Олег Кожин

Большая книга ужасов 75

Драконье лето

Сима

Если откроешь дверь незнакомцу, он может похитить тебя или даже совсем убить. Сима знала: когда сидишь дома одна, к дверям лучше вообще не подходить. Но сейчас дома был папа, отсыпался после ночной смены. С папой ничего не страшно! Он может двенадцать раз поднять гирю правой рукой и десять раз левой и даже может сдвинуть шкаф, чтобы достать потерянный радужный шарик. Сима пробовала двигать шкаф, но силенок пока хватало только на табуретку.

Эту самую табуретку она, пыхтя от усердия, тащила с кухни. Дверной звонок дребезжал требовательно, но папа спал как убитый. Час назад заботливая Сима поставила ему в изголовье стакан воды и натянула на плечи ватное одеяло. Папа одеяло отпихивал и что-то недовольно мычал, но так и не проснулся. Когда запиликал мобильник, он просто придушил его подушкой. Даже глаз не открыл. А звонка в дверь он, наверное, и вовсе не слышал.

— Минуточку! — по-взрослому строго сказала Сима закрытой двери.

Нужно было встать на табуретку, заглянуть в глазок и спросить: «Кто там?» — этот нехитрый алгоритм Сима выучила еще в три года. А теперь ей почти четыре с половиной! Звонок притих, сменился настойчивым стуком.

— Доча, это я! Открой, пожалуйста…

Толстая дверь совсем не заглушала звонкий мамин голос. Он как будто звучал в самой прихожей и, усиленный подъездным эхом, гулко троился.

— Мамочка! — радостно воскликнула Сима, поворачивая защелку.

Она не встала на табуретку, не заглянула в глазок. Это незнакомцам нельзя открывать, а мама — знакомец! Мама удивится и обрадуется, что дочь такая самостоятельная, погладит ее по голове и назовет взрослой и помощницей, а папу назовет сплюхой! Защелка хрустнула, с той стороны мама нажала ручку, потянула на себя… Но дверь не открылась.

— Симочка, в чем дело?! Открой скорее! — настойчиво попросила мама.

— Сейчас, сейчас!

Старый замок иногда заедало. В таких случаях мама отчитывала папу за то, что он ленится сходить в строительный магазин, а папа говорил нехорошее слово. Со старым замком можно было жить — нужно было только надавить на него хорошенько и резко провернуть. Механизм дважды лязгнул вхолостую. Ручка заходила ходуном, затряслась дверь.

— Сима, в чем дело? Открой эту чертову дверь! — голос мамы звучал сердито.

— Да сейчас же, сейчас, мамочка!

Сима обиженно надула губки. Разве она виновата? Разве на нее нужно злиться, что замок плохо работает, а кое-кто опять не взял ключи? Сима бросила взгляд на тумбочку возле зеркала, где лежала забытая мамой связка, и вдруг опасливо отодвинулась вглубь коридора. Ключей не было. Она сама сунула их маме в руку утром, перед работой — звонко чмокнула в румяную щеку и вложила в протянутую ладонь связку. Дверь затряслась сильнее:

— Сима, я сказала, открой мне дверь, живо! Слышишь меня! Живо открой чертову дверь! Если открою я — будет хуже!

Сделалось холодно. Сима зябко обняла себя, потерла плечи. Ладошки оказались потными, и стало только хуже. Странно, но злой мамин голос не сделался тише. Мамин? А мамин ли это голос? Самым строгим в семье был папа, он и прикрикнуть мог — но мама? Мягкая, теплая, пахнущая выпечкой и духами мама? Даже когда они ссорились с папой, она никогда не повышала голоса! Сима придвинула табуретку и, пока не покинула решимость, отодвинула шторку глазка.

— Ты слышишь меня?! Я сказала, открой мне дверь! Впусти меня! Быстро впусти меня! Открой! Открой! Впусти меня в дом!

Сима отшатнулась и едва не сверзилась с табуретки. Коридор был пуст. Дверь вибрировала от ударов, тряслась ручка, захлебывался звонок, и голос, так похожий на мамин, говорил страшные, страшные, страшные вещи, но коридор был пуст.

— Открой дверь! Живо открой мне дверь, я кому сказала?! Ты не представляешь, что я с тобой сделаю, маленькая паршивка! Слышишь?! Впусти! Меня! Сейчас же!

За дверью выло и бесновалось то, что не было мамой. В комнате на кровати звездочкой раскинулся папа. Он негромко сопел и, казалось, ничего не слышал. Сима забилась в проем между стеной и шкафом, плакала и тряслась от ужаса.

Старый замок заедало. Иногда это было к лучшему.

Жан

Сильвера подкосило на третий день каникул. Тоха с Юркой играли на детской площадке в «лесенку», по очереди подтягиваясь на счет, и видели, как у шестого подъезда остановилась покрытая пылью машина «Скорой помощи». Спустя десять минут замученные санитары в мокрых от пота голубых робах, пыхтя и отдуваясь, вытолкали на улицу тележку с пациентом. Следом вышли молоденькая врачиха и понурый Серый. Они о чем-то коротко поговорили, после чего санитарка укатила в больницу, а Серый поплелся к друзьям на площадку.

Юрка, в очередной раз проигрывая, поспешил воспользоваться случаем. Пошел навстречу Серому, протягивая ладонь для рукопожатия. Тоха с победоносной ухмылкой завершил серию, зависнув на перекладине, гаркнул: «Семнадцать!» — и спрыгнул на землю. Взъерошил ежик рыжих волос, стянул промокшую майку. Полуденное солнце превратило небольшой петрозаводский двор в филиал пекла. Лишь на детской площадке, в жидкой тени пожухших тополей, можно было сидеть, не боясь получить тепловой удар.

— Привет, Серёня! Че кислый такой? Лимон съел?

— Сильвера в больницу увезли, — вместо приветствия промямлил тот. — С сердцем что-то. Он вчера звонит такой, говорит, типа молоко закончилось, масло, ну и всякое там. Я за списком продуктов зашел, думал заодно и полы помыть, как раз время подошло, а он в прихожей валяется. Сипит, глаза пучит, белый весь — чисто зомби! Я чуть на улицу не сквозанул!

В компании Серый был старше всех на целых два месяца, но на фоне друзей выглядел мелкотой. Невысокий, тощий, белобрысый, вечно обряженный матерью в дурацкие рубашки-поло, у которых менялся только цвет и расположение кармана, он никак не тянул на восьмой класс. Тонкие губы его заострились уголками вниз, придавая лицу совсем уж обиженно-детское выражение. Приступ Сильвера Серый переживал, как свой собственный.

Ивана Георгиевича Авдеева прозвали Сильвером из-за моряцкого прошлого и протеза, заменившего левую ногу от колена до стопы. Он не курил трубку и не пил ром, но от его морщинистого смуглого лица веяло солеными морскими брызгами. В глаза Сильвером его называли только мальчишки — знали: как бы старик ни хмурился, на самом деле прозвище ему льстит.

— Во как! — присвистнул Юрка. — Что врачиха сказала? Помрет?

— Сплюнь! — Серый замахал руками. — Он со мной за прошлый месяц не рассчитался, обещал в этом за два сразу. Такая засада, блин…

— Дааа… — с притворной грустью протянул Юрка. — Плакал твой иксбокс…

— Замолкни уже, блин! Хватит! — окрысился Серый.

— Пацаны, брейк, — примирительно прогудел Тоха. — Сильвер мощный дед, выкарабкается.

Запиликал домофон, и из третьего подъезда, сиганув через все крыльцо, вылетел Жан со спортивной сумкой через плечо. Из сумки торчала рукоять меча, перемотанная вытертым кожаным ремешком. Короткая широкая гарда щерилась боевыми зарубками. С виду как настоящая. И не скажешь, что вместо клинка — обшитая утеплителем трубка. Откинув с лица длинную соломенную челку, щурясь от яркого солнца, Жан оглядел двор. Заметив ребят, вразвалочку направился к площадке.

— Тоха. Юрец. Серый.

Жан хлопал протянутые ладони, точно пересчитывая друзей. Тряхнул головой, отбрасывая волосы, вроде как невзначай засветил золотую серьгу в левом ухе. Мочка все еще была красной и распухшей. Восьмой класс без троек в годовом аттестате дался Жану непросто, зато родители обещание сдержали. Родители Жана всегда играли честно, и это работало. Когда за выпускной аттестат без троек светит что-то по-настоящему крутое, любой мальчишка поневоле задумается.

— Оторвут, на фиг, в первой же драке. — Тоха щелкнул по серьге ногтем.

— Могут попытаться, — ухмыляясь, поправил Жан.

Тоха неодобрительно покачал головой.

— Слыхал, Сильвера в морг увезли?! — встрял Юрка.

— Чего несешь, трепло?! В больницу, а не в морг, — зло поправил его Серый. — Откуда бы он услышал? Пять минут назад «Скорая» уехала.

Жан нетерпеливо отмахнулся:

— Да Сильвер каждые полгода в больничку катается! Вы лучше вот что… Клео во дворе не видели?

Мальчишки помотали головами. Клеопатра — двухгодовалый сфинкс, лысая и уродливая, как все сфинксы, была любимицей родителей Жана и абсолютно домашней кошкой. Увидеть ее на улице можно было только в переноске, во время семейной вылазки на природу или поездки к ветеринару.

— Печалька… — Жан вздохнул, почесал макушку. — Дома духотища, все окна нараспашку, балкон нараспашку. Мамка думает, что Клео с окна навернулась.

— Не, ты все-таки дома поищи, — посоветовал Юрка. — В прошлом году тоже родители кошака потеряли. Я с ними весь вечер по подвалу ползал, а он, зараза, на балконе в коробку пустую залез и дрых там, пока не проголодался.

— Ты на треньку? — Тоха кивнул на сумку. — Бросай уже игрушки свои, давай к нам, в зал!

— Историческое фехтование — это жесткий и бескомпромиссный спорт для настоящих мужчин, — как по писаному отбарабанил Жан, неосознанно копируя манеру речи своего тренера. — Ты новые ролики с Битвы наций смотрел? Я тебе вчера «вконтактике» скидывал. Вот где жесть!

— Да видел. Ни фига не понятно, — скривился Тоха. — Толпа на толпу с палками и железяками — какой это, на фиг, спорт?! У моей бабушки в деревне старшие пацаны так после каждой дискотеки тренируются…

— Сравнил теплое с мягким! — Жан презрительно скривился. — Ладно, я поскакал. Вы это, если Клео увидите, постарайтесь поймать, лады?

— Лады, лады, — ответил Тоха за всех. — Серьезно, приходи в качалку, я тебя за десять минут вымотаю!

— Придешь к нам — вымотаю тебя за три!

Жан сверкнул улыбкой и быстро зашагал к выходу со двора. Тоха с Юркой вернулись к турнику. Серый, потоптавшись на месте, пошел с ними. Лето обещало быть долгим, жарким и чертовски скучным. Никто не мог знать заранее, что оно просто притворяется. Разве что Сильвер. Но он не дожил даже до вечера.

* * *

Клео не нашлась ни этим днем, ни следующим. Родители Жана, очень респектабельные и солидные люди, выглядели непривычно чумазыми и растрепанными — они облазили не только свой двор, но и с десяток соседских. Насквозь прошли подвал, заглянули за каждый мусорный контейнер, перетрясли все кусты. Жан не очень жаловал семейного питомца — Клео была кошкой взбалмошной и своенравной, в плохом настроении могла сильно оцарапать, буквально ни за что, — но ее очень любила мама, а маминых слез Жан не выносил.

Фото потеряшки он нашел без труда. В любом альбоме с семейных посиделок неизменно присутствовало пять-шесть кадров снисходительно-презрительной морды Клео. Поколдовав пять минут, Жан состряпал объявление. С трудом поборол жгучее желание оставить приписку «Кто найдет — заберите себе!», тяжело вздохнул и все же стер. Шутки шутками, а мама тосковала без Клео всерьез. Жан распечатал два десятка листов, вооружился степлером, сунул в карман рулон скотча и отправился окучивать ближайшие дворы.

Вечер выдался зябким. Столбик термометра, уже давно не падавший ниже двадцати градусов, вдруг откатился к отметке плюс пятнадцать. С Онежского озера, напившись прохлады, налетал не по-летнему стылый ветер, трепал волосы, забирался под футболку. Разбиваясь о каменные бока сталинских пятиэтажек, массивных, точно отдыхающие динозавры, он терял силу и не сильно донимал Жана, но стоило выйти из-под их защиты, как предплечья покрылись гусиной кожей, а затылок съежился.

Оставшуюся половину объявлений Жан хотел расклеить на основных беговых маршрутах. Каждый вечер в парке не протолкнуться от бегунов, велосипедистов и мамочек с колясками. Клео кошка приметная, если она была здесь, кто-нибудь наверняка запомнил. Может, ее даже подобрали, хотя в то, что сварливая Клео добровольно пошла в незнакомые руки, Жан верил слабо. Пригвоздив последнее объявление к дереву неподалеку от уличных тренажеров, он спрятал степлер в карман и уже совсем было собрался бежать домой отогреваться горячим чаем с вареньем, как его окликнули:

— Жанчик? Жанчик, а ты чего тут так поздно гуляешь? Мама-то, поди, обыскалась тебя?

Обладательницу скрипучего голоса Жан узнал сразу. Только один человек на всем белом свете называл его мерзким, противным, исковерканным именем «Жанчик». Клавдия Ивановна, сухонькая востроносая старушка, живущая двумя этажами ниже. Несмотря на вечные жалобы на боли в ногах, она всегда умудрялась быть в самой гуще событий. На каждом общедомовом собрании, на всех лавочных посиделках, в любом месте двора, где собиралось больше пяти человек, несмазанной дверью скрипел ее голос.

— Я в окошко смотрела — мама твоя по двору ходит, ищет тебя! И не стыдно?! Родители с ног сбились, а он тут шлындает!

Клавдия Ивановна завелась не на шутку. Ругать распущенную молодежь она считала своей прямой обязанностью, и повод для этого подхватывала любой, даже самый формальный. Жан собрал все терпение, всю заложенную родителями интеллигентность и ответил с холодной учтивостью:

— Она не меня ищет, а кошку. Клео наша убежала.

— Клеопатра убежала?! — заохала Клавдия Ивановна. — Ты подумай, а?! Ну такая славная кошечка, такая воспитанная, благородная — и туда же! Моя Альма ведь тоже убежала…

Только сейчас Жан заметил в сухих пергаментно-желтых руках мятые листы, исписанные ломаным детским почерком, и тюбик канцелярского клея. Клавдия Ивановна тоже развешивала объявления. Кошек у нее было то ли пять, то ли семь, по этому вопросу двор так и не пришел к единому мнению. Честно говоря, Жан знать не знал, как выглядит эта Альма, и слушал старушку вполуха, пока в нескончаемом потоке пустой болтовни не промелькнуло кое-что необычное.

— Что, простите? — переспросил он.

— Я говорю, у Анны Геннадьевны из семьдесят третьей пекинес такой маленький. — Клавдия Ивановна развела ладони, показывая размеры собачки. — Тоже сбежал! А звери — они ведь все чувствуют, все-все! Я по телевизору видела: в Японии перед землетрясением все кошки из города уходят! И собаки убегают, если не привязаны, а если привязаны, то воют так, что уж лучше бы их отпустить! А всякие там воробьи да вороны, уж на что глупые птицы, так ведь тоже бегут! Все бегут! Вот и наши побежали! Ой, что-то будет, ну точно что-то будет!

— Да ну, наши-то…

Жан не закончил, сообразив, что уже с неделю не видел ворон, облюбовавших кривую березу, растущую неподалеку от детской площадки. Да и голуби, эти вечно голодные курлыкающие крысы с крыльями, давненько не прилетали поклевать хлебных крошек, что высыпали рядом с мусорными баками заботливые пенсионеры. Кучка из черствых корок росла, крошки втаптывались в пыль, и никто не замечал пропажи большой голубиной стаи. Жан поймал себя на том, что прислушивается, не дрожит ли под ногами земля. «Тьфу ты, черт! — разозлился он. — Повелся на бабкины бредни, как последний лопух!»

Он наскоро распрощался с Клавдией Ивановной и, растирая руками плечи, поспешил домой, в тепло. Но даже в родных стенах, согретый обжигающе горячим чаем, он не мог до конца растопить холодные и тревожные мысли, прочно сидящие в голове, и все скакал с сайта на сайт, читая истории о животных, покинувших город накануне большой беды. Клео, Альма и пекинес Топа, три зверушки — уже тянет на закономерность. А ведь есть еще птицы. Ложась спать, Жан подумал, что пусть он будет выглядеть круглым дураком, но такими новостями просто необходимо поделиться с друзьями.

Серый

Когда не любишь белые ночи, против воли начинаешь радоваться пасмурной погоде. Серый знал, что еще неделя-другая — и даже самые косматые и страшные тучи не смогут полностью унять назойливый солнечный свет. Но сейчас, пока белые ночи не вошли в силу, подползающая к Петрозаводску гроза погрузила город в плотный сумрак, с каждой минутой становящийся все темнее и темнее. Родителей дома не было — мама засиделась с подружками, а папа работал в ночную смену, но Серый не чувствовал себя неуютно. Один дома он ощущал себя полновластным хозяином, правителем трехкомнатного королевства. Мог включить музыку на полную громкость, или смотреть фильмы ужасов, лежа в кровати в обнимку с миской попкорна. Мог питаться одними бутербродами, и никто не упрекал его, что он давится сухомяткой. Мог даже — о ужас! — пить молоко прямо из пакета! Узнай о таком мама — и не избежать неприятного разговора. Так что — да, Серый обожал оставаться дома один.

С балкона открывался приятный вид на парк, самую густую и заросшую его часть. Кутаясь в спортивную куртку, лениво глядя, как ветер перекатывает зеленые волны листьев, Серый через трубочку тянул холоднющий молочный коктейль и думал, какая же, в сущности, прекрасная вещь каникулы! Впереди ожидала целая прорва времени, которую следовало потратить на мороженое, походы в парк аттракционов и велосипедные прогулки. Умом Серый понимал, что девяносто дней — это не так уж и много: пролетят — и не заметишь. Но от молочного коктейля мысли покрывались коркой льда, а сердце, окрыленное ветром с ароматом цветущей сирени, звонко пело и пророчило бесконечное веселье.

Когда на улице стало совсем зябко, а трубочка в стакане захлюпала остатками, Серый решил перебраться в тепло. Уходя, бросил прощальный взгляд на парк и увидел Хана. Знакомая волчья фигура неспешно трусила по асфальтовой дорожке, вытянутой вдоль парка. Левое ухо разодрано в клочья в давно позабытой драке, правое победно торчит, могучий игольчатый загривок покрыт пепельной шерстью. Сильные кривые лапы с мощными, сточенными об асфальт когтями — лапы настоящего кочевника, не признающего оседлой жизни.

На улице Пушкина Хан появлялся пять-шесть раз в сезон. Измотанный, исхудавший, он благодарно отъедался объедками, что заботливо таскала ему не только детвора, но и взрослые, и снова убегал шататься по городу. В разное время его видели на Ключевой и на Кукковке, в Сулажгоре и даже на Птицефабрике. Людей сторонних вид здоровенной овчарки приводил в трепет, но местные Хана жалели и опекали как могли. Хозяин его, живший в соседнем дворе, умер года три назад, а с родственниками, хорошими и добрыми, но все же чужими людьми, гордый пес ужиться не сумел. Так и скитался по городу, чудом уходя от облав и переживая зимы.

Пес шел дерганой походкой, подволакивая заднюю лапу, и поминутно останавливался, крутя лобастой башкой. Серый сразу предположил худшее — кончилась песья удача, лохматый словил-таки отравленный дротик от собаколова! Будь Хан поменьше — лежать бы ему сейчас на обочине, пуская пену сквозь сомкнутые клыки, но раз идет и, похоже, идет давно, значит, есть шанс, что закаленный бродяжьей жизнью организм победит отраву. Главное — успеть раньше собаколовов…

Последнюю мысль Серый додумывал, уже выбегая из подъезда. Как был, в потасканном спортивном костюме и растоптанных домашних тапках — только бы мама не увидела! — Серый обежал дом, выскочил со двора на улицу. Проезжая часть пустовала, лишь вдалеке ползли две яркие фары — не они ли преследуют Хана? Перебежав дорогу, Серый призывно засвистел, захлопал ладонью по бедру.

— Хан! Хан, ко мне, мальчик! Ко мне!

«Мальчик» уверенно доставал Серому до пояса, но, услыхав знакомый голос, вывалил розовый язык, улыбаясь широкой черной пастью, и вяло завилял репейным хвостом. Пес поковылял навстречу Серому, ткнулся мокрым носом в протянутую ладонь, приветливо лизнул. Серый заметил глубокие алые борозды на впалом боку. Три уродливые полосы лениво сочились кровью. Серый заглянул с другого бока — так и есть! Зеркально отраженные раны были и здесь. От сердца отлегло — значит, все же не собаколовы. А раны… ну а что раны? Заживут, Хану не впервой. Хотя такую серьезную трепку…

— Это кто же тебя так, мальчик? С медведем подрался, что ли?

Осторожно касаясь окровавленных боков пальцами, Серый пытался представить себе противника Хана. Выходило что-то среднее между тигром и динозавром. Хан нервно подергивал шкурой, но стоял смирно. Доверял. Лишь настороженно следил умными глазами за парком да шевелил ушами, прислушиваясь.

Серый тоже напряг слух. Подумал, а ведь в самом деле — вдруг обидчик Хана все еще здесь? В унисон его мыслям в парке зашуршала прошлогодняя листва. Быстро-быстро, словно кто-то большой бежал по ней, не особо стараясь двигаться бесшумно. Под невидимой лапой хрустнула ветка. «Под невидимой когтистой лапой, способной вспороть дубленую шкуру Хана», — поправил себя Серый.

Стало неуютно. Шум затих, и Серый понял: сколько ни вглядывайся — в парке не разглядеть ничего, кроме зелени кустов, переплетенной с зеленью деревьев. Он и не заметил, когда вечер перестал быть просто пасмурным и стал по-настоящему темным. Фонари не зажигались — конечно, в Петрозаводске сезон белых ночей, так любимых туристами! — под низкими кронами деревьев расползлись уродливые тени, похожие на паучьи лапы.

Низкий утробный рык раздался так неожиданно и так близко, у самых ног, что Серый испуганно подпрыгнул. Рычал Хан. Вонзив передние лапы в асфальт, пес не мигая смотрел на ровную стену кустов и с ненавистью клокотал горлом. Что-то шевелилось там, в сыром зеленом мраке. Нарочно похрустывало, шуршало, шелестело, тянуло хищные тени к мальчику и собаке, что, на свою беду, оказались на поздней улице одни. Совсем одни.

Не отрывая глаз от зарослей, Серый неловко попятился. Хан рычал все глуше, все яростнее. Правая нога соскользнула с бордюра, и Серый чуть не вывалился на дорогу. В последний момент поймал равновесие и удержался на самом краю. Обдав его взмокшую спину ветром, мимо, недовольно сигналя, промчалась красная «Ауди». Давящее чужое присутствие тут же исчезло. Серый постоял с минуту, прощупывая взглядом знакомый с детства парк, ставший вдруг таким опасным. Ничего. Никого. Руку поддела широколобая голова — Хан больше не рычал, требовал ласки и внимания. Серый рассеянно почесал его за ухом:

— Пойдем-ка, мальчик, приведем тебя в порядок.

Он сказал это больше для себя, чтобы услышать человеческую речь и успокоиться. Но вопреки всему звук собственного голоса посреди пустынной улицы заставил его задрожать так, что застучали зубы.

* * *

Раны обрабатывали в подъезде, сидя на холодных ступеньках. Пока Хан расправлялся с сосисками, Серый осторожно выстригал маникюрными ножницами подранные бока. Очищенные от шерсти раны выглядели еще страшнее — глубокие, длинные, вспухшие по краям. По-хорошему их бы следовало промыть, но Серый решил, что на такие подвиги собачьего терпения не хватит. Дома нашелся бинт и открытый тюбик «Пантенола». Серый выдавливал мазь на бинт и обматывал раны, перехватывая повязку под впалым брюхом.

Покончив с сосисками, Хан облизал ступеньки и кинул благодарный влажный взгляд на своего спасителя. Серый затянул последний узел, похлопал по костлявой спине. От рук воняло псиной — впрочем, псиной теперь вонял весь подъезд. Серый с тоской подумал, что надо бы вывести Хана на улицу, к его любимому месту за детской площадкой, но одна только мысль о том, чтобы вновь оказаться там, в темноте, скрывающей… скрывающей…

Серый чертыхнулся, подумав вдруг: а что, собственно, он там видел? Ну, бегал кто-то по кустам, да. Ну, шуршал громко. Ну, намял кто-то Хану бока. А дальше-то что? Есть собаки и покрупнее Хана. Взять хотя бы Берту, сенбернара из соседнего двора. Да ей Хан на один зуб! А в кустах любая болонка трещит громче двухметрового лося! В конце концов, никто не выскочил, не попытался их сожрать… Но тогда откуда эти противные ледяные мурашки по спине, стоит только вспомнить об этом? И ощущение враждебного взгляда — оценивающего, цепкого… Почему с такой тоской и надеждой смотрят глаза Хана? От кого ищет защиты бесстрашный бродяга?

Серый передернул плечами, скидывая неприятную дрожь. Сходил на кухню за веником, тщательно смел стриженую шерсть со ступеней. Хана отвел на самый верх, на пролет между чердаком и пятым этажом. Здесь было тепло и сухо и можно было переждать утро, не попадаясь на глаза взрослым. Хан нервничал, все норовил пойти за Серым, и огромного труда стоило уговорить его остаться. Огромного труда и еще одной пачки сосисок.

Вернувшись домой, Серый первым делом включил везде свет. Даже в туалете и ванной комнате. Было в парке что-то или не было, но со светом он чувствовал себя спокойнее. Серый включил телевизор, забрался с ногами на диван и закутался в одеяло. Он твердо решил дождаться маму и только потом ложиться спать. Даже самому себе Серый отказывался признаваться, что один, в пустой квартире, заснуть попросту не сможет.

Сима

Мама привела ее на площадку и сказала «Недолго». Она пекла рыбный пирог и приглядывала за Симой из окна. Видимо, ей казалось, что дочке нравится играть на улице. На жаре песок высох, стал рассыпчатым и никак не желал лепиться в куличики. Бесформенные кучки, десять штук в рядок, и Сима упрямо утрамбовывала в ведерко одиннадцатую. Жгучее солнце, от которого не спасала тень пластикового грибочка, утомило ее, даже косички висели бессильно, как умирающие от обезвоживания змеи. Сима мечтала о персиковом соке — на дверце в холодильнике стоял почти полный пакет, — но продолжала ковыряться в песочнице. Пустой подъезд наводил ужас, и Сима терпеливо ждала, когда по двору пройдет кто-нибудь из соседей, чтобы можно было пристроиться в хвост.

Сима не хотела расстраивать родителей. Когда папа отыскал ее за шкафом, бьющуюся в истерике, он неслабо перепугался. Не разбираясь во времени, Сима не могла сказать, сколько она там просидела, знала лишь, что это было очень-очень долго. Даже когда страшные крики прекратились, а дверь перестала трястись, Сима боялась вылезти из своего убежища и лишь тихо скулила — слезы закончились. Она долго не могла прийти в себя и до сих пор вздрагивала, слыша мамин голос, но так и не рассказала родителям о том, что ее напугало.

У турников околачивались старшие мальчики. Юра жил с Симой в одном подъезде, только на третьем этаже. Он был смешной, губастый и длинноносый. Юра называл ее мелкой и иногда угощал конфетами. Сима искоса поглядывала в надежде, что он соберется домой. С ним можно спокойно дойти хотя бы до третьего этажа, а если обогнать, то можно успеть добежать до пятого, только Юра все сидел на корточках и плевался на утоптанную землю.

Еще были рыжий Антон и Жан. Жан из них самый красивый, только прическа у него смешная, как у девочки. Рыжий Антон висел вниз головой, зацепившись за перекладину ногами и раскинув руки. Когда он раскачивался, Сима крепко зажмуривалась. Ей казалось, что он вот-вот сорвется. Мальчишки о чем-то горячо спорили. Мама, конечно, много раз говорила Симе, что чужие разговоры подслушивать нехорошо, но мальчишки не таились, так что она вроде как и не подслушивала.

— Ну конечно, ага! Баба Клава — авторитет!

Рыжий Антон кивнул. Получилось это очень смешно, потому что кивнул он снизу вверх. Сима хихикнула.

— Она ни одной передачи по «Рен-ТВ» не пропускает. Про пришельцев, про экстрасенсов, про барабашек всяких. Да у нее уже шарики за ролики давно заехали с этим телевизором!

— Пусть не авторитет, но она заметила, что птицы пропали, а мы не заметили, — рассудительно ответил Жан. — Так что шарики у нее еще ого-го!

— Серьезно, птиц нет, — вставил Юра.

Сима огляделась и с удивлением поняла, что птиц действительно нет. Ни ворон, ни вездесущих голубей, ни даже нахальных воробьев. Сима с опаской покосилась на свой подъезд. Подъезд ответил ей безразличным взглядом тусклых, плохо вымытых окон. Поспешно отвернувшись, Сима перевернула ведерко с песком и принялась тщательно обстукивать его лопаткой. Мальчишки продолжали спорить.

— …да все кошки весной гуляют! Клео что, особенная? Нагуляется и придет…

— Тоха, ты вообще непробиваемый! — Жан начал терять терпение. — А как насчет Альмы? А Топа вообще пес — они тоже по весне гуляют? И вообще лето уже!

— Топа дурной, убежал и где-нибудь под машину попал, или бомжи его сожрали, — невозмутимо ответил Антон, от долгого висения вниз головой ставший уже не рыжим, а пунцовым. — Альма залезла под диван и сдохла. У бабы Клавы так воняет, что она и не почувствует. Как тебе такой ответ, а? Может такое быть? Может!

Он раскачался, ловко крутанулся, и приземлился на ноги, четко, будто точку в споре поставил. Юра снова сплюнул на землю и кивнул, соглашаясь. Жан беспомощно переводил взгляд с одного на другого, и Симе было его даже жалко, хотя она не могла понять, о чем вообще идет речь.

— Хорошо. Хорошо, — Жан упрямо сжал губы. — А с Ханом что?

— А кто его знает, — безразлично пожал плечами Антон. — Вон он плетется, сейчас посмотрим.

Из-за дома, припадая на заднюю лапу, ковылял перемотанный грязными бинтами Хан — бродячий пес, страшный и лохматый. Сима побаивалась его, хотя остальные малыши тягали его за уши и за хвост и он ни разу никого не укусил. Рядом с Ханом, почесывая его за ухом, шагал Сережа, очень вежливый и опрятный мальчик. Симе он всегда казался самым тихим из этой компании, которую Симин папа называл не иначе как «банда». Когда он их видел, то прямо так и говорил: «Вся банда в сборе!»

Ребята присели перед Ханом, аккуратно сняли одну повязку, принялись многозначительно цокать языками и перебрасываться короткими фразами, из которых Сима поняла, что пса кто-то покусал или поцарапал и что рана была «нунифигасебеваще!».

— Мдааа… — наконец протянул Антон. — Вот это уже странно, без вариантов.

— Ну, а мы что говорили? — Жан пихнул Сережу локтем. — У нас тут какая-то зараза прямо под носом таскает собак и кошек!

— И птиц… — многозначительно вставил Сережа.

— Мдааа… — повторил Антон, задумчиво гладя Хана по довольной улыбающейся морде.

— Что-то он дохлый совсем. Надо бы подкормить, — сказал Юра, поднимаясь. — У меня мамка куриных ножек нажарила. Сгоняю прихвачу парочку.

Сима поспешно засобиралась, вытряхнула из ведерка песок, покидала туда лопатки и поспешила к подъезду. Еле успела — Юра заметил ее и придержал дверь:

— Что, мелкая, нагулялась?

Он улыбался так искренне, что Сима вдруг выпалила:

— Юра, ты только быстро не беги, пожалуйста!

— Что? — не понял Юра, останавливаясь.

Потупившись, Сима пробормотала:

— Я с тобой пойду. Можно?

— Вот это новости! — удивился Юра. — Ну ладно, раз так. Пошли, проведу.

Сима едва не запрыгала от радости. Подъезд перестал казаться темным и мрачным. Стены посветлели, потолок больше не нависал, а тени в углах оказались всего лишь тенями. Сима шла рядом с Юрой и старательно гнала мысль о том, что-то страшное, невидимое — вдруг оно совсем не боится Юры? Ведь Юра тоже еще не совсем взрослый.

— Ну и кого ты боишься? Бабу-ягу? Кого там теперь дети боятся? Зомби, может?

— Нет, — Сима затрясла косичками. — Я вообще никого не боюсь.

— А почему тогда в подъезд одна не заходишь?

Уши Симы запылали оттого, что ее так легко раскрыли. Она остановилась, глядя на Юру с вызовом:

— Это она!

— Кто «она»? — не понял Юра.

— Она! — Сима топнула ногой. — Та штука, что таскает кошек и собак! Она ко мне домой приходила! Она мамой моей притворялась и пугала меня!

— Постой-постой, мелкая! Ты что, слушала, о чем мы там болтали? — Юра положил ладонь ей на плечо. — Брось! Это ж ерунда все! Это игра такая!

Он мягко направил ее дальше, медленно пошел рядом, рассказывая, как несколько лет назад Жан, насмотревшись «Блэйда», повел их ловить вампиров в заброшенное заводское бомбоубежище. Как Серый вычитал в Интернете, что можно перекувыркнуться через пень и стать оборотнем, и как они два дня кувыркались в парке через низенькие, пожеванные гнилью пни. Как они играли в нашествие зомби с мальчишками из соседнего двора, разукрашивали лица и доводили до икоты местных старушек. Он убеждал ее, что пожирателя кошек не существует и самое страшное существо, живущее в этом подъезде, — это Николай Федорович, председатель Совета дома и бывший директор школы. Юра оставил Симу у двери квартиры, сам позвонил в звонок и велел ничего не бояться. Но Сима знала — это не ерунда и не игра. Это все взаправду, и, если не быть осторожной, однажды жуткий невидимка снова за ней явится.

Юрка

Сидеть в пустом дворе, где даже птицы не поют, было неуютно, как на кладбище ночью. Не то чтобы Юрка знал, каково это, но представлял себе примерно так. Вроде бы и день, солнце печет, а все равно не по себе. Дома было не так жутковато, но неимоверно скучно. Комп надоел, в Сети стоял полный штиль, телик показывал какую-то ерунду для домохозяек.

Серый, жмот, уехал с родителями в деревню на все выходные, но приставку Юрке оставлять отказался, повез с собой. Вот какой человек ездит проведать бабушку и берет с собой приставку?! Тоху отец потащил на ночную рыбалку. Они предлагали захватить с собой Юрку, но тому эта комарино-костровая романтика совершенно не нравилась. Вся надежда была на Жана, но и тот уехал с семьей в Кондопогу, на юбилей к тетке. Обещался вернуться к вечеру, но то когда еще будет! Скука наваливалась на Юрку серым мешком, неподъемным и пыльным.

Из-под крыши дома донесся грохот кастрюль и послышались звонкие женские крики. Юрка с интересом поискал глазами окна квартиры. Пятый этаж, окна кухни открыты, белые занавески полощет ветерок. Скандалили Кабановы — буднично, по издавна заведенной традиции выходного дня. Кажется, тетя Валя распекала дядю Семена за пьянство, дядя Семен вяло оправдывался. Все это было настолько знакомо, что Юрка невольно усмехнулся.

Спустя пять минут дядя Семен выкатился на улицу. Серая от пота и грязи майка кое-как заправлена в треники с лампасами, рваные домашние тапки шаркают по пыльному асфальту. Плешивая макушка ощетинилась венчиком сальных волос, тощую шею оттягивала тяжелая золотая цепь с внушительным крестом, на плече синела старая армейская татуировка, в которой при желании еще можно было разглядеть контуры обнаженной женщины. Дядя Семен гонял фуры в Финляндию и обратно и всегда был при деньгах. Десять-двенадцать рейсов в год с лихвой закрывали все его нехитрые потребности. Пить дядя Семен давно бросил, но изредка давал слабину и срывался.

— Проветрись иди, алкаш! — крикнула из окна раскрасневшаяся тетя Валя.

— Коза! — обиженно крякнул дядя Семен, но тихо, чтобы жена, не дай бог, не услышала.

Вынув из кармана мятую пачку, подцепил сигарету слюнявыми губами и лениво поплелся к скамейке. Заметив Юрку, взмахнул рукой:

— Здорово, шкет! Как жизнь молодая?

— Здоров, дядь Семен. Нормально все.

— Ты дурак, нет? — наигранно обиделся дядя Семен. — Какой я те дядя? Сеня я! Просто Сеня!

Он развалился на скамейке, вытянув длинные мосластые ноги, ленивый и довольный, как уличный кот, запыхтел сигаретой. Выжженный воздух пронзила резкая табачная вонь. Юрка поморщился, но остался на месте. Ему нравился дядя Семен, его незлобивый взгляд на жизнь, добродушие и умение общаться на равных даже с детьми.

— Чего кричали-то? — спросил Юра. — Тетя Валя пилит?

— Те-тя Ва-ля. — Дядя Семен скорчил злобную рожу. — Коза твоя тетя Валя!

— Чего так?

— А того, что мужу! Родному мужу не верит! И кто она после этого?!

Выцветшие глаза его драматично закатились. Он с досады сплюнул под ноги, но тут же, смутившись, затер плевок тапкой. В присутствии Юры сигарету он прятал в ладони и стыдливо дымил в сторону.

— Не женись, шкет, — мудро изрек дядя Семен. — Хотя и то верно; уж если жена не верит, может, серьезно зря я эту гадость пил?

— Так а чего случилось-то?

Дядя Семен любил поболтать. Обычно он и в поводе не нуждался, были бы уши свободные. Но не сейчас. Сухие губы поджались, вытянулись в исчезающе-бледную линию. Пропитанные никотином желтушные пальцы вздрогнули предательски, роняя с сигареты столбик пепла. Бросая на Юрку странные косые взгляды, дядя Семен молчал непривычно долго и как-то гнетуще. Когда же наконец решился и посмотрел прямо в глаза, Юрку проняло до самого копчика.

— Слушай, шкет… ты вот веришь, что бывает чертовщина всякая?

— В колдунов, что ли? — не понял Юрка.

— Ты дурак, нет? В чертовщину, ну? Пара… в как его… в параненормальное веришь?

— Не знаю, — подумав, честно ответил Юрка. — Не встречал никогда…

— И не надо тебе такое встречать, — торопливо закивал дядя Семен. — А то поседеешь раньше времени. Ладно у меня и так волос нет, а и то…

Он взлохматил пятерней редкий венчик, седой уже лет десять как.

— А вы… в смысле ты… что-то видел? — насторожился Юрка.

Вспомнились тут же пропавшие питомцы, про которых рассказывал Жан, и странные шрамы на боках Хана. «Вот оно!» — подпрыгнул от радости внутренний сыщик. По телу разлился сладковатый страх. Как от фильма ужасов, виденного уже тысячу раз, но оттого не менее жуткого.

— Вчера ночью не спал… ну, знаешь, это… Вышел на балкон покурить. Белая ночь, на улице ни души, только на Набережной, слышу, куролесят. В парке листочки шелестят, прохладно так, красота… я уже докурил почти, повернулся, значит, чтоб домой зайти, а там оно… Такая, знаешь, морда… я даже не разглядел толком. Только вижу — зубы, зубы, зубы. И много так, и острые такие, зар-раза. И так близко ко мне, сантиметров тридцать…

На Юркиных предплечьях дыбом встали волоски. Вспотевшую спину лизнуло далеким холодом. Сжатые в нитку губы дяди Семена разошлись в щербатой улыбке, развеивая страх.

— Честно, струхнул я, аж глаза закрыл с перепугу, и все, что в легких было, все в эту морду прямо и выдохнул. А нечисть — она ж запаха табака не переваривает, ну и слышу, воздухом по лицу мне мазнуло — и по крыше, по крыше так — клац-клац-клац, вроде как ворона когтями. Только здоровая такая ворона. Я тогда глаза открыл — да прямо там и сел. Ноги ватные, трясет всего. До утра заснуть не мог. А утром моей рассказал, а она… ну, сам все слышал… Такая вот петрушка, шкет.

Упавший на землю окурок дядя Семен старательно затоптал ногой.

— Вот тебе крест, малой, видел эту пакость прям как тебя сейчас, — тихо сказал он. — А эта коза не верит! Ты-то веришь?

— Верю, дядь Сень, верю, — твердо сказал Юрка, спрыгивая с забора.

— Ты дурак, нет? Какой я тебе…

Но Юрка уже не слушал. Развернув бейсболку козырьком назад, он мчался к себе домой, на ходу набирая эсэмэску: «Иду на разведку».

* * *

Попасть на чердак можно было из любого подъезда, но сломанный, болтающийся на вырванной дужке замок имелся только во втором. Деревянная, обитая жестью дверь, пропуская Юрку, предупредительно скрипнула. Здесь, в двух шагах от пропахшей пылью тьмы, запал притух, и слабый огонек его трепетал, держась на одном лишь гоноре. Чертова эсэмэска, отправленная десять минут назад! В кои-то веки захотелось погеройствовать, стать в глазах всего дома не Юркой-клоуном, я Юркой — победителем неведомой нечисти! Какие теперь найти слова, чтобы объяснить друзьям, почему он вдруг передумал идти в разведку?!

Потную ладонь оттягивала толстая палка с грубой рукоятью — недоделанная бита, выточенная на уроке труда. Жан презрительно называл ее скалкой, но с ней Юрке было поспокойнее. Рассуждая логически, страшила эта, должно быть, не очень крупная. Кошек таскает, собак, но вот с Ханом не сладила, только бока подрала. Да и дядя Семен цел остался явно из-за своих размеров. В то, что тварь боится табачного запаха, Юрка не верил. А уж с тем, у кого силенок хватает только на кошек да мелких шавок, можно и палкой побиться.

Двускатная, обитая железом кровля держалась на толстых, покрытых красной краской балках. Влажный воздух от идущего снизу тепла и раскаленной на солнце крыши, оседал мелкой росой на висках и над верхней губой. Под ногами проминался утеплитель, обволакивая кроссовки серыми клубами. Пыль была везде: лениво кружилась в падающих сквозь щели лучах, косматой бахромой свисала со стропил, плотным ковром неземных спор облепляла старую мебель, грудой сваленную возле выхода. Юрка ожесточенно тер свербящий нос, боясь неосторожным звуком выдать себя. Фонарик на телефоне включать не стал по той же причине. Впрочем, света, падающего из слуховых окон, с лихвой хватало, чтобы разглядеть даже самые темные углы.

Улица шумела автомобилями, далекой музыкой из кафешек Онежской набережной. Сквозь перекрытия доносились голоса жильцов. Где-то лилась вода, гремела кухонная посуда, бормотал телевизор. Хорошо знакомые звуки отпугивали страх, истончали его. Юрка вытер потные ладони о шорты и взобрался на центральную балку. Ее ширины хватало, чтобы идти, не заботясь о равновесии, а вид оттуда все-таки был получше. Мягко ступая по занозистому дереву, Юрка пристально вглядывался в серый полумрак. Вот это, впереди, человеческий череп? Нет… выцветшая оранжевая каска, забытая монтажниками. А что это за черная тень колышется под самым скатом? Привидится же такое! Всего лишь рваный кусок рубероида… Юрка тщательно исследовал закуток первого подъезда, вновь прошел мимо открытой двери второго и двинулся вглубь чердака. В неизведанное.

Ему хотелось ощущать себя отважным первооткрывателем диких земель, охотником за чудовищами, но чердак был миллион раз исхожен вдоль и поперек, и не было здесь места, способного удивить или напугать. Опасливо заглянув за угол, Юрка миновал третий подъезд. Осторожно переступая через разложенные на пути забытые молотки и клещи, прошел мимо четвертого. Разочарованно глазея по сторонам, остановился у закрытого выхода из пятого. Многообещающее приключение стремительно оборачивалось кромешной скукой. Оставалась надежда, что именно там, за поворотом в последний, шестой подъезд, обустроил свое логово пожиратель домашних питомцев. Крепче стиснув «скалку», Юрка решительно повернул за угол…

Оно действительно оказалось там.

Лежа на балке, скалился желтыми клыками высохший кошачий трупик. Кожа на Юркиных предплечьях пошла мурашками. Тонкие ледяные лапки быстро разнесли их по плечам, спине и затылку. Палка больше не казалась таким уж надежным и грозным оружием. С каждым шагом раздутые ноздри улавливали едва слышный душок тления. Так воняют дохлые вороны и крысы — и, должно быть, кошки. Еще одна мумия, обтянутая бесшерстной серой шкурой, валялась на полу. Клео. Юрка с трудом узнал пропавшую кошку Жана.

Надо было уходить прямо сейчас. Поворачивать и тихонько идти обратно, не забывая оглядываться через плечо. Но Юрка не мог. Смахивая со лба заливающий глаза пот, он крался вперед, чтобы увидеть наконец, что же за диковинное создание поселилось у них на чердаке. Мальчишеское любопытство пересилило страх.

На полу, утопая в пыли, лежали звериные тушки: голуби, крысы, кошки. Все сухие, как мумии, шкура да кости. Выпотрошенные грачи разбросали черные крылья. Щерились пустоглазые песьи черепа. Их не спасли ни клыки, ни когти. Таинственный зверь оказался сильнее и проворней.

С каждым шагом под слуховым окном проступали очертания чего-то крупного, темного. Солнце мешало разглядеть детали, и Юрка подался вперед, приложив ладонь козырьком ко лбу. Темное нечто шевельнулось лениво, зашуршал рвущийся утеплитель. С колотящимся в горле сердцем Юрка потрясенно уставился на широкое кожистое крыло с кривым зазубренным когтем на конце.

Тварь улеглась, замерла, вновь превратилась в сгусток черноты посреди витающей в воздухе пыли. Невыносимо хотелось ее сфотографировать, но Юрка это желание переборол. Щелчок камеры разбудит спящую тварь, а драться с ней, имея в руках одну лишь палку, не хотелось — существо оказалось крупнее, чем он рассчитывал.

Бесшумно, насколько это возможно, Юрка начал пятиться. Существо больше не шевелилось — похоже, дремало, — но лучше не рисковать. Свернув за угол, Юрка малость успокоился и пошел бодрее. Сердце забилось ровнее, убрались, втянулись обратно в кожу проклятущие мурашки. Только бегущий по спине пот оставался неприятно ледяным.

Поминутно оборачиваясь, Юрка миновал четвертый и вновь повернул за угол в третьем подъезде. Впереди уже должен был замаячить светлый прямоугольник выхода, но он все не появлялся. Дыхание сбилось, зашумела кровь в ушах. Этого не может быть, только не сейчас!

— Нет, нет, нет, — шептал Юрка, едва не срываясь на бег.

Спрыгнув с балки, он подскочил к закрытой двери, навалился плечом. Не тут-то было! Дверь скрипнула, но не поддалась. Кто-то закрыл ее снаружи. Дверь, которую никогда не закрывали, кто-то закрыл снаружи! Это было так несправедливо и обидно, что Юрка еле сдержался, чтобы не заплакать. С досады саданул кулаками по нагретому железному листу. Приложил губы к щели между полотном и косяком, позвал умоляюще:

— Эй, есть кто?! Вы меня заперли!

Чертыхаясь и вглядываясь в чердачный полумрак, выудил из кармана телефон. Трясущимися пальцами набил сообщение «заперли на чердаке тут дракон пойду через крышу», отправил друзьям. Помощи от них сейчас не дождаться, но мало ли… Уходить в самом деле придется через крышу, там есть пожарная лестница. Придется спрыгивать со второго этажа, но это лучше, чем выяснять, сможет ли дракон средних размеров одолеть мальчишку с палкой.

Коротко пиликнул телефон. Юрка открыл сообщение. Тоха писал: «Ты чего несешь какой дракон». Юрка почесал затылок и ответил: «С крыльями». Подумал секунду и добавил: «Пока еще небольшой». Он нажал «отправить», оторвал глаза от мерцающего экрана — и обомлел. Скалка выпала из ладони, глухо потонула в пыли. Дракон оказался не просто большим. Он был огромным.

Непонятно, как такая махина подобралась настолько тихо, но сейчас это было не важно. Подпирая рогатой головой кровлю, дракон раскинул черное полотно крыльев от края до края крыши. Желтые глаза светились голодом и тупой злобой. Матово поблескивала стальная чешуя. И зубы, дядя Семен не соврал — зубы были повсюду: кривые, похожие на щучьи, они торчали в несколько рядов, и меж ними сновали крохотные всполохи оранжевого пламени.

Распахнулась пасть, пронзая влажный воздух тонким, совершенно недраконьим визгом. Парализованный страхом, Юрка едва не проморгал, когда качнулась змеиная голова на длинной чешуйчатой шее. Он отпрыгнул в самый последний момент, откатился в сторону, тут же вскочил на ноги и в два прыжка достиг слухового окна. Разрезая ладони об острые кромки плохо загнутого железа, Юрка подтянулся и вывалился наружу, на обжигающе-горячие, крашенные суриком листы.

От драконьего визга, зависшего на одной высокой ноте, хотелось зажать уши. Поспешно втянув ноги, Юрка поднялся и, как ни был напуган, все же нервно хохотнул. Он перепутал подъезды. Никто его не запирал, открытая дверь была чуть дальше. Держась за ограждения, Юрка поспешил к первому подъезду. Там лестница, там спасение, там…

Он совсем забыл, что по пути ему попадется еще одно слуховое окно. Когда из ниоткуда выстрелило темное крыло и зазубренный коготь, ломая кость, вонзился в щиколотку, Юрка не почувствовал боли — одно лишь глупое удивление. Сила удара отбросила его к краю крыши. Под коленки толкнули ржавые перила, и Юрка, не успев испугаться, полетел навстречу асфальту.

Жан

На похороны явился чуть ли не весь двор. Так сложилось, что большинство жильцов знали друг друга если не поименно, то в лицо уж точно. Женщины прикладывали платки к мокрым глазам, мужчины хмурились, скупо перебрасываясь ничего не значащими фразами. У подъезда дремал до поры черный фургон с траурными лентами. Мир казался застывшим куском смолы, липкой и мутной. Не было шума, свойственного большим собраниям. Придавленные общим горем, жильцы разговаривали на пониженных тонах, ходили на цыпочках. Одно лишь солнце весело румянилось аппетитным оранжевым блином. Оно грело всю планету, и в его масштабах потеря одной маленькой жизни значила не много. Мальчишки стояли у фургона, чувствуя странное опустошение внутри. Будто то место, которое раньше занимал неугомонный, язвительный, вредный Юрка, теперь затопило ледяной водой.

— Даже ворон нет, — разглядывая грязные носки кроссовок, выдавил Серый. — Эта гадина и ворон сожрала…

Мимо, ведомые бойкой Клавдией Ивановной, проковыляли две сухонькие старушки из первого подъезда.

— Что за беда такая? Только-только Иван Георгиевич преставился… — скорбно кивала одна, с фиолетовыми волосами. — А мальчонка-то молодой какой, ай-яй-яй!

— Високосный год, — многозначительно воздела палец Клавдия Ивановна. — По телевизору показывали передачу — в високосный год всегда много людей помирает. В прошлый високосный у меня четыре подруги померли…

Знойный ветер лениво теребил пожухшие кроны деревьев. На газоне поникла трава. Мальчишки устали. От жары, от непривычных тесных рубашек и отглаженных по стрелочке брюк, от утешительных хлопков по спине, от скорбных лиц. Устали от горя и слез, хотя ни один из них даже под страхом смертной казни не признался бы, что плакал.

