Александр Ноубл

Мальчик с флейтой

I

Мальчик был зулус. В тысяча девятьсот сорок восьмом ему шел одиннадцатый год. Он выглядел младше, и не столько из-за худенького ребячьего тела на тонких голенастых ногах с непомерными коленными чашечками, сколько из-за больших, младенчески наивных глаз, хотя научиться хитрить в Африке на одиннадцатом году жизни самое обычное дело, если ты «цветной» или черный.

Тимоти Маквин, по прозвищу «Шиллинг», весело насвистывал на своей игемфе[1], шлепая вниз по улице, и за ним на раскаленном от солнца буром уличном песке оставались следы всех десяти растопыренных пальцев его босых ног.

Был третий час пополудни. Изнуряющее солнце — стояла самая середина лета — сжигало волнистые равнины Трансвааля. Бракплатц сносил жару с привычной покорностью и равнодушно ждал часа, когда зайдет солнце. Густая тень от камедных деревьев, вздымавших свои ветви высоко в небо, защищала тесно сгрудившийся одноэтажный городишко от ослепительного солнца. Только тонкий шпиль голландской реформатской церкви непоколебимо противостоял полуденному зною. Лицо городишка лучше всего определяла заправочная станция на главной улице; две старомодные бензоколонки, выкрашенные в красное и увенчанные стеклянными шарами, простирали к приезжим резиновые руки-шланги и как бы говорили: видите, доброе старое время еще не ушло, и не так уж оно плохо.

Шиллинг был мечтатель, но вовсе не беззаботный. Он был чуток и восприимчив к окружающему. Он только в последний раз на одну минуточку нарушит свой путь, только пройдется по кругу в танце, вот так, раскачиваясь вперед и назад… Пальцы стремительно забегали по тростниковой дудочке.

Хватит!

Он опустил руку, прижал к себе инструмент. Хватит. Мимо полицейского участка на главной улице Бракплатца лучше всего пройти, сохраняя полную тишину, пока не окажешься на безопасном расстоянии.

Эту привычку он перенял от дяди Никодемуса, брата его матери, который играл на концертине и носил крахмальную сорочку. Его дядя сочинял музыку — музыку, которую и он, Тимоти, тоже постоянно слышит в ветре, поющем в ветвях деревьев.

Но всему свое время, и улица под окнами полицейского участка не место для музыки. Зачем привлекать внимание? Лучше не искушать судьбу и скромно пройти мимо этого здания с оранжево-бело-синим флагом Южной Африки. Разве белые не приподнимают друг перед другом шляпу при встрече, даже если не испытывают при этом один к другому ни привязанности, ни уважения? Простая учтивость.

А это тоже простая учтивость, что он опускает свирель, когда проходит мимо обтянутых проволочной сеткой в ромбик садовых ворот, придающих красному кирпичному зданию безобидный вид загородного коттеджа? Он не ускорил шага. Он не испытывал страха. Но он хранил тишину, шел с широко раскрытыми глазами, помня дядюшкин урок, хотя, вообще-то говоря, тот и не думал специально учить мальчика, а просто сам как-то однажды подал пример. Это было, когда они с дядей Никодемусом отправились в субботу навестить тетушку Рози. Всю дорогу от самой железнодорожной станции они наигрывали в такт шагам разные мелодии. На полицейский участок приходились как раз последние пятьдесят тактов композиции, Тимоти прекрасно знал это, со счета он бы не сбился. Вдруг концертина дядюшки Никодемуса с протяжным вздохом выпустила всю свою хроматическую гамму, и все пятьдесят шагов были пройдены без единого звука. Потом дядюшка отважился взять на пробу одну-две ноты, прозвучавшие будто вздох облегчения, и уж только после этого снова разразился мажорным та-ри-ра-ди-да, под которое ноги африканца могут не уставать хоть целую вечность.

Маленький Шиллинг дожидался концертины, прежде чем поднести к губам свою свирельку. Когда он играл, тень досады — какое-то грустное нетерпение на лице — показывала, что в нем звучит еще столько тем, что еще так много остается за пределами его исполнительских возможностей! Просто он не знал, как постичь то неведомое, что он так хорошо ощущает всем своим существом.

Получалось, что он как бы попался в ловушку со своими пальцами артиста и сверхчувствительными губами, в ловушку к той самой наивности, что воплотила в нем с такой полнотой весь облик простодушного дитя Африки.

…А сегодня он должен был пройти мимо полицейского участка один. Тимоти смотрел прямо перед собой. Он не считал шагов, он привычно отмерил ровно пятьдесят и тогда энергичным жестом поднес к губам свирель. И снова зазвучала чистая, нежная мелодия. Черный, блестящий на солнце Пан, хозяин земли…

Даже греческая лавка на углу не отвлекла его. Он просто скользнул взглядом по фруктам, окруженным бутылками подкрашенной минеральной воды, по подносам с плавившимися на солнце глазированными пирожными, по липкой пирамиде из ломтей дыни, возвышающейся над лужицей густого сиропа, которым она истекала, по разбросанным как придется американским комиксам с идущими на таран «спадами» и «фоккерами»[2] минувших войн на кричащих обложках и космическими птеродактилями, расстреливающими из лучевых пулеметов беспомощных землян в войнах грядущих.

Он промаршировал мимо. У него дело, он должен спешить. Он под музыку прошел мимо универсальной торговли «Фермаак». Оштукатуренные колонны веранды перед фасадом вылезали почти на мостовую, они поддерживали рифленый навес над зеркальными витринами с выставленными там напоказ тканями, головными уборами, одеждой, кухонной утварью, опрыскивателями, садовым инвентарем, семенами, красками, вареньем, школьными учебниками, обувью, галстуками, игрушками — полным набором имущества для сельского домохозяина.

Вот и магазин позади. Теперь быстрее до перекрестка, и там налево, чтобы не проходить мимо голландской реформатской церкви, венчающей холм справа.

Ему надо дойти до старого фермерского дома с фронтоном над приветливым белым фасадом и широкими открытыми верандами на три остальные стороны. Этот дом был построен здесь еще семейством Моллеров, основавших Бракплатц. Дом стоял отступя от дороги, в глубине участка, откуда лучше всего просматривались два акра принадлежавшей ему земли, и держался гордо, как и подобает старожилу, обосновавшемуся в этих краях задолго до того, как на двух тысячах моргенов вокруг стала расти деревушка.

С фасада участок был обнесен проволочной изгородью. Бетонная дорожка к террасе перед домом начиналась сразу же от узкой, в ширину плеч, калитки с медной табличкой. «Д-р Я. С. Вреде» — скромно значилось на ней. Подальше вдоль изгороди, там, где участок граничил с соседями, двухстворчатые ворота вели к гаражу.

Прелесть парку придавали тенистые деревья перед домом, построенным в смешанном туземно-голландском стиле. В остальном участку не хватало ухоженности и изящества. На небрежно разбитых прямоугольниках газонов резали глаз грязно-коричневые клумбы, кое-как засаженные кустами и беспорядочно натыканными цветами. Не хватило здесь воображения и на большее, чем заняться выращиванием подсолнухов, бессильно и неграциозно согнувшихся под тяжестью собственных голов. Очевидно, доктор полагал, что щедрая поливка — вот все, что от него требует его земля.

Шиллинг не обращал на это внимания, он принимал здесь все как есть. Он мерил доктора совсем другой меркой. Он знал, что там, где деревья шепчутся над домом, с ним происходит что-то особенное, всегда зовущее его вернуться.

Он привычно прошел мимо калитки с табличкой, не доискиваясь, почему люди его цвета кожи входят в дома белых с черного хода или через боковую дверь, и остановился в конце забора. Он потянулся, открыл ворота, запиравшиеся изнутри на крючок, проскользнул в них и аккуратно опустил крючок на место.

По дорожке между домом и гаражом Шиллинг прошел на задний двор и постучал в дверь крохотной пристройки, где жила тетушка Рози, и у него сразу же громко заколотилось сердце. Он любил тетю Рози, сестру своей матери. Он знал, сейчас она радостно вскрикнет и будет смеяться, говорить, теребить его, прижимать к себе, как всегда. «Входи, мой мальчик, добро пожаловать!» И станет сыпать словами, смеяться, подталкивать его в комнату.

Тетушка Рози — маленького роста. Девочкой, еще когда она жила в Зулуленде, она была кругленькой и крепкой. Но потом оказалось, что она не такая, как все, и что у нее не может быть детей. Ее фигура так и не обрела пышных женских форм или хотя бы простой солидности, и это делало тетушку Рози похожей на девочку-подростка, маленькое худощавое созданьице. С годами у нее исчезло и то, что было. Грудь стала плоской, щеки сморщились, лоб собрался в глубокие морщины. Ее внешность давала даже некоторым повод искать в ней — ошибочно, конечно, — отпрыска бушменов, допускающих кровосмешение. Но какой бы ни была она сморщенной и маленькой, в ее сердце вмещалось ничуть не меньше великодушия, чем в самой общительной зулусской матери семейства.

Она подала мальчику чашку кислого молока.

— Удивительный ты какой-то! — радостно приговаривала она, наслаждаясь тем, что он пришел и она видит его. — Ни шагу-то без музыки, ай-ай-ай, вы только подумайте, совсем как мой непутевый братец… этот Никодемус… Он тоже ни шагу без музыки. — Начав говорить или смеяться, она уже не могла остановиться, ее будто разбирало всю изнутри. — Совсем как Никодемус… этот… ай-ай-ай… Но он-то у нас глупый! — Она изучающе глядела на Шиллинга и добавила уже серьезно: — Но ты ведь нет? А, мой маленький петушок?

Она суетилась в своей каморке и так и сыпала словами, видя перед собой своего племянника, своего приемного сынка, своего мальчика, веселая и говорливая от этого.

— Он старый ленивый глупец, — повторила она про своего брата. — Но ты ведь не такой, а? Ты ведь у нас не будешь глупцом, мой петушок?

Шиллинг не отвечал. Он пил молоко и большими карими глазами следил за ней из-за фарфоровой чашки с трещиной. «Боже, благослови королеву Викторию», — просила чашка целой стороной. На другой стороне — коричневая трещина в виде печатной буквы «У» рассекала когда-то яркий, но стершийся голубой с золотом гербовый щит с надписью: «Шестьдесят лет правления». Мальчик ничего не говорил. Он был весь внимание и сосредоточенность. Эта чашка хранилась как сокровище пятьдесят лет. Если б он нечаянно уронил ее, он разбил бы то, в чем воплощалось счастье для тетушки Рози.

— Расскажи мне, сын моей сестры, что ты будешь делать, когда станешь мужчиной, — суетливо кудахтала тетушка Рози. — Э-хе-хе, станешь таким, как все вы, будешь себе посиживать в краале, развлекать себя музыкой, вести беседу да попивать пиво, а? А всю работу пусть делают женщины! — И, задумавшись, она серьезно добавила: — Что ж, правильно, так оно и должно быть.

Она сравнивала мысленно свою и его жизнь. Он совсем другой. Он был как и они, взрослые, и все-таки не похож на них; как Никодемус — и все-таки другой, как будто ему открыто то, что будет, а им только то, что есть.

Она-то знала, что из него получится, уже по тому, каким он был до сих пор. Она знала также, что он слишком деликатный, чтобы показывать свое нетерпение и начать прямо, без околичностей… Она подождала, пока он допил молоко, и тогда сама сказала то, о чем ему давно хотелось спросить:

— Доктора еще нет дома.

— Нет дома? — Он был разочарован.

— Но он вот-вот придет. Не беспокойся, сынок. Немножко терпения. Мы пока посидим. Поговорим.

Она уселась за свою штопку. Единственный вид отдыха, который она могла себе позволить за весь день с рассвета и до восьми вечера, — это штопка, не считая, правда, тех минут, когда она наскоро обедала. Весь день она подметала, смахивала пыль, скоблила, терла, стряпала, накрывала и убирала со стола, чистила столовое серебро, наводила блеск на обувь, мыла окна, стирала, гладила — ох, уже это вечное и неизменное глаженье, конца ему не будет! А помимо и сверх этих прямых обязанностей, еще зорко, по-матерински, опекала доктора, следила, чтобы он не преступал в обращении с туземцами отношений, дозволенных между белыми и черными, Но она не жаловалась на судьбу. Не так уж плох мир. И такова участь женщины. Свое достоинство она с гордостью и удовольствием вкладывала в свой труд.

Шиллинг оглядел каморку тети Рози. Узкая односпальная кровать была внушительно приподнята на три фута над полом и возвышалась на постаменте из кирпичей, они не были скреплены цементом, но уложены, как настоящий фундамент. Высокое ложе оказывает честь владельцу. Кровать была застелена стареньким, но без единого пятнышка стеганым одеялом с набивным узором в викторианском стиле. Рядом стоял комод, из тех, что давным-давно не держат в больших домах, и на нем в виде украшения — сплетенная из цветных шнурков салфеточка, резной деревянный подсвечник и единственная у тетушки Рози книга — библия. Тетушка Рози не знала грамоты, но считала, что для верующего человека библия все равно, как еще кто-то приятный тебе в доме.

Электричества в комнате не было. Здесь все оставалось так, как всегда было в настоящей Африке, когда после коротких сумерек вдруг опускается ночь и сверчки затягивают свой бесконечный пронзительный хор: крикливая электрическая лампочка только нарушает очарование жизни, которое исходит от мягкого огонька свечи.

Шиллинг был не говорлив. Он выражал себя музыкой, но не словами. Тетушке и не надо было его слов, она и так знала, что он бывает счастлив у нее в доме.

Он терпеливо посидел десять минут. Хорошие манеры включают уважение к старшим. Так его учила мать, которая сама всего семь лет назад приехала в город из крааля за четыреста миль отсюда, выше реки Умзимкулу; она была оттуда родом.

Рози понимала его нетерпение.

— Доктор должен скоро прийти, — подбодрила она его. — Поди, сынок, посиди в тенечке и сорви себе персик.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо, тетя.

Три персиковых дерева, усыпанных желтыми плодами, стояли в ряд от флигеля до угла веранды перед домом. Он выбрал себе самый большой и спелый персик и устроился с ним на ступеньках перед дверью в кухню.

Ничто не нарушало покоя вокруг. Даже сизые голуби, смягчавшие воркотней немилосердный полуденный жар, и те примолкли. Он сосал шероховатую косточку персика до тех пор, пока она не стала отдавать горечью, и тогда выплюнул ее на ладонь и выбросил, вытер о штаны пальцы, взял игемфе — он положил ее у ног, пока ел персик, — поднес к губам. Пальцы сами легли на лады, и он выдохнул тихие переливчатые звуки, родившиеся где-то в самой глубине его существа.

Это были его грезы, все, что смутно теснилось в памяти еще с младенчества, еще когда он, свернувшись калачиком, висел в одеяле за спиной у матери, гнувшейся на жнивье, убаюканный ритмичными движениями ее тела.

То была музыка африканского ветра, который Тимоти еще на пороге жизни все тянулся ухватить в зеленой траве, где он делал свои первые неверные шаги по земле. Он до сих пор жаждет поймать его. Ветер, как песня, напевно звучит в ушах, он слышит его голос, протяжно звенящий в высоком маисе и колышущий его шелковистые султаны, вздыхающий в тростниках, рыдающий в верхушках камедных деревьев. Он знал, что у ветра веселый нрав лишь ранним летом, и боялся его неистового воя в пепельно-желтом тревожном небе, когда он вдруг сорвется — не в тот, не в этот, так в другой год — и пойдет бесноваться, валить деревья и телеграфные столбы по всей округе в пятьдесят миль и срывать с каменных домов крыши.

А сегодня в небе ни ветерка: оно держит себя «в руках». Он играл мелодию молодого ветра, легкого бриза на воде в воскресный полдень, когда африканцы собираются у дамбы в длинных бело-голубых апостольских одеждах, чтобы среди густых камышей вновь утвердиться в верности Иоанну Крестителю.

Он играл с закрытыми глазами. Этого требовала нежная простота мелодии.

Доктор Ян Вреде услышал свирель, когда ставил в гараж свой «шевроле». Он узнал эту мелодию и улыбнулся. Шиллинг уже ждал его.

Доктор Ян — Йоханнес Стефанус Вреде — был шести футов и пяти дюймов роста, прямой и тонкий как жердь. Открытый выпуклый лоб, над ним вечно взъерошенные пегие волосы, выцветшие на солнце. Бледно-голубые глаза глядели ровно, спокойно, самые обычные глаза — но только до той минуты, пока доктор не улыбался. Тогда они прятались, кожа вокруг них собиралась лучиками морщинок, и светились из глубины, неожиданно бездонные и лукавые. Они еще больше менялись, когда доктор Вреде сердился, — а он разражался гневом чаще, чем сам этого желал, — и тогда из голубых становились черными и сыпали искрами.

Чисто выбритое лицо, коричневое от загара, характерного для десятого поколения европейцев, выросших на африканской земле; упрямая верхняя губа под крупным, чуть крючковатым носом.

Яна Вреде можно было принять одинаково за уставшего человека и за мягкого человека, за человека, погруженного в размышления или даже терзаемого печалью. Может быть, в глубине души он оставался даже беспечным, но во всем, что касалось его профессии, доктор Вреде был сама энергия. Его худоба, чуть сутулая спина, узкие кисти, тонкие и хрупкие пальцы как-то не вязались с замечательной мускулатурой рук от запястий до плеч. Доктор Вреде держался уверенно. Его все знали. Доктор с саквояжем. Этот саквояж привыкли видеть еще в руках его отца. До того как в этих краях появился первый автомобиль, по бурым волнистым пескам вельда вокруг Бракплатца колесил фургончик с брезентовым верхом, натянутым на обручи, — кейпкар, как их здесь называют. В экипаж запрягали пару проворных гнедых лошадок. В любое время дня и ночи, круглый год, в любую погоду старый доктор, восседая между высоких колес, разъезжал по своим пациентам. Его сын Ян, теперь уже сам тридцати четырех лет от роду, водил свой «шевроле» по тем же песчаным дорогам, унаследованным от отца вместе с черным саквояжем, который хранил как символ преемственности — своего рода марку фирмы.

