людей – они бессмертны!

– Вы хотите сказать…

– Я ничего не хочу сказать, но какая еще причина может быть у Дэвиса, чтобы жениться на этой смуглой дочери Востока?

Тем временем епископ объявил новобрачных мужем и женой.

Приглашенные разошлись, обсуждая экзотический наряд новой леди Гамильтон. Молодые вернулись в свой особняк.

Со свадьбой в особняке произошли некоторые существенные перемены – впрочем, вовсе не такие, какие обычно связывают с этим радостным событием.

Новая леди по-прежнему жила в своей комнате. Молодой муж (впрочем, не слишком молодой) не настаивал на общей спальне.

Зато в особняке появилась новая жительница – худощавая брюнетка не первой молодости, чем-то напоминающая говорящего попугая. Слуги откуда-то знали, что она – испанка, а сама она требовала, чтобы ее называли сеньора контесса.

Когда молодая леди спросила своего мужа, кто такая эта сеньора, тот ответил, что молодой особе, занимающей в обществе столь высокое положение, как она, надлежит иметь при себе постоянную спутницу, которая будет выполнять при ней роль фрейлины. Кроме того, синьора контесса научит молодую леди, как следует вести себя в приличном обществе.

Леди сомневалась, что испанка может ее чему-нибудь научить – та целыми днями только пила ликер и курила маленькие вонючие сигары. Но пойти против воли мужа Лакшмирани не могла.

Женя шла по дорожке между могилами.

С каждым шагом она вспоминала, как проходила здесь с бабушкой. Надо же, столько лет прошло, а как будто вчера это было.

Надгробия приветствовали ее как старую знакомую, выглядывали из кустов, из-за поворотов дорожки. Вот каменный ангел со сломанным крылом, вот мраморная девушка, безутешно льющая слезы над могилой, вот надгробие в виде маленького античного храма, окруженное густыми кустами давно отцветшего жасмина… и кресты, кресты, кресты. Гранитные и мраморные, чугунные и бронзовые, деревянные, проигрывающие безнадежную битву со временем…

Ноги сами несли Женю в нужном направлении, словно она возвращалась в прошлое.

Она вспомнила, как бабушка вела ее за руку по этой дорожке, как рассказывала о похороненных здесь людях – военных и купцах, инженерах и артистах, путешественниках и авантюристах, священниках и дуэлянтах… здесь, под старыми деревьями некрополя, был целый мир. Ушедший без возврата мир…

Дорожка свернула влево – и возле самой стены кладбища Женя увидела одноэтажный кирпичный домик с маленькими подслеповатыми окошками. Должно быть, в этом домике располагалась кладбищенская контора или какое-то мелкое местное начальство. Здесь же когда-то выделили комнату Ерусалимскому. Чем он там занимался, Женя тогда не интересовалась.

Надо же, память не подвела ее! Она пришла к тому самому домику, куда приводила ее бабушка… сколько же лет прошло с тех пор, но она вспомнила…

Женя толкнула дверь и вошла в первую комнату.

Стены этой комнаты были увешаны планами и картами – старинными и современными, а также крупными черно-белыми фотографиями местности, сделанными с высоты птичьего полета. Посреди нее стоял самый обычный письменный стол, заваленный бумагами.

За этим столом сидел толстяк с небольшой бородкой, который внимательно разглядывал крупномасштабную карту и делал на ней какие-то пометки.

– Мы сегодня не принимаем, – проговорил он, не поднимая головы. – Приходите завтра… но только не позже трех часов, после трех мы закрываемся…

– Извините, я только хотела спросить… – неуверенно проговорила Женя. – У вас когда-то работал Аркадий Борисович Ерусалимский… вы о нем ничего не знаете?

Произнеся эту фразу, Женя уже поняла, как глупо она звучит, поняла, что зря пришла сюда. Ерусалимский принадлежал к другому миру, к давно ушедшему миру прошлого. Он был ближе к миру тех людей, кто похоронен за стенами, в некрополе – к миру инженеров в форменных тужурках с молоточками, военных в мундирах с эполетами, светских дам в широкополых шляпах. Уже тогда, в Женином детстве, он был очень стар, и глупо надеяться, что он все еще жив. А этот толстяк о нем наверняка никогда не слышал…

– Извините, – пробормотала Женя, отступая к двери. – Я, наверное, зря пришла…

– Нет, отчего же! – толстяк оторвался от своей карты, с интересом взглянул на Женю, как будто только сейчас ее заметил. – Вы к Аркадию Борисовичу? Так бы сразу и сказали! Он у себя! – и он показал Жене на дверь в глубине комнаты.

– Он… он здесь? – недоверчиво переспросила девушка.

– Здесь, здесь! Говорю же вам – он у себя!

Все еще не веря в такую удачу, Женя толкнула дверь и вошла во вторую комнату.

Эта комната казалась еще меньше первой, потому что она вся была завалена какими-то каменными обломками. В углу лежало каменное крыло, рядом с ним – голова ангела, чуть в стороне – мраморный завиток и обломок колонны. И еще всюду были фотографии и гравюры с изображениями памятников и надгробий.

В этом развале Женя не сразу заметила человека.

И неудивительно – он был маленький и тщедушный, как ручная обезьянка.

Удивительно другое – он был такой же, каким Женя его помнила. Прошедшие годы почти не изменили его, он только стал гораздо меньше ростом.

Ах, ну да – просто сама Женя с тех пор выросла! Хотя нет, как в пятнадцать лет выросла – такой и осталась, и тогда уже выше была Ерусалимского на полголовы. Он еще посмеивался – ну, милая, меня обогнать нетрудно, я ростом не вышел… А бабушка смеялась в ответ – мал золотник да дорог!

Теперь же он был очень, очень маленьким. А в остальном – все тот же худенький старичок с желтоватой, словно пергаментной кожей и редкими волосиками, кое-как разложенными по лысине. Старичок в аккуратном, хотя и сильно выношенном старомодном костюме и галстуке-бабочке в мелкий горошек.

Услышав скрип двери, старичок повернулся к ней – и Женя увидела его глаза. Глаза были молодые, внимательные, ярко-голубые. От таких глаз ничто не укроется.

– Вы ко мне, барышня? – проговорил старичок негромким, но отчетливым голосом. – Вам нужна консультация по поводу какого-то надгробия?

– Здравствуйте, Аркадий Борисович!

Старичок прищурил один глаз, внимательно разглядывая Женю, потом покачал головой:

– Неужели все-таки он меня настиг?

– Кто?

– Склероз! Простите, милая барышня, но я не могу вас вспомнить…

– Неудивительно. Мы встречались давно, очень давно.

– Ну, слово «давно» очень растяжимое… то, что для вас давно – для меня это вчера!

Вдруг глаза старичка радостно заблестели, он щелкнул пальцами и воскликнул:

– Вспомнил! Я вас вспомнил! Вы – Шурочкина внучка!

– Здорово! – восхитилась Женя. – Вы меня удивили! Вы и правда меня вспомнили! Я действительно внучка Александры Викторовны…

– Ах, ах, какая гостья! – Аркадий Борисович всплеснул руками. – Если бы я заранее знал, что вы придете, – я бы приготовился к этой встрече! Я бы купил пирожных, конфет… а так – у меня к чаю есть только сушки! Девушки вашего поколения не любят сушки, они любят пирожные и конфеты…

– Да я ничего не хочу! – Женя замахала руками. – Я пришла поговорить с вами…

– Нет, ну чаю-то вы выпьете! Без чая я вас не отпущу!

Ерусалимский вытащил откуда-то из-под груды книг и гравюр две красивые чашки тонкого розового фарфора и подходящий к ним чайничек, включил в сеть вполне современный электрический чайник и расчистил для Жени стул с гнутыми ножками.

– Шурочка… – проговорил он мечтательным голосом. – Какая она была… какая элегантная, какая настоящая! Сколько в ней было подлинной женственности!

– Да, я ее очень любила… – вздохнула Женя и тут же сменила тему, чтобы Аркадий Борисович не ушел с головой в воспоминания своей давно ушедшей молодости: – Аркадий Борисович, я хотела вас спросить. Ведь вы что-то знаете о моей семье…

– Ну как же, мы с Шурочкой были старинными друзьями…

– Нет, я не о бабушке. Я имела в виду своих родителей…

– Что? – Ерусалимский вдруг изобразил глухоту, прижал руку к уху и заморгал глазами. – О чем вы?

– О своих родителях! – повторила Женя.

Она почувствовала, что собеседник сейчас начнет юлить и уходить от разговора, и решила не допустить этого.

– О ваших родителях? – Старичок отвел глаза. – А что я о них могу знать? Я только с Шурочкой был близко знаком, а о ваших родителях почти ничего не знаю…

– Аркадий Борисович! – Женя повысила голос. – Я не уйду, пока не получу ответы! А вопросов у меня накопилось очень много!

– Ну… ну, я не знаю…

– А по-моему, знаете! – безжалостно наступала Женя. – Давайте прямо с начала. Ведь фамилию Королькова мне дала бабушка, это ее фамилия, правда?

– Правда, – кивнул Ерусалимский. Должно быть, он старался говорить правду, когда это было возможно. – Конечно, правда… смотрите-ка, чайник уже вскипел… давайте лучше чай пить…

– Да не нужно никакого чая! Давайте лучше поговорим!

– О чем? – на лице Ерусалимского проступило огорчение.

– До этого моя фамилия была Хомутова, ведь так?

– Так…

– Бабушка мне сказала, что сделала это, потому что ее фамилия гораздо красивее.

– Неужели Шурочка так говорила?

– Да, да, именно так! Как сейчас помню – она говорила, что фамилия Хомутова неблагозвучная, грубая…

На самом деле Женя ничего этого не помнила, она сказала так, чтобы разговорить Ерусалимского в надежде, что он заступится за фамилию. И не ошиблась.

– Ну уж, грубая! – не выдержал Аркадий Борисович. – Да вы хоть знаете, откуда появилась на Руси такая фамилия? Вы знаете историю ее происхождения?

– Ну да… от слова хомут, наверное… такая часть конской сбруи… прозвали какого-нибудь человека Хомутом, скажем, Васька-Хомут, и дети его стали Хомутовыми…

– Да что вы такое говорите! – Ерусалимский заволновался, даже его лысина покраснела. – Совершенная ерунда! Фамилия Хомутовы – старинная, дворянская, даже аристократическая, произошла она вовсе не от хомута, а от английской, точнее, шотландской фамилии Гамильтон. Очень, между прочим, знатная фамилия! Лорды Гамильтон носили титул первых герцогов Шотландии…

– Ну да, я слышала про леди Гамильтон. Но я не поняла… где Гамильтон, а где Хомутовы?

– Когда первые представители семейства Гамильтон, еще в шестнадцатом веке, в поисках выгодной службы приехали в Россию, русские дьяки – чиновники по-теперешнему – не могли правильно записать их фамилию, вот и написали, кто как мог. Вот так одни Гамильтоны превратились в Гомонтовых или Гамонтовых, а другие – в Хомутовых. Такую фамилию проще было написать и произнести, она понятнее для русского слуха…

– Так что, выходит, я – родственница леди Гамильтон? Той самой, у которой был роман с адмиралом Нельсоном?

– Возможно, возможно…

– Но тогда зачем бабушка сменила мою фамилию?

– Для того, чтобы защитить вас…

Выпалив эти слова, Аркадий Борисович охнул и закрыл рот ладонью. Видно, понял, что сказал лишнее. Но слово – не воробей, вылетело – не поймаешь.

– Защитить? – насторожилась Женя. – От кого она хотела меня защитить? Или от чего?

– Защитить? – переспросил Ерусалимский, пряча глаза. – Разве я сказал «защитить»? Наверное, вам это послышалось… наверное, я сказал что-то другое…

– Именно это вы и сказали! И ничего мне не послышалось, слух у меня хороший!

– Знаете, милая барышня, я уже такой старый, что не всегда сам понимаю, что говорю! Иногда такое ляпну, что самому стыдно становится! Честно вам говорю!

– Не пытайтесь отмазаться! – перебила его Женя. – Сказали «А», так говорите уже «Б»! От кого бабушка хотела меня защитить? Отвечайте, я ведь все равно не отступлюсь!

– Надо же, какая вы упорная! – вздохнул Ерусалимский. – Ладно, вижу, что придется все вам рассказать…

– Придется!

– Хорошо… – Аркадий Борисович вздохнул и поднялся. – Только сначала я должен показать вам одну вещь…

С этими словами он подошел к большому двустворчатому шкафу, стоящему в глубине комнаты, открыл его и принялся перебирать сложенные в этом шкафу документы.

Женя терпеливо ждала – она решила не торопить Ерусалимского и не давить на него, он и так уже готов рассказать ей все, что знает. И расскажет – иначе она не уйдет.

Она не видела Аркадия Борисовича – его закрывали от нее дверцы шкафа. Зато она хорошо слышала, что из шкафа доносились приглушенные причитания – причем не только на русском, но и на французском языке, потом что-то скрипнуло, и все стихло.

– Аркадий Борисович! – окликнула Женя старика. – Вы скоро? Что вы там делаете?

Ответа не последовало.

– Аркадий Борисович, с вами все в порядке? Аркадий Борисович, что вы молчите?

Ерусалимский снова не ответил.

Женя вскочила со стула.

Не случился ли со стариком от волнения сердечный приступ? Лет ему столько, что всякое может случиться…

Она обошла заваленный бумагами стол, подошла к шкафу… и удивленно ахнула: Аркадия Борисовича и след простыл. Он словно сквозь землю провалился.

Ну, старичок! Ну, ловок! Она-то боялась, что у него сердце не выдержит, а он просто сбежал!

Только вот куда?

Женя подошла к шкафу, заглянула в него.

С полки прямо ей в руки выпала черно-белая гравюра. Женя положила ее на стол, раздвинула сложенные в шкафу бумаги – и увидела на задней стенке шкафа обычную задвижку. Она потянула эту задвижку в сторону, и тут задняя стенка шкафа вместе с полками отодвинулась, как дверь купе, и на ее месте обнаружился проход. Проход был узкий, но и Ерусалимский был миниатюрный и худенький, как кузнечик, так что вполне мог пролезть в эту щелку.

Женя выглянула в образовавшийся просвет и увидела дорожки, надгробия и густые кусты – потайной ход вел прямиком на старинное кладбище. И Аркадия Борисовича не было видно – наверное, успел уже далеко уйти.

– Ну, старичок! Ну, силен! – проговорила Женя с невольным уважением.

Но почему он решил сбежать? Почему не захотел ничего ей рассказывать? Чего или кого он боится?

Она вернулась к столу и взяла в руки ту гравюру, которая упала с полки.

На листе желтоватой, истончившейся от времени бумаги тонкими черными штрихами был изображен укромный, тенистый уголок кладбища. На первом плане было массивное гранитное надгробие, украшенное сложной резьбой.

Приглядевшись, Женя разглядела высеченный в камне геральдический щит, на котором красовались два льва, стоящие на задних лапах, и два развесистых дерева.

Видимо, герб какого-то дворянина.

Впрочем, не какого-то, поправила себя Женя, а вполне определенного. Именно того, кто похоронен под этим надгробием…

Что ж, следует признать, что старичок оказался шустрым и сбежал от Жени. Точнее, от ее вопросов. Это странно, потому что Женя помнит ведь тот его разговор с бабушкой, где он уговаривал ее не скрывать от Жени ее фамилию. Они тогда чуть не поссорились.

Ну ничего, так просто он от Жени не отделается, Женя узнает его адрес и телефон и будет его преследовать, пока старик не расколется. Что, в самом деле, выдумал от нее бегать. Найдем, из-под земли достанем, если нужно будет…

Она вышла из тесной комнатушки в другое помещение с намерением расспросить толстяка о Ерусалимском. Раз он тут работает – стало быть, должны быть хоть какие-то его координаты.

Но за столом никого не было. Дверь нараспашку, и голос толстяка доносился откуда-то издалека. Потом послышался шум подъезжающей машины, потом в дверь заглянул здоровенный плечистый тип с лопатой наперевес.

– А где этот? – кивнул он на стол.

– Не знаю, вышел куда-то.

– А ты мне накладную подпишешь?

– Да нет, я здесь не работаю, – открестилась Женя.

– А чего тогда тут сидишь? – вызверился работяга.

Женя сочла за лучшее удалиться.

Маршрутка, в которой ехала Женя, остановилась на светофоре.

Прямо напротив окна оказалась афишная тумба.

Женя невольно взглянула на нее, увидев боковым зрением что-то знакомое.

В углу афиши был изображен геральдический щит, на нем – два льва и два развесистых дерева…

Точно такой же герб, как тот, что она видела на гравюре в кабинете Аркадия Борисовича Ерусалимского!

Ниже на афише был размещен текст, отпечатанный крупными буквами:

«Государственный Эрмитаж. Выставка произведений искусства из собрания семьи Гамильтон».

Там же были указаны сроки проведения выставки.

Светофор переключился на зеленый, и маршрутка поехала дальше.

А Женя думала.

Значит, на той гравюре, которую она видела, было изображено надгробие кого-то из старинной шотландской семьи Гамильтон… а Аркадий Борисович сказал ей, что она сама каким-то непостижимым образом принадлежит к этой семье… случайное совпадение или за этим кроется что-то большее?

Старик сбежал от нее через шкаф, как в старой комедии, и тут же выясняется, что в Эрмитаже открылась выставка из собраний семьи Гамильтон. А Гамильтоны – это по-нашему Хомутовы… Нет, нужно срочно трясти Ерусалимского.

Завтра с самого утра Женя снова поедет в лавру. Хорошо, что еще выходной, на работу не нужно.

У подъезда на лавочке сидел Гераша отчего-то с чемоданом.

– Привет! – бросила Женя и поскорее проскочила мимо.

Ответного приветствия она не слышала. Гераша был какой-то не такой, как всегда. Опять же с чемоданом. Жена его из дому выгнала, что ли? Ой, пускай сами разбираются, лучше в чужие неприятности не лезть, у Жени и своих хватает.

Утром шел дождь, но Женю это не остановило. Раз решила ехать в лавру, то нужно так и делать. Она вскочила рано, не дожидаясь звонка будильника, мимоходом удивившись, потому что прежде такого с ней никогда не случалось. Она вечно просыпала и опаздывала, и будильник не помогал.

У подъезда снова стоял Гераша, на этот раз без чемодана.

– Доброе утро! – сказала Женя.

– Здрасте! – кивнул Гераша как-то неуверенно.

Женя оглянулась на стук хлопнувшей двери и остолбенела, потому что из подъезда вышел Гераша. Еще один точно такой же огромный, и рожа страшная, только одет получше.

– А-а-а… – Женя попятилась и рукой прихватила отвисающую челюсть.

Потом громко сглотнула, потрясла головой и убедилась, что у нее не двоится в глазах, что оба Гераши настоящие.

– Брательник мой, – бросил Гераша, правильно оценив Женино изумление, – двоюродный. Из Череповца. Вот, на работу его устроить хочу к себе на фирму. Не знаю только, возьмут ли…

– Возьмут, – убежденно сказала Женя, – как только увидят – так сразу и возьмут.

На этот раз Женя не полагалась на свои детские воспоминания – она уверенно шла той же дорожкой, что накануне.

И оказалась совсем не там, где была вчера.

Вместо низенького домика кладбищенской конторы она вышла к громоздкому склепу, внутри которого громоздились гранитные саркофаги. За этим склепом была кладбищенская стена.

Что за черт? Как она умудрилась заблудиться?

Женя вернулась на предыдущий перекресток.

Вот ангел со сломанным крылом, вот безутешно рыдающая мраморная девушка, вот надгробие в виде античного храма… точно, прошлый раз она проходила именно здесь.

Женя попробовала повернуть в другую сторону, прошла несколько минут – и оказалась среди заброшенных могил, вросших в землю замшелых каменных памятников и покосившихся крестов, на которых невозможно было прочесть имена погребенных. Жене стало вдруг страшно – ей показалось, что давно прошедшее время затягивает, засасывает ее, как болото или зыбучие пески, и она уже не сможет вернуться в сегодняшний день, к своей обычной жизни.

Она заметалась, пытаясь выйти хотя бы на прежнюю, знакомую дорожку.

Кусты хлестали ее по лицу, цеплялись за одежду, как будто не хотели выпускать, она рванулась вперед…

И вдруг оказалась именно там, куда шла, – перед одноэтажным домиком с подслеповатыми окнами.