— Пошли? — хрипло предложил Тоха.

Жан сосредоточенно кивнул. Серый понурился, пряча глаза:

— Н-не могу! Не могу! Я… я мертвяков боюсь.

Он замотал головой, стыдясь своего страха, не в силах что-либо ему противопоставить.

— Это не мертвяк. Это Юрец, — сквозь зубы процедил Тоха, до белых костяшек сжимая кулаки. — Наш Юрец, слышишь?!

— Не могу, — еще ниже опустив голову, шепотом повторил Серый.

Нависнув над сгорбленным другом, Тоха яростно сжимал кулаки. Жан мягко взял его за локоть:

— Тоха, не надо…

Тоха зло стряхнул его руку, и на секунду Жану показалось, что драки не избежать. Глупой, абсолютно ненужной, какой-то совершенно детской драки. Но Тоха сплюнул на асфальт и, толкнув Серого плечом, скрылся в подъезде. Жан ободряюще похлопал друга по спине:

— Не кисни, все нормально…

— Ничего не нормально, — грустно вздохнул Серый. — Но я правда не могу. — Он помялся, теребя ворот рубашки. Покрасневшие глаза его влажно блестели. — Простись там за меня, ладно?

— Ладно, — очень серьезно кивнул Жан и нырнул в подъезд следом за Тохой.

* * *

Жан бывал в этой квартире миллион раз. Наверное, смог бы с завязанными глазами пройти в любую комнату, кроме спальни Юркиных родителей. В этой прихожей, встречаясь, мальчишки крепко, по-мужски, жали друг другу руки. На этой кухне была съедена, наверное, тонна бутербродов и выпито сто литров чая. В этой комнате они часами играли за компьютером, смотрели кино, делали домашку и стояли на ушах. А теперь здесь стоял гроб.

Мрачные взрослые ходили по квартире как тени. Вся в черном, стояла на балконе Юркина мама, похожая на смерть. Жан был рад, что не видит ее постаревшего лица, не видит красных, до дна выплаканных глаз. Он бы с радостью ушел отсюда, смалодушничал, как Серый, но Тоха клещом вцепился в его запястье и тащил за собой. Понурые взрослые тени разлетались с их пути. Страшный гроб делался все ближе и ближе.

Жан старался не смотреть, но все же увидел краем глаза — неестественно бледного, в каком-то нелепом пиджаке, в галстуке-бабочке. Да Юрка в жизни так не одевался! Жан зажмурился на секунду, представляя, что это просто кукла, манекен, а все происходящее — дурная шутка, до которых Юрка большой охотник. Но убитые горем люди, и согнутая спина Юркиной мамы, прячущей лицо в тонких дрожащих ладонях, и траурные ленты, букеты, свечи, тихие всхлипы — и сладкий тяжелый запах, — все это было настоящим, ужасным непоправимым настоящим.

Сложенные на груди руки Юрки оказались холодными и пластиковыми на ощупь. Жан словно потрогал покрытое воском яблоко, вынутое из холодильника. От этого сравнения его замутило, и он схватился за край гроба, чтобы не упасть. Откуда-то вынырнула крепкая рука, обхватила его за пояс и уверенно потащила прочь, подальше от этого кошмара, невесть как ставшего явью.

Поддерживаемый Тохой, Жан вывалился из подъезда, жадно хватая свежий воздух без примеси запаха смерти. Облокотившись на забор детской площадки, он глубоко дышал, унимая подползающую тошноту. Длинные волосы шторками повисли по обе стороны лица, скрывая его зеленоватый цвет. Тоха хлопал Жана по спине, дрожащим голосом бормоча что-то утешительное:

— Все хорошо, старик, все хорошо… я сам чуть в обморок не грохнулся… это все потому… это душно там просто, вот че…

Подошел Серый, смущенно переминаясь, встал рядом:

— Жан, ты как?

Жан оторвался от пахнущего нагретым металлом забора. Глаза его слезились, Серого он видел как сквозь пленку.

— Правильно сделал, что не пошел, — выдавил он. — Нечего там делать.

Что-то проворчал Тоха. Судя по тону, он был согласен, но признавать это напрямую не собирался. Серый подошел поближе, положил ладонь Жану на плечо:

— Что будем делать, пацаны?

— Что-что, — буркнул Тоха. — Ясен пень, полезем на чердак, найдем этого дракона и башку ему оторвем!

— Не полезем, — Серый помотал головой. — Не знаю, как у вас, а в моем подъезде старую чердачную дверь сегодня сняли и поставили новую, железную.

— Ну и что? — не понял Тоха. — Спилим замок и…

— Ты не понял? — перебил Жан. — Взрослые там были. Целая толпа взрослых. Они весь чердак перевернули и не нашли там ни фига! Ну спилишь ты замок — а дальше что? Какой толк от этого, если там уже нет никого?

— Баба Клава трепалась, что там кучу зверья нашли, — тихо сказал Серый. — Всех наших потеряшек. И птиц еще…

— Знаю… Ох, Жанчик, там же и Клеопатра ваша, и Альмочка моя. — Жан скривился, передразнивая скрипучий голос Клавдии Ивановны. — Она думает, что это Юрка. Они все думают, что это Юрка…

— И что теперь? — помолчав, спросил Тоха. — Не искать? Забыть про все? Пусть дракон этот, или что там… пусть дальше кошек таскает?

— А как ты предлагаешь его искать? Объявления по городу расклеишь?

Тоха и Жан переглядывались зло и беспомощно. Серый задумчиво покусывал ноготь большого пальца.

— Знаете, пацаны… А что, если он по-прежнему там?.. Ну, вдруг взрослые его просто не видят, а?

Друзья молчали, обкатывая странную, пугающую мысль. Широкие плечи Тохи дернулись, и он выпалил:

— Давайте решим, — вот прямо сейчас решим! — кому мы верим?!

— Чего тут решать? — Жан неловко отвел глаза. — Мы верим Юрке.

— Он хоть и балабол… был… но кошек этих точно не он убил, — поддержал Серый. — Взрослые могли что-то проглядеть, не придать значения…

— Значит, — с нажимом продолжил Тоха, — нам все-таки придется подняться туда самим. Все обшарить, все разнюхать и понять, что это за дракон такой. Надо выждать недельку, чтобы все успокоились, перестали за чердаком следить, и наведаемся туда…

— А если мы ничего не найдем? — неуверенно пробормотал Серый. — Что, на этом все и кончится?

— Нет, не кончится. — Жан задумчиво ковырнул землю носком туфли. — Мне кажется, все только-только началось.

Серый

Это казалось невероятным, но следы Юркиного убийцы действительно отыскались с помощью объявлений. Вечером, когда спала жара и с Онеги потянуло долгожданной прохладой, Серый вышел на улицу с планшетом под мышкой. Вид у него был на редкость самодовольный, но он все же терпеливо дождался, когда на площадку выползет хмурый Тоха и вернется с тренировки Жан. В тени пластикового грибка Серый триумфально уложил планшет на колени. Пальцы вернули экран к жизни, раскрыли заранее подготовленную страницу городского форума.

— И чего? — хмыкнул Тоха недовольно. — Ты нам объявления читать будешь?

— Сам читай, блин, — обиделся Серый. — Или буквы забыл со своей качалкой?

— Да тихо вы! — поспешил вмешаться Жан. — Что там у тебя? Что это?

Серый все буравил Тоху обиженным взглядом, но тот и сам понял, что перегнул, и помалкивал. Без Юрки на площадке ощущалась незнакомая ранее пустота. Не хватало его болтовни и подколок, кривой ухмылки и скептически изломанных бровей. Слишком тихо, слишком много свободного места, которое раньше умудрялся занимать один Юрка. Оттого и цеплялись друг к другу ребята, неосознанно пытаясь вернуть потерянную атмосферу дружеского подтрунивания.

— Ладно, замяли… — сказал наконец Серый. — Короче, это объявления о пропажах кошек, собак, всякой домашней живности. Вчера, перед сном уже, как молнией ударило! До двух ночи в Сети просидел, пока мамка в кровать не загнала. Вот зацените: «Разыскивается собака, порода пудель». А вот еще: «Пропала собака, пекинес». Улавливаете?

— И че? — не удержавшись, встрял Тоха.

— Через плечо! На дату смотри!

— Ну? Так это почти месяц назад было, в мае еще.

— Ой, какой наблюдательный! — пропищал Серый язвительно. — А теперь адрес смотри, Шерлок!

— Ну, Ригачина, дальше что?

— Вот дальше и смотри, баран!

— Щас за барана кому-то в рог дам, — пообещал Тоха.

— Хорош лаяться, серьезно. — Жан примирительно поднял руки. — Ну пропала псина на Ригачина? Там же заросли вдоль озера. Чудо, что люди не пропадают.

— Дальше, дальше читай! — Серый нетерпеливо постучал пальцем по экрану. — Вот Ригачина! И вот Ригачина! И снова — улица Ригачина! Пудель, пекинес, кокер-спаниель, опять пекинес… И все в мае! Одних собак восемь штук пропало, а вы тут мычите — что дальше, что дальше!

— Маленькие все! — сообразил наконец Тоха. — Слышь, Серёня, а ведь это в самом деле след!

— Я, между прочим, так и сказал! — все еще сердито проворчал Серый. — Кошек там тоже валом пропало. И еще попугай. Но этот мог и сам улететь. А еще вот…

Пальцы с обкусанными ногтями открыли новую страницу. Сайт «Столица на Онеге» кричал ярко-алым заголовком «На улице Ригачина пропадают собаки и кошки. Местные жители подозревают сектантов-сатанистов». Серый быстро проскроллил вниз, до картинки с огненной пентаграммой, явно вырезанной из какого-то фильма.

— Так-то там ерунда всякая. Одна бабка видела подростка в капюшоне. Кто-то в подъезде перевернутый крест нарисовал. Какой-то мужик тоже что-то там видел, то ли лужу крови, то ли краску кто пролил, не понять. Короче, никого, ясно-понятно, не нашли, а потом зверье перестало исчезать и все про это дело забыли…

— У них перестало, значит, а у нас началось, так, что ли? — Тоха наморщил веснушчатый лоб.

— К нам перекочевало, — кивнул Жан. — Смотри: если по Ригачина двигаться, получается очень удобно. Самый край города, с одной стороны — дома, с другой — уже парки, заросли всякие, а за ними Онега. Может, он среди деревьев прячется, а в город кормиться залетает?

— С каких это пор оно вдруг летает? — удивился Тоха.

— Юрец, — горько напомнил Жан. — Юрец написал, что дракон с крыльями.

Вновь стало тихо и неуютно. Под грибком вяло кружила одинокая, сомлевшая на жаре муха. От песка под ногами поднимался запах раскаленной пустыни. Серый отключил планшет, зачерпнул песок носком сандалии:

— И что это нам дает?

— У меня есть кастет, — невпопад ответил Тоха.

— Что ты несешь?! Какой кастет?! — выпучил глаза Серый.

— На Зареку пойдем, к Колену. Он как раз на Ригачина живет, и половина его шайки тоже. Поговорим — может, расскажут чего по делу.

— Поговорим… — автоматом повторил Серый.

Загар его стал бледнее на несколько тонов. Зубы вцепились в обгрызенный до мяса ноготь. Вожака пацанов с нижней Зареки звали Толиком. В том смысле, что звали его так мама и бабушка, и то не наверняка. Для пятнадцатилетки он был невероятно огромен и прозвище свое заработал в многочисленных драках. Толик любил добивать противника коленом.

— Серьезный замес. — Жан задумчиво теребил подбородок, поглаживая несуществующую бороду. — Вот что… не бери кастет. Без ничего пойдем.

— Без ничего… — вновь повторил Серый.

Грядущая перспектива самостоятельно искать встречи с Коленом замкнула в его мозгу какой-то контакт.

Тоха

Улица Ригачина вытянулась вдоль озера, но красивыми видами похвастать не могла. Отделенная от темного глянца Онеги производственными зданиями и неухоженными зарослями, она выглядела именно тем, чем и была — пыльными запущенными задворками. Отсюда было рукой подать до шумного центра и забитой туристами набережной, но Ригачина существовала как бы вне городской жизни. Здесь не светились завлекательные вывески клубов, сюда не водили приезжих, а дорога выглядела так, словно ее не ремонтировали со времен Великой Отечественной. Даже местные, казалось, не жили здесь, а обитали, готовые в любой момент сорваться и переехать.

По-настоящему родным это место было только мальчишкам, живущим в домах по четной стороне улицы. Замусоренные заросли стали их джунглями, а берег озера — пиратской бухтой. Они знали по именам всех окрестных сторожей и спросонья могли наизусть отбарабанить расписание их дежурств. Где моют бутылки бомжи и где вырыла нору беременная бездомная овчарка, в каком подлеске растут кусты смородины и во сколько по дороге проезжает последний троллейбус — для неугомонных маленьких исследователей на родной улице не было тайн и загадок. За своих они стояли горой, а случайно забредшим на их территорию чужакам не давали пощады. Идти сюда втроем, да еще и с пустыми руками, было чистым безумием. Потому Тоха все же прихватил с собой кастет.

От гостиницы «Карелия» они прошли дворами, заглядывая на детские площадки, забираясь в подвалы, проходя насквозь заброшенные дома. Шаг за шагом они исследовали все места обитания местных хулиганов. Здесь тоже не было птиц, и это сразу бросалось в глаза. Лишь однажды они встретили одинокую ворону, уныло клевавшую пустую пачку из-под чипсов и косившуюся на чужаков умным черным глазом. На площадках сидели скучающие мамочки с колясками, у подъездов вросли в скамейки вечные бабушки, провожающие мальчишек подозрительными взглядами. Коленовской ватаги не было нигде, и Тоха начинал нервничать. Запал, с которым он подбил всех идти на чужую территорию, потихоньку угасал. Кастет, свинцовым весом оттягивающий задний карман, больше не придавал уверенности. Хотелось воспользоваться случаем и уйти, не потеряв лицо, но в этот миг к ним, застывшим в растерянности посреди очередного двора, обратилась дородная старушка, протирающая лавочку в тени куста сирени:

— Вы, поди, Толика ищете?

— А? — Тоха не сразу понял, о ком идет речь.

— Полчаса назад убежали. Он своих бесенят в кусты повел. — Старушка многозначительно покачала головой на толстой шее. — У них там халабуда. Точно-точно!

Слушая, как Жан от лица всех вежливо благодарит старушку, Тоха едва сдерживался, чтобы не наорать на глупую каргу. Так не вовремя сунуть свой длинный нос туда, куда не просили, это надо уметь! Он тоже кивнул — в знак благодарности, которой не испытывал. Не скрывая разочарования, горестно застонал Серый. Деваться было некуда, мальчишки перебежали дорогу и скрылись в зарослях, плавно уходящих на улицу Онежской флотилии.

Буйное сплетение веток и некошеной травы не имело названия. Не парк, не сквер — остаток дикого леса как он есть. На кустах, траве и ветвях деревьев серебрились нити паутины, с повисшими нотами росы. Под ногами то чавкали размокшие листья, то хрустел валежник, то поскрипывала сухая утоптанная тропка. Птиц и здесь было пугающе мало. Высоко-высоко, теряясь в кронах, тоскливо чивиркала крохотная пичуга, да еще, отвечая ей, хрипло каркала ворона. Зато ребята видели белку, похожую на облезлую крысу с очень пушистым хвостом.

Тоха пер тараном, отводя руками ветки, проламываясь сквозь высокую, почти по самую грудь траву. Неимоверно чесалась кожа, и в голову лезли непрошеные мысли о клещах, но по зрелом размышлении Тоха приходил к выводу, что в свете грядущей встречи с Коленом возможные клещи — наименьшая из проблем.

Заросли раздались внезапно. Проломив частокол кустов, Тоха вынырнул на открытое пространство, отплевываясь и смахивая с лица налипшую паутину. Сперва он заметил ее — халабуду, невероятное сооружение из досок и толстых палок, прилипшее к старому тополю болезненным наростом. То ли шалаш, то ли вигвам — обшитая фанерой, картоном и кусками полиэтиленовой пленки халабуда возвышалась над землей на добрых три метра и служила ригачинским пацанам штабом, местом для игр, укрытием от дождя, а иногда и настоящим домом. По крайней мере пара босоногих, вихрастых, карамельно-смуглых то ли от загара, то ли от грязи выглядела так, словно жила здесь не первый день. Лишь сейчас Тоха увидел их — увидел их всех — и невероятным усилием воли подавил трусливое желание юркнуть обратно в кусты.

За спиной, неохотно расступаясь перед Жаном, зашумели кусты. Не оборачиваясь, Тоха почувствовал, как друг сбился с шага, но все же подошел, встал рядом, плечом к плечу. Тоха скосил глаза — губы Жана беззвучно шевелились, подсчитывая противников. Пятерых, вместе с Коленом, хватило бы за глаза. Но вокруг сложенного из веток костерка сидело человек двенадцать, не меньше.

Трое старших, в шортах и футболках, устроились на поваленном стволе березы, лениво перекидываясь в «дурачка» замусоленными старыми картами. С ними сам Колено, похожий на огра среди гоблинов — бритый наголо, с уродливым белым шрамом, навсегда приподнявшим левую щеку в недоброй ухмылке. Еще трое ремонтировали южную стену халабуды, скотчем заклеивая драный полиэтилен, приколачивали ржавыми гвоздями рассохшиеся доски. Кучка малышни лет десяти возилась у самого костра, вырывая друг у друга бутылку газировки. Они так и застыли, забыв о дележке, круглыми от изумления глазами разглядывая невесть откуда взявшихся чужаков. А еще кто-то невидимый возился в самой халабуде.

Вновь затрещали кусты, выплюнув изжеванного Серого. Тот вывалился на поляну, едва не упал, запрыгал на одной ноге, исцарапанными руками отряхивая рубашку. Наконец огляделся вокруг и тихо ойкнул. Этот испуганный возглас вернул онемевшую от такой наглости банду Колена в реальный мир. Все разом подобрались, напружинились. Один из старших, видно чином пониже, с готовностью соскочил с бревна, вразвалочку направился к ребятам. На его недоверчивой физиономии непонимание боролось с желанием выслужиться. Наигранное презрение светилось в глазах, губы, подражая вожаку, кривились в нехорошей усмешке, хрустели костяшки разминаемых пальцев. Но нет-нет, а взгляд его вдруг срывался, начинал обшаривать кусты в поисках засады.

— Оп-па-ся… — деловито протянул кто-то из мелюзги. — Ща Рыба им заяснит, че почем…

— Шнобель! — не отрываясь от карт, гаркнул Колено.

Услышав это, из халабуды выбрался тощий носатый мальчишка. Увидел чужаков, моментально оценил обстановку и юркнул в заросли на другой стороне поляны. Через минуту голос его звонко возвестил, что незваные гости пришли втроем и больше никто по кустам не таится. Колено безразлично пожал плечами и шлепнул на бревно бубнового валета. Сидящий рядом мальчишка почесал облезлый нос и отбился тузом. Бутылка с газировкой осторожно пошла по рукам, младшие готовились к зрелищу. Строители отложили инструменты, похватали лежащие на земле палки. Осмелевший Рыба подошел вплотную, демонстративно сплюнул Тохе под ноги:

— Че, заблудились, девочки?

Малышня одобрительно заулюлюкала, зафыркала, давясь газировкой. Тоха хмуро сверлил шестерку взглядом. Он мог вырубить его с одного удара, и, будь один, давно бы так и сделал, а дальше будь что будет. Но плечом к плечу с ним стояли друзья, и Тоха наступил гордости на горло.

— Мы к Колену пришли, — громко, чтобы услышал вожак, сказал он. — Разговор есть.

Колено никак не отреагировал, задумчиво разглядывая лежащие на бревне карты. Кастет в заднем кармане перестал казаться грозным оружием. По совести сказать, Тоха им ни разу не пользовался и полагал, что от простой палки толку сейчас было бы больше.

— А ты кто такой вообще?! Кого знаешь?! — пошел в наступление Рыба. — Ты Колену родственник, что ли? — Он обернулся к вожаку и заискивающе позвал: — Толян, тут к тебе типа в родню набиваются!

— Не знаю таких, — снимая с колоды верхнюю карту, промычал Колено.

— Во, слышал, ты… — начал было Рыба, но наткнулся на Тохин взгляд и подавился заготовленным ругательством.

Тоха и сам чувствовал, как глаза наливаются кровью, как шумят в висках, мешая думать, гулкие молоточки. Рыба выводил его из себя. Как наяву, виделся Тохе собачий хвост, которым тот вилял, стараясь угодить вожаку. Едва сдерживаясь, чтобы не выбить шестерке зубы, Тоха так сосредоточился на себе, что совсем позабыл о друзьях и потому немало удивился, когда вперед шагнул Жан:

— Чего вы балаган разводите? Сказали же, серьезный разговор!

Рыба тут же обрадованно переключился на противника поменьше:

— Слышь, патлатый, а тебе кто варежку разе-вать позволил?

— Тебя не спросил. — Жан выпятил грудь колесом, сжал кулаки.

— Фигассе! — Рыба прищурился, точно только заметил. — А ты еще и с серьгой? Ты че, баба, что ли?

Тоха мысленно выругался и попытался ухватить друга за руку, но не успел. Коротко, без замаха, Жан ткнул Рыбу кулаком в лицо. Рухнув на утоптанную землю, Рыба заныл, прижимая ладонь к расквашенному носу. Поняв, что мирные переговоры провалились, Тоха нацепил кастет. Хотелось наорать на самого себя за тупость и недальновидность. Следовало идти одному, как бы ни было страшно. Одному был шанс избежать драки. Соваться в это логово с Жаном и Серым было все равно что принести с собой две мишени.

Поляна взорвалась. Загалдели недовольные мальки, вскочили с мест, бросив недопитую бутылку. В чумазых руках, как по волшебству, появились палки и обломки камней. Слаженно бросились вперед строители. Спрыгнули с насиженных мест телохранители Колена. Лишь сам главарь оставался на месте, брезгливо усмехаясь начавшейся суете, да побитый Рыба отползал, бережно держась за кровящий нос.

— Жан, твою ж дивизию! — укоризненно ругнулся Тоха.

Плечом к плечу они ждали, когда их накроет волна первой атаки, и понимали, что эта атака будет и единственной. Ни сбежать, ни отбиться — ни единого шанса. И в этой суете как-то совсем выпал из внимания Серый.

— Хватит! Хватит! Стойте!!!

Он выскочил в центр, едва не наступив на ногу все еще лежащему на земле Рыбе. Срываясь на фальцет, голос Серого на мгновение перекрыл даже галдеж младших. Тощий, нескладный, в отглаженной рубашке с воротником-стоечкой, выглядящий невероятно глупо и максимально нелепо, Серый стоял, размахивая руками, как ветряная мельница. Такой пронзительностью веяло от его крика, что атака захлебнулась, распалась на части, застыла, недоуменно разглядывая безумного самоубийцу.

— Прекратите! У нас друг погиб! А вы… Как вам не стыдно!

Тишина разлилась по центру поляны, убегая от потрескивающего костерка. Тоха слышал, как гудит застрявший в кустах шмель. Ригачинские переминались с ноги на ногу, смущенно поглядывая друг на друга. Тоха осторожно потянул Серого за край рубашки, но тот раздраженно отмахнулся. Лицо его пылало праведным гневом, только кончики ушей белели окалиной. Впервые Тоха видел друга таким злым и бесстрашным. Жан тоже смотрел на Серого как на некую диковинку, вроде козы с двумя головами.

— И че? — тупо спросил один из строителей.

Над поляной пронесся шепоток. Все вдруг подумали: «А вправду, и че?» Пролетел и канул в кустах, хрустя мелкими ветками, обломок кирпича — Тоха едва успел отдернуть голову. Палки засвистели, рассекая воздух. Носатый малек Шнобель заголосил, как индеец. И в этот момент с бревна поднялся Колено.

— Ну харэ, да?! — рявкнул он, и все разом притихли.

Даже шмель в кустах решил, что выберется чуть попозже. Даже костер как будто стал потрескивать тише. Шлепнув карты на бревно, Колено тяжело пошагал к нарушителям спокойствия. Массивный, как шкаф, и такой же тяжелый, он возвышался над своей бандой на полторы головы. Тохе подумалось, что такого не свалить даже кастетом. Разве что каким-нибудь стенобитным орудием из книжек Жана. Возникло острое желание заслонить собой тщедушного Серёню, встать на пути великана, но Тоха знал — нельзя. Каким-то чудом Серый остановил бойню, спас их шкуры от множества синяков и шишек, а может, и от чего похуже. Не стоило нарушать хрупкий мир.

— Как он умер?

Колено навис над Серым, как скальный уступ, — вот-вот обрушится и погребет под тоннами породы. Толстые предплечья скрестились на широкой груди. Банда затаила дыхание. Чтобы заглянуть Колену в лицо, Серому пришлось запрокинуть голову. Но смотрел он смело, с вызовом:

— Его убило что-то… нечто… Сначала оно всех собак и кошек перетаскало, а потом Юрец его нашел, и… Оно его с крыши столкнуло, чтобы все подумали, что он сам упал. А он не падал! Этот… эта… штука эта — она его убила!

Поначалу сбивчивый, рассказ Серого выровнялся, побежал стремительной речкой. Ригачинские слушали молча, и на их бледных лицах Тоха читал узнавание. Беда была у них, беда их коснулась — этого нельзя было не заметить. Даже Рыба, кое-как утерев кровь с лица, смотрел на ребят с сочувствием.

— Пошли.

Колено мотнул бритой головой, указывая направление, и двинулся за халабуду. Осторожно, поглядывая на расступившуюся банду, мальчишки гуськом потянулись за ним. Стоило чужакам уйти, как маленький лагерь зажил своей обычной жизнью. Застучал молоток, лихо зашлепали замусоленные карты, тонкие голоса мелюзги заверещали, требуя «отдать газяву».

Шли недолго, минуты две-три. С нового места хорошо просматривался лагерь, но звуки долетали приглушенно. Здесь было почище — ни валежника, ни поваленных деревьев, даже трава как будто… Тоха пригляделся внимательно — так и есть, траву недавно стригли. Неаккуратно, чем попало, желая хоть как-то облагородить именно этот участок леса. Почему? Что-то было в нем такое неправильное, но Тоха никак не мог уловить, что же. Колено нагнулся, голой рукой выдрал кустик крапивы — даже не ойкнул — и отшвырнул в сторону. У его ног лежал увесистый валун, с криво намалеванным оранжевой краской словом.

«БАРСИК», — прочел Тоха, и все тут же встало на свои места. В разных местах небольшой поляны торчали камни, сложенные из кирпичей пирамидки, кресты из веток. Все с именами мертвых питомцев. Всего могил десять-пятнадцать, с мисками-плошками, оберегами из веток и ниток, резиновыми игрушками и пластиковыми косточками. Возле молоденькой ели, забившей всю окрестную траву, высился небольшой могильный холмик, украшенный листьями, увядшими одуванчиками и цветными лентами. Поверх высохшей земли крупной галькой выложили:

ЦЫГАН

— Барсик — это наш, дворовый котяра был. Мы его в натуре всем двором подкармливали. Он самый первый пропал, еще в начале апреля, — гулкий голос Колена рассказывал ровно, бесстрастно. — Тогда еще потеплело резко так. Ну, мы решили, что он загулял, типа даже не парился никто. Ну, пропал и пропал, шут с ним. Потом у Гарика кошка исчезла, Хлоя. Ну тоже, подумали, сбежала, бывает, че. А потом понеслось. День через день — то кошак исчезнет, то шавка какая-нибудь.

— Птицы? — уточнил Тоха.

— Я тебе больше скажу — и птицы, и крысы еще. — Колено кивнул. — Это мы после все вместе связали. Первое время на бомжей думали, даже вломили парочке, чтобы не ошивались тут. В газете про сатанистов писали, только это все лажа. Нет у нас тут никаких сатанистов и не было никогда.

Свои эмоции Колено скрывал мастерски. Но, видно, тема была для него болезненной, нет-нет да прорывались наружу затаенная злость и обида. Тогда до хруста в костях сжимались кулаки-кувалды, а косматые брови угрожающе надвигались на переносицу.

— Потом уже начали замечать всякое… Она ведь дерзкая, зар-р-раза. Ей нравилось, что мы за ней носимся, носом землю роем. Игралась она с нами так, типа… Под конец так уже просто издевалась. Начала нам трупы подкидывать, прямо в лагерь. Приходим раз — а тут тушка Барсика, сухая, как мумия. Мы его только по уху узнали, оно у него очень приметное, рваное такое… было… Сидим в засаде день — ни черта. На ночь расходимся — с утра новый подарочек. Мы все обшарили, чтобы эту тварь выловить, но ее ж не найдешь так просто…

— Колено, — осторожно спросил Тоха, — а почему «она»?

— Наш друг, тот, который умер, видел дракона, — встрял Серый.

— Дракона? Сам-то понял, что сказал?! Драконы — они вон какие! — Колено дернул левой половиной лица. — Мы все подвалы обшарили, все чердаки, все заброшки. Весь лес прочесали. Какой, в баню, дракон?! Где ему тут спрятаться? — Он помолчал, собираясь с духом. Чувствовалось — то, что он собирался сказать, давалось ему непросто. Голосом неожиданно тихим Колено сказал:

— Это ведьма, пацаны.

Переспрашивать было рискованно: Колено запросто мог обидеться, а обидевшись — полезть в драку. Но они пришли сюда, чтобы узнать о чудовище как можно больше, и принимать на веру первые же слова… в общем, Тоха рискнул:

— Откуда знаешь?

Колено, против ожидания, психовать не стал, кивнул понимающе:

— Мелкие из ватаги ее видели. Не все, но некоторые, и не по одному разу. Я ее и сам видел, ночью.

Он замолчал, деловито сунул руки в карманы, но Тоха успел заметить, как трясутся его пальцы. Это казалось невероятным, но Колено, в одиночку выходивший на пятерых противников, боялся. И ведь немало времени уже прошло, не вчера все случилось, однако воспоминания оказались настолько яркими, что Колено побледнел, как покойник. Тоха заметил это, несмотря на загар и грязь.

— Встал как-то ночью, башка чугунная, пить охота, да и в туалет надо бы. Пока все свои дела сделал, проснулся немного, ну и думаю — а чего меня разбудило-то? Слышу, по окну ветка скребет, противно, аж мураши по спине. Так скрррр! — и тук-тук-тук, постукивает. Ну, думаю, надо окно открыть да отломать ее к чертовой бабушке. И полез же, слышь?! Полез, первую раму открыл. Потом думаю — стопэ! Какая, на фиг, ветка?! У меня пятый этаж, а все высокие тополя еще в прошлом году спилили! Я к стеклу прислонился… а оттуда она! Вниз головой висит, пялится на меня. Глаза красные, зубы кривые, слюнявые, морщинистая, как шарпей. И вооот настолечко от меня!

Толстые пальцы с нестрижеными ногтями показали крохотный зазор, в который едва ли пролезло бы лезвие ножа.

— Я чуть в штаны не наделал. Все не мог понять, как я ее не заметил — ведь все же на ладони, а она прям к стеклу прилипла, и слышу, вроде как в голове у меня стук ветки этой, и мысль одна и та же: надо открыть окно, надо открыть окно, открыть окно и сломать чертову ветку. И руки, слышь?! Руки сами тянутся к шпингалету!

Последние фразы Колено практически кричал, схватив Тоху за плечо и брызгая слюнями. По пальцам его сбегала дрожь, передавалась Тохе, и он невольно заразился страхом той апрельской ночи, тоже затрясся, представляя, как жутко, должно быть, когда тебя заставляют делать что-то против твоей воли. Наконец Колено притих, закончил чуть ли не шепотом:

— Не знаю, почему я ей не открыл. Реально не знаю. Стою ни жив ни мертв, а сам глаз оторвать не могу. Тут она по ходу поняла, что я ее вижу, и такая раз! — и пропала! Так что ведьма это, пацаны. За базар отвечу — ведьма. Я если до старости доживу и помирать буду, то и тогда эту рожу страхолюдную вспомню.

Тоха в смятении потер нос. История отдавала сильнейшим бредом и, расскажи ее кто другой, не вызвала бы ничего, кроме недоверчивой усмешки. Имело значение еще и то, как рассказывал Колено и как он при этом выглядел. А выглядел он неважно. Ну и самое главное — Юрка… нужно было искать любые зацепки.

— Так это… кхммм… ведьма. — Тоха не знал, куда глаза прятать. — Как вы ее прогнали?

— Никак. — Колено невесело усмехнулся. — Она сама ушла. Грохнула Цыгана и пропала, будто ее не было никогда. Я думаю, она на зверье мелком отъедалась, силы набирала, а потом на крупную дичь перешла. Она ведь неспроста ко мне тогда приходила. И вокруг мальков не просто так ошивалась.

Тоха похолодел от внезапной догадки. Челюсти свело, язык онемел, со дна желудка поднялась едкая горечь. Оцепенели и Жан с Серым, словно их парализовало. Безумные слова «дичь покрупнее» стучали в голове. Не может быть, этого не может быть, этого не может… В одной из могил лежала не собака, не кошка, не попугайчик, не золотая рыбка и не хомяк. В одной из могил лежал…

— Цыган — он кто был? — как сквозь вату услышал Тоха собственный голос.

— Малек детдомовский. Летом сбегал от них постоянно и с нами тусовался. Иногда по нескольку дней здесь жил. Лет девять ему было, что ли… Вызвался в одиночку ночью покараулить. Вот как мумий в кино показывают, вот такой он был, когда мы его нашли… Ведьма его высосала. Вчистую.

Колено присел у могилы, поправил пару камешков. Тоха смотрел сквозь него. Перед глазами мелькали телевизионные новости, фотографии в газетах и репосты «ВКонтакте», с которых улыбался маленький лопоухий мальчишка с глупой короткой челкой на обритой голове. Смуглый, белозубый, он и впрямь походил на цыганенка. Больше месяца его искал весь город — полиция, охотники, волонтеры… а он все это время был здесь. В неглубокой яме, присыпанной землей и камнями.

* * *

В обратную сторону их провожал Шнобель. Оказалось, если не переть буром, можно отыскать вполне удобные тропки, натоптанные ватагой за долгие годы игр в штабе-халабуде. Вся дорога заняла не больше десяти минут, и после нее не пришлось вычесывать из волос листву и паутину. Тоха едва ли замечал все это, двигался на автомате, вслед за проводником подныривая, перепрыгивая, придерживая ветки. Из головы все не шли последние слова Колена. Тоха предложил им поквитаться с тварью всем вместе. Ригачинские были грозной силой, и никакому чудовищу, будь оно ведьмой, или драконом, или даже чертом лысым, не устоять против толпы диких, любящих и умеющих драться мальчишек.

Тоха предоставил говорить Серому, и тот рассказал все как надо. Про кошек, и про Хана, и про Юрку еще раз, хотя это было чертовски, почти физически больно. Главное — донес, не расплескал: им известно, где тварь устроила логово. По крайней мере, где оно было раньше. Но на Колено это не произвело ровно никакого впечатления. Бритая голова качнулась из стороны в сторону, взгляд спрятался между стоптанных сандалий, зарылся в прошлогодние листья и хвою.

— Не, пацаны, дальше сами. Все, что знаю, рассказал, больше сказать нечего. И помочь больше нечем. Теперь это ваша забота, а мы свою жертву уже принесли.

— И что нам делать? — тупо спросил Тоха тогда.

— Ждать, — философски ответил Колено. — Ждать, пока она нажрется, выберет себе жертву и свалит от вас подальше.

— Какой «подальше»?! — взвился Жан. — Мы на Пушкина живем! Она от вас меньше чем на пять километров убралась! Что ей мешает обратно вернуться?

Поразительно спокойный, Колено вновь стерпел явное неуважение.

— Нет, не вернется, — просто сказал он, и Тоха почему-то сразу ему поверил.

— Уверен? — спросил он.

— Уверен, — кивком подтвердил Колено. — Чувствую.

На этом все и закончилось. Они не узнали, как победить чудовище. Зато узнали, как ему проиграть.

У дороги Шнобель придержал Тоху за руку. Серый и Жан тоже остановились. Мелкий смотрел на них снизу вверх, сновал по лицам живыми черными глазами. Наконец решился:

— Это не ведьма, Колено гонит все. — Он трубно высморкался, зажав нос пальцами. — Рыба тоже ведьму видел, ага. И еще Риня. Но Риня свистит как дышит. Ниче он не видел! А я видел, и это не ведьма.

— Что ты видел? — Тоха подался вперед, ловя каждое слово.

— Ящер это. Он ко мне в комнату хотел залезть, я еле форточку успел закрыть! По стене полз, прикиньте?! Цеплялся когтями за кирпичи, вот такими когтищами! — Шнобель указательным пальцем чиркнул по своему запястью, отмеряя ладонь. — Весь в чешуе и глаза как фары, тока красные! Прямо по стене полз!

Шнобель рассказывал, не замечая, что у него подергивается уголок рта. И тогда Тоха, леденея от ужаса, подумал: а что, если их двое — ведьма и дракон?! Он обкатывал эту мысль и так и этак всю дорогу до дома, но друзьям догадку озвучивать не стал.

Жан

Несмотря на распахнутые окна, в зале пахло застарелым потом и пылью. Народу пришло мало. Летом посещаемость всегда падала. Две пары вяло сходились один на один под присмотром руководителя клуба. Формально Денис Владимирович Антонов тренером не был, но натаскивал новичков именно он. Возраст за третий десяток и участие в статусных боях делали его авторитет недосягаемым.

Спарринг-партнера под стать сегодня не нашлось, и Жан вот уже полчаса в одиночку скакал вокруг Черного Рыцаря — напольной груши, с криво намалеванной щелью забрала и злыми глазами за ней. Безопасный спортивный меч — обшитая поролоном длинная тяжелая палка — охаживал кожаные бока. Возвышаясь над Жаном на добрых две головы, Черный Рыцарь лишь изредка покачивался, получая прямой удар ногой.

Рубиться с грушей не самое веселое занятие, к тому же отвлекали тяжелые мысли о Юрке. Жан срывался, делал глупейшие ошибки, поскальзывался на ровном месте. Глухо ругаясь сквозь стиснутые зубы, он злился на себя и на весь свет. Антонов, заметив его настроение, оставил старших ребят, подошел к груше:

— Ну? Жан, рапирой в жбан, чего нос повесил? Как твой достойный соперник?

— Черный Рыцарь всегда побеждает, — буркнул Жан.

Антонов усмехнулся дежурной шутке, потрепал его за плечо:

— Ладно, не хандри. Если в пятницу никого в твоем весе не будет, сам с тобой поспаррингуюсь, обещаю. Добро?

Жан сунул меч под мышку и торжественно пожал широкую ладонь. На мгновение лицо его посветлело, но брови тут же сошлись над переносицей, а губы сжались в упрямую полоску. Юрки больше нет, а тварь, что убила его, все еще жива. Свила гнездо в их доме и только ждет удобного случая…

— Денис Владимирович, как убить дракона? — неожиданно даже для самого себя выпалил Жан.

— Что? — Карие глаза тренера недоверчиво округлились.

— Ну, я это… в смысле… — смущенный своим порывом, Жан замялся. — Ну, вот если бы драконы в самом деле существовали? Вот как с ними сражаться?

К его удивлению, тренер оживился. Почесывая небритый кадык, прищурился, будто вспоминая что-то:

— Интересный вопрос! Я до того, как проф-боями увлекся, тусовался, прости господи, с толкиенистами. Так вот, как-то в Хибинах делали ролевую игру по «Ведьмаку». Ты читал «Ведьмака»?

— Играл, — кивнул Жан.

— Не, это не совсем то. В книге есть эпизод, когда Геральт с кучей других охотников за удачей едет ловить дракона. Ну так вот, на той ролевке отыгрывали эту сцену. Сшили, значит, здоровенный такой костюм дракона, метра четыре в длину! Семь человек в нем сидело! Мастера тогда так рассуждали: дракон зверюга здоровая, шкуру ему за просто так не пробьешь. Но! — Тренер многозначительно поднял палец: — Должны и у такой скотинки быть уязвимые места, верно? Ну и по зрелом размышлении решили: во-первых, глаза. Какой бы здоровый ты ни был, а глаза у всех не больно-то прочные, так? Еще брюхо — оно тоже у всех одинаково мягкое, ребрами не защищенное. Вроде как проскользнул между лап — и в пузо мечом коли. Что-то там, еще было… запамятовал… — Нахмурившись, Антонов поскреб редеющую макушку. — А! Точно! Сочленения всякие — ну, там, где лапы из тела растут. Грубо говоря, в подмышку бить надо было. Тоже здравая мысль — там никакой природной защиты быть не должно, она при ходьбе мешать будет. И крылья, конечно же. Крылья штука хрупкая: повредишь — и дракон летать не сможет. Правда, менее опасным от этого не станет…

— И сколько вам человек понадобилось, чтобы его убить?

— Тридцать, кажется… может, чуть больше. По всему полигону собирали! — Денис Владимирович довольно улыбнулся воспоминаниям. — Только мы его так и не убили. Это он нас убил. Покрошил всех в мелкий фарш! Такая бойня была — песня просто! А ты это к чему вообще?

— Да так… — не найдясь с ответом, Жан пожал плечами.

— Ну, датак, значит, датак, — не стал выпытывать тренер. — Ладно, хорош филонить. Давай-ка: в ногу показал, в голову ударил. Понял? Отрабатывай! И завязывай уже его пинать, не на бугурте.

Улыбаясь, тренер вернулся к старшим ребятам. Жан зубами подтянул ремни креплений на щите и принялся атаковать безответную грушу. Он отступал и набрасывался вновь, с хлестким чавканьем вбивая меч в Черного Рыцаря. Глядя в нарисованные злые глаза за нарисованным забралом, Жан видел пустые зрачки неведомого чудища, дракона, чудом выжившего в мире компьютеров и сотовых телефонов. Жан лупил его что было силы, стискивая зубы, когда отдача простреливала болью натруженное запястье. В ушах все звучал голос тренера:

«Это он нас убил».

«Он нас убил».

«Он нас…»

Тоха

Во дворе мало кто знал, что Тоха умеет играть в шахматы. Еще меньше людей знали, что играет он весьма неплохо и даже выигрывает у своего дедушки, мастера спорта по шахматам, одну партию из пяти. О том же, что Тоха немного близорук и надевает очки, когда сидит за компьютером или, как сейчас, играет с дедом, во дворе не знал никто.

Разделенные доской, дед и внук сидели друг напротив друга, расставляли деревянные фигурки. Любой, кто взглянул бы на них в этот момент, непременно обратил бы внимание на фамильное сходство. Широкие покатые плечи, длинные пальцы, веснушчатые физиономии, картофельные носы. Они даже чай пили одинаково — шумно прихлебывая из больших кружек. И еще у обоих были очки: у одного — в старой черепаховой оправе, потертые, боевые, у другого — в модной стальной, практически без единой царапины.

Дерево стучало о дерево, пахло абрикосовым джемом и старым лаком. Тоха выстроил ровный ряд черных пешек, шумно, с хлюпаньем, отпил обжигающего чая. Его пожилой двойник неторопливо устанавливал на доске строй белых. Давний ритуал, который нравился им обоим, сегодня раздражал Тоху своей неторопливостью. Кресло сделалось неудобным, угловатым. В попытке хоть как-то устроиться Тоха весь изъерзался. Дед это видел, хмурил дикие седые брови, но не торопил. Знал: если внуку понадобится совет, спросит сам. С доверием у них был полный порядок.

В коридоре невыносимо громко тикали настенные часы. Грохотали как куранты. Тоха раньше не замечал, насколько они шумные. Время шло, а дед только-только начал ставить пешки. Тоха весь извелся, наблюдая, как меееедленно занимает клетку очередной безликий воин с круглой деревянной головой. Наконец, не выдержав, Тоха сказал:

— Дед, вот ты в погранвойсках служил и вообще…

— Ну, служил. — Старик качнул головой, потянулся за пешкой.

— Ты контрабандистов ловил, в настоящем бою был, даже ранение имеешь…

— Ну, имею.

— Вот скажи, как ты… — Тоха замялся, подыскивая слово. Очень уж ему не хотелось произносить вслух… Не найдя ничего более подходящего, Тоха покраснел и выпалил: — Вот когда страшно — по-настоящему, что аж живот крутит, — а сделать все равно надо, как ты это делал?

Вчера он проигрывал этот разговор в голове, и все получалось складно. Тоха спрашивал деда, где тот черпал силы, откуда брал решимость, чтобы перебороть страх, от которого позорно трясутся коленки. Но по части разговоров хороши были Серый и Жан. У Тохи заготовленная речь смешалась, перепуталась, распалась на нечленораздельное мычание. Но дед понял. Он очень долго и серьезно разглядывал внука, вертя в пальцах последнюю пешку:

— Знаешь, Антошка, я на границе двенадцать лет отслужил, и на Дальнем Востоке, и в Казахстане, еще при Союзе, да много где… Четыре раза в бою был — да то как? Бой не бой — стычка. Вот мой отец, прадед твой, значит, Великую Отечественную прошел, вот он в настоящих боях бывал. И он мне, когда жив был, рассказывал так: страх — это такая штука: чуть слабину ему дашь, и он тебя убьет. Я тогда это накрепко запомнил и, когда мой отряд впервые в перестрелку ввязался, сразу его слова вспомнил.

— А ты совсем не боялся? — тихо спросил Тоха.

— Боялся, конечно, — как не бояться? Двое не боятся — дурак да мертвец. Только у меня времени не было, чтобы страх осознать. Уж больно быстро все происходило…

— А когда медленно? Если времени полно и ты ждешь, когда случится что-то плохое, и больше думать ни о чем не можешь?

— И такое было, да. — Дед многозначительно покивал. — После первой перестрелки даже на пост наблюдения заходить страшновато было. Я, чтобы об этом не думать, работой себя грузил, за все хватался. На отбое с ног валился и до побудки спал, на глупые мысли времени не оставалось. Ну а работа в армии монотонная, не творческая совсем, так, чтобы не скучно было, я с работой спорил.

— Это как? — не понял Тоха.

— Ооо, это, внучек, такая история! Этому меня тоже прадедушка твой научил. Берешься, значит, за большое и сложное дело и даешь себе зарок его выполнить. А сам себе награду придумываешь. Дескать, сделаю если, то будет все по-моему. Ну, скажем, здоровенную траншею роешь, а сам думаешь — если закончу до темноты, то в следующем карауле все будет гладко. И вот не поверишь — так любая работа веселее идет. Сам с собой споришь, сам у себя спор выигрываешь — и сам же доволен! — Дед задумчиво подпер подбородок кулаком. — Откуда это у тебя мысли такие тяжелые, а, Антошка? Из-за друга твоего? Из-за Юрки, да? В таком возрасте со смертью столкнуться — тут испугаться немудрено. Стыдиться здесь нечего…

Он протянул тяжелую ладонь, потрепал внука по отросшему ежику рыжих волос. Тоха снял очки, задумчиво закусил дужку. Нет, такие вещи не рассказывают даже самым близким людям. Дедушка умный и тактичный, глубже, чем надо, лезть не станет. Тоха водрузил очки на нос, поправил профессорским жестом:

— Дед, давай так: если сегодня я выиграю, то будет по-моему?

— Давай! — великодушно кивнул старик. — Ты же не со мной сделку заключаешь, а с самим собой.

— Только чур не поддаваться!

— Это когда ж такое было?! — возмутился дед. — Ну держись, внук! Никакой тебе пощады!

И уверенным движением он двинул вперед первую пешку.

* * *

Перед сном Тоха зашел в общий чат. Молчаливым призраком в созданной беседе висел Юркин аватар. Аватарки Жана и Серого еще светились зеленым. Было чертовски муторно, и очень хотелось упасть на подушку, отвернуться к стене и проспать до самого утра, желательно без сновидений, но Тоха знал: если не скажет сейчас, то будет ворочаться до рассвета, сбивая простыни в мятый ком. Пальцы зависли над клавиатурой, выжидая, пока их хозяин соберется с мыслями, и наконец обреченно упали вниз.

пацаны, не спите?

Курсор мигал, приглашая продолжить. Друзья молчали.

Минуту.

Пять минут.

Тоха уже начал думать, что зря все это затеял, когда прилетело сообщение от Жана:

нет. чего хотел?

И, почти сразу, от Серого:

заснешь тут, как же!

Тоха не представлял, что так много сил понадобится, чтобы выдавить из себя пару строчек. Быстро, пока не передумал, он набрал:

завтра идем на чердак. готовьтесь.

Он ждал вопросов, уточнений, даже непонимания. Но вместо этого пришло два коротких «ок». Жан добавил «всегда готов», а Серый прислал кивающий смайлик. Вот так, просто и буднично.

берите оружие какое-нибудь… не знаю, хоть ножи кухонные… если оно все еще там…

если оно там, мы убьем его

оно там, я уверен. колено сказал, этой твари нужна жертва.

Помолчали. Тоха чувствовал, что друзей надо бы как-то ободрить. В компьютерных стратегиях это называется «поднять боевой дух». Тогда он рассказал им про дедовский метод, про сделку с самим собой. Про сегодняшнюю игру и про то, как он загадал отомстить за Юрку, если выиграет партию.

Серый и Жан в самом деле повеселели. Хотя, может, так только казалось. С экрана улыбались плоские желтые мордашки смайлов, но по ним никак нельзя было угадать, что творится на душе у людей по ту сторону монитора. Они попрощались до завтра, пожелали друг другу доброй ночи. Тоха не сказал им, что дед поставил ему мат на тридцать втором ходу.

Жан

Цунами пришло с неба. К половине восьмого на город, с раскатистым громовым рыком и желтыми всполохами молний, обрушилась небесная волна. Шквальный ветер взбивал косматую пену туч, угоняя ее куда-то на юг. По вентиляционным трубам его траурные завывания проваливались в квартиры, заставляя жильцов неуютно ежиться. Помрачневшее небо насупилось, наплевав на белые ночи, погрузило Петрозаводск в почти настоящую темноту. Одинокие машины рассекали водяные потоки со скоростью медленного пешехода. В припадочном танце раскачивались деревья в парке. Грохотали жестяные крыши и оконные отливы. Вслушиваясь в перебранку кровельного железа со стихией, Жан ясно понял: сейчас.

Он не стал выдумывать, просто отправил это короткое, необычайно емкое слово друзьям, зная, что они поймут. Заготовленные загодя, в сумке лежали доспехи, кулачный щит и оружие. На заточку меча Жан потратил четыре дня и два точильных бруска, будто заранее знал, что битва скоро. Меч все равно оставался не слишком острым, зато топором, что тайком вытащил из отцовского ящика с инструментами, можно было спокойно нарезать хлеб. Прикрыв это добро свернутой в скатку тонкой стеганой курткой, Жан подошел к отцу:

— Па, я к Тохе схожу на часок?

По каналу «Спорт» транслировали футбол, российская сборная безнадежно билась на «Евро» за выход из группы, и увлеченный отец лишь рассеянно махнул рукой:

— У мамы отпросись…

— Это куда ты там намылился, на ночь глядя? — раздался с кухни мамин голос.

— Мам, я к Тохе, можно? Он мне с доспехами помочь обещал…

— Ты и Антошку в свою секту затащил?

Похожая на призрака, в длинном махровом халате и с кремовой маской на лице, мама выплыла в коридор. Глядя на сына, скептически выгнула угловатую бровь:

— Ладно, иди уже, лыцарь ты мой… Чтобы в десять был дома.

— Как штык!