Никем не потревоженный сон, вкусный завтрак и необременительный утренний обход больных — сегодня не было решительно никаких оснований жаловаться на жизнь. Жара расслабила его, розное жужжание пчел навевало дремоту, и он лениво двинулся к входной двери.

Переливы свирели вызвали редкую на его лице улыбку, с этой улыбкой он поднялся по ступенькам и прошел через веранду в прохладный полутемный коридор, деливший дом на две половины, налево и направо двери вели в жилые комнаты — по две с каждой стороны. Жилище его отца так и не стало домом для супруги Яна Вреде. Она выросла в городе. Заглянув сюда после свадьбы, госпожа Вреде с презрительной гримаской проворчала что-то насчет «деревенщины» и «стародедовского голландского жилья» и больше здесь не появлялась. Она не оставила по себе в местной общине никаких воспоминаний. Никто не подумал звать ее обратно, и Ян Вреде — развод последовал через двенадцать месяцев — стал постепенно свыкаться с одинокой жизнью в просторном отцовском доме. Горький осадок от обманутых чувств он заглушил, перенеся всю свою привязанность на пациентов, которые заменили ему семью. Помимо забот о здоровье людей, он стал проявлять добровольное и личное участие в судьбе каждого человека в своем приходе. Чем больше он давал, тем больше требовали, и временами он чувствовал, что выдыхается.

Больным и в голову не приходило, сколько сил они ему стоили. Если ему случалось ошибиться в диагнозе или лечение не давало результатов — неудача причиняла ему невыносимые страдания.

Но сегодня Ян Вреде был в отличном расположении духа.

Остановившись в конце коридора у двери в кухню, он позвал Рози. Она услышала его со двора и поспешила на зов.

— А-а-у, я здесь. Саку-бона, баас.

— Рози… Я слышал музыку. Это не Шиллинг пришел?

— Да, баас, он ждет…

— Лакомится моими персиками, а?

— Только один, баас. Он взял только один, Он попросил, и я сказала: «Возьми один». Он не возьмет больше, баас.

— А он чудесно играет.

— М-м… он удивительный какой-то, этот сын моей сестры. Он не как все… Но он добрый мальчик, баас. — Она сказала это с явным удовольствием: разве не доводилась она Тимоти матерью хотя бы через сестру?

— Подожди, Рози, — сказал доктор, когда она собралась пойти за Шиллингом, — подожди, не зови его. Я сам.

Вреде прошел к себе в кабинет. Здесь царила вечная прохлада. Бросив у дверей саквояж, он потянулся за футляром с гобоем, торопливо раскрыл его, взял инструмент и встал с ним у окна. Музыка была его утешением. Секунду он прислушивался к мелодии Шиллинга, движением головы повторяя за ним ритм, потом поднял гобой и подхватил мелодию, искусно вплетая ее в контрапункт.

Шиллинг запнулся было, услышав неожиданно, что ему вторит гобой. Так приятно было убедиться, что доктор здесь, рядом, и играет его мелодию. Он набрал воздуха, подхватил ее, повел дальше.

Доктор и мальчик не нуждались в словах. Им обоим было достаточно чарующей зелени сада и жаркого солнца в небе.

Они кончили дуэт. Вреде вышел на веранду и опустился в кресло-качалку, которое его прадед привез из Кейптауна лет сто назад.

Рози подала кофе. Так обычно начиналось второе действие, когда на сцене застенчиво появлялся Шиллинг. Коричневое лицо с сияющими белизной глазными яблоками робко заглядывало из-за перил.

— Саку-бона, — приветствовал его доктор, жестом приглашая войти.

Бочком, все еще нерешительно мальчик подался на веранду и остановился у порога. Старенькая, цвета хаки рубашка с открытым воротом, донашиваемые после кого-то короткие саржевые штаны, мешком свисающие до костлявых коленок, в левой руке свирель.

Доктор поманил мальчика к себе и высыпал ему в ладони содержимое сахарницы.

Когда Шиллинг облизал пальцы, доктор сказал:

— Ну, малыш, — он сказал «малыш» по-зулусски: «умфаан», — ну, малыш, а теперь сыграем еще.

Они снова начали дуэт, но скоро Шиллинг, как и всегда, опустил свирель — он сидел и с открытым ртом, внимал игре доктора.

Однако на этот раз восхищение мальчика оказалось недолгим. Что-то другое занимало его сегодня. Он стал проявлять даже признаки нетерпения.

— Ну же, малыш, — окликнул его доктор Вреде, и соло гобоя замерло после резкого неустойчивого звука. — Эй, малыш? — Теперь это был вопрос.

Он и не ожидал услышать что-то в ответ. Шиллинг был всегда неразговорчив.

Тогда доктор притворно грозно нахмурил брови.

— Ты улыбаешься, умфаан? Моя музыка никуда не годится?

Довольный, что полностью завладел вниманием доктора, Шиллинг полез за пазуху, откуда-то из-под самого сердца извлек новенькую грошовую свистульку и с гордостью протянул ее доктору.

Вреде с уважением взял свистульку, долго вертел в руках, рассматривая.

— Замечательная, — хвалил он. — Великолепный инструмент…

Он говорил нарочно медленно, чтобы показать мальчику, какое впечатление на него произвела эта вещь. Он понимал, что мальчуган весь день ждал минуты, когда разделят его восторг от этой свистульки.

— Подарок? — поинтересовался доктор.

Мальчик счастливо кивнул. Весь день его пальцы ласкали эту хрупкую металлическую трубочку, он согревал ее на груди, куда запрятал от чужих глаз до той поры, пока они вместе с Белым Доктором опробуют ее.

И вот пришла пора.

И хотя глаза и руки уже привыкли к ней, когда он поднес ее к губам и дунул — у него сначала ничего не получилось.

Доктор Вреде знаком попросил у него свистульку, попробовал ее быстрыми переливами гаммы. Несколько взятых на пробу нот медленно складывались в тему фуги Баха, он повторял ее, развивал и украшал, стараясь прорабатывать детали, пока она не ожила в законченной мелодии. Тогда он сыграл тему снова, еще раз и еще, чтобы донести ее до маленького африканца. Он делил мелодию на фрагменты и снова складывал их воедино, чтобы мальчик понял, как она строится. Уши и глаза мальчугана не упускали ничего.

— Ну вот, Шиллинг, а теперь попробуй ты.

Вреде напел мелодию, отсчитывая темп указательным пальцем. Мальчик напряг внимание, сосредоточенно сдвинул к переносице брови и старался воспроизвести ее, ничего не упустив. Каждая удачная нота разглаживала собравшийся в складки лоб, и вот, наконец, он повторил ее всю целиком и увидел, что доктор доволен.

— Браво, малыш, — удовлетворенно прошептал доктор и потянулся за гобоем. Они сыграли ее вдвоем. Посторонний слушатель, не догадываясь, что к чему, мог бы сказать, что это звучало монотонно.

— Браво, малыш, — повторил доктор. «Малыш» он опять сказал по-зулусски: «умфаан». — Ты у нас музыкант!

День клонился к вечеру, Шиллинг продул и тщательно спрятал за пазуху свою драгоценность, попрощался с доктором долгим взглядом и ушел.

…Телефонный звонок заставил доктора Вреде вернуться к действительности.

Звонил сержант Паулюс де ла Рей Бильон, бывший за старшего в полицейском участке Бракплатца. У него в подчинении находились два белых констебля и еще четыре — из туземцев. Он ждал, пока доктор Вреде, помощник окружного врача, возьмет трубку, и качал головой. Сержант не переставал удивляться, что толкает туземцев на такого рода поступки…

— Кафры[3]! — ворчал он. — Одно слово — кафры. Почему они такие бестолковые? — Сержант был добрый человек, он от души жалел их.

— Доктор?.. Доктор Вреде, это говорит сержант Бильон, сэр. Как поживаете, сэр?.. Устали?.. Очень извиняюсь, сэр, но у меня тут смертельный случай, необходимо удостоверить.

— Что там на этот раз? — Мягкий голос доктора заставил сержанта призадуматься и о всех других случаях, когда ему приходилось распутывать дела со смертельным исходом.

— Почему они все это вытворяют, сэр? — В голосе сержанта звучало обидное недоверие ко всему, что последнее время творится в Африке.

— Да что случилось, сержант?

— Одни неприятности, доктор.

— Несчастный случай на дороге? Драка?

— Нет, сэр. Хотите верьте, хотите нет, но тут один глупый кафр сам себя выпотрошил!

— Понятно, — протянул доктор. — Что ж, они часто прибегают именно к такому способу… Что его довело до этого?

— Неделю назад он говорил своей сожительнице, знаете эту «мисс» Сванепул, она живет прямо на косогоре у Кройспайе; так вот неделю назад он ей жаловался на боли в животе. Ну, она дала ему какое-то снадобье, ему полегчало. А сегодня с утра опять схватило. Она побежала звонить вам, да тут поблизости оказался старый доктор Стинкамп, она попросило его зайти. Вернулась с доктором, а парня нет. Спрятался куда-то. Когда доктор ушел, он появился… Понимаете, он стал нести чепуху, что его, мол, точил злой дух — жена брата, дескать, напускает их на него, и они грызут его изнутри… И как вы думаете, доктор Вреде, сэр, что сотворил этот проклятый кафр? Он надумал изгнать из себя этих духов, взял бритву, пошел во двор и вспорол себе брюхо, можете представить? Клянусь богом, взял и располосовал себя. Его сожительница собственными глазами видела, как он стоит на дорожке в саду и поддерживает целый ярд вываливающихся кишок…

— Глупый парень. Очевидно, был самый банальный аппендицит.

— Скажите, сэр, почему они такие невежественные, почему бы им не учиться, сэр?

— Учиться? Так вы сказали, Бильон? Будут учиться… — Доктор Вреде помолчал, обдумывая неожиданно пришедшую в голову мысль. — Скажите, сержант, вы знаете Баха?

— Баха, сэр? А он что, играет в регби?

— Нет, — терпеливо объяснил Вреде. — Музыканта…

— А, музыка… Музыкой я не занимаюсь, сэр. Но я слышал о нем.

— Так вот, Бильон, тут есть один мальчик… я должен как-нибудь рассказать вам о нем, это племянник Рози… Ну так вот, можете себе представить, сержант, мальчишка играет Баха на грошовой свистульке…

— Ну и ну, подумать только, сэр! — вежливо поддакнул сержант.

— Да, да, Бильон! Играет Баха!.. У меня на этот счет есть одна идея. Потолкуем на досуге. Я собираюсь для него что-нибудь сделать, для этого малыша.

II

То, что доктор действительно преуспел в намерении «что-нибудь сделать» для своего одаренного протеже, стало очевидным одиннадцать лет спустя, С помощью целого ряда ухищрений и маленьких чудес — даже не посвящая в это дело мальчика — были собраны средства на его музыкальное образование. Вся полнота ответственности легла на доктора Вреде, хотя помощь и содействие приходили и с самой неожиданной стороны, где только талант Тимоти Маквина сумел растрогать чье-то сердце или где его «цельная личность» и самозабвенная преданность музыке разрушали укоренившиеся предубеждения против «его расы». Он никому не становился поперек дороги, и все обещало сойти более или менее гладко. Сам проект музыкального образования маленького африканца мало чем отличался от обычной игры в благотворительность, пока доктор не «дошел до крайностей» и не послал мальчишку учиться в Лондон.

Тогда послышались голоса недовольных. Многие ждали возвращения Тимоти в твердой уверенности, что ничего хорошего из этого не может получиться. Одно дело — талант, и совсем другое дело — посылать мальчишку за границу, где он нахватается всяких идей, которые до добра не доведут. Каждому здравомыслящему человеку известно, заявляли они, что лучшее средство воспитания и развития личности — это не вырывать ее из привычной среды.

…Тимоти вернулся на самолете компании заморских воздушных сообщений «ВОА» — «Бритиш оверсийс эруэйз» в будний октябрьский день 1959 года. Самолет садился в аэропорте Ян Смэтс, на полпути между Йоханнесбургом и Преторией. После двух, бессонных ночей и суматошного дня, проведенного с матерью и друзьями в пригородной локации Йоханнесбурга, Тимоти в субботу утром отправился в последнюю поездку, знаменовавшую конец его странствий и возвращение домой.

Он был хрупкого сложения, узкоплечий, пяти футов и восьми дюймов роста и двадцати двух лет от роду.

Когда он чистым прозрачным утром вышел на Плейн-стрит в Йоханнесбурге, ему показалось, будто на плечо дружески легла рука Африки, — он ощутил тепло этой руки. Над ним в небе без облачка сияло ярко-желтое, как лимон, солнце. Дядюшка Никодемус должен был подъехать с минуты на минуту. Старенькому автомобилю предстояло протарахтеть путь от локации Александра, что в пятнадцати милях севернее Йоханнесбурга, и прошмыгнуть при этом чуть не через весь город вверх по Луис Бота-авеню, пока в водителях не проснулось раздражение: он вечно всем мешал своей колымагой.

Пока Тимоти ждал дядюшку Никодемуса, ему вдруг пришла в голову мысль, а не было бы действительно лучше продержаться там, в Эрлс Корте, Юго-Запад, 4, Лондон, уж и эту холодную зиму, до своего четвертого рождества в Англии?

Когда тридцать шесть часов назад Тимоти шагнул в темень неосвещенного пригорода, он почувствовал неприятное смятение. Как легко, оказывается, забыть, какой ширины улочки, которых обязан держаться у него на родине каждый законопослушный африканец! Трудно сохранять достоинство, когда ты на положении бедного родственника.

С ним не случилось пока никаких «неприятностей» в принятом смысле, если не считать самого потрясения от этой стремительной перемены мест — еще накануне вечером он был в Эрлс Корте, и вот он здесь, в Западной локации Йоханнесбурга. У него не было никаких причин страшиться чего-либо — лично ему ничто пока не угрожало, и, несмотря на это, его не покидало гнетущее чувство тревоги перед невидимыми препятствиями.

Он что-то насвистывал про себя. Из Западной локации потянулись переполненные трамваи, коричневого цвета вагоны были битком набиты заводскими рабочими. Шумная, спешащая лавина африканцев хлынула из западного выхода старого здания Йоханнесбургского вокзала и нескончаемым потоком огибала теперь фонарный столб, под которым он стоял. Вначале они перебегали улицу поодиночке, пока давившая сзади толпа не вытолкнула передних прямо на мостовую, протиснулась, пробила себе брешь и рванулась в образовавшийся проход, остановив все движение транспорта.

Тимоти следил, как его соплеменники оживленно шагают к центру города, прямо по холодной тени, отбрасываемой на площадь англиканским кафедральным собором Святой Марии, статуя которой над фронтоном совсем терялась, подавленная теснившимися вокруг прямоугольными громадами городских зданий.

На Тимоти были широкие серые брюки, спортивная куртка, ярко-желтый свитер от «Маркса и Спенсера» и замшевые туфли. Но его гордостью была шляпа a lá Робин Гуд. Было даже приятно чувствовать себя немного щеголеватым. Шляпа была серовато-зеленая, из грубошерстного с начесом сукна и с загнутыми по бокам полями. Но главное — перо. Желто-зеленое, длиной в четыре пальца, оно зажигало в глазах проходивших мимо Тимоти африканцев пламя восхищения. Именно восхищение звучало в восторженных кудахтающих возгласах женщин, призывавших мужей взглянуть на новый фасон и показывавших на шляпу не с насмешкой и не в осуждение, а просто с нетерпеливым желанием перенять новый стиль, запомнить и рассказать другим.

— Наглый ублюдок! Ты только взгляни на этого кафра, — бросил походя какой-то белый своему приятелю, испепеляя Тимоти своим презрением. — Поганые кафры! Воображают себя хозяевами.

Вздрогнув, Тимоти резко повернул голову в их сторону, но тут же устыдился своего безрассудного гнева. Он никому не делает зла, он стоит и ждет. Ему чужда неприязнь к ним. Он — цивилизованный. Он опрятно одет. Он ни слова не сказал. Ладно, пусть! У нас разные шляпы — разные могут быть и толки на этот счет; одним нравится, другим нет. Но, может быть, это вовсе не говорит о том, что вы думаете!

Но когда другой белый улыбнулся просто, без тени снисходительного превосходства, Тимоти стало легче. Он уже думал, пока ехал сюда из аэропорта, что не будет конца дьявольской тряске в переполненном трамвае для «цветных», под перекрестным огнем целой батареи глаз, нацеленных на роскошную шляпу или вскидываемых на нее снова и снова в такт постукиванию колес. Какая им всем забота до того, как он одет? Почему его вид вызывает столько беспокойства? Ведь белые сами всегда сетовали, что черные как были, так и остаются варварами. Почему же они недовольны, увидев, что может быть иначе? И так не хорошо и этак. Выходит, что в ответ все равно напросишься на одни неприятности.

«Держись подальше от беды! Держись подальше от беды, не напрашивайся на неприятности! Ради бога, сынок, держись только подальше от беды!»

Все это он помнит с детства, он вырос под эти слова. Он их слышал каждый день, всю жизнь и даже сегодня — хотя он вернулся из Англии, можно сказать, человеком, повидавшим свет, — даже сегодня утром последнее, что он услышал от матери, когда они прощались и он уже спускался по песчаной дороге к станции, было: «Держись подальше от беды!»

«Не причиняй никому беспокойства, веди себя смирно, будь хорошим, почтительным мальчиком. Мы не хотим иметь неприятностей с полицией».

Сколько он себя помнит, на противоположном углу от их дома всегда стоял полицейский. Тимоти крепче прижал к себе футляр с флейтой. Впервые после возвращения конвульсивная дрожь прошла по коже и отозвалась где-то в глубине подсознательным чувством тревоги.

Если б можно было поторопить дядюшку Никодемуса! Скосив глаза, Тимоти и вправду увидел на другой стороне улицы человека в форме. Белый полисмен, еще совсем молодой, стоял неподвижно, подставив лицо солнцу. Потом он перешел улицу под прямым углом и, продолжая обход, двинулся дальше, даже не взглянув в его сторону.