Женя облегченно вздохнула, кое-как привела в порядок волосы и одежду и вошла внутрь.

Здесь все было точно так же, как накануне.

Стены, увешанные планами, картами и фотографиями, письменный стол, заваленный бумагами, толстяк за этим столом, который, как и вчера, разглядывал какую-то карту.

– Мы сегодня не принимаем, – проговорил он точно так же, как вчера. – Приходите завтра…

– Не позже трех часов, – продолжила за него Женя, – после трех вы закрываетесь.

Толстяк удивленно поднял на нее глаза.

– Здравствуйте, – приветствовала его Женя. – Я к Аркадию Борисовичу. Он у себя?

– К кому? – переспросил хозяин кабинета.

– К Аркадию Борисовичу Ерусалимскому! – повторила Женя с нетерпением.

– К Ерусалимскому? – толстяк удивленно поднял брови. – Да что вы! Он у нас уже очень давно не работает! Лет пятнадцать, наверное. Не знаю, жив ли он – он уже тогда был очень старый!

– Что вы такое говорите? – перебила его Женя. – Я же только вчера с ним разговаривала! Он сидел вон в той комнате! – Она показала на дверь в глубине кабинета.

– Не знаю, что вы такое говорите! Этого быть не может! – Толстяк надулся от возмущения, казалось, еще немного – и он лопнет, как перезрелый помидор.

Но в этом его возмущении Женя заметила какую-то ненатуральность. Он явно переигрывал и, казалось, смотрел на себя со стороны – как я, удачно разыгрываю недовольство?

Вдруг за окном послышалось громкое рычание мотора.

Толстяк подскочил, выбежал из-за стола, подбежал к окну и громко заверещал:

– Эй, вы что там делаете? Кто вам это позволил? Кто вас вообще сюда пустил с экскаватором?

В ответ из-за окна донеслась цветистая матерная тирада.

Толстяк ахнул, бросился к двери и стремглав вылетел наружу, крича по дороге:

– Да я вас… да я тебя… да что же это такое! Да кто пустил, да тут же могилы старые, художественная ценность!

Женя проводила его взглядом и решила не терять времени.

Она открыла дверь, за которой должен был находиться кабинет Ерусалимского.

Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось – та же тесная, захламленная комната, загроможденная каменными обломками, заваленная фотографиями и гравюрами с изображениями памятников и надгробий. На прежнем месте валялись крыло каменного ангела, обломок колонны, мраморный завиток, отбитая голова. Только самого Аркадия Борисовича не было.

Женя обошла стол, заглянула в шкаф, через который Ерусалимский сбежал накануне, – нигде не было никаких следов хозяина этого кабинета. Ну правильно, не в шкафу же он прячется от нее. И никакой мистики – подговорил этого жуликоватого толстяка, чтобы тот отвязался от Жени, – вот и все. Ну, мы еще поглядим, как дело обернется…

На столе Женя увидела знакомую гравюру с каменным надгробием – два льва, два раскидистых дерева.

Теперь она знала, что это – герб рода Гамильтонов.

И вдруг, под влиянием какого-то порыва, Женя схватила эту гравюру, свернула ее в трубку и спрятала в сумку.

Из соседней комнаты донеслись какие-то невнятные громкие звуки, словно кто-то огромный прочищал горло.

Женя вышла из кабинета Ерусалимского.

Толстяк уже сидел на своем месте. Увидев ее, он возмущенно запыхтел, как закипающий чайник:

– Вы что это? Вы почему это там? Вы что это там делали? Вы по какому это праву?

– Да ладно, – отмахнулась Женя, – думаешь, не знаю, чем ты тут занимаешься? Памятники старинные с могил воруешь и на сторону продаешь!

Она сказала это просто так, чтобы толстяк не приставал и не вздумал ее обыскать, но тот вдруг ужасно побледнел, потом покраснел и начал хватать ртом воздух. Женя даже испугалась, что он тут и окочурится на рабочем месте. Впрочем, какое ей дело? Но, выходит, она права, толстяк – жулик, ишь, как его разбирает.

Ладно, пора уходить, ничего она тут больше не выяснит. И Ерусалимского не найдет.

У ворот кладбища ее настиг звонок мобильника. Номер был незнакомый.

– Женя… – раздался неуверенный, смущенный голос, – Женя, это Расторгуев.

– О! – удивилась Женя. – Здравствуйте, Андрей Палыч! А вы разве не в Москве?

– Я уезжаю сегодня ночным поездом, и я хотел… – он помолчал, так что Женя решила взять разговор в свои руки.

– И вы хотели попрощаться. Что ж, всего вам хорошего, как говорится, счастливой дороги. Мне было очень приятно с вами пообщаться, вы хорошо танцуете…

– Женя! – теперь в голосе Расторгуева не было неуверенности. – Я не хочу прощаться, я хочу с вами увидеться! Посидим в кафе, поговорим, потом погуляем, погода такая хорошая…

– Хорошая? – Женя вспомнила, что с утра лил тоскливый дождь, а теперь и правда дождь прошел, и даже небо голубое сквозь тучи кое-где просматривается неровными клочками. – Да, и правда, хорошая… но, понимаете…

– Понимаю, – перебил Расторгуев, – но и вы меня поймите. Нам нужно поговорить, и если вы думаете, что я к вам клеюсь, или подбиваю клинья, или как там у вас еще говорят, то это не так. Вы меня интересуете совершенно по другому поводу.

«Вот как?» – Женя вовремя прикусила язык, чтобы не сказать это вслух. Отчего-то ей стало обидно, то есть не то чтобы обидно, а как-то неприятно. Все-таки этот Расторгуев – ужасно противный тип. Одно слово – зануда. И по какому, интересно, поводу Женя его интересует? Снова начнет про родителей расспрашивать, докапываться? Ох, и за какие грехи ей это наказанье!

Послать бы его подальше, но не получится, судя по голосу, он серьезно настроен.

– Но я сейчас никак не могу, я иду в Эрмитаж! – неожиданно брякнула Женя.

– В Эрмитаж? – все-таки ей удалось Расторгуева удивить, а скорей всего, он ей не поверил.

– Что ж… мы могли бы встретиться там, давно не был в Эрмитаже, с удовольствием пройдусь по залам…

– Нет-нет, – поспешно пресекла его бормотанье Женя, – вы же хотели со мной поговорить, так вот там это будет неудобно, я иду в Эрмитаж по делу.

Вот так вот, некогда ей с ним по залам прогуливаться в стаде туристов, у нее и правда дела.

– Так что давайте встретимся в… часа в три у… у Александрийской колонны! – Женя едва скрыла усмешку. – Найдете?

– Уж как-нибудь, – сухо сказал Расторгуев, – мимо не пройду.

Нет, ну одно слово – зануда, шуток совершенно не понимает!

Женя поднялась по помпезной Иорданской лестнице. Вместе с ней по лестнице шли бесчисленные туристы, крутя головами, ахая и замирая от обилия золотой лепнины, от имперской роскоши этого главного входа в Зимний дворец. Поднявшись на второй этаж, Женя увидела знакомую афишу – геральдические львы, раскидистые кроны деревьев. Выставка из собрания семьи Гамильтон.

Она вошла в просторный зал, пошла вокруг него по часовой стрелке среди шумной разноязычной толпы.

В начале экспозиции висели потемневшие от времени портреты четырнадцатого и пятнадцатого веков – потускневшая позолота, условные, немного наивные, тяжеловесные изображения мрачных рыцарей и их набожных жен. Пышные камзолы и кружевные воротники были выписаны тщательнее, чем лица.

Чем дальше шла Женя, тем точнее и психологичнее становилась живопись, тем больше в портретах угадывалось сходство с живыми людьми, ходившими по этой земле, дышавшими этим воздухом. И семейное сходство, черты лица и характера, передававшиеся от отца к сыну, от деда к внуку. Длинные, костистые лица, широко расставленные глаза, четко прочерченная линия бровей.

Очередной портрет, судя по табличке, принадлежал кисти Ганса Гольбейна. И в нем уже была такая яркость и точность узнавания… живые, выразительные карие глаза мужчины на портрете смотрели прямо на нее, на Женю…

Женя вдруг застыла.

Сквозь толщу времени, сквозь пелену забытья на нее обрушились воспоминания…

Такой же выразительный, пристальный взгляд.

Длинное, породистое лицо склонившегося над ее кроваткой высокого мужчины.

– Спи, лисенок! Спи, мое золотко!

– Папа, расскажи мне сказку… ту, ты знаешь, которую я люблю – про индийскую принцессу!

Отец?

Женя вздрогнула и очнулась.

С портрета на нее смотрел незнакомый человек. Человек, которого уже почти пятьсот лет нет на свете. А то, что ей вдруг померещилось… это, может быть, от духоты и многолюдья. Отца она не помнила, совершенно не помнила.

Женя поскорее отошла от гольбейновского портрета, чтобы вернуть себе душевный покой, перешла к следующей части выставки.

Здесь, в витринах небьющегося стекла, были выставлены старинные артефакты и реликвии шотландской семьи.

Меч одного из первых представителей рода, участвовавшего то ли во Втором, то ли в Третьем крестовом походе. Богато украшенный реликварий с мощами какого-то малоизвестного святого, привезенный им из Иерусалима. Герцогская корона, украшенная рубинами и топазами. Старинный арбалет, который кто-то из Гамильтонов использовал в знаменитой битве при Азенкуре. Меч в инкрустированных слоновой костью и золотом ножнах. Другие свидетельства долгой и славной истории рода Гамильтонов.

Женя проходила мимо этих витрин, не задерживаясь, скользя по ним взглядом.

В отличие от портрета кисти великого Гольбейна, они не затрагивали ее душу.

На смену оружию и реликвариям пришли табакерки, украшенные эмалью и драгоценными камнями, ожерелья и броши восемнадцатого века, фарфоровые безделушки веджвудской мануфактуры, статуэтки пастушков и пастушек в венках из роз и жасмина. Время суровых рыцарей сменилось временем куртуазных кавалеров.

Затем целая витрина была посвящена геральдике – резные гербы Гамильтонов из темного дерева и бронзы. Уже знакомые Жене львы и деревья.

Отдельно размещался массивный каменный саркофаг. Табличка рядом с ним сообщала, что этот саркофаг изготовлен еще в шестнадцатом веке и постоянно находился в Лондоне, в Сауфтворкском соборе, прихожанами которого на протяжении веков были Гамильтоны. Впервые за всю историю собора саркофаг извлечен оттуда и привезен на эту выставку…

Женя представила, каких трудов стоило доставить из Лондона этакую махину, какие сложные инженерные задачи пришлось при этом решать, и с интересом оглядела саркофаг.

На его каменной крышке был высечен лежащий рыцарь в полных доспехах, с мечом в руках и поднятым забралом.

При определенной доле фантазии можно было и в лице этого рыцаря углядеть фамильные черты Гамильтонов – удлиненное лицо, костистые скулы, широко расставленные глаза.

По боковым стенкам саркофага были размещены сценки сражений и охоты – всадники на вздыбленных конях, убегающие от них олени и кабаны, поверженные противники. Должно быть, эти сцены изображали эпизоды из жизни покойного рыцаря.

И между этими сценками – резные щиты все с тем же знакомым гербом. Львы и деревья, гордые львы на задних лапах и развесистые шотландские дубы…

На передней стенке саркофага геральдический щит был крупнее остальных и особенно тщательно высечен. Женя остановилась напротив него, скользнула по нему взглядом…

Что-то в этом щите зацепило ее сознание.

Что-то в нем было не так…

Женя не додумала эту мысль до конца, потому что взглянула на часы и поняла, что до встречи с Расторгуевым осталось всего несколько минут, и ей следует поторопиться, если она не хочет опоздать и нарваться на его укоризненный взгляд. Однако уходить так просто нельзя, она же ничего толком не выяснила, ничего не узнала. Непонятно, зачем вообще она притащилась на эту выставку.

Женя вытащила телефон и оглянулась на служительницу, которая сидела как раз под табличкой, на которой был нарисован перечеркнутый фотоаппарат. Тут, к счастью, подошел к ней какой-то любознательный китайский турист, и Женя смогла сфотографировать саркофаг, даже в двух ракурсах.

Расторгуев ждал ее у Александрийского столпа и выглядел очень недовольным, хотя Женя опоздала всего на пять минут. Пока шла через площадь, Женя узнала, отчего он такой мрачный. К нему приставала разбитная девица в пышном платье с кринолином и в паричке, предлагая сфотографироваться.

Следовало признать, что хоть и недовольный, но выглядел Расторгуев неплохо. Чисто выбрит, аккуратно подстрижен, очень прилично одет.

Женя даже расстроилась слегка – сама она выскочила из дома в джинсах и простой курточке, хорошо хоть макияж не поленилась наложить хорошо. Больше ее не мучила совесть, что пользуется чужими вещами. Девица эта Алиса тоже та еще была пройда, уж не тем будь помянута.

Увидев Женю, девица в напудренном паричке утроила свои усилия, но Расторгуев тут же решительно схватил Женю за руку и утащил ее прочь с площади.

– Куда вы так торопитесь? – пропыхтела Женя. – Сами же сказали – погода хорошая, погуляем…

Он посмотрел сердито, потом вгляделся внимательнее, повернул Женю к свету, посмотрел сбоку.

– Что, у меня тушь размазалась? – спросила Женя. – Или помада? Что вы так смотрите, Андрей Палыч, что со мной не так?

– Вы можете звать меня просто Андрей, – он слегка поморщился, – мы же не на работе.

– Вот как? – Женя подняла брови.

А сам говорит, что она его интересует по совершенно другому вопросу.

– Идемте куда-нибудь, поедим в спокойной обстановке, – бросил он и пошел вперед, так и не отпустив Женину руку.

– Никаких ресторанов! – Женя остановилась. – Только кофе. Сами же сказали, что по делу.

– Да? – удивился он. – Я так сказал?

Женя не ответила, свернув в кафе, мимо которого они шли. Кафе было сетевое, недорогое, там даже не было официантов, нужно было самим заказывать кофе у стойки. Когда перед Женей оказалась большая чашка кофе с молоком и сэндвич с индейкой, она поглядела на Расторгуева более приветливо.

– Слушаю вас, Андрей Пал… просто Андрей!

Расторгуев долго собирался с духом. Он мялся, ерзал на стуле и отводил глаза. Долго размешивал сахар в своей чашке, отломил ложечкой кусок торта и поморщился – было слишком сладко. За это время Женя успела расправиться со своим сэндвичем и ждала теперь довольно спокойно, прихлебывая кофе.

– Простите меня, Женя, – промямлил наконец Расторгуев, – наверное, я зря это затеял.

– Слушайте, говорите уже все, что хотели! – рассердилась Женя. – Говорите как есть, без всяких охов, ахов и экивоков. Вы же сказали, что ваш вопрос очень важный!

– Ну, вопрос скорее не мой, а ваш… – протянул Расторгуев, отводя глаза.

– Что, снова будете спрашивать, как я появилась на свет? И кто мои родители? А бабушки-дедушки вас случайно не интересуют? Ей-богу, Андрей Палыч, будто у нас не обычная коммерческая фирма, а сверхсекретная организация, будто мы на оборону работаем или на космическую программу, будто государственные секреты охраняем! Это там, я слышала, сотрудников рентгеном просвечивают и всю подноготную выясняют, а у нас-то…

– Я знаю, как вы появились на свет, – теперь он смотрел более твердо, как будто решился наконец. – И знаю, что при рождении у вас была другая фамилия…

– Откуда? – Женя напряглась.

– Сейчас ведь все компьютеризировано. Конечно, обычному человеку такие сведения не получить, но ведь у нас в фирме есть Леша. Я его попросил, и он все мне нашел. Женя, я вовсе не хотел вмешиваться в вашу личную жизнь! – заторопился Расторгуев, заметив, что Женя готова встать и уйти. – Я хотел убедиться…

– Убедились? – процедила Женя раздраженно. – Слушайте, давайте уж расскажите все прямо и подробно, а то я никак не врубаюсь. Вообще не пойму, к чему вы клоните.

– Да, вы правы, – Расторгуев с отвращением отодвинул от себя тарелку с куском торта и сказал: – Я родился и вырос в этом городе. Детство мое прошло…

– Уж слишком издалека начинаете… – усмехнулась Женя. – Прямо с роддома…

– Да не перебивай ты! – неожиданно рявкнул он. – Не видишь, что человеку трудно! Вечно вы, бабы, наперед забегаете! Надо же иметь терпение!

– Мы – кто? – изумилась Женя, в первый раз она услышала от всегда вежливого и невозмутимого Расторгуева такое вульгарное выражение.

– Короче, жил я здесь, в школе учился, потом институт закончил, Политехнический. Родители до сих пор тут живут, не хотят в Москву переезжать. Там, говорят, шум, гвалт, суета, тьма народу, в Питере поспокойнее, и друзья все здесь.

Женя хотела сказать, чтобы переходил, наконец, к делу, что ей про его детство-юность неинтересно, но промолчала. Но губы сами кривились в усмешке, тогда она отломила ложечкой кусок расторгуевского торта. И правда, слишком сладко, прямо приторно. Вот бабушка торты пекла когда-то… с тарелкой съешь!

– Тогда, семнадцать лет назад, было сухое, жаркое лето, родители жили на даче. Дача эта была старая, еще дедова, в Осельках, знаете это место?

– Н-нет, кажется…

При звуке этого названия что-то отозвалось в Жениной душе, но что – она не могла понять.

– Не были там никогда? Место чудесное – лес хороший грибной, озеро рядом… и до города относительно близко, на электричке доехать можно. Тогда ведь еще машины мало у кого были…

«Еще три минуты этой лабуды и уйду, – подумала Женя, незаметно поглядев на часы над стойкой кафе, – устроил тут вечер воспоминаний, зануда несчастный».

Расторгуев ее взгляда не заметил, но все же что-то почувствовал, потому что положил руки на стол и перестал отводить глаза, видно, решился.

– На той же улице, что и родители, жила семья с ребенком, девочкой. Это мама моя всех соседей знала, а я девочку почти не помню, у нас разница лет десять была. Сами понимаете, мне двенадцать – девчонке два или три, так какое уж тут общение. Но вот мать этой девочки…

Расторгуев смущенно опустил глаза, потом продолжил:

– Она была удивительно красива, это все признавали, даже наши досужие тетки. Никогда о ней не сплетничали, никто не завидовал и не осуждал. Семья держалась уединенно, ни с кем особенно они не дружили, чай с соседями не пили, знаете, как на даче бывает – про грибы да про огурцы разговоры…

«Понятия не имею, – подумала Женя раздраженно, – никогда на даче не жила…»

– Она, эта женщина, держалась со всеми ровно и приветливо, кивнет при встрече, улыбнется слегка, да и мимо пройдет. Что-то такое было в ней необычное, что держало мужчин на расстоянии, никто не пытался даже игривый тон с ней взять. Хотя потрясающе была красивая женщина, это все признавали.

«Про это он уже говорил…» – Женя стиснула зубы, чтобы не сказать это вслух, а то опять разорется, что его перебивают.

– И вот, было это семнадцать лет назад, я тогда уже студентом был, на дачу редко приезжал, ну, друзья, подружки, сессию сдали, как раз в поход собирались в Карелию на байдарках…

Он замолчал, как будто продолжать было трудно, но все же справился с собой.

– Ну, заехал к родителям на дачу в воскресенье, продуктов привез, а у них в поселке полный кошмар. Все в шоке, отец вообще с сердцем слег, оказалось, ночью ту семью, Хомутовых, не то ограбили, не то еще что, но мужа с женой нашли мертвыми, а девочку, дочку их, в невменяемом состоянии в больницу увезли.

– Как вы сказали – Хомутовы? – вскинулась Женя. – Их фамилия была Хомутовы?

– Да, а я разве раньше не говорил? – удивился Расторгуев. – Ну да, Хомутовы.

– Что с ними случилось? – сдавленно спросила Женя.

– Ну… сам я не присутствовал, дом у них чуть в стороне стоял, ночью никто ничего не слышал. А утром соседка заметила, что дверь у них нараспашку, хорошо сама не сунулась, мужа попросила проверить. Ну, тот зашел, кричит – хозяева, дома ли? У вас, мол, дверь раскрыта. И тут увидел, что дверь сломана, на одной петле висит. Зашел в дом, а там… ужас, говорит, полный, муж с женой убитые лежат, девочка рядом с матерью. Весь дом в крови, все разломано и разбито.