Жан кивнул очень серьезно и вдруг крепко обнял маму за талию. Ему пришло в голову, что, если все пойдет не так, если дракон окажется сильнее, он может не успеть домой к десяти. Он может уже вообще не успеть домой. Никогда. Мама охнула от неожиданности, ухватила сына за плечи. Кремовая маска расплылась в довольной улыбке:

— Ну все, все, иди уже!

Стараясь не греметь железом, Жан взвалил сумку на плечо и вышел за дверь. Он знал, что прямо сейчас покидают свои квартиры Тоха и Серый.

Первый подъезд выбрали по трем причинам. Во-первых, отсюда удобнее начинать поиски, не оставляя за спиной неразведанных мест. Во-вторых, на последних этажах здесь жили сплошь пенсионеры, все лето проводящие на дачах. Ну и в-третьих, входную дверь здесь вместо домофона охранял кодовый замок. На крыльце уже стоял Серега с подозрительным свертком на спине, привычно зажимал вытертые до блеска кнопки — тройку, семерку и ноль. Заговорщицки кивнув друг другу, мальчишки шмыгнули внутрь.

Тоха сидел возле чердачной двери, сжимая в руках ножовку по металлу. Тонкий свежий пропил прочерчивал дужку замка. Завидев ребят, Тоха молча кивнул, включил налобный фонарик и вернулся к прерванному занятию. Под тихий скрежет полотна о металл Жан начал распаковывать сумку. Первым делом раскатал и надел стеганую куртку. С помощью Серого натянул кольчугу. Рассказывая о разговоре с тренером про уязвимые места драконов, начал прилаживать поножи.

— Нормальный арсенал, — уважительно пропыхтел Тоха, бросив короткий взгляд на оружие. — И костюмчик приличный…

Сам он пришел в джинсовых шортах, обрезанных под колено, и футболке с вытертым портретом Цоя. Веснушчатый лоб Тохи покрывала испарина, рыжие волосы взмокли, слиплись ежовыми иголками. Не от напряжения — замок он пилил без видимых усилий, со знанием дела, — Тохе, как и всем, было не по себе от этой затеи.

— А у тебя что? — бросил он Серому.

Тот неловко размотал сверток, явив удивленным взорам катану в лакированных черных ножнах.

— Ого! — присвистнул Жан. — Самурая ограбил?

— У бати в кабинете со шкафа стащил, — смутился Серый. — Пойдет?

Жан выдвинул лезвие, критично потрогал большим пальцем, взвесил меч в руке. Наконец вынес вердикт:

— Пойдет. Тупая, но тяжелая.

— Прям как наш Серёня, — усмехнулся Тоха.

— Замолкни! — озлился Серый. — Сам-то чего принес? Гантелю?

Тоха мотнул головой, направляя луч фонаря в угол. Там, щетинясь гвоздями-сотками, стояла бейсбольная бита.

— У брата одолжил…

— Брат тебе за такой апгрейд голову открутит, — мрачно посулил Серый.

— Да он не хватится даже. Уже два месяца в гараже валялась.

Отложив пилу, Тоха с силой свернул замок набок. Дужка еле слышно хрустнула и обломилась в месте пропила. Серый шумно выдохнул. Жан засуетился, затягивая зубами наруч. Сунул руку в карман сумки, выуживая целую связку каких-то веревочек.

— Это что? — нахмурился Тоха.

Жан с сомнением, точно впервые увидел, оглядел зажатые в руке хвостики амулетов, среди которых свисали и два серебряных православных крестика.

— Это? Это вот — молот Тора. Это анкх. Это… не помню… от злых духов что-то…

Тоха презрительно скривился, а Серега, помешкав, снял один крест. Остальную связку Жан через голову натянул себе на шею.

— Вот что… — Он пошарил в опустевшей сумке. — Тут у меня еще баклер остался. Тоха, возьмешь?

— На фига мне твои кастрюли… вон Серёня пусть берет. Соберет ультраредкий мифический доспех!

Серый спорить не стал, молча вынул из сумки щит-кулачник, стиснул в трясущейся руке. Облокотившись на биту, Тоха умело прятал страх за плотно сжатыми губами. Глядя на друзей, Жан и сам едва сдерживал дрожь.

— В общем, помните: глаза, крылья, брюхо — в первую очередь. Я в доспехах, — выдавило его пересохшее горло, — я первым пойду.

Никто не спорил. Жан нахлобучил шлем, приладил сверху налобный фонарь. В правом кулаке стиснул меч, в левом — топор. Железная дверь отворилась без скрипа. Ощущая себя Беовульфом, идущим на битву с Гренделем, Жан вышел на чердак. На мгновение замешкался в проходе, и в спину, испортив эпичность момента, тут же влепился Тоха. Он тихо выругался, но Жан ни слова не разобрал — кровля гулко вибрировала под напором ливня. Казалось, гудит сам воздух, влажный, не по-летнему прохладный.

В слуховое окошко с порывами ветра врывались облака мелкой мороси, но под ногами было сухо. Не зная, что почти шаг в шаг повторяют путь погибшего Юрки, мальчишки осторожно ступали по широкой деревянной балке. Впереди, освещая дорогу, шел Жан. За ним, угрожающе забросив биту на плечо, двигался Тоха. Замыкал Серый, суетливо протыкающий темень фонарем. Иногда там, в залитом водой реальном мире, рокотал гром и всполохи близких молний порождали невероятные тени, черные как ночь, ни на что не похожие. Тогда мальчишкам казалось, что они идут по узкому мосту и всего один неверный шаг отделяет от смертельного полета в бездонную пропасть, на дне которой, проткнутые острыми каменными пиками, уже целую вечность висят скелеты неудачливых искателей приключений. Сочились влагой стены, тревожно дрожал наэлектризованный воздух, скользили лучи фонарей по сводам древнего сказочного подземелья.

Где-то там, среди пыли, старой мебели и драной минваты, пряталось Зло, убившее их друга. Наука твердила им, что чудовищ не существует. Взрослые смеялись над детскими страхами, утверждая, что страшные тени в темноте не более чем игра воображения. Жизнь не готовила мальчишек к битве с драконом. Только сказки, что перед сном рассказывала мама, только книжки, прочитанные запоем, только наивные детские фильмы учили их, что любое Зло не всесильно и рано или поздно понесет наказание. И если для этого нужно пройти сквозь темное подземелье и встать перед ним лицом к лицу — что ж, пусть так! В конце концов, детские руки тоже способны держать оружие.

Серый, хоть и шел последним, услышал раньше всех. Замер как вкопанный, вцепился Тохе в ворот футболки, за что чуть не получил локтем в челюсть. Маленький отряд замешкался, растерял стройность, скучковался.

— Ща как по уху засвечу! — многообещающе зашипел Тоха. — Пусти футболку!

— Ну?! Ты что?! — разделенные стальной переносицей, глаза Жана вопросительно глядели на Серого.

Вместо ответа тот ткнул пальцем вверх. В крышу. Тоха и Жан синхронно подняли головы, освещая затянутые пыльной паутиной стропила, поддерживающие скаты. Тихий звук, идущий с той стороны, терялся, маскируясь под грохот дождя. Еле уловимый цокот и скрежет. Так стучат по ламинату когти домашних питомцев. Так. Стучат. Когти.

Жан шумно сглотнул. Сердце разрослось, заколотилось везде и сразу — в грудной клетке, висках, в горле и даже пятках. Моментально вспотели ладони. Цокот приближался, отделенный миллиметрами кровельного железа, двигался прямо к мальчишкам. Жан огляделся, размазывая голубоватый свет диодов по ребрам стропил. Четвертый подъезд, вон и выход виднеется. Последнее пройденное слуховое окошко осталось далеко позади, а нового еще не видать… Он не совсем понимал, что это им дает, но чувствовал, что внимание обратить стоит, надо только поразмыслить хоро…

— Пацаны, — прошептал Тоха. — Оно над нами…

Все прислушались. Кроме гулкой бомбардировки капель — ни звука. И еще шумно сопел Серый. Постояв так с минуту, Жан тряхнул головой, скомандовал шепотом:

— За мной!

Все так же гуськом, только теперь уже на носочках, мальчишки пошли дальше. С небольшим запозданием за ними поспешили невидимые когти. Процокотали, унеслись вперед, а за ними, точно гигантский чешуйчатый хвост, что-то шершавое обдирало с железа вздутый солнцем сурик. Эта суетливость вернула Жана к незаконченной мысли. Он повернулся к друзьям, зашептал торопливо:

— Возле окна, там оно засаду устроит! Оно нас слышит или еще как-то чувствует, ждет, когда мы под окном будем проходить!

— Ну, значит, дождется… — хмуро посулил Тоха, но голос его ощутимо подрагивал.

— Тоха, Жан, а ведь это… Он, значит, действительно небольшой?! — перебил Серый. — Юрец эсэмэснул, что дракон небольшой, помните? Так если он в форточки эти пролезает, значит, реально маленький?!

— Большой, небольшой — все равно ему каюк!

Тоха заметно приободрился, снял биту с плеча, нетерпеливо постукивал ею по балке. Гвозди вязли в старом дереве и оставляли его с неохотой. Близость схватки будоражила. Непонятным образом страшила и заводила одновременно.

— У меня защита, я под окном пойду. Он на меня спрыгнет, тут мы его и… — Жан рубанул воздух мечом. — Тоха, ты по балке иди, заходи с правого фланга. Серый, ты слева карауль. Главное, чтобы эта тварь не ушла!

Ребята кивнули. Мягко спрыгнув вниз, Жан, пригибаясь, заскользил вдоль стропил, напоминающих скелет древнего ящера. Рядом, на полметра выше, перехватив биту обеими руками, вышагивал Тоха. Серый чуть отстал, фонарь в его потной ладони ходил ходуном. У окошка Жан замедлился, впиваясь напряженными глазами в беззвездную темноту. Когти больше не клацали, и от этого почему-то еще сильнее становилось не по себе. Ветер обдавал мокрым дыханием — в двух шагах от окна предплечья и оружие покрылись мелкой росой. В горле, напротив, пересохло. На своих местах, с оружием на изготовку, застыли Тоха и Серый. Застыло и время.

Секунда. Пять. Десять. Жан отсчитывал удары сердца, понимая, что нет веры таким часам. Ритм то замирал, то уносился вперед со скоростью космической ракеты. Двадцать. Тридцать. Тридцать один… тридцать два… тридцать три… Темный квадрат дождливого неба расколол зубастый зигзаг далекой молнии. Вспышка резанула по глазам, заставила Жана вскинуть руку с мечом. Это его и спасло.

Толстое щупальце отдернулось, втянулось под потолок, на мгновение слилось с чернотой, но тут же вернулось. Окно исторгло клубок извивающихся тентаклей, лоснящихся мокрой кожей. Присоски цеплялись за стропила, липли к листам железа. Венчающие концы щупалец когти со свистом резали воздух. Жан отшатнулся, треснулся макушкой о стропило. Несмотря на шлем, в глазах заплясали искры. Он слепо махнул мечом, наугад добавил топором. Где-то под боком невидимый Тоха заревел как раненый берсеркер. Не было времени даже глянуть, как он там — щупальца все лезли и лезли, оплетая чердак, прорастая с кровли живыми извивающимися сталактитами.

Жан помотал головой, возвращая зрению резкость. Ожидание страха, как обычно, оказалось хуже самого страха. Теперь, когда кошмар явил себя, времени на испуг просто не оставалось. Да, тварь оказалась вовсе не драконом, — Жан вообще не понимал, как можно спутать дракона с кракеном, — но так ли это важно? Это существо убило их друга, а теперь пытается убить их самих. Сбежать или драться — вопрос даже не стоял.

Жан сделал выпад, целясь в ближайший мясистый отросток. Закрутился, осыпая щупальца градом ударов, заставил первый ряд отпрянуть. За спиной коротко хэкал орудующий битой Тоха. Подозрительно молчал Серый… и стоило подумать об этом, как под сводами чердака заметался истошный, какой-то девчачий визг:

— Уйдииии! Уйдииии! Пацаны, уберите его! Аааааааа!

Оброненный фонарь валялся на полу лампой вниз. Краем глаза Жан разглядел-таки Серого. Тот неумело, точно дубиной, размахивал катаной, прижимаясь к балке, и вопил дурным голосом. Жан бросился было на помощь, но едва не напоролся на коготь. Отступая, Жан рубанул сверху вниз, в надежде достать тварь контратакой. На миг ему даже показалось, что лезвие топора прошло сквозь угольно-черную плоть, но перед лицом тут же замельтешил изогнутый коготь. А с ним еще с полтора десятка. Жан понял: тварь играет с ним. Выматывает. Хуже того — ей это удается. Каждый пришедшийся в пустоту удар отнимал силы так, как не бывало даже на самых утомительных тренировках.

— В крыло бей! — заревел невидимый Тоха. — Я попасть не могу!

Прижатый к стропилам, Жан выставил перед собой оружие и рискнул на мгновение обернуться. Едва успел увидеть, как Тоха скачет по балке, вращая над головой шипастую палицу.

— Какое, в баню, крыло?! — крикнул Жан, уворачиваясь от новой атаки тентаклей.

— Бей в крыло! Бей в крыло! — как заведенный повторял Тоха. — Ломай ему крыло!

— Пацаны! Ааааааааа! Нет, уйди, уйди! Снимите его с меня!

Жан завертел головой, пытаясь поймать Серого в луч налобника. С трудом, сквозь плотный клубок щупалец, разглядел что-то нависшее, угловатое, темное и торчащие из-под него Серегины ноги в стоптанных кедах. Щупальца тут же сомкнулись, ощетинились когтями — не пройти, не прорваться. Оставалось только слушать, как исходит криком погибающий друг. Дыхание тяжело срывалось с упрямо сомкнутых губ. Под доспехом Жан взмок от пота. Выбившиеся пряди волос лезли в глаза. Все оказалось глупо и бесполезно.

— Жааааааан! Тоха! Снимите! Снимите его с меняаааааа!

— Жан, руби крыло, мне не достать!

— Уйди, уйди, ты! Не тронь меня!

— Руби крылья!

— Нет-нет-нет-нет-нетнетнетнетнет! Аааааааааааа!

— Жан, бей! Бей его!

— Жаааааааан!

Жан глубоко вдохнул и выдохнул. На тренировках, в спарринге, часто недоставало секунды, чтобы собраться, трезво оценить возможности противника и свои силы. Играющая щупальцами тварь, уверенная в собственном превосходстве, дала ему эту секунду. Жан вдруг понял, что не так. В голосе Тохи не было страха. Настоящий страх был за стеной тентаклей, скрывающих гибнущего Серегу. Там, и только там.

— Тоха! — крикнул он на пробу. — Подрежь ему щупальца справа!

— Какие щупальца?! Ты что несешь?!

Не дослушав, Жан кивнул сам себе. В нем тоже не было страха, кроме одного — потерять друга. Перед ним, подобно кобре, раскачивался толстый черный столб, покрытый присосками. Отбросив топор, Жан по-бычьи нагнул голову, выставил вперед плечо и бросился в самый центр скользкого когтистого извивающегося клубка. В какой-то момент ему показалось, что воздух перед ним натянулся как пузырь, стал осязаемым. А потом он проткнул этот эфемерный кокон и вылетел с другой стороны. В несколько прыжков покрыв расстояние, отделяющее его от затихшего Серого, он с размаху опустил меч на темный горб сидящего на нем существа.

От визга заложило уши, и что-то теплое побежало по шее. Тварь взметнулась, сделалась втрое больше. В голову Жану будто зарядили подушкой, набитой камнями. Шлем спас от удара, но налобник слетел, ненадолго погрузив чердак в темноту. В следующую секунду с диким ревом с балки спрыгнул Тоха. Гвозди мерзко чавкнули, впиваясь в черную плоть. Тварь резко развернулась, отбрасывая нового противника. Выронив биту, Тоха отлетел в сторону и с треском ударился о стропило.

Жан, ничего не видя и почти ничего не соображая, шагнул вперед. Темнота перед ним соткалась в уродливую угловатую фигуру, в лицо дохнуло гнилью, и Жан почувствовал впереди пасть, полную острых зубов готовых вцепиться ему в лицо. Он застыл, понимая, что не успеет ни защититься, ни отпрянуть.

— Получи, гад! — раздался снизу полный ненависти голос.

Громко чавкнуло входящее в плоть лезвие. Завыв на одной пронзительной ноте, темнота сорвалась с места. Будто развевающийся плащ, захлопал влажный воздух. Что-то заслонило слуховое окно — и тут же сгинуло. Быстро застучали когти, под наклон, к самому краю, и… смолкли. Жан обессиленно рухнул на колени. Только сейчас стало слышно, что дождь уже перестал, а мерный грохот — это не далекие раскаты грома, а стук в железную дверь.

— Ну что? Тупая и тяжелая, да? — промямлил с пола помятый Серый, поднимая окровавленную катану. — Сами вы… тяжелые!

И они засмеялись, все трое. В этом истеричном смехе было все — облегчение, усталость, радость победы и счастье оттого, что они живы.

* * *

Полицию вызывать не стали, хотя и грозились. Даже участкового не пригласили. Хватило красных от стыда родителей. Бросая красноречивые многообещающие взгляды на своих отпрысков, они виновато разводили руками и поддакивали председателю Совета дома. Николай Федорович, кряжистый усатый пенсионер, бывший директор школы, отчитывал с душой и знанием дела:

— …давно ли Юру хоронили, царство ему небесное?! Вы если нас не уважаете, родителей своих не уважаете, так хоть друга уважьте! Для кого тут двери стальные поставили?! Для меня, что ли?! Да сдались они мне сто лет! А на эти двери из общедомового фонда деньги пошли! Мои деньги, родителей ваших деньги, соседей! А вам все нипочем! Еще и замок спилили, вандалы! Кто замок новый покупать будет?!

— Да куплю я замок! Чего кричать?! — огрызнулся Тоха, за что тут же схлопотал от отца подзатыльник.

Николай Федорович обреченно махнул рукой.

— Уведите их уже с глаз моих долой… — устало сказал он.

Не дожидаясь повторения, матери послушно потащили детей по домам. Спускаясь по ступенькам, мальчишки долго еще слышали раскатистые голоса отцов, виновато успокаивающих председателя. Освеженная дождем улица глянцево блестела мокрым асфальтом, напоминающим новенькую змеиную кожу. Усталый ветер срывал с кустов сирени капли и душистый аромат, бросал их в чумазые серьезные лица победивших дракона рыцарей. Они шли побитые, хромающие, держась за намятые бока, потирая разбитые скулы, и раздутыми ноздрями жадно впитывали этот чудный запах. Он прочно засел в их головах, обосновался в самой подкорке, до конца дней оставаясь самым вкусным и желанным. Запахом самой жизни.

На улицу их выпустили лишь через трое суток.

Серый

В этот раз что-то изменилось. Пустота, образованная смертью Юрки, никуда не делась. Недавняя победа никак ее не компенсировала. И все же сегодня все было как-то иначе. Словно Юркина тень в заломленной на затылок бейсболке стояла, облокотившись на турник, отпуская ехидные комментарии. Охлажденное ливнем солнце поумерило пыл, ласково касалось мальчишек, неторопливо подрумянивая их кожу загаром.

Домашний арест Тохи закончился в полдень. С утра мать отправила его в магазин, затем отпустила-таки на тренировку, а после обеда решила не продлять наказание. Правда, компьютер и телефон все еще оставались под запретом, но свободу передвижения Тохе вернули. Битый час он болтался по детской площадке. Подтягивался, пока руки совсем не окаменели, висел вниз головой, засунув ноги между перекладинами лестницы, палкой чертил в пыли круги. Когда на улицу выбрался Жан, треть детской площадки усеивали загадочные фигуры вроде тех, чье появление на полях приписывают инопланетным пришельцам. Стиснув ладонь друга, Тоха улыбался так радостно, точно не видел его по меньшей мере лет пять:

— Разжалобил предков?

— Ага. — Жан мотнул головой, рассыпая по плечам солому волос. — Смотрю в окно — ты сидишь, ну и начал родителям ныть, что они изверги и нельзя так с единственным сыном-подростком, который ничего криминального не сделал. Они поломались для виду, но выпустили. Правда, до восьми всего.

— А Серёня как?

— Он по дому уборку доделает и тоже выползет. Я с ним списывался. Его родители думают, что мы на их сынулю дурно влияем, так что сильно не жестили. Только на улицу не выпускали — испугались очень, когда нас на крыше взяли.

— Да мы всех здорово напугали, чего там… — виновато прогудел Тоха.

Помолчали. Жан кивал, машинально крутил серьгу в ухе, делая вид, что увлеченно разглядывает таинственные круги на земле. На деле же думал о чем-то своем. Наконец спросил:

— Как ты, кстати? Тебе больше всех досталось. Он тебя швырнул так — я думал, ты костей не соберешь.

Тоха задрал футболку, оголяя живот и грудь, превратившиеся в один огромный кровоподтек.

— Во! — Он с гордостью обвел рукой лиловатые разводы. — Думали, ребра сломаны, но докторша сказала, просто гематома. Меня никакому дракону не сломать!

— Ты серьезно видел дракона?

Голубые глаза Жана с интересом глядели на Тоху, неуверенно мнущего собственные пальцы.

— Д-да… только…

— Что «только»? Договаривай!

— Ну… Он сначала казался каким-то нереально огромным. Гигантским просто! Крылья во всю крышу, и башка под потолок. Я тебе ору-ору, а ты какие-то танцы эльфийские исполняешь, уворачиваешься, отступаешь, хотя мог бы ему реально крыло подрезать. А потом, когда ты в сторону сквозанул, он раз — и пропал! Телепортировался, или черт его знает… Короче, смотрю — а он уже на Серёню забрался, а сам меньше раз в десять стал…

Веснушки Тохи залило краской стыда. Он прижал подбородок к груди и еще яростнее заскреб палкой по земле.

— А ты что-то другое видел? — пробубнил он.

— Кракена, — просто ответил Жан.

— Че? — Тоха недоверчиво оторвал взгляд от земли.

— Кракена. Ну, знаешь, здоровенную такую махину с кучей щупальцев. Если честно, я только щупальца и видел. Я вообще всех этих осьминогов не очень. Даже на море из-за них нормально расслабиться не могу. Плыву, а сам представляю, что вот сейчас оно меня ка-ааа-ак схватит…

— Тебя, может, по головушке сильно приложило? — участливо спросил Тоха. — Я тебе точно говорю…

— Погоди точно говорить, — перебил Жан. — Вон Серый идет. Я думаю, он сейчас такое расскажет, что мы оба удивимся.

От подъезда, шаркая кедами, шел Серый с пакетом мусора в руке. Не доходя до контейнеров, свернул на площадку, к друзьям. Он выглядел как пережившее бурю молодое дерево — потрепанное, облетевшее, но несломленное. Обычно аккуратно расчесанные волосы торчали во все стороны, руки сплошь покрыты синяками и царапинами, а по щеке разлился здоровенный кровоподтек. Бросив мешок у входа на площадку, Серый подошел к Жану и, игнорируя протянутую руку, порывисто обнял его. Тоха попытался отстраниться, но тоже был заключен в объятия.

— Пацаны… пацаны… — как заевшая пластинка все повторял и повторял Серый.

— Давай разнойся еще, — буркнул растроганный Тоха. — Давно дождя не было.

— Ай, залепи уже! — с нежностью огрызнулся Серый, улыбаясь.

Казалось, он и впрямь вот-вот заплачет. Влажные глаза его метались в треугольнике между лицами друзей, окном дома и стоптанными носками кедов.

— Я тогда не успел… все так быстро случилось… Пацаны, вы же мне жизнь спасли! Еще б чуть-чуть, и он…

— Кстати, — перебил Жан. — Кто «он»?

— Как кто? — Серый удивленно захлопал выгоревшими ресницами. — Мертвяк, конечно. Вы чего, пацаны? Вы ж сами его…

— Сами, сами, не дергайся! — успокоил Жан, многозначительно поглядывая на Тоху.

— Вы сговорились, что ли? Жан кракена бил, ты мертвяка. Я что, один с драконом сражался?

— С чего ты вообще решил, что там дракон? — удивился Жан.

— А с того, что Юрец нам что написал? Дракон, небольшой, с крыльями! Было такое, а?! Там и был дракон!

— Ага, здоровый такой, — ехидно усмехнулся Жан. — Под потолок.

Лицо Тохи сделалось пунцовым. Он открыл было рот, но Жан предупреждающе поднял руку:

— Я вот что думаю — не было там ни мертвеца, ни дракона, ни щупальцев. Было что-то другое… Вот ты, Тоха, ты туда шел рубить дракона — и встретил дракона. А я шел и боялся, понимаешь? Аж коленки тряслись. Я вообще про дракона не думал, просто чувствовал страх. А ты, Серый?

Серый потупился, шаркнул по земле кедом:

— Я так… слабо помню. Может, и про дракона думал, не знаю. Только шел за вами и думал, что у меня спина открыта, а в кино всегда первыми жрут тех, кто сзади идет. И еще темень эта… не люблю, когда за спиной темно. Шел и думал: а вдруг… блин, сейчас так глупо звучит… думал — а что, если Юрка стал призраком и бродит тут?

— Вот и сошлось, — задумчиво кивнул Жан. — Все увидели то, что хотели увидеть. Осталось понять, что это за тварь на самом деле. Серый, ты к ней ближе всех был, может, что заметил? Не глазами — тут, похоже, какой-то камуфляж у нее, — но руки-то чувствовали, что держат?

— Н-не знаю… — Худые плечи Сереги передернулись от воспоминаний. — Я вот сейчас понял: я ж его на вытянутых руках удерживал. Он ко мне лезет, челюстями щелкает, а я держу и даже веса не чувствую — только напор, силищу… А потом ты его по хребту мечом отоварил.

— Ну, я сам не много видел. Только крылья и заметил.

— Ага, были крылья?! — встрепенулся Тоха. — Значит, дракон все-таки!

— Нет, не дракон. — Жан покачал головой. — Я в темноте не разглядел, да еще в глазах звездочки летали, но оно совсем рядом было, так что силуэт я разглядел. У него вообще шеи нет, и башка такая приплюснутая… правда, рога, похоже, есть. А из пасти гнильем несет…

— А ведь точно, — оживился Серый, кажется, впервые поверивший, что на него напал вовсе не мертвяк. — От него пахнет… пылью, что ли? Только изо рта воняет — как у Тохи, когда он зубы не почистит.

— Иди ты! — обиделся Тоха.

Все замолчали, погрузились в нерадостные мысли. По всему выходило, что разгадка не стала ближе, лишь обросла новыми тайнами. Жан подал голос:

— Подведем итоги. Тварь все же небольшая. Она пролезает в слуховые окна, жрет маленьких собачек и вообще, не смогла Серого на руках побороть.

— У нее что, руки есть?! — удивился Тоха.

— Не знаю, но крылья есть точно. Как иначе она на крышу попала? И на Ригачина она тоже высоко забиралась, пацаны говорили. И я точно видел крылья и чувствовал поток воздуха от них. Это она нас крыльями так раскидала.

— Маловато, — честно сказал Серый.

— Еще она умеет как-то влезать в мозги и пугать самыми жуткими кошмарами. Может, она и мысли читать умеет.

— Блин, почему «она»? — взъярился вдруг Тоха. — Что ты заладил — «она», «она»!

— Потому что тварь — она… — начал разъяснять Жан и тут же осекся, сообразив: — Постой, ты что-то видел, да?

Пойманный с поличным, Тоха не нашелся с ответом и густо залился краской. Он мялся, как двоечник у доски, то открывая рот, то вновь закрывая. Внутри него смущение боролось с желанием поделиться увиденным с друзьями. Друзья терпеливо ждали, не торопили, и Тоха решился.

— Я видел лицо как у старухи! — выпалил он. — В морщинах все, и глаза белые, типа слепые, что ли. А еще клык торчит из-под губы. Как баба-яга, блинский, все как Колено рассказывал! Но это же чушь какая-то, а?!

— А ты не… — начал Серый.

— Хочешь сказать, я старух боюсь?! — Тоха выпятил тяжелую челюсть. — Ну давай, скажи, скажи…

Он угрожающе надвинулся на Серого. Тот развел руками — дескать, а чего я-то? Тоха с минуту понависал над ним, играя желваками, но в итоге махнул рукой. Вцепился в перекладину турника, подтянул ноги кверху и повис на носках, головой вниз, всячески подчеркивая свое полное безразличие.

— Так что? — Серый задумчиво почесал кончик носа. — Все-таки это ведьма, что ли?

— Так-то все сходится, да. Но кто его знает, — неопределенно сказал Жан. — Плохо, что мы ее упустили.

— Почему это упустили? — сипло выдохнул Тоха. — Мы ее прикончили!

— Да? Ты тело видел? Палкой потыкал его? Убедился, что она сдохла?

— Да ладно тебе, Жан, — присоединился Серый. — Три такие раны…

— Какие «такие»?! Ты их видел, эти раны?! Думаешь, пырнул ее катаной в пузо — она и ласты склеила? А может, у нее там вообще жизненно важных органов нет?! А может, нам это привиделось все?! Что молчишь? Нечего сказать?! Вот то-то!

Он неумело сплюнул под ноги и отвернулся. Проворно соскочил на землю Тоха, удивленный, словно увидел инопланетянина. Серый тоже стоял отвесив челюсть. Такая вспышка гнева была не в характере Жана, и друзья попросту не понимали, как реагировать. Тот же шмыгнул носом, вытащил из кармана резинку и принялся убийственно медленно стягивать волосы в хвост. Когда же он развернулся, то стал похож на лопоухого эльфа, а глаза его подозрительно блестели.

— Я сам очень хочу верить, что мы ее прикончили, но не могу. Если раны смертельные — то где труп этой твари? Где он, чтобы я мог пнуть его и плюнуть в дохлую морду, за Юрку?!

— Может, в парке, — предположил Тоха таким тоном, что сразу стало понятно — он и сам себе не верит. — Из последних сил долетела до парка, да там и сдохла…

— Из последних сил только Капитан Америка врагов побеждает. Нет никаких последних сил. В парке спортсмены, мамочки с колясками, там плюнуть некуда — в человека попадешь. Раз тварь сбежала, значит, сил у нее было предостаточно.

— Ну тогда до озера дотянула, а там бульк…

— Она что, по-твоему, из камня сделана? Бульк!.. — горько передразнил Жан. — Я три дня в Сети сидел, все новости читал — не нашел ли кто неизвестную науке крылатую мерзость. Ни слова, ни полслова! Куда она делась?!

Поняв, что снова срывается, Жан прикусил язык. Взгляд его требовательно впивался то в одного, то во второго друга, точно это они были виноваты во всем. А те, чувствуя исходящую от него ярость, смущенно отводили глаза. Молчаливые упреки грозили перерасти в реальные, сказанные сгоряча, но оттого не менее обидные.

Пронзительно запищал домофон пятого подъезда. Толкнув дверь, на улицу выкатилась круглая, как колобок, тетя Света Семенова, мама Симы. В домашней мятой футболке и растянутых трениках, с волосами, кое-как собранными в пучок на макушке, она выглядела так, словно только что проснулась. Скорее всего, так оно и было — тетя Света работала по сменам и нередко дежурила в ночь, — но появляться на людях в таком расхристанном виде она себе не позволяла никогда. Тетя Света закрутила головой, разглядывая двор. Заметив мальчишек, покатилась к ним, размахивая пухлыми руками:

— Ребятки, Симочка моя не выходила сейчас?

— Прямо сейчас? — уточнил Серый.

— Ну сейчас, может, минут десять назад… — Тетя Света нервно пожала плечами. — Вот только-только в комнате сидела, рисовала что-то. Я проснулась, на кухню зашла суп доварить, вернулась, а ее нет. А я и дверь-то не закрывала…

Мальчишки многозначительно переглянулись.

— Мы здесь полчаса уже стоим, не было никого, — за всех ответил Тоха.

— Да что ж такое?! — заламывая руки, запричитала тетя Света.

— Может, она дома спряталась? В шкафу или под кроватью? — предположил Жан.

Тетя Света с надеждой поглядела на него и, ни слова не говоря, рванула обратно к подъезду. Мальчишки зачарованно смотрели ей в спину. Жан встрепенулся, бросился следом и едва успел придержать закрывающуюся дверь.

— Э-это, э-эт-то… — Серый от волнения начал заикаться.

— Пойду за кастетом сбегаю. — Тоха подобрался, весь стал как натянутый канат.

— Стой! Нет времени…

Времени действительно не было. Тоха демонстративно хрустнул костяшками пальцев и кивнул:

— Тогда пошли.

Изнутри поднималось что-то клокочущее, гневное, древнее, как сам человеческий род. «Да как оно посмело?! — рычал внутренний зверь. — Как осмелилось вер-р-р-рнуться?! Вновь сунуть свое окровавленное рыло на чужую тер-р-р-риторию?! Убью! Р-р-растерзаю!» Напуганный этим древним чувством, злым и дремучим, позорно бежал страх. Даже Серый шагал так решительно, что казалось, еще немного — и под его поступью треснут ступени.

Молча, как невесомые тени, они взлетели наверх и… уткнулись в новую металлическую дверь чердака. Свеженький замок, вдвое больше старого, все еще липкий от заводской смазки, преградил им путь. Тоха подергал дверь, потянул на себя.

— Брось, Тоха… — Жан нервно постучал палкой по ступеням. — Что-то не так… Что-то совсем не так, пацаны…

— Что не так? — Тоха со злости пнул неподатливую дверь. — Не бывает таких совпадений! Эта тварь Симку утащила! Здесь она!

— После нас тут явно никого не было, сам видишь. Здесь-то здесь, это понятно. Может, в подвале или в квартиру какую забралась, пока хозяев нет, но не на чердаке. Разве что у ведьмы запасной комплект ключей есть…

Серый замер с открытым ртом, невидяще возя рассеянным взглядом по желтоватой побелке потолка. Он пытался схватить ускользающую мысль за хвост.

— Значит, она, как обычно, через слуховое окно влетела! Жан, ты чего разводишь?! Тут шевелиться надо, пока мелкая еще жива!

— Не так, Тоха, нет же! Она даже Хана поднять не сумела, а Симка потяжелее будет! Да и как она ее схватила? Через форточку?

— Ключи! — завопил Серый, выпучив глаза. — Запасная связка ключей!

Он лихорадочно зашарил по карманам.

— Не ори, блин! — шикнул Тоха. — Сейчас услышат и вытурят нас отсюда!

— Может, мы зря панику наводим? — усомнился Жан. — Может, Сима в самом деле дома спряталась?

Пролетом ниже щелкнул замок, протяжно загудела на петлях тяжелая дверь. Стараясь не шуметь, мальчишки осторожно перегнулись через перила. По ступеням, тяжело дыша и жалобно ругаясь под нос, скатилась тетя Света. Тоха, многозначительно глядя на Жана, ткнул в нее указательным пальцем.

— Нет Симки дома! — горячо шепнул он. — Нам надо на чердак, там эта…

— Не надо на чердак, — сказал Серый.

В руке его звякнула увесистая связка ключей — без счету колец, на которых повисли брелоки, индейские перья, стреляные гильзы, черепки и фигурки, и где-то, среди этой сокровищницы скрывались настоящие ключи. Один из них, длинный и острый, Серый зажал пальцами:

— Ведьма не на чердаке. Она у Сильвера.

Топоча как стадо слонов, мальчишки ссыпались вниз. Сильвер, как и Семеновы, семья Симы, тоже жил на пятом, под самой крышей, только в другом подъезде. У их квартир была одинаковая зеркальная планировка, одна на двоих несущая стена и… общий балкон.

— Общий балкон, понятно, да?! — задыхаясь от быстрого бега, пыхтел Серый. — Как я сразу не понял?! Это же лучшее место для логова! Под самой крышей, хозяина нет, и балкон открыт все время! Это, может, из-за нее у Сильвера сердце не выдержало!

Руки у Серого тряслись, и чертов домофон не желал открываться, с пронзительным писком выдавая ошибку. Лишь с третьего раза согласно запиликал, пропуская мальчишек. На пятый этаж они взлетели, как на крыльях. Ключ вошел в скважину мягко, бесшумно провернулся три раза. Серый надавил рукоять, пропуская вперед Жана и Тоху, сам скользнул следом.

За порогом начинался другой мир. Серый ухаживал за Сильвером два года, знал здесь каждый уголок и лично, своими руками мыл каждый квадратный сантиметр пола. На кухне плитка — можно шваброй, а в коридоре паркет — там влажной тряпочкой, поучал его некогда Сильвер. Поливая немногочисленные кактусы, набивая холодильник продуктами, загружая стиральную машину порошком, а посудомойку — грязными тарелками, протирая окна и смахивая пыль с книжного шкафа, Серый сполна впитал дух холостяцкой квартиры. Здесь пахло осознанным одиночеством, старой бумагой, крепким ароматным табаком и какими-то заморскими травами, которые Сильвер привозил из своих путешествий. Обычно — пахло, но не сейчас.

Обрадовавшись открытой двери, сквозняк рванул из квартиры — от балкона, сквозь всю комнату, через коридор, прихватив с собой едкую вонь звериного логова. Сомнения исчезли — тварь, кем бы она ни была, жила здесь с самого начала. И она знала, что ее нашли. Всколыхнулся разум, встряхнулся, и откуда-то издалека пришло ощущение дикого, непередаваемого холода. Не словом, не мыслью — Серый ощутил это всем нутром, будто в лютый мороз провалился под лед. Он вдруг понял, что это настоящее. Не морок, не наваждение — это чувства твари, которые она впервые не сумела замаскировать чужим страхом.

Жан охнул, впился глазами в дверной проем в конце коридора. Насколько видел Серый, там ничего не было, но, похоже, Жану казалось иначе. Серый метнулся к вешалке, мимоходом удивляясь отсутствию верхней одежды на крючках, стянул с полки тяжелую трость с загнутой деревянной рукоятью, сунул в ладонь Жану. Тот бросил на Серого благодарный взгляд и принял боевую стойку. С мечом в руке Жан не боялся никого на свете и смело шагнул вперед.

— Стой! — Серый поспешил одернуть его. — Что ты там видишь?

— Не уверен, — поколебавшись сказал Жан. — Сперва показалось, что щупальце. А теперь вроде хвост, в чешуе, с шипами.

— Слушай, слушай меня! — твердо сказал Серый. — Там ничего нет! Вообще ничего!

— Там чисто, — шепотом подтвердил Тоха.

Жан недоверчиво покосился на друзей, но ничего не сказал. Лишь покрепче стиснул рукоять трости. Тоха тоже вооружился — снял с вешалки длинный острый зонт. Лишь Серый оставался безоружным, но он чувствовал — время утекает и с ним утекает жизнь маленькой Симы. Ни сбегать домой за катаной, ни позвать взрослых. Надо решать все сейчас, и делать это самим. Иначе будет поздно.

Раздвинув друзей, он бросился по коридору, и маленький отряд поспешил следом. Там, в комнате, затаилось Нечто, трясясь от холода, голода и ран. Но под всем этим, Серый чувствовал, пряталось хитрое коварное самодовольство. Тварь насыщалась.

У входа в комнату липкая неизвестность оплела Серого, сделала беспомощным, как там, на чердаке. Он почувствовал себя мухой, со всего лету влипшей в паутину. Это длилось ровно секунду. На бегу Серый продрался, пробился сквозь свой страх, не дав мороку сформироваться в знакомое до дрожи высохшее мертвое тело. Зацепилась за порог нога, и Серый не вбежал — влетел в комнату и растянулся на полу, прямо у норы.

Подобрать иное название этому сооружению не получалось. Занимая все свободное пространство от стены до стены, скрученной воронкой уходила во тьму настоящая нора. Собранная из матрасов, выдранной мебельной обивки, из пиджаков и кальсон, полушубков и пуховиков, рубашек и маек. Из всей той одежды, что нашлась в шкафах у Сильвера. Где-то в этой груде лежала тварь и жарким летним днем содрогалась от холода.

Серый едва успел встать на четвереньки, когда нора всколыхнулась, оплыла, и из нее показалась странная конечность, увенчанная черным когтем. Следом еще одна, такая же длинная и несуразная. Раздвигая гору грязной одежды, существо протиснуло наружу уродливую морду с полным рядом кривых зубов, и Серый наконец понял.

Они были правы. Все, кто видел тварь, были правы. Вывернутые ноздри, морщинистая кожа, клыки, выпирающие из-под тонких губ, короткая седая пакля свалявшейся шерсти на черепе — в темноте она могла показаться древней старухой, ночной ведьмой. Слепые глаза застыли двумя огромными белыми полусферами. Конечности распахнулись, хлопнув кожистыми перепонками — расправились драконьи крылья, не такие большие, как казалось тогда, на чердаке, но внушительные. Следом появились короткие задние лапы с острыми крючьями когтей.

И в то же время — все они ошибались. Перед внутренним взором Серого мельтешили чудовищные образы — мертвец, дракон, ведьма, зверо-ящер, кракен, мохнатый оборотень, бледный вампир и тысячи, тысячи уродливых, мрачных, жутких ликов. Ни один из них не успевал оформиться, стать реальным хотя бы в глазах смотрящего — существо слишком ослабло, но даже от этой мешанины хотелось кричать или бежать отсюда как можно дальше, но Серый знал: нельзя. С улицы из-за балконной двери доносились жалобные крики тети Светы — она искала свою дочь. Жизнь Симы теплилась где-то там, под разорванными одеялами и воняющими испражнениями матрасами, и от него, Серого, зависело, погаснет она или разгорится вновь.

Покрытое короткой шерстью рыло приблизилось к Серому. За рядом кривых зубов заклокотало звериное горло. Нечем было ответить, нечего противопоставить, кроме голых рук и отчаянной ярости. Не помня себя, не понимая, что это он, здесь и сейчас, совершает чудовищную глупость, Серый зарычал и вцепился твари в шерсть на морде.

Неслышный визг исполосовал нервы, как тогда, на чердаке. В ухе Серого словно лопнула пробка, и теплая влага побежала по шее. Крыло сильнейшим ударом отбросило его к стене, и тварь чуть не распорола живот когтем. Воздух вышибло из легких. Кашляя, Серый принялся отползать к выходу, откуда, вопя громче отряда викингов, уже бежали друзья.

Вращаясь как лопасть вентилятора, пролетел зонт, ударил тварь рукояткой в грудь. Не теряя ни секунды, Тоха ловко перекатился по полу, увернулся от крыла и запрыгнул твари на спину. Подоспевший Жан без раздумий врезал тростью по уродливой морде, целя в глаза. Тварь завертелась, пытаясь избавиться от противников, и Серый понял, что ей это удастся. Силы оказались неравны. Он наконец рассмотрел ее во всех подробностях — огромную летучую мышь, ростом с невысокого человека, с толстыми волосатыми плечами, широкими крыльями и морщинистым старушечьим лицом. Даже с почерневшей раной в животе, ослабев от холода и кровопотери, тварь оставалась опасной и сильной. И, поняв это, Серый еще быстрее пополз к двери.

— Стой! — зарычал Тоха. — Куда?!

— Серый, помогай! — кликнул Жан, отбиваясь от когтя тростью.

— Сер-р-рый! Тр-р-рус! Дер-р-рись!

Но Серый уже вывалился в коридор. Кашляя и отплевываясь, держась за стены, добрался до кухни, где, он знал это совершенно точно, на стене висели абордажная сабля и два старинных, к сожалению, незаряженных пистолета. Серый сдернул саблю со стены и бросился обратно. Туда, где отчаянно дрались его друзья и хищно клекотал крылатый ночной кошмар.

— Разойдись! — заорал Серый, врываясь в комнату.

Дважды повторять не пришлось. Жан отпрыгнул в сторону, а Тоха, округлив глаза от изумления, соскользнул назад, утонув в горе тряпья. Тварь выпрямилась во весь рост, расправила крылья, на одно мгновение став по-настоящему огромной. Окровавленная морда раззявила пасть, яростно зашипела, поворачиваясь навстречу новой опасности. Черное тело колотил озноб, ему хотелось спрятаться обратно в гнездо, заползти поглубже, туда, где можно согреться, согреться наконец, обнимая крыльями теплое тело, высасывая из него жизнь… Все это Серый чувствовал, ощущал как свои собственные эмоции, и от этого ему даже было немного жаль это чудовищное создание, выпавшее в наш мир, который даже жарким летом казался ему холодным и неуютным.

Предательский линолеум подвел, и кеды все же разъехались. Падая, Серый отчаянно закричал. Неумело, так, что хрустнуло запястье, но сильно, широко, от самого плеча, рубанул саблей наискосок, сверху вниз. Свистнул воздух, и уродливая голова с глухим стуком покатилась по полу. Крылья взмахнули раз, другой, подняв ураганный вихрь. Обезглавленное тело задергалось, заметалось по комнате. Сбив с ног Тоху, оно метнулось к балкону, вышибло приоткрытую дверь и, звеня разбитым стеклом, рухнуло вниз на асфальт. Через минуту с улицы донесся звонкий женский визг. Кричала тетя Света.

Отрубленная голова укоризненно смотрела на своего убийцу закатившимися зрачками. Серый отпрянул, торопливо поднялся на ноги. Только тогда заметил, что все еще сжимает потной ладонью тяжелую саблю. Жан с Тохой ворошили нору, разбрасывая в разные стороны вонючее тряпье. Из-под груды белья долетел слабый стон, и мальчишки ускорили работу. Наконец Тоха сунулся вглубь, уйдя в гнездо по пояс, и вынырнул обратно, держа на руках кукольно-маленькую Симу. Желтое, в крупный черный горох платье было изжевано и разодрано, на коже отпечатались красные отметины, ноги и руки — сплошь один синяк, но она была жива, дышала — негромко, но глубоко.

С улицы доносился гомон людских голосов и обстоятельный победный лай Хана, узревшего мертвого врага. Распинывая нору, Тоха понес Симу прочь из комнаты, едва не ставшей ее могилой. Не веря, что все закончилось, Серый осторожно положил саблю возле головы, целящейся в потолок острыми ушами-локаторами. Вздрогнул, когда почувствовал на запястье горячие пальцы Жана.

— Пошли, надо Тохе помочь, — бледный как смерть Жан зажимал ладонью распоротый бок. — Нечего тут больше делать.

Серый лихорадочно закивал головой, соглашаясь. Здесь действительно больше нечего делать. Юрка, Сильвер, незнакомый Цыган, десятки собак и кошек — они отомстили за всех. Но оставалось еще кое-что.

— Погоди… Погоди минутку…

Руки все еще тряслись и с трудом совладали с сенсорным экраном смартфона. Серый навел камеру на мертвую голову и сделал несколько снимков.

Юрка

Две недели пролетели, как два дня, — настолько насыщены они оказались событиями, эмоциями и людьми. Мальчишек тормошили все кому не лень — полиция, телевизионщики и газетчики, ученые, экоактивисты, друзья, соседи, родственники. Только родители, понимающие и чуткие, старательно ограждали детей от лишнего внимания. Однако полностью закрыть их не в силах были даже они.

После боя, кое-как ответив на вопросы полиции, Серый спал почти сутки. Вставал ненадолго, жадно вливал воду в пересохшее горло, ходил в туалет и вновь проваливался в мутное марево сна, где насмерть сражался с полчищами гигантских летучих мышей. Жан угодил в больницу. Рана оказалась неопасной, но глубокой и чрезвычайно болезненной. К тому же врачи опасались инфекции. Кто знает, какие микроорганизмы могли жить под когтями неизвестного науке существа. Но обошлось марлевой повязкой с заживляющей мазью. Делая резкие движения, Жан морщился, но раной своей гордился. Он надеялся, что на боку останется уродливый толстый рубец размером с палец, и страшно переживал, что не сможет показать его на вечернем ток-шоу по Первому каналу. Из всей троицы в Москву поехал один Тоха и оттуда, вместе с непривычно серьезным и задумчивым ведущим, передавал приветы братьям по оружию.

Пока Тоха отдувался за всех на телевидении, Серого и Жана ненадолго оставили в покое. Это были тихие два дня, когда мальчишки приходили в себя и общались только с родителями и друг с другом по скайпу. В больницу к Жану заходил Колено с парой ребят из ватаги. Каким-то чудом они пробрались мимо вахты и медсестер и притащили сетку мандаринов. Заливаясь хохотом, они рассказывали, как убегали от охранника «Магнита», и о том, что была еще и связка бананов, но… В их карих, зеленых, черных глазах светилась такая теплота и благодарность, что Жану становилось неловко, и он даже обрадовался, когда пацанов прогнала заглянувшая на шум медсестра.

Через два дня Тоха вернулся, и все снова потонуло в омуте всеобщего внимания. Пресса, местная, центральная и даже зарубежная, рвала мальчишек на части. «ВКонтакте» «личка» ломилась от сообщений и предложений сетевой дружбы. Невозможно было зайти в Интернет, чтобы не наткнуться на очередную статью о реликтовом создании, обладавшем невероятным даром воздействовать на разум жертвы. Выдвигались теории и догадки, писались диссертации, бородатые дядьки в очках произносили умные речи и сокрушались, что существо не удалось поймать живьем.

А потом одна из поисковых групп наткнулась недалеко от берега Онеги на пещеру. Ранняя весна принесла нежданное тепло и вызвала оползень, который открыл узкий лаз, ведущий в сеть каменных лабиринтов. При первом же спуске ученые обнаружили шесть неизвестных науке видов лишайников, два вида насекомых, считавшихся давно исчезнувшими, и обглоданные останки еще двух особей гигантской летучей мыши. Стало ясно, откуда взялся летучий кошмар, наводящий страх на улицу Пушкина. Оползень открыл реликтовым тварям путь наверх, но наружу выбралась только самая кровожадная. Находка тут же потеснила мальчишек в умах и сердцах любителей сенсаций, и ребята наконец вздохнули спокойно.

* * *

Был ясный полдень, безоблачный и чистый. Ветер дул с озера, неся свежесть и прохладу, но в тени ригачинских зарослей он терял кураж, разбивался о деревья, цеплялся за косматые кусты. Листья здесь, сморщенные в ожидании дождя, едва трепетали. Тихо перешептываясь, они как будто боялись испортить момент.

Посреди стихийного кладбища трое стояли у разрытой ямы. Они изменились за неполное лето, еще не выросли, но уже стали взрослее. Колено с ватажниками тактично остались у халабуды и вели себя на удивление тихо. Кроме мальчишек на кладбище стояли только камни с именами питомцев. Могила Цыгана была пуста — после того как история вскрылась, власти позаботились о его перезахоронении, — но сам холмик с цветами и выложенным галькой именем ригачинские пацаны восстановили.

— Серый, все хотел спросить: для чего ты ее тогда сфоткал?

Жан смотрел в никуда, рассеянным взглядом проникая сквозь густые заросли, скользя по невидимой отсюда глади Онеги, уносясь в неведомые дали. Собственный вопрос мало занимал его. На деле ему просто не нравилась тишина. Птицы все еще возвращались в эти места крайне неохотно.

— А? — погруженный в свои мысли, Серый не сразу понял, о чем речь. — А, это… Ну, знаешь, я тогда плохо соображал, но подумал — в кино ведь как бывает? Помнишь, как в «Секретных материалах»? Приезжают такие мужики в пиджаках и все улики убирают, а героям потом не верит никто. Ну я и запостил сразу… Подстраховался…

— Ага, репост, чтобы все знали! Правительство скрывает! — усмехнулся Тоха. — Телеведущий на эту тему всю передачу шутки шутил. Говорит, параноики вы, пацаны…

Серый покраснел больше от досады, чем от стыда. Все не мог себе простить, что сам отказался от поездки в Москву и проспал эти дни.

— Залепи уже, хватит! Достал всех со своим телеведущим…

— Ладно-ладно, молчу. — Тоха примирительно склонил голову. — Давайте заканчивать, что ли?