Страхи. Пустые страхи! Облегченно вздохнув, Тимоти дерзко надвинул шляпу на самые глаза и расправил плечи.

Дешевенькие часы на желтом кожаном браслете показывали пятнадцать минут девятого. Пора ему быть здесь. Уж этот дядюшка Никодемус — иначе как с концертиной, вышагивающим по камням мостовой под звуки бравурной музыки, Тимоти его и не помнит.

Наконец показался долгожданный автомобиль, с ему одному присущим шумом и неподражаемым подпрыгивающим аллюром. Тимоти сразу же разглядел его в потоке блестящих красных автобусов и нетерпеливых лимузинов, бесшумных, сверкающих хромированными деталями, подчеркивающими их благородные линии, гордых своими просторными окнами, великолепием и низкой посадкой.

Дядюшка Никодемус «содержал такси». Он подрядился возить пассажиров до Александры, напихивая полную машину, и вечно обещал одним махом, нигде не притормаживая, домчать их «с ветерком» вниз — от самого Луис Бота-хилла — в расчете, что спозаранку ему везде будет зеленая улица. Черный таксомотор до отказа набивался непритязательными черными физиономиями — настоящий чемодан, полный сверкающих белизной глаз, с любопытством озирающихся в полумраке… Это был старенький «бьюик» с давным-давно облупившимся, изъеденным ржавчиной радиатором и прогнувшимися от времени крыльями. Для автомобиля у него был просто преклонный возраст. Прикрытые козырьками передние фары напоминали потухшие глаза. Двигатель задыхался, работал с бесконечными перебоями. Когда прибавляли оборотов, он отвечал истошным воем, в котором слышалась почти физическая мука, и ему скрипами и стонами вторило шасси. Он еще пытался поразить воображение окружающих неожиданным великолепием новенького ослепительного молдинга — хромированная планка в полдюйма шириной тянулась по бокам во всю длину кузова, будто дядюшка Никодемус взял да и прикрепил сюда гвоздиками серебряный ручеек своих грез, — но в общем это была тщетная попытка омолодить старость. Украшения только подчеркивали близость неминуемого конца.

Но таков уж был характер дядюшки Никодемуса. И блестящий молдинг на ветхой развалине — это было в его духе. Когда-то у дядюшки Никодемуса был велосипед. Тимоти прекрасно помнил, как велосипед приобретал все более чудовищные формы по мере того, как черная — «Сделано в Бирмингеме» — рама украшалась приспособлениями и изобретениями из меди, латуни, хрома и железа, тремя клаксонами, парочкой здоровенных звонков на руле, специальными накидными гайками — «барашками» по обеим сторонам втулки заднего колеса, оловянным леопардом в стремительном прыжке, арматурой для тройного крепления передней и цепной вилок и фонарем, делавшим до этого честь какому-то конному экипажу…

Так что хромированный поясок вокруг кузова — это уже вошло в традицию, точно так же как и знаменитая улыбка этого вечного младенца.

Дядюшка Никодемус перегнулся через спинку сиденья, пыхтя и раздражаясь, схватился с заклинившей вдруг задней дверцей, в попытках осилить ее он возбужденно тряс своей почти совсем седой головой. Прежде чем скользнуть к дядюшке, Тимоти бережно опустил на заднее, только что освободившееся от пассажиров сиденье футляр с флейтой.

Никодемус тронул с места, даже не потрудившись, как все на свете водители, взглянуть вперед, так он был увлечен разговором. Так, наудачу, он проездил все восемь лет со дня получения шоферских прав — похвальное, но, когда человеку за пятьдесят, само по себе довольно смелое предприятие, просто авантюра, так намеревался он ездить и впредь, пока добрый боженька сочтет возможным не посылать ему препятствий на дорогах и не бросать камней под колеса.

«Может быть, он видит ухом?» — мелькнуло у Тимоти. Все возможно. Старик так и сыпал словами, заливался, как его концертина, которую Тимоти хорошо помнил. Разве ему нечем гордиться? Разве это не он везет мальчика назад в Бракплатц, к Рози, и к доктору, и к реке, что бежит мимо застывших волнами холмов?

А-а-а-о-у! Теперь они снова смогут пройтись по главной улице вместе с мальчиком; и они обязательно зайдут в «поселение». (Никодемус держался старых названий, ему так и не привилось это новомодное «тауншип».) Пусть его друзья увидят, что малыш вернулся из заморских стран, и полюбуются. Он будет играть для них всех.

А-а-а-о-у! И он нажимал на педаль газа до тех пор, пока двигатель не заревел ответным: «А-а-а-о-у».

Они пробились через весь центр и пригороды Йоханнесбурга, миновали Сити Дип, прибавили скорости, и за Альбертоном вырвались на шоссе к Дурбану. На развилке дядюшка Никодемус свернул с магистральной дороги влево — отсюда до Бракплатца оставалось немногим больше двадцати миль. Среди вельда, когда город остался за спиной, Тимоти удовлетворенно вздохнул. Что ж, он не опозорил доктора и других пославших его учиться в Лондон. И не обманул их надежд.

Трансваальское солнце, только что народившееся и трепетное, как мираж, заглядывало с востока в кабину старого «бьюика». Тимоти испытывал беспредельное удовольствие и от солнца, и от вельда, и от общества своего старого дядюшки.

Никодемус никогда ничего не требовал от жизни, когда-то давно взяв себе за правило довольствоваться тем, что она ему дает, и держался осторожно, тщательно избегая неприятностей. «Что бы и тебе быть таким», — не уставала говорить Тимоти его мать.

Лицо Никодемуса, напоминавшее сморщенный и потрескавшийся от старости коричневый башмак, было само простодушие и счастье, переполнявшее его натуру. Это была сила дядюшки Никодемуса и его слабость: вечная и неизменная доброта перестает быть людям в удивление. Старик твердо держался традиции племени, несмотря на все соблазны городской жизни.

Впервые он попал в Йоханнесбург в начале двадцатых годов, у него был велосипед, и он служил мальчиком на посылках. К тому времени у него уже сформировался взгляд на жизнь. Желание у него было самое скромное — просто быть самим собой — и черты характера только те, что он унаследовал от природы. Ничего привнесенного. Самим собой он и остался. Он казался невосприимчивым к несчастью: он просто игнорировал его и избегал обстоятельств, могущих его породить. А в тех случаях, когда грубая действительность оказывалась неумолимой и все-таки посылала ему испытания, он искал успокоения в музыке.

Когда они наговорились, Тимоти стал поглядывать по сторонам. Приятно было снова видеть волнистые просторы южноафриканского вельда, сами холмики — коппи — так похожи на туристов, скорчившихся в своих зеленых спальных мешках от предрассветного холодка. Кое-где над холмистой степью еще стлалась чуть заметная дымка тумана. Раннее утро кончилось, но было еще прохладно. И даже пробивавшийся в кабину запах отработанных газов не мог заглушить бодрящей свежести, которой дышал утренний вельд.

Слева, вдали, в прозрачном воздухе уже открывались взору пологие склоны Моддеркопского холма, хотя до него оставалось еще несколько миль пути. Там лежал Бракплатц. Над локацией виднелись легкие струйки дыма, а правее острым шпилем голландской реформатской церкви был обозначен и сам город.

Пожалуй, машины посильнее пожгли бы себе покрышки, вздумай они сейчас потягаться в скорости со стареньким «бьюиком», но Тимоти и этого было мало, душа рвалась вперед, И Никодемус все нажимал на газ. Стрелка спидометра зашла за отметку «60» и трепетала, автомобиль било мелкой дрожью.

Весь во власти этого утра, Тимоти потянулся за футляром, открыл его и собрал флейту — подарок доктора еще перед отъездом в Англию. Это было его сокровище. Он опустил окно. Толстые щеки и двойной подбородок дяди Никодемуса мешали поднять флейту, но Тимоти все-таки исхитрился поднести ее к губам, чуть подавшись влево.

Какое-то мгновенье он размышлял, что выбрать. А когда заиграл, это оказалась мелодией крааля, она зазвучала сама по себе, помимо его воли. Старый Никодемус ерзал на сиденье, улыбался и один раз чуть не отправил автомобиль в кювет.

Таким манером они и ехали к Бракплатцу, «бьюик» не шел, а дергался рывками. Это дядюшка Никодемус, забыв, где он, отбивал в избытке чувств такт ногой.

III

За годы, пока Тимоти вырастал из мальчика в коротких штанишках в юношу, в Бракплатце мало что изменилось. Весь остальной Африканский континент мог сколько угодно бурлить, захваченный новейшими идеями века, — Бракплатцу до этого не было дела; его не касалась даже развернувшаяся в самой Южной Африке индустриальная гонка; вся остальная Африка могла сколько угодно переживать расовые проблемы — его это не трогало, он следовал своим раз и навсегда намеченным курсом. Городские власти, времена года, солнечный и лунный циклы оставались величинами постоянными. А раз так, чего же тогда беспокоиться о всяких новоявленных апостолах XX века и забивать себе голову их газетными посланиями? Они принадлежат сумасшедшему миру за горизонтом. Там им и место. Бракплатц жил своей жизнью. Кроме тех, кто почил вечным сном и нашел успокоение на кладбище под горкой, все остальные жили, как жили, и тетушка Рози, как и прежде, вела хозяйство доктора и почти не вылезала из кухни. Тетушка Рози совсем высохла, у нее прибавилось морщин, но характер не изменился. Она, как и прежде, искрилась весельем, поражала неугомонной энергией, но была решительно вне себя от ожидания, когда в день возвращения Тимоти еще затемно откинула одеяло с набивным узором в викторианском стиле и села на своей высокой постели. Она опустила костлявые ноги на пол, натянула через голову свою излюбленную в синюю с белым полоску кофту и длинную, до самых лодыжек, юбку — Рози отдавала предпочтение старым фасонам, — повязала голову и зашлепала по тропинке на угол посмотреть, что творится на шоссе и не видно ли уже автомобиля. Она долго стояла там, старательно вглядываясь в сторону Йоханнесбурга.

Рассвет занимался серый и безмолвный, словно все вокруг затаило дыхание. На востоке во всю ширь уже проглядывавшей линии горизонта потянулась молочная струйка тумана, еще не тронутая солнцем. Тетушка Рози, долго сдерживавшая в себе нервную дрожь, теперь тряслась и от волнения и от предутреннего холода. Вот оно, это сегодня, в конце концов и пришло. А солнце будто нарочно не торопилось. Не в силах больше стоять и ждать, Рози вернулась, прошла в большую кухню, с грохотом отодвинула каминную решетку и принялась выгребать золу. Она ссыпала ее на старую газету, аккуратно завернула и пошла выбрасывать в мусорный бак во дворе. Она изо всех сил хлопнула крышкой, так что бак зазвенел, и все это в укор и в предупреждение заспавшемуся солнцу: вставай, лежебока, тебя день торопит. Она не знала, куда себя деть в это утро, суетилась и все пыталась представить себе мысленно, какой он, ее мальчик. За три года в Лондоне он не мог, конечно, стать особенно высоким и широкоплечим, у мальчика слабое сложение, но зато он теперь образованный и, поди, настоящий джентльмен. Уж не на аэроплане ли он прилетел? Аэроплан — это выходило за все ее представления о времени и пространстве. Все, что выходило за видимую линию горизонта, просто не укладывалось в сознании тетушки Рози.

Как же там люди размещаются — на кроватях, в таких выдвижных ящиках, как в комоде, или их складывают в лотки, как корзиночки с фруктами, когда их готовят отправить на аэроплане? Ай-ай-ай! И Тимоти прошел через это! Да, он, поди, стал важной персоной. С его умом он еще станет большим человеком. И это ее мальчик.

Ну, почти что ее!

Рози никогда не будила прошлое. Только настоящее и самое ближайшее будущее имели значение. И не было решительно никаких причин, почему бы приезду Тимоти и не стать чем-то вроде Дня Осеннего Благодарения для всех добрых людей в городе, белых и черных, которые ждали его возвращения. Если людям попроще больше по душе сравнить это с вербным воскресеньем, что ж, пожалуйста.

Чем бы оно ни было, старая женщина ждала его с благостным чувством удовлетворения, как светлого праздника, для которого день родится. Не ради же Никодемуса она метнулась к воротам, когда по их тихой улице вдруг загромыхали колеса и она подумала, что это его автомобиль!

Она засеменила к своему наблюдательному пункту на углу. Оттуда было хорошо видно, как вспыхнул огонек красного стоп-сигнала, когда тяжелый автофургон затормозил около универмага Фермааков.

Теперь уже было настолько светло, что она смогла даже разобрать золотые буквы на двойных задних дверях. Она не умела читать и не нуждалась в этом. Она и так прекрасно знала этот фургон. Каждую неделю он делал рейс на юг и потом возвращался. Надпись, что шла по нему наискосок, означала: «Сиддон» — и была названием фирмы. Она всегда узнавала эту надпись по очертаниям букв. Значит, было часов семь утра, раз приехал фургон от Сиддонов. Безжалостно заставлять старую женщину ждать в такой день с семи часов утра и до половины восьмого. Йоханнес, приказчик у Фермааков, рассчитал, что мальчик приедет в половине восьмого. «Успокойся, займись делами, наберись терпения — и не заметишь, как пройдет время», — сказала она себе, сжав руки в кулачки у подбородка. И заторопилась с виноватым видом к дому, где было полно дел, а доктор, наверно, уже ждал кофе.

Йоханнес все рассчитал до секунды: в семь тридцать — так он сказал. «До семи тридцати можешь спокойно заниматься делами, Рози! А в семь тридцать приходи, и мы выберем!» — подмигнул он.

Йоханнес — добрый человек. Может быть, он не совсем умеет читать в душе у женщины, но это делает его еще более ценным другом. Как быстро летят годы! И Йоханнес стал стареть. Ну, ему еще далеко до ее лет, а все-таки и он стареет. И никакое солнышко уже не растопит иней на его голове. А ведь он был карапузом, когда она, уже девушкой, нанялась работать к деду нынешнего доктора, самого бааса Яна тогда еще и на свете не было.

Рози, пританцовывая, прошлась по кухне, положив руки на поясницу, будто у нее спину схватило, и снова вспомнила про Йоханнеса. Она с пяти часов лежала, прислушиваясь, когда прогрохочет этот фургон. Вот-вот и половина восьмого будет.

В двадцать минут восьмого она надела чистый передник, из тайника вынула жестянку из-под кофе, достала оттуда фунтовую бумажку и завязала ее себе в головной платок.

Она придет чуть раньше, на несколько минут, но Йоханнес поймет, ведь все-таки она женщина.

Она еще с полдороги заметила, как кончили разгружать фургон и он отъехал. Йоханнес помахал ей, показывая, чтобы она шла через двор: большие входные двери универсального магазина раньше половины девятого не открывались.

— Слушай, Рози, только поживей, ладно? — заговорщическим шепотом предупредил Йоханнес. — В дни, когда мы принимаем товар, хозяин заявляется раньше обычного.

— Ну, конечно, я только посмотрю, я мигом, — пообещала она.

Он провел ее через склад в торговый зал. Фермааки торговали всем, от иголок до плотничьего инструмента, от зубной пасты до дамского белья. Готовой одежде отводилось почетное место в витринах, сразу напротив стеклянных входных дверей протянулся прилавок с мануфактурой. Коричневые тюки с хлопчатобумажной одеждой, доставленные утренним фургоном от фирмы «Сиддон», были кое-как свалены в кучу и ждали разборки.

Рози устремилась к прилавку с дамскими шляпками. Одного искушенного взгляда было достаточно, чтобы отвергнуть их все одну за другой. Две были почти модные. Остальные… И по остальным никто не стал бы плакать, хотя Йоханнес и уверял, что фирма изготовила их с учетом всех особенностей данной местности. Бракплатц оставался верен своим испытанным старым друзьям, шляпкам попроще и подешевле, из тех, которыми торгуют странствующие разносчики, панамкам от уха и до уха, похожим на перевернутую тарелку, но отменно удобным или простым соломенным шляпкам; шляпкам «целомудрие — добродетель», в которой женщине не стыдно появиться в церкви и которая если и вызывает толки, то всегда в похвалу — ох, она у вас все еще как новая! — и никогда — в осуждение. Деревенский консерватизм был на стороне фирмы «Сиддон». Бракплатц и ему подобная глушь были прочным рынком сбыта вышедшей из моды завали. Но не такую шляпку хотела Рози, пусть даже до сих пор она вообще обходилась платком…

Йоханнес напомнил твердым голосом:

— Ну, а теперь, Рози, дорогая, выбирай, да только поживей. Если хозяин застанет нас здесь, мне несдобровать.

— Ну, конечно, конечно, — прошептала Рози, — но только дай мне минутку подумать, я еще никогда в жизни не покупала шляпку.

— Ты очень много говоришь, Рози. Не теряй понапрасну времени. Бери вот эту.

— Женщины не берут шляпки, как кастрюли с полки, — презрительно заметила она в ответ на его невежество. — Тебе не случалось видеть, как баас Фермаак предлагает дамам шляпки? Почему бы и тебе не обслужить меня таким же манером?

Он озабоченно прошептал:

— Ну, пожалуйста, Рози, поспеши. Выбирай же.

— Да, я не спросила насчет цен.

— Не беспокойся. Это делается просто. Хозяин берет цену на ярлыке и удваивает. Ну, вот эта, например, на которую ты смотришь. Сколько там значится?

— Я не умею читать.

Он сосредоточился:

— А, вот видишь, семнадцать шиллингов шесть пенсов. Ты берешь эту, и, значит, цена ей будет семнадцать шиллингов шесть пенсов да еще семнадцать шиллингов шесть пенсов.

— И сколько же это получается?

— Мы можем подсчитать это на бумажке.

— Давай лучше выберем, где цена полегче, что-нибудь вроде десяти шиллингов.

Он перебрал чуть не все шляпки и, наконец, победно воскликнул:

— Есть одна! Всего девять шиллингов. Девять шиллингов да еще девять, проще простого… — Он подсчитал на пальцах. — Восемнадцать шиллингов, Рози.