Он сам, на что дядька крепкий, отставник, так и то чуть богу душу там не отдал. Еле выбрался, ноги не держали. Вызвали милицию, тогда только узнали, что девочка жива, но в невменяемом состоянии. Ее в больницу срочно. Милиция все осмотрела, сказали, искали что-то, пытались у хозяев вызнать, где это спрятано. Хотя что могло быть у них ценного, да еще на даче – непонятно.

Девочка ничего не сказала – вообще не говорила и никого не узнавала, врачи только руками разводили – нечего от нее ждать, такое пережить… Женя, что с вами?

Женя слушала Расторгуева, но его слова не доходили до нее или доходили медленно, как будто между ними была какая-то тяжелая, вязкая среда – маслянистая вода медлительной ночной реки, той реки, которая отделяет мир живых от царства мертвых.

Но вдруг его слова словно прорвали невидимую плотину, и на Женю обрушилось что-то темное, страшное, что-то, что она давно забыла или сделала вид, что забыла, что-то, от чего она отгородилась, чтобы сохранить жизнь и рассудок.

Она увидела пятна крови на стене… кровавые отпечатки человеческой руки, словно прилипший к стене кленовый лист… Краем глаза она увидела ногу, вывернутую под невозможным углом. Ногу в бежевой мягкой туфле… ей очень нравились эти мамины туфли… прежде, в другой жизни, которая больше не вернется…

Она бросилась туда, к этому знакомому, родному – и увидела распростертое на полу тело, изломанное, исковерканное, испачканное красным, тело, которое совсем недавно было мамой, в котором не осталось ничего маминого, кроме туфель…

Окровавленные губы разомкнулись, и голос, хриплый, незнакомый голос проговорил:

– Спрячься! Скорее спрячься! Ты умеешь! Ты очень хорошо умеешь прятаться!

За спиной раздался скрип. Она оглянулась – и увидела дверь, медленно открывающуюся дверь…

Она бросилась прочь – дальше, дальше, скорее, нужно сделать то, что велел ей незнакомый хриплый голос, в котором не осталось ничего знакомого, ничего маминого, ничего привычного – нужно спрятаться от того страшного, невообразимого, чужого, что вот-вот появится из-за двери…

Женя бросилась под лестницу, ведущую на второй этаж.

Там, под этой лестницей, была дверь темного чулана, где хранились всякие хозяйственные мелочи.

Женя с соседскими детьми часто играла в прятки – и как-то раз она спряталась в этом чулане.

Водила Катя, дочка толстой женщины из синего дома. Она нашла уже всех остальных и теперь подошла к чулану, где пряталась Женя. Женя очень не хотела, чтобы ее нашли. Она тихонько отползла к дальней стенке чулана – и вдруг заметила, что одна из досок пола легко сдвигается в сторону.

Сдвинув эту доску, она скользнула вниз – и оказалась под полом, в темном и тесном пространстве, огороженном фундаментом. Здесь пахло пылью, плесенью и мышами.

Катя заглянула в чулан, осмотрела его и вышла.

Она еще поискала Женю, но потом ей надоело, и всем остальным тоже надоело играть.

А Женя еще долго сидела под полом и сквозь щели слушала, что происходит в доме. Слушала, как говорили о ней, как перестали и сели пить чай… Потом дети ушли, и Женя вышла, только когда в доме осталась одна мама. Она удивилась, как это у дочки хватило выдержки так долго сидеть тихо и не высунуться…

Вот и сейчас – подгоняемая диким, животным ужасом, Женя юркнула в чулан, отодвинула плохо пригнанную доску, скользнула под пол…

Над ней прозвучали тяжелые, незнакомые шаги, скрипнула дверь чулана, послышалось тяжелое, хриплое дыхание, и резкий, неожиданно высокий голос проговорил:

– Здесь никого нет!

Женя сжалась в комок, затихла, как испуганный мышонок, даже перестала дышать. Вдруг послышался глухой звук удара, приглушенный стон, а потом низкий, страшный голос проговорил, неприятно растягивая слова:

– Лучше сразу скажи, где ты это прячешь.

И в ответ – голос, в котором она с трудом узнала папин:

– Не… не знаю, о чем вы говорите.

– Лучше не зли меня!

Снова раздался звук удара, за ним последовал мучительный стон, потом что-то тяжелое упало на пол. Какое-то время было слышно только тяжелое дыхание, возня, затем снова зазвучал с трудом узнаваемый папин голос:

– Можете убить меня, но вы все равно ничего не узнаете! Я вам ничего не скажу!

– Убьем, убьем, можешь не сомневаться! Но только сначала на твоих глазах жену твою разделаем, как курицу перед жаркой! Раскромсаем ее на мелкие кусочки!

Тут прозвучал другой голос – тот резкий, высокий, который Женя слышала прежде:

– Померла жена его. Отдала концы.

– Померла? Туда ей и дорога! А ты не болтай лишнего! Какого черта! Ему незачем было знать, что она умерла! Теперь будет труднее заставить его говорить!

И снова звук удара, и снова стон…

Женя переползла под полом, выглянула через щель – как тот раз, во время игры в прятки.

Она увидела ножку стула и привязанную к нему ногу.

Папину ногу.

Потом рядом появились другие ноги – в тяжелых ботинках на толстой подошве, и снова раздался звук удара, и снова за ним последовал мучительный стон…

В глазах у Жени потемнело, на нее навалилось темное, вязкое, тяжелое, она не могла дышать…

Но потом зазвучал другой голос – ласковый, тихий, удивительно уютный бабушкин голос, который бормотал, причитал, словно заговаривая ужас и боль:

– Как у серого кота были красны ворота, а ботиночки на нем словно жар горят огнем… а у Женечки моей ботиночки красивей… а под окнами у ней поет песню соловей…

И боль отступала, съеживалась, как шагреневая кожа, и темная вязкая тяжесть постепенно отпускала.

– Женя! Женя, что с вами? – На этот раз звучал мужской голос, отчего-то ей хорошо знакомый. – Женя!

Женя замотала головой, открыла глаза. Сознание постепенно возвращалось к ней.

Первое, что она увидела, было лицо Расторгуева – испуганное, с трясущимися губами.

– Что с вами? – повторял он. – Вам плохо?

Женя с трудом приходила в чувство. Постепенно она осознала себя в шумном зале кафе сидящей за столиком. Этот человек… Расторгуев, что это он так суетится…

– Что вы так беспокоитесь, – она сделала все, чтобы голос не дрожал, но получилось какое-то сдавленное меканье.

– Видели бы вы свое лицо! – крикнул он. – Господи, что я наделал! Зачем я рассказал вам эту ужасную историю!

– Вот именно… – Женя с удовлетворением услышала свой голос, теперь он звучал более твердо, – вот именно, для чего вы мне все это рассказали, хотелось бы знать.

– Простите, простите меня! Просто я никак не мог забыть… Эта женщина, она… вы не подумайте, я… никаких мыслей, просто любовался ею… она действительно была очень красива. И вот такая ужасная смерть. И никого не нашли, дело так и повисло. Но тот ужас… мои родители и то не смогли там жить, через пару лет они дачу продали, а я как раз институт закончил и нашел работу в Москве.

Господи, что я все о себе-то… Понимаете, вот уже полтора года, с тех пор, как вы пришли на работу в нашу фирму, я все смотрел на вас и чувствовал, что я вас знаю. Но никак не мог вспомнить откуда. Никак не мог вспомнить.

«Теперь понятны его странные взгляды», – сообразила Женя, а вслух сказала:

– Что ж, бывает…

– И только позавчера на банкете, когда вы пришли такой… такой… не такой, как всегда, я увидел в вас черты той женщины, которая… на самом деле вы очень на нее похожи.

– Это что – комплимент? – холодно удивилась Женя. – Вы говорили, что та женщина была удивительной красавицей.

– Мне нет прощения! – Он закрыл лицо руками. – Я не должен был рассказывать вам про этот кошмар! Вы ведь ничего не помните, верно? И так должно было быть, тогда говорили, что та девочка, возможно, вообще не придет в себя… А теперь…

– А теперь вы боитесь, что я вспомню и снова память заблокирует тот кошмар, так?

– Я идиот…

«Из уважения к вам не смею противоречить», – ехидно подумала Женя, это было бабушкино выражение.

Она посмотрела на Расторгуева и сказала как можно тверже:

– Что ж, что сделано, то сделано. Изменить ничего нельзя. Нечего теперь рвать на себе волосы.

– Женя, я готов сделать для вас все, что нужно! Все, что угодно! Я виноват и хочу…

– Не нужно ничего делать, – оборвала его Женя, – я сама должна разобраться в своем прошлом. Это – моя семья, мои родители, это – моя жизнь.

Расторгуев смотрел на нее и не узнавал.

Куда делась девчонка, которая слишком поздно выросла и задержалась в подростковом развитии? Такой он считал Женю, такой она казалась многим. Теперь перед ним сидела взрослая решительная женщина, в ее взгляде, конечно, просвечивала еще неуверенность, зато голос звучал спокойно и твердо.

Раньше ему хотелось воспитывать ее и учить жизни, теперь же он почувствовал некоторую робость. Девочка выросла, выросла и поумнела буквально за несколько минут. А он никак не мог перестроиться.

– Извините, мне пора идти, – Женя с отвращением отодвинула от себя тарелку с тортом и встала. – Счастливого вам пути, легкой дороги до Москвы.

Она сказала это вежливо, но он-то понял, что на самом деле ей абсолютно все равно, как он доедет и когда снова вернется в Петербург. И вернется ли вообще.

Через несколько дней после свадьбы новый лорд Гамильтон вошел в покои своей жены и проговорил довольно сухо:

– Я хочу поговорить с вами, миледи.

– О чем же?

– Я хочу вернуться к нашему прежнему разговору. На правах вашего мужа я желаю увидеть ваши драгоценности.

– Снова вы об этом! Как, однако, это вульгарно! Я думала, английские аристократы лучше воспитаны.

– Вульгарно или нет, но как ваш законный супруг, я имею на это полное право: ведь с точки зрения закона мы – одно целое, и все, что принадлежит мне, принадлежит вам, а что принадлежит вам – то принадлежит и мне. Если мои слова вызывают у вас какие-то сомнения, я могу пригласить нашего поверенного, дабы он их подтвердил. Не знаю, как в ваших краях, но в Англии дело обстоит именно так.

– Мне не нужен стряпчий, чтобы подтверждать ваши слова! Коли вам угодно видеть мои украшения – извольте!

С этими словами Лакшмирани поставила перед мужем шкатулку слоновой кости, вынув ее из шкафчика розового дерева.

Глаза лорда вспыхнули. Он откинул крышку шкатулки и воззрился на ее содержимое. Однако чем дольше он смотрел, тем более разительно менялось выражение его лица. Жадность и любопытство сменилось удивлением и разочарованием, а они, в свою очередь, – гневом.

– Как, это все? – проговорил он наконец обманчиво тихим голосом. – Это все ваши драгоценности, миледи?

Он вынул из шкатулки жемчужное ожерелье и пару золотых браслетов, подержал их на свету и бросил обратно.

– Все. А что вы ожидали увидеть? Я преодолела многие препятствия на пути в Лондон, путь мой был долгим и трудным, и я не могла везти большой багаж.

– Я ожидал увидеть… но ведь вы – дочь раджи Кашпура, одного из самых богатых князей Индии! О его сокровищах рассказывают легенды! Один только знаменитый голубой алмаз «Звезда Моря», украшавший корону раджи, стоит больше, чем годовой налог, собираемый с дельцов лондонского Сити!

– Возможно, у моего батюшки и были какие-то драгоценности, но его убили, и эти драгоценности теперь принадлежат узурпатору.

– Не верю! Мой давний знакомый побывал в этом году в Кашпуре, был при дворе, и он утверждает, что в короне нового раджи нет знаменитого голубого алмаза.

– В отличие от вашего знакомца я не была в Кашпуре после смерти моего батюшки и ничего не знаю о судьбе его драгоценностей. Возможно, узурпатор, которого вы называете новым раджей, продал голубой алмаз, чтобы заплатить убийцам моего отца.

– Не верю! – Лорд ударил кулаком по резному шкафчику, так что тот треснул. – Извольте показать мне остальные ваши драгоценности!

– Это все, что у меня есть! – холодно ответила принцесса. – Если не верите, можете обыскать мою комнату!

Если Лакшмирани думала, что муж с возмущением отвергнет это предложение, она ошибалась. Лорд скрипнул зубами и крикнул:

– Контесса! Извольте прийти сюда!

Испанка тотчас появилась в комнате, словно поджидала под дверью. На губах ее играла презрительная улыбка.

– Любезная контесса! – обратился к ней лорд, справившись со своим гневом. – У меня к вам необычная просьба. Моя супруга, кажется, потеряла кое-какие драгоценности. Я прошу вас осмотреть ее комнаты. Возможно, вам удастся найти потерю.

Испанка криво усмехнулась:

– Потеряла, говорите?

– Да, именно так!

– Что ж, я попробую вам помочь!

С этими словами она закурила очередную маленькую, отвратительно пахнущую сигару и принялась методично и тщательно обыскивать покои Лакшмирани.

Лорд вышел из комнаты, как бы умывая руки. Сама принцесса стояла у окна, не глядя на происходящее. Лицо ее было бледно, губы презрительно сжаты.

Контесса осматривала каждую щелку, каждое укромное местечко в покоях принцессы, она прощупывала ковры и покрывала, заглядывала в баночки с бальзамами и притираниями.

Лакшмирани не выдержала и проговорила сквозь зубы:

– Сразу видно, что у вас немалый опыт в таких делах! Где вы прежде работали – не в долговой тюрьме?

Испанка не удостоила ее ответом.

Закончив с комнатами, она подошла к принцессе и процедила:

– А теперь, миледи, позвольте осмотреть ваш наряд!

Лакшмирани отшатнулась, как от удара:

– Неужели вы думаете, что я позволю вам прикоснуться ко мне?

– Еще как позволите! Иначе ваш благородный супруг прикажет запереть вас в чулан с тараканами!

Принцесса побледнела как полотно и упала без чувств.

– Так еще и удобнее! – усмехнулась контесса, склоняясь над ней.

Через некоторое время лорд вернулся в покои жены.

– Ну как, вам удалось что-нибудь найти? – спросил он контессу.

– Нет, – с сожалением ответила та, – и раз уж я не смогла это найти, то и никто другой не сможет.

Вернувшись домой, Женя долго не могла успокоиться.

Ее мучило видение, посетившее ее во время разговора с Расторгуевым. Что это было – обрывок забытого сна или воспоминание, которое проступило через мутное стекло времени?

Для давнего сна эти картины были слишком подробными, слишком реалистичными, слишком яркими, а для воспоминания… они слишком отличались от той картины прошлого, которую Женя хранила в душе. От того прошлого, о котором рассказывала ей бабушка и к которому Женя привыкла, не подвергая его сомнениям.

Прежде со всеми вопросами, касающимися ее прошлого, Женя обращалась к бабушке – но бабушки давно нет, и она осталась один на один с мучившей ее загадкой. Но слова Расторгуева разбудили эти ужасные воспоминания, и теперь от них не избавиться. Впрочем, Женя и не хочет опять все забыть. Пора перестать прятать голову под крыло и осознать, кто она такая и что случилось с ее родителями семнадцать лет назад. То есть их убили, убили жестоко и страшно, но за что? Что хотели получить от отца те люди, которые его пытали?

Был только один человек, который мог ей что-то рассказать о тех временах. Человек, который о них точно что-то знал, но не хотел делиться с ней этим знанием.

Аркадий Борисович Ерусалимский.

Нужно снова встретиться с ним и прижать к стене, заставить говорить, убедить его, что молчание в данном случае не принесет ничего хорошего, что своим молчанием он только усугубляет ее страдания…

Но Аркадий Борисович сбежал от нее и больше не показывается в единственном месте, которое Женя знала – в городском некрополе.

Но ведь он где-то живет, у него наверняка есть адрес и телефон, и бабушка, не полагаясь на свою слабеющую память, где-то должна была их записать…

И тут Женя вспомнила о конфетной коробке.

Эта коробка из-под шоколадных конфет «Руслан и Людмила» лежала в самом дальнем ящике кухонного стола. В ней бабушка хранила старые письма, фотографии, поздравительные открытки от давно умерших людей, записки, смысл которых был понятен только ей.

После бабушкиной смерти Женя хотела перебрать содержимое этой коробки, выбросить все ненужное (а ничего нужного там и не могло быть), но все никак не решалась. Ей страшно было открыть коробку, как будто там могло таиться что-то опасное или постыдное. А может быть, ей казалось, что в этой коробке таится бабушкина душа?

Но теперь у нее был вполне весомый повод достать коробку.

Женя выдвинула ящик, пошарила в нем и в глубине, возле задней стенки, нашла коробку.

Коробка была перевязана розовой шелковой лентой.

Картинка на крышке выцвела от времени.

Женя поставила коробку на стол, развязала ленту, откинула крышку и принялась перебирать содержимое, словно погрузила руки в давно миновавшее прошлое, в давно прошедшую жизнь.

Сначала ей в руки попала стопка черно-белых фотографий.

Три девушки в пышных юбках, веселые, улыбающиеся… хотя снимок был черно-белым, он был полон солнца, света, молодости. Одна из девушек на фотографии была похожа на саму Женю, и Женя с трудом осознала, что это – молодая бабушка.

Странно было видеть бабушку такой молодой, и – скажем уж прямо – такой красивой.

Женя отложила фотографии и принялась просматривать остальное.

Записки, письма, поздравительные открытки к давним, забытым праздникам… пожелания здоровья людям, которых давно уже нет на свете…

Наконец, на самом дне коробки Женя нашла небольшую записную книжку в черном коленкоровом переплете.

Пролистала страницы, читая незнакомые фамилии.

Наконец дошла до буквы Е и нашла нужную запись:

«А. Б. Ерусалимский».

Напротив этой фамилии был записан номер телефона – но какой-то странный, непривычный. Вместо семи цифр была буква Ж, за которой следовали всего пять цифр.

Женя смутно помнила, что прежде, задолго до ее рождения, городские телефоны были шести- значными и включали не только цифры, но и буквы. Бабушка про это рассказывала, когда Женя увидела в одном доме раритетный телефон, на диске которого были написаны и буквы, и цифры.

И она сообразила, кто поможет ей не только установить номер телефона.

Лешик, лохматый программист с ее работы. Тот самый, который помог Расторгуеву…

На следующий день, едва придя на работу, Женя отправилась в компьютерный отдел.

Лешик сидел за клавиатурой, на голове у него были наушники, глаза закрыты, и он самозабвенно раскачивался под неслышную посторонним музыку.

– Леш! – окликнула его Женя, но Лешик был настолько погружен в свой собственный, персональный мир, что звуки из мира внешнего до него не доходили.

Однако у людей, как известно, пять чувств. И если зрение и слух в данном случае не помогут – остаются еще три чувства, к которым можно апеллировать, скажем, обоняние.

У Жени на такой случай имелась домашняя заготовка. Она вынула из пластикового пакета булочку с ветчиной, купленную по дороге, и взмахнула ею в воздухе.

Запах свежей выпечки и ветчины поплыл по комнате и достиг Лешиного носа. Леша заволновался, повел носом, затем открыл глаза и огляделся. Увидев Женю, а в особенности – булочку в ее руке, он снял наушники, привстал и пробормотал с недоверчивым и мечтательным выражением лица:

– Это мне?

– Тебе, если ты мне поможешь.

– Так и знал, что бесплатные булочки бывают только в мышеловке… А что тебе нужно?

– Да вот, хорошо бы узнать, как сейчас изменился вот этот телефонный номер, – и Женя показала ему номер, выписанный из бабушкиной записной книжки.

– Ну, для начала, Ж – это, понятное дело, семерка… то есть номер начинался на семь, а потом, когда перешли к семизначным номерам, к нему добавили, скорее всего, двойку. Потому что номера на семерку были в центре города…

– Но ты все-таки проверь!

– Не вопрос!

Лешик постучал пальцами по клавиатуре и меньше чем через минуту повернулся к Жене:

– Ну вот, все правильно – номер начинается на двадцать семь, а остальные цифры не изменились. Как я – заработал свою булочку?

– Заработал, заработал! – И булочка перекочевала от Жени к Лешику, а затем с необычайной скоростью исчезла у него во рту.