Сухая земля с шорохом посыпалась на дно, когда Тоха положил в яму облезлого пластикового трицератопса. Веснушки проступили на пылающей физиономии бледными точками. Тоха откашлялся и пробурчал:

— Он мне его в третьем классе на днюху дарил…

— Серый не помнит, он тогда еще не в нашем дворе жил. А я помню, — кивнул Жан, кладя в пустую могилу большие наушники. — Брал у него на пару дней, как раз перед тем, как…

Он отошел в сторону и взялся за лопату. Серый опустился на колени, аккуратно уложил сверху вязаный шарф:

— Забыл у меня, весной еще. Так и не забрал…

Горсть земли в ладони рассыпалась как песок. Серый бросил одну, вторую, когда перед глазами все задергалось и поплыло, сбивая резкость. Молча подошел Жан, воткнул штык в насыпь, начал споро закидывать яму. Холмик получился совсем небольшой. Тоха, кряхтя, привалил его тяжелым валуном, выкрашенным в ярко-оранжевый цвет. Поверх краски черными печатными буквами было аккуратно выведено:

ЮРКА

С минуту они еще стояли, запечатывая свежую могилу своим молчанием. Потом Серый встал, утер лицо, оставляя пальцами грязные разводы на щеках, и потопал домой. Жан догнал его, закинул руку на плечо, сказал преувеличенно бодрым голосом:

— А знаешь, тогда еще хотел сказать: круто ты ее срубил! Вот реально круто! Я тебе говорю, Серый, у тебя талант! Надо развивать! Давай уже к нам, на фехтование?

— Ну сейчас, конечно! — проворчал Тоха. — Делать ему больше нечего — железяками твоими махать! Он со мной в качалку пойдет, точно, Серёня?

Он пристроился с другого бока и тоже закинул Серому руку на плечо. Серый громко шмыгнул носом и улыбнулся. Обнимать их двоих разом было жутко неудобно, но он все же сделал это и шел вместе с ними, невольно подстраиваясь под шаг. Ему казалось, что невидимый Юрка идет рядом, точно так же закинув руку на плечо Тохе. Он улыбается дурацким шуткам, он щурится на летнее солнце, и он счастлив.

Заповедник монстров

Пролог

Такие места есть в каждом городе — удивительные, фантастические, небывалые. Они существуют вопреки законам физики, назло реальности. Это может быть замусоренный пустырь, вызывающий необъяснимую жуть даже ясным днем. Или темный подвал, в котором находят дохлых собак и кошек. Или обычный петрозаводский двор, окруженный массивными советскими пятиэтажками. На закате там происходят чудеса, а ночью может случиться страшное. Эти места принадлежат таинственным незнакомцам, полоумным бродягам, отважным путешественникам и тварям, чьи глаза никогда не видели солнца. Дети чувствуют волшебство этих мест и тянутся к нему, а взрослые… Взрослым просто не стоит там появляться.

Часть 1

Снеговики не давали Варе спать. Их слепили сестрички Ярвинен, светловолосые, голубоглазые, похожие на зимних призраков. Одиннадцатого декабря погода ополоумела — с крыш потекло, в кривых конусах сосулек заиграло болезненно-желтое солнце, снег сделался рыхлым, липучим. Юркие, маленькие, в одинаковых оранжевых комбинезонах и вязаных шапках с помпоном, сестрички Ярвинен лепили снеговиков весь день, до самого позднего вечера.

Молчаливые, сосредоточенные, Оля и Яна методично скатывали грязноватые шары, водружая их друг на друга. Один, второй, третий. Основание, корпус, голова. Одинаково ровные, словно сошедшие с заводского конвейера, они превращались в белых округлых големов, без глаз, без лиц, без рук. К вечеру на детской площадке выросла небольшая армия, десятка три заготовок, может больше.

Уже в сумерках сестрички Ярвинен принялись щедро одаривать болванки индивидуальными чертами. Гладкие лица обзавелись каменными глазами и улыбками, проросли морковными носами. Лысые головы стыдливо скрылись под ведрами и кастрюлями, а одну даже увенчал старый металлический чайник с почерневшими боками. Некоторым повезло больше — сестрички нацепили на них парики из прошлогодней жухлой травы, вырытой из-под снега. Финальным аккордом стали руки — ветвистые палки, похожие на паучьи лапы. У нескольких снеговиков насчитывалось на две-три конечности больше, а кое-кто щеголял шестью-семью ветками, абы как воткнутыми в корпус, а то и в голову.

Закончив работу, сестрички Ярвинен нагребли две большие кучи снега. До этого происходящее не казалось Варе необычным. Она не раз бывала во Дворе и свыклась с его странностями. Сестрички Ярвинен на фоне некоторых обитателей были вполне себе нормальными подростками. Но не в этот вечер.

Вырыв углубление в куче снега, Оля забралась внутрь и встала, раскинув руки буквой «Т». Яна проворно скатала вокруг нее толстое основание, закрыла грудь комьями снега и… принялась лепить последний ком вокруг головы Оли. Когда она отошла полюбоваться на дело рук своих, Варя вздрогнула, едва не опрокинув чашку с горячим какао. Безликий снеговик стоял неподвижно, крестом разведя оранжевые рукава, увенчанные красными варежками.

Яна забралась в свое углубление, быстро нагребла снега, скрывая ноги. Потом грудь. Потом, очень осторожно, облепила голову. Зачарованная Варя следила, как исчезают под липким снегом бледные губы, острый нос, жидкие брови и наконец голубые глаза. Яна развела руки и застыла в позе огородного пугала.

До рези в глазах Варя вглядывалась в наполненную белыми мухами ночь. Сестрички так и не пошевелились. От этого становилось неуютно, и, когда зажглись фонари, превратив снеговиков в одинаковые черные силуэты, Варя долго не могла заснуть, представляя, как там, в темноте, стоят, погребенные заживо, две девчонки.

Утренний снегопад сгладил ночные страхи, припорошил пушистым снегом. В свете дня оказалось, что ни у одного из снеговиков нет никаких оранжевых рукавов — только почерневшие от мороза палки. Теперь Варя не была уверена, то ли приснилось ей это, то ли сестрички хитро ее обманули. Ярвинен были горазды проказничать, а чувство юмора у них было весьма своеобразным.

Сперва снеговики не пугали Варю, даже казались милыми. Особенно снежная баба, стоящая ближе всех к металлической ограде; сестрички сделали ей бусы из красных пластиковых крышек и юбку из черных мусорных пакетов, отчего та выглядела модницей. Снежная баба напоминала Варе маму, хотя походила на нее разве что белизной, и от этого тоска становилась совсем уж невыносимой. Мама хрупкая, тонкая, изящная, Варя хотела вырасти такой же.

Но тринадцатого декабря зима рехнулась окончательно. Температура поднялась до плюс двух, проклюнулся асфальт, а ничего не понимающие воробьи орали так, словно весна уже наступила. Снежная армия сестричек поплыла восковыми свечками. Осыпались мелкие камешки улыбок, бессильно опадали руки-ветки, вываливались глаза, болезненно худели округлые формы.

Не прошло и двух дней, как площадку заполонили кошмарные уродцы, бесформенные и жуткие. Нежданное тепло изъязвило снежные тела, наградив их дырами и увечьями. Кособокие, полуголовые, снеговики напоминали солдатиков, оплавленных в костре хулиганистым мальчишкой. Только руки, тонкие изломанные руки стали еще больше похожи на паучьи лапы.

Стужа вернулась, подморозила отчаявшихся погибающих калек, сцепила то, что готово было распасться, и теперь тридцать бесформенных кадавров, утыканных угловатыми лапами, следили за Варей день и ночь напролет. От их слепого внимания бежал сон, а горло стискивали спазмы. Хотелось использовать баллончик, но Варя крепилась — лекарства оставалось мало, и больше взять неоткуда. Вчера мама пошла во Двор, в гости к тете Арине, и до сих пор не вернулась. «Мамочка, мама, — думала Варя, в теплом желтом свете фонарей разглядывая стоящую у забора снежную бабу. — Почему так долго? Почему ты не идешь?»

За день без мамы, бездумно глядя в окно, она кое-что поняла. Снеговики шевелились. Не так чтобы заметно глазу, но если смотреть самым краешком, можно уловить, как покачиваются тонкие конечности. Ветер? Ну да, конечно. Он трепал жухлую траву волос, колотил жестянки снежной шрапнелью. Но стоило отвести взгляд — каменные улыбки щерились беззубыми провалами, а каменные глаза смаргивали налипший иней. Источенные оттепелью злые лица кривлялись, насмешничали. А хуже всего, что снеговики потихоньку приближались, постепенно выползая за пределы детской площадки.

Невозможно удержать в поле зрения сразу три десятка фигур. Стоило отвлечься — и одна становилась немного ближе. Неуловимо, но настойчиво. Пока Варя чистила зубы, две почти добрались до забора, а снежная баба, что обзавелась похожей на клюв проталиной в районе рта, выползла на пешеходную дорожку. Наливаешь чай, делаешь бутерброд — а по возвращении видишь, что уродец с чайником на макушке ступил в песочницу. Заснула над книжкой — и вот уже вход во Двор перекрыт жуткими оплывшими существами, в которых не найти ни капельки доброты, как ни старайся. Только ненависть, ожесточение и злоба.

Когда Варя поняла, что они задумали, было уже поздно. Три самых крепких, наименее пострадавших от тепла снеговика дежурили под окном. Покрытые коркой льда как панцирем, в язвах и проталинах, они ехидно ухмылялись, следя за девочкой немигающими каменными глазами. Варя попыталась открыть створку, выбраться наружу, но самый большой и страшный снеговик о семи конечностях, не скрываясь, протянул изломанную лапу, со скрипом проведя по стеклу деревянными пальцами.

Варя испуганно отшатнулась, схватилась за горло. Стало нечем дышать. В голове зашумело, перед глазами запрыгали черные точки. Не выйти, поняла Варя. Не выйти, а значит, и не войти — снежное воинство надежно охраняет единственный путь. Мама не вернулась. С мамой случилось что-то плохое.

Варя осталась одна.

* * *

А начиналось все очень даже здорово — с объявления о продаже квартиры.

Тем утром Варя с мамой сидели на кухне, пили какао, хрустели румяными тостами с маслом. Осень близилась к концу, но зима еще не заступила на вахту. Сквозь белое покрывало, тонкое-тонкое, просвечивали трава и палые листья. Асфальт перебегали призрачные поземки, змеились маленькими белыми молниями. Деревья стояли в нерешительности, до конца не раздетые, качали задумчиво ветвями, будто сомневаясь, стоит ли им ложиться спать.

В такую погоду завтрак на теплой кухне превращался в настоящее событие. Даже утреннее пробуждение не казалось таким уж серым и стылым. Без двадцати восемь Варя выбиралась из-под одеяла, нащупывая ногами мохнатые тапки в форме котят. Зевая и растирая сонные глаза, шлепала на кухню, погружаясь в ароматы горячего какао и жареного хлеба. Варе нравилось сидеть в пижаме, болтая ногами, пока мама суетливой пчелкой жужжала вокруг плиты и холодильника.

— Посмотри-ка, — разбив в сковородку два яйца, мама поправила очки и указала ножом на мирно гудящий на столе ноутбук, — мне кажется, это наш вариант.

— Доуаеутуо… — прозевала Варя в ответ.

— Доброе, доброе, — пробормотала мама, задумчиво накручивая на палец соломенную прядку. — Ну, что скажешь?

Варя тронула тачпад, пробуждая ноутбук. Хотелось уже взять первый поджаристый тост, пахнущий тающим маслом, но, когда мама в таком рассеянном состоянии, лучше сперва сделать, что она хочет, иначе не отстанет.

На экране проступил сайт бесплатных объявлений. Продается квартира. Ну конечно же! Эта мысль занимала маму уже три месяца, с тех пор как они переехали в Петрозаводск из Медвежьегорска. Хозяйка квартиры, в которой они жили все это время, давняя мамина подруга тетя Даша, пышная женщина с короткой стрижкой, смеясь, махала пухлой ручкой, унизанной золотыми кольцами:

— Тю, Леночка, та живите вы сколько хотите! Я уж лучше вам ее бесплатно сдам, чем за деньги кому попало! За коммуналку платите, и ладно!

Варя бы и жила. Ей нравилась эта старая однокомнатная хрущевка на улице Антикайнена, пахнущая пылью, заставленная старыми шкафами с не менее старыми книгами. Но мама к этому вопросу относилась щепетильно. Елена Михайловна Лето в свои тридцать восемь лет больше всего не любила две вещи: ложь и быть кому-то должной. Потому, несмотря на щедрое предложение старой подруги, хваталась за любую возможность обзавестись собственным жильем.

В Петрозаводск крохотное семейство Лето переехало из-за работы. В апреле маме предложили должность заместителя директора Национальной библиотеки. Отказываться она не стала. Обсудили грядущие перемены с дочерью, упаковали три большие сумки, чемодан, мамин компьютер и в начале августа, можно сказать налегке, прибыли в столицу Карелии.

Остаток лета и начало осени пролетели как щелчок пальцев. Даже отзвука не осталось. В делах и хлопотах, как два маленьких муравьишки, Варя с мамой готовились к зиме. В октябре риелторское агентство продало их медвежьегорскую двушку. Чуть дешевле, чем хотелось маме, зато быстро. Варя почти не скучала по старой квартире и друзьям. Она переписывалась с ними в Сети и чатилась в телефоне, но никак не могла поверить, что они далеко, за две сотни километров, и теперь уже не сходишь вместе в кино на вечерний сеанс. Новый дом, новая школа, новые люди делали свое дело. Когда тебе двенадцать, кажется, ты готов впустить в себя весь мир и для каждой его части в душе найдется свой уголок.

Варя привыкала к новому месту как обычный любопытный подросток, жадный до впечатлений. Она уже знала клички всех дворовых собак и здоровалась с каждой бабушкой в подъезде, чем вызывала их сдержанные похвалы. Она знала Риту из второго подъезда и Женю с четвертого этажа. Одноклассница Аня приходила к ней в гости, и они вместе делали уроки, хотя, конечно, больше дурачились и разглядывали журналы. И вот теперь мама предлагает переезжать? Снова?! Кстати, куда?

— Это на Пушкина, совсем рядом с моей работой. Тебе, кстати, тоже к школе поближе будет.

Мама поставила на стол тарелку с глазуньей, и Варя принялась макать в горячий желток хлебный мякиш.

— Мне и сейчас близко, — пробубнила она с набитым ртом.

— Ладно, не бурчи, как бабка старая! — Мама знакомым жестом сдула с лица выбившуюся из хвоста прядь волос. — Не в расстоянии же дело.

Мама напоминала Варе эльфийку из «Властелина колец». Светловолосая, изящная, с тонкими правильными чертами лица — ну чем не эльфийка! Тетя Даша, ахая и прикладывая пухлую руку к груди, говорила, что Варя с мамой похожи как две капли воды, но самой Варе так не казалось. Ее волосы тоже были светлыми и густыми, но в отличие от маминых совершенно непослушными. И нос не такой прямой. И глаза — тоже зеленые, но какого-то другого оттенка. Хотя мама говорила, что все это глупости и дочка у нее самая красивая на всем белом свете.

Варя кивала, довольно жмурилась, прихлебывая какао, купаясь в лучах маминого внимания. С недавнего времени та стала относиться к ней иначе. Разговаривала как со взрослой, советовалась, спрашивала мнения. И пусть Варино мнение зачастую было производным от маминого, все равно это было приятно.

— Это будет наша с тобой квартира, Варюш. Как в Медвежьегорске. Захотим — ремонт сделаем, захотим — мебель переставим. А захотим — кошку заведем!

— Или собаку? — хитро прищурилась Варя.

— Или собаку, — подумав, кивнула мама и с хрустом разгрызла тост.

«Двухкомнатная квартира, улучшенной планировки, — прочла Варя. Непонятно, что за планировка такая, но улучшенная, это ведь хорошо? — Первый этаж. Полная замена коммуникаций. — Коммуникации — это трубы всякие, кажется. Наверное, хорошо, что заменили… А вот первый этаж — это прикольно! — Косметический ремонт. Частичная замена проводки. Остается мебель и бытовая техника (стиральная машина, микроволновая печь, холодильник и др.)». Ого! Даже с мебелью?!

Варя пощелкала по фотографиям. Квартира выглядела очень даже прилично. Мебель видно, что не новая, но в хорошем состоянии, да и «косметический ремонт» оказался вполне себе симпатичным. Особенно забавная деревянная арочка на входе в кухню. Техника тоже с виду в порядке. На холодильнике армада магнитов с песчаными пляжами и достопримечательностями. В ванной комнате красивый голубой кафель с морскими коньками, ракушками и дельфинами.

— Цена, конечно, удивительная… — покусывая губу, мама катала кружку с какао в ладонях.

На белом керамическом боку пятилетняя Варя акриловыми красками нарисовала кривоватые цветы, сердечки и звезды. «Любимой мамачке», — написала она, старательно выводя каждую букву. Семь лет прошло, а за ошибку стыдно до сих пор. Но маме кружка все равно казалась милой.

— Много денег хотят? — понимающе покивала Варя.

— В том-то и дело, что нет. Полтора миллиона за двушку на Пушкина — это что-то из категории мифов и легенд Древней Греции. Тем более с ремонтом. Тем более с мебелью. — Мама пожала плечами. — У нас с тобой есть девятьсот тысяч от продажи нашей квартиры. Плюс двести тысяч накоплений. Остальное возьмем в ипотеку, там всего-то четыреста тысяч не хватает. Мы с тобой можем позволить себе эту квартиру, и… — мама мечтательно улыбнулась, — она ведь реально клевая, да?!

Варя прыснула, так, что какао чуть не полилось из носа.

— Чур обои в свою комнату я сама выберу! — сказала она, отсмеявшись.

— По рукам! — Мама потрепала ее по голове. — Только сперва проверим, все ли с ней в порядке. У тети Даши есть знакомые, которые могут помочь. Меня и правда смущает цена. Очень уж она… маленькая.

— Может, из-за первого этажа? — предположила Варя.

— Да ну, вряд ли. — Мама покачала головой. — Сейчас первые этажи под магазины и офисы можно дорого продать.

— Ну, значит, там призраки, — сказала Варя и глубокомысленно захрустела тостом.

Мама засмеялась и ушла краситься. Времени еще хватало, Варя завтракала неторопливо, с удовольствием. Откуда-то появилась уверенность, что скоро она будет завтракать в другой квартире. Варя улыбалась своим мыслям и представляла, какой будет жизнь в новой квартире на улице Пушкина.

Шутливая догадка о призраках занимала девочку до конца дня. Квартира с привидением — это ведь почти как фамильный замок из книжки, полный мрачных загадок и потайных ходов. Ее это совсем не пугало.

* * *

Лучше всего запоминается первое впечатление. В квартиру Варя влюбилась с порога. Или даже раньше — с подъезда, пропахшего пирожками от лестницы до чердака? Или еще до того — со двора, где почти не было машин, зато было много газонов, засаженных облетевшей спиреей, и новенький детский городок с качелями и небольшим скалодромом? Мечта! Да, пожалуй, именно тогда Варя почувствовала, что это их место.

Продавец, высоченный бородатый дядька в длиннополом плаще и шляпе, походил на шпиона.

— Андрей, — представился он маме.

— Дядя Андрей, — представился он Варе.

Грустные синие глаза его беспокойно бегали, а пальцы не могли удержать ключи. С мелодичным звяканьем — дядька трижды ронял их на бетонный пол. Смущенно извиняясь — нагибался поднять, и ронял шляпу, открывая обширную лысину, мокрую от пота. Это было так комично, что Варя прикусила щеку, лишь бы не рассмеяться. Наконец тяжелая металлическая дверь, обшитая деревянными рейками, распахнулась. Варя перепорхнула через порог, окунаясь в полутень прихожей, и оказалась… дома.

Купаясь в аромате корицы и карамели, она пробежалась по комнатам, закружилась в пируэте вместе с пылинками, парящими в солнечных лучах. Сапожки бесшумно тонули в темно-сером ковролине. Пытливый голос мамы сплетался с виноватым голосом продавца, как фон работающего телевизора этажом выше. Все это казалось таким естественным, точно Варя жила здесь всегда! И да, тут тоже был огромный книжный шкаф, доверху заставленный романами в старых обложках!

— Кухня, конечно, небольшая, — бубнил хозяин, — зато ванная и туалет раздельные. Вы посмотрите, посмотрите. Тут даже ничего делать не придется, все трубы новые, сантехника финская…

Задумчивая мама настороженно обшаривала квартиру глазами. Знакомый тети Даши сообщил, что документы у продавца в полном порядке, и теперь мама пыталась отыскать подвох на месте. Варя краем уха следила за скучным взрослым диалогом, понятным лишь отдаленно. Может, у вас тут грибок какой, плесень, сырость? Трещина в несущей конструкции? Неприятный запах из канализации? Плохая звукоизоляция? Склочные соседи?

— Привидения?! — закричала Варя, заставив хозяина испуганно вздрогнуть.

Мама коснулась дочери неодобрительным взглядом, и та поспешно скрылась на кухне. На окне бежевый тюль. У окна стол-грибок на массивной ножке. Клеенчатая скатерть бугрилась шрамами от неосторожных порезов. На столе стопка бесплатных рекламных газет и вазочка с засохшей веткой. Всего пара шагов до противоположной стены, вдоль которой как на парад выстроились посудные шкафчики, плита и генерал-холодильник.

Магнитики с дверцы исчезли, а внутри сиротливо лежала забытая открывалка. Варя придвинула стул и по самые плечи нырнула в настенные шкафы. В одном из них нашлась вскрытая пачка рафинада, и Варя довольно захрустела белым кубиком. Все складывалось просто прекрасно! Разве может быть плохой квартира, где в шкафу тебя дожидается сладкое сокровище?!

Спрыгнув со стула, Варя прошмыгнула в маленькую комнату. «Мою комнату», — поправила она себя, разглядывая письменный стол, офисное кресло с продавленной спинкой и деревянную двухъярусную кровать. Варя провела пальцем по бортику, снимая тонкий слой пыли. Даже пыль казалась родной, хорошо знакомой.

Подойдя к столу, Варя приподнялась на руках, выглядывая в окно. По ту сторону дома тоже был двор. Ничего необычного. Лавочки и кусты сирени возле подъездов. Пешеходные дорожки, присыпанные снегом. Детская площадка, огороженная низким заборчиком. Возле старой облупившейся горки стояли две девочки в ярких комбинезонах. Они синхронно подняли руки и помахали кому-то. Варе хотелось думать, что ей.

Звякнули колечки, зашуршала ткань, и картинка исчезла. Продавец сгорбился, виновато сминая в руке плотную темную штору.

— Вот это да! — наигранно восхитилась мама. — Сможешь спать на двух кроватях! По четным на одной, а по нечетным…

— …с тобой! — ухмыльнулась Варя.

— Это вообще-то скорее комната для взрослого, — попытался возразить дядя Андрей. — Мне кажется, вам тут будет удобнее, чем девочке…

— Ну конечно! Большинство взрослых именно на таких кроватях и спят! Детская это, и вы меня не переубедите!

Дядя Андрей все же попытался настоять на своем, но мама напустила на себя строгий вид:

— Ладно, сдаюсь. В чем подвох?

Хозяин промокнул платком покрытый испариной лоб. Глаза его потерянно забегали, прося помощи непонятно у кого.

— Никакого подвоха, что вы! Я же не мошенник какой-то там! — выпалил он, краснея. — Просто переезжаю в Санкт-Петербург, хочу побыстрее избавиться от… неликвидных… активов.

Последние слова он произнес так, словно слышал их впервые и сам очень удивился, когда они вырвались из его рта. Варе это показалось странным, а мама как будто ничего не заметила. Она подошла к окну, намереваясь сдвинуть штору, но дядька ее опередил. Вцепился птичьими пальцами в коричневый креп, придвинулся близко-близко, бесцеремонно вторгаясь в мамино личное пространство.

— Очень хорошее предложение, Елена, вы ведь и сами понимаете. Я просто уверен, что эта квартира именно то, что вам нужно, — без всякой уверенности промямлил он.

Мама волей-неволей выпустила штору, отступая на шаг назад. Варя с любопытством следила за ними, пытаясь понять смысл этой взрослой игры, когда один делает вид, что не хочет покупать, а второй делает вид, что ему верит. Продавец замер в странной позе, скособочился, склонил голову на плечо, словно прислушиваясь. Варе он напоминал хамелеона, который заметил муху и выжидает удобного случая, чтобы пришлепнуть ее липким языком. Дядя Андрей перестал казаться ей смешным. Где-то под сердцем зашевелилась смутная тревога.

— Нет, Андрей, так дела не делаются. — Мама покачала головой, поправила очки. — Отличная квартира, я с вами не спорю, и цена неплохая, но это ведь не булку хлеба купить. Давайте мы подумаем денек-другой. Ваш телефон у меня…

Варе показалось, что она услышала громкий щелчок тумблера. Дядя Андрей ожил, стряхивая с плеч странное оцепенение. Переживая нелегкую внутреннюю борьбу, он дернул щекой и выдавил:

— Елена, позвольте мне войти в ваше положение. Покупка большая, серьезная, а вы молодая мама с дочкой-школьницей, только-только переехали в Петрозаводск. Наверняка испытываете финансовые затруднения.

— Это вы о чем? — нехорошо прищурилась мама. Она терпеть не могла, когда кто-то считал ее деньги.

— О, вы не подумайте! — замахал руками дядя Андрей, так и не объяснив, чего именно они должны не подумать. — Давайте я вам скину… ну, скажем, сто тысяч?

Заготовленный язвительный ответ застрял в горле, заставив маму закашляться. Черные брови удивленно взлетели вверх. Откуда-то издалека Варя услышала холодный влажный шлепок. Чавк! Муха влипла!

* * *

Дальше все случилось настолько буднично, будто они с мамой и вправду не квартиру купили, а булку хлеба. На сделку мама Варю не взяла, оставила дома делать уроки. Варя уроки не делала, а мысленно подбирала обои в новую комнату. Не слишком детские, но и не взрослую скучищу. Очень, очень сложный выбор!

Вещи они собрали заранее: все те же три сумки, чемодан и мамин компьютер. Дядя Андрей сказал, что полностью доверяет «такой интеллигентной женщине, к тому же работнице библиотеки», и передал маме дубликат ключей. Каждый вечер становилось на одну сумку меньше. Мама потихоньку переносила вещи на новое место.

В выходные они с мамой купили тете Даше большущую коробку конфет и шикарный букет. Букет поставили в вазу и вместе с конфетами определили на подоконник. После чего закрыли дверь и ушли, забрав последний чемодан. Они шли по улице, и мягкий густой снег выстилал им ковровую дорожку, словно кинозвездам, идущим на премьеру фильма.

У подъезда мама спохватилась, сунула руку в карман. Звякнула связка ключей: от верхнего замка, от нижнего, от почтового ящика и таблетка от домофона. На толстом кольце болтался брелок в виде огрызка карандаша. Сердце сладко замерло, когда Варя приложила таблетку к домофону и под протяжное пиликанье влетела внутрь. Пока мама, пряча улыбку, степенно преодолевала пять ступенек, Варя уже хрустела ключом в замке. Мама вкатила чемодан через порожек, захлопнула дверь и громко сказала:

— Добро пожаловать домой, Варвара Николаевна и Елена Михайловна!

Потом они мыли полы и до блеска начищали ванную и туалет. Мама протерла зеркало в прихожей. Варя собрала в стопку старые газеты и журналы и подключила компьютер. Вещи перекочевали из сумок в шкафы. Чемодан мама открыла, но, махнув рукой, решила оставить на завтра.

В холодильнике не было даже масла, зато нашлась коробка с пирожными из «Беккер», купленная еще вчера. Мама заварила чай с мятой и позвала Варю за стол. Они лили чай в блюдца и хихикали, обзывая друг дружку старушками. Как будто жили здесь всю жизнь. Казалось, ничего не изменилось. Казалось, изменилось все.

Варя обвыклась поразительно быстро. Разве что… странно было спать в комнате, где была еще одна пустая кровать. От этого все время казалось, что кого-то не хватает. Это вынужденное подспудное ожидание слегка тревожило Варю.

Новое место не принесло ей необычных снов. Привидение, если оно было, никак себя не проявляло. На пустых полках появились вазочки с печеньем, а в компьютере — Интернет. В сияющей вымытой плиткой ванной обживались зубные щетки и мочалки. Варя узнавала в лицо половину двора, а с четвертью даже здоровалась. На детском скалодроме не осталось ни одного зацепа, на котором бы она не повисела. Им с мамой предстояло, как в старой сказке, жить, поживать да добра наживать… но Двор уже позвал ее. Неслышно, но настойчиво.

* * *

В тот день мама сняла с окон старые пыльные шторы. Хотела постирать, но, снимая, так расчихалась от пыли, что, скомкав, сунула их в пакет и решительно вынесла на помойку.

— Новые купим. — Оглушительно чихнув, мама вытерла слезящиеся глаза. — Нечего за это барахло держаться.

Варя была не против. Мрачные коричневые шторы никак не вязались с узорчатыми обоями, которыми она мысленно уже обклеила комнату. Протирая подоконник и раму губкой, Варя задумалась о новых шторах и встрепенулась, только когда перед глазами замаячило яркое пятно.

С детской площадки девочка в цветном комбинезоне махала ей руками, как ветряная мельница. Вторая, похожая, как отражение, сидела на лесенке, болтая ногами. Варя сообразила, что стоит с поднятой рукой, словно машет в ответ. Двор купался в зимнем закатном солнце, вытягивался глубокими тенями. Свежий снег мерцал на перилах, оградах, искрился на ветвях и остатках промерзшей листвы. До темноты оставалось меньше часа.

Варе страсть как захотелось оказаться там, с улыбчивыми девчушками в шапках с помпоном. Чтобы они рассказали, как их зовут, где они живут и есть ли у них кошка или морская свинка. А потом бы они водили Варю по своему двору, рассказывая секреты и показывая укромные уголки. Было бы… да, было бы здорово!

— Мам, я погуляю? — крикнула Варя на кухню.

С раскрытой книжкой в одной руке и испачканной соусом деревянной лопаткой в другой мама выглянула в прихожую. Убедилась, что дочь надела свитер, и вернулась к плите.

— Только недолго, скоро ужин будет готов. Баллончик взяла?

— Ма… — протянула Варя.

— Не мамкай!

— Ну я же не бегать там буду, просто прогуляюсь!

— Ты маленькая тоже всегда так говорила. А потом сипела и задыхалась.

— Я не маленькая уже, — недовольно буркнула Варя, застегивая сапоги.

— И именно поэтому, ты, как взрослая ответственная девочка, возьмешь с собой лекарство, — отрезала мама. — И еще мелочь на столе возьми, купи к чаю чего-нибудь.

— Лааадно… — протянула Варя уже из коридора, кладя в карман баллончик вентолина и на ходу наматывая шарф.

Вечерняя прохлада зарумянила щеки. Попыталась залезть под пальто — и отступила набираться сил и злости. Варя быстренько обежала дом и… в недоумении уставилась на ряд автомобилей, припаркованных почти вплотную к зданию. Приземистые седаны, широкомордые джипы, они напоминали усталых лошадей, загнанных на ночь в хлев. Машины теснились, едва не касаясь друг друга лакированными боками. Какие-то, судя по снежным шапкам, стояли здесь уже давно.

Впервые Варя увидела задний двор своего дома не через окно, и он оказался совершенно иным. До следующей пятиэтажки было рукой подать, и возле нее тоже толпились машины. В середине тянулась узкая полоска газона. Внизу, совсем рядом, шумела проезжая часть улицы Пушкина, за которой стеной стоял заснеженный парк, а еще дальше угадывалось Онежское озеро. Выше убегали ступеньки, ведущие на улицу Куйбышева. Но где же детская площадка? Где пешеходные дорожки и фонари? Где девочки в оранжевых комбинезонах?!

Мысли путались, и Варя помотала головой. Не помогло, мысли запутались только сильнее, а незнакомый двор не стал менее реальным. Но как же так?! Она же видела все своими глазами вот из этого самого… Варя застыла с открытым ртом. В ровном ряду горящих окон первого этажа она не нашла своего.

Решетки. Шторы. Жалюзи. Где-то здесь, в середине, должны быть три окна без штор. На секунду Варе стало жутко. Показалось вдруг, что она попала в другой мир, враждебный и опасный. Но нет, вот же, в кухонном окне мелькает мама, колдующая возле плиты. А вон окно большой комнаты. Вот только между ними стена. Узкая полоска кирпича, за которой ну никак не может поместиться целая комната.

В глубокой задумчивости Варя двинулась наверх. Обошла дом, подозрительно поглядывая на спящие автомобили, словно это они придумали этот глупый розыгрыш. Вернувшись в свой двор, она долго не решалась на второй заход. Забрела на детскую площадку, полазала на скалодроме, пока не окоченели пальцы. Запрокинув голову в темнеющее небо, покачалась на качелях. Под конец даже скатилась с горки, чего не делала уже сто тысяч лет, потому что считала такие занятия уделом малышни. Мысли не отпускали. Варя вздохнула и, упрямо нахмурившись, пошла по тому же маршруту.

Нет, ничего не изменилось. Таинственная детская площадка не выросла точно по волшебству, а незнакомые девочки не выпрыгнули из-за кустов. Машины пялились на Варю сонными фарами, не понимая, чего она тут забыла.

Окно в кухню. Окно в большую комнату. Между ними — ничего. Варя вглядывалась в этот участок стены до рези в глазах. Ей даже начало казаться, что от него веет чем-то нехорошим, тревожным. По спине забегали мурашки, хотя, может, это просто вечерний холод нашел наконец дорожку под теплый свитер. Играя со стеной в гляделки, Варя не замечала, как заламывает руки и кусает нижнюю губу.

Что-то живое зашевелилось в куртке, и Варя испуганно вскрикнула. Даже ударила кулаком, в надежде прихлопнуть мелкую пакость, неизвестно как пробравшуюся в карман. К счастью, телефон выдержал. Мысленно ругая себя за глупую трусость, Варя прочла сообщение от мамы: «Сливки закончились. Купи».

Оказалось, уже почти стемнело и свет окон падает на снег ровными желтыми прямоугольниками. Затеплились фонари. Отругав себя за мнительность, Варя поспешила в магазин. Она постаралась выбросить из головы не имеющую нормального объяснения странность новой квартиры. И все же, прыгая по ступенькам, она не могла отделаться от ощущения, что тонкий участок стены между кухней и большой комнатой смотрит ей вслед. Буравит прямо между лопаток.

* * *

Казалось, близняшки торчат на площадке безвылазно. Три дня подряд, возвращаясь из школы, Варя глядела в голое окно и видела оранжевые комбинезоны, призывно машущие руками. Видела детскую площадку со старыми горками, лестницами и качелями. Видела деревья, которые теперь казались непохожими на обычные, растущие по всему городу. А вот машин не видела.

Но стоило обойти дом — и вот они, под окнами поджидают своих хозяев и зубоскалят над Варей решетками радиаторов. Варя торопилась обратно и выглядывала в окно. Таинственный двор оставался на месте. Это напоминало игру с отражением, когда поворачиваешься быстро, в надежде, что в этот раз оно точно запоздает. Варе хотелось понять, когда, как и почему происходит таинственная замена.

Девочек эта игра забавляла. При виде Вари они начинали прятаться за горками, за деревьями и, хотя было не слышно, заливисто хохотали. Утром, когда Варя собиралась в школу, было еще темно и сложно было сказать, есть ли кто-то на детской площадке. Однако Варе казалось, что по ее лицу скользят два любопытных глаза. Странное будоражащее ощущение. Таинственный двор притягивал Варю, как магнит металлическую стружку. Ей хотелось во что бы то ни стало разгадать эту загадку, и в ее светлой голове потихоньку созревал план.

На четвертый день все сложилось как нельзя кстати. Во-первых, заболел Арсений Петрович, преподаватель русского языка и литературы, и два последних урока отменили. Во-вторых, одноклассница Аня, с которой они иногда по вечерам изображали, будто делают домашку, решила сегодня навестить бабушку. И в-третьих, позвонила мама, сказала, что задерживается. Велела ужинать без нее. Варя прикинула в уме, и получилось, что у нее есть почти четыре часа свободного, абсолютно бесконтрольного времени!

В зимнем пальто, шарфе и шапке в квартире было настоящее пекло. Жар плыл от батареи, когда Варя через стол забиралась на подоконник. Пальцы замерли на пластиковой ручке. По затылку пробежали мурашки. Стало невероятно легко и чуточку жутковато. «Что я делаю?» — подумала Варя. Но на площадке, заметив ее, как две маленькие обезьянки, скакали от радости незнакомые близняшки.

Ручка щелкнула. В лицо Варе дохнул зимний холод. От подоконника до земли где-то полтора метра. Варя свесила ноги, замерла на мгновение, будто перед входом в бассейн, и решительно спрыгнула вниз. Заснеженный газон, окруженный голыми кустами, ударил по пяткам. Где-то вдалеке насмешливо каркнула ворона и снялись с крыши перепуганные голуби.

* * *

— Привет, я Варя! — выпалила она, хотя на языке вертелись совсем другие слова.

«Что это за место? Как такое возможно? Куда подевалось мое окно? Кто вы такие? И почему постоянно торчите на детской площадке? Вы что, в школу не ходите?» Лишь природная вежливость, подпитанная маминым примером, не давала Варе сразу наброситься с расспросами.

— Я Оля, — сказала та, что была повыше. — А это Яна. — Девочка толкнула сестру в плечо, и та хихикнула.

Вблизи они оказались никакими не близняшками. Угадывались общие черты, как у всех близких родственников, но не до полного сходства. Торчали из-под красных шапок льняные волосы. Розовели впалые щеки. Бледные губы складывались в одинаковые полуулыбки-полуусмешки. Но у Оли рот был большой, лягушачий, а у Яны аккуратный, маленький. У Оли широкие скулы, а у Яны точеные, тонкие. И хотя Варя не знала их родителей, она явно видела, что одна из сестер пошла в папу, а вторая в маму.

Девчонки оказались болтливыми и смешливыми. Они охотно рассказывали Варе все еще до того, как она спрашивала. Их фамилия Ярвинен. Да, финская. Это от папы. А у папы от дедушки. Они живут в этом доме. В третьем подъезде. Ну чего ты врешь, во втором! А в школу они не ходят, потому что живут в Финляндии, а в Финляндии сейчас каникулы. Нет, не врем! А во втором подъезде живет их бабушка. Они приехали к ней на каникулы.

Они шутили и заливались хохотом, и Варя смеялась вместе с ними. Ей казалось, что разговор стремительно убегает куда-то не туда, но, подхваченная потоком безудержного сестринского веселья, она покорно плыла, куда несло течение.

Двор оказался как двор, ничего необычного. Разве что фонари тут были фигурные, витиеватые, как в старых сказках, а в остальном все привычное, знакомое. Окна светились теплой желтизной. Кое-где уже перемигивались гирлянды — какие-то торопыги готовились к Новому году. Машин здесь не было из-за слишком узких проездов — припарковаться негде. Людей тоже почти не было. Лишь раз из первого подъезда выскочил мальчишка, чуть старше Вари, в одном лишь спортивном костюме с наброшенным на голову капюшоном. Он бросил на девчонок хмурый взгляд, пробежал вдоль дома и скрылся в четвертом подъезде. Двор жил тихой размеренной петрозаводской жизнью, и Варя даже порадовалась, что не начала сразу задавать странные вопросы.

— Знаешь, что здесь хуже всего? — Олин носик смешно сморщился.

— Зима? — попыталась угадать Варя.

— Ну ты чего?! — Оля улыбнулась, захлопала длинными ресницами. — Мы же не из Африки и не из Америки. Мы тут родились, в Петрозаводске.

— У нас раньше квартира была в твоем доме, — поддакнула Яна.

Оля пнула ее в лодыжку, а когда сестра вскрикнула и попыталась пнуть ее в ответ, проворно отпрыгнула и показала язык.

— В Финляндии тоже зима, — потирая ушибленную ногу носком сапога, сказала Яна. — Там, может, даже еще холоднее.

Варя прыснула в кулачок. Ей вдруг показалось, что Яна сейчас скажет как Карлсон: «Продолжаем разговор!» — но та молчала, хмуро поглядывая на сестру.

— Здесь скуууууучноооо! — жалобно протянула Оля и натурально зевнула.

— Мы никого не знаем, а во дворе, кроме нас, детей вообще нет! — подхватила Яна.

— А мальчик? — Варя указала на четвертый подъезд, где скрылся мальчишка в спортивном костюме.

— Это Егор, — фыркнули сестрички в унисон. — Егор бука. Он с нами даже не здоровается.

Дверь четвертого подъезда хлопнула. На крыльцо вышла высокая стройная женщина в одном лишь длинном платье, чем-то неуловимо напоминающая маму. Только волосы кудрявые, черные, непослушными буйными завитками торчащие из высокого хвоста, никак не походили на мамины, прямые и светлые. Улыбаясь, женщина разглядывала девочек и, кажется, чего-то ждала.

— Мама ваша? — спросила Варя.

Сестрички Ярвинен переглянулись и разочарованно выдохнули:

— Неееет…

— А где ваша мама?

— На работе, — сказала Оля.

— В гостях, — выпалила Яна.

Варя ожидала очередного взрыва смеха, но сестрички посмотрели друг на друга колюче и промолчали. Странные они были, эти девочки. Варя никак не могла взять в толк, нравятся они ей или нет. Обычно она быстрее разбиралась со своими симпатиями, но в этот раз природный компас, указывающий на хороших людей, дал сбой. Сестрички Ярвинен оказались веселыми и компанейскими, и шутки у них были незлые, хоть и немного специфические. Но в том, как иногда блестели их глаза, как застывали улыбки, Варе чудилось что-то недоброе.

— Кстати о мамах. — Оля ловко съехала с неудобной темы. — Тебе домой не пора?

Варя с удивлением поняла, что двор освещает не продрогшее зимнее солнце, а фонари, в сумерках похожие на электрические свечки. Темнота вновь накрыла мир внезапно. С черного неба повалили пушистые хлопья, закружились вокруг кованых фонарных опор.

Из глубины двора вылетело звонкое, заливистое тявканье. В ответ недовольно каркнула ворона. Во тьме тяжело захлопали крылья. Резкое истеричное тявканье приближалось, а с ним вместе приближался раздраженный женский голос, ведущий бесконечный монолог.

— Ого! Смотри, смотри! — возбужденно запрыгала Яна. — Вот сейчас потеха будет! Давно такого не было!

Сестры подхватили Варю под руки и поволокли с площадки ближе к дому. Прижимаясь к голым кустам, они гуськом двигались на шум. Варя поймала себя на мысли, что хочет прочистить ухо мизинцем, чтобы выковырять оттуда мерзкий тонкий лай.

— Занесло дуреху! — злорадно потирая варежками, неожиданно по-взрослому шепнула Оля. — Вот пусть теперь на себя пеняет.

Скорчившись в полуприсяде, она напряженно всматривалась в густеющий снегопад, похожая то ли на разведчика, то ли на воришку. Ее сестра, прижимаясь к Варе плечом, напряженно терла друг о друга промокшие варежки.

— Ой, что будет, что будет! — полушепотом причитала она.

Из-за поворота вырулила дама в мехах, ведущая на поводке мелкое четвероногое недоразумение. В розовом комбинезоне, с чубчиком, перехваченным резинкой, собачка казалась игрушечной. Водя по сторонам острой мордочкой, она злобно облаивала все, на что падал ее взгляд — стены, двери, ограду, кусты и падающие снежинки. Изредка она начинала рваться вперед, натягивая поводок, захлебываясь хрипом. Тогда хозяйка, не прекращая болтать по телефону, резко дергала поводок на себя.

— Понятия не имею! — кричала она в дорогой телефон. — Вы такси или что? Это вы должны адреса знать, а не я!

Она была без шапки, и снежинки путались в крашеных платиновых локонах. Короткая шубка расстегнулась, открывая голубую блузку и намотанный на шею легкий шарф. Юбка ее была слишком тесной, а каблуки слишком высокими, отчего женщина не шла, а семенила, как японка в традиционном наряде.

— Нет, это вы послушайте! — Женщина остановилась и, поднеся трубку к лицу, не закричала даже — завизжала: — Или вы мне присылаете машину, или…

Какие кары должны рухнуть на нерасторопных таксистов, Варя так и не узнала. Из-за спины женщины выпрыгнула черная тень. Угловатая, взлохмаченная, она тем не менее двигалась очень плавно и быстро. Сверкнули кристаллики льда в спутанной шерсти, вспыхнули отраженные глазами огни фонарей. Розовый комбинезончик испуганно тявкнул в последний раз. Что-то хрустнуло, и черная тень исчезла. Ошарашенная женщина стояла, потерянно прижимая к груди перекушенный поводок.

Варя несколько раз моргнула, пытаясь понять, не привиделось ли ей ночное существо, похожее на волкодава с глазами совы. По плечам пробежали мурашки. Волосы под шапкой шевелились как живые. Над ухом гнусно захихикали сестрички. В темноте детской площадки раздался глухой рык вперемежку с хрустом костей. Обрывок поводка выпал из дрожащих пальцев с длинными ухоженными ногтями. Женщина заорала дурным голосом и со всех ног ринулась туда, откуда пришла. Послышался громкий треск порванной юбки.

— Аха-ха! Вот ржака! — Оля схватилась за живот, согнулась в приступе искреннего злого хохота.

— Ржака-собака! — поддержала сестру Яна.

Варя смотрела на них как на сумасшедших, не в силах поверить, что это с ними она так весело проводила время каких-то пять минут назад. Как будто подкравшиеся сумерки украли девочек, оставив взамен злобных колючих карликов.

— По-моему это не смешно… — сказала Варя и удивилась своему голосу — взрослому, рассудительному. Как у мамы.

Смех как топором обрубило. Сестрички выпрямились, зыркнули на Варю исподлобья, точно впервые увидели. Казалось, они стали выше ростом, шире в плечах. В крохотных девчачьих фигурках появилось что-то каменное, коренастое. Варя сглотнула набежавшую слюну, сделала шаг назад. В спину ей уткнулись корявые ветви кустов, заставив испуганно подпрыгнуть. Оля шагнула вперед, протянула нереально широкую ладонь в кроваво-красной рукавице… Варя сжалась, зажмурилась…

— Ой-ей! — протянул тонкий голосок Яны. — Баба Тоня возвращается!

Варя распахнула глаза. Наваждение схлынуло. Сестрички остались совершенно нормальными девочками-подростками, без длинных обезьяньих рук, без темных овалов вместо лиц. Они держались за руки и явно были чем-то встревожены.

— Вот дура старая! — Оля поджала губы. — Шляется туда-сюда…

— Бежим? — неуверенно пискнула Яна.

— Поздно…

Свободной рукой Оля схватила Варю и поволокла девочек за собой, к приоткрытой двери подъезда. Втолкнула в тамбур, прикрыла створку, оставив лишь узенькую щель, к которой прильнула глазом. Лампочка в тамбуре не горела, но света с улицы хватало, чтобы различать друг друга. Варя осторожно придвинулась, надеясь разглядеть таинственную бабу Тоню, напугавшую сестричек, но увидела его.

Живот свело от ужаса. Коленки утратили твердость, размякли как студень. Черный зверь с желтыми совиными глазами неспешно шел по двору, неся в зубах окровавленную добычу. Размером он был, пожалуй, с кавказскую овчарку. Такой же массивный, словно вытесанный из камня; с широкой грудью и лапами. Грязная шерсть свалялась колтунами, уши стояли торчком, мохнатый хвост не закручивался веселым колечком, а по-волчьи свисал до самой земли, заметая следы. Вывернутая под неестественным углом, из пасти свисала песья голова с перехваченным резинкой чубчиком, и от потухшего взгляда остекленевших глаз Варю пробрал ужас.

— Заметит, — горячо зашептала Яна. — Заметит, точно говорю! Если уже не заметила…

— Тссссс! — зашипела на сестру Оля. — Не будешь пищать — не заметит!

Варя прижалась ко второй двери, подергала ручку. Конечно же, закрыто! От ее прикосновения ненадолго проснулся домофон, подсветил неживым зеленоватым светом ряд цифр и снова улегся спать. Судя по тому, что сестрички почти перестали дышать, жуткий зверь подошел совсем близко. Смотреть на него совершенно не хотелось, но стоять вот так, в темноте, не понимая, что происходит, было еще хуже. Варя взяла себя в руки и, потеснив сестричек, прильнула к щели.

Зверь пропал. Посреди двора, ярко освещенная желтым конусом фонаря, в ореоле легкого снегопада сгорбилась старуха. Из комка ветоши, заменявшего ей одежду, торчали морщинистые руки. Костлявые пальцы сплетались змеями, еле слышно клацали друг о друга грубые толстые ногти. Седые букли закрывали плечи, спадали на грудь, мелкими завитушками вились возле узкого лба, чуть-чуть не доставая до огромных желтых глаз. Варя старательно избегала смотреть на ее рот. Она всеми силами пыталась отвести взгляд, но его упрямо тянуло туда, под бородавчатый нос, где, зажатая острыми зубами, повисла несчастная голосистая шавка.

Варя вскрикнула, отпрянула и упала. Сестрички завизжали, но не испуганно, а, как показалось Варе, неискренне. Словно это не взаправду, а какая-то комната ужасов в городском парке. Вот только Варе было страшно, страшно по-настоящему. Наверное, именно поэтому она не смогла подняться, когда Ярвинен, как две птички, наигранно крича, выскочили на улицу и задали стрекача.

Ноги не держали, руки дрожали, не слушались. Глаза защипало от несправедливой обиды. Ее бросили! Один на один с этим… с этой… «баба Тоня возвращается», — вспомнились слова Яны, и Варю заколотила крупная дрожь. Горло перехватило спазмом. Запертый в легких воздух выходил обратно тяжело, с чудовищным свистом. Варя захлопала руками по карманам, леденея с каждой секундой. Баллончика не было.

Сил хватило только на то, чтобы отползти к двери. Кричать Варя боялась. Все еще надеялась, что это косматое, жуткое увяжется за сестричками… Но в приоткрытую дверь неслось тихое шарк-шарк-шарк по свежему снегу, и стелилась по земле, вытягиваясь, разрастаясь, всепоглощающая тень. Она подползала все ближе и ближе, пока наконец ее уродливая макушка не скользнула в тамбур.

Задыхаясь, Варя все же подобрала ноги. Отчего-то ей не хотелось, чтобы уродливая тень ее коснулась. Дыхание вырывалось с хрипом, перед глазами плыли фиолетовые круги. Варя вжалась в стену и едва ли услышала, как возле уха пискнул домофон и негромко клацнул магнитный замок.

За секунду до того, как страшная старуха появилась на пороге, чьи-то легкие руки подхватили Варю под мышки и втянули внутрь, в теплый, пахнущий мокрым камнем и пылью подъезд.

* * *

— Дыши.

Что-то коснулось груди, обжигая даже сквозь куртку, свитер и майку. Варя надсадно закашлялась, и воздух потек из горящих огнем легких наружу. Будто шарик прокололи. Лиловые круги поблекли, рассосались. За ними угадывались небольшая комната и похожий на гигантскую амфору силуэт.

— Вооот так! Дыши-дыши! Ничего не бойся, все в порядке.

Ручки амфоры отклеились от боков, протянулись к Вариному лицу. Мягкие пальцы погладили по щекам, заботливо помассировали за ушами, холодная ладонь легла на лоб. Прикосновения снимали боль, изгоняли страх. Они были настолько мамиными, что Варя не выдержала — разревелась, как маленькая.