— Ну что ж, прекрасно. Жаль, что она мне совсем не нравится.

— Но, Рози… — опешил Йоханнес. — Бери, это так дешево. Она как раз подойдет для такого случая, это именно шляпка для концерта. Сегодня у нас отбоя не будет от покупателей. Все белые дамы захотят присмотреть себе шляпку… И только потому, что я твой друг, тебе предоставляется право первого выбора… Выбрать первой, через головы всех белых, разве одного этого недостаточно?! А ты тут позволяешь себе забавляться.

— Ш-ш-ш…

Рози обозревала прилавок. Не такой это день, чтобы появиться в первой попавшейся шляпке. Даже если до этого у нее вообще никакой не было, она хочет иметь что-нибудь особенное. Приезжает Тимоти, сегодня вечером он будет блистать на концерте, и, боже праведный, она, Рози, будет сидеть там со всеми своими друзьями! Так пусть уж у нее на голове будет такая шляпка, чтобы все просто застонали от восторга.

Она вертела в руках соломенные панамки, шляпки из фетра, шляпки, отороченные бархатом, и просто не знала, что ей делать, потому что ни одна из них не вызывала порыва чувств, восклицания восторга, а именно такую шляпку хотелось тетушке Рози, и никакую другую.

Пока Йоханнес куда-то ходил, она примерила еще парочку, но и они не доставили ей никакой радости.

Йоханнес вернулся и, еще не доходя до нее, спросил:

— Ну, какую?

Но она только покачала головой.

— Ничего не возьмешь? Ни одна не нравится? — Он был расстроен не меньше ее. В конце концов он рисковал, чтобы помочь ей, такое самоуправство могло стоить ему места в фирме «Фермаак».

— Слушай, Рози! Не можешь же ты сегодня заявиться на концерт в своем платке!

Разволновавшись, она стала тыкать пальцами в шляпки на прилавке:

— Какая? Та? Эта? Это же хлам… солома.

— Зато они дешевые.

— Что я, по-твоему, коза?

— Рози, с минуты на минуту придет хозяин, — убеждал ее Йоханнес. — Поторопись, или мы уходим.

Она показала на розовато-лиловую картонку на другом конце прилавка.

— А там что? — Она узнала надпись на картонке, такая же была на утреннем фургоне.

— Это тебе не подойдет. Это для белых дам. Специальный ассортимент из Йоханнесбурга.

— Специальный что?..

— Шляпки. Две шляпки.

— Давай посмотрим.

— Зачем? Это тебе не по карману.

— Ну же, Йоханнес, мы с тобой старые друзья, — стала обхаживать его тетушка Рози. — Еще рано. Твой хозяин любит утром покушать. Сейчас как раз время завтрака… Право, Йоханнес, ты мог бы уважить, когда тебя так просит женщина, я только взгляну.

Она подвинулась к коробке, теперь уже окончательно завладевшей ее воображением. Йоханнес шевелил пальцами и силился что-то сказать, но не решался.

— Мы только посмотрим, Йоханнес. Уверяю тебя, все будет в порядке. — Она уловила его растерянность, почувствовала, что он не решится ей отказать, и, проворно развязав ленточку, крест-накрест опоясывавшую картонку, открыла ее. Она обомлела, когда увидела две эти шляпки, обернутые папиросной бумагой. Розовая и желтая, обе с лентами и бутоньерками. В них было все что угодно, кроме прозы.

— Йоханнес! — Рози с трудом выдохнула его имя. Волнение теснило грудь. Ну не сможет же он отказать ей в ее мольбе…

— Рози, ты начинаешь терять голову. Они стоят уйму денег. — Он показал на ярлык с ценой. — Видишь… Тридцать один шиллинг. Два раза по тридцать одному, сколько это будет? Не дешево. — Он подсчитал на пальцах, пососал палец, подсчитал снова. — О-го-го, Рози! Три фунта и два шиллинга, вот во что это кому-то обойдется.

Ошеломленная, она переводила взгляд с Йоханнеса на шляпки и обратно.

— Йоханнес… Можно я примерю?

— Но у тебя же нет таких денег! Такие шляпки могут позволить себе только важные дамы!

— Ты сам сказал, что сегодня вечером я буду важной персоной, — покорно ответила она.

— О-о-о, Рози! — Он вздохнул. Эта женщина применяла недозволенные приемы.

Она взяла розовую.

— Рози, положи!

— Ты даже не позволишь мне примерить? — спросила она медоточивым голоском.

— Ни в коем случае. Это для белых дам. Что скажет хозяин, что скажут белые леди, что я им отвечу, если они узнают, что эта шляпка побывала на твоей голове?

— Они не узнают.

— Могут узнать. Мне кажется, они всегда узнают, дотрагивался африканец до вещи или нет. Они видят пальцами, можешь мне поверить.

— Вот вздор! Доктор не стал бы возражать.

— При чем тут доктор? Почему он должен возражать? Он же не собирается надевать ее на голову после тебя.

Но Рози знала, что недолго Йоханнеса не хватит и в конце концов он уступит, несмотря даже на это отчаянное: «Рози, сейчас придет хозяин. Смотри, уже почти восемь», — произнесенное с тоской в голосе.

Рози будто и не слышала. Она уже примеряла шляпку.

— Осторожно, Рози, только ради бога осторожно… Ты помнешь ее, Рози! — в ужасе упрашивал ее Йоханнес.

Она подошла к зеркалу и лукаво улыбнулась своему отражению.

— Ну, чем я не миссис, а, Йоханнес? Бот это класс! Сколько, ты сказал, она стоит?

Йоханнес со скорбным видом повторил на пальцах всю операцию с «Ja»[4], совершенно точно: три фунта два шиллинга…

— И должен тебе напомнить, что это очень большие деньги.

Рози слушала и размышляла. У нее уже созрел план. Вот только благоразумно ли будет толкать Йоханнеса на такое? Бог простит ей. А уж добрый дух и подавно, если бог откажется. Сегодня день особенный, всем дням день.

— Йоханнес, — решилась она. — А что, если бы эта шляпка попала на прилавок вместе с остальными, дешевыми?..

Он замотал головой.

— Этого же не было.

— Ну, а вдруг?.. И если б мы завернули по ошибке какую-нибудь дешевую шляпку и положили ее в коробку… — Она остановилась, выжидая, что он скажет. Но он молчал. — И переставили бы вот эти бумажки с буквами с этой вот шляпки на ту, а с той на эту. Ну, открывает баас Фермаак коробку, и как он все это заметит, будь у него хоть сто глаз? Как белые миссис узнают, будь у них даже тысяча глаз, что в этой шикарной коробке совсем не то, а это? Как это они говорят: шик-модерн, специально из Йоханнесбурга?

Йоханнес почувствовал слабость в желудке. Его заколдовали, как есть заколдовали… Кто он такой, чтобы сопротивляться всесильной воле?

Он машинально отвязал ярлык с дорогой шляпки и прикрепил его на куполообразное чудище, с которого был снят ценник на двенадцать шиллингов. Он протянул его Рози.

— Двенадцать шиллингов да двенадцать шиллингов, — пробормотал он, переводя безнадежный взгляд с ярко-желтой шляпки, которую Рози не выпускала из рук, на ту, которую он упаковывал в целлофан и папиросную бумагу. Конечно, никто не даст за этот колпак с пурпурной лентой и искусственными цветами три фунта два шиллинга!

Рози протянула ему фунт.

— Но двенадцать шиллингов взять два раза будет фунт и четыре шиллинга, — запротестовал он.

— Ах, Йоханнес, я об этом и не подумала. Одолжи мне эти четыре шиллинга, а я занесу их тебе до обеда, хорошо?

— А придет хозяин, что мне ему сказать? Я отдаю ему этот фунт и четыре шиллинга и эту этикетку и говорю, что миссис зашла еще до открытия… Может быть, его даже порадует, что я такой ловкий, — бормотал он себе в утешение.

Он тщательно перевязал нарядную картонку. Было ровно восемь. Когда он, поставив ее на место, обернулся, Рози уже не было.

IV

Аристид Фидипидис Мадзополус не был человеком высоких нравственных правил. На вид просто лавочник, типичный лавочник из захолустного городка. Ровно в половине восьмого, едва улеглась пыль за прогрохотавшим к югу фургоном от «Сиддонов», он открыл свой магазин на главной улице Бракплатца.

Согласно заведенному распорядку он взял почту — две пачки газет, подхватил проволочную плетенку с молоком, оставленную разносчиком, и скрылся за дверью. Две дюжины «Ди Трансваалер» и дюжина «Ранд Дейли-мэйл» доставлялись ему грузовиком еще затемно, трехчасовым рейсом. Мадзополус развернул на прилавке свежий номер «Дейли» и улегся на газету с локтями. Содержать лавочку — это грошовая забава, всякие там фокусы, как вытянуть пенни-другое, он знал и без «Дейли», Газеты подсказывали ему конъюнктуру в мире действительно стоящих дел. Читая, он медленно поглаживал рукой лысеющую с макушки голову.

За четыре года, что он прожил в Бракплатце, Мадзополус преуспел во всех без исключения своих начинаниях. Он выучился бегло, хотя и с акцентом, говорить на африкаанс. Пусть для африкандеров он как был, так и остался чужаком — «uitlander» — они его все-таки признали, приняли. А гостеприимные сельские жители вообще не обнаруживали в лавочнике никаких злых намерений. В самом деле, их восхищали его умение и сама манера принять и обслужить покупателя, внимательность к нуждающемуся, готовность принять участие во всех приходских заботах, не говоря уж об угощениях, которые он поставлял к столу по случаю разного рода торжественных дат.

Жители Бракплатца с удовлетворением отметили, что лавочнику не чуждо ничто человеческое, те же грешки, что у них самих, и это снимало с него подозрения. Он мог вспылить, посплетничать и рассказать скабрезный анекдот, но старался никогда не нарушать приличий открыто, «на людях». Он был самый обычный человек, без приметных особенностей. Заурядность была его защитным свойством.

Мало что могли привести в доказательство против установившегося о лавочнике мнения и те, кто, подобно доктору Вреде, имели на этот счет кое-какие сомнения и, заприметив беспринципное поведение Мадзополуса в разного рода спорах, считали его попросту флюгером, социальной и политической марионеткой в руках сильных мира сего.

На самом деле он был слишком, просто подозрительно хорош, чтобы в это можно было поверить. Уж очень бросалась в глаза его невероятная для лавочника простота — пока кому-то не взбрело в голову вспомнить, какими глазами он просверлил однажды утром констебля «Маиса» Бола, когда тот ради шутки, просто чтобы показать свою силу, отстранил грека и выхватил у него из-под рук мешок картошки, который тот как раз собирался лично погрузить на машину. Не глаза, а острые зеленые булавки были у Мадзополуса в тот момент.

А вообще-то мало кто согласился бы, что в Ари, как его здесь звали, есть что-то подозрительное. Если здешние люди слепы к тому, что творится за соседним холмом, нечего и ждать, чтобы они проникли в душу левантийца.

Мадзополус сварил себе чашечку восхитительного кофе. Он еще не оправился от потрясения, вызванного сегодняшней газетой. Внизу через всю полосу шел заголовок: «Дагга — облава на вечеринку подростков». Слово «дагга» так и ударило по глазам, вызвав тревогу.

Отнюдь не из честолюбивых стремлений заделаться каким-нибудь знаменитым королем гангстеров, а единственно с целью получения по возможности фантастических прибылей из самого простенького дела он надумал торговать марихуаной — «даггой» — вразнос, сбывая наркотик среди белых подростков. Опасности грозили на каждом шагу, соответственно повышалось и вознаграждение.

В газетном сообщении были одни голые факты. Полиция произвела облаву в покинутом владельцем особняке в Хиллброу, наиболее населенном квартале Йоханнесбурга. Дом — один из двух особняков, имеющих общую стену. Были задержаны пять подростков в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет и девочка пятнадцати лет, совсем раздетая.

Одни факты. Остальное Мадзополус мог себе представить. Гремящие звуки дикого рок-н-ролла сотрясают стены; под сенью ночи полицейские окружают ветхий особняк, крадучись проникают внутрь и, пробравшись по комнатам, усыпанным осколками стекла и винными бутылками, брошенными здесь бесчисленными бродягами, врываются в бывшую хозяйскую спальню. Комната тонет в сизом дыме от сигарет с марихуаной. Два подростка недвижно лежат с остекленевшими глазами, остальные с неистовыми воплями прыгают вокруг девицы, танцующей в чем мать родила.

Эта картина не ужаснула его, не обескуражила. Если ребята такие дурни, что готовы платить сумасшедшие деньги за щепоть наркотиков, тем лучше для него. Он счастлив помочь им найти предмет их желаний, а если ребенку захотелось попрыгать голышом — подумаешь, какой ужас! Даже интересно было бы взглянуть.

Но вот над последней фразой действительно стоило задуматься. «Немедленно вслед за облавой был произведен еще один арест в Спрингсе». Отсюда можно было сделать очень неприятный вывод, а именно, что в местах, удаленных одно от другого на целых тридцать миль — Хиллброу и Спрингсе, — облава и что аресты были произведены почти одновременно. Нет ли между ними связи? Он не знал, что сталось с наркотиками, которые он продал в Йоханнесбург, и не знал, попало ли что-нибудь из этой партии к малолеткам, которых сцапала полиция, но особенно его беспокоил Спрингс — оттуда он получал наркотики, на Спрингсе держалась вся его система.

Со стороны никто не обнаружил бы и следа беспокойства на его лице. Он надорвал парафиновый пакет с молоком и выпил всю пинту. Сотни людей совершают кражи со взломом, торгуют наркотиками и спиртным, занимаются незаконной скупкой золота и алмазов, проституцией и мало ли еще чем — от Спрингса до самого Крюгерсдорпа и дальше. Стоит ли волноваться из-за одной-единственной заметки в газете и какого-то там ареста? А интуиция подсказывала, что да, стоит. Интуиция спасала его все эти четыре года. Вот так же, как сейчас, он спокойно читал однажды газету в своем магазинчике — текстильные изделия — на Шарх Каср эль Нил в Каире, когда какое-то шестое чувство подсказало ему: Аристид, будь настороже. Он в тот же вечер закрыл лавочку, оставил несовершеннолетних помощников жить как знают, закутал свою миссис в норковую шубу и был таков.

А потом оказалось, что он сделал это в самое время. Когда два дня спустя нагрянула полиция, он преспокойно разгуливал по Найроби со своей крошкой Мабель, которая вообще-то была Мейбл, потому что у нее от рождения был британский паспорт и она только выдавала себя за французскую танцовщицу. Он познакомился с ней в ночном клубе «Зеленый попугай», где она исполняла танец живота. Благодеяниями предусмотрительного провидения — если можно так назвать действия ловкача Али, араба, избравшего себе специальностью подделку документов, — и Мадзополусу удалось заручиться покровительством ее величества.

Неторопливое двухмесячное турне на юг дало ему возможность вкусить всех благ африканской природы. Мадзополус отрешился на время от романтики преступного бизнеса и окунулся в удовольствия. Не вечно же Мейбл будет такой, то есть она никогда больше не станет такой, рассуждал он. Когда они приехали в Йоханнесбург, Мадзополус, пресыщенный и вместе с тем освеженный духовно, был готов начать новую карьеру.

Рецепт оставался прежним, чистое лицо — запятнанные руки.

Месяц он нащупывал почву в Йоханнесбурге. Пробные контакты с преступным миром большого города привели его к прежнему решению: продолжать торговлю наркотиками и прежде всего наиболее популярной марихуаной, здесь это называли «дагга». Он отказался от идеи купить роскошный особняк в фешенебельном северном предместье Йоханнесбурга. К слугам очень часто наведывается полиция в поисках нарушителей разного рода законов: о паспортах, о запрещении спиртного, закона о праве местожительства. А потом он прекрасно понимал, что наркотики не знают расового и социального барьеров — ноздря наркомана так же жаждет марихуаны в хоромах, как и в хижине.

Под видом туриста он провел три недели в разведывании сети мощеных дорог, избороздивших Витватерсранд[5].

В Трансвааль он явился таким же агнцем, каким в свое время представлялся полиции Каира, Мальты, Бомбея и родной Александрии, где он родился от отца-грека и матери-сирийки. Тайный пункт снабжения он организовал в провинции Наталь, modus operandi[6] его торговой сети отличался надежностью и простотой. В качестве склада для хранения запасов он использовал Спрингс. Здесь, в крайней западной точке Витватерсранда, как на оживленном перекрестке, скрещивались все железные и шоссейные дороги на Йоханнесбург. Отсюда, не вызывая ничьих подозрений и не привлекая внимания, можно было переправлять пакеты в город.

Сам он обосновался в Бракплатце вместе с Мейбл, своей мнимой супругой. Бракплатц — это было то, что надо, как раз посередине линии снабжения, которая шла с юга и ловко обрывалась в Спрингсе, всего в каких-нибудь восьмидесяти минутах езды от Йоханнесбурга.

Бракплатц имел и другие преимущества. Лояльность и naïvete[7], как выражалась Мейбл, местного общества служили идеальной маскировкой для заурядности, которую он намеревался изображать. Да и полиция в сельской местности, где преступность сводится, в сущности, к нулю, совсем не то, что городская. Здесь полицейский скорее фигура для порядка, связанная с обывателями приятельскими отношениями, чем та досаждающая, изматывающая нервы «защитная перегородка», что воздвигнута между оседлым обществом и неизвестными черными, скучившимися в темных окрестностях больших городов. Мадзополус принимал в расчет и колючую воинственность молодых полицейских, скованных собственной ограниченностью и всякого рода уму непостижимыми законами: молодой человек с таким отношением к жизни может выкинуть самый неожиданный номер — с такими лучше не связывайся.

Разве маменька не предостерегала его всю жизнь, что глупость часто сестра скупости? Маменька была умной женщиной, она могла свободно переводить сирийские максимы собственного сочинения на шесть языков с ловкостью и блеском, соперничавшими разве что с ее успехами в антикварной торговле.