– Как быстро кончается все хорошее! – вздохнул Лешик, стряхивая крошки со своих брюк.

– А у меня вообще-то есть еще одна такая булочка! – проговорила Женя тоном змея-искусителя.

– Ну, правда? – Лешины глаза загорелись.

– Но ее тоже нужно заработать! Сможешь по этому номеру телефона узнать адрес?

– Без проблем! У меня есть нужная база данных…

– Тогда считай, что вторая булочка твоя!

Лешик снова забарабанил по клавиатуре и через минуту протянул Жене распечатанный адрес. Как он и предполагал, адрес был в центре города, на улице Пестеля.

Женя отдала ему честно заработанную булочку. Лешик молниеносно заглотил ее и выжидательно посмотрел на Женю:

– А больше у тебя нет таких вкусных булочек?

– Больше нет! И вообще, много кушать вредно!

– Да где много-то? Это мне на один зуб…

Едва дождавшись конца рабочего дня, Женя отправилась на улицу Пестеля. Нужная ей квартира находилась во втором дворе, лифта, разумеется, не было, и Жене пришлось подниматься на четвертый этаж по лестнице. Лестница была узкая, крутая и темная – из тех, которые называют полузабытым словом «черный ход».

Соответственно, Женя решила, что Ерусалимский живет в большой и мрачной коммуналке, с многочисленными соседями, и удивилась, увидев на двери всего один звонок.

Она нажала на кнопку и почти сразу услышала за дверью медленные шаркающие шаги.

Дверь открылась. Женя увидела на пороге знакомого маленького человечка с седым пушком на голове и строго проговорила:

– Здравствуйте, Аркадий Борисович! И не вздумайте от меня убегать, не выйдет! Видите, я вас нашла…

– Убегать? – Старичок удивленно заморгал подслеповатыми глазами. – Девушка, милая, я уже лет сорок не бегаю! Разве только до туалета, когда приспичит! Только я не Аркадий Борисович, я Борис Аркадьевич! Вам, наверное, нужен мой отец?

– Отец? – удивленно переспросила Женя.

Наличие отца у этого ископаемого казалось невероятным, на грани фантастики.

– Ну да, раз вы спрашиваете Аркадия Борисовича…

Старичок обернулся и крикнул куда-то в глубину квартиры:

– Папа! К тебе девушка пришла! Симпатичная!

Только теперь Женя разглядела своего собеседника и поняла, что он выглядит примерно так, как выглядел Аркадий Борисович пятнадцать лет назад, когда навещал ее бабушку.

Вот интересно… она всегда представляла себе Ерусалимского одиноким стариком, а у него, оказывается, есть семья… по крайней мере, сын…

Из глубины квартиры донесся какой-то невнятный ответ, который Женин собеседник расслышал и расшифровал. Повернувшись к девушке, он кивнул:

– Папа вас зовет. Проходите, его комната – вторая по коридору справа.

Женя поблагодарила Бориса Аркадьевича и пошла в указанном им направлении.

Однако не успела она сделать и нескольких шагов, как навстречу ей выехал мальчик лет пяти на трехколесном велосипеде. Мальчик этот был удивительно похож и на Аркадия Борисовича, и на Бориса Аркадьевича, только белый пух на его голове был гораздо гуще и пышнее, отчего он походил на готовый облететь одуванчик.

Остановив велосипед перед Женей, он внимательно оглядел ее и проговорил внушительным басом:

– Это вы та девушка, которая к прадеду пришла? А Борька правду сказал, вы ничего!

– Борька? – удивленно переспросила Женя. – Кто такой Борька?

– Брат мой. Старший, понятное дело.

– А где же он меня видел?

– Известно где! На камере видеонаблюдения. Он у нас этими камерами ведает.

– А ты, наверное, Аркаша? – догадалась Женя.

– Ну да! А вы откуда знаете? – и разговорчивый мальчик укатил по коридору, не дожидаясь ответа.

А Женя постучала в дверь, за которой ее ждал Аркадий Борисович Ерусалимский.

– Заходите! – донесся из-за двери знакомый голос.

Женя толкнула дверь и вошла.

Комната Аркадия Борисовича казалась очень тесной. Большую ее часть занимал рояль, оскалившийся черно-белыми зубами клавиш, а все свободное место оккупировали всевозможные скульптуры и статуэтки, а также каменные обломки и фрагменты – такие же, как в кабинете Ерусалимского в некрополе.

Сам Аркадий Борисович сидел в массивном кресле с львиными лапами. Маленькие его ножки не доставали до пола и болтались в воздухе, отчего Ерусалимский был похож на шаловливого ребенка.

– Все-таки нашли вы меня! – проговорил он со вздохом. – Шурочка мне говорила, что вы упорная… садитесь! – Он показал Жене второе такое же кресло.

– Надеюсь, сейчас вы не убежите? – прищурилась Женя. – Стыдно, в самом деле, что вы как мальчишка прямо, в вашем-то возрасте!

– Да куда же мне бежать? Здесь все мое… – Аркадий Борисович обвел взглядом комнату и ее содержимое, но наверняка имел в виду нечто большее – всю свою семью и все жизненные обстоятельства.

– Ну, вообще, почему вы не хотите мне рассказать то, что знаете? – спросила Женя, удобно устраиваясь в кресле. В отличие от Ерусалимского, она вполне доставала ногами до полу и поэтому чувствовала себя увереннее.

– Я обещал Шурочке, что не стану вам рассказывать… она считала, что так будет безопаснее. Для вас, – уточнил он после небольшой напряженной паузы.

– Может быть, раньше так и было, – кивнула Женя, – но сейчас мне лучше знать, с чем и с кем я имею дело.

– Вы хотите сказать, что те события… что они вернулись? Что они снова начались?

– Чтобы ответить на ваш вопрос, я должна хоть что-то знать о тех событиях! А то я понятия не имею, что вы имеете в виду! От меня все скрывали!

– Ну… вы мне не оставили выбора… – Ерусалимский неловко заворочался в своем кресле, сжал маленькие ручки. – Буквально не оставили выбора… надеюсь, Шурочка меня поняла бы…

– Поняла, поняла, я не сомневаюсь!

– Ну, для начала… ваши родители не погибли в автокатастрофе. Не разбились в горах.

– Я догадывалась…

– Их убили.

Женя действительно уже понимала из рассказа Расторгуева, что родители погибли не так, как рассказывала ей бабушка. Но одно дело догадываться или даже понимать и совсем другое – знать точно. Поэтому от слов Ерусалимского Женя почувствовала холод в животе, и перед глазами у нее поплыли цветные точки. Она постаралась не показать свою слабость, только сжала руки в кулаки и потребовала:

– Расскажите, как это случилось.

Ерусалимский опустил глаза, снова заворочался в кресле, устраиваясь поудобнее.

Женя внимательно посмотрела на него и внезапно поняла, как он стар, как устал от жизни и как тяжело ему говорить о тех прежних событиях. Он хотел бы избежать этой необходимости, хотел бы продлить заговор молчания, хотел бы оставить прошлое запертым на замок. Но она не могла ему это позволить.

Она должна знать.

И Аркадий Борисович заговорил.

– В тот день… точнее, в ту ночь Шурочка проснулась, как будто разбуженная чьим-то оглушительным криком. Она почувствовала, что что-то произошло, что-то страшное, и до утра не могла заснуть, не находила себе места, ходила по квартире от стены к стене, как зверь в клетке. А утром, едва рассвело, ей позвонила соседка по даче, давняя знакомая, и сказала одно только слово: «Приезжай!»

Но она сказала это с такой интонацией, что Шурочка поняла – случилось действительно страшное, сбылись все ее худшие подозрения. Даже хуже, чем она могла вообразить.

Шурочка помчалась на дачу.

Когда она приехала…

Ерусалимский замолчал, словно заново переживая тот день, словно вернувшись в него.

Женя не торопила старика, она понимала, как трудно ему говорить, понимала, что милосерднее было бы позволить ему замолчать, закрыть дверь в прошлое, – но она не могла на это согласиться, чтобы жить дальше, ей нужно было знать, знать все.

– Весь дом был залит кровью. Муж и жена были убиты, убиты страшно, жестоко. Ясно было, что перед смертью их пытали. А девочка… девочка сидела возле тела матери, вцепившись в ее руку, и тихо поскуливала, как раненый зверек. Из-за этого тела убитых не могли увезти – девочка не отпускала руку матери, ничего не говорила, ни на что не реагировала, только тихонько скулила.

Физически она не пострадала – убийцы то ли пощадили ее, то ли она смогла спрятаться… теперь мы уже никогда не узнаем, что на самом деле произошло.

Женя прикрыла глаза, чтобы не выдать свои чувства.

Она-то знала, как было дело. Перед ее внутренним взором встала картина, которую она увидела во время разговора с Расторгуевым. Несчастный ребенок, спрятавшийся в тайнике под полом, сжавшийся в комок от ужаса… шаги убийц над головой, тяжело скрипящие доски, приглушенные голоса…

Женя заметила, что Ерусалимский говорил о ней в третьем лице. Видимо, он не мог соединить воедино ту тогдашнюю девочку, лишившуюся рассудка от ужаса, и сидящую перед ним взрослую женщину. И Женя была благодарна ему за это. Ей было невыносимо примерить на себя эту страшную роль, проще было отстраниться и слушать о событиях того дня со стороны, как будто они не касаются ее, как будто Аркадий Борисович рассказывает о посторонних, незнакомых ей людях.

– Шурочка каким-то образом смогла отцепить девочку от матери, прижала ее к себе и успокаивала, убаюкивала ее, как грудного ребенка. Да она… вы… фактически и вернулись в раннее детство… – Ерусалимский робко взглянул на Женю, пробуя совместить ее лицо с лицом той девочки, и не смог, снова отвел глаза. Снова перешел на третье лицо.

– Девочка не вынесла того ужаса, свидетелем которого стала. Ее психика надломилась, она замкнулась в себе и не реагировала ни на какие раздражители. Врачи, которым ее показывали, – и психиатры, и неврологи – только качали головами, они произносили страшные слова – кататония, каталепсия – и говорили в один голос, что сделать ничего нельзя, что такое состояние сохранится на долгие годы, а может быть, и навсегда, что девочка никогда уже не вернется в мир нормальных людей. Они предлагали попробовать какие-то таблетки, но заранее предупреждали, что не гарантируют результат и что у этих таблеток могут быть тяжелые побочные эффекты.

Но Шурочка не сдалась.

У нее был какой-то врожденный талант… или умение, которое она от кого-то переняла. Да она мне сама как-то рассказывала, что в детстве у нее была нянька, крестьянка откуда-то с Севера – то ли из-под Вологды, то ли из-под Архангельска. Так вот, эта нянька умела заговаривать не только зубную боль, но и многие серьезные болезни. Как-то на глазах у Шурочки нянька смогла остановить кровь у Шурочкиного двоюродного брата. Он случайно порезался серпом и едва не истек кровью, а нянька что-то пошептала, побормотала – и кровь остановилась… а в другой раз она смогла остановить бешеную собаку – просто пошептала что-то, и собака заскулила, повернулась и убежала…

Ерусалимский быстро взглянул на Женю и извиняющимся тоном проговорил:

– Не думайте, я не ухожу в сторону, это имеет прямое отношение к моему рассказу. Как я понял, Шурочка переняла у няньки умение заговаривать болезни. Но наверняка у нее были и природные способности. Короче, она выгнала всех врачей, осталась с девочкой один на один и стала заговаривать ее безумие.

Это длилось день за днем, месяц за месяцем…

Женя вспомнила. Вспомнила бабушкин голос, который пробивался к ней словно сквозь толщу воды, словно сквозь толстое стекло. Этот голос нащупывал внутри ее больного сознания тот жалкий, едва тлеющий огонек разума, который там еще остался.

Так спасатели вслушиваются в едва слышные звуки, доносящиеся из-под завалов обрушенного взрывом или землетрясением дома, чтобы найти уцелевших, выживших людей. Чтобы пробиться к ним сквозь завалы – и неосторожным движением не нарушить неустойчивое равновесие, не обрушить на живого еще человека многотонную громаду камня.

День за днем, ночь за ночью бабушка нянчила, баюкала ее, пела ей свои бессмысленные, детские песенки…

Женя снова увидела неяркий свет ночника, услышала ласковый бабушкин голос:

«Как у серого кота были красны ворота, а ботиночки на нем словно жар горят огнем… а у Женечки моей ботиночки красивей… а под окнами у ней поет песню соловей…»

Ерусалимский что-то прочел в ее глазах и кивнул, словно соглашаясь с Жениными невысказанными мыслями:

– Да, в итоге она победила безумие, она смогла вернуть девочке – вернуть вам – рассудок. Правда, после этого Женя стала немного инфантильной, ребячливой, словно вернулась в детство… словно стала на несколько лет младше… но это, я считаю, – очень малая плата за возвращенный разум.

Ну да.

Это было в ней еще совсем недавно. Это и сейчас не совсем ушло. Та же Фараонова вечно зудит – и одевается-то она как подросток, и ведет себя соответственно… пора бы повзрослеть… тебе уже не шестнадцать лет…

Так вот в чем причина ее инфантильного, почти подросткового поведения!

– Но это было лучше, гораздо лучше того, о чем говорили врачи. Кстати, сами врачи, осматривая девочку – вас – через несколько месяцев, только качали головами и недоумевали – какой прогресс! Как этого удалось добиться?

Они ни за что не могли признать, что простая женщина, без научной степени и даже без высшего медицинского образования, смогла добиться большего, чем все доктора и кандидаты наук. Успокаивались они на известной мысли – мозг очень сложен, и от него никогда не знаешь, чего ждать.

А Шурочка поняла только одно: нужно оградить девочку – вас – от всяких воспоминаний о том страшном дне, о тех событиях. Она считала, что эти воспоминания могут снова сломать тонкий, хрупкий слой возвращенного сознания, как неосторожный шаг по тонкому льду. Поэтому она придумала свою версию гибели родителей, поэтому даже изменила фамилию девочки – вашу фамилию, чтобы ничто не связывало вас с той давней трагедией.

И с меня она взяла слово, что я ничего вам не расскажу, буду хранить тайну того страшного дня…

Аркадий Борисович поднял на Женю глаза, в которых была вина и мольба о прощении – мольба, обращенная то ли к Жене, то ли к давно умершей женщине.

И Женя поняла, что она должна сказать.

– Спасибо, – проговорила она с искренней признательностью, – вы поступили правильно, рассказав мне об этом. Она… моя бабушка сама попросила бы вас об этом, если бы смогла. Теперь пришло время открыть все тайны.

– Вы думаете? – в голосе старика прозвучала надежда.

– Я уверена.

Ерусалимский вздохнул, лицо его посветлело. Видно было, что он сбросил с души неподъемную тяжесть.

– Но только вот еще о чем я хотела бы вас спросить…

Он вздрогнул, словно вернулись все прежние страхи:

– О чем? Я рассказал вам все, что мог… все, что знал… больше мне нечего сказать…

– Еще только одно. Вы не знаете, что эти люди искали? Ведь если они перед смертью пытали моих родителей, значит, они хотели чего-то от них добиться.

– Не знаю, – Ерусалимский вздохнул с облегчением, как будто ждал какого-то другого вопроса. – И никто не знает. Что ценное могло быть в то время у людей на даче?

– Но что-то же они искали… а с моей бабушкой вы об этом не говорили?

– Говорили, конечно. Но Шурочка тоже ничего не знала. Хотя… вряд ли это важно…

В глазах его проскользнула какая-то мысль.

– О чем вы подумали?

– Как-то, через некоторое время после этих событий, Шурочка сказала, что это нападение каким-то образом может быть связано с происхождением вашего отца. Ведь он был из дворянского рода Хомутовых, восходящего к шотландскому роду Гамильтонов. А в старинных семьях иногда хранятся фамильные драгоценности. Или какие-то давние тайны. Вот после этого она и решила изменить вашу фамилию – чтобы ничто не связывало вас с теми событиями.

– И это все?

– Все. Больше она об этом не говорила.

Вернувшись домой, Женя в подъезде столкнулась с почтальоншей Зиной. Зина носила почту в их дом много лет, собственно, столько, сколько Женя себя помнила, и знала всех жильцов.

Тетка она была не вредная, но скандальная, любила поднимать шум на пустом месте, хотя потом быстро отходила. С Жениной бабушкой Зина никогда не ругалась, а очень ее уважала, что-то такое говорила про своего внука Гришку, которого бабушка в младенчестве вылечила от золотухи.

Зина так и говорила – не диатез, не аллергия, а золотуха и почесуха. Бабушка тогда смеялась и отмахивалась – дескать, просто руки нужно чаще мыть, и себе и ребенку, тогда и прыщей никаких не будет, но теперь-то Женя понимает, что бабушка умела зуд заговаривать так же, как зубную боль.

Сын у Зинаиды нигде не работал и только пил, жена бросила его и уехала, оставив маленького прыщавого ребенка – корми, дескать, сам своего урода. Сын за ум так и не взялся, а вместо этого стал пить еще больше, и однажды ему проломили голову бутылкой в пьяной драке. Обычное дело.

Зина восприняла смерть сына довольно спокойно и сосредоточилась на внуке, тут бабушка и помогла.

С Женей Зинаида сталкивалась изредка во дворе, уважение ее к бабушке на Женю не распространялось. Женя не получала писем и не выписывала газет, так что обсуждать им было нечего.

Поздоровавшись с Женей, Зина, поджав губы, проговорила:

– А ты что же за письмом своим не приходишь?

– За письмом? За каким письмом? – переспросила девушка.

– Известно за каким – за заказным! Я тебе извещение в ящик еще когда положила! Ну, ты же у нас барыня!

Какое еще письмо? В жизни никто не писал Жене писем. По электронке – да, бывало, ну еще иногда рекламу какую-нибудь в ящик бросят.

И тут она вспомнила, что тогда, неделю назад, когда началась вокруг нее эта свистопляска, она вытащила из ящика какую-то бумажку. Ну да, похоже было на извещение насчет заказного письма. Женя тогда ужасно торопилась отвезти Расторгуеву бумаги к поезду и сунула извещение в сумку.

– Да что вы, Зина, какая барыня! Честно говоря, я про него просто забыла. Закрутилась…

– Закрутилась она! А я не закрутилась? Ноги у меня не казенные лишний раз бегать!

– Да у меня сумку украли! – бухнула Женя, чтобы противная тетка отстала наконец.

– Сумку? – голос у Зины из сердитого стал сочувствующим. – Много чего там было?

– Да ничего особенного, денег немного…

– И то верно, откуда у тебя много-то, скромно вы с бабушкой всегда жили. Ладно, принесла я тебе это письмо, держи! – и Зина протянула конверт.

– Ой, Зиночка, спасибо вам большое! – С этими словами Женя достала из кошелька купюру и вложила в руку почтальонши.

– Ну, это ни к чему! – Зина изобразила смущение, однако тут же спрятала деньги. – Ну ладно, куплю Гришке конфет…

Зина потопала дальше, а Женя поднялась к себе на пятый этаж, на ходу разглядывая конверт. Конверт как конверт, самый обычный, марки наклеены, на одной цветы, на другой – медведь в лесу. Адресован Корольковой Евгении Михайловне.

Она даже дверь за собой не заперла, до того интересно стало, что там в письме.

Из конверта выпал какой-то потертый картонный квадратик. «Читательский билет», было написано на нем.

Читательский билет в библиотеку имени Писемского на имя Корольковой Е. М. Стало быть, ее, Женин.

Вот интересно, в жизни она не ходила ни в какие библиотеки. Если что-то нужно было в школе – всегда в Интернете можно найти, и ходить никуда не надо.

Тут Женя заметила, что кроме читательского билета в конверте есть еще листочек бумаги. На нем стоял гриф библиотеки имени Писемского и было напечатано несколько слов:

«Уважаемый читатель! Ваш заказ на книгу «История самых знаменитых в мире алмазов» выполнен. Вы можете получить книгу в нашей библиотеке в удобное для вас время».

Название книги было вписано от руки. Далее шли часы работы библиотеки и ее адрес.

Женя недоуменно повертела листок в руках, потом перечитала текст еще раз. Несомненно, письмо адресовано ей, ее фамилия, ее имя-отчество, ее адрес наконец. Но вот что все это значит? Она никогда не заказывала книги с таким названием. Она вообще никаких книг никогда не заказывала. Она библиотеку посещала только в начальных классах школы. Она даже не знает, кто такой Писемский. Хотя, кажется, был такой писатель, бабушка вроде бы его читала…

– Жень, а что это у тебя не заперто? – В дверь заглянула Ирка.