Остатки фиолетового марева смыло слезами. Перед ней стояла никакая не амфора, а та самая молодая женщина, которая наблюдала за их с сестричками игрой. Она протянула Варе платок и вновь уперла руки в бока, похожая одновременно и на манекенщицу с подиума, и на повариху из школьной столовой. На ней было элегантное синее платье, совершенно недомашнее, но Варе это не показалось странным. Эльфийские принцессы не должны ходить в старых халатах и меховых тапочках.

Женщина улыбнулась, открыто блеснув жемчугом ровных зубов, точно уловила Варины мысли.

— Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? — участливо поинтересовалась она.

— Хорошо, — ответила Варя.

По привычке она сделала контрольный вдох-выдох и поняла, что и в самом деле чувствует себя хорошо. Ни одно лекарство не давало ей такого облегчения после приступа, да еще так быстро, как…

— Кто вы? — Варя настороженно нахмурилась.

— Арина. — Красивая аккуратная голова на лебединой шее изящно наклонилась. — Так меня зовут.

— Как няню Пушкина?

— В точку! Выпьем с горя, где же кружка! — засмеялась Арина. — Хочешь чаю? У меня хороший чай, на травах. Успокаивающий. Тебе не помешает успокоиться…

Арина бросила колючий взгляд на окно, рывком задернула шторы. Жесты более чем красноречивые. Арина деликатничала, хотя все знала и понимала. Память тут же выплюнула уродливый коллаж свежих воспоминаний: совиные глаза-плошки, перекушенный поводок, свернутая маленькая шея. Варю затрясло.

— Чаю! — театрально произнесла Арина. — Нам срочно нужен чай!

Горячий, обжигающий губы чай действительно оказался что надо. Ароматный пар щекотал переносицу, а терпкий вкус незнакомых ягод и трав пощипывал язык. Варя оттаивала, в кипятке растворялась противная дрожь. Пряча подрагивающие губы за краем фарфоровой чашки, девочка украдкой разглядывала свою спасительницу и ее квартиру.

Они сидели на кухне, на угловом диване из протертого красного кожзама. Комнатка едва вмещала стол, застеленный белоснежной скатертью, газовую плиту, мойку и посудный шкаф. Ни холодильника, ни микроволновки, ни тостера. Зато много вязаных кружевных салфеток, куколок из соломы и банок с закатанными соленьями, с виду вовсе не декоративными. С потолка свисал старый абажур, похожий на перевернутое цинковое ведро. На подоконнике, над старой гармошкой радиатора, расположилась целая кактусовая роща. Кухня больше напоминала вотчину бабушки, нежели красивой молодой женщины.

Ресницы у Арины были густыми, как в рекламе новой устойчивой туши, а глаза еще черней, чем волосы. Задумчиво сдвинув тонкие брови, она водила указательным пальцем по ободку чашки и, кажется, даже не притронулась к чаю. Ее тонкоскулое лицо, чертами напоминающее античные статуи из учебников истории, гипнотизировало Варю, погружало в вязкое оцепенение. Завитки белого пара застилали глаза, и девочка начинала клевать носом. Опираясь на локти, Арина перегнулась через стол, приблизив свое лицо близко-близко к Вариному.

— Здесь тебе нечего бояться, — шепнула она. — Никто со Двора не зайдет в мою квартиру. Никто. Даже она. Запомни это, когда в следующий раз придешь играть во Двор в темноте.

— Я за-пом-ню… — заплетающийся язык с трудом, но справился с невероятно сложным, тяжелым, таким длииииииинным словом.

Воздушный шарик, сидящий на плечах вместо головы, попытался взмыть под потолок, но вместо этого откинулся назад. Веки закрылись, утягивая Варю в темное, мягкое, безопасное место. Она заворочалась, устраиваясь поудобнее, пока наконец не поняла, что лежит в своей кровати, в своей комнате, в их с мамой новой квартире. На удивление уже не осталось сил.

Во сне Варя блуждала по мрачному бетонному погребу. С низкого потолка срывались холодные капли и свисали трубы, по которым бегали пищащие серые комки. В темноте за плечами пылали желтые глаза-фары, а впереди, невидимая, но ощущаемая каждым напряженным нервом, раскинулась бездонная пропасть, которая пугала куда больше хищных совиных плошек.

Потом откуда-то издалека донеслось клацанье замка, а за ним щелчок выключателя. В прихожей колыхнулся свет, проник сквозь сомкнутые веки, на мгновение разогнав подземный мрак вместе с его обитателями. Только на мгновение. Заметив спящую дочь, мама быстро прикрыла дверь в комнату. Но Варе больше не было страшно. Сон ее стал глубоким, а дыхание ровным. Ей снился снег. Белый кружащийся снег, и ничего больше.

* * *

Утром Варю одолевала сонливость. Голова не желала отрываться от подушки, глаза норовили закрыться, мышцы тянуло как после хорошей тренировки. Словно она в самом деле полночи бродила по бетонным катакомбам. Завтракая, Варя клевала носом и едва не пролила на себя горячий чай.

Уроки прошли как в тумане. Варя слушала рассеянно, отвечала невпопад, не выходила с одноклассницами на переменах, пропустила полдник и обед. Кажется, Аня звала ее к себе. Кажется, Варя отказалась. Кажется, Аня обиделась. За пеленой тумана, окутавшего разум, все было кажущимся, зыбким, неясным.

По пути домой Варя спотыкалась, налетала на прохожих и трижды уронила рюкзак. Сонливость прошла, но мысли по-прежнему путались, наползали друг на друга, как нетерпеливые черепашки, спешащие к воде. Варя раз за разом прокручивала в голове события вчерашнего вечера, пыталась понять, что из этого было реальным, а что нет. Может ли быть такое, что и сестрички Ярвинен, и желтоглазая баба Тоня, и Арина всего лишь ей приснились?

Ноги по привычке, чуть было не унесли ее к съемной квартире, но Варя вовремя спохватилась, свернула на Пушкина. Проходя мимо Национальной библиотеки, остановилась и стояла несколько минут, нервно покусывая губы. Хотелось зайти к маме, рассказать ей все, что не получилось рассказать утром. Мама выслушает, серьезно покивает, заправит за ухо выбившуюся прядь… Вот только… поймет ли она? Впервые в жизни Варя не была в этом уверена на сто процентов. Даже на пятьдесят не была уверена. Это означало, что теперь у нее есть своя тайна, секрет, неведомый маме, и это немножко пугало. Раньше у Вари не было от мамы секретов.

Во дворе парковалась канареечного цвета «Веста». Стайка голубей важно курлыкала, снисходительно принимая хлебное подношение от сутулой старушки. На противоположном конце дома шарахнулся неуклюжий силуэт. Варе показалось, что это дядя Андрей, бывший хозяин квартиры, но он уже скрылся за углом и сказать наверняка было нельзя.

Погруженная в размышления, Варя обошла «Весту», из которой выбирался тучный лысый дяденька. Голуби, методично подбирающие крошки, сходили с пути нехотя, делая одолжение. Варя автоматически поздоровалась и ничуть не удивилась, когда старушка не ответила. К своему возрасту девочка уже знала, что все пожилые люди требуют вежливости от подростков, но далеко не каждый из них считает нужным быть вежливым в ответ. Старушка проводила Варю равнодушным взглядом и швырнула голубям горсть хлебных крошек.

На крыльце Варя резко остановилась. Что-то не давало ей покоя. Какая-то маленькая деталь, царапучая, как колючка кактуса, цеплялась, не давала войти в подъезд. Варя обернулась, внимательно разглядывая двор. Воздух на вдохе встал комом в горле, а рука сама потянулась к баллончику с вентолином. Стало холодно, очень-очень холодно, от кончика носа, испуганно сопящего над пушистым шарфом, до пальцев ног в теплых зимних сапогах. Это оказалась она.

Очки сбили Варю с толку, но ошибки быть не могло. Толстые линзы отвлекали на себя внимание, но не могли скрыть крючковатый нос, седые кудри, завитушками обрамляющие узкий лоб, тонкие бескровные губы, лишенные цвета. Морщинистые птичьи руки-лапки с грубыми желтыми ногтями шуршали в полиэтиленовом пакете, выгребая крошки и корочки, и веером рассыпали их перед важными птицами. Вполоборота к Варе стоял ночной кошмар — баба Тоня.

Слыша, как скрипят шейные позвонки, Варя поглядела по сторонам. На мгновение ей почудилось, что вокруг тот, заоконный Двор, без машин, со старыми фонарями. Вот сейчас с площадки ей синхронно помашут сестрички Ярвинен… Но вокруг ни души. Даже тучный дяденька куда-то исчез.

Пятясь, Варя скрылась в подъезде и уже оттуда, со смутным дежавю, наблюдала за страшной старухой сквозь приоткрытую дверь. Баба Тоня как ни в чем не бывало кормила голубей. Скрипучим голосом подзывала их — «гули-гули». Криво улыбалась некрасивыми изжеванными губами. Ничто не выдавало в ней вчерашнее чудовище. Разве что глаза… но их Варя не могла разглядеть из-за огромных толстых линз в роговой коричневой оправе.

Варя поймала себя на мысли, что больше думает о том, как бы увидеть эти страшные глаза, найти подтверждение своим догадкам, чем о том, как бы побыстрее драпануть домой, чтобы закрыться на все замки. Паника улеглась, едва начавшись. Баллончик в нагрудном кармане остался нетронутым.

Остаток дня прошел как во сне. Домашка по алгебре. Домашка по русскому и литературе. Стихотворение наизусть. По истории — прочесть два параграфа. Наскоро перекусить бутербродами с колбасой. Намазывая майонез на хлеб, Варя смотрела в окно, нормальное, обычное окно, с пластиковой рамой и наклейкой в левом верхнем углу. За окном ходили люди, приезжали и уезжали машины, укутанные снегом деревья нервно подрагивали в летаргическом сне. Закат отражался в окнах дома напротив, колебался багровыми отблесками. Мир был обычным, привычным, в чем-то невыносимо скучным, но относительно безопасным. В нем не было места чудовищам из страшилок.

Но в комнате окно показывало совсем другую реальность. Варя замирала над раскрытым учебником истории, глядя, как падает снег, бесконечный, пушистый, равнодушный. Как зажигаются причудливые фонари и как озираются случайные прохожие. Чай остывал, бутерброды черствели, заданные параграфы не перебирались со страниц в голову.

Детская площадка сегодня пустовала. Без сестричек Ярвинен она казалась необитаемой, как лунная поверхность. Варя смотрела во двор битый час, но так и не увидела ни бабы Тони, ни Арины, ни даже хмурого мальчишки Егора. Лишь к семи часам на тротуаре выросла угрюмая фигура дворника. Высотой под два метра, в длинном фартуке и шапке-ушанке, он словно выпал из другого столетия. Дворник упирал лопату в асфальт и шел, очищая широкую полосу, невозмутимый, как трактор, до самого конца дорожки. Там разворачивался и пер в обратную сторону. Длинные руки легко откидывали выпавший за день снег, и в механических движениях не было видно и следа усталости.

В полвосьмого в прихожей коротко тренькнул звонок, выводя Варю из транса. К тому времени Двор оказался очищен до асфальта, а фигура в сером фартуке размахивала метлой у крылечек. Варя встрепенулась и вприпрыжку помчалась открывать. За дверью, конечно же, оказалась мама с двумя полными пакетами еды в руках. Растрепанная, взмокшая, она готовилась второй раз нажать носом на кнопку звонка.

Тяжеленные пакеты оттягивали руки. Тонкие ручки больно врезались в ладони, пока Варя волокла покупки на кухню. Мама что-то раздраженно выговаривала ей в спину. Варя слушала вполуха. Куда больше ее занимал сгорбленный образ бабы Тони, существующий по обе стороны окна. Варя корила себя, что так беспечно распахнула дверь, даже не заглянув в глазок. А что, если в следующий раз там будет стоять желтоглазое нечто и во рту его, среди кривых, покрытых налетом зубов найдется много места для одной рассеянной девочки?..

Мама, не переодеваясь, принялась за готовку. Закатав рукава мешковатого свитера, она дольками нарезала куриную грудку, крупно шинковала болгарский перец, крошила зелень. Варя суетилась рядом, подавала, мыла, убирала — и украдкой любовалась мамой. Усталая, замученная, с собранными в пучок волосами и съехавшими на кончик носа очками, мама оставалась самой красивой женщиной в мире… Если не считать Арины, пожалуй.

Жгучая тайна вертелась на кончике языка, разъедала, дразнила, рвалась наружу. Расскажи обо мне, молила она. Покажи окно, покажи Двор! Мама поверит, не сможет не поверить, а ты будешь знать, что не сошла с ума.

— Мам, а как ты думаешь, бывает что-нибудь такое, чего нельзя объяснить? — в третий раз моя одну и ту же чашку, не выдержала Варя.

— Конечно! — Мама сердито сдула с лица выпавшую прядь. — Вот, например, сотрудница моя сегодня опоздала на час. Я в окно видела, во сколько она пришла. А она утверждает, что пришла вовремя, и даже на десять минут раньше. И коллеги ее говорят, что так и есть. Вот как такое объяснить? Магия, не иначе!

Варя недоверчиво хмыкнула. Не верилось, что взрослые люди могут вести себя настолько по-детски.

— Ну, мам, я серьезно! А если в самом деле есть инопланетяне всякие или… чудовища там… Вот живут они рядом с нами, а мы их просто не замечаем, потому что заняты уроками или работой.

На слове «чудовища», голос Вари ощутимо дрогнул, но мама вроде ничего не заметила.

— Забавно, что ты спросила. Сегодня разговаривала с местным фантастом, договаривались устроить ему встречу с читателями. Так вот он что-то такое примерно в своих книгах и пишет. Чушь, конечно, невероятная, но, знаешь, он так убедительно об этом говорит, что я ему даже поверила.

— А если бы тебе близкий человек сказал, что видел что-то необычное, ты бы поверила?

— Кто-то близкий? — Мама задумчиво помешала курицу деревянной лопаткой. — Ты, например?

— Я, например, — кивнула Варя.

— И что же такого необычного ты видела?

— Ммммм… ну, чудовище, например. — Варя очень постаралась, чтобы ее голос звучал невинно.

— Нет, тебе бы не поверила. — Мама решительно тряхнула головой и накрыла сковороду крышкой.

— Значит, какому-то незнакомому писателю ты бы поверила, а родной дочери — нет?

Варя не ожидала, что ее это настолько заденет. От обиды захотелось расплакаться. Она поспешно отвернулась, делая вид, что рассматривает что-то за окном, однако мама все прекрасно поняла.

— Ну, не дуйся! — Она ласково погладила дочь по спине. — В конце концов, он взрослый мужчина, хоть и со своими тараканами в голове. У него три высших образования, книг несколько десятков. Он множество стран объездил, собирал этнографический материал, изучал предания, легенды. У него огромнейший опыт, поэтому я не могу исключать, что он мог видеть нечто подобное…

— А я? — Варя шмыгнула носом.

— А ты у меня фантазерка, — улыбнулась мама, доставая из сушилки две тарелки. — Ужин готов!

— Спасибо, я что-то не голодная, — буркнула Варя и под недоумевающим взглядом мамы ушла в свою комнату.

Есть и в самом деле расхотелось. Уроки не учились. Книжки не читались. Сериалы не смотрелись. Переписываться с друзьями тоже не было желания. Погасив свет, оставив один лишь ночник, Варя наблюдала за детской площадкой: не мелькнет ли в темноте оранжевый комбинезон?

Наконец среди растопыренных веток вспыхнуло оранжевое пламя, а за ним еще одно. Не раздумывая, Варя открыла окно и спрыгнула вниз. Снег моментально набился в тапочки, но холодно не было. Пробираясь через сугробы, Варя все ближе подходила к играющим сестрам. Ее больше не удивляло, что девочки гуляют одни так поздно. Мир за окном существовал по своим правилам, и Варя твердо решила выучить их как самый важный урок.

Несмотря на темень, видела она вполне ясно. Могла даже различить тусклый блеск собачек на «молниях» и черные заклепки на капюшонах. Сестрички Ярвинен играли в… «классики». На утоптанном пятачке пролегли глубокие борозды, складывающиеся в знакомые квадраты. По ним скользил обкатанный черный голыш, похожий на вороний глаз, а следом за ним на одной ножке прыгала Яна.

Раз — малыш покинул дом.

Два — и скрылся за углом.

Три, четыре — вдоль дороги.

Промочил в фонтане ноги…

Оля хлопала ладонью по бедру, выбивая ритм. Звук получался звонкий, словно нога под штаниной была полая. Слетающая с бледных губ считалочка казалась таинственным заклинанием:

Пять — под горку укатился.

Шесть — за кустик зацепился.

Семь — пересчитал отмычки.

Восемь — побежал за птичкой.

Ритм ускорялся. Камешек прыгал с квадрата на квадрат. Яна улыбалась все шире и шире. Рот разъехался к самым ушам, а в распахнутом арбузном полумесяце сверкали маленькие округлые семечки зубов. Варя подошла поближе и вдруг впервые поняла, что на ней надеты только домашняя футболка и шорты. На плечах, на голове, даже на носу — всюду лежал снег, а она по-прежнему не чувствует холода.

Девять — в яму с головой

Десять — …

Мерное постукивание оборвалось резко, болезненно. Клацнули зубы, перекусывая окончание считалочки. В наступившей тишине Оля обернулась к Варе, сразу всем телом, без участия ног. Словно гигантская невидимая рука повернула шахматную фигуру. Варя впервые ощутила промозглый холод — подошвы Олиных ботинок не касались земли. Скрытое капюшоном лицо наклонилось, глаза, похожие на камешек, которым играла Яна, прищурились. В мимике, в движениях, во всей фигуре не было ни капли жизни.

— А ты что здесь делаешь?! — прошипела Оля.

Варя отшатнулась и больно ударилась головой о настольный светильник. Лампа обиженно качнулась, возвращаясь в привычное положение. Варя растерянно потерла заспанные глаза. Во Дворе совсем стемнело. Все так же густо сыпал снег. Оранжевых комбинезонов нигде не было видно.

Ночью в спальню заглянула мама. Она гладила Варины волосы и смотрела с такой нежностью, что во сне сырое подземелье обрастало зеленой травой, из которой пробивались огромные бутоны невиданных цветов. Желтые глаза терялись в зарослях, а бездонная пропасть… нет, пропасть оставалась на месте. Дышала смертоносной чернотой с запахом арктического холода. Пропасть ждала. Пропасть звала. И не было сил противиться этому зову. Голос был странным образом похож на ее, Варин. От него сотрясался Двор и с крыш домов сыпались сосульки, а шапки сугробов вокруг детской площадки оплывали горящими свечами.

— Ле-то! — звала пропасть. — Лето! Ле-тоооо!

От этого настойчивого зова Варя раскрывала глаза и подолгу смотрела на верхний ярус кровати, не в силах сообразить, где она. Матрас наверху поскрипывал от тяжести двух детских тел, тоненькие смешки сестричек Ярвинен рассыпались разноцветным бисером. Из швов старых подземных перекрытий на лицо Варе сыпалась сухая пыль.

Часть 2

Семнадцатого декабря Варя нарядила елку. Это был их с мамой ритуал, сотканный из множества мелких деталей, наполняющих праздник волшебством. Мама пекла пирожки с корицей, и нежный аромат держался в квартире еще несколько дней, а Варя заваривала чай с лимоном, но без сахара. Раньше, на старой квартире, с антресолей извлекались покрытые пылью, целый год не видевшие света ящики с игрушками, перехваченные скотчем пакеты с гирляндами. Искусственная полутораметровая ель собиралась обстоятельно, неторопливо, обрастая колючими ветками. А вечером они с мамой вырезали из бумаги снежинки, оленей, снеговиков и мамонтов…

И пусть игрушки и елка были новыми, недавно купленными в магазине, мама почувствует, что квартиру украшают без нее, и вернется, потому что они всегда делали это вместе. Всегда! Со всей искренностью детской веры Варя надеялась, что ее маленькая хитрость сработает. Вот только без мамы по комнатам не плавал аромат корицы и выпечки, снежинки больше напоминали ядовитых пауков, да и елка получилась кособокой, болезненной. И как будто этого было мало, закончился лимон.

Конечно, дело было не в лимоне. Но Варя упрямо цеплялась за последнюю соломинку. Может быть, тогда сработает невидимая предновогодняя магия и утерянное вернется? Вернется настроение, а вместе с ним — мама. Решительно, как полярник, штурмующий Арктику, Варя собралась в магазин.

По правде сказать, в магазин следовало сходить давным-давно. Хлеба в доме не было уже три дня, а вчера закончились яйца и масло. Вермишелевый суп, сваренный еще мамой, прокис. Гречку с мясом Варя доела сегодня утром. К тому же хотелось чего-нибудь вредного; чипсов, например, или шоколадных конфет. Лимон был всего лишь удобным предлогом.

На улице начинало заметать, и Варя еще дома накинула капюшон на теплую шапку и затянула тесемки. Наверное, поэтому она не услышала, как открылась дверь соседней квартиры. Когда на плечо ей легла широкая грубая ладонь, Варя подпрыгнула, еле-еле удержавшись от крика. Сердце колотилось прямо в горле, пришлось громко сглотнуть, чтобы отправить его обратно в грудную клетку.

— Варвара, как там мамочка твоя? — игнорируя приветствие, пробасил знакомый голос.

Варя вздохнула с облегчением, но тут же поспешила закрыть дверь на ключ. Соседка, Екатерина Дмитриевна, была женщиной доброй, отзывчивой, но страшно бесцеремонной. С нее станется зайти проведать. Варя уже неделю потчевала соседку байкой про мамину болезнь.

— Здрасьть, Екатерина Дмитриевна. — Варя серьезно, по-взрослому, кивнула. — Мама отсыпается. С утра температура поднялась, даже врача вызывали. Он ей укол сделал, велел не тревожить. Сказал, к вечеру будет получше.

— Ага, ага… — Соседка скрестила толстые руки на обширной груди.

Грубое лицо, точно наспех вырубленное из гранита, выражало озабоченность и недоверие. Могучие брови сходились на переносице. Кажется, Варины сказки казались соседке все менее и менее правдоподобными. Что ж, еще одна проблема, решения которой в системе детских координат попросту не существовало. Варя могла отодвинуть ее, на время замести под ковер, но решить окончательно этот вопрос могла только мама.

Варя уже писала с маминой почты на ее работу, врала, что сильно заболела, потеряла голос и не может говорить по телефону. Обещала принести больничный лист, как только доктор ее выпишет. Она звонила в школу и, коверкая голос, представлялась Еленой Михайловной Лето, мамой Вари Лето. Варя болеет, снова врала она и также обещала принести больничный лист. Врать соседке было не в пример проще. Ей хотя бы больничный не требовался.

— Я вчера Леночке бульон куриный сварила, звонила вам все утро, так вы двери не открываете.

— Простите, Екатерина Дмитриевна, это я звонок отключила, — чувствуя себя отвратительно, понимая, что утопает в собственной лжи, но не в силах ничего изменить, Варя постаралась, чтобы ее голос звучал виновато. — Доктор сказал, маме нужно больше спать, и просил ее совсем-совсем не беспокоить.

Лоб соседки разгладился, брови вернулись на место. Кажется, ответ ее удовлетворил. На время.

— Ну, раз доктор сказал, то конечно, — многозначительно пробормотала она. — Повезло твоей маме, такая у нее дочь помощница.

Варя скривилась, как от зубной боли. Хороша помощница! Это из-за нее мама пропала! Из-за нее! Она скомканно попрощалась с соседкой и торопливо выскочила на улицу.

— Ты, если что понадобится, не стесняйся, заходи, — летел ей в спину гулкий бас Екатерины Дмитриевны.

Зимний ветер злорадно съездил по лицу колючей снежной метлой. Варя сгорбилась, спрятала нос под вязаным шарфом. Навстречу ей двигались такие же согнутые ветром, запеленатые в зимние одежды мумии. Метель стучалась в стекла, громыхала свесами, завывала в водостоках. Казалось, холод вечен, как вечны острый пронзающий ветер, сугробы вместо травы и черные каркасы деревьев.

В «Бородинском», у лотка с овощами и фруктами, пахло погребом. Снулый охранник мазнул по девочке равнодушным взглядом и принялся обкусывать ноготь на большом пальце. Варя сложила в корзину заветный лимон, яблоко и пару бананов. Прошлась по отделам, прикидывая, чего нет в холодильнике. Молоко, упаковка йогурта, пачка овсяной каши с фруктами и орехами, пачка сосисок, макароны, буханка черного хлеба; корзинка становилась все тяжелее.

В короткой очереди у кассы Варя заглянула в кошелек. В отделе для купюр сиротливо лежали две сотенные бумажки. Еще в кармашке для мелочи набралось монет почти на пятьдесят рублей. Варя закусила губу, раскачиваясь с пятки на носок. Мужчина перед ней расплатился и вышел, унося два огромных пакета. Кассирша со скучающим видом посмотрела на Варю.

— Подходите, пожалуйста, не задерживайте очередь, — раздался недовольный женский голос за спиной.

Варя кивнула, круто развернулась и вновь пошла по отделам, выкладывая продукты обратно на полки. Когда она вернулась, в корзине лежало пять упаковок быстрой лапши, полбулки хлеба и… лимон. Когда мама вернется, она захочет чая с лимоном. Когда мама вернется, все будет как прежде.

* * *

Двор манил, как манит в детстве все страшное и опасное. Проверить границы дозволенного, преодолеть себя. Сходить на соседнюю улицу, где могут поколотить мальчишки-хулиганы, сделать сальто в сугроб с крыши гаража, пробежать по кирпичной стене недостроенного дома, залезть в городской коллектор, кинуть освежитель воздуха в костер, сделать солнышко на качелях — мальчишеские развлечения, нечуждые и девочкам. Опыт, пришедший через страх, пропитанный тайной и сладковатой жутью, — самый ценный. Память бережно хранит его как драгоценность. Все, что будет дальше, отталкивается именно от первого страха, низвергнутого всепобеждающим детским бесстрашием.

Ведь это понарошку, не взаправду, и на самом деле ничего плохого случиться не может. Так думала Варя, и Двор в круговерти вечного снегопада молчаливо с ней соглашался. Там странно, там жутко — но я хочу туда снова. Так думала Варя по дороге из школы домой, и шумная улица гудела, подтверждая, что было бы неплохо вновь окунуться в тишину заоконного мира. Вот бы рассказать кому-нибудь, сводить туда Аню или маму. Маму было бы здорово. Так думала Варя в троллейбусе, возвращаясь с тренировки по скалолазанию, но скользящие по проводам металлические рога громко клацали, говоря: рано, рано еще, им еще рано!

Конечно, Варя вернулась туда. В Национальной библиотеке завертелась карусель предновогодних мероприятий, и мама приходила поздно. Усталая, готовила нехитрый ужин, принимала душ и падала на диван перед телевизором. Одним ухом слушая канал «Культура», а другим Варю, мама быстро начинала клевать носом, а вскоре и вовсе засыпала. Варя укрывала ее одеялом, заботливо подтыкая каждый уголок — почему-то это казалось особенно важным, — выключала телевизор и шла в свою комнату. У нее был свой телевизор — рябое от снежных помех окно, за которым раскинулся Двор.

К ночи ветер всегда усиливался, размазывая желтые кляксы фонарей по пешеходным дорожкам. Окна загорались и гасли, подмигивали гирляндами, мельтешили силуэтами незнакомых людей. В настоящем Петрозаводске снег все никак не мог лечь нормально. То заметал дороги и дома, словно спешил отдать долги сразу за весь месяц, то растекался в жидкую кашицу, что по ночам схватывалась в тонкую ледяную корку, на которой ломались ноги и бились автомобили. А в Петрозаводске по ту сторону окна уже выросли огромные снежные валы и молчаливый дворник порой махал лопатой несколько часов кряду.

Тем субботним утром снег за окном почти перестал. Дворник исчез, оставив после себя ровные, посыпанные песком тропинки и покатые снежные редуты. Зато на площадке наконец-то появились сестрички Ярвинен. Как ни в чем не бывало, они махали Варе руками. Их обезьяньи мордочки, растянутые в искренних улыбках, сияли. Словно не было того страшного вечера и предательского бегства. Мама с утра ускакала на работу, едва успев позавтракать, поэтому Варя даже не раздумывала.

Сестрички даром времени не теряли, успели построить две крепостные стены, украшенные тупыми зубцами, и даже возвели подобие сторожевой башни. Сердито топая по рыхлому снегу, Варя ворвалась в замок, как жаждущий мести рыцарь. Встала руки в боки, недовольно поджав губы, но не успела сказать даже слова. Липкий снежок ударил ее в плечо, и обиженный голос закричал:

— Эй, нечестно! Это не по правилам!

— Чтооо? — Варя растерянно захлопала ресницами.

Из-за сторожевой башни высунулась голова Оли. Ярвинен махнула рукой, указывая в просвет между стенами.

— Там ворота! — подсказала она. — Если хочешь завоевать наш замок, то штурмуй по правилам!

— Я вообще-то… — хмуро начала Варя, — я пришла…

Еще один снежок угодил ей в ногу. Два следующих просвистели над самым ухом. Варя растерянно отступила. Она хотела крикнуть, чтобы девочки немедленно прекратили заниматься глупостями, но очередной метко брошенный снаряд запечатал ей рот вместе со словами.

— Ну ладно!.. — свирепо промычала Варя, утирая лицо и отплевываясь.

Под градом выстрелов с крепостной стены она наклонилась, быстро слепила несколько снежков и с диким криком ринулась в атаку. Она уворачивалась и кувыркалась, подбегала вплотную к «воротам», чтобы тут же отступить под шквальным огнем защитниц. За качелями удобно было прятаться, а от песочницы — стрелять. Варя поскальзывалась, падала, теряла боеприпасы, не замечая, что хохочет и взвизгивает вместе с сестричками.

Наконец ловким броском она угодила в голову Яне. Та, трагически вскрикнув, повисла на стене. Оля тут же вскинула руки вверх, вышла на открытое место.

— Я сдаюсь! — закричала она тонким испуганным голоском. — Мир?!

— Вот еще! — хмыкнула Варя, от души запустив снежком ей в живот.

От неожиданности Оля крякнула и села в сугроб. На стене закудахтала убитая Яна. Не в силах долго сдерживать смех, сползла на утоптанный пол крепости и загоготала, дрыгая ногами. Оля вторила ей, держась за живот. Сидя между ними, Варя смеялась, как сумасшедшая. Щеки раскраснелись и трещали от широких улыбок, из-под шапок выбились мокрые волосы, варежки слиплись от намерзшего снега, но сейчас они были просто тремя девочками, без обид и претензий друг к другу.

— Варь, прости, что мы тогда слиняли, — отсмеявшись, сказала Яна.

— Да, нехорошо получилось, — наморщила носик Оля. — Мы забыли, что ты бабу Тоню первый раз видишь.

— Заигрались, — подтвердила Яна. — Она же только когда оборотень быстрая, а так — обычная бабка…

— Она кто?! — выпалила Варя, удивляясь непонятно чему.

— Обычная бабка…

— Да нет же!

— А, ну так да! Это же и ежу понятно! Оборачивается псиной — значит, оборотень! Вот если бы она в гробу спала и кровь сосала — была б вампиром, а так…

Янина рассудительность приводила Варю в замешательство. Никак не получалось взять в толк: неужели можно запросто беседовать о таких вещах?!

— А что, здесь и вампиры есть? — настороженно спросила она.

— Не, — отмахнулась Яна. — Одна баба Тоня. Но ее только ночью бояться надо. Днем она даже на улицу не выходит. А вампиров тут нет. Мы бы знали.

— Откуда?

— А мы всех здесь знаем. И всё. Мы сюда не первый год приезжаем.

— Кстати, а как вы сами сюда попадаете? — задала Варя давно волнующий вопрос.

Сестрички хитро переглянулись. Варе показалось, что они о чем-то неслышно переговариваются.

— Есть одна дорожка, но мы тебе про нее не расскажем.

— И не покажем, да-да!

Яна пожала плечами, а Оля добавила, точно извиняясь:

— Тебе пока нельзя. Рано.

— Вот еще! — вспыхнула Варя. — Я вам маленькая, что ли?

Сестрички синхронно покачали головами. От Вари не укрылось, что то одна, то вторая украдкой поглядывают на угол дома. Тот самый, из-за которого появилась незадачливая дама с собачкой.

— Ах так?! — Варя вскочила на ноги, отряхнула коленки. — Тогда я сама найду! Не очень-то мне ваши секреты нужны!

Она зашагала к выходу со Двора, и сестрички покорно поплелись следом. Они о чем-то шушукались, перемигивались, общались тайными знаками. Варе вновь показалось, что они затевают какую-то недобрую шалость, но отступить не позволяла гордость.

За углом оказалась дорога, соединяющая улицу Пушкина с проспектом Ленина. Пустынная, занесенная снегом, она выглядела заброшенной. Сразу за дорогой начинался лес. Не парк, как в нормальном мире, а самый настоящий лес, дикий, непричесанный. Тонкая свеженатоптанная тропинка пересекала дорогу и пряталась в обглоданных кустах.

С этой точки Варя могла разглядеть за деревьями набережную Онежского озера, смутно угадывала скульптуры, «Единство», например. Здесь все было примерно так же, но все же иначе. Слева должен шуметь проспект Ленина, но до сих пор оттуда не выехало ни одного автомобиля. Окна в здании педагогической академии не горели. Шумные студенты не бежали на пары, не курили тайком за углом. На улице не было ни одного живого существа, кроме воронов, сидящих на верхушках деревьев. Огромные, черные, они изучали Варю, и от этого гастрономического интереса девочке становилось не по себе.

Справа дорожка уходила наверх — там, за перекрестком и бассейном, была мамина работа. Отсюда не видать, да Варе и не хотелось знать, в какую мрачную постройку превратилось вечно стоящее на ремонте здание Национальной библиотеки. С этой стороны тоже не было ни людей, ни машин. Только бесконечные сугробы, напоминающие песчаные барханы.

Безлюдность угнетала. Голый лес чуть слышно поскрипывал, словно терлись друг о друга огромные зубы. Изредка, перекликаясь, насмешливо каркали вороны. Здесь и в помине не было притягательной магии Двора. От снежной пустыни веяло тоской, одиночеством и… смертью. Да-да, именно смертью тянуло от промерзших стволов незнакомых деревьев, от заброшенной дороги, от пустых окон, затянутых ледяным узором. Варя поежилась и отступила обратно, под защиту Дворовых стен.

— Пфффф, я же говорила, слабо ей! — раздался громкий презрительный голос.

Варя резко обернулась, пунцовая, как помидор. Сестрички резко отвели глаза, старательно делая вид, что эту фразу мог сказать кто-то другой. Соприкоснувшись лбами, Ярвинен зашушукались так отчаянно, что Варя, не слыша и трети слов, поняла — это про нее. «Маленькая еще», «куда лезет», «не найдет» — долетало до Вари, ледяными когтями царапая ее гордость.

За девочками на крыльце стоял бука-Егор, как всегда в одном лишь черном спортивном костюме. Варя плохо различала лицо под капюшоном, зато чувствовала пытливый внимательный взгляд. Он-то и стал решающим. Мнение незнакомого мальчишки почему-то показалось невероятно важным. Во всяком случае, важнее, чем мнение злючек Ярвинен.

Упрямо сжав губы, Варя круто развернулась. Шагая к тропке, подумала: какие же, в сущности, глупые эти сестрички. Ну чего тут искать, когда больше нигде нет следов? Когда протискивалась между живой изгородью высотой почти по плечо, показалось, что ветки нарочно цепляются, скребут по куртке, норовя порвать.

Варя съехала по склону, стараясь не касаться покрытых инеем деревьев. Кора их напоминала сморщенную кожу рептилии, змеи например, и от одной только мысли, чтобы дотронуться до них даже сквозь перчатку, Варины плечи вздрагивали от омерзения. Ветвистые своды плотно заштриховывали пасмурное небо цвета сырой бетонной стены. Под ними тишина правила безраздельно. Давила настоящим ужасом, не размениваясь на дешевые спецэффекты вроде поскрипывания или вороньего ора.

Незаметно для себя Варя стала передвигаться настороженно, пугливо озираясь по сторонам. Деревья росли не густо, но почему-то видимость между ними была никакой. Густая тень застилала все свободное пространство, перетекая, как живая. К тому же начинало стремительно, по-зимнему темнеть.

Злая на гадких сестричек, на незнакомого Егора, в сущности не сделавшего ей ничего дурного, на себя саму, Варя остановилась. Следовало признать поражение и возвращаться обратно. Пусть смеются, обзываются, пусть смотрят снисходительно, зато все это будет под теплым, как яичный желток, светом фонарей.

Варя повернула обратно. Тропы не было. Сердце стало тяжелым от намерзшего инея, забилось медленно, нерешительно. Детским беспомощным жестом Варя потерла глаза. Нет, все оставалось по-прежнему. Не то что тропы — не было самих следов! И будто в насмешку налетевший ветер швырнул Варе в лицо эхо далекого хриплого карканья.

Небо опускалось, развешивая на ветвях черные простыни. Поиски с фонариком телефона ни к чему не привели. След исчезал, терялся, стоило сделать пять-шесть шагов. Пытаясь выйти обратно на улицу Пушкина, Варя в отчаянии металась из стороны в сторону, а заветная дорога все не появлялась.

Ночь подобралась близко-близко. В желудке нарастал ледяной ком страха. Света от телефона едва хватало различать дорогу на пару метров, только аккумулятор быстро садился. Вдобавок, точно спохватившись, посыпался снег, и стало так нестерпимо холодно, что застучали зубы. Воздух наполнился ароматом промерзшего дерева, а вместе с ним — странным, отдаленно знакомым запахом, от которого дыбом вставали волоски на руках. В кромешной тьме слышались скрипучие шаги. Над головой, меж ветвей, по-разбойничьи свистел ветер. Чудились то желтые совиные глаза, то горбатые силуэты. Поминутно хотелось обернуться, посмотреть, не крадется ли кто за спиной.

Даже изнемогая от ужаса, едва держась на ногах от усталости, Варя не смогла заставить себя прислониться к древесному стволу. Легкие еще не пылали, но дыхание становилось жестким, прерывистым. Катастрофически не хватало воздуха, приходилось делать два вдоха вместо одного.

Трясущейся рукой Варя нащупала в кармане баллончик. Кое-как сорвав крышку, стиснула зубами раструб, изо всех сил надавила большим пальцем. Баллончик громко пшикнул, и этот привычный звук прочистил мозги раньше, чем по-действовало лекарство.

Выключить фонарь было невыносимо страшно. Тьма мягко сплелась вокруг ног, навалилась на плечи. К счастью, шкала связи светилась почти всеми делениями, и это немного успокоило Варю. Сенсоры не желали реагировать на холодные пальцы. Вызвать мамин номер удалось лишь с пятого раза. Гудок протяжно икнул, затем еще раз — и перестал.

— Мама! Мамочка! — закричала Варя в тишину телефонной трубки. — Спаси меня, мамочка! Пожалуйста, забери меня отсюда! Мама!

Трубка булькнула, заскрежетала помехами. За их треском Варя услышала густой, нехороший смех. Словно рот, исторгающий эти жуткие звуки, был набит тухлым мясом. Мясом… Варю затрясло. Она вдруг поняла, чем так странно пахнет в лесу. Это был запах холодильника, набитого мороженым мясом.

— М-ма-мааааа! — заплакала Варя, непослушным пальцем пытаясь нажать отбой.

Но даже с отключенным телефоном зловещий смех продолжал звучать в ушах. Он эхом катался вокруг, отталкивался от деревьев, становясь все громче, все ближе. Руки сами собой отыскали приложение с фонариком, включили, пронзая мрак белой спицей. Телефон осветил деревья, холмики снега, похожие на могилки, тонкие пальцы заметенных кустов и что-то черное, нескладное, несущееся к Варе ломаными угловатыми прыжками.

Варя заверещала, швыряя телефон в черную паучью тень. Тень ойкнула, подхватила падающий телефон и тут же отключила, позволив тьме сомкнуть мягкие десны. Закричать еще раз Варя не успела.

— Тише! Да замолчи же ты! — зашипели на нее из темноты. — Хорош уже!

От неожиданности Варя щелкнула зубами, прикусив язык.

Кто-то схватил ее запястье. Не когтистая лапа — обычная человеческая рука, сильная и крепкая.

— Не шуми! — предостерегающий голос перешел на шепот. — Хочешь жить, так молчи и делай как говорю! Поняла, что ли?! Кивни, если поняла!

Варя кивнула, хотя незнакомец никак не мог ее видеть.

— Светилку свою спрячь. Включать даже не думай! Враз заметят… Пошли.

Невидимка поволок Варю за собой, ступая так тихо, что, если бы не пальцы на запястье, она бы решила, что в самом деле следует за призраком. Не хотелось думать, кто может заметить свет в этом гиблом лесу. Варя покорно плелась, куда вел неизвестный спаситель, надеясь, что хуже не станет.

— Осторожно, деревья не трогай.

— И не собиралась, — просипела она.

Лекарство подействовало слабо, но остановиться и брызнуть еще раз ей попросту не давали. Невидимка, похоже, отлично ориентировался в темноте. Он двигался быстро, не шел — сколь-зил, ловко обходя одному ему видимые преграды, и Варя с трудом поспевала за его легкими ногами. Глаза понемногу привыкли к темноте, стали различать силуэт проводника, деревья и… то, что бродило между ними.

Приступ усиливался, комкал легкие, поэтому Варя не закричала, а глухо засвистела горлом. Проводник услышал, обернулся, стремительно зажимая ей рот ладонью. Его лицо замаячило близко-близко. Варя наконец узнала его. Разобрать что-то кроме сверкающих белками глаз было невозможно, но вряд ли во Дворе кто-то еще носил черный спортивный костюм с капюшоном. Мальчик, Егор. Егор-бука, как называли его подлые сестрички.

— Замри! — сквозь зубы прошипел Егор. — Ни звука!

Варя послушно обратилась в камень. Ладонь Егора лишала остатков кислорода, воздух еле-еле просачивался в легкие сквозь ноздри. Отстранить руку Варя не смела. Напротив, вцепилась в нее, еще крепче вжимая в горячие, дрожащие губы. Потому что слышала шарканье и то самое гнилое бульканье, так похожее на смех.

— Садись! Да садись же ты!

Егор силой заставил Варю сесть на корточки. Сам навис сверху. Обнял, объял, накрыл собой. Ледяные пальцы прилипли к Вариным губам, тяжелое тело давило. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Шарканье приближалось, булькающий смех плескался в мертвом горле. Звук шел сразу отовсюду. Варя с ужасом поняла, что это не эхо. Лес кишел кошмарными созданиями, которых она даже не могла толком разглядеть.

Время сделалось липким, как янтарная смола. Оно вяло текло, не замечая, что в нем барахтается маленькая мушка — Варя. Когда ее вновь куда-то потянуло, поволокло, Варе чудилось, что это само время ненадолго ускорило свой ход. Однако это вновь оказался Егор.

Он метался по ночному лесу, тягая Варю, как безвольную игрушку. Они ползли, прятались, катились кувырком. Не раз и не два Егор вновь накрывал ее собой как куполом. Вокруг бродили шаркающие, мычали уныло, перекликались. Раз мимо прошло что-то по-настоящему огромное, с треском сбивая самые высокие ветви. Варя чувствовала, как дрожит земля под намокшими коленками. Неосознанно, она не осмелилась поднять голову. Даже когда земля перестала трястись, они еще долго не решались подняться, чтобы продолжить путь.

Варя послушно пряталась, молчала, отгоняла от глаз черных мух и не понимала, почему все еще держится на ногах. Где-то поблизости хрипела загнанная лошадь, в которой Варя с удивлением узнала себя. Она потеряла перчатки и осторожность. Ей казалось, она давно уже гладит пальцами стволы деревьев, а те обжигают ее металлическим холодом. Казалось, Егор то ли громко считает вслух, то ли с кем-то разговаривает, а рядом несется знакомая горбатая тень.

Потом Егор куда-то исчез. Все исчезло. Мир сделал сальто-мортале, плавно опустился на Варю, поместив ее в центр себя. Шершавая теплая ладонь провела по ее щеке, ненадолго приведя в чувство. Варя вздрогнула. В небе над ней висело лицо бабы Тони, желтое, как луна. Так вот куда тащил ее бука-Егор!

Сил сопротивляться не осталось. Даже плакать было невмоготу. Голова кружилась от нехватки кислорода. Грудь раздирало от хрипов. Но в небесах загорались огни. Снег перестал, и, самое главное, пропал навязчивый запах мороженого мяса. Вместо него ноздри уловили аромат бензина, а следом уши пронзил привычный шум оживленной дороги.

Страшное, исполосованное морщинами лицо бабы Тони пропало, уступив место настоящей луне. Легкие распирало от углекислого газа. Невесомая Варя поднялась в воздух и поплыла мимо теплых квадратов, источающих медовый свет. Не сразу она поняла, что это окна. Обычные окна обычных домов, в которых живут самые обычные люди.

Пропиликал домофон, хлопнула дверь, зазвенел звонок. Варя окончательно переместилась в мир звуков. Тут было совсем не страшно, и откуда-то издалека взлетал, как ракета, взволнованный мамин голос. Ей отвечал твердый, незнакомый, какой-то медлительный. Варе стало смешно от мысли, что мама разговаривает с гигантской черепахой. Уютно затарахтел небулайзер, впрыскивая в измученные легкие лекарство. Вдох, чистый, глубокий, раздался где-то далеко-далеко, в космосе, и Варя потеряла сознание.

* * *

Егор действительно оказался диковат, но букой не был. Сторонился, не смотрел в глаза, на россыпь Вариных благодарностей глухо буркнул «незашт». В итоге разговорился, хоть и продолжал прятаться под капюшоном бессменного спортивного костюма. Варя удивлялась, как ему не холодно, Егор лишь пожимал плечами:

— Привык уже. Я в Лес часто хожу. Там теплому нельзя — враз сожрут.

Варя ежилась, хотя после приступа ночные блуждания по Лесу помнила смутно. Медленное неутомимое шарканье и похожие на скользких змей деревья — вот и все, что сохранилось в памяти. И еще тьма, бесконечная, безраздельная, в которой может скрываться что-то похуже гигантских змей. Хотя какая, в сущности, глупость — змеи в зимнем лесу! Но поступательные рывки глянцевых чешуйчатых тел, впивающихся в ледяную землю, не получалось списать на бред или сон. Если бы не Егор… бррр, представить страшно!

— Тебе лучше уже?

— Лучше, намного. Правда, доктор еще не разрешил на улицу выходить. Меня вообще хотели в больницу забрать…

Егор ковырнул снег кроссовкой. Тоже совершенно не зимней.

— Это болезнь какая-то?

— Ну да. Если бегаю быстро или волнуюсь, сразу воздуха не хватает. Приходится с баллончиком ходить. У мамы моей тоже в детстве такое было, а потом прошло само, с возрастом. Как фамильное проклятие. — Варя смущенно улыбнулась. — Только у меня не проходит никак.

— Фамильное, — проворчал Егор. — У тебя, кстати, смешная фамилия. Теплая и смешная. Я давно такого не слышал. Ле-то.

Он покатал слово на языке, причмокивая.

— Откуда ты знаешь мою фамилию? — удивилась Варя.

Не поворачивая головы, Егор недружелюбно зыркнул на детскую площадку, где резвились сестрички Ярвинен. Как так получается, Варя не понимала: она почти не видела глаз Егора, но безошибочно улавливала, куда он смотрит. Сестрички, припечатанные тяжестью злого взгляда, юркнули за снежную крепость.

— Ууу, паразитки! — Егор сплюнул. — Зла на них не хватает.

Ругался он сочно, по-взрослому. Варя покраснела и торопливо продолжила:

— Раньше было Лето, с ударением на «о». Только все равно все неправильно произносили. Бабушка наша решила не мучиться и поменяла. Это еще в середине прошлого века было…

— Не, Лето — это хорошо. Это красиво. Здесь уже давно зима. Зима — это холод, а холод — это смерть. Кое-кому это очень нравится… Кое-кто тут очень не любит лето… — Он издал странный звук, который можно было принять за вздох. — Ты ведь больше не придешь сюда?

Егор не повернулся, не посмотрел в лицо, отчего казалось, что он не спрашивает, а утверждает. Варя стушевалась и отчего-то покраснела еще сильнее. Спрятав руки в карманы, она раскачивалась с пятки на носок, не зная, как ответить.

— Нет… То есть да… То есть я собиралась… — выдавила она. — Когда ты меня через Лес вел, я про себя решила, что если я не… если все обойдется, то я сюда больше ни ногой!

— И все-таки ты стоишь здесь сразу двумя ногами, — механически констатировал Егор.

— Сложно оказаться где-то, просунув туда только одну ногу!

— Самое умное, что ты можешь сделать, это не приходить сюда больше. Никогда. Сама видишь, ничего хорошего из этого не получается.

Он опять сплюнул под ноги. С площадки осмелевшие сестрички махали руками. Искренне и сердечно, как добрые подруги, у которых в мыслях не было подбивать Варю на опасное путешествие.

— Я должна была сказать тебе спасибо… — Варя пожала плечами. — А я даже не знаю… Мне хочется сделать для тебя что-то такое… что-то ух!

В горле запершило, и Варя разразилась надсадным кашлем. Приступ отпускал неохотно. Царапал легкие изнутри, стискивал горло. Баллончик уже не помогал, только небулайзер, шесть сеансов в день. Варя и во Двор выбралась между приемами лекарства, улучив момент, пока мама на работе. На свежем воздухе дышалось легче, но злоупотреблять не стоило.

— Нечего меня тут благодарить. Сделал и сделал. Забыли. Просто не ходи во Двор. А еще лучше — попроси маму переехать отсюда подальше. Как можно дальше. У этих деревьев длинные корни… Иногда они достают до вашего мира, прорастают прямо через человека, оплетают его сердце, или мозг, или даже душу. Они всегда знают, во что вцепиться.

Варя растерянно захлопала ресницами:

— Мы не сможем. Мы только-только эту квартиру купили! Мама денег в банке заняла… да она и не поймет… Как я ей объясню, что здесь такое, если даже сама не понимаю?!

Вместо ответа Егор красноречиво сплюнул:

— А ты все-таки объясни. Придется.

Он небрежно мотнул головой, указывая куда-то за спину. Варя подняла глаза и похолодела до самых пяток. В приоткрытом окне ее комнаты маячило призрачно-бледное лицо мамы. Сердце екнуло, забилось, как у зажатой в силках птички. На секунду стало страшнее, чем в Гиблом Лесу. По крайней мере, Варе так показалось.

Егор скрылся в подъезде, неодобрительно качая головой. Сестричек и след простыл. Варя обреченно поплелась к дому. Из всех возможных проступков меньше всего на свете ей хотелось совершать этот — подвести маму. Не оправдать ее доверия. Варя ожидала, что мама втащит ее в комнату, и очень удивилась, когда та, неловко перекинув ноги через подоконник, сама скользнула навстречу.

Балансируя на обледеневшей дорожке, мама бросилась к Варе. Схватила за плечи, встряхнула, сжала до боли. На мучнисто-белом овале лица горели зеленые глаза, от страха ставшие невозможно яркими, да слегка алела полоска приоткрытого рта. Мама прижимала Варю к себе, целовала бескровными губами и дрожала как осиновый лист. Она даже не думала ругаться.

— Сладкая моя! Хорошая моя! Что же это?! Что же это такое, а?! — причитала она.

Варя смущенно болталась в ее руках и жалела, что не может стиснуть ее так же крепко, чтобы унять эту мерзкую пугающую дрожь. В набухших от слез глазах мамино лицо задрожало, потекло. Громко шмыгнув носом, Варя спряталась в растрепанных волосах, пахнущих шампунем и совсем чуть-чуть духами с ароматом шоколада.