Теперь маменьки уже нет в живых. Она была единственным человеком, которого Мадзополус вообще когда-нибудь хоть на драхму, пиастр или пенни любил на всем белом свете. И хотя сама она по собственной воле никогда не отказалась бы от изящной жизни высшего общества на милом ее сердцу Среднем Востоке, она не была бы шокирована тем положением, которое он создал себе здесь, в Бракплатце. Она всегда находила прелесть в острых ощущениях. Одним из ее наиболее удачных ходов было предприятие с белыми рабами, вернее, рабынями. Идея заключалась в тайном вывозе из Италии женщин легких нравов, переодетых монахинями.

И еще в одном отношении Мадзополусу повезло. Благодаря системе взаимопомощи среди эллинской общины греческая лавка прочно вошла в быт Южной Африки. Эти лавки висели буквально гроздьями на лозе экономики этого золотопромышленного района.

Приезд Мадзополуса в Бракплатц как раз совпал с банкротством прежнего владельца, и Мадзополуса, по сути дела еще чужака в местной Элладе, согласившегося принять лавку через неделю после того, как она была оставлена, да еще пообещавшего сделать из нее доходное предприятие, приняли с общего одобрения и, что называется, с распростертыми объятиями.

Живописец, специализировавшийся на вывесках, вывел на всех четырех витринах зеркального стекла богатые малиновые фризы, поверху и снизу. Слово: «Koffiekamer» — «Кафе-кондитерская» — засияло выпуклыми золотыми буквами, и Мадзополус и вправду в две недели превратил брошенную лавку в доходное предприятие.

…Мадзополус не поборол искушения дочитать газету и, обслуживая ранних покупателей, между делом прочел ее всю до конца, но его мысли были заняты теперь одним — что предпримет полиция. Пронюхать что-нибудь о нем они не могли — неоткуда. Он самым тщательным образом заметал следы. Разве что… Единственно, с кем он до сих пор имел непосредственный контакт, так это с бездушным гангстером Молифом, по прозвищу «Динамит».

У него заурчало в животе. Хотелось есть. Он крикнул в дверь за прилавком, которая вела в жилые комнаты:

— Ме-бел! — О Иисусе, нечего сказать, имечко у жены честного грека! — Мейбл! — Этой толстой шлюхе давно пора поторопиться с завтраком. — Пошевеливайся. Я хочу есть.

Из кухни пахнуло жирным запахом стряпни, видно, Мейбл открыла дверь, и вслед за этим послышалась тяжелая коровья поступь. От былой грации бывшей танцовщицы не осталось и следа. После двухмесячного турне с Мадзополусом и его ненасытного сексуального экспериментирования она очень изменилась, стала много есть. Четыре года чревоугодия превратили ее в тушу. Мадзополус утешался только тем, что такая фигура служит прекрасным камуфляжем для его предприятия в целом. Она так гармонировала с коробками шоколадных конфет и мороженым с содовой, с картофелем, сочными бифштексами, фруктами и витринами с золочеными рельефными буквами. Настоящая лавочница. Он решил, что, когда настанет время убираться отсюда, он оставит ее за прилавком пухнуть от лени и обжорства. А в норковую шубку он укутает лучше Анну-Марию.

Мейбл пропустила его в дверь и тяжело опустилась на его место за прилавком. Она ела некрасиво, жадно и в жару исходила потом. А в Бракплатце три дня из четырех стояла жара.

Аристид, шаркая ночными туфлями, пошел есть на кухню. Предстояло подумать насчет этой проклятой статейки.

Очередную партию «дагги» ему везут из самого Наталя. Он отрядил туда двоих на «понтиаке». Триста миль до Спрингса они должны были покрыть прошлой ночью. Динамит за старшего. Едут они под видом коммивояжеров. Из ста двадцати обернутых в целлофан коробок с шоколадом, которые они везут, двадцать пять с двойным дном. Туда вложена специально обработанная марихуана. Груз оформлен в реестре и накладными, все как положено. Даже если случится, что полиция остановит автомобиль, коробки в фабричной упаковке ни у кого не вызовут подозрений.

Мадзополус все время, пока ел, успокаивал себя. Если б Динамит — этот черный верзила с куском каменного угля вместо сердца — попал в беду, газеты наверняка уделили бы этому событию пару-другую строчек в хронике из Йоханнесбурга.

Нет причин для беспокойства. Решительно никаких причин. Он должен ждать.

Черный «понтиак» свернул с узкого песчаного проселка и остановился у плантации камедных деревьев под Хартбислаагдте точно в десять часов утра. Баас Мадзополус требовал раз и навсегда ясно запомнить одно: «Если ты попал в беду, если за тобой погоня, держи курс куда угодно, только не на Спрингс, не на Бракплатц и не на ту ферму в предгорьях Наталя. Гони в любую сторону, но только не туда. Гони кружными путями, забирайся глубже, глубже, в самую глубь страны, и только когда убедишься — как следует убедишься, — что все в порядке, срабатывай сюда и звони мне по телефону».

За три года Динамиту не приходилось видеть за собой погони и тревожить бааса телефонными звонками.

Такое случилось впервые. Пришлось спешно убраться из Спрингса, и вот уже восемь часов они кружат по дорогам. Динамит делал, как ему было велено. Он приказал Клейнбою, шоферу, держаться к востоку. Четыре часа колесили по бездорожью и глухим проселкам. Затем свернули прямо в вельд и стали у обочины, дожидаясь, пока рассветет. И снова закружили по проселкам. Теперь до Бракплатца оставалось двадцать миль.

Динамит пошел на плантацию звонить по телефону. Клейнбой тут же растянулся на переднем сиденье. Пусть Динамит волнуется! Пусть себе прогуляется по жаре и побеседует со своим баасом! Интересно, а сам Динамит знает, где тот живет?..

V

Констебль Герман Якобус Бол, по прозвищу «Маис», должен был явиться для исполнения служебных обязанностей в полицейский участок города Бракплатца ровно в девять часов утра. Он был отозван из отпуска на день раньше. Он и не подумал бы возражать. Констебль Г. Я. Бол предан своему делу.

В нем не было ничего от стройного растения, имя которого он носил. Массивная шея на здоровенных плечах образовала с головой одно целое, какой-то цилиндр. Мясистые, на манер кочана цветной капусты, уши самодовольно напоминали о бычьей силе и безрассудной храбрости центра нападения в команде регбистов. В нем было без малого шесть футов росту. Он выглядел не то что высоким, а громоздким, этакая ширококостная, мускулистая громадина. Он не знал страха, лишь бы речь шла о вещах, понятных ему. Случалось, в церкви угрожающие речи о невидимой геенне огненной и вселяли в него неудобное беспокойство, но он тут же внушал себе, что уж ему-то, прочно держащемуся стези добродетели и порядка, бояться нечего. У Бола были самые простые интересы в жизни — он был поглощен своей работой и физическим совершенствованием своего тела. Он не мучился сомнениями, ничто не могло пошатнуть его уверенности в себе, равно как и веры в удел, предначертанный свыше людям его цвета кожи. Он просто не знал сомнений, они были чужды ему.

Холодный душ хлестал по его загорелому телу. Он чувствовал под своими мыльными руками упругие связки мышц и жесткие, как проволока, волосы; с удовольствием похлопав себя по могучей груди, он вспомнил никудышную фигуру своего начальника и усмехнулся. Бабушкой чувствительной ему быть, этому Бильону, а не старшим констеблем. «Конечно же, сэр, я не имею ничего против поработать сегодня. С удовольствием. Не сегодня-завтра я стану сержантом, и тогда у тебя, старый ублюдок, кишка будет тонка помыкать мною».

Бол насвистел несколько тактов из мотивчика «Бабуин взбирается на гору». Чудесна жизнь для полицейского, который ясно понимает свой долг — служить! Он-то понимает, не то что старший констебль Бильон, он-то понимает, что теперь все по-новому, совсем как в доброе старое время, когда фоортреккеры[8] не знали страха. Бог не оставил свой народ милостями. Богу — богово, на то он и приставлен, а Болу — неуклонную веру, что такие, как он, избраны нести и хранить порядок и цивилизацию и спасать этих кафров от самих себя.

«Не очень-то ты религиозен, парень», — говаривал он самому себе, хотя Маис Бол, безусловно, верил в бога. Ему нравились истории из Ветхого завета. Законы неизменны, с тех пор как перст божий высек их на камне.

Док Вреде как-то подшучивал над ним на этот счет: «Не то что в парламенте — захотел, изменил, а? Божьи-то законы, выходит, повыше?»

Он так и не понял, куда это гнул док. Когда он думает о боге, ему представляется его дед, читающий при свече в окружении всех своих сыновей и сыновей его сыновей. Все собрались к нему на ферму и внемлют слову его. Бол тоже будет вот так же читать своим, придет время. Он соберет вокруг себя всех своих детей и детей своих детей, и кафры пусть придут и слушают с порога, если его предки позволят им это.

Свеча — это то, что надо. Свеча отбрасывает на потолок тени. Куда лучше электрического освещения. Дедушка всегда выключал электричество и зажигал свечу. Дедушку давно похоронили, но отец оставил на ферме все, как было по обычаю отцов. Каждый вечер зажигали свечу — помолиться на сон грядущий и почитать из библии с медными застежками.

Так заведено. Бог захотел бы, было бы иначе. И нечего тут мудрить, все просто и понятно. О чем еще беспокоиться в жизни? Вот око, спасение души.

А старина Бильон слабоват, даром что такую должность занимает. Он, должно быть, забыл все эти вещи. Он слишком мягкий и больно уж возится с этими кафрами. А чего другого от него ждать? Одно слово: сэп[9] — сэп и есть. Они свое отжили.

Бол вытерся насухо и оделся. Он был полон желания приступить к исполнению своих обязанностей. Когда он вошел, старший констебль Бильон разговаривал по телефону. «Да, сэр, так точно, сэр, мы сделаем, сэр, сию же минуту, сэр, в остальном все в порядке, сэр».

Бильон положил трубку и сказал:

— Доброе утро, Бол… Дагга.

«Да-г-г-а» — зазвенело в ушах, вытесняя все остальное, даже такие мелочи, как расхождение во взглядах. Это слово несло тревогу и упоение, Бол жаждал схваток.

— Ночью, — объяснил Бильон, — накрыли какой-то гараж в Спрингсе, полный этой дряни, прятали под грудой старых покрышек.

— Спрингс?

— Да, констебль, Спрингс, там уже прочесали. Теперь они ищут этих молодцов в Йоханнесбурге. Вон куда цепочка потянулась: Спрингс — Йоханнесбург.

— Ну, а мы чем можем быть полезны? — спросил Бол.

— Вам должно быть известно, вся эта дрянь течет сюда с предгорий Дракенсберга. Ну, так вот, приметы: старый лимузин — «дженерал моторс», «бьюик», «понтиак» или «олдсмобиль», что-нибудь в этом роде, черный, он чуть не угодил в Спрингсе в засаду, но ушел из-под носа. Догнать не удалось. Новая резина, мощный двигатель.

— Есть приказания?

— Никаких особых приказаний. Просто проследить на случай, если они попытаются укрыться где-нибудь здесь. Я думаю, они попытаются спуститься в Наталь.

— Ну что ж, хоть это на худой конец. О боже, ну и тоскливо здесь!

— Тоскливо? Спокойно, вы хотели сказать?

— Тоскливо, — с ударением повторил Бол. — Надеюсь, что смогу получить пост где-нибудь в Ранде.

— Переводитесь? — с надеждой спросил Бильон.

Бол чуть заметно усмехнулся.

— Вы уж так прямо, сэр. Бракплатц еще свое не отслужил. Осталось еще немного… совсем немного.

— Ладно, Бол. Ближе к делу. Я хочу, чтобы вы попатрулировали сегодня утром два часа, и тогда до четырех можете быть свободны. С четырех отправитесь вместе с Экстейном. А пока проследите за большаком, держите под наблюдением все главные дороги. Нас интересует большая черная машина. Все.

— Сэр! — Бол щелкнул каблуками. Он сделал это по всей форме, не придерешься, но так подчеркнуто вежливо, что сразу было видно, в издевку. Повернулся и вышел.

Бильон поправил очки. «Помоги, господи! Чем скорее он станет сержантом и уберется отсюда, тем лучше, по крайней мере я останусь здесь хозяином». Экстейн и Момберг знать ничего не знают, кроме Бола, он для них прямо герой. «Ладно, их еще можно понять, ну, а шесть остальных констеблей — цветные, эти-то почему тянутся за ним? Будь я проклят, если хоть что-нибудь понимаю!»

Бильон тяжело вздохнул. Он теперь часто вздыхал, это уже вошло в привычку, будто его грузная фигура, вялые конечности, обрюзгшие щеки, все его существо противилось вечному напряжению, в котором должен пребывать старший констебль. Бильон постепенно сдавал, он это и сам чувствовал. Нет уже былой упругости в теле. С годами он становился все более мягким, сострадательным к людям, и многие стали считать это за проявление либерализма в духе новой Африки.

Старший констебль приободрился, когда увидел, что у ворот остановился знакомый «боргворд». Доктор Ян Вреде с ежедневным визитом, точный и аккуратный, как всегда. Минута в минуту.

Четырнадцать лет доктор Вреде следовал при этих ежедневных визитах строгому протоколу обмена приветствиями, который изменился только однажды в связи с производством Бильона в уоррент-офицеры[10], что значительно поднимало положение всего участка. Теперь он появлялся с неизменно официальным: «Доброе утро, старший констебль». «Доброе утро, доктор», — отвечал Бильон.

С этой холодной корректностью совсем не вязались глаза Вреде, светившиеся так, будто перед ним стоял не Бильон, а по крайней мере Шуберт — в очках, с отяжелевшей от возраста фигурой, — что не мешало ему при этом быть прекрасным полицейским офицером. Бильон, со своей стороны, держался торжественно и почтительно. Доктор есть доктор, даже если вы с ним близкие друзья.

— Кофе, сэр?

— Благодарю вас, старший констебль.

Вреде сел на казенный стул, входивший в комплект мебели, единой для всех учреждений этого типа. За двенадцать лет, прошедших с тех пор, как Шиллинг — Тимоти Маквин поделился с ним однажды радостью обладания новенькой, только что от торговца, свистулькой, доктор Вреде мало чем изменился. Чуть костлявее стали узкие плечи, более крючковатым нос, заметнее выпирали скулы и немного ввалились виски. Он был такой же, как прежде. Бильон отращивал себе брюшко, а Вреде будто сам поглощал все накопления, неизбежные с годами. Волевой подбородок, твердый, решительный взгляд. Личность, с которой нельзя не считаться.

— Ну, что вы мне сегодня скажете?

Бильон жестом, выражавшим отчаяние, показал на газету у себя на столе. Это был только что полученный номер «Ди Трансваалер».

— Доктор, ведь ни черта это не даст.

— Что?

— Вы не читали? Взгляните.

Вреде пробежал заголовок, сообщавший, что четверо туземцев, нарушивших закон о запрещении спиртных напитков, убиты в стычке с полицейским. Полисмену нанесены телесные повреждения.

— Ведь ни черта не даст, а, доктор? — Бильон искал поддержки.

— Абсолютно ничего, — согласился доктор.

— И все теперь вот так…

— …у нас, — закончил доктор.

— Что это, необходимо? — настороженно спросил Бильон.

— Необходимо? Вряд ли. Просто неизбежно.

— Ну, вот видите, док, у нас с вами одни взгляды. Слушайте, док, полиция могла бы делать все это иначе. Но в полиции верховодят юнцы. Они слишком молоды для такого дела. Они недоучки. Они подрастают и начинают воображать, будто такой и должна быть Африка… Нет, друзья мои, чепуха.

— Ну хорошо, Бильон…

— А, док… Было же иначе! До того, как меня перевели сюда, я служил в конной полиции. Ну так вот, только, бывало, кафры соберутся сумасбродничать, затевать войну там или резню, я тут как тут на своей лошадке, а стоит им увидеть полицейского в седле, в форме и все как положено — большой шлем, кокарда, и пуговицы, и начищенная портупея, и старый боевой конь, дышащий огнем и страшно вращающий глазами, — только их и видели… — Он пожал плечами. — А сейчас — это же война! Бронемашины и пулеметы… и кафры — заговорщики и агитаторы.

— Это не по вине ваших мальчишек в форме, — сказал доктор.

— Согласен. Их не за что винить. Они действуют так с перепугу. Что ни говорите, у них малоприятная работа… Но они носят форму. И очень жаль, что они не получили лошадей и инструкций, как улаживать неприятности, вместо того чтобы чуть что открывать огонь. Когда я начинал, мы были частицей всего нашего существования здесь; теперь мы — войска на передовой.

— Бильон, у Бас стынет кофе.

— Прошу извинить, сэр. Временами такое находит. Вы знаете Бола? Это один из таких субъектов. Именно того сорта, что портят остальных. Так вот, он считает меня трусом, потому что я мягок с ними и улаживаю все миром.

— А, забудьте… Что у нас еще на сегодня?

— Никаких происшествий. Никаких смертей. Ничего неприятного для вас… Конфиденциально могу сообщить: ищем контрабандистов с даггой. Предполагается, что они подались куда-то в нашем направлении… Вот вторая сегодняшняя новость. Читали?

Вреде нашел это в газете. «В аду бы им всем сгореть», — произнес он по поводу торговцев наркотиками.

Бильон перевел разговор на местные темы.

— Как там Шиллинг?

— Шиллинг? — доктор заулыбался. — Теперь его надо называть Тимоти. Он уже не ребенок. Теперь он мужчина. Ведь африканцы тоже, как вы знаете, со временем подрастают, взрослеют.

— Готовится настоящий вечер. Жена, — Бильон скорчил физиономию при воспоминании о своей сварливой половине, — жена отправилась утром покупать себе новую шляпку по этому случаю.

— Ну что ж, все обещает быть очень мило. Вы, Ван Кампы, Мадзополус, Смитсы… Ждем вас к семи…

— Непременно, доктор.

— Но кто действительно ног под собой не чувствует, так это Рози. Можете себе представить, Бильон, я среди ночи слышу вдруг, она возится в кухне… Бедняжка от волнения лишилась сна… Этот мальчик для нее все равно что родной сын.