Была она какая-то не такая, в глазах блестело оживление и даже радость.

– Вот хотела тебя попросить, – заговорила Ирка, – не посидишь с детьми пару часиков?

– А тебе-то куда… – начала было Женя, но тут в дверь заглянул Гераша. Точнее, как Женя определила не без труда, его двоюродный брат. Брательник из Череповца.

– Здрасте! – сказал он. – Мы вот тут…

– Саша, ты иди вниз, я сейчас буду! – поспешно сказала Ирка. – Буквально через минуту!

Брательник послушно затопал на первый этаж.

– Ты что? – изумленно спросила Женя. – Ты с ним, что ли?

– Ага… Понимаешь, он все сидел у подъезда, Герашу ждал, а тут дождь пошел, ну я его и позвала к нам. Ты же знаешь, как я к Гераше отношусь, если бы не он… Ну а сегодня он пришел и говорит…

– Да ты с ума сошла! – зашипела Женя. – С этим мордоворотом… Да это же ночью проснешься, на его рожу посмотришь – заикой стать можно! Страх какой!

– Ты не знаешь, что такое страх! – закричала Ирка. – Страх – это когда ночью не спишь и ждешь, какой муженек придет – сильно пьяный или не сильно. И молишь Бога, чтобы он в хлам был, тогда свалится у порога и заснет, а твое дело – его перетащить и раздеть как можно тише, чтобы детей не разбудить. А если не сильно – тогда бить начнет и нужно терпеть, чтобы соседи не услышали и дети опять-таки не проснулись. И вот пока ждешь так, то холодным потом от страха обливаешься. Бывает, повезет, и он вообще ночевать не придет, но заранее-то ни за что не скажет. А ты говоришь – рожа страшная.

– Да я ничего, – стушевалась Женя.

– К тому же я не собираюсь с ним спать, – продолжала Ирина, – я собираюсь с ним в кино сходить и кофе выпить. Я уж года три никуда без детей не выходила, понимаешь?

– Понимаю, – сказала Женя, – извини, это не мое дело – Гер… то есть как его…

– Саша! – улыбнулась Ирка. – Их отцы назвали одинаково – Александрами, так Герашу, чтобы отличить, звали Шуриком, а ему не нравилось. А этого – Сашей, нормальное имя…

Дети встретили Женю спокойно, они были заняты игрушками. Ванька в упоении катал огромную машину, которая превращалась то в грузовик, то в подъемный кран, то в бульдозер, Танька возилась с плюшевым зайцем. Заяц был ростом едва ли не с нее, Танька знакомила его с медведем и учила ходить за ручку и танцевать.

– Это дядя Саша нам подарил! – объявил Ванька, хоть Женя и так догадалась.

Она присела в уголке и задумалась, что означает это заказное письмо. Идти ей в эту самую библиотеку или нет? И если идти, что потом делать с этой книгой, которую ей там выдадут? А если это ловушка?

Имея рядом двух малолетних детей, в покое можно находиться не более пяти минут. И то, если повезет.

Ванька наигрался с машиной и уже раскладывал перед Женей поле игры.

– Жень, давно не играли, а?

– Что ж… – Женя очнулась от раздумий, – похоже, мне это сегодня не помешает.

Поле для игры было ярким и красивым – змеилась по нему дорожка, вымощенная желтым кирпичом, были вокруг джунгли, и высокие горы, и горбатый мост через речку.

– Твой ход! – сказал Ванька, и Женя не стала возражать ему, хотя первым должен был ходить он.

Женя кинула кубик, или, как его называли, кубонето. Он покатился, вспыхивая всеми шестью гранями, и Жене снова показалось, что пейзаж вокруг меняется – река стала шире, мост через нее пропал, а притулился возле берега крошечный кораблик – перевозчик.

Выпала тройка, то есть на грани были нарисованы три фигурки. Женя взялась за своего синего человечка и сделала три хода, заметив, что дорога, вымощенная желтым кирпичом, на глазах превратилась в узкую извилистую тропинку, вокруг которой высились раскидистые деревья. В конце деревья неожиданно расступились, тропинка вывела на небольшую полянку перед входом в пещеру.

И вдруг Женя оказалась в самой пещере. Там было сухо и тепло, даже уютно. В глубине стоял каменный стол, на котором в простом оловянном подсвечнике горели три свечи. За столом сидел очень старый человек в просторном темном одеянии. Его длинная борода была совершенно неправдоподобно белой. Перед ним лежала какая-то старая рукопись, а весь стол был завален толстыми старыми книгами и свернутыми листами пергамента.

Женя осторожно подошла к столу. Старик поднял голову и пошевелил губами, Женя не услышала, что он сказал, и помотала головой.

Тогда он, не глядя, взял со стола свиток пергамента и протянул Жене. Она взяла и тут же оказалась снаружи и, оглянувшись, не увидела входа в пещеру, перед ней была просто скала с трещинами.

– Мой ход! – ворвался в ее уши Ванькин голос.

Он бросил кубик, и тот показал двойку. Зеленый человечек сделал два шага вперед и оказался на мосту.

– Назад два хода! – увидела Женя.

– Свинство какое! – огорчился Ванька. – Не везет мне сегодня!

Он замешкался, и мостик тут же разрушился, он еле успел подхватить своего зеленого человечка, чтобы тот не упал в реку.

Танька играть отказалась, она была занята своим. Медведь отказывался дружить с зайцем, он ревновал.

– Пьямо беда с ними! – по-взрослому вздыхала Танька.

Женя снова бросила кубик, на этот раз выпала единица. Она едва успела сделать один ход и очутилась на узкой извилистой тропинке. Тут же подскочил к ней страшный разбойник, до самых глаз заросший грязной рыжей бородой, и приставил к Жениному горлу здоровенный остро заточенный тесак.

– Отдай! – прорычал он. – Отдай мне его!

И протянул руку к свитку, но Женя успела размахнуться и бросить свиток далеко в кусты. Разбойник кинулся за ним и вдруг вскрикнул и повалился на пожухлую траву. Женя увидела, что нога его попала в капкан. Капкан был огромный, не иначе как на медведя поставлен. Или на какого-то сказочного монстра, в этой игре все может быть.

Так или иначе, разбойник был больше не опасен.

Тут как раз явилась Ирка со своим ухажером. Оказывается, уже прошло больше двух часов. Странно, подумала Женя, играли-то всего ничего…

Прошло два или три месяца после скоропалительной свадьбы, и новая леди Гамильтон заболела.

Поначалу ее болезнь никому не казалась серьезной – она просто плохо переносила сырой и холодный лондонский климат и начала кашлять. Однако вместо того, чтобы пригласить врача, муж сказал, что компаньонка леди, сеньора контесса, прекрасно вылечит его жену от простуды.

Испанка накапала больной каких-то вонючих капель из темной склянки. Принцесса отказалась было пить это сомнительное лекарство, но контесса так на нее посмотрела, что Лакшмирани забыла все возражения и проглотила снадобье, морщась от отвращения.

С этого дня испанка проводила много времени в комнате леди, мрачно глядя на нее, куря свои ужасные маленькие сигары и то и дело заставляя пить свое снадобье.

То ли от запаха сигар, то ли от этого снадобья принцессе становилось все хуже и хуже.

Наконец муж вызвал к ней врача.

Доктор Хокинс внимательно осмотрел больную, прослушал ее легкие и покачал головой.

– Ей совсем не подходит английский климат! – сказал он наконец ее мужу. – Ей следовало бы вернуться на родину, в Индию. Но если это невозможно – нужно больше бывать на воздухе. Ей были бы весьма полезны прогулки верхом…

– Я учту ваше мнение, доктор! – проговорил новый лорд, вложил в руку врача несколько золотых и выпроводил его.

И все пошло своим чередом.

Контесса каждый день приходила в комнату больной, курила свои вонючие сигары и заставляла Лакшмирани пить снадобье из темного флакона.

И с каждым днем несчастной принцессе становилось все хуже и хуже.

В один из таких одинаковых безрадостных дней Лакшмирани попросила мужа, чтобы тот пригласил к ней священника.

– Но епископ сейчас в отъезде…

– Ничего, пригласите священника из Сауфтворкского собора! Мне нужна духовная поддержка…

И через час в особняк пришел молодой священник.

Это был тот самый человек, который помог принцессе и мистеру Стрейнджеру отбиться от банды «команчей» в роковую ночь их прибытия в Лондон.

Молодой священник вошел в комнату принцессы и не сразу узнал ее – так изменилась Лакшмирани за время, миновавшее после их последней встречи.

– Я рада, что это вы, святой отец! – проговорила принцесса, узнав священника. – Вы были добры ко мне…

– Вы так изменились с той ночи! – ответил священник.

– Не только я. С той ночи многое изменилось. Но я пригласила вас не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Я хочу исповедоваться – ведь мне скоро придется предстать перед Создателем.

– Не говорите так! Вы молоды и полны сил. Господь дарует вам исцеление, и вы проживете еще многие годы. Впрочем, я охотно приму у вас исповедь – ведь каждый христианин должен время от времени исповедоваться в грехах.

С этими словами священник повернулся к мужу больной, который стоял возле двери, внимательно слушая каждое слово жены.

– Я должен попросить вас оставить нас, милорд!

– Оставить? Но это мой дом и моя жена. Какие у нее могут быть от меня тайны?

– Не забывайте, милорд, тайна исповеди священна. Ее оберегает сам Создатель, и никто не вправе нарушить ее.

Лорд что-то недовольно пробурчал, но все же покинул комнату.

Едва дверь за ним закрылась, принцесса приподнялась на подушках и прошептала:

– Прошу вас, святой отец, подойдите ближе! Я не могу говорить громко, у меня осталось мало сил. Да и боюсь – в этом доме слишком много любопытных ушей и глаз.

Священник подошел ближе и склонился над умирающей, чтобы слышать каждое ее слово.

– Я готов принять вашу исповедь, дочь моя! – проговорил он мягким, сочувственным голосом. – В чем вы грешны перед Богом и людьми?

– Я расскажу вам о своих грехах, но сначала я хочу доверить вам важную тайну. Я не хочу, чтобы она умерла вместе со мной.

– Тайну? – Священник взглянул на принцессу недоверчиво.

– Не думайте, что это бред умирающей! – вспыхнула Лакшмирани. – Я нахожусь в здравом уме и хочу доверить эту тайну вам, потому что вижу, что вы порядочный человек, и верю – вы не используете мою откровенность во зло или к собственной выгоде.

– Можете этого не бояться!

– Так вот, дело в том, что мне удалось привезти с моей родины драгоценный камень. Это очень редкий и дорогой камень, но кроме того, для моих соплеменников он обладает не измеримой деньгами ценностью. Этот камень – святыня народа Кашпура, и я привезла его не для того, чтобы обратить в деньги, а для того, чтобы камень не попал в грязные руки узурпатора, в руки убийцы моего отца.

Увы, мой муж видит в этом камне только деньги, которые нужны ему, чтобы расплатиться с долгами и продолжить свою разгульную жизнь. Поэтому я не отдала ему камень и не сказала, где он спрятан. Но я скажу это вам – дабы вы берегли святыню до лучших времен, до того времени, когда власть в Кашпуре перейдет в руки законной династии…

Принцесса побледнела сильнее прежнего и упала на подушки. Дыхание ее стало тихим и прерывистым. Немного отдышавшись, она продолжила гораздо тише, чем прежде:

– Силы мои кончаются, и я боюсь не успеть сообщить вам самое главное. Я спрятала камень в Сауфтворкском соборе, а точнее…

Лакшмирани перешла на шепот. Священник припал ухом к ее губам, чтобы не пропустить ни слова.

Наконец она замолчала, прикрыла глаза. На лице ее было умиротворение, как у человека, выполнившего большое и важное дело, дело своей жизни.

Священник немного подождал, но принцесса не открывала глаз. Грудь ее слабо вздымалась – она была еще жива.

Тихо, стараясь не беспокоить ее, священник покинул комнату.

За дверью к нему подскочил лорд.

– Что она вам сказала? – спросил он, сверля священника пронзительным взглядом.

– Что вы, милорд, тайна исповеди священна!

– Бросьте, святой отец! – Лорд усмехнулся. – Скажите, чего вы хотите. Я умею ценить дружбу. Я могу посодействовать вам с переводом в очень выгодный приход…

– Давайте забудем этот разговор, сделаем вид, что его не было! – возмущенно ответил священник.

Лорд побагровел.

– Ты не понимаешь, с кем разговариваешь, щенок! – прошипел он. – Я ведь могу быть не только другом, но и врагом! Очень опасным врагом! Я ведь могу загнать тебя в такую дыру, где тебе придется читать проповеди волкам и медведям!

– Что ж, тем самым я повторю судьбу святого Франциска Ассизского. Он тоже проповедовал зверям лесным и птицам небесным. И вообще, милорд, мне кажется, это вы забываете, с кем разговариваете. В моем лице перед вам Отец Небесный, и ваши угрозы так же смешны и неуместны, как ваши соблазны!

С этими словами священник развернулся и покинул особняк Гамильтонов.

Утром Женя с тоской собиралась на работу. Тут столько дел, а надо тащиться на эту каторгу и видеть опостылевшие физиономии. Нет, нужно менять работу!

Но куда идти? У нее нет никакого образования, так что возьмут снова только на должность девочки на побегушках, которой затыкают все дыры. И хоть называется эта должность менеджером, суть не меняется.

Ладно, нужно поторопиться, а то и с этой работы погонят. А жить на что-то надо.

Маршрутка подвернулась удачно, так что Женя не опоздала. И тут ее перехватила в туалете Верка.

– Королькова, что у тебя с Расторгуевым? – строго спросила она.

– Ничего, – растерялась от такого напора Женя, но тут же опомнилась. – А твое какое дело?

– Значит, что-то есть, – констатировала Верка, – а я еще Лешику не верила.

– Лешка? Лешка растрепал?

– И ничего не растрепал, пока только я знаю, – успокоила ее Верка, – ты забыла, что мы с ним соседи?

Это было верно, Лешик жил с Веркой на одной площадке, она его и пристроила в фирму. Мать его умерла, отец женился снова на такой стерве, что и не описать, она ненавидела безобидного Лешку всеми фибрами души и пыталась сжить со свету, а пока перестала кормить.

Лешка же, хоть и худой как велосипед, был необычайно прожорлив, что приводило его мачеху в ярость. Верка по доброте душевной подкармливала иногда Лешку, а за еду он готов был выболтать все что угодно.

– Продал! – ахнула Женя. – Продал меня за миску чечевичной похлебки!

– При чем тут чечевица? – удивилась Верка. – У меня суп грибной был. Короче, что у тебя с Расторгуевым? Для чего он твои координаты у Лешика узнавал? Мог бы у меня спросить вообще-то…

– Ага, у тебя спроси, так через пять минут об этом весь коллектив знать будет!

– Ну-у… слушай, а ведь он на тебя запал на корпоративе, я заметила! – оживилась Верка. – Ты пришла вся такая… такая… – Верка в воздухе показала руками, – ну, мужик и поплыл. Имей в виду, Женька, Расторгуев – очень даже неплохой вариант. Небедный, в Москве квартира имеется, приличный, в общем, человек и неженатый.

– Я знаю, – сдуру ляпнула Женя, – он говорил.

– Ого, уже и до этого дошло! Если мужчина сам признается, что не женат, значит, у него серьезные намерения! – авторитетно сказала Верка. – С женой он давно в разводе, детей нету, так что не упусти!

– Да нужен он мне был, старый пень!

– Чего? Женька, ты рехнулась, что ли? Да ему сорока нету, тридцать восемь всего, я точно знаю!

– Да? – Женя удивилась, Расторгуев всегда казался ей если не стариком, то взрослым солидным мужчиной. Это оттого, тут же поняла она, что она сама по своему менталитету была подростком. Хоть и не двенадцати лет, но пятнадцати-шестнадцати.

Не слишком повзрослела за семнадцать лет, что прошли со смерти родителей. Это сейчас воспоминания постепенно возвращаются, и, наверно, скоро Женя станет ощущать себя на свои двадцать девять лет. Давно пора вообще-то…

В это время открылась дверца одной из кабинок и появилась Ольга Фараонова.

– Не ждали? – весело спросила она. – Привет, девочки!

Женя с Веркой окаменели и молчали, пока Фараонова неторопливо мыла руки и вертелась перед зеркалом. Затем она вышла, напевая что-то веселое.

– Зараза какая, – не выдержала Женя, – нарочно там тихо сидела, подслушивала.

– Теперь все узнают, – согласно кивнула Верка. – Кстати, Расторгуев звонил, сегодня во второй половине дня приезжает.

– Ой, мне с обеда уйти нужно, скажи начальнику, что я к зубному, а, Вер?

– Ладно, но в последний раз, ты с Расторгуевым отношения выясни, потому как начальник и то спрашивает – с чего это он к нам зачастил?

Женя едва высидела на рабочем месте до обеда и улизнула в библиотеку имени Писемского.

В холле библиотеки было пусто и тихо, напротив входа висел портрет человека с кудлатой бородой и редкими всклокоченными волосами, топорщившимися вокруг обширной плеши.

Надо полагать, это и был писатель Писемский, имя которого носила библиотека.

Женя пересекла холл и вошла в следующее помещение.

Видимо, это был читальный зал. По крайней мере, здесь имелось несколько столов с лампами под зеленым абажуром. Правда, читателей было, прямо скажем, немного. Точнее – двое: худенькая старушка интеллигентного вида и плотный дядечка лет пятидесяти с лишним, по виду – типичный отставной военный.

В середине комнаты, за таким же столом, но повернутым в другую сторону, сидела полная женщина средних лет в старомодных очках. Судя по всему, это была сотрудница библиотеки.

Женя подошла к ней и протянула записку, которую получила по почте:

– Вот, мне прислали такое извещение.

Библиотекарь сняла одни очки и тут же надела другие – видимо, для чтения. Ознакомившись с извещением, она подняла взгляд на Женю и проговорила осуждающим тоном:

– Что же вы, читатель, так долго не приходили? Вам письмо когда направили? Месяц назад! А вы пришли только сейчас! А на эту книгу, может быть, еще желающие имеются!

– Ну, вы же почту знаете, – пробормотала Женя, не собираясь конфликтовать по ерунде. – Пока письмо дойдет…

– А где ваш читательский билет? А чья эта в нем подпись?

– Это еще хорошо, что всего месяц! – тараторила Женя, стараясь отвлечь библиотекаршу от ненужных вопросов. – Одна моя родственница получила письмо только через год после того, как оно было отправлено! Важное, между прочим, письмо. Одна знакомая ее матери написала ей, что к нам в город едет ее племянник. Она, эта знакомая, хотела, чтобы они с племянником познакомились и, может быть, поженились, но поскольку письмо пришло только через год, ничего из этого не получилось, а тот племянник женился, между прочим, как раз на почтальонше, которая принесла письмо…

– Какой племянник? Какая почтальонша? – библиотекарь поморщилась, как от головной боли. – Зачем вы мне все это рассказываете? Возьмите свою книгу и идите!

С этими словами она выдвинула нижний ящик своего стола, вытащила из него толстую книгу в красивом переплете с тиснением и протянула ее Жене, добавив:

– Наши правила вы знаете, держать книгу дольше двух недель не положено, и обращайтесь с ней аккуратно!

Женя пообещала соблюдать правила и покинула библиотеку, безуспешно пытаясь понять, кто и зачем записал ее сюда и послал ей это издание.

Едва добравшись до дома, Женя раскрыла книгу.

Она надеялась найти в ней какое-то послание, какое-то разъяснение, но книга оказалась самой обычной, по крайней мере поначалу.

На титульном листе ничего не было, кроме штампа библиотеки.

Женя прочла оглавление, в котором перечислялись знаменитые алмазы – «Великий Могол», «Куллинан», «Золотой юбилей», «Орлов», «Кохинор», «Регент», «Звезда Моря»…

Тема была интересная, и Женя невольно зачиталась.

У знаменитых алмазов оказалась удивительная, полная приключений жизнь. Алмаз «Великий Могол» был найден в Индии в семнадцатом веке и получил свое имя в честь Шах-Джехана, правителя империи Великих моголов, занимавшей территории нынешних Индии и Пакистана. Того самого Шах-Джехана, который построил знаменитый Тадж-Махал.