— Мама! Мамочка! — Она снова ощутила себя как там, в Лесу, среди скрипучих шагов и змеиных деревьев, и плакала, почти как там, глотая воздух вместе со слезами.

— Я чуть с ума не сошла! Я с одной стороны — тебя нет! С другой стороны — тебя нет! Но в окне-то ты есть?! Как же так?!

Из растрепанных фраз складывалась картина маминых похождений, поисков и открытий. Сквозь всхлипы Варя вымученно улыбнулась, вспомнив, как сама точно так же бродила вокруг дома, пытаясь найти веселых сестричек. Подняв голову, Варя сквозь слезы посмотрела на детскую площадку. На розовых личиках Яны и Оли, выглядывающих из-за крепости, запеклась невыносимая зависть.

Быстрые тяжелые шаги захрупали совсем рядом. Какая-то сила отбросила их с мамой на сугроб. Ветви кизильника затрещали, остервенело рванули куртку, выпуская пуховый подклад. Снег набился в глаза, в нос, ледяным ручейком побежал за шиворот. Барахтаясь как неуклюжий тюлень, Варя выкатилась на дорожку. Мама поднялась секундой раньше. Отряхнулась яростно, крикнула вслед удаляющейся спине:

— Вы что себе позволяете?!

Спина и не думала останавливаться. Топала по прямой, пробивая лопатой снежную борозду. По большим валенкам и фартуку Варя узнала дворника и еще до того, как тот повернулся, поняла — сейчас случится что-то нехорошее.

— Мужчина, вы оглохли?! — распалялась мама.

— Мам, — протянула Варя, теребя ее за рукав.

— Сейчас, милая, сейчас… Мужчина, я с вами разговариваю!

Лопата уткнулась в бордюр, мощным гребком отбросила снег и развернулась на новый виток. Вместе с ней развернулся и ее владелец. Лопата казалась куда живее и самостоятельнее человека. Бывшего человека.

Гневный окрик встал маме поперек горла. Как рыба без воды, она открывала и закрывала рот, но вместо слов наружу вываливался колючий хрип. Из-под дворницкой шапки-ушанки в пустоту глядели две синие ледышки. Кожа тоже блестела синеватым отливом, на фоне которого рваные раны смотрелись особенно красными. Сквозь дыру в левой щеке выглядывали гнилые зубы. Пробившая кожу сломанная челюсть казалась сахарной.

От вида бесстрастного мертвого лица Варя и сама оцепенела, но только на мгновение. Она уже видела, как волк превращается в старуху, она прошла ночью сквозь Лес — мог ли ее напугать какой-то ходячий труп! К тому же рядом мама!

Механическая поступь несла мертвого дворника прямо на них. Мама так и стояла, по-рыбьи хлопая губами. Не дожидаясь, пока великан вновь собьет их с ног, Варя потащила маму за собой. До заветного окошка не успеть, уж больно резво шагает снегоуборщик, а вот в четвертый подъезд…

Варя втянула потерянно мычащую маму внутрь за секунду до того, как мимо, шурша свежевыпавшим снегом, пронесся дворник. Как во сне, дважды нажала шестерку. Даже не задумалась, откуда знает номер. Дверь открылась почти сразу. Мама уже не сопротивлялась, покорно плелась за дочерью. Отрешенная, она кое-как переставляла непослушные ноги по ступенькам, а к лицу ее приклеилась блуждающая нездешняя улыбка.

Квартира оказалась незапертой. Уже в прихожей Варя почувствовала себя так, словно жила здесь уже много лет. Даже больше! Словно здесь прошли ее лучшие годы! Мама, похоже, тоже ощутила нечто подобное. Печать задумчивости сползла, уступив место сдержанному любопытству. В прошлый раз Варя пришла в себя уже на хозяйской кухне, поэтому она тоже с интересом вертела головой, разглядывая новенький шкаф из светлого дерева и скамью, незамысловатые картины с акварельными пейзажами, покрытые пылью сапоги на полке для обуви и пузатый кактус в керамическом горшке. Тепло пахло корицей, резко — имбирем и волшебно — какими-то незнакомыми специями. Арина выглянула из кухни, тряхнув ворохом африканских косичек:

— Обувь можно не снимать! Проходите, чай только что заварился.

* * *

Она была той же прекрасной эльфийкой, что при первой встрече, и все же неуловимо иной. Разглядывая ее, Варя никак не могла взять в толк, что изменилось. Словно вместе с прической Арина надела и новое лицо, и фигуру. Только движения и голос оставались по-прежнему плавными, текучими.

Красный чай с кардамоном чуть кислил, и Арина предусмотрительно положила Варе два кубика сахара. Смотрела пытливо, прислушиваясь к чуть свистящему дыханию. На столе белесо чадили ароматические палочки. Мама косилась на них неодобрительно, но помалкивала. Прятала подрагивающие губы за чашкой, перебегала глазами с предмета на предмет, не в силах задержаться на чем-то одном.

Варя легко могла ее понять. Кухня тоже неуловимо изменилась, раздалась вверх и вширь, обросла модной дизайнерской мебелью. Но не огромный холодильник, не круглый стол на гнутых кованых ножках, не матовые дверцы настенных шкафов приковывали взгляд, а множество странных и удивительных мелочей, превращающих обычную кухню в волшебную лабораторию.

Над батареей висели пучки сушеных трав, из которых Варя худо-бедно могла опознать ромашку. Пузатые пыльные банки рядками выстроились на полках под подоконником. Широкие матерчатые этикетки с нечитаемыми подписями скрывали содержимое, и, наверное, это было даже к лучшему. Повсюду стояли розовые свечи и оплывшие фигурки животных, лежали странные предметы и старинные книги. Под абажуром покачивались на прозрачной леске куриные лапки. На холодильнике кто-то шуршал и фыркал. Все это существовало в неожиданной гармонии, все было на своих местах, даже когда казалось, что этой вещи там ну совсем не место!

Арина озабочено покачала головой, протянула Варе дымящую палочку.

— Постарайся вдохнуть поглубже, — велела она. — Скоро пройдет.

Варя послушно втянула носом пахнущий вишней дым. От обилия ароматов кружилась голова и хотелось спать. Выдыхала Варя уже чисто, без хрипов. Мама с удивлением смотрела на нее, забыв донести чашку до рта. Чтобы начинающийся приступ бесследно исчез меньше чем за секунду — разве такое возможно? Тогда-то в маминых глазах впервые мелькнуло что-то необычное, как-то по-новому она глядела теперь на Арину, но Варя не придала этому значения.

— У вас очень хорошая девочка. — Улыбка Арины блеснула идеально ровными зубами. — Красивая, умная, любопытная, в хорошем смысле слова. Только храбрая до безрассудства. Впрочем, что я вам рассказываю? Вы, должно быть, и сами знаете…

Мама притворно вздохнула:

— Ох, знаю, знаю… И в кого такая? Я вот жуткая трусиха, высоты боюсь — а она на скалолазание ходит! Я их записи смотреть спокойно не могу, сердце замирает — а она говорит: мам, придешь на соревнования? Представляете?!

Светская беседа не клеилась, слова звучали натужно, неестественно. Мама нервничала, перекладывала чашку из ладони в ладонь, мелко покусывала нижнюю губу. Арина понимающе кивнула, дотронулась до ее плеча, как старая подруга:

— Не волнуйтесь, Лена. У меня бояться нечего. Здесь уважают личные границы и не лезут на чужую территорию. Но, пожалуйста, поймите меня правильно, Двор не лучшее место для маленькой девочки.

— О господи! — выдохнула мама, не зная, куда спрятать дрожащие руки. — Арина, что это? Хоть вы объясните, как это вообще возможно?!

— Не объясню, — грустно улыбаясь, Арина покачала головой. — Я не ученый и понимаю в устройстве мира лишь чуточку больше вашего.

— Но ведь вы здесь живете…

— Двор — он как самолет. Чтобы летать на самолете, необязательно знать, как он устроен. А в нашем случае, может, даже и вредно. Мы — все мы, местные жители — просто верим, что здесь все устроено немного не так, как у вас, и, быть может, именно на этой вере все и работает.

— Как?! Как работает?! — Пустая кружка со стуком встала на стол, в глазах мамы стояла мольба. — Это же невозможно: с одной стороны двор видно, а с другой не видно! Это ведь не мираж, не оптическая иллюзия?! А этот ваш дворник?! Он же… он же…

— Мертвый, — легко кивнула Арина. — Лет пять назад случайно попал во Двор и не смог выйти. Замерз в Лесу. А у нас как раз старого дворника баба Тоня разорвала… С ней иногда случается…

— Я тебе потом расскажу, — шепнула Варя в ответ на недоуменный взгляд мамы.

— Бывает, во Двор попадают случайные люди, — продолжала Арина. — Но это редкость, исключение из правил.

— И какие же это правила?

— Если по-простому, то Двор притягивает все необычное, чему нет места в вашем мире. Вы уж извините, что я так разграничиваю, но здесь в самом деле другой мир, и вы чужачка, как ни крути.

— А Варя? — быстро спросила мама.

— Как я уже сказала, у вас очень хорошая девочка, но здесь ей делать нечего.

Арина подлила еще чаю, поставила на стол вазочку с песочным печеньем, явно не магазинным. Ароматические палочки осыпались пеплом, но дым от них витал под потолком, свивался кольцами, вихрился, играл. Дышалось тем не менее очень легко. Правда приходилось отгонять сонливость, и Варя то и дело незаметно щипала себя за ладонь.

Вместе с дымом по комнате плавали истории, одна другой фантастичнее и удивительнее. Арина рассказывала, что на чердаке свил гнездо гигантский змей. Он уже несколько лет в спячке, но подниматься на чердак желающих все равно нет. Поэтому кровля над вторым подъездом как протекала, так и протекает. И все бы ничего, но протекает она именно над квартирой электрических людей. А когда встречаются вода и электричество, случается короткое замыкание и весь дом сидит без света. А в соседнем доме живет человек-студень. Он настолько разросся, что пришлось отдать ему квартиру по соседству, благо пустых квартир хватает и жившего в ней невидимку просто переселили в свободную.

Мама слушала, то недоверчиво выгибая бровь, то раскрыв рот от изумления. Иногда она смеялась, но смех этот был фальшивым, с нотками страха. Варе было тепло и уютно. Болезнь отступила, впервые после ночных пряток в Лесу. Не пропала совсем, затаилась до поры, но сейчас это волновало Варю в меньшей степени. Сон клонил голову к столу, сопротивляться становилось все труднее. Не думая, как это выглядит со стороны, Варя положила голову на руки и уснула под гипнотический голос Арины.

Домой мама несла ее на руках. Варе хотелось сказать, что она уже взрослая и может дойти сама, что маме тяжело, но тело отказывалось слушаться. Даже язык ворочался с трудом. Варя немного злилась из-за того, что каждый визит к Арине она засыпает, но сил оторвать голову от маминого плеча попросту не было. На пороге, прощаясь с хозяйкой, мама остановилась, и в сонной Вариной голове отпечатался обрывок короткого непонятного разговора.

— …все хуже и хуже. Врачи этого не увидят, и не надейтесь. А потом, в один прекрасный день, станет поздно.

— Но вы ведь можете это исправить?! Арина, я же видела, что вы можете!

— Попытаться. Я могу попытаться. Но это сложно, и, сами понимаете, в этом мире ничего не дается даром…

— Я достану! Я найду деньги!

— Ах, Лена! Ну к чему здесь ваши фантики? Мне от вас ничего не нужно, поверьте. Но Вселенная любит равновесие. Цена может оказаться очень высокой…

Потом, когда пришлось забираться в окошко, Варя ненадолго проснулась. Обрывки разговора все еще мелькали в памяти, но вспомнить, чем он закончился, не получалось. Это было важно, очень важно, но, наверное, могло подождать до завтра. В кровати Варю окутала медовая сонливость. Стало тепло и спокойно оттого, что мама теперь знает ее тайну.

Мама сидела на полу у кровати, гладила по спине мягкой рукой. Глаза слипались, моргали все медленнее, и мамин профиль становился прозрачным, неземным. Уже наполовину во сне, Варя вдруг вспомнила, что хотела спросить:

— Маа? А ты почему так рано вернулась?

— Мне дядя Андрей позвонил. Сказал, заходил к нам, хотел какие-то документы отдать, а дома никого. Я так перепугалась, Варя… Но ты спи, спи… ерунда это все…

Варя вспомнила нервного продавца квартиры и подумала, что это вовсе не ерунда, а очень даже подозрительно. Правда, сама не понимала почему. Мягчайший, сотканный из пуха и ваты, сон накрывал ее с головой. Мама сидела рядом, и Варю совершенно не волновало, что верхняя кровать поскрипывает, словно по ней ползает кто-то любопытный и неугомонный.

* * *

Вблизи баба Тоня из реального мира оказалась совсем не такой, как во Дворе. Неторопливая благообразная старушка, ухоженная и для своего возраста вполне бодрая. На голове синий берет, на крючковатом носу — очки в старой роговой оправе. В расстегнутом вороте зимнего пальто распушилась серая шаль, так похожая на свалявшийся мех, что Варя невольно вздрогнула.

Баба Тоня дожидалась ее у подъезда, коротая время со знакомыми голубями. Крошки сыпались скупо, и голуби ссорились, недовольно курлыкая. Когда Варя появилась на пороге, баба Тоня вывернула хлебный пакет наизнанку, на радость прожорливым птицам. Стало очевидно, что стояла она здесь не просто так.

Можно было прошмыгнуть мимо, сделать вид, что не заметила, как двинулась к ней старушка, но Варя не могла. Она помнила, на чьих руках выехала из гиблого Леса. Глубоко вздохнув, Варя спрыгнула с крыльца. Ну в самом деле, что страшного может случиться днем?

— Здравствуйте…

От натянутой улыбки болезненно лопнул уголок рта. Она замолчала, не зная, как обратиться. Не «баба Тоня» же, в самом деле! «Бабушка Антонина», может? Тоже чушь какая-то! Ну какая она ей бабушка?

— Ох, говорливая какая! А то ведь ни слова сказать не могла, все хрипела! Ну, здравствуй, здравствуй!

Голос у бабы Тони оказался чистым и четким, и хотя подбородок ее слегка подрагивал — очень твердым. Подчеркнуто твердым. Варя смутилась, и это смущение окончательно вытеснило страх.

— Я ведь вас не поблагодарила, — краснея, пробормотала она. — Я болела. А еще я отчества вашего не знаю.

— Семеновны мы, — кивнула старушка, глядя на Варю выжидательно.

— Спасибо, Антонина Семеновна!

Варя еле сдержалась, чтобы не поклониться или не сделать книксен. Показалось, что старушка шутки не поймет.

— Да господь с тобой, золотко! — Морщинистые руки запорхали в воздухе, сверкая желтоватыми ногтями. — Только Антонина — это сестра моя. А я Галина. Можно баба Галя.

Она зазвенела приятным мелодичным смехом. В раскрытый от удивления Варин рот смогла бы залететь целая воронья стая. Теперь стали понятны различия и похожести и почему появляются обе по разные стороны окна.

— Антонина-то уже лет шестьдесят во Дворе живет. Ну чего глаза выпучила? Думала, что никто больше про твой Двор не знает?

Галина Семеновна поправила очки и усмехнулась. Стало видно, что зубы у нее не вставные. Крепкие, ровные, широкие, как у молодой девушки. Пугающие зубы, решила Варя.

— А что, много людей знает? — робко спросила она.

— Эх, молодежь, молодежь! Чуть за краешек заглянули, а уже думают, что самые первые, что ни с кем больше такого не было! — притворно заворчала Галина Семеновна. — Да, почитай, у всего дома там или родственники, или предки. А кто и сам оттуда вышел.

— У нас там нет родственников. И предки наши не оттуда. Мы из Медвежьегорска.

Галина Семеновна хмыкнула:

— Это ты думаешь, что нету, что не оттуда. Двор лучше знает. Тянет он тебя. Ну скажи? Как магнит тянет, да?

В ее словах был резон. Варя подумала, что по-хорошему должна была забыть про Двор после встречи с бабой Тоней. Но нет, продолжала ходить вопреки всему.

По-новому, уважительно взглянув на Галину Семеновну, Варя медленно кивнула.

— А я о чем?! — прищурилась та, и лицо ее потонуло в морщинах. — Тонька, сестрица моя, не совладала, на ту сторону перебралась. Да, по правде говоря, и не желала она бороться. А я вот здесь кукую. Много лет уже Двора не видела, а слышу — зовет…

— Вы что же, — насторожилась Варя, — такая же, как ваша сестра?

— Такая… — Галина Семеновна неодобрительно помотала головой. — Жила б во Дворе, была б такая. А поскольку тут живу, потому и сякая.

Варя поджала губы, обдумывая услышанное. По всему выходило, что эта милая старушка, попади она во Двор, тоже начнет рыскать черным зверем, ломать шеи маленьким собачкам, а может, и кому покрупнее. Только что ей дает новое знание, Варя сообразить не успела.

— Ты, золотко, голову-то не забивай. У каждой твари свои беды и свои радости. Каждого жильца что-то во Дворе держит. Меня вот Антонина, сестрица моя безалаберная. Так бы давно съехала отсюда, никакой зов бы не остановил.

— А меня? — Варя подалась вперед. — Меня что держит?

Галина Семеновна задумалась, пожевывая бледные губы. Подбородок ее подрагивал чуть сильнее обычного, а глаза затянуло белесой дымкой.

— Что-то в тебе есть, — сказала она, осторожно коснувшись Вариной груди. — Вот тут. По эту сторону — это недуг, который тебе жить мешает, а вот по ту…

От ее легкой руки в легких зародилось приятное электрическое покалывание.

— Что по ту?

— Не знаю, — Галина Семеновна покачала головой. — Какая-то сила, которой там самое место. Но это глубокое, никому, кроме тебя самой, неведомое. А если по-простому, по-бытовому, стало быть, то тебя мать держит. А ее — кредит в банке. А вас обеих Андрюшка Ярвинен держит.

— Кто?!

— Так Андрюшка, черная душонка! Он квартиру вам продал.

Варе показалось, что под ней треснул асфальт. Реальность Двора обретала четкость, настраивала фокус. Ярвинен, фамилия точь-в-точь как у Яны с Олей! И попробуй тут скажи про совпадение. И подозрительно дешевая квартира, и постоянные злые шутки сестричек. Все один к одному!

— Что побледнела? Никак поняла чего? — Галина Степановна пытливо заглянула Варе в лицо. — Он это, он! Год квартиру продавал, да сам же клиентов отваживал. То цену загнет, то нарочно испортит чего. Все ему покупатели не нравились. А как вы с мамой твоей объявились, так сразу в цене упал. Он же вам ее продал чуть не за день, а сам все еще здесь пасется! Задумал что-то… этакий!

Галина Степановна выругалась так крепко, что у Вари запылали уши. Но та, словно не замечая, продолжала ругаться, как портовый грузчик, распаляясь все больше и больше. Закончила баба Галя резко, словно вспомнила, что не на рынке препирается, а разговаривает со школьницей.

— В общем, не суйся ты во Двор больше. Сестра моя беспутная, с пацаненком этим один раз тебя выручили, так ведь они не могут за тобой круглые сутки ходить. Не лезь туда, Христа ради. Что бы этот недопесок ни удумал — все бедой пахнет. Побереги себя. Раз не можете вы с матерью отсюда съехать, то хоть на рожон не лезьте.

Она постояла еще с минуту, будто желая удостовериться, что Варя поняла ее правильно, после чего, не прощаясь, развернулась и поковыляла в сторону Набережной. Варя проводила ее задумчивым взглядом.

— А вы сами как туда попадаете? — крикнула она, до того как синий берет исчез за поворотом.

— Я-то? — Баба Галя обернулась. — Так у меня свое окошко есть. Было… Туда много путей и тропок ведет, никто всех не знает. Только я во Двор ни ногой. Боюсь, если зайду, то обратно выйти сил не хватит. В Лес заглядываю, сестрицу повидать — и того много…

С уходом Галины Семеновны голуби перебрались на крышу и перила балконов. Стало неуютно тихо. Показалось вдруг, что из-за дальнего угла выглядывает длинное бородатое лицо дяди Андрея. Прячется, наблюдает тайком. Варя недовольно нахмурилась и охнула от внезапной догадки.

Мама сказала, что дядя Андрей собирался занести ей какие-то документы. Но ни в тот вечер, ни в следующий, ни через день он не только ничего не занес, но даже не позвонил. Он и не собирался ничего приносить, просто нашел глупый, но удобный предлог. Он хотел, чтобы мама узнала про Двор. Хотел, чтобы она очутилась там. От этого понимания слова бабы Гали зазвучали зловещим пророчеством. Варя поежилась. Впервые ей стало страшно не за себя, не за свою жизнь. Она до дрожи испугалась за маму.

* * *

В пятницу вечером зал оказался почти пустым. Грипп уложил всех в постель, и даже тренер ходил в марлевой повязке, поминутно шмыгая носом. Вяло перебираясь по зацепам, подкручивая разболтанные шестигранником, тренер вздыхал так тяжело, словно вот-вот умрет. Завидев Варю, спрыгнул на маты:

— Привет! А ты чего здесь? Я ж написал в группе, что занятий не будет…

Тренер красноречиво поправил марлевую повязку. В зале было еще четверо взрослых, самых упертых, тех, для кого оправданием пропущенной тренировки может стать только смерть. Половина из них тоже пыхтели в марлевые повязки.

Делать нечего, оставалось только вернуться домой. Мышцы постанывали, просились на тренировку, но Варя понимала, что персонально с ней никто сегодня возиться не станет. Тренер и тот еле на ногах стоит. Сама виновата: могла бы потратить две минуты, просмотреть ленту новостей «ВКонтакте» — да только с безумием последних дней до новостей ли было?

Простуженный троллейбус тащился неохотно. Клацал рогами, как большое насекомое сяжками, заунывно гудел, набирая скорость. Заиндевевшие окна частично скрадывали угрюмый, черно-белый пейзаж, ползущие навстречу грязные машины, серых людей, бредущих по тротуару. В душе гнездилась тоска, муторная, тяжелая.

Вроде не было причин переживать… по крайней мере не больше, чем обычно, а все же ныло сердце, не находя покоя ни в чем. Забыться на тренировке не получилось, а в медленном тягучем троллейбусе плохие мысли сами лезли в голову. Скорей бы, скорей добраться домой, уткнуться в книжку или обняться с мамой и слушать глупую болтовню телевизора, пить какао под завывание ветра под окном…

Задумавшись, Варя едва не пропустила свою остановку. Выскочила, толкнув плечом входящего в салон мужчину, и даже не извинилась. Невнятное беспокойство гнало ее домой, подстегивало дурными предчувствиями, как бичом. Варе казалось, что над ухом слышатся громкие щелчки.

Дорожки возле дома опять забыли посыпать песком. Ноги разъехались, и Варя грохнулась на спину. Рюкзак смягчил падение, было почти не больно, но в легких противно захрипело, забулькало. Не приступ — так, первые признаки. Варя громко кашлянула и, стараясь не сбивать дыхание, поспешила к своему подъезду.

По ступенькам она не взошла — взлетела! Ключ с маху вошел в замочную скважину, провернулся с отчаянным хрустом. Ворвавшись в прихожую, как дикий кочевник, Варя на ходу стянула сапожки, скинула рюкзак.

— Мам?! — робко позвала она квартирный полумрак.

Свет горел только на кухне, в ванной, да еще в большой комнате тускло светилась настольная лампа. Пахло вермишелевым супом, мамиными духами и чем-то странным… сигаретами? Точно, пахло сигаретами, и этот запах, и без того неприятный, многократно усиливал Варину тревожность. Мама никогда не курила и никому не позволяла курить в квартире.

Мечущийся взгляд зацепился за вешалку, где висело мамино пуховое пальто, и сразу стало спокойнее. Отлегло от сердца — мама дома! Наверное, в ванной, потому и не отвечает. На всякий случай Варя заглянула на полку для обуви — уффф, и сапоги на месте! А то, что сигаретами пахнет, так не сильно же — может, из вентиляции принесло?

Варя сняла пальто, сунула ноги в тапки. Шаркая, прошла на кухню, заглянула в холодильник. С куском сыра в зубах сунула нос в кастрюлю супа. Пахло вкусно, но есть не хотелось. Ожидая, пока мама выйдет из ванной, Варя уселась за стол, нетерпеливо покачивая ногой. Только тогда она наконец заметила половинку тетрадного листа в клетку, исписанную красивым маминым почерком. Варя бегло прочла ее, и пережеванный сыр комом застрял в горле.

Варя! Я буду у тети Арины. Возможно, задержусь на всю ночь. Может быть, даже останусь на выходные. Не жди меня и ложись спать. Суп на плите, в холодильнике есть пирожные. Пожалуйста, не засиживайся допоздна. За мной не ходи ни в коем случае, это важно. Жди меня дома. Люблю тебя.

Без подписи. Хотя какая там подпись! Они жили вдвоем, и мамин почерк Варя знала так же хорошо, как свой. Записка была безобидной, бытовой, мама сотни раз писала ей что-то подобное. Инструкции, указания, иногда простые, но важные слова «люблю тебя». Так почему именно сейчас невидимые руки обхватили сердце и сдавили так, что больно дышать?!

Выплюнув сыр в мусорное ведро, Варя прошла в свою комнату. Батареи шпарили на полную мощность, и все же в воздухе ощущался холодок. Варя прижала раму руками, плотно прикрыв окно. Сквозняк пропал, унеся с собой гудящую набатом тревожность.

Да в самом деле, что такого случилось? Мама взрослая женщина, самостоятельная, знает, как не дать себя в обиду. Она-то уж точно не даст втянуть себя в какую-нибудь глупость. В конце концов, Варя была во Дворе одна несколько раз, и ничего!

Убеждая себя, Варя сходила в прихожую и вернулась с лекарством. Баллончик с глухим стуком лег на стол. Варя погасила свет, чтобы видеть, что творится на темной улице. За окном тяжело падала капель. Несмотря на декабрь, потеплело совсем по-весеннему. Тревога никуда не делась, она лишь свернулась клубком в глубине Вариных легких, где уже злорадно посвистывал зарождающийся приступ.

А утром сестрички Ярвинен начали лепить снеговиков.

Часть 3

Конечно, Варя пыталась прорваться. И силой, и хитростью — да только семилапой гадине, напоминающей снеговика лишь отдаленно, все было нипочем. Стоило распахнуть окно, как длинные острые сучья вспарывали воздух перед ее лицом, целили в глаза, заставляя Варю отступить.

С каждым часом становилось все хуже. Снежная армия сестричек Ярвинен подбиралась все ближе, расстанавливалась, подобно фигуркам в какой-то диковинной игре. Их старательно обходили редкие прохожие, и даже непробиваемый мертвый дворник резко сворачивал, лавируя между молчаливых фигур. Теперь, даже и ворвись Варя во Двор, не пройти ей больше пяти-семи шагов. Паучьи лапы схватят, скрутят, растерзают… а может даже, как знать, закатают Варю в снежный ком, пополнив свои ряды еще одним грязно-белым уродцем.

Варя ходила в аптеку, но денег на лекарство не хватило. Только лишившись мамы, Варя поняла, насколько сильно зависит от нее. Без мамы она бы уже давно умерла от голода или от болезни. Без мамы жизнь казалась беспросветной, а новая квартира — мертвой. Мертвая елка притулилась в углу, как разряженный покойник, батареи испускали мертвое, удушливое тепло, из холодильника тянуло мертвой едой.

На улице дышалось легче. Мягкий морозец прочищал мозги, заставлял густеющую кровь бежать быстрее. На улице ходили люди, каркали вороны и курлыкали голуби. Здесь монотонно тянул свою лямку обычный живой мир. И оттого что в нем теперь не было мамы, хотелось плакать. Варя уходила на детскую площадку и тихонько, чтобы никто не заметил, давала волю слезам. Она надеялась, что, вернувшись, застанет Двор чистым, но уродливые снеговики подбирались все ближе — того и гляди ввалятся в окно. Впрочем, этого Варя боялась меньше всего. Куда сильнее ее пугали редкие звонки от маминых подруг, которым приходилось врать.

Еще звонили из школы, друзья писали «ВКонтакте», одноклассница Аня запачкала ей всю стену пожеланиями скорейшего выздоровления. Иногда кто-то настойчиво стучал в дверь. Не иначе снова Екатерина Дмитриевна со своим бульоном! В такие моменты Варя ныряла головой под мамину подушку и ревела, ревела, ревела, среди аромата ее духов и шампуня всхлипывая от нехватки воздуха. Останавливалась, только когда понимала, что скоро начнет задыхаться по-настоящему.

Стоило высунуться в окно — снеговики буравили ее глазами-камешками. Они и не думали покидать свой пост. Тяжело вздохнув, Варя вновь механически одевалась и шла на улицу. Так проходил день.

Однажды утром, едва защелкнув за собой замок, Варя еще раз столкнулась с Екатериной Дмитриевной. Та возникла в дверном проеме — замурзанный фартук натянулся на пышной груди, закрученные в «дулю» волосы заколоты карандашом, на сгибе руки вместительная кастрюля, тяжеленная даже на вид. И это стало последней каплей.

— Варя, ну как там Леночка?! Я ей бульончик…

— Не надо!

От Вариного крика Екатерина Дмитриевна подпрыгнула.

— Не надо! НЕ НАДО! НЕ НАДО! — как истеричный малыш, Варя топала ногами и зажимала ладонями уши. — НЕ! НА! ДО!

Она вылетела из подъезда пушечным ядром, чудом не сбив неосторожного прохожего. За спиной раздался грохот скачущей по ступеням кастрюли, дополненный испуганной руганью. Варя мысленно позлорадствовала — а вот нечего соваться, когда не просят! — но тут же устыдилась. Екатерина Дмитриевна ведь от чистого сердца, в самом деле. Волнуется, бульон этот варит, будь он трижды неладен! Она искренне хочет помочь…

* * *

— Все хотят помочь, — раздался знакомый голос. — Только не могут.

Варя смахнула с глаз слезы, проморгалась. Прохожим, которого она чуть не сбила, оказалась баба Галя. Как всегда в окружении свиты голубей, в синем берете, похожая на отставного морпеха среди новобранцев. Стянув очки, она нервно протирала их краем шали, и Варя впервые увидела ее глаза — блеклые, почти прозрачные.

— Кто «все»? — Варя по-мальчишечьи вытерла мокрый нос тыльной стороной ладони.

— Все. — Баба Галя обвела дом узкой ладонью, сухой и желтой, как старая газета. — Екатерина, соседка твоя, вокруг тебя, как наседка, вьется…

— Достала уже… — буркнула Варя.

— А ты не дерзи, не дерзи, козочка! — строго отчитала ее баба Галя. — Кто чем может. Катерина вот смотрит, чтобы ты с голоду не умерла. Она больше не умеет ничего, зато готовит — язык проглотишь! А ты ерепенишься еще!

— Я не просила мне помогать! — запальчиво крикнула Варя. — Не надо мне помогать!

Баба Галя эту вспышку ярости пропустила мимо ушей. Лишь на секунду поджала изжеванные тонкие губы, да и продолжила как ни в чем не бывало:

— Ну-ну! Так-таки и не надо? А то, что Григорий Маркович справки из больницы вам сделал? Тебе — в школу, маме твоей — на работу. Ты думаешь, чего они не звонят? А это Григорий Маркович из второго подъезда! На должностное нарушение пошел человек, только чтобы тебя с мамой твоей прикрыть. Володька, шалопай, он над тобой живет, инторнет твой оплатил. А Ниночка из двенадцатой квартиры тебе лекарства купила, вот просила передать. Говорю ведь, кто чем может…

Высохшая рука порылась в кармане пальто, протянула знакомый голубоватый баллончик с вентолином. Варино лицо сделалось пунцовым. Она недоверчиво приняла подарок, радуясь его легкой тяжести.

— Кто это? — растерялась Варя. — Я же их даже не знаю!

— Это ничего, это не страшно. — Баба Галя часто-часто закивала. — Зато они, и на этой стороне, и на той, знают тебя. И хотят помочь. Я тебе уже говорила — есть в тебе что-то, но покуда ты сама не разберешься, почему тебя Двор зовет, и наша помощь нелишней будет.

— Толку от вашей помощи, когда непонятно ничего! Хоть бы объяснили толком, что происходит!

Прежде чем ответить, баба Галя задумчиво пожевала нижнюю губу:

— Не могут они. Да и я не могу. Смелости недостает. Боимся ее. Да и Андрюшку побаиваемся.

— Дядю Андрея? Бывшего хозяина квартиры? — удивилась Варя. — А чего его бояться?! Даже я его не боюсь.

— Это потому, что глупая, — парировала баба Галя. — Андрюшка страшный человек. Как девочки его во Двор перебрались, так совсем разум потерял. Все окна позакрывал, паршивец. Человек без разума на любую гнусность способен. Нечем ему хорошее от плохого отличать…

— Да уж справляюсь как-то, баб Галь.

Дядя Андрей подошел неслышно. Только что не было никого — и вот уже стоит рядом, длинный, угловатый, в неизменном плаще и шляпе. Борода стала еще длиннее, спуталась в неухоженный комок, откуда влажно блестели искривленные жутковатой ухмылкой губы. Лицо, и без того худое, еще больше осунулось, побледнело, как будто ввалилось внутрь. Только нос, заострившись, торчал, как столб посреди поля, да синие глаза выпучились как у рыбы.

— Ну? Чего притихла, старая? Или не учили в детстве, что нехорошо человека за его спиной обсуждать?

Он навис над бабой Галей изломанным знаком вопроса. На его фоне старушка сделалась совсем маленькой, хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Но баба Галя не отступила. Водрузила на нос очки, лихо заломила берет и встала руки в боки, позабыв, что стискивает в ладони кусок зачерствелого батона.

Дядя Андрей больше не казался Варе комичным. От него веяло страхом, тревогой и безумием. Даже просто находиться рядом с ним было нестерпимо: руки покрывались гусиной кожей, чесались глаза, хотелось отойти подальше, не смотреть, не слышать. Его разбитная наглость раздражала и пугала одновременно, но бросить бабу Галю Варя не могла.

— Здравствуйте. А вы что здесь забыли? — с нажимом спросила она.

Странным образом черпая силы в страхе и раздражении, волнами исходящих от дяди Андрея, Варя даже не задумалась, что вопрос ее звучит совсем не вежливо.

— Я-то? Тебя, голубка. Тебя забыл.

В зарослях бороды мелькнули зубы, широкие, давно не чищенные. Изо рта пахнуло несвежим. Пальцы дяди Андрея зазмеились, сплетаясь в замок. Весь он стал какой-то нездешний, сумрачный, словно нечто очень далекое от человека влезло в чужую кожу и притворяется высоким бородатым мужчиной. Это чуждое создание взирало на девочку с такой нежностью, с такой лаской, что Варе наконец-то сделалось не по себе.

— Пойдем. — Дядя Андрей шагнул к подъезду, поманил Варю пальцем. — Сядем у окна, подождем твою маму. Пойдем.

— Андрюша, не смей… — тихо сказала баба Галя.

— Заткнись! — визгливый голос пронзил тишину сонного двора. — Заткни свое хайло, старуха!

Полы плаща взметнулись черными крыльями, хотя дядя Андрей не сдвинулся с места. Согнувшись почти до пояса, он орал, брызжа слюной в морщинистое лицо бабы Гали. И вдруг резко выпрямился, вновь посмотрел на Варю с теплотой:

— Ну же, пойдем, голубка! Твоя мама обрадуется, когда увидит, что мы ее ждем.

Варя отпрянула, покачала головой:

— Я вас к нам не пущу.

— А я и не прошу. У меня свои.

Бледные, неестественно гибкие пальцы звякнули связкой ключей.

— Откуда у вас?! — Варя и сама поразилась обиде, захлестнувшей ее удушающей петлей.

— Ключник он, — поджав губы, ответила баба Галя, так, словно это все объясняло. — У него от всего дома ключи. От каждой двери. Даже от ящиков почтовых.

— Так как? — ласково улыбнулась тварь в плаще. — Пойдешь встречать маму? Или доверишь это мне?

— Ох, Андрей, Андрей. — Баба Галя покачала головой. — Я-то думала, у тебя только разума нет, а у тебя ни сердца, ни души в придачу. Конченый ты человек, Андрей.

— Это ничего. Это ерунда все. Зато она вернет мне их…

— Нет, Андрюша. Не вернет. Обманет, как всегда.

Призывно зазвенели ключи. Тварь не отрывала взгляда от Вари. Варя, собрав всю смелость, не мигая, смотрела в небесно-синие омуты.

Нет. Кем бы ни было это создание, доверять ему нельзя. Ни за что, ни за что нельзя оставлять маму с ним наедине!

Упрямо тряхнув головой, Варя следом за дядей Андреем зашла в подъезд. Тварь уже орудовала ключами в замке, довольно притопывая от нетерпения. За секунду до того, как закрылась дверь, порыв ветра принес еле слышный шепот:

— Когда поймешь, куда идти, не мешкай — покинь дом! Слышишь, Варвара?! Покинь дом!

Тяжелая железная дверь захлопнулась крышкой саркофага.

* * *

В квартире дядя Андрей держался по-хозяйски. Не сняв ботинок, шумно протопал в кухню, где долго, противно булькая горлом, глотал воду прямо из чайника. Пустые полки холодильника заставили его недовольно ругнуться вполголоса. Дядя Андрей сцапал одинокий лимон и пошел в ванную. Там он тоже долго пил, прямо из-под крана, отфыркиваясь, как огромный зверь. А когда его губы отлепились от крана и он выпрямился, то словно стал выше, длиннее. Выходя из ванной, он даже согнулся, чтобы не стукнуться головой о притолоку.

Варя следовала за ним неотступно, держась на расстоянии. В узком коридоре сделать это было не так-то просто. Полы плаща дяди Андрея пару раз коснулись ее ног, попытались облепить, приклеиться. Варя брезгливо отдергивала ногу, но Ключник и сам не останавливался, проходил стремительно, топоча тяжелыми ботинками по ламинату. Узорчатые подошвы оставляли земляные следы — это зимой-то! С бороды капало. Подвижные пальцы мяли лимон, впиваясь нестрижеными ногтями в желтую кожуру.

Его хозяйское поведение все расставило по местам. Вот кто виноват в том, что мама узнала про Двор! Он не просто позвонил в дверь и ушел. Он был в квартире, наблюдал за Варей через окно и специально позвонил маме, зная, что та забеспокоится и непременно примчится домой. А сколько раз он наведывался сюда, пока Варя была в школе, а мама на работе — кто знает?

В комнате Вари дядя Андрей ненадолго выключился. Встал столбом у кровати, зацепившись пальцами за бортик второго яруса. Он в самом деле вытянулся. Тулья шляпы задевала люстру. Отброшенная тень, уродливая, громадная, накрывала половину комнаты. Затем дядя Андрей упал в кресло, со вздохом облегчения стянул с макушки шляпу и принялся обмахиваться ею, как веером. Короткие мокрые волосы вздыбились, опоясывая голую макушку неровной короной. Даже сидя, Ключник был выше Вари на добрых полметра.

— Жа-а-арка-а-а! — протянул он, расстегивая плащ.

Варя с трудом сдержала крик. Слева, где раньше был карман, в рваной дыре клетчатой рубашки копошилось что-то красное, похожее то ли на щупальце, то ли на хвост, покрытый множеством мелких волосков разной длины. Отросток плавно раскачивался, вытягиваясь то в одну, то в другую сторону, временами замирая на весу. Не будь он слепым, Варя решила бы, что он оглядывается, привыкает к незнакомому месту.

— Жа-а-арка-а-а! — повторил Ключник, протягивая отростку лимон.

Острый кончик осторожно коснулся плода, повисел, раздумывая, и вдруг резко воткнулся, пробив корку, в самую мякоть. Бока отростка сокращались, вытягивая кислый холодный сок. Теперь он больше напоминал червя с кучей жгутиков на теле, но Варя с неожиданной ясностью поняла — это не червь, не щупальце и не хвост. Это корень. Корень чешуйчатого дерева из Гиблого Леса.

Иссушенная шкурка лимона осела в ладони дяди Андрея. Сытый корень довольно свернулся под рваной фланелью, держась жгутиками за края. Остатки лимона дядя Андрей закинул в рот и, громко чавкая, размолол в кашицу. Теперь Варя поняла, на кого он похож и почему его прикосновения так отвратительны. Он превращался в дерево — или же дерево поглощало его. Ясно и четко прозвучали в голове слова Егора: «У этих деревьев длинные корни… они всегда знают, во что вцепиться…»

Всему нашлось место в нехитрой мозаике: двухъярусной кровати, сестричкам Ярвинен, убитому горем отцу, сердцу, пронзенному горем. Дядя Андрей перестал казаться страшным. Только пропаже мамы места в головоломке не находилось по-прежнему. Их заманили в эту квартиру, в эту комнату, в это окно и Двор. Но зачем? Зачем?!

— Вы поэтому такой? — сочувственно спросила Варя, кивнув на корень.

Лицо цвета сырой древесины дернулось. Синие глаза удивленно взглянули на спящий корень, словно видели его впервые, и потухли. Дядя Андрей прикрыл корень ладонью, нежно, как маленького беззащитного зверька.

— Оно болело, — жалобно проблеял он. — Сердце болело. А теперь не болит. Почти. Только пить хочется и жарко. А под кожей соки бродят, как будто сейчас листва пробьется… — Невеселый смех вырвался из его рта. — Девочки мои не растут совсем. Она думала, что они расти будут, а они не растут, — продолжал жаловаться дядя Андрей. — Зря забрала! А отдавать не хочет, понимаешь? Жену забрала, девочек забрала, а отдавать не хочет!

Смотреть на этого усталого мужчину было горько. Варя прислонилась к дверному косяку. Стекло отражало макушку дяди Андрея. Растущий прямо из затылка корень, не отрываясь, следил за Двором.

— Почему же вы сами их не заберете? Вы взрослый, большой, сильный. Зашли бы туда и забрали!

Дядя Андрей порывисто подался вперед. Кресло под ним жалобно заскрипело.

— А я не могу! Представляешь?! Ключник не может войти во Двор! Это кто бы подумал, а?! Местные говорят мне, — голос его изменился, копируя манеру речи бабы Гали, — что ж ты, Андрюша, за окнами не следишь?! Закрываются ведь! Только в твоей квартире и останется! А я что могу?! Это она все! Она что-то сделала! И окна она закрыть велела. От Ключника теперь пользы — только обычные двери открывать, да кому это надо?

Борода его затряслась, точно он вот-вот заплачет. Варе захотелось подойти к этому сломленному, несчастному человеку, погладить его, утешить, может, даже обнять. Мама всегда обнимала ее, и все сразу становилось хорошо. Варя даже протянула руку, но корень у сердца тут же дернулся, хищно приподняв острый кончик. Рука безнадежно опустилась.

— Зачем мы вам? — тоскливо спросила Варя. — Зачем вы нас мучаете?

Ключник молчал, опустив голову. Взгляд его катался в лодочке широких ладоней, не выпадая за край очень долго. Варя даже подумала, что дядя Андрей заснул, но тот внезапно выпрямился. Сквозь промокшую бороду заиграла ухмылка потусторонней твари:

— Вы ей понравились. Столько людей я сюда приводил, а понравились только вы. Точнее, мама твоя. — Существо гнусно хихикнуло. — Ты так, приманка. Сгинь ты в Лесу, вытащили б тебя да воткнули в сугроб, дожидаясь, пока твоя матушка сама во Двор спустится. Ей тело нужно новое — молодое, сочное. Уж двадцать лет прошло, от моей жены, считай, только оболочка и осталась.

Ключник вновь резко посмурнел, обмяк конечностями, как побитое сильным дождем дерево. От столь резких перемен настроения по спине Вари стекал холодный пот. Она вдруг поняла, что так и парится в зимней одежде. Даже шапку не сняла. Пот, будто почуяв команду, тут же заструился по вискам. Сердце заколотилось, горло сжалось. Мама станет чьим-то телом. И Варя уже знает чьим.

— Кто это сделал? — для верности спросила она. — Кто украл мою маму?

Заложив руки за голову, дядя Андрей откинулся в кресле. В окне отразились длинные пальцы, щекочущие уродливый красноватый корень. К горлу, и без того стиснутому спазмом, подкатила тошнота. Варя торопливо отвела глаза, чтобы не видеть мерзкой улыбки, раздвигающей заросли бороды.

— Только Ключник видит все окна и все двери. И всех жильцов Двора, конечно. Остальные, вроде тебя, видят только тех, кто жил в их квартире, да и пройти могут только через свой ход. Так это работает. Иначе, поверь, к тебе бы уже очередь из местных выстроилась. — Ключник презрительно сморщил нос. — Двор — это такой пансионат для тех, кому в нашем мире не место. Кого люди по скудости ума считают чудовищами и кого в свое время почти истребили. А они ведь в большинстве своем безобидные создания, никакие не чудовища. В большинстве, понимаешь?

Он сощурился, ожидая ответа.

— Это значит, что чудовища среди них все же есть?

— Умная девочка! — довольно осклабился Ключник. — Еще как есть! И одно из них жило прямо в этой квартире, пока Двор не позвал. Лет восемьдесят назад это было.

— Восемьдесят лет назад этого дома еще не было, — уверенно сказала Варя.

— Этого не было, а другой был. А до него — круг из камней. А до него было еще что-то, не знаю… Двор ведь тоже не всегда был Двором. Был Лесом. Был Поляной. Внешнее не имеет значения. Внутреннее — вот что по-настоящему важно. Чудовище, что восемьдесят лет назад проникло во Двор, тоже раньше выглядело иначе.

— И как оно выглядит теперь? — холодея, спросила Варя.

Из внутреннего кармана дяди Андрея показался потертый кожаный бумажник. Корень держал его, изгибаясь, и мелкие волоски его липли к черной коже словно красные вены. Ключник благодарно кивнул, погладил паразита указательным пальцем и раскрыл бумажник.

Фотография пряталась под старой, исцарапанной пленкой, однако ошибиться было невозможно. Три знакомых лица улыбались до ушей, сверкали счастливыми глазами, прижимались щека к щеке. Варя впервые заметила, насколько похожи Оля и Яна на дядю Андрея. От мамы, казалось, им не передалось ни черточки. Бледные, светловолосые, на фоне Арины они смотрелись как снежинки рядом с угольком.

— Красивая, да? — мечтательно протянул дядя Андрей, искоса поглядывая на фото.

— Что она сделает с моей мамой?

Ключник пожал плечами:

— Не знаю. Ты не расстраивайся, все не так плохо! С виду она будет совсем как твоя мама, правда. И звать ее будут так же…

— Вы же сами сказали, — перебила Варя, — важно то, что внутри.

Дядя Андрей комично втянул голову в плечи, развел длиннющие руки:

— Тут ты меня поймала, что есть, то есть! Внутри это будет кто-то другой.

— Так нельзя! — забывшись, Варя топнула ногой. — Ее надо остановить!

— Надо, надо. — Дядя Андрей энергично закивал, отчего корень на затылке недовольно свился кольцом. — Да только кто ж это сделает? Весь Дом боится меня, а я боюсь ее.

— Я не боюсь! — выкрикнула Варя и упрямо повторила: — Не боюсь!

Дядя Андрей задумчиво покивал:

— Это факт, угу. Странно, но факт. А вот ты ее беспокоишь. Это тоже странно. Хотя в конечном счете не меняет ни-че-го.

Что? Таинственное чудовище обеспокоено маленькой девочкой?! От этих слов Варя встрепенулась, воспряла духом:

— Если она беспокоится, значит, есть из-за чего?! Дядя Андрей, пожалуйста! Помогите мне! Раз она боится — значит, можно это остановить!

— Ну, неееет, выдумала тоже… — скривился Ключник. — У нас уговор — я слежу, чтобы ты не наделала глупостей, а она сразу, как все закончится, вернет моих девочек. — Стиснув подлокотники кресла, он наклонился вперед: — Ты ведь не наделаешь глупостей, да, Варвара? Посидим денек-другой, подождем твою мамочку. Уже недолго осталось. Ты, конечно, и так там не пройдешь — девочки мои постарались, но на всякий случай, я у тебя кое-что взял на время. Ты ведь не против?

Пола плаща как живая приподнялась, свернулась в трубочку, из которой торчал знакомый синий ингалятор. Вздрогнув, Варя кинулась ощупывать карманы, но, уколовшись об улыбку дяди Андрея, бессильно уронила руки.

— Эй, да не переживай ты так! Все будет нормально! — Дядя Андрей вновь откинулся в кресле. — Сама подумай: смена тела процесс куда более интимный, чем переодевание. Ей просто не хочется, чтобы ты покидала дом.

Варя окаменела. Глупо открылся рот, а глаза округлились, как блюдца. Эти простые слова отозвались в ее голове громким щелчком успешно собранной головоломки. Вспомнилась незадачливая шумная женщина с маленькой собачкой, неведомо как попавшая во Двор. Она ведь пришла со стороны Леса, и теперь Варя понимала, насколько это важно. Вспомнился ночной сон с играющими сестричками Ярвинен. Вспомнилось прощальное напутствие бабы Гали. Во Двор можно попасть и другим путем, и некоторые даже попадают туда случайно…

— Малыш! — выпалила Варя.

Жидкие белесые брови дяди Андрея поползли вверх:

— А? Какой малыш?!

— Раз! — Варя сделала шаг назад, в прихожую. — Малыш покинул дом!

— Что за шутки?! — нахмурился дядя Андрей. — Ну-ка стой!

В долю мгновения лицо его изменилось. Треснули бородатые щеки, широко распахивая челюсти, откуда со свистом вылетел еще один корень, тонкий и тугой, как хлыст. Он щелкнул по полу — Варя оказалась проворнее.

Ключник опрокинул кресло, затопал ногами-ходулями. Корень из сердца ударился о железную дверь, корень из затылка ожесточенно сек воздух. В коридоре дробно застучали Варины каблуки — та-та-та-та-та! Запищал домофон. Магнитный замок хищно клацнул, ловя вернувшуюся дверь челюстями, и все стихло.

С досады Ключник врезал кулаком в стену. Удар был такой силы, что пястные кости, не выдержав, сломались, острыми краями пробив кожу. Кровь побежала по запястью, закапала на пол. Корень снова втянулся в рот, и Ключник, запрокинув голову, завыл. Не от боли.

* * *

Раз — малыш покинул дом.

Два — и скрылся за углом.

За каким углом скрываться, вопрос даже не стоял. Считалочка из реалистичного сна вставала перед глазами, как на мониторе компьютера. Варя помнила каждую строчку. Помнила — и, кажется, понимала.

Три-четыре — вдоль дороги.

Промочил в фонтане ноги.

Вот поэтому «скрылся за углом» — это направо. Вдоль дороги, мимо озабоченных, не замечающих бегущую девочку прохожих, к тому большому строгому зданию, где до сих пор висит старое название — «Карельский филиал Академии наук СССР». Только там есть фонтан, только там «малыш» может «промочить ноги».

Хотя за ней никто не гнался, Варя мчалась что есть мочи. Раскисшая снежная каша разъезжалась под ногами, в легких начинал заниматься пожар, кололо в боку невидимое шило. Главное — не думать о том, что последний баллончик вентолина остался в руках Ключника. Некогда беречь дыхание. Варя чувствовала, как ускользают последние крупицы времени, которого она и без того слишком много потратила на пустое ожидание.

Вот и фонтан. Он и летом-то не слишком поражал воображение, а зимой вовсе превратился в унылую прямоугольную яму, обклеенную серой декоративной плиткой. Хрипло дыша, Варя перегнулась через бортик. Да уж… Ноги тут промочишь вряд ли… Впрочем, условие есть условие. Варя ловко спрыгнула вниз. Из-под ног брызнул подтаявший снег. Варя с сомнением оглядела свои сапожки. Что ж, оставалось надеяться, что этого хватит.