— Сегодня вечером она будет просто важной особой.

— Да, это ее день. Вы знаете, я позвал ее послушать запись, которую Тимоти прислал для нее из Лондона, ту, что вы слышали. Музыка не произвела на нее особого впечатления, но когда она услышала его голос… Со стороны могло показаться, что она внимает самому господу богу. Для них это непостижимо: магнитная лента воспроизводит звуки…

— Для меня тоже.

Вреде рассмешило это откровенное признание.

— Ну, ну, дружище. До вечера, — и, улыбаясь, он пошел по дорожке к своему автомобилю.

VI

Механический экипаж дядюшки Никодемуса, радостно громыхая всеми своими железками, отмерял последние мили перед Бракплатцем. Скоро должен был показаться мост через речку, там дорога разветвлялась на две, одна вела в локацию, другая в город.

Вместо этого впереди выросла ослиная упряжка, и Никодемусу пришлось притормозить. Восемь изъеденных блохами чубарых животных тащили навстречу какую-то развалину на четырех колесах, похожую на платформу. Возница-африканец дремал. Голова в измятом колпаке, бывшем когда-то фетровой шляпой, упала на грудь и безжизненно болталась, как и босые ноги, свисавшие с платформы. Автомобиль притормозил, и высокие звуки флейты тотчас привели возницу к жизни. Лицо под шляпой, надвинутой на самые глаза, расплылось в улыбке. Он поприветствовал автомобиль рукой, прикрикнул на своих осликов и, выведя их из равнодушия быстрыми ударами хлыста, заставил сменить сонный шаг на веселую рысь.

Автомобиль умчался, и ослики вместе с возницей немедленно впали в прерванную летаргию. В конце концов спешить было некуда. Солнце печет и поднимается, а у них впереди еще сколько угодно времени — и сегодня, и завтра, и послезавтра.

— Если б жизнь была всегда такой безмятежной! — размечтался Тимоти.

Тем же мыслям приятно предавался и благодушно настроенный с утра констебль Маис Бол, остановившийся на вершине холма, через который переваливала грунтовая дорога из Йоханнесбурга. Он следил за движением на большаке и пребывал после недельного отпуска на ферме в прекрасном расположении духа.

Старший констебль Бильон считает маловероятным, чтобы этот кар с контрабандой подался через Бракплатц, он так и сказал. И было бы очень здорово, если б он просчитался, — это как раз то, что нужно для аттестации Бола на сержанта. Репутация у него отличная. На его счету два задержания серьезных преступников, десяток-другой рыбешки помельче, а приятным дополнением ко всему послужат копии протоколов об арестах за всякого рода незначительные правонарушения.

Когда он заметил дряхлый «бьюик», кативший по дороге из Йоханнесбурга, у него запрыгало сердце. Он ударил кулаком в ладонь и сжал костяшки своих сильных пальцев. У него клубками вздулись вены на руках и напряглись сухожилия, он чувствовал, как бешено бьется пульс на широком запястье. Чудовищные по силе и размерам кисти рук были предметом его особой гордости. Они вывели его в люди. Благодаря им он усвоил ту манеру драться, от которой, собственно, и пошло его прозвище. Еще ребенком, впервые обглодав початок жареного маиса и примерив в кулаке крепкую, твердую кочерыжку, он почувствовал, что сделал важное открытие — початком можно драться. Сколько радости оно ему принесло!

И сейчас, выжидая момент для атаки, он полез в карман, где всегда был припрятан початок маиса. Он поднес его к зубам и стал обгладывать. Он весь ушел в это занятие, вся его личность, казалось, сосредоточилась, сжалась в один огромный кулак, державший у могучих челюстей початок маиса. И только голубые, щурившиеся на ярком солнце глаза неотрывно следили за черной движущейся точкой на дороге…

Маису было пятнадцать лет, когда он в первый раз одолел настоящего взрослого человека — клерка из Йоханнесбурга, тот приехал в Бракплатц устраивать какие-то дела с бензином. Они столкнулись с ним в переулке за отелем.

Может, этот городской пижон воображал, что мальчишка должен уступить ему дорогу. Ну, а Бол думал иначе. У него все прямо закипело внутри, когда он увидел этого франта. Он и задел его плечом. Тот, городской, с отвращением посторонился и процедил: «Косоглазый». Бросив початок, Бол развернулся и с криком: «Ах ты поганый англичанишка!» — ударил того кулаком. Прямо в острый, до синевы выбритый подбородок.

Клерк позабыл все свои манеры и тоже накинулся на Бола с кулаками, а у самого страх застыл в глазах. И драться, видно, не умеет. Да он трус, обрадовался тогда Бол, баба пугливая! Ну и стукнул того еще раз, сам восхищаясь, как это у него здорово получилось.

И никаких последствий не было. Самолюбие не позволило тому предъявить Болу обвинение. Какой тридцатилетний мужчина признается, что его побил мальчишка!

Бол часто потом вспоминал тот нокаут, это был действительно удар так удар.

И видит бог, на следующее утро в церкви старый пастор де Клирк, которого теперь уже и в живых-то нет, — Бол слышал, что доктор Вреде отзывался о нем как о «Старой Голгофе», хотя так и не понял намека, — так вот старый де Клирк на следующее утро нашел как раз подходящую тему для проповеди. Обыкновенно пастор говорил мертвым голосом, который не вызывал никакого интереса у Бола, выкапывал в библии слова, будто комья глины, и лепил из них, помогая себе костлявыми пальцами, свое представление о жизни. Но в то памятное утро пастор избрал для проповеди строчку из Книги Притчей Соломоновых: «Кто восходил на небо и нисходил? Кто собрал ветер в пригоршни свои?»

Как они полюбились Болу, эти слова: ветер в пригоршнях! С тех пор это стало его самым любимым местом в библии. Он тогда посмотрел на свои руки над пюпитром с удовольствием: «ветер в пригоршни свои»! Да, истинная правда, что, как не ветер, не ураган в его кулаках, сбило с ног этого англичанишку!..

Бол внимательно следил за дорогой. Потом решил, что пора. Он крикнул полисмену-туземцу на заднем сиденье, чтобы держался, рванул рукоятку скорости и, нажав на газ, направил «форд» вниз с холма так, чтобы склон прикрывал его от тех, на дороге. Он стал притормаживать, выбравшись на щебенку; его появление должно быть эффектным и вселяющим ужас. От него требовались решительные действия. Дагга — опасная штука. Наркотики несут здоровье и процветание торговцам этим зельем, но для курильщиков — это ложное избавление и отрава. Хуже всего, что для полицейского дагга — это воспоминания о сумасшествии и всякой дьявольщине, стрельбе и поножовщине, когда противно сосет под ложечкой и все-таки надо действовать.

Бол расстегнул кобуру, прежде чем направить «форд» наперерез черному «бьюику».

Дядюшка Никодемус так резко затормозил, что Тимоти ткнулся в приборный щиток. Оба были буквально оглушены от неожиданности, сердце сжалось от страха. Старый «бьюик» чуть не врезался в выросший на дороге автомобиль.

— Полиция! — с трудом выдохнул Никодемус, а двое в форме уже дергали дверцы «бьюика».

Никодемус и опомниться не успел. Бол левой рукой — в правой у него был револьвер — без труда вытащил старика из кабины, почти швырнул на дорогу. Туземный констебль Марамула стремительно проделал то же самое с Тимоти.

— Ойт! Ойт! Ойт! — Выходи! Выходи! Выходи! — гремел Бол, успев между делом ощупать карманы Никодемуса. — Паспорт! — потребовал он. — И твой тоже! — Эта последняя команда относилась к Тимоти.

Он придирчиво изучал удостоверение Тимоти.

— Ха! «Телосложение стройное», а? И шляпа шикарная. — Резким взмахом револьвера он сдвинул ее Тимоти на затылок. — Модный парень, а? В городе все такие? Ну ладно, поехали… Вас мы и ждали…

— За что, сэр? — спросил Тимоти по-английски, тщательно произнося слова. «Почему я должен называть этого грубияна «сэр»?» — подумал Тимоти, сознавая, что он беспомощен, боится этого человека и говорит так, чтобы снискать расположение полицейского.

— Ты не говоришь на африкаанс? — Бол тоже перешел на английский. — Но ты понял, что я тебе сказал… Сообразительный малый, а?

— Ну-ка пригляди за ними, — приказал Бол констеблю-туземцу и полез осматривать автомобиль. Он взял с сиденья флейту, повертел в руках и положил на пол, проверил содержимое ящика под сиденьем. Он открыл настежь задние дверцы, пощелкал ногтем по пустому футляру от флейты, открыл чемодан, перерыл его, выбросил на сиденье по очереди пару рубашек, брюки, два галстука, две пары носков, свитер и книги из серии «Пеликан бук». Презрительно фыркнул, прочитав на обложке: «Великие музыканты». Откинул спинку заднего сиденья, перешвырял все, что было в багажнике. Выпрямился и подошел к Марамуле.

— Ничего, — объявил он.

— Откуда это у тебя автомобиль? — спросил он у Никодемуса.

— Это мой собственный, ваша милость, — сказал Никодемус.

«Почему они с нами так обращаются?» — Тимоти был поражен.

— Что вы здесь делаете? Куда едешь? Да, ты… ты. Я к тебе обращаюсь, — сыпал вопросами полицейский.

— Сэр, — сказал Тимоти, стараясь сохранить самообладание и не понимая, в чем его обвиняют. — Сэр, я вернулся на этой неделе из Лондона и буду жить в Йоханнесбурге, а сейчас я еду навестить свою тетю, она служит в Бракплатце у доктора Вреде.

— Гм! — фыркнул Бол и вполголоса произнес по адресу доктора Вреде: — Каффир-боети[11]!

«Нахальный тип, — отметил он про себя о Тимоти. — Нацепил перышко на шляпу и умничает…»

— Ладно, залезайте в машину, — сказал он вслух. Они поспешно повернулись к своему «бьюику».

— Не сюда. — Он показал большим пальцем на полицейский «форд».

— Но почему, сэр? Почему туда, сэр? Мы не сделали ничего плохого. — Тимоти не мог больше сдерживать себя, у него дрожал голос.

— Давай, давай! — Это был тон, не терпящий возражений.

— Но, пожалуйста, сэр, позвольте мне взять мою флейту!

— Что?

— Я хотел бы взять мою флейту, сэр.

— Флейту?

— Вот это, сэр. — Тимоти показал на инструмент, выглядывавший с пола машины через открытую переднюю дверцу.

Бол смилостивился:

— Ладно.

Он подождал, пока Тимоти уложит флейту в футляр.

Вроде бы они не похожи на преступников. И все-таки он не должен забывать, что это за народ, эти даггеры, они идут на любые хитрости. В приказе говорится про черный автомобиль. А у этого новенькие хромированные молдинги по бокам. Да и мотор старый, стучит. Ладно, он все равно обязан доложить Бильону. В конце концов это только лишний раз покажет, как он бдительно несет службу.

Он вызвал по радиотелефону полицейский участок.

— Сэр! — доложил он, когда Бильон взял трубку. — Я тут задержал черный «бьюик».

— Машину с контрабандой? Здорово! — похвалил Бильон. Но хвалить за глаза было не в его характере, и он тут же поинтересовался: — Нашли что-нибудь?

— Пусто.

— Так чего им здесь понадобилось среди бела дня?

— Сэр! Я совсем не уверен, что это те, кого мы ищем.

— Чего вы там затеяли? Номер машины, кто за рулем? — потребовал Бильон.

— Минутку, сэр!.. Номерной знак «Т. Й.», — доложил он, разглядев номер на «бьюике». — Трансвааль, Йоханнесбург, сэр.

— Мы ищем машину с номерным знаком из города Нигел, а не «Т. Й.». «ТДГ» — обратите внимание на этот литерный знак, вот что нам нужно!

— Они могли переменить его. Я не убежден, что эти типы занимаются наркотиками… Они больше похожи на бежавших из заключения.

— Вы их арестовали?

— Задержаны по подозрению, сэр!

— Как?!

— Ну, на всякий случай, сэр. Один из них молодой кафр, настоящий цоци[12], ярко выраженный тип, нахальный, как черт.

Старший констебль Бильон тяжело вздохнул: Бол в своем репертуаре.

— Имя, фамилия, откуда следует? — устало спросил он.

— В паспорте сказано: Тимоти Маквин, зулус, пол мужской, возраст двадцать один год… Говорит, что он племянник служанки доктора Вреде.

— Тимоти? Так это вы его задержали? Контрабанда наркотиков? Слушайте, Бол, у вас с головой все в порядке?

— Но я ведь его не знаю!

— Серьезно? Это как раз тот самый паренек, который сегодня вечером дает концерт в церкви святого Петра… Зулусский мальчуган доктора Вреде, тот, что учился в Лондоне…

Воцарилось долгое молчание. Затем Бильон произнес медленно, с неприязнью, даже отвращением в каждом слоге:

— Слушайте, Бол, не видать вам сержантских нашивок как собственных ушей. — И положил трубку.

Болу потребовалась целая минута, чтобы прийти в себя. Он вытащил недоеденный початок и принялся машинально глодать его, не сводя налитых кровью глаз с двух туземцев, покорно стоявших на буром песке обочины. «Погодите, попадетесь еще, голубчики! Тогда уж не ждите пощады».

Он швырнул пустую кочерыжку в траву у обочины.

— Ладно, можете идти… И не попадайтесь мне больше на глаза, слышите? Я не желаю иметь из-за вас неприятности.

— Да, сэр, — сказал Тимоти.

Никодемус промолчал. Разговаривать с полицией? Ну нет, когда «их милость» говорит, надо молчать.

Неожиданную остановку в пути он мог еще воспринять как известное неудобство, но только не как повод для возмущения. Такова жизнь, и возмущаться тут нечем. Кто он такой, чтобы сомневаться в мудрости полиции? Какие-то головорезы натворили недобрых дел. А задержали их. Ну, не повезло. Чего же тут возмущаться!..

Он подождал, пока Тимоти сядет, дал задний ход, затем аккуратно объехал полицейскую машину и как ни в чем не бывало заскрипел к Бракплатцу. Инцидент был тут же забыт им. Он просто не придавал ему никакого значения. Всеми мыслями он уже был в Бракплатце. Они приедут, в делах и заботах незаметно пробежит день, ночью он как следует выспится, а наутро снова взойдет солнце и снова будет день. Где бы он ни был, он принимал жизнь как смену дня и ночи и как умел наслаждался ею, всегда считая, что ему, как законопослушному жителю локации Александра, надлежит держать сторону «их милостей». Еще молодым человеком он как-то давал свидетельские показания против одного вора, промышлявшего кражей велосипедов, и был просто очарован манерой переводчика-зулуса обращаться к суду. «Ваша милость…» — всякий раз говорил тот, у него это прямо с уст не сходило и очень понравилось Никодемусу. Скоро в его сознании и курьер на приступках перед судейским местом и полисмены в форме облеклись во что-то одно величественное, исходившее от великолепного выражения «ваша милость»…

Никодемус жаждал употребить его. Правда, случай редко представлялся — не станет кролик сам напрашиваться на обмен любезностями со львом, — но уж если нужда заставляла и полисмен требовал, например, предъявить паспорт или желал удостовериться в его, Никодемуса, правах на таксомотор или принимался считать головы его пассажиров, дабы установить, не перегружено ли такси, — во всех этих случаях Никодемус уж давал себе волю, и звучное «ваша милость» то и дело слетало у него с языка. Он черпал в нем силу. Он давно заметил, что такая форма обращения особенно импонирует молодым полицейским. Это был пропуск, пароль для взаимопонимания, вроде как «аминь» в церкви, возвышенное, искреннее слово, вовремя сходящее с уст со вздохом облегчения.

Никодемус был сед, тучен и счастлив. И все же выше пищи, и женщин, и жаркого солнца он ставил музыку. Он не силился постичь ее или исследовать, не задумывался над тем, как она образуется и почему, или что она может означать… Музыка — и все, Музыка была для него просто музыкой. И он принимал ее как есть. Когда он был счастлив и весел, — а другим его почти и не видели, — его пальцы выстукивали по столу, по стене, по барабану; или он настукивал прутиками, отщелкивая ритм языком, мыча, притопывая, насвистывая, подпевая себе под концертину, барабаня в подвернувшуюся жестянку. Единственное, в чем он так и не преуспел, к своему глубокому огорчению, это в беглой игре на гитаре. Шесть месяцев отдавал он ей весь пыл души, но, отчаявшись стать виртуозом, забросил и вернулся к концертине. С тех пор музыка не доставляла ему других неприятностей.

Едва они отъехали от полицейского «форда» на сотню шагов, как он повернулся к Тимоти и улыбкой показал: ну где же музыка? Давай!

Юноша смотрел прямо перед собой, у него были плотно сжаты губы.

Никодемус положил левую руку ему на колено.

— Слышишь, сын моей сестры, забудь. Забудь про полицию.

Лицо Тимоти оставалось неподвижным.

Никодемус насупился. Вот несчастье! А они уже почти у перекрестка.

— Слушай, юноша, ты должен думать о том, что тебя ждет впереди.

Тимоти посмотрел на него.

— И здесь всегда так? Я совсем забыл…

— Забыл? Что забыл? Нечего особенно забывать или не забывать.

— Я забыл. И мне стало страшно.

— Страшно?

— Вот здесь. — Тимоти приложил руку к сердцу.

— Эх, молодость… Их милость — есть их милость.

— Страшно, — повторил Тимоти задумчиво. — Я забыл. И это все еще здесь во мне… вот здесь. Я боюсь… Почему? Почему?

— Ты слишком много думаешь, малыш. Вечно тебе хочется знать «почему?».

— Это естественно.

— Ничего не «естественно»! Когда ты был совсем маленьким, было то же самое. Вечные вопросы. Мне нечего было ответить. А сейчас ты начинаешь снова… — Никодемус показал рукой на Бракплатц впереди, на холмы слева, на вельд, раскинувшийся до самого горизонта, на фермы, белевшие справа. — Вот. Смотри, малыш. Вот он, мир. Это естественно… А вот солнце над ним. Какой смысл спрашивать «почему?». Ты слишком много думаешь… Давай, мальчик, лучше сыграй… мы скоро приедем.