Этот камень весил 787 карат и был самым большим алмазом Индии.

Но алмаз «Куллинан», найденный в начале двадцатого века в Южной Африке, был куда больше – до огранки он весил больше трех тысяч карат. Правда, в нем было несколько трещин, так что его непременно нужно было разделить на несколько частей.

Знаменитый гранильщик Йозеф Аскер несколько месяцев готовился, чтобы нанести по камню единственный удар, который разделил бы его на части. Волнение ювелира было так сильно, что, нанеся наконец решающий удар, он потерял сознание.

Камень, однако, был разделен удачно, и самая большая его часть, «Куллинан-1», после огранки была вставлена в скипетр английской королевы, который до сих пор хранится в лондонском Тауэре.

Самым же крупным на данный момент ограненным алмазом в мире является «Золотой юбилей». Этот камень был найден в 1980 году в Южной Африке. До огранки он весил больше семисот пятидесяти карат. Его огранил известный ювелир Габриэль Толковски, и вес камня после огранки составил рекордные пятьсот сорок карат.

Женя прочла об алмазах «Кохинор» и «Орлов», «Хоуп» и «Регент», «Санси» и «Тейлор-Бартон»…

Наконец она дошла до камня по имени «Звезда Моря».

В книге было написано, что этот камень весом более ста пятидесяти карат принадлежал некогда правителю княжества Кашпур в Северной Индии. Однако после мятежа, в котором законный раджа лишился жизни и трона, камень исчез.

Историки полагают, что «Звезду Моря» увезла из Индии дочь раджи, принцесса Лакшмирани, которая перебралась в Англию, где пользовалась покровительством знатного и влиятельного вельможи, первого герцога Шотландии лорда Гамильтона.

Увидев знакомую фамилию, Женя насторожилась и стала читать внимательнее.

Вскоре после смерти покровителя индийская принцесса вышла замуж за его племянника, но была в браке несчастлива и умерла вскоре после свадьбы.

Знаменитый камень, однако, так и не всплыл…

Женя перевернула страницу, чтобы узнать завершение истории знаменитого алмаза.

Однако, перевернув страницу, она увидела вклеенные в книгу пожелтевшие от времени листы, покрытые сделанными от руки записями на английском языке.

И тут с Женей случилось нечто удивительное.

До сих пор она считала, что не знает никаких иностранных языков. Но тут, увидев ровные строки, написанные аккуратным, красивым почерком с сильным наклоном выцветшими зеленоватыми чернилами, она внезапно поняла, что понимает английские слова. Не все, не сразу, но их смысл постепенно доходил до нее.

И тут в Жениной памяти всплыли картины из ее забытого детства.

Желтый свет настольной лампы, раскрытая книга на столе и отец, обучающий ее, совсем маленькую, английскому языку.

Сначала – алфавит, потом детские песенки, потом книги про Кролика Питера, про Алису и Винни-Пуха… потом, когда она подросла, – рассказы о Шерлоке Холмсе…

Она знала, знала язык!

Но после тех страшных событий забыла его, закрыла накрепко в той темной комнате, куда свалила все воспоминания о родителях. Свалила сама или с бабушкиной помощью, чтобы сохранить рассудок, чтобы жить дальше…

И вот теперь язык вернулся к ней, и она смогла читать записи неизвестного человека.

Впрочем, она почти сразу узнала, кто он такой – автор записок представился.

«Я, священник Сауфтворкского собора в Лондоне, пишу эти строки, чтобы сохранить для потомков доверенную мне важную и значительную тайну.

Случилось так, что в одну из ночей я встретил возле своего собора молодую леди, закутанную до самых глаз в темную шаль, которая шла по улице с единственным спутником и подверглась нападению уличных грабителей из знаменитой шайки «команчей».

Позднее я узнал, что эта леди была индийской принцессой Лакшмирани.

Как и всякий порядочный человек на моем месте, я постарался защитить юную леди от бандитов. Это не удалось бы мне, но, на наше счастье, вовремя подоспел ночной дозор.

Принцесса благополучно добралась до дома лорда Гамильтона, с которым она была хорошо знакома и который оказал ей свое гостеприимство и покровительство.

Я думал, что на сем событии наше недолгое знакомство прекратится, однако некоторое время спустя я был приглашен в дом Гамильтонов, к тяжело больной, которой потребовались исповедь и соборование.

К тому времени старый лорд Гамильтон умер, и его титул и имения достались племяннику, о коем ходили в городе не самые благоприятные слухи.

Впрочем, передавать слухи и сплетни – недостойное занятие, особенно для духовной особы.

Короче, придя в особняк лорда, я узнал в умирающей ту самую принцессу, которую незадолго до того встретил на ночной улице и препроводил к покровителю.

За то время, что мы не виделись, принцесса сильно похудела и побледнела.

От слуг я узнал, что она теперь – супруга лорда и соответственно леди Гамильтон.

Но от тех же слуг я узнал, что замужество не принесло госпоже Лакшмирани счастья. Молодой лорд обращался с ней скверно, и его вина, несомненно, была в болезни миледи.

Теперь же мне предстояло исповедовать ее и придать ей сил для ожидающего ее испытания, самого тяжкого и самого значительного испытания, которое единожды выпадает каждому человеку, в особенности христианину.

Муж умирающей, молодой лорд Гамильтон, находился в опочивальне, рядом с постелью жены. Я указал ему на то, что у исповеди не должно быть свидетелей, что она – разговор христианина с Богом и совершается в полной тайне, и попросил его покинуть комнату. Весьма неохотно он подчинился.

Подойдя к постели умирающей, я постарался ободрить ее ласковыми словами и сказал ей, что скоро ее земные страдания закончатся и она предстанет перед Создателем. Но для того, чтобы она могла предстать перед Ним с чистым сердцем, нам с нею следует совершить таинство исповеди.

Услышав мои слова, а вернее, услышав сами звуки моего голоса, принцесса приподнялась на подушках. Глаза ее лихорадочно горели. Она схватила меня за руку и проговорила слабым, взволнованным, пресекающимся голосом:

– Я узнала вас, святой отец! Это вы защитили меня от разбойников той ночью, когда я приехала в Лондон! Я рада, что снова увидела вас сегодня, рада, что именно вы примете мои последние слова. Вы были добры ко мне, и вы – честный и порядочный человек, и я могу доверить вам важную тайну…

– Я для того и пришел, миледи, чтобы вы могли открыть мне свое сердце.

– Только сперва… прошу вас, святой отец, проверьте, что нас не подслушивают.

Я подумал, что принцесса, как многие умирающие, находится не вполне в здравом рассудке. Однако, дабы успокоить ее, подошел к двери и открыл ее.

И увидел за этой дверью некую смуглую женщину, которая держала в руке дымящуюся сигару.

– Прошу вас уйти, – сказал я строго. – Подслушивать и вообще скверно, подслушивать же исповедь умирающего – страшный грех перед Господом!

Смуглая особа ничего не сказала. Она смерила меня самоуверенным взглядом и удалилась.

Я же вернулся к постели умирающей и сказал, что готов выслушать ее.

Принцесса попросила меня наклониться к самым ее устам и, когда я послушался ее, зашептала в самое мое ухо:

– Я должна признаться вам, святой отец, что скрыла от своего мужа сокровище, которое привезла из Индии, – драгоценный камень, принадлежавший моей семье алмаз необычайной красоты и ценности. Мой муж хочет заполучить его, но я знаю, что он – скверный и жадный человек, знаю, что он закоренелый игрок, опутанный долгами, и проиграет сокровище моего отца, как уже проиграл состояние своего покойного дядюшки.

Я же хочу, чтобы камень моих предков был сохранен и со временем вернулся в Кашпур, на мою родину. Вернулся, когда на кашпурский престол вернется законная династия.

Поэтому, будучи в Сауфтворкском соборе, я спрятала алмаз в фамильной гробнице лордов Гамильтонов. Когда я первый раз оказалась в семейной усыпальнице, я случайно открыла тайник и воспользовалась им, чтобы спрятать камень. Потом я решила там его и оставить. Обещайте мне, святой отец, что сохраните мою тайну, дабы камень не достался нынешнему лорду. Потом, когда его титул унаследует более достойный человек, вы можете передать ему тайну саркофага, с тем чтобы он поступил с камнем по совести.

Теперь же, святой отец, запомните, как открыть тайник.

И принцесса тем же едва слышным шепотом сообщила мне, что, дабы открыть тайник, следует возложить десницу на правое древо щита, шуйцу же на левое…

В тексте рукописи в этом месте были два непонятных слова, которые Женя перевела, использовав компьютерный словарь. Однако перевод оказался ей тоже непонятен – компьютер выдал ей слова «десница» и «шуйца». Пришлось снова воспользоваться компьютером, чтобы выяснить, что десница – это правая рука, а шуйца – левая. Только после этого Женя смогла читать дальше.

…после чего следует сдвинуть деревья сперва по часовой стрелке, затем дважды – против часовой. Тогда тайник откроется, и камень можно будет извлечь.

На сем принцесса завершила свой рассказ, взяла с меня слово сохранить ее тайну, и мы приступили к самой исповеди.

Наш разговор отнял у принцессы много сил, и по завершении его она откинулась на подушки и забылась кратким сном, я же покинул ее опочивальню.

За дверью меня поджидал супруг умирающей.

Забыв обыкновенные правила приличия и обязанности доброго христианина, он принялся упорно расспрашивать меня, о чем рассказала мне леди. Мне стоило немалого труда избавиться от его назойливых и неуместных вопросов и внушить должное представление о тайне исповеди.

Покидая особняк, я думал, что принцесса, рассказывая о бесценном алмазе, скорее всего, бредила. Однако, вернувшись в собор, я из простительного молодости любопытства зашел в семейную усыпальницу Гамильтонов и осторожно выполнил те действия, о коих говорила принцесса.

Каково же было мое удивление, когда в саркофаге и впрямь открылся тайник, в котором я обнаружил алмаз необычайной красоты и поистине сказочного размера.

Только теперь я понял, какая важная тайна мне доверена, и перед святой иконой поклялся, что сберегу эту тайну, чего бы мне это ни стоило.

Я был в то время молод и любопытен и много раз возвращался к саркофагу, дабы взглянуть на бесценный алмаз. За это время я изучил тайник и узнал все его секреты.

Так, ежели на геральдическом щите деревья расположены в левом верхнем и правом нижнем поле, львы же – в правом верхнем и левом нижнем – значит, алмаз лежит в тайнике.

Если же львы и деревья на щите поменялись местами – значит, тайник пуст.

В таком случае с ним следует обращаться крайне осторожно: однажды я в таком положении тайника засунул в него конец трости, дабы проверить, нет ли чего на дне. И тут стенки тайника с громким лязганьем сомкнулись, переломив трость пополам. Я невольно представил себе, что было бы, коли на месте трости была бы моя рука, и ужаснулся.

С тех пор я был с тайником весьма осторожен…»

На этом записи английского священника обрывались.

Внимательно прочитав листки, Женя задумалась. Она прикидывала, что теперь делать. Оставить все как есть или же попытаться продолжить поиски… Поиски чего? Неужели и правда, в надгробие лорда Гамильтона спрятан индийский алмаз… как там его назвали… «Звезда Моря»? Такого не может быть, эти записи похожи на какой-то приключенческий роман. «Лунный камень» или «Алмаз Раджи». И ничего общего с реальной жизнью это не имеет.

С другой стороны, все, что случилось с Женей за последнее время, тоже не имеет ничего общего с реальной жизнью. Взять хоть ту же настольную игру. Так что, получается, нужно поверить во все остальное и… и что?

И идти в Эрмитаж, сказала себе Женя, чтобы проверить все, что написано на листках из той книги, что прислал ей непонятно кто и непонятно зачем.

Она посмотрела на часы. Время-то как бежит, если идти, то прямо сейчас, а то поздно будет, музей закроется.

Уже в дверях настиг ее звонок мобильного. Она взглянула на номер – что-то знакомое, ага, Расторгуев. Соскучился Андрей Палыч, жаждет видеть. А вот правда, чего ему от Жени нужно? Неужели и правда он на нее запал, как Верка сказала?

Да ерунда, Верка же не знает всей истории. А вообще странный какой-то этот Расторгуев.

Женя сбросила звонок и побежала по лестнице вниз.

Когда Женя пришла в Эрмитаж, до закрытия музея оставалось чуть больше часа. Она поднялась по пышной Иорданской лестнице на второй этаж, прошла в зал, где размещалась выставка, миновала семейные портреты и старинные артефакты, остановилась перед мрачным каменным саркофагом.

Высеченный на крышке саркофага каменный рыцарь встретил ее как старую знакомую. Женя несколько минут постояла перед ним, разглядывая лицо. Несмотря на условность и приблизительность высеченного из камня лица, в нем отчетливо просматривались фамильные черты Гамильтонов – костистые скулы, широко расставленные глаза… черты, которые передавались в семье из поколения в поколение. Черты, которые Женя узнала в лице своего отца, когда это лицо проступило перед ней сквозь темную воду забвения.

Женя стояла перед саркофагом, и события семнадцатилетней давности проходили перед ее глазами.

Бледное лицо умирающей матери, ее горящий взгляд, устремленный на маленькую Женю, ее хриплый, срывающийся голос: «Убегай! Прячься! Ты умеешь! Ты сможешь!»

Окровавленное лицо отца… голоса бандитов, которые угрожали ему, требовали открыть семейную тайну…

Женя усилием воли отодвинула страшные воспоминания, затолкала их поглубже в темный чулан памяти.

Она пришла сюда не для этого…

Обойдя саркофаг, остановилась перед торцевой стенкой, на которой был высечен герб Гамильтонов.

Два геральдических льва, два дерева.

Приглядевшись к ним внимательнее, Женя заметила, что эти деревья напоминают раскрытую ладонь, ладонь с растопыренными пальцами. Пять мощных ветвей, веером расходящиеся от кряжистого ствола, как пять пальцев.

Вот что имел в виду автор тех записей, которые она прочла в старой книге!

«Возложи десницу и шуйцу свою на ладони древес…»

Ну да – десница и шуйца, то есть правая и левая рука. Две ладони и два дерева…

Женя бы возложила свои ладони на каменные деревья, да только рядом с саркофагом красовалась недвусмысленная табличка – «Руками не трогать». Да и людей вокруг слишком много.

Хотя как раз людей вокруг не было. Женя удивленно огляделась по сторонам и увидела, что осталась одна в зале, все остальные посетители куда-то подевались.

Все понятно, она так долго простояла перед саркофагом, предаваясь горьким воспоминаниям, что не услышала предупреждение по музейной трансляции, что музей закрывается.

Служитель в форменном пиджаке закрыл огромные позолоченные двери, выходящие на Иорданскую лестницу. Увидев Женю, подошел к ней, прихрамывая:

– Девушка, музей закрывается. Вы разве не слышали? Уже несколько раз предупреждали!

Неожиданно высокий голос служителя, его манера неприятно растягивать слова показались Жене знакомыми. Но где и когда она могла видеть этого человека?

– Ох, извините, я задумалась и не услышала предупреждение… – проговорила она с виноватой улыбкой. – Вы уже закрыли эти двери? Можно мне через них пройти?

– Нет, через них нельзя, может сработать сигнализация, и сюда придет охрана.

– Как же мне теперь выйти?

– Ничего, не волнуйтесь, я вас выведу!

Служитель пошел в другую сторону, открыл неприметную дверь в углу зала, придержал ее, пропуская Женю:

– Пойдемте сюда, это служебный выход, здесь будет даже быстрее! Только нужно поспешить!

Женя прибавила шагу. Она едва поспевала за пожилым человеком, хотя тот заметно хромал.

Где же она все-таки слышала этот резкий, высокий голос с неприятной растяжкой?

За дверью обнаружился узкий полутемный коридор.

– Идемте скорее! – поторопил ее служитель. – Скоро все здание будет подключено к сигнализации!

В конце коридора была еще одна дверь, он открыл ее и показал Жене:

– Сюда!

Женя шагнула – и удивленно остановилась на пороге: за дверью была маленькая пустая каморка.

– Сюда?! – переспросила она растерянно, оглядываясь на провожатого. – Но ведь отсюда нет выхода!

– Сюда, сюда! – закивал служитель, криво улыбаясь. – Выход есть, не беспокойтесь!

И тут Женя вспомнила, где и когда слышала этот резкий, высокий голос, где видела эту прихрамывающую походку.

Семнадцать лет назад, в тот страшный день, когда…

Додумать эту мысль до конца она не успела – в руке служителя появился блестящий флакончик, в лицо Жени брызнула струя резко и неприятно пахнущей жидкости, в глазах ее потемнело, и она потеряла сознание.

Пришла в себя Женя от удара по щеке.

– Просыпайся! Некогда тут валяться, время дорого!

Женя открыла глаза, заморгала от яркого света.

Тут же свет померк, точнее, отклонился от ее лица, и она смогла разглядеть склоненное над ней лицо. Лицо пожилого музейного служителя. Лицо одного из тех двоих, кто в страшный день семнадцать лет назад убил Жениных родителей.

– Ну вот, очнулась! – проговорил служитель удовлетворенно, явно к кому-то обращаясь. – Пойдем в зал!

Он выпрямился, сделал шаг назад. В руке у него был включенный фонарик, рассеивавший царящую вокруг темноту. Это его он только что направил в Женино лицо.

– Никого там больше нет? – прозвучал за спиной у служителя второй голос, тоже показавшийся Жене знакомым.

– Никого, никого! Охрана сейчас в другом крыле, вернутся сюда через час, так что мы должны успеть. Часа нам всяко должно хватить.

– А камеры?

– Камеры я отключил. Зря я, что ли, сюда на работу устроился? Вставай! – это было уже обращено к Жене.

Женя осознала, что полулежит на полу чулана, опираясь спиной на стену. Она попробовала подняться, опершись на руку, но руки ее были связаны. Тут из-за спины музейного служителя вышел второй человек – и она узнала его.

Это был тот отвратительный рыжий тип, который напал на нее на парковке возле работы. Тот тип, которого видела Ирина, когда он заявился к ней домой… Тот самый тип, от которого тогда, на парковке, ее спас Расторгуев.

Рыжий наклонился над ней, схватил за плечо, резким рывком поднял на ноги.

– Пошли, некогда валяться! – прошипел он.

– Куда? – переспросила Женя, чтобы оттянуть время и, если удастся, прояснить ситуацию.

– Никаких вопросов! – прикрикнул на нее рыжий, вытащив из кармана складной нож и щелчком выбросив сверкающее лезвие. – Шевели копытами или порежу!

Он вытолкнул ее в коридор.

Здесь горели несколько тусклых ламп дежурного ночного света – достаточно, чтобы видеть дорогу. А дорога была одна – к темневшей впереди двери.

Служитель шел впереди, хромая еще сильнее, чем прежде, Женя шла за ним, рыжий шагал у нее за спиной, подталкивая в спину кончиком ножа. Острая сталь холодила кожу, от нее по всей спине разбегались ледяные иглы страха.

Вскоре коридор кончился.

Служитель открыл дверь, и они оказались в большом зале, дальний конец которого терялся в темноте. В том самом зале, где размещалась выставка из коллекции Гамильтонов.

Зал был едва освещен несколькими тусклыми светильниками, которые не столько разгоняли мрак, сколько создавали в зале таинственную и романтическую обстановку. Из полумрака выглядывали мрачные лица средневековых рыцарей и кавалеров, которые явно были недовольны неурочным вторжением в их владения. В витринах тускло поблескивали старинные клинки и украшения. Но Женю вели мимо этих портретов, мимо витрин.

Она поняла, куда ее ведут, раньше, чем увидела возвышающийся в полутьме каменный саркофаг.

Перед саркофагом служитель остановился, отступил в сторону, кивнул рыжему:

– Ну, теперь ты…

– Само собой! – рыжий усмехнулся. – Ты уже на такие дела не способен! Состарился!

– Ничего, ты еще доживи до моих лет! – огрызнулся служитель. – Вряд ли это тебе удастся!

– Типун тебе на язык! – Рыжий повернулся к Жене, лицо его перекосилось, зубы яростно скрипнули, и он прошипел:

– Ну, теперь решай – либо останешься живой и здоровой, либо сейчас я тебе морду на всю жизнь изуродую! – и он взмахнул перед Жениным лицом своим ножом.

– Чего… чего вы от меня хотите? – проговорила Женя, с трудом отведя взгляд от блестящего лезвия.