Чаша фонтана была довольно глубокой. Чтобы вылезти из нее, даже взрослому пришлось бы приложить некоторые усилия. Варя прошла чашу от края до края — на всякий случай. Встала в угол, подпрыгнула, цепляясь пальцами за край бортика. Отталкиваясь от стен, закинула левую ногу на бортик. Согнула колено как на тренировке, подтягивая следом все тело. Джинсы и пальто местами промокли насквозь, но главное было сделано — Варя тяжело перевалилась через бортик. Мимо, удивленно взирая на словно из-под земли выросшую девочку, прошел старичок с рюкзаком.

Варя не смутилась, даже не заметила чужого пристального внимания, обдумывая следующий шаг. Погони она не боялась. Ее не покидала уверенность, что Ключник не сдвинется с места, будет охранять последний вход — на случай, если глупая непокорная девчонка решит вернуться.

Пять — под горку укатился.

Медленно дыша через нос, Варя с сомнением окинула взглядом парк, полого убегающий к Онежскому озеру. Сплошь тощие мокрые деревья, голые кусты да напитанный влагой палас из жухлой листвы и травы. Сквозь строй деревянных скелетов легко просматривался блестящий ряд уличных тренажеров, широкая велосипедная дорожка и небольшой лес металлических брусков разной длины. «Тюбингенское панно», вспомнила Варя, странная скульптура, подаренная Петрозаводску одним из городов-побратимов.

Подождав, пока проедут машины, Варя перебежала дорогу. От лестницы вниз уходила темная полоса. Со смотровой площадки открывался вид на Онегу и «Рыбаков», вот уже целую вечность забрасывающих в него свои металлические сети. Штормило. Бушующее озеро вовсю притворялось морем — заливало Набережную ледяной водой, вздымалось, ревело, громко перекатывало камни. Хорошо, что в стишке нет ни слова про озеро. Варя вовсе не была уверена, что у нее хватило бы духу войти в этот завывающий ужас.

Других горок рядом не было. Пора, пора уже решиться сделать то, что нужно, чтобы вытащить маму из плена. Чувствуя, как под шапкой запылали уши, Варя легла прямо в грязь и, сгорая от стыда, колбаской покатилась вниз. Хорошо еще погода не располагала к прогулкам и вокруг не было ни души.

Пальто держалось недолго. Холодная влага пропитала его на спине и локтях, проникла за шиворот. Перемазанная грязью с ног до головы, чудом не распоров мелкой каменной крошкой ладони, Варя думала лишь об одном — не заплакать! Не сметь жалеть себя! Только не сейчас!

Что-то дернуло ее, остановило так резко, что мир завертелся, перекатываясь из глаза в глаз. Проклиная сестричек Ярвинен, их безумного папу, лицемерную Арину и весь Двор скопом, Варя попыталась встать на ноги. Грязная земля не отпустила, вцепилась в полу пальто, не желая расставаться с игрушкой. Слезы все-таки нашли дорожку, потекли по чумазому лицу.

— Да пусти же ты! — процедила Варя сквозь зубы.

Она рванулась всеми силами, до предела натянув пальто. Ткань треснула, и Варя, не успев даже ойкнуть, лицом вперед повалилась на дорожку. Мокрая, злая, растрепанная, она по-звериному вскочила на четвереньки, обернулась и… засмеялась со счастливым облегчением. Зажатый обломанными ветками, обрывок пальто флагом неведомой державы колыхался на здоровенном кусте. Все не зря! Все не зря!

Шесть — за кустик зацепился.

Дальше, дальше… Что же там дальше?!

Семь — пересчитал отмычки.

Варя лихорадочно зашарила по карманам в поисках ключей — и вдруг с размаху хлопнула себя по лбу. Шлепок получился такой силы, что заболела ладонь. Варя без зеркала могла понять, что лоб ее теперь пылает красной отметиной. Но все это было не важно. Сбегая с горки, она уже впилась глазами в неровную рощу «Тюбингенского панно», прозванного в народе «отмычками».

Вот они — металлическая роща из столбов разной высоты, ширины и формы. Некоторые напоминали флаги, другие походили на портняжий метр. На утоптанной поляне, засыпанной черным отсевом, великаны соседствовали с коротенькими пеньками. Свист ветра протяжно завывал между «отмычками», а шум волн удвоил свою ярость, и Варе чудилось, что это и в самом деле сказочный железный лес, наполненный угрюмым волшебством. Не злым, не добрым, а кому как повезет.

— Один. Два. Три. Четыре. Пять, шесть, семь, — заметалась Варя, ладонью касаясь холодных стволов.

В первый раз получилось пятьдесят семь. Варя долго вслушивалась, щурилась и даже принюхивалась, в надежде уловить хоть какие-нибудь изменения. Изменения не спешили проявляться. Во второй раз вышло пятьдесят девять. В третий — пятьдесят шесть. В голове сама собой проявилась услышанная краем уха байка, о том, что сосчитать «отмычки» невозможно, потому что всякий раз их количество меняется.

Ветер с Онеги нещадно терзал промокшее пальто. Все норовил принести в ладонях горсть мороси и швырнуть Варе в лицо. Волосы выбивались из-под шапки, лезли в рот. Руки коченели даже в перчатках. В очередной раз насчитав пятьдесят семь столбиков, Варя решила, что это не дело. Трясясь от холода, пяткой расчертила площадку на несколько неравных частей. Дело пошло бодрее.

— Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят.

Ничего не произошло. Издевательски хохотал ветер. Дрожь то и дело насаживала Варино тело на спицу, и тогда тряслось все, от коленок до плеч. В отчаянии Варя обернулась вокруг, будто надеясь отыскать помощь в яростных волнах, в тощем сером парке, в пустынной Набережной, но вместо помощи увидела его — шестьдесят первый столбик, маленький, ниже колена. Сил на радость уже не осталось, и Варя просто обреченно хлопнула по пеньку ладонью.

Сзади, перекрывая гул озера, раздалось требовательное карканье. Огромный ворон, настолько угольно-черный, что казался пространственной дырой в форме птицы, восседал на ближайшей «отмычке». Глядя на него, становилось ясно, почему ворон и ворона суть разные виды. Позабыв про холод, Варя стояла разинув рот.

— Вот так «птичка»! — только и смогла вымолвить она.

В ответ ворон каркнул, нетерпеливо взмахнул крыльями. Варя понятливо закивала:

— Я побегу за тобой! Быстро-быстро!

Показалось — или ворон и в самом деле пожал плечами: дескать, как скажешь? Он легко подпрыгнул, зацепился крыльями за низкое небо и полетел в сторону парка, ставшего вдруг беспросветно темным, дремучим.

Восемь — побежал за птичкой.

Блестя оперением, ворон парил, ловя восходящие потоки воздуха. Варя глубоко вдохнула — и побежала. Под ногами захрустел снег.

* * *

Бежать пришлось в гору. После сотни-другой шагов закололо в боку. Не было дороги, даже намека на тропинку, только черная точка, перепархивающая с ветки на ветку. Ворон нетерпеливо каркал. В его хриплом голосе слышалась почти человеческая издевка. Стиснув зубы, Варя изо всех сил старалась не отставать.

Бег никогда не был ее сильной стороной. В школе у нее было освобождение от физкультуры. Пока все нарезали круги по залу, Варя скучала на скамейке, поеживаясь от завистливых взглядов одноклассников. На улице удержаться было сложно, она могла носиться и скакать, как обычный подросток, но всегда — всегда! — в кармане лежал баллончик с лекарством. Сейчас пустота и легкость кармана тяготили и пугали, пожалуй, даже больше, чем надвигающийся Лес.

Березы, клены и тополя понемногу уступали место толстым чешуйчатым стволам. Густые ветви сплетались высоко-высоко над головой в единую беспросветную крону, лишенную листвы, но все равно необычайно плотную. Когда Варя покинула дом, было чуть за полдень. Под сводами красноватых ветвей казалось, что уже поздний вечер. Длинная тень волочилась за Варей, норовя зацепиться за куст или обломанную ветку.

Карканье крылатого проводника становилось все настойчивее. Ворон подгонял нерасторопную девочку, велел бежать быстрее, еще быстрее! Но быстрее Варя уже не могла. Спотыкаясь о кочки, уворачиваясь от острых ветвей, проваливаясь в ямы, скрытые прошлогодней листвой, она выкладывалась, как, должно быть, не выкладываются даже бегущие за золотом олимпийцы. А ворон улетал все дальше, покуда не скрылся совсем.

Только голос его, пронзительный, зовущий, по-прежнему служил ориентиром. Но и он постепенно таял среди лестных шорохов, отдалялся. Вскоре Варя перестала понимать, действительно ли слышится вдалеке вороний грай, или это лишь эхо отражается от змееподобных стволов. Зато все громче звучало зловещее шарканье. Невидимые обитатели Леса, скрытые полумраком, стонали в предвкушении, сжимая вокруг бегуньи кольцо.

Когда первый из них вырос перед Варей, та приняла его за куст. Той ночью, когда ее вел Егор, темнота не позволила разглядеть воняющих мороженым мясом тварей. Куст шевельнулся, протягивая к девочке странно гибкие ветви, и она наконец увидела. Липким взглядом выделила его среди пней, деревьев и настоящих кустов. И, хотя воздуха в легких едва хватало на то, чтобы бежать, хотя в памяти свежи были наставления Егора, велевшего не шуметь, Варя не выдержала и закричала в голос.

Жуткая фигура будто в испуге отпрянула, повалилась на спину. Одним невероятным прыжком Варя перемахнула через нее, чудом избежав извивающихся пальцев… корней. Это были корни. Красные, толстые, обросшие мохнатой бахромой, они скользили по телу, как черви, буравили мертвую плоть под туго натянутой кожей, выползали из носа, ушей, вращаясь, пялились из глазниц.

Неожиданно крик прочистил легкие. Бульканье и хрипы утихли, отступили, зато сердце заколотилось, как сотня отбойных молотков, — быстро, рвано, на пределе. Чувствуя, что долго не выдержит, Варя воспользовалась внезапной отсрочкой и рванулась вперед со спринтерской скоростью. Где-то там, в чаще, слышалось знакомое карканье.

Пронзенные корнями тела появлялись все ближе. Растопырив руки, они преграждали Варе путь, тянулись к ней розоватыми отростками. Стоило большого труда не сбавлять темп, избегая смертоносных объятий. Варя кидалась то влево, то вправо, но загонщиков становилось все больше, а выход из Леса, хоть и виднелся узкой полосой неяркого серого света, приближался слишком медленно.

Лиственный ковер впереди взорвался, выпуская на свободу огромный, толщиной с фонарный столб, корень, бордовый от бурлящих внутри него соков. Бородатый мертвец, еще не совсем скрытый капиллярами отростков, болтался на его жале кошмарной марионеткой. От резких рывков лишенные губ челюсти жутко клацали остатками зубов. В заледенелых, утративших цвет глазах отразилась Смерть. Мертвец болтался между двумя деревьями, перекрывая единственный широкий проход, и со всех сторон спешили все новые и новые твари. Запах мороженого мяса сделался невыносимым.

Варя встала как вкопанная, не зная, что делать дальше. Она еще не успела испугаться, не успела понять, что все кончено, когда мертвец-марионетка рухнул к ее ногам перезрелым яблоком. На его плечах, остервенело рыча, вгрызалась в корень огромная косматая собака с желтыми, как фары, совиными глазами. Могучие челюсти сомкнулись раз, другой, лобастая голова затряслась, и вот перекушенный корень замотался из стороны в сторону, истекая соком и хлеща по земле.

Пес спрыгнул с поверженного мертвеца, оскалился окровавленными зубами. Мордой указал Варе на выход — убирайся, мол. Четыре мощные лапы врылись в землю, игольчатый загривок ощетинился, зрачки сузились в точки. Долго уговаривать не пришлось. Варя коротко кивнула и помчалась к свету.

Позади яростное рычание перешло в протяжный надрывный визг, резанувший Варино сердце циркулярной пилой. На мгновение все стихло, и тут же вновь замычало, зашаркало многоногое воинство. Что-то затрещало, под ногами затряслась земля, будто сами деревья, обозленные неудачной охотой, решили пуститься в погоню. Варя не оглянулась, не остановилась ни на секунду, потому что уже видела на пути огромную яму с ледяными стенками, уходящими в неведомую глубь. Сгруппировавшись на бегу, Варя щучкой влетела в снежный тоннель, отсвечивающий морозной синевой.

Девять — в яму с головой.

Еловые лапы царапнули ее по лицу, и она вывалилась на тонкую, едва видную тропку, проторенную кроссовками Егора и лапами бабы Тони. Безлюдная улица Пушкина встречала Варю неприветливым карканьем ворона-проводника.

— Десять — и пришел домой,

— хрипло выдавила Варя незнакомое окончание считалки.

* * *

Егор стоял на углу, руки скрещены на груди, поджатая левая нога упирается в стену. Бессменный спортивный костюм, стоптанные кроссовки, капюшон скрывает глаза. Увидав Варю, он порывисто отклеился от стены, шагнул вперед, раскинув руки, будто собираясь обнять, но сдержался.

— Добралась? Выглядишь так, будто в грязи валялась! — Он с сомнением оглядел девочку с головы до ног. — Можно же по-простому, без этой чуши со считалочкой, прямо через Лес… Эх, ладно уж…

Егор махнул рукой. В его голосе причудливо смешались облегчение, недоверие и радость. Варя остановилась, держась за бок. Пройденные километры навалились на нее болью в мышцах, одышкой, усталостью и пониманием: почти незнакомый человек только что пожертвовал ради нее жизнью. Губы зажили своей жизнью, скривились, затряслись. Варя указала пальцем на все еще галдящий Лес:

— Б-баба Т-тоня…

— …знала, на что шла, — безжалостно обрубил Егор. — Забудь. Сейчас нельзя об этом думать. Надо вытаскивать твою маму.

Усилием воли Варя проглотила подступающие слезы. Егор прав. Ничего еще не закончено. Не время плакать.

— Держи!

Егор швырнул ей гладкую округлую палку — похоже, черенок от лопаты. Сам вооружился такой же, ловко крутанув кистью, рассек воздух. Неумело держа оружие, Варя поспешила за ним.

— Для чего это? — на ходу спросила она.

Из-за угла появился Двор, и Варя охнула, пораженная переменами. Облако пара вырвалось изо рта туманным призраком. Мертвый дворник все так же старательно расчищал дорожки, но обледеневшие дома выглядели заброшенными. Огромные сосульки разорвали жестяные животы водосточных труб, повисли на потухших фонарях. Кусты и деревья съежились, почернели, как после пожара. Со стен отвалились куски штукатурки. Толстый слой инея затянул стекла, отчего окна казались похожими на бельма. Лишь кое-где виднелись проталины, из которых невидимые жильцы следили за предстоящей битвой. И повсюду — повсюду! — стояли уродливые стражи, слепленные сестричками Ярвинен.

Подточенные оттепелью, грязно-снежные тела их напоминали черные колдовские свечи из страшной сказки. Не спуская угольных глаз с Вариного окна, снеговики сонно покачивали ветками. Егор, не скрываясь, подошел к ближайшему и, размахнувшись как профессиональный хоккеист, начисто снес оплывшую башку. Вместе с фонтаном ледяной крошки над Двором разлетелся хрустальный звон. Спящие до поры снежные кадавры зашевелились.

— Быстрее! — закричал Егор, нанося удар за ударом. — Беги к подъезду!

Не было нужды объяснять, к какому. От четвертого подъезда, где жила Арина, их отделяло полсотни шагов и с десяток стражей. Остальные уже бросали свои посты у Вариного окна, спеша наперерез. Двигались они хоть и неловко, но довольно быстро.

Варя отскочила в сторону, пропуская мертвого дворника. Не обращая внимания на разыгравшуюся битву, он продолжал бездумно делать свое дело. Разбитый снеговик угодил на широкую лопату и поехал в другой конец дома. Варя вздрогнула — руки-ветви проворно лепили новую голову. Значит, Егор не уничтожил его и даже не ранил серьезно! Дело принимало скверный оборот.

Второй подъезд. Сбоку, по-паучьи перебирая лапами, приближался одноглазый уродец. Варя с разбегу воткнула палку в оскаленный иглами-сосульками рот. Надавила что есть силы, так, что морда кадавра развалилась надвое. С силой толкнула ногой в грудь, роняя обезглавленное тело. Что-то свистнуло, стегнуло по бедру. Шипя от боли, Варя отпрыгнула. Под разорванную полу пальто тут же полез холод, обдувая набухающий кровью порез на ноге.

Третий подъезд. Мимо вновь пронесся дворник, снес пару снеговиков, стоящих на пути. Разбитые кадавры, не прекращая собирать себя, норовили вцепиться Варе в ноги, задержать, обездвижить. У заветного крыльца скакал, размахивая палкой, Егор, обороняясь сразу от трех тварей. Спортивный костюм пестрил прорехами, в плече торчал толстый обломок, но крови видно не было.

— Давай же! Быстрее! — кричал он. — Торопись!

Варя торопилась как могла. Прихрамывая, она бросилась к подъезду, на ходу смахнув голову пытающемуся подняться снеговику. Прыжком преодолела три ступеньки, вцепилась в холодную дверную ручку и… отлетела в сторону, отброшенная мощным ударом.

Палка выпала из рук. Маленький, с саму Варю размером, кадавр навалился на нее, вдавливая в снег. Безликая голова, напоминающая изъеденный эрозией камень, нависла над Вариным лицом. Ни единого камешка, обозначающего простые черты снежной морды. Ни носа, ни рта, ни глаз. Хотя нет, один глаз все же был. Из-под смерзшейся корки мутно сиял затянутый пеленой зрачок. Оранжевые рукава уходили глубоко в округлое тело. Красные рукавицы вцепились в Варино горло. Оля душила ее.

Варя извивалась, как червяк на крючке, но, как ни старалась, не могла сбросить девочку. Маленькое тело, наверное, было из камня и весило целую тонну! Хотя воротник и мешал красным варежкам сомкнуться как следует, воздуха начинало не хватать. Отчаянно кричал Егор, слышался свист веток и глухие удары. Варя попыталась дотянуться до палки, но та лежала слишком далеко.

Немыслимым усилием Варя перевернулась на бок. Давление на шею немного ослабло. Вмятое в утоптанный снег тело ощутило вибрацию близких шагов. Краем глаза Варя видела приближающегося дворника. Вот бы столкнуть к нему Олю! Сметет! Растопчет! Но нет… нет… его путь пролегает полуметром левее, а тяжеленную Олю не поднять и на миллиметр.

Дворник уже почти миновал борющихся девочек, как вдруг, не замедляя шага, замахнулся лопатой и обрушил ее на спину Оли. Ледяная корка треснула, засыпав Варе лицо. Оглушенная Ярвинен повалилась на крыльцо. Торжествующе завопил Егор. Варя, пошатываясь, тут же вскочила на ноги. Свежий воздух хлынул в измятое горло так, что закружилась голова.

— Ну, чего встала?! — подбежал Егор. — Шевелись!

Вместо этого Варя откашлялась, подняла оброненную палку и встала плечом к плечу с маль-чиком.

— Никуда я без тебя не пойду, — пробормотала она.

— Да иди же ты! — Егор, казалось, искренне развеселился. — Я теперь знаю, что делать. Справлюсь, не дрейфь!

Только сейчас Варя заметила, что часть снежных фигур стоит неподвижно, а разрушенные перестали вылепливать себя. Численность армии уродцев уменьшилась ровно наполовину. У детской площадки растерянно переминался низенький снеговик с торчащими из тела оранжевыми рукавами.

— Иди, — повторил Егор, настойчиво подталкивая ее к дверям. — Не думай о бабе Тоне, не бойся за меня. Ты сейчас важнее нас всех. Если у тебя не выйдет…

Костяшки его побелели, стиснув палку.

— То что? — спросила Варя.

— Лето… — Егор запнулся. — Лето никогда не наступит.

Столько горя и надежды было в этих коротких словах, что Варя не посмела спорить. Сжав на прощанье худое плечо, она рванула дверь на себя и вошла в подъезд.

* * *

В шестьдесят шестой на звонок домофона не отвечали. Варя наугад пробовала звонить в другие квартиры, но и там никто не снимал трубку. Невыносимо обидно было понимать всю глупость ситуации — пройти сквозь Гиблый Лес, с боем продраться через строй жутких кадавров, чтобы тебя остановила обычная металлическая дверь. Со злости Варя пнула ее ногой. Металл в ответ коротко бомкнул и скрипнул несмазанными петлями.

Варя напрягла слух. Нет, не показалось! Что-то действительно поскрипывало, тихо-тихо: скрип-скрип-скрип, умолкало и вновь — скрип-скрип-скрип. В свете слабой, вымазанной краской лампочки Варя оглядела прихожую и подпрыгнула от радости. Подвальная дверь, деревянная, сплошь залепленная выцветшими объявлениями от управляющей компании, с телефонами сантехника, электрика и охотника на вампиров чуть заметно покачивалась. Висячий замок, чуть свернутый набок, висел на одном ушке.

Скрип стал громче, сердитее, когда дверь открылась настежь. С бешено колотящимся сердцем Варя заглянула в сумрак, где терялись ступени. В лицо пахнуло затхлой сыростью, мокрой землей. Сюда?! Ведь неспроста же все это? Зачем-то привело ее сюда? Разум колебался, но душа, измученная беспокойством за маму, уверенно кричала — да, да, сюда! Нога сама встала на первую ступеньку. Спуск начался.

По правде сказать, ни один подвал, ни одна лестница не могли уходить так далеко. Шаг за шагом каблуки стучали о стертый бетон, а дна видно не было. Изредка встречались рабочие фонари в грязных, забитых дохлыми мухами плафонах. Они ненадолго освещали путь и служили очередным ориентиром. Стоило отойти на несколько метров, как мрак придвигался вплотную, скрадывая пространство и время, и приходилось пробираться на ощупь, ведя пальцами по сырой штукатурке стены. Фонарик на телефоне Варя приберегала на крайний случай. Как знать, сколько предстоит блуждать в этом подземелье, где спуск в подвал длиннее любого эскалатора санкт-петербургского метро?

Оборвалась лестница внезапно. Варя попыталась привычно опустить ногу — и поняла, что ступеней больше нет. Пришло время включить фонарик. Заряд аккумулятора уверенно светился зеленым. Луч на минимальной мощности скользнул по бетонным стенам, высвечивая длинный коридор, уходящий, по счастью, только в одном направлении. Утоптанная земляная твердь мягко скрала звонкое цоканье каблуков.

Свет бежал впереди, освещая дорогу, отражался в лужах под ногами. Изо рта вырывался пар, но под землей было гораздо теплее, чем на улице. К сырости примешался сильный запах плесени. От него хотелось чихать и першило в горле. Пару раз пришлось остановиться, чтобы прокашляться. Спасаясь от удушливого запаха, Варя натянула шарф до самых глаз. Стало немного легче.

Рабочие лампочки попадались и здесь, только гораздо реже. Минуя их, Варя всякий раз радовалась. Пыльные плафоны были для нее маяками, указывающими верный путь. Иногда коридор изгибался, и Варя с замирающим сердцем шагала за угол, ожидая, что вот сейчас единственная дорога разбежится по трем тоннелям, превращаясь в настоящий лабиринт. Но повороты вновь и вновь выводили ее на новую прямую или в комнату с кладовками.

Грубые, сколоченные из горбыля двери лежали сломанные или стояли открытые настежь, не скрывая хлама, что хранили за ними жильцы Дома, — старую посуду, лыжи, санки, велосипедные рамы и подшивки пожелтевших газет, покрытых колониями белой плесени. Замки были редким исключением, но всегда блестели свежей смазкой или странными символами, нанесенными светящейся краской. От таких кладовок Варя держалась подальше, и не напрасно. Раз изнутри донесся глухой рык, и что-то большое, громко сопящее зацарапало доски.

Несмотря на холод, было душно. С потолка срывались одинокие капли. Трубы, идущие над головой, осыпались трухой и ржавчиной. Потревоженные светом, попискивали крысы. Их коготки тревожно стучали, провожая нарушительницу спокойствия. Давили узкие стены, давил низкий потолок, толща земли над ним и стоящий на ней Дом, но больше всего давило ощущение, что Варя уже бывала здесь.

Возле очередного еле тлеющего плафона Варя выключила фонарь. Словно услышала предостережение — затаись! Тише! Тишееееее! Варя насторожилась, прислушалась. Сперва уши улавливали только грохот ее собственного сердца, гулкий и пустой, как барабанная бочка, да еще дыхание, в котором уже звучал предательский присвист. Наконец ветер принес звон металла о металл. Сам по себе звук был не страшный, даже радостный, но здесь, под землей, он нагонял тревогу, как било, созывающее деревню на пожар. Варя встрепенулась. Откуда здесь ветер?

В самом деле, стало свежее. Впереди забрезжило желтое марево. Стало видно стены, и Варя почти не удивилась, что бетон сменился скальной породой. Тоннель закончился. Впереди, кажется, было что-то вроде пещеры, и там, не таясь, кто-то колотил железом о железо.

Варя осторожно подкралась к выходу, да там и застыла, ошеломленная навалившимся величием. Пещера… нет, не просто пещера — целый подземный мир открылся ей! Идущий снизу свет лишь оттенял его безразмерность, подчеркивал титанический масштаб убегающей в обе стороны пропасти. Ни дна, ни потолка разглядеть не удавалось, как ни напрягай глаза. Лишь на противоположной стороне светились такие же одинокие островки. Десяток или два, Варя не могла посчитать точно, все плыло, мельтешило и сливалось в мешанину из сталагмитов, острых уступов, открытых площадок, спутанных гнезд, глубоких нор и их обитателей.

Человекоподобные, звероподобные, а то и вовсе неописуемо уродливые, в своих логовищах они грызли кости, чесались, спали, сбрасывали кожу, клекотали и взрыкивали. На одной площадке, потирая передние лапы, стояло огромное, похожее на паука нечто с собачьей головой. Мохнатая морда скалилась слюнявой пастью, пронзая Варю двумя дюжинами черных неподвижных зрачков. Даже отсюда чудовище казалось размером с кулак. Каково оно на самом деле, Варя старалась не думать.

Она вытянула шею, заглядывая вниз, под ноги, и увидела перед собой лицо Арины. Красивые губы дрогнули, глаза сверкнули, встретив Варин взгляд. Она стояла на освещенном лампами широком выступе, метрах в десяти внизу. В одной руке Арина сжимала молоток, в другой — стальной костыль.

— А вот и ты, — без удивления сказала Арина. — Ну, спускайся, раз пришла.

И скрылась, ушла куда-то в стену.

Варя перевалилась через край, нащупала ногами опору. В стене оказалось множество больших крепких выступов и углублений, спускаться здесь было не в пример проще, чем на искусственном скалодроме. Там зачастую приходилось удерживаться на малюсеньких зацепах, буквально на кончиках пальцев, прилипая к фанерному стенду всем телом. Здесь же Варе не мешали ни зимняя одежда, ни сапоги.

Через три минуты она уверенно ступила ногами на площадку. Перед ней открылось углубление, будто небольшая пещера под навесом. Грубая проводка тянулась над головой гирляндой лампочек в черных патронах. Большая часть их перегорела, но оставшегося света хватало, чтобы разглядеть продавленный диван без ножек, заваленный полосатыми подушками. Лежбище.

На стене в ряд висели сморщенные мешки. Было в них что-то отталкивающее, и Варя подумала, что вовсе не хотела бы знать, что там внутри. Арина вбивала костыль в стену мощными ударами молотка. Дзаг! Дзаг! Дзаг! Боек высекал искры о шляпку костыля, камень трескался. Худенькие руки Арины скрывали недюжинную силу. Она вновь сменила прическу, украсив макушку высокой острой копной. Открытый затылок блестел словно выбритый. Под тонкой розовой кожей пульсировали толстые вены. Округлый, сползающий на спину, он полностью скрывал шею и явно был слишком велик для такого тонкого тела.

— Вот так! — Арина отступила на шаг, довольно любуясь своей работой. — Здесь я повешу старую оболочку.

Эти слова будто разбили волшебство. У серых мешков вдруг появилась форма. Высохшие руки, ноги и, хуже всего — морщинистые безглазые лица. Десятка два опустошенных женских тел висело в этой галерее кошмаров. Чтобы не показать страха, Варя до скрипа стиснула зубы. Арина ободряюще улыбнулась:

— Не волнуйся! Когда придет время, я сделаю вешалку и для твоей мамы.

— Нет!

Варин крик отразился от стен, но не размножился истеричным эхо, а канул в пропасть без следа. Из самого темного угла донесся слабый голос:

— Варя? Варечка?!

— Мама!

Мимо Арины Варя бросилась к родному измученному голосу. В полутьме нащупала мамино лицо, прижалась, обливаясь слезами. Мама терлась о нее щекой, но не обнимала. Только шептала:

— Зачем?! Ну зачем?! Почему ты не осталась дома?!

— А ты? — всхлипывала Варя. — Ты почему не осталась?

В ответ мама промолчала.

— Как тут остаться, когда родной кровиночке грозит неминуемая смерть и только добрая волшебница сможет избавить ее от недуга? — с издевкой сказала Арина. — Вы, люди, такие жалкие, такие смешные! Носитесь со своей любовью, как дурень с писаной торбой. Сотни лет проходят, тысячи — а вы покупаетесь на один и тот же трюк! Ну разве вы не идиоты?

— Отпусти ее! — потребовала мама. — Слышишь?! Отпусти ее домой!

Она неуклюже дернулась, и Варя наконец разглядела толстую веревку, опутавшую мамины руки и ноги. Арина выгнула брови в притворном изум-лении:

— Позвольте, Леночка, но ведь Варвара сама сюда пришла. Я, напротив, хотела оградить ее от всех этих потрясений. Даже послала Андрея присмотреть, чтобы ваша дочь не наделала глупостей. Еще пара дней — и все бы вернулось на круги своя. Варя бы и не заметила ничего. Просто ее мама отныне стала бы жить во Дворе.

— Яна и Оля очень даже заметили! — зло фыркнула Варя. — Вы никого не можете обмануть!

— Да ладно? — В глазах Арины запрыгали лукавые чертики. — По-моему, с вами у меня все очень даже получилось. А дальше, поверь, со временем ты бы и сама увидела во мне маму. Детское сердце податливо, разум и подавно.

Мама бессильно шевельнулась в путах:

— Варя, пожалуйста, уходи! Иди домой. Скоро все закончится.

— В самом деле, Варвара, — поддержала Арина, — иди домой. Ложись спать. А дядя Андрей за тобой присмотрит. А хочешь… — Арина доверительно наклонилась вперед. — …Хочешь, я сделаю тебе такой же подарок, как дяде Андрею? Сердце не будет болеть, и глупые мысли перестанут тревожить твою светлую головку.

— Нет! Ни за что!

— Варя, пожалуйста! — измученно взмолилась мама. — Пожалуйста, уйди!

Варя поднялась, утирая слезы рукавом, закрыла маму спиной.

— Нет! Ни за что! — повторила она. — Вы ведь меня боитесь…

— Чтооо?! — изумленная Арина, казалось, вот-вот расхохочется. — Я? Боюсь тебя?!

— Вы! — Варя ткнула в нее дрожащим пальцем. — Вы прислали дядю Андрея, чтобы меня запугать. Отгородились Гиблым Лесом. Заставили сестричек натравить на меня толпу снежных уродов. А сами спрятались! Сбежали от маленькой девочки! Сколько вы уже здесь сидите? Ну?! Сколько?!

Арина молчала, сжимая воздух побелевшими пальцами.

— С самого начала, — тихо сказала мама. — Она здесь с самого начала. Ничего не ест, нервничает, по потолку ползает. Знаешь, а ведь она действительно…

Гневный вопль прокатился под каменным навесом.

— Я. Никого. Не боюсь, — разъяренно отчеканила Арина. — Тем более маленькой невоспитанной девчонки, которая не знает своего места! Это меня боятся все, слышишь, ты?! А знаешь почему? Знаешь?!

С нечеловеческой плавностью рука Арины скользнула вперед. Пальцы сжались, скогтили воздух — Варе почудилось, что между ними и впрямь мечется что-то прозрачное, невесомое. Легкие опустели, сдулись проколотыми шариками. Из горла вывалился колючий сип.

— Я вижу, что у вас внутри, — медленно наступала Арина. — Все ваши язвочки, все червоточинки! Любой порез станет кровоточащей раной, маленькая болячка превратится в неизлечимую хворь…

Пол больно ударил в колени. Хрипя и задыхаясь, Варя зашарила по куртке, силясь расстегнуть воротник. Непослушные пальцы соскальзывали, собачка замка упиралась, точеный стан Арины расплывался жирным пятном. Испуганная мама забилась, как рыба в сетях:

— Варя?! Варя, милая, что с тобой?

— Мне плохо! — надсаженным голосом выдавила Варя. — Дышать… тяжело…

Лицо утопало в слезах. Страх оплетал изнутри, прорастал сетью красных корневищ, отнимал силы. Хотелось разорвать грудь, чтобы впустить внутрь хоть немного стылого пещерного воздуха.

— Лекарство с тобой? Варя?! Варя, где баллончик?!

Арина сжала кулак так крепко, что из-под ногтей закапала кровь. Грудь стиснуло с такой силой, что Варя захрипела. Две вспышки мерцали в подступающем тумане: желтая — истонченный паникой мамин голос, ядовито-зеленая — безжалостные слова Арины:

— Ах, Леночка, ну какое лекарство?! Ей уже ничего не поможет. А всего-то надо было — остаться дома и не совать нос во взрослые дела. Жаль, я не в форме. Лет пять назад покончила бы с этим за пару секунд. Старое тело умирает, отнимает много сил. Но ничего, еще несколько дней — и процесс завершится, я переберусь в новое тело… в ваше тело…

Мамин крик окрасился бордовым. Варя чувствовала его, но не слышала. Пульсация крови почти заглушала остальные звуки. Арина подступила вплотную, присела на корточки, по-жабьи разведя колени. Под красивым лицом что-то шевелилось, отчего мимические мышцы сокращались, как от ударов током.

— Бейтесь сколько хотите, этого приступа ваша дочь не переживет, — весело воскликнула она. — А ты… — Она приблизилась вплотную. Из-за карминовых губ, из-за ровных жемчужных зубов несло болотной тиной и плесенью. — …Я с радостью посмотрю, как ты корчишься, мелкая дрянь! Твоя мама идеально здоровая женщина, ее тело прослужит мне долго, очень долго. И мне по-настоящему жаль, что ты не увидишь, как она станет мной…

Варя схватила ее за плечо, сдавила что было сил. Арина дернулась, попыталась сбросить руку, но Варя держала крепко. Издалека, с трудом пробивая вату в ушах, долетал истошный мамин крик. И, задыхаясь, почти теряя сознание, Варя поняла, что единственное, что им осталось, это кричать. Зародившись где-то в животе, крик прошел через все тело, опалил измученные легкие и вырвался наружу, прямо в ненавистное прекрасное лицо обманщицы.

Состоящий из тончайших, докрасна раскаленных лезвий крик ударил так, что Арина опрокинулась на спину. Когда же она, с трудом нащупывая равновесие, поднялась вновь, вид ее был страшен. Клочьями вырванные волосы оголили белые проплешины черепа, содранный скальп болтался, прикрывая левую сторону. Словно огромным наждаком, кожу лица стесало до нижней губы, и Варя наконец увидела истинную сущность похитительницы тел.

Черные точки глаз, закрученный хоботок, множество острых лапок, впивающихся в нервные окончания. Создание напоминало клеща, чье налитое кровью брюшко Варя приняла за затылок. Хоботок дернулся, лапки вонзились поглубже в шею, и отвисшая нижняя челюсть затряслась.

— Кэак тыэ… — тяжело ворочая непослушным языком, выдавила тварь. — Кэак тыэ смиэеэшь…

Сжав кулаки, Варя сделала глубокий, самый чистый в ее жизни вдох. Воздух послушно перетек в легкие, нагрелся раскаленной яростью, набух, распирая изнутри. Варя раскрылась, выпуская его с бешеным воплем, воем, визгом так, что засаднило горло.

Могучий поток сбил тварь с ног, протащил по камням, срывая остатки плоти. На самом краю пропасти Арина попыталась удержаться. С хрустом обломились ногти, и переломанное, изодранное тело, в котором с трудом угадывалась прекрасная некогда женщина, бесшумно кануло вниз.

Ошеломленная Варя долго стояла неподвижно, словно надеясь услышать звук падения, но его все не было. С той стороны пропасти донесся едкий гиений хохот. Собакомордый паук удовлетворенно потирал передние лапы и трясся от смеха. Варя отвернулась.

— Доченька! Варя! — Мамин голос наконец пробил заложенные уши. — Милая, что с тобой?!

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Варя удивленно гоняла воздух по легким, понимая, что отныне ей уже никогда не потребуется лекарство.

— Все хорошо, мамочка, — сказала она. — Все хорошо.

* * *

Обратный путь занял гораздо больше времени. Варя залезла наверх, закрепила веревку. Вернулась обратно, обвязала маму страховочной петлей. Мама ходила тяжело, кривилась от боли в затекших мышцах, разминала руки и ноги и не сводила взволнованного взгляда с дочери. Чудовища в нишах хохотали и выли. Их искаженные эхом голоса рикошетили от стен, улетая в черное никуда. Вопли подхватывали другие, невидимые отсюда создания. Стоял сумасшедший гвалт, и Варя всерьез опасалась, как бы мама не сорвалась или не начали рушиться своды.

Стену, на которую Варя тратила пару минут, мама преодолевала мучительно, но безропотно. Молча следовала советам дочери, передвигаясь черепашьими темпами. Часто останавливалась на широких выступах, стряхивая усталость с дрожащих рук. Варя натягивала веревку, выбирая длину, кольцо за кольцом наматывая ее на прочный клык сталагмита. Когда мама наконец перевалилась через край, сил не осталось у обеих. Обнявшись и шумно дыша, они лежали, бездумно глядя в распростертый над головами мрак.

Опустошенные, они плелись по бетонным катакомбам, держась за руки. Даже там, где коридор становился узким настолько, что и один протискивался с трудом, Варя ни на секунду не выпускала мамину ладонь, и, кажется, мама была ей за это благодарна. Она ни словом не обмолвилась об Арине и ее жуткой смерти. Все расспросы мама благоразумно оставила на потом.

Долго еще, застревая в тесных проходах, в спины им летел лающий хохот пещерных жителей. Иногда позади раздавались зловещие шорохи, и тогда мама тревожно оглядывалась. Зато крохотные клети с деревянными дверями и навесными замками встречали их тишиной. Никто не сопел и не рычал, не скреб когтями почерневшие доски. Самый дорогой человек шагал рядом, и подземелье больше не пугало Варю. Раздавленное ее решимостью, оно само испуганно притихло. Так незаметно маленькое семейство Лето добралось до лестницы, и та неожиданно оказалась совершенно обыкновенной. Всего двенадцать ступенек.

Железная дверь отворялась тяжело, словно крышка саркофага. Варя и чувствовала себя восставшей из мертвых, и твердо знала, что мама ощущает себя так же. Ей до последнего казалось, что вот сейчас костлявая рука с обломанными ногтями вцепится в край двери и потащит ее обратно, обрезая хлынувший в подъезд солнечный свет.

Напротив порога на корточках сидел Егор, беспокойно постукивая палкой. Глядя на широкую, местами утоптанную до асфальта площадку вокруг него, Варя поняла, как много времени миновало с ее отсутствия. При виде Вари Егор подпрыгнул, впервые отбросил на плечи капюшон и улыбнулся так тепло, что стало совершенно не важно, что глаза у него — два кусочка стылого льда, а висок зияет открытой смертельной раной. Варя даже не удивилась — что-то подобное она подозревала уже давно.

С детской площадки смущенно махали сестрички Ярвинен. Висящие на резинках варежки раскачивались в такт. Оранжевые комбинезоны расстегнуты, шарфы размотаны, теплые вязаные шапочки сбились назад. Воздух прогрелся, и, глядя на сестричек, Варя тоже расстегнулась и спрятала в карман шапку. Она хмурилась, не зная, как вести себя с маленькими предательницами.

— Не суди их, — раздался знакомый голос. — Все помогали как могли. Это ведь они указали тебе дорогу в Лес…

Варя обернулась, щурясь от яркого солнца. Возле живой изгороди незаметно и тихо стояла баба Галя. У ног ее, перепачканный кровью из множества ран, лежал поджарый зверь, похожий на большую черную собаку. Варя вскрикнула, бросилась к телу, зарылась пальцами в холодный мех.

— Не плачь по ней, не надо, — участливо проворчала баба Галя, и Варя с удивлением поняла, что капли, падающие на спутанную шерсть, — это ее теплые слезы. — Она сделала что должна и умерла не напрасно. Мы похороним ее в Лесу, и она прорастет прекрасным деревом…

— Нет, — всхлипнула Варя, — только не в Лесу!

Сухая невесомая ладонь погладила ее по волосам:

— Ты еще многого не знаешь… Там теперь все будет по-другому. Здесь теперь все будет иначе, присмотрись!

Двор и в самом деле переменился. Смахнув слезы, Варя глядела во все глаза, не понимая, почему не заметила этого раньше. Ее дом преобразился, стал похож на диковинный аттракцион, созданный воображением ребенка. Весь он состоял из лестниц, соединяющих два мира: веревочные, украшенные яркими флажками ниспадали с верхних этажей, деревянные спускались с этажей пониже, были даже целые пристройки с металлическими ступенями! А еще шесты как у пожарных, горки, порожки, крылечки и даже одна здоровенная дверь, прорубленная прямо в стене! В распахнутых окнах стояли люди, те, кого Варя часто встречала в обычном мире по дороге в школу, магазин или на прогулке. А от ее окошка, радостно голося, сломя голову несся к своим девочкам дядя Андрей.

Как скорый поезд, он промчался мимо Вари, обронив по пути тяжеленную связку всевозможных ключей, ключиков и ключищ. На ходу перемахнув ограду, дядя Андрей сграбастал радостно хохочущих дочек длинными руками, обнял, стиснул, прижал. По изможденному худому лицу тянулись широкие блестящие дорожки. Счастливая троица обнималась, переплетаясь руками, словно ветками. Они неуловимо менялись, сливаясь в единое целое, пока — Варя не поверила своим глазам — не превратились в куст сирени с тремя стволами. Большим и двумя поменьше. Куст облепили почки, в мгновение ока ставшие листьями. Светло-фиолетовые цветы густо покрыли еще недавно голые ветви. Они облетели так же быстро, как появились, оставив после себя дивный, невозможный среди зимы аромат. Листья пожелтели и опали, но вопреки всему куст сирени не казался ни голым, ни одиноким. Тихонько и восторженно охнула мама.

— Видишь, — грустно улыбнулась баба Галя. — Все меняется. Теперь все будет хорошо.

Железная дверь скрипнула, как ворота кладбищенской ограды. Изломанная тень упала на дорожку Двора. Моментально стих птичий щебет, и даже солнце как будто стало светить тусклее.

— Ничего не будет хорошо, — прохрипело окровавленное чудовище, стоящее на крыльце. — Вы! Падаль! Мясо! Забыли, кто я?! Забыли, что я с вами сделаю?!

Подволакивая сломанную ногу, Арина спустилась. На ней буквально не осталось живого места, лишь ошметки плоти, кое-где прикрытые кожей. Помятый клещ кое-как цеплялся за шею, двигая мертвыми челюстями. Тонкое тельце его полопалось, сочась густой сукровицей. Заслоняя Варю, мама бесстрашно загородила твари путь.

— Напомнить вам, черви?! — визгливо крикнула Арина. — Я всех вас изведу! Всех до единого!

Обломки пальцев потянулись к Варе. Подушечки белели пронзившими их костями, содранная кожа висела клочьями. Клещ недовольно ерзал, перебирая лапами. Странно, но Варя совершенно не чувствовала страха.

— Ты слишком шумная для того, кого уже нет, — спокойно сказала баба Галя.

Клещ уставился на нее бессмысленными глазками, крутанул хоботком и вдруг запищал так пронзительно, что Варе захотелось поковыряться в ухе. На раздутом боку появилась новая глубокая рана, следом еще одна. Дернулась сломанная нога, точно кто-то выдрал из нее кусок мяса. Что-то невидимое терзало чудовище, заставляя его верещать от боли и страха.

Постепенно они начали проявляться, как лестницы, как звенящая капель, как весь новый облик Двора. Огромная часть его, его сердце и его кровь — его жильцы. Необычные, странные, порой даже страшноватые, они окружили похитительницу тел плотным кольцом, не давая ступить и шагу. Варя видела их всех и видела гигантскую прозрачную каплю, опускающуюся со второго этажа.

— Я убью вас! — извиваясь от боли, вопила тварь. — Убью! Разорву! Изничтожу!

Капля опустилась Арине на голову, поглотила до самой шеи, начисто заглушая крики. Окровавленные руки ударили дрожащий студень раз, другой, но только сами увязли. Прозрачное тело дернулось, словно змея, глотающая мышь, и тело Арины в нелепой позе повисло в воздухе.

— Варя, — посеревшими губами прошептала мама. — Варя, милая, кажется, нам пора домой.

Чтобы ободрить маму, Варя крепко сдавила ее холодные пальцы. Подошел Егор, улыбаясь льдинками глаз:

— Она их не видит. Каждый видит только своих. Один лишь Ключник видит всех. — Он протянул Варе громоздкую связку ключей: — По-моему, это твое.

* * *

Елку решили поставить в Вариной комнате. Большая, пушистая, она заняла целый угол. Пластиковые лапы немного заслоняли окно, но так было даже интереснее — словно Двор прятался за сказочным еловым лесом. Дома пахло сдобой, корицей и чаем с лимоном. Впервые за долгие годы они встречали Новый год не перед телевизором, а перед самым обычным окном… ну хорошо — перед необычным окном!

Во Дворе тоже нарядили елку, настоящую, живую. Жильцы покинули квартиры, едва не ставшие им могилами, и радостно встречали грядущий год. В раскрытые створки окна доносился праздничный гул и рвался теплый ветер.

На Вариной стороне улицу заметал снег, и редкие опаздывающие прохожие торопились к столу.

По ту сторону окна капало с крыш, и сосульки отражали заходящее солнце.

Под бой курантов наступало Лето.

…Где живет Кракен

Вблизи цистерна казалась еще больше. Огромная, некогда белая, а ныне увитая трещинами и ржавыми потеками, будто плющом, она возвышалась над детьми как самый настоящий небоскреб. Вообще-то когда ты маленький, над тобой возвышается абсолютно все: дома, автобусы, грузовики, непонятные и вечно занятые взрослые. Даже мальчишки из старших классов, которые отбирают деньги, данные родителями на завтраки, и те нависают над тобой словно башни. Правда, мало кто считает себя маленьким в десять лет. Первая в жизни круглая дата, первый официальный юбилей как будто завершает некий цикл, по окончании которого слово «маленький» к тебе больше не применимо. Словно ноль на конце десятки — не зацикленная в круг линия, а спираль, переводящая тебя на новый виток.

Из стоящих на холме шестерых детей только Лысик все еще относилась к разряду малышей. У нее даже собственного велосипеда не было. Именно потому она всю дорогу тряслась на раме Димкиного велика, тихонько ойкая всякий раз, когда тот неосторожно подпрыгивал на ухабах неровной дороги. Остальным заветная десятка уже стукнула, и транспорт у них был свой собственный.

Генке, самому старшему из шестерки, через месяц исполнялось двенадцать, и возраст автоматически делал его вожаком маленького велосипедного войска. У него был самый навороченный велик, сиди-плеер и кольцо-печатка в форме черепа, которое он неизменно надевал, выходя на улицу. В другое время он бы вряд ли стал возиться с мелюзгой, даже если она не считает себя таковой, но сейчас у него просто не было выбора. Летом родители стараются отослать детей подальше из хоть и провинциального и маленького, но тем не менее грязного, пыльного и очень загазованного городка. Чада разъезжаются по бабушкам и дедушкам, по тетям и дядям, по дачам, приусадебным хозяйствам и летним лагерям. Генке не повезло. Именно это лето его родители выбрали для того, чтобы раз и навсегда выяснить отношения — они разводились. И дела им не было до того, что все друзья сына объедаются фруктами, трескают бабушкины пирожки или ночами рисуют соседям по комнате усы из зубной пасты. Забыв обо всем, родители делили квартиру, имущество и единственного сына и предпочитали держать его на виду. Вместо веселого отпуска, наполненного обычными детскими приключениями, обрекая его на тоскливое лето в городе.

Впрочем, этим летом не повезло всем шестерым. «Велосипедное войско» сформировалось только по той причине, по которой обычно и появляются недолговечные детские сообщества с продолжительностью жизни чуть длиннее, чем у бабочек-капустниц — этим детям некуда было податься.

У Пузыря, которого на самом деле звали Сашкой, не было бабушек и дедушек, а доверить свое пухлощекое чадо незнакомым людям его мама и папа боялись.

Родители Стаса были слишком бедны, чтобы вывезти его куда-нибудь дальше пригорода, куда они периодически и выбирались всей семьей на так называемые пикники. Стас никому не говорил, но все ребята знали, что он держится вместе с ними и терпит подзатыльники и обидные прозвища, которыми награждает его Генка, только потому, что его уже тошнит от жареных сосисок и хлеба с кетчупом.

Димка же полгода назад потерял мать, и теперь его отец чаще вспоминал о бутылке, чем о родном сыне. Даже когда он подрался в школе и сломал себе палец, в травмпункт, а потом и в поликлинику его водила классная руководительница Зинаида Карповна. В последнее время в их доме часто стали появляться неприятные озлобленные тетки, похожие на давно не кормленных собак-ищеек. Вооружившиеся папками, в которые, роясь по дому, вечно что-то записывали, они громко отчитывали Димкиного отца и постоянно угрожали странными буквами К-Д-Н. Что это такое, не знали ни его новые приятели, ни сам Дима. Но в одном он был уверен твердо — ищейкоподобные тетки хотят забрать его у отца. Видимо, из-за сложной семейной ситуации Генка донимал его меньше остальных. У Димы даже не было обидного прозвища.

Хуже всех приходилось Лысику. Из всей компании, пожалуй, один лишь Димка знал, что ее зовут Рита. И то знал лишь потому, что жил с ней в одном дворе. Лысику вообще не везло по жизни. Из родни у нее была только старенькая бабушка — седая, сухонькая и почти слепая. Бабушка была предельно нищей — даже на одежду из секонд-хенда (а только ее она и могла позволить своей внучке) ей приходилось откладывать. Вот и сейчас на Лысике точно на вешалке болталось короткое серое платьице в белый горошек, которое едва доставало до вечно покрытых закоростеневшей кровью и разводами йода и зеленки коленок. Какой уж там велосипед! Она скромно сидела на самом краешке рамы и иногда оглядывалась на Диму, точно боялась, что тот передумает и заставит ее идти пешком. То и дело Лысик нервно поправляла синюю косынку, из-под которой торчали оттопыренные обезьяньи ушки. Рита была Лысиком именно потому, что была лысой. Тонкая синяя ткань скрывала ежик русых волос, коротких настолько, что не каждый мальчишка ее возраста отважился бы такой носить.

Виной всему была Ритина бабушка. Именно в ее начинающий сдавать под давлением возраста разум пришла гениальная идея профилактики педикулеза.