— Но, дядя, как это можно думать «слишком» много»?

— Малыш, с такими мыслями ты никогда не будешь счастлив.

— Счастье? — Тимоти горько усмехнулся. — Счастье, счастье… Счастье льва на солнцепеке, птицы в небе, собаки с костью? Счастье? Этим ли счастлив человек?

— Ну, малыш, не так уж все это плохо… А если еще и музыка…

— Но, дядя, мы ведь люди, а не скоты бездушные… И даже музыка — это ведь не просто пальцы, бьющие в барабан, или воздух, вдуваемый в трубу, — просто как черное или белое… Музыка людей — это больше… Быть может даже, она созвучна музыке бога. Это не бессознательные звуки. Это искусство.

Никодемус покачал головой.

— Искусство? Я не разбираюсь в таких вещах.

Тимоти принял решение.

— Остановись, пожалуйста, на перекрестке.

— Зачем? Почему?

Тимоти усмехнулся.

— Ну, вот видишь, — насмешливо заметил он, — теперь ты сам спрашиваешь «почему?». Ты, которого никогда не интересуют причины. В этом все дело. Остановись здесь. Ступай навести своих друзей в локации… А я пройдусь до города пешком.

— Но зачем идти пешком, когда можно подкатить с шиком? Тетушке будет приятно.

— С шиком… — Тимоти рассеянно оглядел жалкую кабину дядюшкиного кара. — Спасибо, очень тебе благодарен. Но высади меня здесь, пожалуйста, я пройдусь пешком.

— Я тоже хотел повидать Рози.

— Отлично, ты можешь подъехать попозже… Давай соберемся и вместе пообедаем, ровно в час.

Это прозвучало приказом, и дядя, тотчас позабыв о том, что он, собственно, старше, покорно согласился.

Тимоти взял футляр с флейтой и пошел по велосипедной дорожке. Он рассчитывал добраться до дома за камедными деревьями, как раз когда доктор сядет пить свой утренний кофе.

Это было возвращение. К доктору Вреде, к проповеднику Ван Кампу и миссис Ван Камп, к старшему констеблю Бильону, к своим собственным соплеменникам в локации, которые, сложившись, добавили недостававшие двадцать фунтов на проезд до Лондона, и к Мадзополусу, новому владельцу греческой лавки, который, все тщательно взвесив, как нельзя ко времени внес в общий фонд целых двадцать пять фунтов, чем завоевал доверие и уважение Ван Кампов и чистосердечное одобрение Бильона, первого человека в бракплатцской полиции.

Побывав в Лондоне, Тимоти смотрел на эту деревню новыми глазами, она представлялась ему на больше, чем разъездом, затерявшимся в стороне от оживленных дорог. Но, пройдя по главной улице, и он заметил бы, что по двухэтажному фасаду универсальной торговли Фермааков протянулись новомодные витрины из зеркального стекла — предмет гордости владельцев, что надстроено здание отеля, что на месте ветхозаветной бензоколонки теперь под рифленым навесом на бетонных колоннах вызывающе гордо красуются четыре бензозаправочных агрегата новейшей системы, а блестящие краски греческой лавки слепят глаза…

Однако в стороне от главной улицы ничего не изменилось. За углом универмага Фермааков, как прежде, как всегда, лениво покачивалась на единственной петле рассохшаяся дощатая дверь амбара для зерна. В шарнире, которым другая петля когда-то навешивалась на болт, свили гнездо осы; сваленные с подводы как попало мешки с зерном бросали в темное чрево амбара. Безучастные ко всему и загадочные, стояли за лавками и магазинчиками старинные домишки обывателей, притворяющиеся равнодушными к особнякам в стиле модерн, протянувшимся своими полакровыми участками-щупальцами в поля на южную сторону.

Тимоти не пошел главной улицей, для этого еще будет время, а стал пробираться кружным путем.

Горбатые тротуары окраины были пустынны, В замшевых туфлях на ребристой подошве шагалось легко, как в вельдсконах из сыромятной кожи.

Он спустился по третьей улице до конца и вышел к боковым воротам докторского дома, совсем как в давнее-предавнее время.

Рози в кухне наливала в белую чашку крепкий черный кофе. Он постучал. Она отворила дверь. В первую секунду замерла с открытым ртом, а потом обрушилась целым потоком слов, раскрыла объятия и драматическим жестом прижала его к иссохшей груди.

Она называла его малышом и все не отпускала. Совсем как мать.

Потом она отстранила его от себя на шаг, чтобы полюбоваться со стороны. И одобрительно закивала головой. Ей понравилось, каким он стал. Слава богу, и осанка хорошая, у него вид человека, который что-нибудь да значит. И скромность. У нее отлегло от сердца. Она так боялась… Чего только не рассказывают о молодых людях, которые растут на чужбине, вдали от своего народа и вырастают с гордыней неуемной, идущей не от большой души!

Он выглядит великолепно. Сказать ему, что и у нее будет премилый вид на его концерте? Признаться сейчас или подождать, пусть это будет для него сюрпризом? Благоразумней все-таки побороть искушение.

— Как ты доехал с этим Никодемусом, надеюсь, благополучно?

— Да. У него неподражаемая манера водить автомобиль.

— Неприятностей не было?

Он пожал плечами. Зачем ей знать?

— Да так… ничего особенного. Нас остановил полицейский патруль. Они ищут кого-то.

Она фыркнула.

— Полиция! Пусть попробуют тебя тронуть…

— Ну и что? И что ты сделаешь?.. Не будем об этом. Я здесь. А доктор, он дома?

— Конечно. Ждет свой кофе.

— Он не ожидает меня в такую рань?

— Нет. Но я сейчас скажу ему. — Она заторопилась.

Тимоти задержал ее у двери.

— Нет, нет, не сейчас и не таким образом.

— Но он же захочет увидеть тебя! — разочарованно воскликнула Рози.

— Я знаю. Ты отнеси кофе, но не говори, что я здесь… Я войду чуть позже… Пусть это будет как раньше, помнишь?

— Но мне хочется сказать ему. Я не вытерплю.

Он загородил дверь.

— Прошу тебя, тетя! Ну что тебе стоит чуточку подождать!

Она повернулась к плите и шумно вздохнула.

— Хочешь кофе?

— Спасибо, с удовольствием.

И все-таки это было счастье, и в следующую секунду она уже примирилась с тем, что ее лишили удовольствия сейчас же сообщить доктору приятную новость.

— Ох, ну и вечер сегодня будет!

— Я слышал, что готовится настоящий концерт.

— Ты уже знаешь об этом?

Он вынул из кармана затертый конверт. Он получил это письмо за несколько дней до отъезда из Лондона и с тех пор перечитывал его несчетное число раз.

— Доктор писал мне в письме. Вот, смотри… Он просит меня сыграть, когда я вернусь, потому что его друзья… мои друзья… наши друзья хотели бы послушать, чему я там научился, Может быть, на самом деле он просто хотел, чтобы я сыграл для него… но считает, что мне не понравилось бы сидеть здесь, в доме, и играть для него одного…

— Но, мой мальчик, это делается не для одного доктора… Каждому хочется послушать… Прежде всего дай я тебе покажу…

Она выдвинула ящик комода и извлекла оттуда отпечатанный типографским способом, хоть и очень грубо, пригласительный билет.

— Вот посмотри-ка. Это все устраивает Женская ассоциация при церкви святого Петра. — Она протянула ему билет вверх ногами. — Доктор прочитал мне… Здесь говорится, что будет концерт в церкви в честь твоего возвращения, чтобы ты мог сыграть…

С одной стороны бумага была гладкая, с другой — шершавая. «Похожа на туалетную», — почему-то подумал Тимоти. Буквы плыли, прыгали, держались одна к другой на каких-то фантастических интервалах, но все, что надо сказать, в приглашении было сказано, пусть самым невообразимым сочетанием слов:

ЯВИЛСЯ — ЯВИЛСЯ

Приходите

в церковь св. Петра

и

приветствуйте

ТИМОТИ МАКВИНА

Хлеб и чай бесплатно от дам

КОНЦЕРТ

Суббота, в 7.45

Читая, Тимоти пытался воспроизвести в памяти красный кирпичный прямоугольник церкви за последними лачугами окраины — восемь окон и крыша из рифленого железа да четыре прямоугольные опоры, на которых тяжело вздымалась башня футов на пятнадцать выше уровня крыш.

У Тимоти стало тепло на душе. Хлеб и чай бесплатно! А почему бы и не попировать, если он вернулся героем? Он был искренне тронут и горд, что его народ побеспокоился даже распространить о нем печатное слово, хотя многие и читать-то не умели. Кому-то пришлось ехать в соседний город, где местный типограф позволял иногда своим подмастерьям-африканцам напечатать для себя что-нибудь нехитрое, вроде этой афишки, при условии, конечно, что ему заплатят за бумагу и краски.

Что бы ни собирался устраивать в честь его приезда доктор Вреде, этот трогательный жест исходил от его собственного народа.

— Изумительно! Просто прекрасно! Скажи, тетушка, нет ли у тебя еще одной такой?..

— Это единственная. — И она даже не сумела скрыть, что идет ради него на самые настоящие жертвы, когда добавила: — Возьми это, мальчик. На, бери.

— Нет, нет. Я не могу.

Он вынул из футляра флейту и обтер ее.

— Почему ты так рано? Мы ожидали тебя после обеда.

— Я не мог больше.

— Доктор будет ждать тебя, как всегда, после обеда.

Тимоти пожал плечами и улыбнулся.

Она взяла поднос.

— Смотри же, — напомнил он, — не говори ему, что я здесь.

— Ах, конечно, я постараюсь, Тимоти.

Когда Рози вернулась, она сказала, что доктор на передней веранде.

— Он так утомляется! — сказала она. — Работает и работает, даже посидеть некогда. Иногда он играет. А иногда просто сидит. Он стал так уставать!

Тимоти взял флейту, шляпу он надел на самый затылок, открыл заднюю дверь и почти торжественно объявил:

— А теперь я иду к нему. — Уже в дверях он обернулся, скорчил гримасу и причмокнул губами. — Надеюсь, на деревьях полно спелых желтых персиков? — И исчез.

VII

Ян Вреде нежился на солнышке и маленькими глотками прихлебывал кофе. Он был благодарен судьбе за три легких дня. Две небольшие операции в больнице на двадцать коек, расположенной рядом с полицейским участком, одни роды и обычный амбулаторный прием. В результате он смог проехать на дальние фермы и осмотреть тех своих пациентов, которые бывали в городе, только когда бог пошлет, и обращались к врачу не иначе, как в самых чрезвычайных случаях. Бот и получалась, будто у него целая сотня престарелых родственников, которых он должен навещать. Его усаживали на почетное место, поили кофе, он беседовал с ними о коровах, лошадях и видах на урожай, и о регби, и о религии и пытался только не оказаться случайно втянутым в партийные споры.

Старые люди были отмечены шрамами Африки их времен: войнами, эпидемиями, нищетой, страданиями и отчаянием, воспоминаниями о годах депрессии, когда белые из неимущих подавались с разорившихся ферм наниматься чернорабочими на железнодорожные станции или рыть дороги; эти белые только цветом кожи отличались от африканцев и так же, как те, пытались уцепиться за жизнь.

И что Вреде тревожило, так это их застывшее мышление. С годами к ним пришло благополучие, а их головы были по-прежнему забиты ограниченными понятиями, сопутствовавшими первым поселенцам. Они выстояли против власти англичан и нужды, непоколебимо верили друг другу, а больше никому и ничему на свете. В центре их — община, оттуда они и взирали на мир, вызывая восхищение своим постоянством. Но геройство в негероическое время легко превращается в позу, в привычку, в помеху. Для стариков туземцы всегда были туземцами. Акт личной доброты по отношению к отдельному черному был вполне допустим, однако и в пенни должно ему быть отказано, если оное бросает вызов общественному мнению, утверждавшему, что барьер должен охранять каждую расу. Отворись добру — и ты рискуешь навести порчу на здоровый организм общества.

Доктор Вреде избегал разговоров на политические темы, ему претило философствование, ограниченное политическими предрассудками. Он предпочитал беседовать о болезнях лояльного африканца. Со всей тщательностью он лепил детали и воссоздавал в законченное целое его образ — личность, нуждающуюся в шлифовке и цивилизации и вполне заслуживающую признания с его черной кожей и со всеми его недостатками, если они отыщутся. Как может человеческий образ восприниматься иначе, чем одно целое, если он являет собой законченную личность?

Но сплошь и рядом привязанность фермеров к старым верным слугам ограничивалась тем, что после задумчивого посасывания дедовской трубки все-таки изрекалось неизбежное суждение: «Ja, maar, dokter. ’n Kaffer is mos’n Kaffer» — «Так-то оно так. Но, доктор, кафр всего только кафр». И чувствовалось, что они подозревают и осуждают доктора за его вольнодумство.

Единственным утешением доктора Вреде было то, что молодежь в отличие от стариков все чаще соглашалась вести беседы без этого заключительного: «Кафр всего только кафр».

Он пил кофе на веранде. Старая Рози действительно поднялась сегодня с птицами! Интересно, каким-то он стал, юный Тимоти? У мальчика был очень сдержанный голос, когда он позвонил из Йоханнесбурга. Может быть, просто утомленный, а не сдержанный. «Сохранил ли он чувство меры? И, что более важно, действительно ли из него получился настоящий музыкант? Ради него самого я все это сделал? Доброжелательный деспотизм? Или себялюбие? Не любование ли собственным «я» толкает человека на великодушные поступки? Не послужило ли мотивом этому намерению мое собственное тщеславие? Неужели в основе счастья, которым насладится Тимоти, играя, и я сам, и все те, кто будет слушать его игру, — неужели в основе счастья лежит это? Сделал бы я то же самое для какого-нибудь белого ребенка? И это ложится в вину тоже? В этом суть? Пусть оно встанет на ноги, во весь рост, это намерение, этот поступок, и будет судимо теми, у кого есть глаза. А с меня хватит того, что я могу сидеть здесь и хорошо себя чувствовать. Может быть, я пытаюсь произвести впечатление на бога? Хотел бы я исполниться такой веры в бога. В этом тоже, вернее в отсутствии такой веры, все старые дядюшки и тетушки с дальних ферм могут найти у меня уязвимое место.

Кофе был крепкий и сладкий. Этот Бильон прекрасный человек. При том, как все повернулось в мире, бедняге Бильону не позавидуешь, он попал в самое пекло. А ведь он скорее человек старого мира, умеренная твердость при всей полноте его величества закона. Величество? Должен быть какой-то синоним этому понятию и в республиканском государстве. Законникам следовало бы заняться подысканием такого синонима. Старина Бильон со своей жалкой половиной и пятью прелестными детишками…

Солнце ласково пригревало доктора. Он почти задремал, когда чуткое ухо уловило вдруг нежные звуки музыки, еще неясные и почти сливающиеся с тихим жужжанием пчел в саду.

Мелодия нарастала мерно и сдержанно, она подкрадывалась к доктору. Вот она поднялась и теперь парила в воздухе секунду, другую… пять секунд и так же неожиданно заскользила прочь в призрачном замирающем адажио.

Доктор сидел, опустив голову на грудь, и слушал. Затем чуть повернул голову, и у него на губах заиграла улыбка.

Он опустил ноги с перил веранды и покосился через плечо в угол, где сучковатое персиковое дерево раскинуло прохладную тень.

Это уже было когда-то, давным-давно. Он повел головой, по-петушиному наклонив ее влево, пригляделся.

«Птичка, — посмеялся он над собой. — Птица». Он даже видел перышко, гордое и яркое, как солнце, оно мелькнуло в листве у него за спиной… А он подумал, что это птичка… Он усмехнулся. Теперь он разглядел — это была зеленая шляпа.

Доктор Вреде поднялся, чтобы приветствовать своего протеже.

Юноша выступил из-за листвы, не отнимая флейты от губ. Потом он опустил ее, поклонился. Вреде протянул ему руку и жестом, который был бы признан его белыми друзьями совершенно неуместным, — африканца достаточно приветствовать словами — обменялся с ним крепким рукопожатием.

— Ну, Тимоти, рад снова видеть тебя. Садись, мальчик, и рассказывай все по порядку… — И он показал на перила.

Но его слова потонули в шуме, с каким Рози, все это время подслушивавшая у дверей, ворвалась на веранду.

— Ох, хозяин, ох, доктор, ох, хозяин! — без умолку тараторила она. — Ох, хозяин, ну не чудо ли он, наш мальчик? Подумать только, и это сын моей сестры!

— Ну ладно, ладно, Рози, а теперь ступай и принеси ему кофе.

— Прямо сюда, доктор? — Она не могла скрыть удивления. Веранда насквозь видна с улицы, и доктору не следовало вот таким манером принимать здесь и тем более угощать африканца, пусть даже это Тимоти.

— Да, Рози. Прямо сюда, я же сказал.

Она помялась и бросилась исполнять.

— Ну, мальчик, а пока, до кофе, пойдем-ка кое на что взглянем. — Доктор Вреде провел его в свой кабинет. Тимоти здесь еще никогда не был. — Ну вот, посмотри-ка!

В рамке черного дерева, дюймов шесть высотой, стоявшей у него на письменном столе, под щедрым горным пейзажем работы Тинуса де Йонга[13], Тимоти увидел красиво наклеенную вырезку из газеты «Таймс».

— Вот и ты, Тимоти. Помнишь, ты мне прислал эту вырезку.

Тимоти узнал ее. Музыкальный критик из газеты «Таймс» особо отмечал флейтиста из трио Британского Содружества Наций. Речь шла о концерте трио в Вигмор-Холле.

Вреде ласково взглянул на юношу и приготовился слушать.