– Вот только не надо дурочку валять! Открой тайник – и я тебя не трону!

– Тайник? – переспросила Женя. – Какой тайник? Не понимаю, о чем вы говорите!

– Так! Я тебя предупреждал! – Рыжий поднес нож к самому ее лицу, коснулся лезвием щеки. – Будешь и дальше умничать или сделаешь, что велят?

Женя отшатнулась.

Кончик ножа выписывал восьмерки перед ее лицом, гипнотизируя, притягивая к себе взгляд.

Вдруг перед Жениным внутренним взором предстала игра, в которую она совсем недавно играла с Ванькой. Разбойник, который напал на принцессу, то есть на Женю, был очень похож на этого рыжего типа. А в итоге он попал в капкан… так, может, стоит рискнуть? До сих пор игра не врала…

– Ну? Мне надоело ждать! – Рыжий снова ткнул в щеку острым кончиком ножа.

– Не надо! – вскрикнула девушка. – Я все сделаю… я открою… открою…

– Вот, давно бы так! – Рыжий ухмыльнулся, убрал нож, гордо взглянул на пожилого спутника – мол, знай наших.

– Только развяжите мне руки, иначе мне ничего не сделать! Руки должны быть свободны!

Рыжий подозрительно взглянул на нее, потом кивнул:

– Ладно, все равно ты никуда не денешься!

Снова в руке блеснул нож, и одним движением он разрезал веревку на Жениных руках.

Женя подошла к саркофагу, взглянула на каменного рыцаря, высеченного на его крышке.

Ей показалось, что он посмотрел на нее с сочувствием и одобрением – действуй, все правильно! Я на твоей стороне!

Женя вспомнила записи приходского священника и подумала, что у нее есть шанс спастись от этих злодеев. Она положила ладони на каменные деревья, украшающие герб Гамильтонов – как сказано в той рукописи, десницу на правое древо, шуйцу – на левое…

Ладони легли на камень легко и удобно, как будто эти деревья были вырублены специально под Женин размер. Она перевела дыхание, вдавила руки в камень и постаралась передвинуть фрагменты щита – правый налево, левый направо.

И каменные плитки медленно, с усилием сдвинулись, как будто многие годы ждали именно ее прикосновения.

Еще раз, но теперь в обратную сторону, как написал английский священник…

Деревья поменялись местами с геральдическими львами, и в то же мгновение раздался тяжелый, натужный скрип, и рот каменного рыцаря широко открылся, словно рыцарь собрался заговорить, собрался открыть тайну, которую хранил столетия.

Во рту рыцаря зиял глубокий провал, вполне достаточный для того, чтобы туда могла проникнуть рука человека.

А перед глазами Жени снова встала удивительная игра – железный капкан, захлопнувшийся на руке разбойника…

Что делать, если рыжий заставит ее саму проверить тайник?

Но рыжий тип не дал ей такой возможности. Его глаза загорелись от жадности и нетерпения, он бросился к саркофагу, запустил руку в темное отверстие…

И тут же снова раздался жуткий скрежет, затем – отвратительный хруст ломающихся костей, и каменные уста сомкнулись на запястье рыжего бандита.

Рыжий завизжал от боли, как попавшая под колесо собака, глаза его едва не вылезли из орбит. Он приплясывал возле саркофага, кусая губы и изрыгая многоэтажные проклятия.

Пожилой служитель пятился, в ужасе глядя на своего изувеченного сообщника.

Женя не теряла времени зря, не ждала, когда старый бандит придет в себя, – она схватила стоявший поблизости стул и со всего размаха ударила его по хромой ноге:

– Это тебе за маму…

Служитель охнул и упал на четвереньки.

Женя снова ударила его – на этот раз по спине:

– А это за папу… А это за меня… – на этот раз ножка стула попала по лицу и рассекла кожу на щеке. Рыжий бандит перестал вертеться и теперь выл, как волк, попавший в капкан, что соответствовало действительности. Служитель закрыл лицо руками и окончательно упал на пол.

Жене хотелось бить еще и еще, но она поняла, что старый бандит все еще опасен, как старая, но все еще ядовитая змея, и со всех ног бросилась к выходу из зала.

Двери на лестницу оказались не заперты, и она понеслась вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Уже скатившись на первый этаж, она услышала впереди шаги и голоса приближающейся охраны.

Встречаться с музейной охраной и объяснять свое пребывание в ночном Эрмитаже не входило в ее планы. Женя метнулась в сторону и под лестницей увидела какую-то неплотно прикрытую дверь. Проскользнула в эту дверь – и оказалась на узкой лестнице, ведущей в огромные музейные подвалы.

Довольно долго она шла по бесконечным подвалам со сводчатыми потолками. Тут и там стояли какие-то ящики, валялись мешки, груды досок, поломанные рамы от картин. Она шла вперед и вперед, надеясь найти какой-нибудь выход, но подвалы тянулись и тянулись, переходили один в другой.

Скоро Жене стало казаться, что она идет по кругу – настолько все эти помещения были похожи. Действительно, она уже видела вот эту позолоченную раму со сломанным углом и этот ящик с осколками битых стекол…

Хорошо еще, что ей не попадались крысы…

И не успела Женя это подумать, как из-под ее ног метнулась какая-то тень. Женя испуганно отшатнулась, однако, приглядевшись, увидела, что это – всего лишь большой рыжий кот, один из многочисленных и знаменитых эрмитажных котов. Котов завезли еще при Екатерине Второй, чтобы в Зимнем дворце не было крыс, с тех пор они так и жили в подвалах и исправно несли свою службу.

В блокаду котов поели, и в сорок шестом году по распоряжению правительства доставили в Ленинград из Казани вагон кошек (как уж их там ловили, история умалчивает). Из того вагона попали хвостатые в Эрмитаж, и с тех пор коты чувствуют себя там как дома. И каждую весну по радио объявляют, что состоится бесплатная раздача эрмитажных котят. Многие берут, поскольку считается, что эрмитажные коты очень интеллигентные и воспитанные.

– Не бойся меня! – проговорила Женя негромко коту. – Я тебе ничего плохого не сделаю!

Кот посмотрел на нее весьма выразительно. В его взгляде отчетливо читалось:

«Я? Боюсь тебя? Да ты вообще за кого меня приняла? Уважающий себя кот не боится никого и ничего! Тем более здесь, где я на своей законной территории!»

– Да я вовсе ничего плохого не имела в виду… – смутилась Женя. – Наоборот… может, раз уж ты здесь хозяин, ты покажешь мне, как отсюда выбраться?

Кот фыркнул, поднял хвост трубой и пошел вперед.

Жене ничего не оставалось, как последовать за ним. Выбора у нее не было.

Она прошла за котом два или три полутемных помещения, ничем не отличающихся от остальных, и вдруг оказалась перед маленьким, расположенным под самым потолком окошком, одна створка которого была открыта. Из-за этой створки тянуло свежим и влажным речным воздухом. Должно быть, окно выходило на набережную Невы. Там была свобода…

Женя оглянулась на кота, чтобы поблагодарить его, но того уже и след простыл. Видимо, он решил, что выполнил ее просьбу и может отправляться по своим делам.

– Ну в любом случае спасибо! – крикнула Женя вслед коту.

Она придвинула к окну большой ящик, вскарабкалась на него, распахнула окно пошире и влезла на подоконник.

Конечно, для кота это вполне подходящий выход, но человеку не так легко протиснуться в маленькое оконце.

Но свежий речной воздух, воздух свободы сделал свое дело.

Еще одно усилие – и она выбралась на тротуар.

Как и думала, Женя оказалась на набережной, неподалеку от служебного входа в Эрмитаж.

Мимо проходила какая-то шумная молодежная компания. Одна из девушек заметила Женю и громко проговорила:

– Смотрите, привидение! Я слышала, что в Эрмитаже водятся привидения, но чтобы увидеть своими глазами…

Кто-то рассмеялся, и компания прошла мимо.

Женя отряхнулась, поправила волосы и пошла прочь. Пройдя по набережной и свернув на Дворцовую площадь, она спохватилась, что время, наверное, позднее и метро не работает. А когда посмотрела на часы, убедилась, что успеть-то можно, и изготовилась было бежать, но осознала, что чего-то у нее не хватает.

Не хватало сумки. Ну да, когда она собиралась в Эрмитаж, то оделась попроще, как чувствовала, что будут приключения. И взяла с собой крошечный клетчатый рюкзачок, про который в свое время Фараонова сказала, что он детский и что Женя совсем с ума сошла – такое носить. Женя тогда привычно огрызнулась, но торбочка и правда была какая-то игрушечная, Таньке, что ли, соседской отдать, она зайцу подаренному как раз впору будет.

Но женщина без сумки выглядит если не подозрительно, то странно, так что Женя схватила рюкзачок и убежала. Там, в Эрмитаже, ее обманом завлекли в какой-то чулан и усыпили. Потом разбудили и повели обратно к саркофагу, и торбочка, разумеется, осталась там, Жене было не до того, а эти двое видимо не собирались отпускать ее живой.

Женя вспомнила, как орал рыжий бандит и вертелся, пытаясь вырваться из капкана, и ощутила небывалое злорадство. Мало ему еще попало! Сейчас, наверно, их обоих уже нашла охрана и сдала в полицию. Про Женю они, естественно, ничего не скажут, а если охранники найдут в том чулане ее сумку, то только пожмут плечами. Ничего в том рюкзачке нету полезного. В кошельке денег немного совсем, никаких документов. Ключи от квартиры и мобильник она носит в кармане куртки. Очень полезная привычка, надо сказать.

И что конкретно сейчас Жене делать? В метро не пустят без денег, это факт. Вызвать такси? Дома-то деньги какие-то есть, уговорить таксиста подождать, в крайнем случае Ирке позвонить, чтобы вынесла деньги. Поздно конечно, но Женя ее всегда выручает.

Женя взялась за телефон и с огорчением убедилась, что ей отключили исходящие звонки за неуплату. У нее же лимит! Лимит тоже весь вышел. Да что же это такое, отчего она все время все забывает!

И в это время мобильник разразился негодующим звонком. Ага, тот же самый номер, это Расторгуев. Сколько раз сегодня звонил, ишь как его разбирает… Ну что ж, выхода нет, нужно ответить.

– Женя! – ворвался в уши голос Расторгуева. – Женя, что случилось? Женя, ты где?

– Как где? – холодно ответила Женя. – Дома, конечно. В такое-то время.

И только потом сообразила, что сморозила глупость.

– Дома? – Голос у Расторгуева отчего-то стал спокойным и даже слегка насмешливым. – Ну-ну…

– Слушайте, а что вы мне все звоните! – завелась Женя. – Что вы хотите от меня?

– Поговорить…

– Поговорили уже, – буркнула Женя, – надолго я тот разговорчик запомню.

– Слушай, я же извинился!

Женя опомнилась. Незачем его злить, сейчас Расторгуев повесит трубку, а она останется здесь в полном одиночестве и в безвыходном положении. Лучше уж с ним дело иметь, чем к подозрительному леваку в машину садиться!

– Извините меня, Андрей Палыч, – заговорила Женя, – то есть просто Андрей. Дело в том, что я не дома.

– А то я не знаю, – сказал он ворчливо, – два часа уже у твоего подъезда торчу. Говори, куда приехать.

– Буду вас ждать под аркой Главного штаба.

Когда он приехал через сорок минут, Женя окончательно продрогла и заскучала. Навалилась вдруг жуткая усталость, все-таки сегодня был трудный день.

В теплой машине ее тотчас заклонило в сон.

– Все-таки где ты была? – приставал Расторгуев. – Я волновался.

Машина остановилась.

– Ну вот, теперь застряли, – вздохнул Расторгуев, – Женя, не спи, рассказывай.

Женя открыла глаза. Перед ней высилась громада разведенного Дворцового моста.

– Теперь часа два простоим, рассказывай!

Отчего-то она ему подчинилась и в полусне поведала о своих приключениях в Эрмитаже. Расторгуев пожал плечами – фантазирует или сон видит. Но, с другой стороны, что-то вокруг этой девчонки происходит. Нехорошее и опасное.

Потом Женю окончательно развезло, и она крепко заснула, положив голову ему не плечо. До лифта ему пришлось нести ее на руках, потому что, выйдя из машины, Женя не хотела стоять, а падала, он едва успел ее удержать. Хорошо хоть в такое время никто не попался навстречу. Он снял с нее только ботинки и куртку, положил на кровать поверх одеяла и прикрыл пледом.

– Можешь лечь там, в бабушкиной комнате, – неожиданно сказала Женя абсолютно не сонным голосом.

Он поглядел на нее, глаза были закрыты.

Когда Женя проснулась поздним утром, в квартире никого не было. По дороге в ванную ее настиг звонок телефона.

– Женька, ты на работу когда перестанешь опаздывать? – кричала Верка.

– А я сегодня на работу не пойду и вообще увольняюсь, – брякнула Женя.

– Да ты что? Если ты сплетен боишься, то не думай, Фараонова никому ничего не сказала… – бухтела Верка, но Женя молча бросила трубку.

После кофе в голове просветлело, и Женя задумалась о том, что вчера произошло в Эрмитаже.

Судя по тому, что механизм, спрятанный в саркофаге, сработал наподобие капкана, едва не отрубив рыжему бандиту руку, алмаза в нем не было.

Чтобы проверить свое предположение, Женя снова прочла фрагмент из записей английского священника.

«…ежели на геральдическом щите деревья расположены в левом верхнем и правом нижнем поле, львы же – в правом верхнем и левом нижнем – значит, алмаз лежит в тайнике. Если же львы и деревья поменялись местами, значит, тайник пуст, и с ним нужно обращаться крайне осторожно…»

Женя посмотрела на фотографию саркофага, которую сделала тайком от служительницы во время первого своего посещения выставки. На геральдическом щите деревья располагались в правом верхнем и левом нижнем углах. Значит, алмаза в тайнике нет, а сам тайник превратился в смертоносный капкан – в чем Женя уже могла убедиться.

Тут она вспомнила гравюру, которую унесла из кабинета Ерусалимского в Некрополе.

Она вытащила эту гравюру из ящика стола и положила перед собой.

На этой гравюре тоже был хорошо виден геральдический щит.

И на этом щите деревья располагались в левом верхнем и правом нижнем поле.

Значит, если священник не ошибался, алмаз лежит в тайнике…

Остается найти ответ всего лишь на один вопрос – где находится этот тайник? Где находится надгробие, изображенное на гравюре?

Всего один вопрос – но ответа на него у Жени не было, и она не представляла себе, где его искать.

Она перевернула гравюру, осмотрела ее обратную сторону.

Эта сторона была ровной и девственно чистой, на ней не было никаких надписей.

На всякий случай Женя включила настольную лампу и еще раз осмотрела изнанку гравюры.

И тут, при ярком свете, она заметила в верхней части гравюры какие-то едва заметные штрихи. Такие штрихи могли остаться, если что-то писали на листе бумаги, положенном поверх гравюры.

Женя вспомнила, как можно прочесть такую надпись.

Она взяла простой карандаш и принялась водить по задней стороне гравюры его тупой стороной, где едва выступал конец грифеля.

Через минуту изнанка гравюры покрылась серыми штрихами, на фоне которых проступала едва заметная белая надпись:

«Никольское кладбище, келья смотрителя».

Женя вспомнила, что так называется самое старое кладбище Александро-Невской лавры. То кладбище, на котором расположены могилы восемнадцатого века. Так, может, именно там, на этом кладбище, находится изображенная на гравюре могила? А если кто ей и может помочь с ее поисками – так это кладбищенский смотритель!

Значит, ее путь снова лежит в лавру…

Женя вошла в ворота кладбища, пошла по центральной дорожке. Навстречу ей шла старушка в черном платке.

– Бабушка! – окликнула ее Женя. – Не подскажете, где здесь келья смотрителя?

– Чего? – переспросила старушка, удивленно разглядывая Женю. – Эва, что вспомнила! Никакой такой кельи уже сто лет нету! Снесли ее после революции!

– Выходит, зря я приехала… – разочарованно протянула Женя, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Но тут за спиной старушки показался странный человек – большой, толстый, с рыхлым и бледным, словно непропеченным лицом, в сером длинном фартуке и с метлой в руках. Он сосредоточенно мел дорожку, но, услышав Женин вопрос, поглядел на нее, прижал палец к губам и показал куда-то в глубину кладбища.

Женя удивленно взглянула на него и спросила:

– Вы знаете, где это?

Метельщик в ответ промычал что-то нечленораздельное, снова ткнул в глубь кладбища толстым кривым пальцем и, видимо, не надеясь на Женину понятливость, сам пошел в указанном направлении.

Женя неуверенно огляделась по сторонам, тяжело вздохнула и все же пошла за ним.

Метельщик, казалось, шел очень медленно, еле переставляя толстые колонны ног, но Женя никак не могла нагнать его, как ни торопилась, как ни прибавляла ходу.

Он поворачивал то вправо, то влево, и скоро они оказались в глухой, полузаброшенной части кладбища. Могилы здесь почти сровнялись с землей, замшелые надгробия покосились или вовсе повалились, надписи на них были почти неразличимы.

– Куда мы идем? – раздраженно окликнула Женя своего странного провожатого.

Тот ничего ей не ответил.

Женя остановилась и повторила:

– Куда мы идем? Куда вы меня ведете? Я дальше не пойду! Что это такое, в конце концов?

Она уже злилась на себя за то, что пошла за этим странным человеком, да, в конце концов, и за то, что вообще поехала на кладбище, погналась за какой-то давней тайной.

Она хотела снова окликнуть метельщика и сказать ему, что возвращается, что ей надоели эти блуждания, но тут с удивлением увидела, что его и след простыл.

Вот только что стоял на дорожке перед покосившимся каменным крестом с неразборчивыми датами – и исчез без следа, только ветка качается там, где он был…

Женя прошла несколько шагов, чтобы убедиться, что метельщика нет, и огляделась по сторонам.

Ее проводник словно сквозь землю провалился, но зато в просвете между деревьями Женя увидела приземистый беленый домик с покатой крышей.

Этот домик вполне мог быть той самой кельей смотрителя, к которой вел ее метельщик.

Женя решительно свернула на боковую тропинку и зашагала к домику.

Подойдя к нему, постучала в дверь.

Из-за двери донесся какой-то невнятный ответ, который Женя посчитала разрешением войти. Она нерешительно открыла дверь и переступила порог.

После светлого дня в комнате, куда она попала, было довольно темно, и Женя не сразу разглядела помещение и его обитателей. Увидела только низкие сводчатые потолки, которые вполне могли быть сводами монастырской кельи.

– Здесь келья смотрителя? – спросила она неуверенно, пока ее глаза привыкали к скудному освещению.

– Здесь, здесь! – ответил ей смутно знакомый голос. – Вот и молодец, сама пришла!

– Что значит – сама? – испуганно переспросила Женя и попятилась.

Дверь за ее спиной, однако, уже захлопнулась, как крышка мышеловки.

К этому времени Женины глаза привыкли к полутьме кельи, и она разглядела ее обитателей.

Здесь было всего два человека.

Один из них был худой, смуглый мужчина с длинными, завязанными на затылке в конский хвост седоватыми волосами. Женя узнала его – это он подходил к ней на вечеринке в ресторане «Кардамон».

Второй был… его было очень трудно описать.

Женя не могла даже сказать, был ли он молод или стар.

У него было гладкое, чуть желтоватое лицо, не тронутое морщинами. Казалось бы, это говорило о молодости. Но выражение узких золотистых глаз было таким спокойным и всезнающим, что Женя подумала – этому человеку может быть и сто, и двести, и триста лет. Он может быть старше кладбища, на котором стоит странная келья, старше города, в котором расположено кладбище…

На столе перед двумя странными мужчинами была разложена игра – вроде той, в которую Женя играла с Иркиными детьми.

И как в той игре, на этом игровом поле творились чудеса – ездили кареты и машины, разговаривали люди…

Смуглый мужчина с завязанным на затылке седоватым хвостом протянул Жене сложенный вдвое листок выцветшей, пожелтевшей от времени бумаги:

– Вы ведь это искали?

– Что это?

– Это выдержка из кладбищенского архива. Здесь записывали выполненные на кладбище работы.

Женя развернула листок. На нем непривычным, аккуратным почерком, в дореволюционной орфографии было написано:

«Генваря седьмого дня мастером Завирушкиным по заказу действительного статского советника Хомутова изготовлен надгробный памятник из лучшего пудожского гранита, с геральдическими украшениями и особым механическим устройством по чертежу заказчика. Принято за работу двадцать четыре рубля сорок копеек».