— Так надо! — сказала бабуля и старой металлической советской машинкой для стрижки волос обкорнала внучку «под ноль». А Рита терпеливо снесла экзекуцию и молча превратилась в Лысика. Прозвище появилось с легкой Генкиной руки. А вот своим местом в их маленьком временном союзе Рита была обязана Кате.

Как костюм итальянского модельера выделяется среди китайского ширпотреба, так и одиннадцатилетняя Катюша выделялась на фоне остальных ребят. Пятерка неудачников — так она их называла.

— Пятерка неудачников, и я — ваша королева! — улыбаясь, говорила она и заливалась искренним смехом, отсвечивая на солнце белозубой улыбкой.

И на нее никто не обижался. Любую, даже самую жестокую ее шутку мальчики принимали как игру, раболепно ожидая маленьких милостей своей повелительницы, а Лысик молчаливо терпела, как терпела все невзгоды, выпавшие на ее маленькую жизнь. Будучи неглупой девочкой, она прекрасно понимала, что нужна Катюше, только чтобы оттенять ее красоту в глазах мальчишек, но все равно послушно исполняла свою роль.

Сама Катюша якшалась с «неудачниками» именно из-за мальчишек. Ей нравилось это странное, пока еще не совсем понятное обожание в их глазах. Нравилось, как они стремительно глупели и превращались в послушных комнатных собачек, стоило лишь оказать им малейший знак внимания. Катя была маленькой женщиной. И, как и всякая настоящая женщина, она умело манипулировала своим мужским окружением. Как сейчас, например.

У Катюши был свой велосипед — красивый, новенький, безумно дорогой, того нежно-розового цвета, от которого млеют все девчонки в возрасте до пятнадцати лет. Среди грязных, украшенных драными наклейками, цепочками, птичьими косточками и трещотками из игральных карт великов мальчишек он смотрелся «Роллс-Ройсом» среди «Запорожцев». Для своей дочери Катины родители могли купить все самое лучшее. Но в последнее время девочка предпочитала кататься на раме у Генки, проверяя таким образом верность своего фаворита.

И Генка проверку выдерживал с честью! В тот же вечер, когда Катюша впервые попросила покатать ее, а потом пожаловалась на жесткую раму, он отыскал на свалке старое мотоциклетное сиденье и при помощи ножа и веревок соорудил мягкий и довольно удобный валик. От этого стало похоже, будто на раму надели глушитель, но Королева такой подход восприняла благосклонно, а это все окупало. С тех пор Катюша передвигалась только так. Вот и сейчас она облокотилась на широкий руль Генкиного «байка» и, щурясь, смотрела на цистерну.

— Это здесь? — болтая в воздухе ножкой, поинтересовалась она у своего водителя. Ветер, взявший разгон где-то у подножия резервуара, взлетел на холм и, подхватив ее золотистые волосы, швырнул их в Генкино лицо.

— Здесь… — голос его вдруг стал хриплым и сухим, будто горло покрылось глубокими трещинами и слова застревали, терялись в них. До боли в животе ему хотелось уткнуться носом в эти мягкие душистые локоны. Так захотелось, что задрожали крепко сжимающие руль пальцы.

— Ну, так чего ждем? — не оборачиваясь, Катюша довольно улыбнулась. Она знала, как влияет на Генку, и не стеснялась этим пользоваться. Торчащим из босоножки пальцем Катюша зацепила трещотку, и та приглушенно щелкнула по спицам колеса. — Поехали?

— Нельзя туда ехать! — внезапно вмешался Пузырь. Его расплывшаяся физиономия была еще краснее обычного, толстые, как оладьи, щеки висели едва не на плечах, а футболка намокла от пота. — Мне мама говорила…

— Ме мямя гавалиля! — скривившись, передразнил его Генка. — А тебе мама не говорила, чтобы ты жрал меньше? Из-за тебя, жиробасина, час сюда добирались!

Пузырь обиженно насупился, но промолчал — сказанное было чистой правдой. Во время поездки группе приходилось то и дело останавливаться, чтобы дать раскрасневшемуся Сашке время догнать их и немного отдохнуть.

— Большая… — глядя на цистерну, задумчиво сказал Стас. — Геныч, ты не говорил, что она такая большая!

— А самому головой подумать?! — разозлился вожак. — Знаешь, какой он здоровый! Где он, по-твоему, жить должен? В ведре, что ли?

Стас неопределенно пожал плечами, как бы не опровергая, но и не соглашаясь с доводами. Он пристально смотрел на цистерну, будто мысленно обмерял ее рулеткой.

— А кто там живет? — робко поинтересовалась Лысик.

Она все и всегда делала очень робко. Со стороны могло показаться, будто девочка боится, что ее могут обидеть, обозвать, ударить, но на деле это было совсем не так. Риту никто не бил, и даже обижали ее не больше других. Просто она всегда вела себя так, будто смирилась. Она напоминала перегоревшую лампочку — тусклую, безучастную, почерневшую изнутри. Никому не нужную.

— Конь в пальто! — огрызнулся Генка. Лысика они подобрали уже по дороге, и потому подробностей она не знала, но объяснять ей что-то вожак считал ниже своего достоинства.

— Кракен, — ответил вместо него Стас. По голосу было слышно, что он ну ни капельки не верит в официальную цель их визита. Бросив мрачный взгляд на загорелую Катю, он презрительно сплюнул в дорожную пыль и счел нужным добавить: — Геныч говорит, что он там Кракена видел.

— Ну ты и дурак! Не видел я его! — заорал Генка.

— А чего ж ты нас сюда приволок? — Стас вновь сплюнул сквозь зубы. Этому трюку он научился совсем недавно и харкал теперь с такой частотой, что легко уделал бы любого «корабля пустыни». — Зачем мы сюда перлись, раз здесь нет ни фига?

— Не, ну ты точно дурак! — Генка постучал костяшкой согнутого пальца себе по лбу. — Все пацаны знают, что он тут есть…

— Я не знал, — вставил свое веское слово Пузырь.

— А ты и не пацан — ты баба жирная! — сбрил его Генка. — Еще раз перебьешь — всеку! Понял?

Побледневший Пузырь утвердительно тряхнул головой, отчего его щеки и складки на шее колыхнулись, как застывший холодец. Когда Генка серчал на Пузыря и «всекал» ему, это было больно.

— Короче… — восстановив порядок, Генка успокоился и вернулся к своей обычной манере разговора. — Пацаны говорят, что он только этим летом тут завелся. До этого сто раз сюда ездили — не было. И еще… говорят, что это он братьев Копытиных сожрал…

Все невольно притихли. Даже Катюша, которая вроде бы находилась на своей волне и не вмешивалась в разговор, перестала болтать ногами и с интересом прислушалась. Про братьев Копытиных в городе ходили самые разные слухи. Хулиганы и оторвы, однажды они пропали — все трое сразу. Через месяц их нашли. Мертвых.

Гришка Подольский, который был лучшим другом самого младшего Копытина и потому присутствовал на похоронах, говорил, что хоронили братьев в закрытых гробах. На поминках он подслушал разговор двух уже изрядно поддатых гостей и зуб давал, что слышал, как один из мужиков сказал: «И все трое — без головы!»

После того случая в городе было много шума. Родители еще долго загоняли детей домой, едва на улице чуть-чуть темнело, полиция шугала мальчишек из подвалов и с чердаков, а сами мальчишки передавали из уст в уста страшилки о жуткой смерти братьев Копытиных, обраставшие невероятными подробностями с каждым новым рассказчиком. Но по-настоящему никто ничего не знал.

— А еще его пацаны с «пятьдесят шестого» видели, — продолжал Генка. — Они раньше сюда ездили покрышки жечь, а потом, как Кракена увидели — сразу перестали. Поэтому они теперь в Гнилой Балке тусуются. Косой говорит, у него три щупальца, и на каждом голова одного из братьев. И все головы — живые…

— «Пятьдесят шестым» соврать — раз плюнуть! — скривившись, перебил его Стас. — Косой прошлым летом всем трындел, что он летающую тарелку видел, ты и этому веришь?

— А че? Может, и видел! — Генка не был бы лидером, если бы не умел отстаивать свое мнение. — Чем докажешь, что нет?

— Я у бабушки в деревне тоже… — начал было Пузырь

— Замолкни! — одновременно рявкнули на него оба спорщика, и Сашка испуганно стих, по-черепашьи втянув голову в плечи.

Только теперь все осознали, что на корабле назрел бунт. Капитан Гена сверлил недобрым взглядом мятежного штурмана Стаса, а тот, в свою очередь, хмуро разглядывал его, выискивая слабину, брешь, в которую можно будет ударить. И Генка понял, что подставился. Но отступать было поздно — ведь на раме, с безмятежной улыбкой поглядывая в их сторону, сидела золотовласка Катюша, и ее кудрявые локоны приятно щекотали Генке предплечья всякий раз, когда она поворачивала голову. Надо было идти ва-банк, и Генка пошел:

— Я его не видел…

Стас криво ухмыльнулся и откинулся в седле, будто говоря: что и требовалось доказать.

— Но я его слышал.

И, не дожидаясь, пока команда оправится от таких откровений, он оттолкнулся от земли ногой и покатился с горки навстречу цистерне. Звонко завизжала довольная Катя — скорость ей нравилась. Пожав плечами, Стас напоследок сплюнул еще раз и, мягко толкнувшись, покатился следом, поднимая за собой низкое облако пыли. За ним, пыхтя и отдуваясь, двинулся Пузырь.

Димка еще раз поглядел на неровный, разбитый грузовыми машинами, мотоциклами и дождями склон и страдальчески вздохнул. Скатиться подобно Генке, да еще и с девчонкой на раме, у него не хватило духу.

— Слезай, — бросил он Лысику. Та покорно соскочила на землю и снизу доверчиво посмотрела на Димку. Наткнувшись взглядом на ее большущие синие глазищи, тот вздохнул еще раз и, лихо перекинув ногу через раму, тоже слез с велосипеда. Сланцы тут же утонули в густой и горячей пыли, и Димка поморщился, представив, как вечером придется мыть ноги. Но ощущение было приятным, и уже через пару секунд он принялся загребать пыль специально, стараясь пропускать ее наполненное солнцем тепло через всю стопу.

Лысик молча шагала рядом, и ее ноги в стоптанных голубеньких сандалиях утопали в пыли почти по щиколотку. Спуск оказался не таким уж и крутым, хотя и очень неровным. Осенью стекающая со склона вода превращала его в непроходимое болото, а сейчас, жарким и душным летом, все колеи и протоки полностью высохли и земля оказалась изрезана высохшими длинными шрамами, перевитыми точно змеи или корни деревьев.

Пока они спускались, Димке приходилось вести велик обеими руками, но внизу он по привычке перехватил руль за середину и уверено повел его уже одной рукой. Задумавшись о своем, он даже вздрогнул, когда в свободную руку вцепилась маленькая теплая детская ладошка. Но тем не менее не повернулся, чтобы посмотреть, и, что уж совсем удивительно, не отнял руки. Почему-то это показалось ему очень приятным — вот так вот идти под жарким солнцем, загребать горячую пыль сланцами и ощущать в своей ладони слегка влажную ладошку семилетней девочки. Ему уже давно не было так хорошо. С тех пор как не стало мамы, ему редко бывало хорошо.

— Дима, — позвала Лысик и, чтобы быть уверенной, что он точно ее услышит, слегка подергала его за руку.

— Мммм?

— Дим, а там правда Кракен живет?

— Правда.

— Такой, как в «Пиратах»? Как у Дэбби Джонса?

— Дэйви, — поправил ее Димка. — Дэйви Джонс. Дэбби — это женское имя.

— Дэйви, — согласно кивнула Лысик. — Такой же?

— Точно такой, — подтвердил Димка. — Только еще больше. Видишь, какую здоровую бочку себе занял?

Он мотнул головой в сторону «бочки», которая с каждым их шагом становилась все громадней. Казалось, это не они приближаются к ней, а сама цистерна ползет им навстречу, постепенно захватывая небо, облака, раскаленное солнце, редкий лес, горизонт… весь мир. Любое заброшенное здание выглядит страшным и зловещим, но это ко всему прочему носило на себе еще и какую-то особенную печать мрачности. Окруженная изогнутой и ржавой оградой, похожей на кривые зубы давно умершего чудовища, цистерна выглядела как замок злого колдуна, который по странной прихоти сделал его в виде большой бочки. Полуразрушенные смотровые вышки по углам ограды только усиливали сходство, притворяясь этакими стрелецкими башенками, развалившимися под меткими выстрелами катапульт и требушетов.

— А правда, что это он Вальку Копытина съел? — не унималась Рита.

— Правда. И Вальку, и Серегу, и Мишку. Всех троих. А головы себе оставил.

Лысик удивленно раскрыла рот. Глаза ее испуганно округлились:

— Зачем?!

Направив колесо велосипеда в глубокую колею, Димка задумчиво посмотрел на Лысика, прикидывая, действительно ли она такая доверчивая или просто издевается. Рита продолжала преданно смотреть ему в рот, ожидая ответа.

— Чтобы было с кем поговорить, — ответил он наконец. — Тоскливо же весь день в бочке сидеть. Пока дождешься, чтобы к тебе еще какой-нибудь дурак свалился, сто лет пройти может. Так и со скуки помереть недолго.

— И что, вот так целыми днями с ними разговаривает — и все?

Димка сделал вид, что глубоко задумался:

— Нууу… Нет, наверное. Еще в шахматы играет… в шашки, в «Чапаева» там…

Лысик неожиданно посмотрела на него со взрослой серьезностью и, еще крепче сжав его ладонь, доверительно сказала:

— Я бы не хотела, чтобы нам головы оторвали… Дим, давай не пойдем?

И это прозвучало так искренне и доверчиво, что у Димки против воли сжалось сердце. Он остановился, повернулся к Лысику и, глядя в ее большие небесно-синие глаза, честно сказал:

— Нет там никого. И не было никогда. Это нефтебаза старая, мне… — он запнулся, дернул щекой, но все же справился с собой и закончил: — Мне мама рассказывала. Мы раньше этой дорогой часто ездили. Осенью за грибами, зимой на лыжах, летом на речку. Там дальше, — Димка махнул рукой в направлении убегающей за горизонт и прячущейся между деревьями разбитой грунтовки, — классное место есть. Папка рыбу ловил, а мы с… мамой… мы костер жгли. А потом шашлыки все вместе ели… или уху варили… — Он мотнул головой, отгоняя воспоминания, как назойливую пчелу, норовящую ужалить побольнее. — Нет там никакого Кракена. Просто Геныч перед Катькой рисуется.

Глядя ему в глаза, Лысик маленькими пальцами сжала его ладонь и кивнула. Димка отвел взгляд первым, в горле стоял комок, глаза щипало, сердце гулко бухалось о грудную клетку, как застрявшая между оконными рамами ласточка. Отвернувшись, он резко вырвал руку из теплых объятий Ритиной ладошки и зло зашагал вперед, за ограду. Туда, где раздавались громкие спорящие голоса. Туда, куда мальчику и девочке ни за что нельзя приходить взявшись за руки. К товарищам по играм.

Приподняв велик, он выволок колесо из глубокой колеи и уверенно направил в раззявленный проем между частоколом гниющих железных зубов. Сорванные с петель ворота валялись прямо на земле, и на них четко отпечатались три змеящихся следа — проехавшие здесь недавно велосипеды. Металлические листы гулко выгнулись, когда Димка наступил на них, а потом и загрохотали, когда по ним быстро пробежались запыленные голубенькие сандалии Лысика.

Ребята стояли у самой стенки бывшего нефтяного резервуара и о чем-то горячо спорили. Точнее говоря, спорили только Генка и Стас. Пузырь трусливо жался на приличном расстоянии, чтобы быть твердо уверенным, что не подвернется под горячую руку, а Катюшка демонстративно делала вид, что ей все это неинтересно. Она брезгливо ковыряла палочкой какое-то маслянистое пятно, на вид довольно свежее, вытекающее из дыры в цистерне. Димке вся эта картина напомнила передачу про дикую природу, которую им в школе как-то поставил вместо урока учитель краеведения. Там матерые рогатые олени бились друг с другом едва ли не до смерти, а большеглазая стройная самочка безучастно следила за ними со стороны.

— Было, блин! Сам же слышал! — от крика на шее у Генки вздулись маленькие венки, пульсирующие и синие. — Не слышал, скажешь?!

— Че я слышал? — изо рта Стаса с каждым словом вылетали маленькие капельки слюны. — Че я слышал? То, что вода булькнула? И что? Кракен вылез? Нет его ни фига!

— Есть!

— Нету ни фига!

Подкатив велосипед к сваленным в общую кучу «байкам», Димка положил его и, обогнув орущую парочку, подошел к Сашке:

— Чего не поделили?

— Кракена, — глупо улыбнулся Пузырь. Однако, заметив, что шутить Димка не настроен, тут же поспешил исправиться: — Геныч сказал, что, если по «бочке» постучать, можно услышать, как оно ворочается… Ну, Стасян и постучал.

— И как, — Димка с интересом посмотрел на уходящий в небо бесконечный гладкий бок цистерны, — услышали?

— Нуууу… — уклончиво начал Сашка.

— А ты сам попробуй!

Вздрогнув, Димка обернулся. Болтая с Пузырем, он даже не заметил, как со спины к нему подошли остальные ребята.

— Попробуй, — повторила Катюшка, протягивая ему свою измазанную в чем-то тягучем и черном палку.

— Давай, Димон, — поддержал ее Генка. — А то Стасян глухой, похоже.

— Сам глухой! — зло огрызнулся Стас. Бунт продолжал развиваться. В обычное время Генка бы такого не стерпел и непременно «всек» бы непокорному по «тыкве». Бунтарь Стас понимал это лучше других, а потому поспешил закрепить успех: — И нет здесь никакого Кракена. Просто железная бочка с водой.

Бессильно зарычав, Генка вырвал из рук Катьки палку и сунул ее Димке. Катюша обиженно ойкнула и отодвинулась к Стасу, но Генка не обратил на это никакого внимания:

— Давай, Димон! Ты теперь послушай!

Палка была нагрета Катиной ладонью и оттого казалась приятной на ощупь. Взвесив ее в руке, Дима подошел к стенке цистерны вплотную. Пристально оглядев напряженно следящих за ним ребят, он недоуменно пожал плечами и с силой ударил по ржавому металлическому боку.

Он ожидал, что удар гулким «бууу-уууммм» отзовется во всем полом теле огромного резервуара, но услышал лишь короткий и приглушенный стук. Обернувшись вновь, Димка с удивлением увидел, что все ребята с любопытством вслушиваются в наступившую тишину. Напряженные глаза, сдвинутые брови, приоткрытые рты — все пятеро настойчиво сканировали пространство, надеясь услышать, как в темных недрах проржавевшего нефтяного резервуара ворочается гигантское существо, которого здесь просто не могло быть. В этот момент Димка чувствовал себя неимоверно взрослее всех стоящих перед ним полукругом детей вместе взятых. Он перехватил палку поудобнее и с силой заколотил ею по прогнившему железу. Раздраженно отбросив палку в сторону, он снова посмотрел на товарищей. Пятерка стояла все в тех же напряженных позах, ушами-локаторами вылавливая все возможные звуки. И Димка сорвался:

— Да чего вы все?! Какой, на фиг, Кракен?! Это пустая железная бочка, в ней нефть хранили…

— Ш-ш-ш-ш-ш! — внезапно прошипел Пузырь, прижав палец к губам. Но Димка уже и сам замолчал. Потому что почувствовал — у него за спиной, где-то за стенкой, показавшейся вдруг такой тонкой и ненадежной, мягко шлепнулось что-то влажное. Это было похоже на плеск большой рыбины и одновременно на булькнувший и теперь идущий к самому дну булыжник. А за плеском раздался странный шорох. Странный потому, что природа шороха обычно сухая и колючая, но этот был мокрый и какой-то слизистый. Было отчетливо слышно, как нечто скользит там, за выгнутой железной стеной, в полной темноте и тишине.

Несмотря на жаркий день, Димке вдруг стало так нестерпимо холодно, что мелко и противно затряслись коленки. Холод сформировался где-то в районе макушки и быстро кинулся вниз, к самым пяткам, намертво приморозив ноги к утоптанной земле. Чувствуя, как встают наэлектризованные от страха волоски на руках, Димка пытался сдвинуться с места — и не мог. Ему оставалось только стоять и слушать, слушать, слушать… и надеяться, что это, чем бы оно там ни было, поворочается и вновь уляжется спать.

— Я же вам говорил! Лопухи! Я же говорил, что там Кракен!

Звук Генкиного голоса перебил шорох, будто государственная радиостанция, заглушающая любительские передачи. Моментально, словно их отсекли гигантским скальпелем, пропали звуки из цистерны, и оцепенение тут же спало. Димка поспешно сделал несколько шагов назад и оказался прямо в середине полукруга. Мальчишки и девчонки смущенно переглядывались, вымученно улыбаясь. И только Генка едва не плясал от радости.

— Что, выкусил?! — дразнил он Стаса. — Кричал «нету», а как услышал, так в штаны наложил!

— Он прав.

Приплясывающий от удовольствия Генка замер и медленно повернул голову к возмутителю спокойствия. Димка набычился и упрямо повторил:

— Там ничего нет. Это просто вода. Крыша ржавая вся, там, наверное, до краешка налито — дождь, снег…

Приободренный такой поддержкой, вновь оживился Стас. Он прочистил горло, собираясь сказать что-то едкое, и вдруг выпучил глаза и, ткнув пальцем в самый верх цистерны, протяжно закричал:

— Краааакен!

Тут же началась невероятная неразбериха. Все разом кинулись прочь от цистерны, позабыв про велосипеды, про товарищей, думая лишь о том, как бы унести ноги. В панике кто-то, кажется Генка, заехал Сашке локтем в живот. Пузырь упал и только тихонько ойкнул, когда прямо по нему пробежала сначала Катя, а за ней и Лысик.

На месте остались стоять лишь Димка да Стас, чей заливистый смех презрительно летел вслед убегающим ребятам.

— Кракен! Кракен! — издеваясь, кричал он.

До Генки наконец-то дошло, и теперь он, пунцовый до кончиков ушей, возвращался назад, и сжатые до белых костяшек кулаки не сулили шутнику ничего хорошего. Однако самого шутника это, кажется, не слишком волновало. Торопливо подобрав с земли палку, Стас остался стоять на месте.

Генка остановился, не доходя до него шагов пять. Воздух со свистом вылетал из его раздувшихся ноздрей, лоб и щеки пылали пунцовыми пятнами, кулаки сжимались и разжимались, душа чью-то невидимую шею, опасно блестела печатка-череп. И тем не менее, глядя, как непринужденно поигрывает палкой Стас, подходить ближе Генка не решился.

Не торопясь, к мальчишкам вернулись Лысик и Катюша.

— Ну и кто теперь в штаны наложил, а? — Стас нахально улыбнулся и, словно приглашая противника подойти поближе, постучал кончиком палки по носку своей кроссовки.

— Да ты же сам слышал! — не выдержав, заорал покрасневший Генка. — Все слышали!

Ища поддержки, он оглянулся, пытаясь взглядом поймать глаза ребят. Катюшка как всегда сделала вид, что она не при делах, отрешенно изучая свои туфельки. Пузырь неловко переминался с ноги на ногу и больше поглядывал на Стаса, чем на Генку. Смешно приоткрывшая рот Лысик, напряженно следящая за развитием конфликта, вообще не рассматривалась вожаком как вероятная поддержка. А вот Димка…

— Никто ничего не слышал, — сказал Димка. — Просто вода плещется.

От бессилья Гена готов был заплакать, но знал — нельзя. И без того подорванный авторитет был бы тогда окончательно втоптан в землю. Он скрипнул зубами, с трудом подавил рвущийся наружу гнев и ехидно поинтересовался:

— А что же там шуршало тогда, а?

— Льдины, — поколебавшись, ответил Димка. — Папка говорит, что если солнце до них не достает, то льдины могут и до зимы не растаять. Так что нет там никого.

— Нет, значит? — Генка, прищурившись, пристально посмотрел Димке прямо в глаза. — Может, тогда полезешь и посмотришь?

Повисло молчание. Вся компания не дыша переводила глаза с одного мальчика на другого. Все понимали, что одно дело утверждать что-то, и совсем другое — проверить. Это уже тянуло на незабвенное «слабо?».

— Дим, не надо лезть… — донесся откуда-то снизу рассудительный голос Лысика.

— Рот закрой, — резко одернул ее Генка. И тут же вновь переключил свое внимание на Димку. — Ну, так что? Посмотришь? Лестница-то целая.

Димка с сомнением глянул на лестницу. С виду она действительно была целой, но доверия тем не менее не внушала. Двадцать метров грубо сваренного «уголка», вместо перекладин перечеркнутого арматуринами, ломано тянулись до самой крыши. Пролезть по такой уже было нешуточным испытанием. А если учесть, что гипотетически лестница вела прямо в пасть к некоему жуткому созданию, то сложность становилась запредельной.

— Что, — не унимался Генка, — слабо?

Полукруг завороженно ахнул. Это произошло. Волшебное слово произнесено, и дальше все будет развиваться согласно старой детской магии. Возможны лишь две развязки, и в обеих плохо придется не тому, кто произнес слово, а тому, кому оно адресовано.

— Дим, не лезь туда, — попросила Лысик. Она пыталась остановить или хотя бы отсрочить начинающуюся битву двух характеров. — Поехали домой, а, Дим?

— Еще раз варежку раскроешь, — с угрозой пообещал Генка, — по ушам надаю! Вали отсюда, лысая!

Он с силой вытолкнул Лысика за пределы сжимающегося полукруга. И битва началась.

— И ничего мне не слабо! — сжав губы в ниточку, попытался защититься Димка.

— Не слабо? А почему ж ты еще не там? — Генка бил проверенным, испытанным, много раз опробованным и никогда не дающим осечки оружием.

— А чего ты сам не лезешь? Самому-то слабо? — все еще маневрируя, Димка понимал, что его медленно, но верно загоняют в тупик, где прицельно расстреляют из всех орудий.

— Залезть мне не слабо. — Генка уже полностью вернул себе уверенность. Он хлестал противника заготовленными фразами, которые были заранее известны обоим.

— А почему ж ты еще не там? — Димка все же попытался отсрочить неизбежное.

— Не хочу, чтобы мне голову оторвали. — Генка ответил с явным чувством собственного превосходства. — Я-то знаю, что там Кракен.

— Да нет там никого!

— Так ты проверил, прежде чем трепать?! Тявкать всякий может, а ты докажи!

Некоторое время они молча сверлили друг друга глазами, а затем Генка презрительно выплюнул:

— Ссыкло!

Лицо Димки вспыхнуло, словно лампочка. Краска мгновенно залила его от шеи до кончиков ушей. Димка приоткрыл рот, готовясь в ответ бросить что-нибудь едкое и злое… Но вместо этого круто развернулся и направился прямиком к лестнице. Следом поспешили все остальные.

Вообще-то лестница была наспех срезана болгаркой примерно на уровне двух метров от земли, видимо как раз для того, чтобы не лазали дети. Но кто-то заботливый (возможно даже, «пятьдесят шестые», первыми обнаружившие, что на привычной и давно знакомой площадке для игр поселилось страшное нечто) приставил к металлическому боку цистерны сколоченные вместе доски, достающие почти до самой первой ступеньки.

Димка задрал голову к небу, чтобы оценить расстояние, — и обмер.

По ржавым перекладинам медленно ползли синие босоножки Лысика. Легкий ветер трепал серое платьице, из-под которого сверкали тощие ножки и смешные белые трусики. Из-за роста ползти ей было неудобно, и потому Лысик передвигалась пошагово — ставила правую ногу на ступеньку выше, перехватывала руками толстый металлический уголок и подтягивала себя наверх. Получалось не слишком скоро, но, судя по тому, что до верха ей оставалось метров семь, ползла Рита уже давно.

— Рита! — заорал Димка.

На секунду развевающееся платьице остановилось, и из-за него показалась лопоухая голова в синей косынке. Лысик смело помахала ему рукой и, улыбнувшись, крикнула в ответ:

— Дима, ты не лезь сюда! Здесь очень страшно! Я сейчас все посмотрю и быстренько вернусь!

Голова вновь скрылась, и тоненькие ножки в голубых сандалиях вновь продолжили свое ступенчатое восхождение. Генка заржал:

— Даже девчонка не боится! А ты зассал!

Он даже не понял, откуда прилетел удар. Средь бела дня в глазах вспыхнули звезды, и Гена мешком осел на землю. А мимо него уже молнией промчался Димка. Вихрем взлетев по упруго пружинящим доскам, он подпрыгнул и ухватился за перекладину. Ноги сами нашли опору, и Димка не пополз — полетел догонять почти добравшуюся до крыши Лысика.

— Ну, блин! — Отбросив палку, Стас резко метнулся к «байкам» и рывком вытащил свой. — Мы так не договаривались!

Генка, уже пришедший в себя, помотал головой и, глядя на беглеца мутными глазами, зло рявкнул:

— Куда?!

Игнорируя его, Стас спросил:

— Кать, ты едешь?

Без каких-либо раздумий Катя юркнула к нему под руку и, даже не поморщившись, устроилась на жесткой металлической раме. В ее глазах по самому краю плескался испуг, готовый вот-вот пролиться слезами.

— Пузырь? Ты с нами?

Бывший штурман уводил остатки мятежного экипажа с собой. Сашка Пузырь послушно тряхнул сальными щеками и побежал поднимать свой велик.

— Бежите, да?! — с ненавистью прошипел Генка. — Кракена испугались?!

— Придурок ты, — тихо ответил Стас. — Плевал я на твоего Кракена. А вот когда Лысик или Димка грохнется и башку себе сломает, нас тут не будет. А ты можешь сидеть и ждать ментов, баран безмозглый!

С этими словами Стас крутанул педали и исчез, увозя на раме законную добычу — прекрасную Катеньку с золотистыми волосами. Солнце, отра-зившееся в бешено вертящихся спицах, послало зайчик в припухший Генкин глаз.

Глядя вслед удаляющемуся велику восхищенными глазами, Пузырь тоже надавил на педали и медленно, будто тяжеловесный таран, покатился к бывшим воротам. Здесь, на безопасном расстоянии, он остановился и, обернувшись к сидящему в пыли Генке, крикнул срывающимся голосом:

— Генка — баран безмозглый!

И, глупо хихикнув, воодушевленный своей смелостью, Пузырь покатил вслед за новым командиром сильно поредевшего отряда.

— Ах ты ж зараза! — От обиды и злобы Генка заорал так, что вздулись вены на шее.

Мгновенно вскочив на ноги, он схватил с земли палку и кинулся вслед за удаляющимся Пузырем. Но когда его кроссовки коснулись поваленных ворот, те предательски громыхнули, и Сашка обернулся. Увидев бегущего за ним Генку, он сдавленно хрюкнул и со всех сил налег на педали.

Поняв, что не успеет, Генка в бессильной злобе швырнул палку ему вдогонку. Та, крутанувшись в воздухе несколько раз, на излете плашмя прошлась Пузырю по спине и, выполнив миссию, упала в дорожную пыль, точно неразорвавшаяся ракета. Взвизгнув, как девчонка, Сашка закрутил педали на пределе своих возможностей и вскоре был уже у самого подножия холма. Не ожидавший от него такой прыти, Генка с досадой крикнул:

— Тебе конец, жиробасина! Я тебя закопаю, понял?!

С трудом осилив пригорок, Пузырь немного отдышался и тоненько пропищал:

— Об-ло-ми-ииись!

И чтобы Генка уж наверняка понял его правильно, поднял согнутую в локте правую руку и ударил по ее сгибу левой.

— Убью! — прошептал Генка одними губами и слепо побрел к своему велосипеду. Мысленно он представлял, как колотит Пузыря палкой, а тот визжит, и корчится, и умоляет его пощадить. Только вместо толстогубой, с обвисшими щеками поросячьей Сашкиной рожи он видел то презрительно скривившееся лицо Стаса, то отрешенную мордашку златовласой Катеньки.

Велосипедов почему-то было два. Тупо уставившись на лежащие на земле «байки», Гена пытался сообразить, кому принадлежит второй, если все остальные его кинули. И в этот самый момент откуда-то с неба донесся крик: «Рита, стой! Да стой же ты!» — заставив опухший Генкин глаз запульсировать с новой силой.

— Димооооон, — протянул Гена и осторожно потрогал налившееся болью веко пальцами. Теперь он знал, кому отомстит в первую очередь. Этому неверующему, этому трусливому гаду, из-за которого он лишился и компании, и Кати! Недобро ухмыляясь, Генка стукнул кулаком в ладонь, с холодной яростью ощущая, как вминается в кожу металл печатки. Он взбежал по доскам к лестнице и, резво перебирая руками и ногами, по-обезьяньи ловко стал карабкаться вверх.

Димка нагнал Лысика у самого конца лестницы. Она уже взялась за изогнутые перила и пыталась влезть на крышу, когда Дима ухватил ее за лодыжку. Не ожидавшая этого Лысик заверещала от ужаса и принялась вырываться. Столько отчаяния и страха было в этом вопле, что Димка ослабил хватку, и Лысик буквально влетела на крышу, все так же не переставая кричать.

Оттолкнувшись раз, другой, Димка взлетел следом, чтобы успокоить, объяснить, что все в порядке и сейчас они спустятся обратно… и застыл.

От времени, непогоды и отсутствия ремонта крыша заброшенного нефтяного резервуара обвалилась почти наполовину. Выглядело так, словно несколько лет назад сюда упало что-то большое и тяжелое, смяв железные листы, пробив перекрытия и искорежив металлические опоры. В образовавшуюся дыру были хорошо видны внутренние стенки резервуара, украшенные черными потеками густой слизи, проржавевшие, разрушающиеся, но все еще достаточно крепкие, чтобы держать в себе воду.

Воды, такой же черной, как и запачкавшая стены слизь, было в цистерне едва на треть. Густая и маслянистая, она, казалось, поглощала не только любое отражение, но и сам свет. Лениво перекатываясь, вода, как живая, наползала на стены своего хранилища, будто пробуя дотянуться до стоящих на самом краю обвалившейся крыши детей.

А в самой середине, занимая почти все свободное место, лежало то, от чего плескалась стоячая вода. То, отчего, не переставая, визжала Лысик.

Кракен.

Димка даже не заметил, что уже несколько секунд его перепуганные вопли начисто заглушают писк Риты. Он вообще не слышал ничего, кроме плеска антрацитового черного тела, состоящего из толстых щупальцев и гигантской головы, похожей на раздутый древесный кап. И не видел ничего, кроме двух огромных, каждый больше его роста почти в два раза, глаз — бездонных, умных и отчаянно злых. Затягивающих людские души и медленно переваривающих их несколько сотен лет.

Встретившись с ним взглядом, тварь встрепенулась. Если бы у нее был рот в человеческом смысле этого слова, Димка был бы готов поклясться, что Кракен плотоядно ухмыльнулся.

Толстые щупальца, украшенные отвратительными круглыми присосками и изогнутыми когтями, метнулись в стороны, с чавкающим звуком впиваясь в стенки цистерны. Конечности напряглись, металл застонал, и существо поднялось навстречу детям.

Димка больше не кричал. Молчала и Лысик. Поднявшись на ноги, она обреченно подошла к мальчику и, нащупав его руку, в который раз за день крепко сжала ее своей маленькой горячей ладошкой.

Пара щупальцев метнулась вверх и, изогнувшись, зацепилась за края резервуара когтями, но Димка на них даже не глянул. Его глаза увидели нечто новое, отчего у него мелко затряслась нижняя губа, а за ней и вся нижняя челюсть, и зубы заклацали будто от переохлаждения. Гипнотически-медленно поднимаясь со дна цистерны, Кракен размахивал щупальцами, и начинало казаться, что их гораздо больше, чем должно быть… больше, чем может быть даже у такой невероятной твари. И конец каждого щупальца был увенчан мертвой человеческой головой.

Головы скалили зубы, моргали белесыми глазами, кривили бескровные губы в недобрых усмешках и о чем-то безмолвно шептались. И даже не отличая их одну от другой, Димка знал, что где-то там, среди всего этого адского сонма мертвых лиц, есть трое знакомых — хулиганистые братья Копытины: Валька, Мишка и еще один, имени которого он все никак не мог вспомнить.

Уродливая голова Кракена замерла на самой границе бочки, не выдвинувшись из-за разломанной крыши ни на миллиметр. Он не боялся света, по крайней мере, щупальца, которыми он зацепился за края цистерны, чувствовали себя нормально. Просто по какой-то причине не желал появляться в нашем мире целиком. Огромные черные капли скатывались по лоснящемуся телу будто слезы. Громадные глаза-плошки отражали в себе два нечетких силуэта — мальчика и девочку. И одинокое извивающееся щупальце уже тянулось к ним, страшно покачивая украшающей его мертвой головой, в которой Димка с ужасом узнал младшего Копытина — Вальку. Только сморщенного, облысевшего и словно постаревшего на тысячи лет.

За спиной Димки Лысик придушенно пискнула и вжалась ему в плечо маленьким мокрым личиком.

Щупальце выползло из цистерны и повисло перед ребятами как большая змея, раскачиваясь из стороны в сторону. Мертвая голова клацала зубами в такт каждому наклону, точно мышцы нижней челюсти у нее не работали. Белые, как молоко, глаза, бешено вращаясь в орбитах, слепо пялились на притихших детей. Чтобы не смотреть на это уродство, Димка зажмурился. Рука его непроизвольно закрыла собой трясущуюся Риту.

Но оказалось, что не видеть зла — это еще не значит не слышать и не чувствовать его. От вони, которая стекала с мертвой головы вместе с густой черной жижей, сворачивались ноздри, а в уши метрономом стучалось жуткое клацанье кривых зубов мертвого Вальки.

Димка вдруг всем телом ощутил, что мертвое лицо теперь находится прямо перед ним, пытаясь выманить его из спасительной темноты, за которой он спрятался. И каким-то шестым чувством Димка вдруг понял, что от него требует, что приказывает ему сделать огромный, истекающий слизью Кракен. И это было так просто, так легко, и потом можно будет безбоязненно вернуться домой и жить долго и счастливо! Нужно всего лишь…

Подтолкнув Лысика еще глубже себе за спину, Димка шумно выдохнул и резко раскрыл глаза. Смело встретив взгляд бессмысленных белесых шаров, он до хруста сжал кулаки и, с трудом преодолевая дрожь, ответил:

— Я ее тебе не отдам!

Резко выкинув руку вперед, Димка с ненавистью впечатал кулак в мягкое, дряблое лицо мертвеца. Под костяшками хрустнуло. Голова резко подалась назад, и мальчик увидел, как из глаз ее медленно сочится густая черная смола. И в тот же миг Кракен взревел.

Это было совершенно бесшумно. Просто все несметное множество голов вдруг одновременно раззявило безвольные рты и выдохнуло в пустоту. И в то же время это было громоподобно. Тем же самым чувством, которым Димка уловил голос мертвой головы, он услышал сейчас этот невероятный рев — громче взрыва, громче грома, громче рыка самого огромного хищника. Яростный рев разгневанного древнего бога.

От этого бесшумного крика барабанные перепонки взорвались болью. В ушах мгновенно стало горячо и влажно, и от этого Димка едва не пропустил, как позади него кто-то радостно закричал:

— Попались, гады!

И после этого звук пропал, словно тот, кто смотрит реалити-шоу о нашем мире, вдруг внезапно нажал на пульте кнопку «mute».

Обернувшись, Димка увидел, как в полнейшей тишине бледнеет, вытягивается лицо Генки, спешившего сюда, чтобы наказать непокорного товарища, а нашедшего свой кошмар. Как открывается его перекошенный рот и из него вытекает, вываливается, выплескивается… безмолвие.

Мимо беззвучно метнулось что-то гибкое, лоснящееся и черное. В считаные секунды оно обвило захлебывающегося в крике Генку и вздернуло в небеса.

Димка проводил его взглядом. Смотреть за тем, как в воздухе, объятое черной гибкой плетью, совершенно бесшумно летает человеческое тело, было не просто страшно, а невыносимо жутко. Чувствуя, как седеют волосы на висках, Димка наблюдал, как из недр резервуара выскочило еще одно щупальце и захлестнуло Генке горло.

Миг, незаметное усилие скрытых под черной кожей мышц — и тело, будто тушка обезглавленной курицы, нелепо размахивая руками, полетело на дно. Голову с вытаращенными глазами и похожим на букву «О» ртом Кракен ловко насадил на свободное щупальце. Это было невероятно, но мертвые веки вдруг задрожали, рот перекосился, и Генкино лицо скривилось. Свободное щупальце пригладило на новой голове растрепанные волосы и, качнув ею из стороны в сторону, будто помахав на прощание, ринулось вниз.

Кракен уходил. Расслабились упирающиеся в стенки цистерны щупальца, и гигантская голова, украшенная злобными глазами-озерами, рухнула на воду. Вязкая тягучая жидкость почти не дала всплеска, затягивая в себя древнее чудовище, как смола затягивает неосторожное насекомое. С той лишь разницей, что Кракен уходил на глубину добровольно.

Постепенно в смолянистой густоте исчезли почти все щупальца и головы. Последними скрылись полные ненависти глаза, большие и невероятно одинокие. Как только черная муть сомкнулась над ними, откуда-то из глубины выплыл огромный пузырь. Раздуваясь маслянистой радужной пленкой, он становился все тоньше и тоньше, пока не лопнул с оглушительным хлопком. И тогда Димка понял, что звук вернулся. Он устало прикрыл глаза и тихонько сказал:

— Пойдем домой, Рита. Все кончилось.

* * *

Разрумянившееся за день солнце медленно собиралось отходить ко сну. Как настоящий художник, оно не могло уйти, не закончив работу, и уж тем более не могло заснуть, закончив картину наспех. C чувством, смакуя удовольствие, солнце красило тени в багровый цвет. До полной темноты оставалось еще около двух часов.

Слой за слоем нанося краски, светило широкими мазками скрывало страшные события, которые произошли в заброшенном нефтяном резервуаре. Словно оно стыдилось, что нечто подобное могло произойти в его смену. Потому-то так старательно прятало солнце свежие воспоминания, делая их зыбкими и нереальными, похожими на сон или кошмарное видение, вызванное тепловым ударом.

Ветер легонько гладил взлохмаченные Димкины вихры и пытался проникнуть под тугую косынку Риты. Ласково касаясь детей, неспешно отбивающих шаги по разбитой грунтовой дороге, петляющей в нескольких километрах от города, он старательно перемешивал их мысли, осторожно извлекая из сознания куски свежих, сочащихся кровью и страхом воспоминаний. Наливающийся вечерней прохладой ветер был со светилом в явном сговоре. Иначе зачем бы ему это делать?

За полкилометра до города Лысик выпросила у Димки велосипед и теперь гордо толкала его перед собой — маленькая, лопоухая, едва достающая до руля макушкой. Димка шел рядом, незаметно поддерживая велик за сиденье и подталкивая его всякий раз, когда дорожка уходила вверх. Рита трещала без умолку всю дорогу. Ее детский голосок, становящийся таким рассудительным и взрослым, когда она говорила о чем-то серьезном, успокаивал окровавленные пульсирующие уши Димки. Было здорово идти рядом с этой маленькой девочкой в смешном стареньком платьице и стоптанных сандалиях. Идти рядом, и улыбаться, и соглашаться со всем, что она скажет.

— Я же говорила, давай не пойдем, — назидательно сказала Лысик. — Не послушался?

Димка кивнул.

— Страшно же было, да?

Снова кивок. Димка помнил, что было страшно, но отчего, не мог сказать точно. Чувствуя, почти физически ощущая, как внутри его головы кто-то старательно затирает ластиком все нереальные, жуткие и фантастические события сегодняшнего дня, он на мгновение увидел перед собой огромные зрачки, полные вселенской ненависти и тоски, и зябко поежился. Не зная, кто или что так заботливо бережет его разум, опасно поскальзывающийся на самом краю мрачной, сулящей безумие бездны, Димка был в душе ему благодарен. Дьявол, Господь или же простая особенность детской психики, способной любой кошмар свести к буке под кроватью, — какая, к черту, разница?! Если это позволит ему спокойно спать по ночам, не пугая отца и соседей жуткими криками, он, Димка, ничего не имеет против.

— Теперь-то будешь меня слушать? — снова в голосе Риты проскользнули взрослые нотки, которые она, сама о том не ведая, позаимствовала или у бабушки, или у покойной ныне матери, которую почти не помнила.

— Буду, — уверенно кивнул Димка. Вслушиваясь в ее слова, он вдруг понял, что и она уже почти не помнит, чего они, собственно, так испугались.

— И больше никуда лезть не будешь?

— Не буду.

Лысик ненадолго замолчала, затем спокойно отпустила велосипед и робко заглянула Димке в глаза:

— Дим?

— А?

— Ты так больше не делай, хорошо? Я очень не хочу потерять…

Она все-таки сбилась и смущенно уставилась на грязные пальцы, выглядывающие из сандалий, бывших когда-то голубыми. И куда только девалась вся эта ее напускная взрослость? Он стоял перед ней, почти на две головы выше и на три года старше, и, улыбаясь, смотрел, как она нервно теребит края перепачканного за этот невыносимо долгий день платья.

— И ты тоже. — Он слегка наклонился — так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Тоже больше никогда так не делай. Потому что мне бы не хотелось потерять младшую сестренку.

И тогда Лысик, маленькая и невероятно худая, метнулась к нему, обвила ручонками и, уткнувшись лицом Димке в грудь, счастливо заплакала.

Она что-то бессвязно лопотала про родителей, которых толком и не знала, про старенькую бабушку и… про старшего брата, которого ей всегда хотелось иметь. Старшего брата, который не даст ее в обиду ничему и никому в этом мире. А Димка осторожно обнял ее свободной рукой, прикрыл глаза и с наслаждением втянул ноздрями тяжелый, пропахший разогретым асфальтом и бензиновыми парами воздух. Вместе с выдохом уходил кошмар пережитого дня, окончательно очищая память от всего невероятного и сверхъестественного. И тотчас же, обострившимся шестым чувством, он ощутил, что пропадающая память — это никакая не особенность психики.

Дима почувствовал, как в этот самый момент гигантский незримый ластик старательно подчищает картину мира, изымая из нее существование чудовищ, мертвые головы и одного несчастного мальчика по имени Гена. Для всего этого на новом полотне просто не оставалось места.

День клонился к вечеру. День заканчивался. Но начиналось нечто новое. Нечто неизмеримо большее. Жизнь продолжалась, и Димка надеялся, что отныне в ней просто не останется места для чего-то плохого.

* * *

Шестнадцатилетие Димка решил отметить с отцом. Переосмыслить жизнь, свыкнуться с тем, что отныне он по-настоящему взрослый, не получится на шумной дружеской тусовке. Ни одноклассники, ни дворовые приятели в этом не помощники. Только папа, ставший за минувшие годы чуть ниже и грустнее.

Праздником — если можно так назвать скромные посиделки на берегу речки — Димка занимался сам. Из карманных денег закупил сосисок, булочек и горчицы. Заранее собрал пару легких рюкзаков, теплые вещи. Подтянул цепи на великах, а папин, древний и скрипучий, в последнее время живущий на балконе, как следует смазал. И в назначенный день они выдвинулись в «то самое место».

Дорога, изрядно размытая осенними дождями, по кромке была сухая, проезжая. Димкин горный байк шел ровно, как по асфальту. Велосипед отца вопреки смазке отчаянно скрипел на каждой кочке. Под колеса стелилась палая пожелтевшая хвоя и листья. Откуда-то издалека тянуло костром. Вместе с дорогой словно на эскалаторе подъезжала заброшенная нефтяная цистерна.

Она больше не закрывала собой небо, но все еще оставалась большой, почти гигантской. Неожиданно для себя Димка остановился возле цистерны, повел велосипед за ржавую ограду. Ворота все так же валялись на земле и гулко приветствовали редкого посетителя. Поскрипывая сиденьем вернулся отец:

— Ну, чего застрял, чемпион?

С трудом оторвавшись от старого резервуара, Димка перевел взгляд на отца. Впервые заметил поредевшие волосы, на четверть седые, и морщины в уголках губ. Впервые понял, что отец не молодеет, и укрепился в правильности своего выбора — надо чаще проводить с ним время, ведь кто знает… Димка мотнул головой, отгоняя темное щупальце неприятной мысли.

— Мы с тобой шесть лет на речку не ездили, — сказал он.

— Да ладно? — Отец прищурился, словно заглядывая внутрь себя, пожевал губами, что-то прикидывая. — А ведь, пожалуй, так. Во время летит! А ты как высчитал?

— Мне десять было, когда я тут был последний раз… Летом. Мы тогда большой компанией приехали, все наши — Пузырь, Стас, Катька с Ритой и Генка.

— Генка… Генка… — Отец наморщил лоб. — Кто такой? Я вроде всех твоих приятелей видел.

— Ну, Генка…

Дима сделал жест рукой — мол, ты ж знаешь, и вдруг понял, что и сам не очень-то понимает, что за Генка такой. Да и был ли он с ними тогда…

— А, забудь… — Он неопределенно мотнул головой. — Слушай, па, ты езжай, я тебя догоню.

Отец понимающе усмехнулся, хотя на деле не понимал ничего.

— Ты ведь наверх не полезешь? — с напускной строгостью спросил он.

— Не, — Дима улыбнулся. — Мне что, десять лет, что ли?

Но едва велосипед отца скрылся из виду, подпрыгнул, цепляясь за ржавые скобы.

Лестница поскрипывала под его весом, и неясно было, то ли ветер ерошит волосы, то ли они шевелятся от сладковатого ужаса. Остановись, уговаривал себя Димка, куда тебя несет? Но все же упрямо полз дальше.

Наверху Димка вытер перепачканные руки о джинсы. Ладони неприятно пахли ржавчиной, глубоко въевшейся в поры. Димка огляделся. Опасливо переставляя ноги, прошелся вокруг огромной дыры. На самом краю, возле искореженного листа железа, сверкнуло металлом. Он наклонился, бережно поднял находку.

На ладони тускло поблескивал перстень-печатка в форме черепа.

«Димоооон…» — нехорошо протянул ветер.

Димка вздрогнул, торопливо, словно ядовитого паука, стряхнул находку. Вращаясь, череп полетел вниз и беззвучно канул в черноте цистерны. Ни металлического грохота, ни всплеска… «Всплеск, — подумал Димка, — должен быть всплеск…»

Странной тревогой тянуло оттуда. Не страхом высоты или неизвестности, а какой-то чернющей безысходностью, как на пепелище жилого дома. При этом Димка точно знал: единственное, что ему угрожает — это провалиться сквозь прогнившую крышу. Пожар был и прошел, черная обгорелая плешь напоминает об этом, но гореть здесь больше нечему. Все, что могло погибнуть, — погибло. Или все, кто…

Сверху открывался шикарный вид на редкий рыжеющий лесок, сквозь который петляла дорога. Вдалеке серебрилась речка, к ней медленно подползала похожая на крупного жука фигурка отца. Глубоко вдохнув, Димка развел руки в стороны, в безуспешной попытке обнять весь мир, пахнущий осенними листьями, сыростью и, совсем немного, нефтью.

Повинуясь внезапному порыву, Димка достал сотовый и, не пользуясь записной книжкой, по памяти набрал номер, на который в последние пару лет звонил преступно редко. За несколько километров отсюда, в городе, кажущемся с цистерны игрушечной поделкой, сняли трубку, и звонкий голос радостно приветствовал его.

— Рита, — сказал Димка, — Рита, придешь ко мне на день рождения?

Content

Олег Кожин
Большая книга ужасов 75

Драконье лето

Сима

Жан

Серый

Сима

Юрка

Жан

Серый

Тоха

Жан

Тоха

Жан

Серый

Юрка

Заповедник монстров

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

…Где живет Кракен