– Очень большие деньги по тем временам! – проговорил мужчина. – Обычное надгробие стоило рублей шесть-семь. Так что механическое устройство было непростое!

– Кто вы? – спросила Женя, складывая листок.

Но ее собеседник не успел ответить, потому что второй игрок – человек с узкими золотистыми глазами – поднял руку и вопросительно взглянул на Женю.

– Она принесла кубонето! – сообщил мужчина с седым хвостом своему удивительному собеседнику.

Тот кивнул – медленно и величественно, как могла бы кивнуть храмовая статуя.

– Я? – переспросила Женя. – Разве я что-то принесла?

– Принесла, принесла! – Мужчина протянул руку.

Женя послушно открыла свою сумку – и странный кубик тотчас же сам выкатился в ее ладонь.

Она на мгновение сжала его, словно прощаясь, – и отдала странному человеку.

Кубик охотно перекатился в его руку, как будто скучал по нему.

– Вот и хорошо, – одобрительно кивнул мужчина. – Все должно находиться на своих местах. Иначе в мире не будет порядка. В мироустройстве и так возник зазор, а это недопустимо. Через него просочилось много всякой дряни.

– Зазор? – переспросила Женя, которая уже перестала понимать, что происходит и где она находится.

– Ну да, зазор… – повторил мужчина с хвостом. – Пространственно-временная петля, если так вам будет понятнее.

– Ничуть не понятнее… – пробормотала Женя.

– Ну и ладно! Вы же знаете – есть в мире такое, что и не снилось нашим мудрецам!

– А игру… – спохватилась Женя. – Игру тоже нужно вам принести?

– Игру? Нет, без кубонето она станет обычной настольной игрой. Пусть дети развлекаются, купите им самый обычный кубик. Кроме того, как вы сможете ее принести? Вы сюда больше не попадете, вам ведь сказали, что это здание снесли больше ста лет назад!

– Пространственно-временная петля… – пробормотала Женя неуверенно.

– Вот именно! Вы же все понимаете!

– Нет… я как раз ничего не понимаю… та девушка, которую сбила машина на моих глазах… Кто она такая? Какое отношение она имеет ко мне? Почему у нее было мое досье?

– Сбила машина, говорите? Но ведь вам сказали, что в то время и на том месте ничего не случилось! Не было никакого дорожно-транспортного происшествия, и девушки никакой не было!

– Но я сама видела…

– Говорят же – образовалась пространственно-временная петля, и ее пришлось выправлять. Мы хотели использовать специалиста – ту девушку, но потом решили, что вы и без нее справитесь. И не ошиблись…

«Бред какой-то! – подумала Женя, вслушиваясь в его слова. – Ненаучная фантастика!»

– Постойте! – спохватилась она. – А те люди, которые напали на меня в Эрмитаже, и до того, на парковке… какое они имеют отношение ко всем этим делам?

– А это – совсем другая история. Во всяком случае, мы к ней не имеем никакого отношения.

– А Расторгуев? Он-то здесь при чем? Для чего кому-то было заманивать его в ловушку там, в ресторане «Кардамон»?

– Господи, ну что ты валишь все в одну кучу? Уж с Расторгуевым ты точно сама разбирайся! – раздраженно крикнул мужчина.

– Хорошо… – Женя перебирала в памяти события последних дней. – Но скажите хотя бы, где находится эта могила, – она достала из сумки свернутую в трубку гравюру, развернула ее и показала своему странному собеседнику. – Это-то вы можете?

– Я же сказал – это не наш вопрос…

Но тут молчаливый человек с узкими золотистыми глазами поднял руку повелительным жестом. Мужчина с седым хвостом покосился на него, кивнул:

– Ладно… мой друг считает, что тут мы можем тебе помочь. В самом деле, это кладбище я знаю как свои пять пальцев. Выйдешь из кельи и иди…

– Идти? Куда идти? – переспросила Женя…

И вдруг келья куда-то пропала, и она осознала, что идет по кладбищенской дорожке.

Женя завертела головой, хотела остановиться, чтобы собраться с мыслями… но ноги сами несли ее вперед, и только сырой гравий негромко скрипел под ее ногами.

Она шла мимо старых могил, мимо замшелых каменных надгробий, мимо богатых склепов, украшенных гранитными саркофагами и мраморными статуями.

Это была старая, но ухоженная и красивая часть кладбища, где хоронили знатных и богатых людей – генералов, высокопоставленных чиновников, купцов первой гильдии. Вокруг росли развесистые деревья, ухоженные кусты.

Женя шла, не думая о дороге, – и вдруг увидела перед собой массивное гранитное надгробие, украшенное сложной резьбой. Геральдический щит, на котором красовались два льва, стоящие на задних лапах, и два развесистых дерева. Герб семьи Гамильтонов…

Женя подошла к надгробию, огляделась по сторонам. Да, никаких сомнений – это было то самое надгробие, изображенное на старинной гравюре. И расположение львов и деревьев на щите говорило о том, что в тайнике что-то есть.

Женино сердце забилось от волнения.

Она подошла к саркофагу, положила руки на высеченные в камне деревья…

И снова, как тогда, в Эрмитаже, почувствовала, как легко и удобно ее ладони легли на каменные ветви, словно эти деревья были высечены специально под ее ладони. Она вдавила руки в камень, нажала, стараясь сдвинуть фрагменты щита – правый налево, левый направо…

Каменные плитки медленно, словно неохотно сдвинулись с места, заняли новое положение.

Теперь еще раз, в обратную сторону…

Женя проделала все, что уже делала один раз, в Эрмитаже. Все, что было написано английским священником.

Геральдические деревья сдвигались, менялись местами с каменными львами – и наконец раздался тяжелый, натужный скрип, скрип камня о камень, и рот каменного рыцаря широко открылся.

Во рту рыцаря зиял глубокий провал. Тайник, вполне достаточный для того, чтобы туда могла проникнуть рука человека.

Женя вспомнила сцену в ночном Эрмитаже. Вспомнила, как такой же тайник с жутким лязгом захлопнулся, ломая кости, разрывая плоть, вспомнила жуткий крик рыжего бандита…

Что, если сейчас то же самое случится с ней?

Она взглянула на лицо каменного рыцаря.

Удлиненное аристократическое лицо, широко расставленные глаза.

В этом лице, несомненно, были черты ее отца. И каменный рыцарь смотрел на нее отцовским взглядом – взглядом, полным любви, тепла и сочувствия.

Нет, этот рыцарь не желает ей зла…

Женя запустила руку в тайник, нащупала в глубине тяжелый округлый камень, вытащила его – и задохнулась от восхищения.

На ее ладони лежал не камень, а сгусток голубоватого света, сгусток ослепительного сияния.

«Глаз Моря».

Да, действительно, у этого камня был оттенок пронизанной полуденным солнцем морской воды…

Наконец Женя смогла дышать, сердце ее забилось.

Она нашла этот камень… камень, который когда-то давно принадлежал ее предкам… камень, который сотни лет был скрыт от человеческих взглядов…

– Молодец! – раздался у нее за спиной резкий, насмешливый голос. – Я в тебя верил!

Женя резко обернулась.

За ее спиной стоял высокий, очень худой человек. Лицо его казалось обожженным – но не солнечным светом и не обычным огнем. Казалось, оно обожжено адским пламенем.

– Я знал, что ты найдешь его… для меня!

– Для вас? – переспросила Женя. – Да кто вы такой?

– Кто я? – казалось, этот вопрос удивил незнакомца. – Когда-то меня называли Химиком, но потом я умер и, наверное, должен подобрать другое имя…

– Так это вы посылали того рыжего типа! – догадалась Женя.

– Ну да… – Химик поморщился. – Бездарь! Вообще, если хочешь, чтобы дело было сделано, – делай его сам! Вот я и сделал все сам…

– Сделал? Да что ты сделал? Ты пришел на готовое!

– Я следил за тобой – и оказался в нужное время в нужном месте. А до того я по всему миру искал следы камня, как ищейка перерывая архивы и библиотеки…

– И что же ты нашел?

– Я нашел дневник лондонского священника, из которого узнал, что камень попал к представителям младшей ветви семьи Гамильтонов… потом я нашел твоего отца…

– Ты убил моих родителей, ты пытал их, но так ничего и не узнал! И прошло еще семнадцать лет… почему ты именно сейчас возобновил поиски?

Химик молчал, и тогда Женя сама догадалась:

– Потому что в Эрмитаж привезли тот саркофаг?

– Допустим… вообще, хватит болтать! Отдай мне камень – и можешь идти!

Он шагнул к Жене и повелительным жестом протянул руку.

– Размечтался! – Женя отступила к надгробию, пряча алмаз за спиной.

– Лучше не зли меня! – Лицо Химика перекосилось от ненависти. – У тебя только два варианта: отдать мне камень добровольно, и тогда ты останешься жива, или… видишь вот это? – Он показал на глубокую яму, вырытую рядом с могилой Гамильтонов. – Могила уже готова, она ждет тебя!

Женя еще немного отступила.

Химик шагнул вперед, протянув к ней руки.

Вдруг кусты за его спиной зашевелились, и из них вылетел какой-то взлохмаченный человек, размахивая доской. С жутким криком он бросился на Химика. Женя не поверила своим глазам – она узнала в человеке с доской Расторгуева.

Химик удивленно обернулся на крик, на его лице проступила насмешка, рука потянулась к карману. Расторгуев со всего размаха ударил его доской, метя в голову. Химик немного отклонился, так что удар пришелся по плечу. Химик покачнулся и переступил, чтобы принять более удобное положение, но тут его нога соскользнула по глинистой почве, и он, удивленно вскрикнув, свалился в свежую могилу.

Расторгуев подскочил к краю могилы с доской наперевес. Женя шагнула к нему, заглянула в яму…

Химик лежал внизу, не подавая признаков жизни. Голова его была вывернута под неестественным углом.

– Кажется, он умер, – проговорила Женя.

– Надо вызвать полицию… – отозвался Расторгуев. – Это была самооборона…

И тут рядом с могилой появились двое землекопов в серых комбинезонах, с лопатами в руках.

– Ну, вот же она, Степаныч! – проговорил один из них, тот, что постарше.

– Ну да, точно, она, двенадцатый участок, он самый… – согласился второй, помоложе, и землекопы принялись споро забрасывать могилу землей.

Женя удивленно взглянула на землекопов.

У одного из них, того, что старше, волосы были собраны на затылке в седоватый хвост.

– Подождите, что вы делаете! – спохватился Расторгуев. – Остановитесь же!

– Что надо, то и делаем. Что нам велели… сперва сказали – выкопать могилу, потом – закопать…

– Но там же человек!

Землекоп быстро взглянул на него:

– Человек? Какой человек? Никого там нет…

– Как никого? Я его только что видел… своими глазами… он называл себя Химиком…

– Химик? Вот вспомнили! – землекоп взглянул на своего напарника. – Помнишь Химика, Васильич?

– Химика? Химика уже год как схоронили!

– Слышали? Его уже давно схоронили! Год уже прошел! Это вам Васильич говорит, а Васильич все знает! – и землекопы продолжили свою работу.

– Слушай, а как ты здесь оказался? – удивилась Женя.

– А я тебя по телефону нашел, – честно признался Расторгуев, – мне Лешик так сделал, чтобы твое местонахождение в компьютере было видно.

– Ты за мной следил? – возмутилась Женя.

– Ага, следил, – ничуть не смутился Расторгуев, – потому что тебя одну и на час оставить нельзя, обязательно куда-нибудь вляпаешься. Ладно, мне бы на фирму еще заглянуть перед отъездом, так что пойдем уж…

Они пошли к выходу с кладбища.

Однако на полпути Женя увидела стоящего посреди кладбищенской дорожки человека. Как раз в это время солнце пробилось сквозь облака, и его яркие лучи осветили незнакомца, окружили его сияющим золотым нимбом, словно сплели вокруг него золотой кокон.

Женя остановилась.

Ей показалось, что пронизанный золотыми лучами воздух задрожал, заколебался, и весь мир вокруг начал неуловимо меняться, словно сквозь его привычные очертания проступили очертания иного, незнакомого, таинственного мира.

Женя разглядела лицо незнакомца – гладкое, чуть желтоватое лицо, не тронутое морщинами. Лицо одновременно молодое, как весеннее утро, и древнее, как сама Земля. Разглядела узкие золотистые глаза, в которых было великое понимание, знание и прощение.

Незнакомец не сказал ни слова, он протянул к Жене руку.

И хотя он ничего не сказал – Женя все поняла.

Она достала камень и положила его в золотистую ладонь.

И тут же сияние померкло, нимб, окружающий незнакомца, погас, и сам он исчез без следа. Мир вокруг снова задрожал, но затем приобрел привычные черты. Вокруг было старое безлюдное кладбище.

– Что это было? – удивленно проговорил Расторгуев.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! – ответила ему Женя.

После исповеди принцесса Лакшмирани прожила недолго. Через неделю она тихо скончалась и была похоронена рядом со своим покойным опекуном, в семейной капелле Гамильтонов Сауфтворкского собора.

После ее смерти муж снова перерыл ее вещи вместе с контессой, но так и не нашел легендарный алмаз.

Бог все же наказал его за дурное обращение с женой: спустя два года после ее смерти на охоте лошадь сбросила его, и лорд Гамильтон умер, сломав себе шею.

Титул и поместья перешли к дальнему родственнику лорда, скромному шотландскому сквайру.

Новый лорд оказался честным и порядочным человеком.

Он приложил все силы, чтобы вернуть былое богатство Гамильтонов, и со временем это ему удалось. Лорд удачно женился, у него родилось двое сыновей. Правда, старший, который должен был со временем унаследовать титул и имения, вырос гулякой и мотом. Младший же взял у отца все его лучшие качества.

Прошло много лет. Священник Сауфтворкского собора, к тому времени состарившийся, убедился в замечательных душевных качествах лорда и решил передать ему тайну принцессы Лакшмирани.

Лорд выслушал его с удивлением и недоверием.

Однако священник показал лорду тайник и спрятанный в нем камень.

– Я долго хранил эту тайну, выполняя обещание, которое дал принцессе, но теперь я снимаю с себя этот груз и передаю его вам. Не сомневаюсь, вы поступите как должно.

Священник ушел, оставив лорда в фамильной капелле.

Тот долго сидел в тишине, размышляя.

Тем же вечером он пригласил к себе младшего сына.

– Питер, сын мой! – проговорил лорд, едва сын вошел в кабинет и почтительно остановился. – Ты знаешь, что по закону я не могу передать тебе свой титул и имение. Со временем все это достанется твоему старшему брату Томасу, хотя, мне кажется, он и не заслуживает этого…

– Что поделаешь, батюшка, – вздохнул молодой человек. – Закон есть закон. То, что мы не можем изменить, следует принимать со смирением. Я постараюсь сам обеспечить себе достойное будущее и не посрамлю честь нашего рода.

– Мне приятно слышать от столь молодого человека столь здравые рассуждения. Но я хочу помочь тебе хоть чем-то. Во-первых, я знаю, что царь далекой Московии, молодой Петр, приглашает к себе на службу способных молодых людей из Англии и Голландии. Он строит новую столицу для своего государства и назвал эту столицу именем своего небесного покровителя, святого Петра. Царь Петр обещает тем, кто откликнется на его приглашение, прекрасные условия – большую плату и, главное, возможности неограниченного служебного роста. Я хочу, чтобы ты отправился в Московию. То, что царь носит одно с тобой имя и тем же именем названа его новая столица, кажется мне добрым предзнаменованием.

– Это прекрасное предложение, батюшка.

– Но я не хочу отправлять тебя в такое далекое странствие без значительных средств. Мало ли, что случится с тобой на чужбине. По закону я не могу передать тебе свое состояние, но только сегодня я узнал, что в нашей семейной капелле Сауфтворкского собора хранится бесценный камень, некогда принадлежавший принцессе Лакшмирани, несчастной супруге прежнего лорда…

– Я слышал об этом камне, но думал, что он бесследно пропал!

– Я тоже так думал, но сегодня священник открыл мне тайну, которую хранил все эти годы, и показал мне камень. О нем никто не знает, и я могу распорядиться им по своему разумению. Так вот, я хочу, чтобы ты взял этот камень с собой. Береги его и лишь в случае крайней нужды можешь продать.

– Благодарю вас, батюшка, но это не обязательно…

– Я так хочу. И я уверен, что ты поступишь как должно…

Прошло чуть больше месяца, и младший сын лорда Гамильтона отплыл из Бристоля на корабле, державшем курс на новую столицу далекой Московии.

На лестничной площадке Женю перехватила Ирка.

– Жень, послушай, чего скажу! – заговорила она. – Ты в Москву переезжаешь, так сдай Саше квартиру, а? А то мы в моей однокомнатной вчетвером не поместимся.

– Какая Москва? Почему Москва? – оторопела Женя. – Ты с чего это взяла?

– Как с чего? Мне Андрей Палыч сказал. Такой мужчина приятный – вежливый, обходительный…

– Да ты откуда его знаешь? – изумилась Женя.

– А он тут как-то тебя до полуночи ждал, все в машине сидел, ну, мы и разговорились, потом я ему кофе вынесла с бутербродами. Очень он мне понравился, солидный человек.

– Ну, так и бери его себе! – фыркнула Женя.

– Да мне уже не нужно, – довольно засмеялась Ирка, – у меня Саша есть. А вот ты, Женька, кончай дурака валять! Мужик – золото, тебя любит, само счастье в руки плывет, а она еще кочевряжится! Вроде бы повзрослела уже, поумнела, а тут – снова-здорово, как девчонка пятнадцати лет рассуждает!

– Да с чего ты взяла, что он меня любит? – возопила Женя.

– А видно, – усмехнулась Ирка, – я такие вещи сразу просекаю. Не веришь – сама у него спроси.

Тут открылась дверь Жениной квартиры и выглянул сам предмет их оживленной беседы.

– Девчонки, а вы чего так разорались? – спросил Расторгуев по-свойски.

– Ты что тут делаешь? – вскипела Женя. – Ты как в квартиру попал?

– А я его впустила, ты сама мне ключи дала! – сказала Ирка и поскорее убралась к себе, видя, как сверкнули у Жени глаза.

– Так, – сказала она, войдя в квартиру и плотно закрыв за собой дверь, – и что это за разговоры про Москву?

– И вовсе это не разговоры, а правда, – спокойно сказал Расторгуев. – Ты с работы уволилась, так? Значит, свободное время есть. Поедем со мной в Москву, посмотришь, как я живу, и вообще… А то я кататься сюда часто не могу и так уже работу запустил совсем… Фирма, она без пригляда не работает.

Женя хотела бросить ему презрительно, чтобы катился в свою Москву, она его здесь не держит, но вспомнила Иркины слова. Действительно, вроде бы она повзрослела, воспоминания вернулись, и теперь вполне способна рассуждать здраво. А вот поступки остались прежними. Нет, надо взять себя в руки.

– Вот насчет вообще… – сказала она хрипло, – видишь ли, я знаю, что мужчины не любят выяснять отношения, но все же…

– Женька, я тебя люблю! – перебил он. – Вот такую, несуразную, лохматую и колючую люблю! Сам удивляюсь, оттого так долго и тянул, что понять не мог, как это меня угораздило.

– Да послушай же! – вспылила Женя. – Все это, конечно, неплохо сказано, но ты же сам говорил, что в юности… В общем, если ты при взгляде на меня будешь вспоминать мою мать…

– Дурочка, – сказал он ласково, – ревнует к собственной матери.

– Да я вовсе не…

– Именно. Говорил же я, что просто любовался на ее красоту, да там все на нее смотрели. И ты на нее очень похожа, так что при надлежащем уходе станешь такой же.

– Все равно не поеду в Москву! – Теперь в Женином голосе слышались слезы. – Мне же совершенно не в чем ехать! Ну, нечего надеть просто!

– Ну, этот вопрос мы быстро решим, – он привлек ее к себе и подумал, что Женя точно повзрослела, теперь у нее интонации уверенной в себе, немного капризной женщины.

Он пока не понял, хорошо ли это, но прижал ее к себе крепче и зарылся лицом в волосы. Они потихоньку отрастали, и прическа теперь больше не напоминала сердитого ежика.

Content

Наталья Александрова
Алмаз лорда Гамильтона