Все его три года в Лондоне — как музыкальная сказка «Петя и волк», безыскусная, выразительная и такая понятная. Почти. Доктор Вреде думал, что Тимоти совсем забудет про свою флейту, когда он принялся рассказывать про эскалаторы, смех, живую реакцию публики в Фестивал-Холле, про каскады разноцветных огней, отражающихся в воде под мостом Ватерлоо; и это его: «Послушайте, доктор, сэр, если б только у нас было все это, и то остальное — о сэр, доктор, — вот это было бы здорово!..»

Он прав. Было бы здорово. Дикая красота Африки как не отступила, так никогда и не отступит перед одними речами да набожными ахами и вздохами. Она нуждается в крови и готовности людской жить в вечном беспокойстве, во всей своей полуприрученной черно-белой обнаженной красе; в неистовом творении ночи и мятежном откровении дня; в губах, нежных, как атлас, и стальной хватке зубов. Какой это будет триумфальный день, когда юная Африка, восприняв опыт древних веков, предстанет во всей своей облагороженной самобытности!

Сухая длинная фигура доктора Вреде, да еще с вытянутыми ногами, производила неизгладимое впечатление. Даже примитивное деревенское существование — неприкрытая, непримиримая вражда между человеком и природой — не смогло ожесточить его. Он признавал, да, но ненавидел этот закон выживания сильного. Он был полностью беспомощен перед лицом вульгарности, каковой почитал всякую физическую и материальную агрессию.

Но он никогда не выказывал страха. Он хранил боль в себе и терпел, когда доводилось страдать.

— Что же, выходит, там вокруг мир сплошного совершенства, а? — Доктор, сидевший все это время с задумчиво-рассеянным видом, встряхнулся, будто отгоняя от себя нахлынувшие мысли.

— Совершенство? Сплошь вокруг? — на лице Тимоти появилась горькая улыбка. Но ему не хотелось обижать доктора, ведь он тоже белый.

— Что я могу сказать, сэр… Там лучше, только…

— У тебя там были какие-нибудь неприятности? Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Лично у меня — почти нет, но если брать Англию вообще, там тоже это случается… Вы знаете, доктор… — и Тимоти сделал неопределенный жест рукой в сторону города, — такого рода вещи.

— Часто?

— М-м-м, сэр… У некоторых моих друзей, моих друзей-африканцев из самых разных мест, из Нигерии и из Ганы, из Вест-Индии, друзей со всего мира, у некоторых из них были неприятности, но только иногда. Иногда в одном месте, иногда в другом. Но большей частью, сэр, все обходилось благополучно. Если не считать, что иногда, это хуже всего, в некоторых домах все комнаты оказывались занятыми, как только хозяйка видела у дверей черную физиономию… В таких случаях, да, мои друзья впадали в гнев, и, когда мы собирались у себя, их голоса гремели. Но лично у меня не было неприятностей. — Ему не хотелось расстраивать доктора. — Я помню это, потому что знаю: мои друзья этого не забудут.

— Что ж, Тимоти, я рад, что у тебя там все сложилось удачно и ты хорошо учился. Ну, а теперь я, видишь ли, должен идти… Да, насчет сегодняшнего концерта…

Вреде рассказал, что обещал приехать известный музыкант, доктор Маквабе из Йоханнесбурга, и не один, а даже с небольшим оркестром.

— Его надо встретить у церкви святого Петра в половине третьего, — добавил доктор.

— Я буду там ровно в половине третьего, доктор, сэр.

VIII

Было начало одиннадцатого, когда Мэйми Ван Камп, закончив туалет, заторопилась к Генриетте Бильон. На Мэйми было скромное, но изящное бледно-желтое полотняное платье, массивные белые бусы, белые туфли и для полного гарнитура — белая сумка на руке. Мэйми выдерживала стиль. Раз в месяц она ездила в Йоханнесбург, чтобы ознакомиться с модами и сделать покупки.

Ее супруг, преподобный Питер Ван Камп, остался дома «отшлифовывать» свою завтрашнюю проповедь. Домик пастора с крышей, выложенной синей черепицей, и белыми оштукатуренными стенами образовывал со зданием самой голландской реформатской церкви архитектурный ансамбль — общая дымовая труба на дальнем крыле уравновешивалась белоснежным шпилем колокольни.

Целых девять лет его преподобие с супругой украшали свой благообразный и миловидный уголок в Бракплатце. Ван Камп являл собой фигуру, представляющую могучую власть; но лишь при поддержке Мэйми, сумевшей прийти к соглашению с прихожанами, его пасторство обрело подлинно наступательную силу. Ее светские манеры в первые два года чуть не навлекли несчастья на дом его преподобия. Мэйми сопоставила факты — свою бездетность, профессию супруга и свою честь, с одной стороны, и пальцы, на нее указующие, злословие и шепот насчет библейской Иезавели и тому подобных размалеванных особ — с другой, и избрала для самозащиты путь компромисса. Она незаметно смягчила в своих туалетах пламенеющие краски, к которым питала пристрастие, стала сдержанней в речах и поступках и пересмотрела знакомых. И хотя ее былое легкомыслие еще оставалось кое у кого на памяти, опасность была отведена, и от нее самой зависело не повторять прошлых ошибок. Последнее пятно с чести Мэйми Ван Камп стер сам старый Оум Сарел из Кромдраайи, наиболее почитаемый в приходе причетник: два года он молча приглядывался к ней, взвешивая и обдумывая все, что доносили о жене священника за неделю, тщательно сопоставляя ее модные воскресные наряды с собственной скромной трапезой. Полная несовместимость этой женщины с ее положением смущала причетника, просто сбивала с толку. Он не мог разглядеть почти ничего, что внушало бы сострадание к этой грешнице, Она отказалась от материнства, чем преступала основной закон. Только воспроизведением потомства исполнял человек свое высшее предназначение и обеспечивал спасение своей веры и своего отечества.

И однажды весенним утром, будучи у священника по делам, он решился. К самому Ван Кампу он относился с одобрением. Таким и должен быть пастор — высокий, седой и представительный, с проникновенным голосом и ученостью. Его суровость внушала страх и благоговение прихожанам, послушание детям и держала в руках паству. Как, поражался старый причетник, каким образом угораздило его запрячь в свой фургон такую норовистую кобылицу?

Оум Сарел пил кофе на веранде у пастора, долго посасывал трубку и потом заметил:

— Да, ваше преподобие. Девять детей и двадцать четыре внука, не плохо, а? Хорошие, здоровые дети. Именно того сорта, что нужен нивам и пажитям — в моем роде, в вашем роде. Девять. И еще двадцать четыре. — И снова принялся за свою трубку. — И без всяких новомодных идей об ограничении рождаемости.

— И здесь тоже без всяких новомодных идей, Оум Сарел, — в тон ему ответил Ван Камп и, повернувшись к застекленным дверям, в которых показалась Мэйми, объяснил: — Послушайте, старина, но, если женщина бесплодна, это тоже воля господня. И я люблю детей, и я молился… Вы понимаете? Вы можете это понять? — У него задрожал голос. — Как в евангелии говорится, Оум Сарел… неплодная смоковница… неплодная смоковница.

Старый фермер зажал в кулак бороду и ничего не сказал. Всю дорогу домой у него перед глазами стояли слезы, катившиеся по щекам женщины. Можно подрисовать губы, но не слезы.

На следующее утро, разговаривая после службы с прихожанами, Оум Сарел вдруг дернул себя за бороду, будто за веревку у себя на колокольне. Шесть его приятелей тотчас повернулись и взглянули в сторону, куда смотрел причетник. Там Мэйми Ван Камп непринужденно болтала с окружившими ее детишками.

— Ну и что, Оум? — вопросительно уставились на него остальные.

— Ах, что за прекрасная женщина! — воскликнул он. — Что за прекрасная женщина эта госпожа Ван Камп!.. Ясна и непорочна, как цветок алоэ! — И напыщенно добавил: — Помните! Неисповедимы пути господни…

Ошеломленные люди только кивали головами. И с тех пор все как рукой сняло, все сплетни, а если местные дамы и находили что заметить в супруге его преподобия, то высказываться решались лишь в самой безобидной форме.

Спускаясь с холма на главную улицу, Мэйми Ван Камп прекрасно сознавала, каких трудов стоит Генриетте Бильон терпеть ее. Мэйми была достаточно умна — она старалась не показаться ограниченной в собственном самодовольстве особой, — чтобы понимать, что, родись Генриетта хоть с одной физически привлекательной чертой, она бы уж сумела устроиться в жизни и раздуть вовсю свою непомерную спесь. Но ни единого блага не даровано Генриетте… Мэйми тут же одернула себя. Это уже против истины. Величайшее из возможного у Генриетты было: она могла иметь детей, и у нее их было пятеро, пять здоровеньких, юрких пострелят, их голосами звенел дом старшего констебля.

Если когда в чем и усомнилась Мэйми, проявив тайком от своего супруга — пришедшего бы от этого в ужас — неподобающее христианской душе неверие, так это в мудрости всевышнего, оставившего ее бесплодным пустоцветом и одаривающего неистощимым плодородием Генриетту Бильон. Мэйми Ван Камп представила себе на минутку, как бы она сейчас спускалась с холма в окружении пятерых своих собственных детей. Все, как один, аккуратно одетые, без пятнышка, загорелые и смышленые, щебечущие какую-то милую чепуху — дань творению, африкандерскому материнству и богу.

Она отогнала это видение и упрекнула себя в тщеславии. «Предовольно и других радостей», — сказала она себе.

Хотя концерт Тимоти едва ли мог украсить светский календарь, для Бракплатца и это было событие и, как всякое событие, вносило в жизнь элемент разнообразия. Белое население, как водится, будет присутствовать на концерте в качестве почетных гостей. Они уже сами по себе существенная часть представления и просто обязаны перед африканцами прибыть туда, как говорится, при полном параде, с распущенными знаменами.

Генриетту особенно взволновало заявление Мэйми насчет того, что дамы, конечно же, должны быть в шляпках. Она тотчас же ухватилась за предложение посетить по этому случаю универсальный магазин Фермааков.

— Вы готовы, Генриетта? — позвала Мэйми в открытую парадную дверь Бильонов.

— Иду, иду, миссис Ван Камп.

Генриетта с готовностью прислушивалась к советам, мнениям и желаниям тех, кому, по собственному убеждению, в чем-нибудь уступала. Немыслимо обращаться к супруге священника просто по имени, пусть даже она, Генриетта, сто раз на неделю выискивает случая поболтать об «этой Мэйми Ван Камп»…

Она вышла. Волосы у Генриетты Бильон были собраны на затылке в неряшливый пучок, растрепанный, как копна соломы на ветру. Длинное ситцевое платье висело мешком, чуть прихваченное поясом в том месте, где кончалась колыхавшаяся грудь и должна была начинаться талия.

В левой руке она держала кожаный кошелек, в правой — бумажную сумку с печатной надписью синими буквами «ФЕРМААК — БРАКПЛАТЦ».

— Ах, подождите, я забыла закрыть дверь в спальню.

— В детскую? — поинтересовалась Мэйми.

— Ах, нет! Не говорите глупостей. Вы прекрасно понимаете, миссис Ван Камп, о чем идет речь. Я никогда не оставляю открытым мой туалетный столик — этим кафрам совершенно нельзя доверять.

— Не знаю. Одно время я тоже все запирала, теперь — нет.

— Ну и глупо! Это единственное, что остается делать. Сейчас не сыщешь честного кафра, все они мошенники.

— Как вы можете так говорить? Кэтрин десять лет служит у вас на кухне… Какая же она мошенница? Или возьмите нашего Стефана. Вы помните, он пришел к нам шесть лет назад, наивный, деревенский мальчишка из крааля. Ха! Но он преподал мне урок… Он приходит и показывает мне часы, которые купил на сэкономленные за два года деньги. Золотые, с большим белым циферблатом, на тоненьком кожаном ремешке. Вы бы видели, как он гордится ими! Они обошлись ему в семнадцать фунтов, подумайте только! Семнадцать фунтов! Когда он натирает полы, он снимает часы, чтобы не испортить…

— Ну и?..

— Однажды, когда он, как обычно, был занят своим делом, его срочно вызвал какой-то приятель. Когда он выходил, я еще крикнула ему: «Эй, Стефан! Разве ты не возьмешь с собой часы?» — «О нет, миссис, зачем? Они же никуда не денутся, ведь вы дома!..» Да, Генриетта, ему никогда и в голову не приходило не доверять мне.

— Но он же знал, что может доверять!

— Почему?

Генриетта, пораженная, уставилась на нее. Европейцы не крадут у туземцев часов!

Она буквально потеряла дар речи и всю дорогу до универмага прошествовала молча.

У прилавка с дамскими головными уборами Мэйми скорчила презрительную гримасу и пренебрежительно переворошила весь запас Фермааков по части дамских шляпок. Шляпки были шокирующие. Ее спутница, напротив, набросилась на них, придвинула к себе сразу четыре и теперь прикладывала их одну за другой к своим волосам мышиного цвета. Она примеривалась к сооружениям из проволоки и бархата и с восхищением переходила от них к соломенным шляпкам, она обожала соломку. Она покупала шляпки так редко и намеревалась извлечь из этого события все сполна.

Пока Генриетта разбиралась с общей массой, Мэйми полюбопытствовала, что находится в картонке, стоявшей отдельно в конце прилавка. «Боже мой!» — воскликнула она и тут же обратилась к небу и миру, да простят они ей неблагоразумный поступок. Куполообразное чудовище в ее дрожащих руках было украшено пурпурным цветком, посаженным на ленту спереди, на манер фонаря на шахтерском шлеме. Уж одного этого было достаточно, дабы устрашить богобоязненного человека, хотя бы на те «3 фунта 2 шиллинга по запросу», что значились на ярлыке с ценой.

Она в шутку примерила ее. Но едва повернулась к зеркалу, как услышала за собой восторженное восклицание Генриетты:

— О миссис Ван Камп! Что за прелестная шляпка!

— Прелестная? — в испуге спросила Мэйми.

— О, просто восхитительная!

Мэйми сдернула ее с себя и с ужасом следила, как Генриетта, поласкав шляпку, водрузила ее себе на голову; заклиненная шиньоном, не пускавшим ее дальше, шляпка куполом возвышалась над ушами Генриетты, пурпурный цветок смотрел строго вперед. Генриетта Бильон имела вид штормового маяка.

— Но Генриетта! — воскликнула Мэйми.

— Я так рада, что она вам нравится, миссис Ван Камп! Одобрение супруги его преподобия все равно что большая гербовая печать!

— Но Генриетта!.. — Мэйми пыталась не задеть ее самолюбия. — Вам не кажется, что это чересчур дорого?

— Три фунта два шиллинга? Конечно… Но мистер Бильон сам сказал, что я должна сегодня быть нарядной… И потом, не стоит ли этого такая прелесть?.. Я беру ее!

IX

Когда Тимоти, возвращаясь от доктора, дошел до центра города, часы с черным циферблатом на церкви показывали 11.17.

Бракплатцское общество пребывало в обычной для субботнего утра суете. На главной улице по диагонали к тротуару выстроилась на стоянке дюжина-другая американских машин, «мерседесы», «ДКВ» и «воксхоллы». На тротуаре группами стояли и беседовали белые, и их осторожно обходили спешившие по своим делам африканцы. Суббота — день отдохновения. Нелегкий труд за неделю окончен, можно и отдохнуть.

Не вина Тимоти, что он выделялся среди остальных африканцев, главным образом поденщиков с ферм и домашней прислуги. Он постарался одеться понаряднее. Он хотел показать доктору, что научился в Лондоне не только музыке. И еще он хотел произвести впечатление на своих собственных друзей. Его уже поношенные замшевые туфли были тщательно вычищены, а фланелевые брюки отутюжены в аккуратную складку. Он надел английскую куртку спортивного покроя — невиданный для Бракплатца шик. Белая рубашка, правда уже чуть пообтрепавшаяся на манжетах, но без пятнышка; и среди открытых воротников, преобладавших на улице, он чуть не один щеголял в галстуке в коричневую, синюю и черную горизонтальные полоски.

Белые бросали на него испытующие долгие взгляды. В глазах африканцев к одобрению примешивался немой вопрос. Он прошел весь город из конца в конец, мимо отеля, почты и полицейского участка и потом обратно, по другой стороне, до универмага Фермааков, где сегодня было особенно оживленно, и его всю дорогу не покидало чувство, общее всем возвращающимся к родному очагу после дальних странствий, чувство утраченных иллюзий — ничего, оказывается, особенного и не представляет городок, где прошло детство, почему же в мыслях он казался чем-то неповторимым…

В полной мере ему дали почувствовать, что он вернулся, и показали, какое впечатление производит здесь и он сам и его футляр с флейтой, у мясной лавки. Как бичом его хлестнуло, когда он услышал удивленный и визгливый женский голос:

— Гляньте-ка, какой обезьяной вырядился этот кафр!

Почему это всякий раз, как на него обращают внимание, у него в ушах звучат слова матери: «Держись подальше от беды, сынок, ради бога не напрашивайся на неприятность»?

Три женщины, двое детишек и сам Ван Никерк, мясник, собственной персоной столпились на пороге лавки. Тимоти так и видел лицо с поджатыми губами, когда одна из женщин во всеуслышание заявила:

— Да… полюбуйся, Тина, вот к чему мы идем! Что будет дальше, я спрашиваю? Я вам говорю, что ничего подобного раньше не было. И вы не должны им доверять. Это йо'бургский[14] кафр, и вы еще увидите… Они еще принесут нам хлопот!

Тимоти инстинктивно чувствовал, что они сами не понимают, что их тревожит. Не понимал и он. Доктор Вреде мог бы объяснить так: «Со всеми их грехами это благонамеренные люди, живущие обычной жизнью, дабы оправдать доверие всевышнего. И они не дрогнут, что бы ни возложил он на них. Они открыли пустошь и превратили ее в сад цветущий, и бог увидел и нашел, что это хорошо. Всемогущий отвел и звездам и людям — каждому свое назначенное место. И это вечно и неизменно. И времена, и весь прогресс, и всякое слово в суждение и осуждение измеряются по этим мерам. Но время укрывает указательные столбы, и они, эти люди, заблудились на путях его». Нет, не то. Сейчас по ночам искусственные звезды смеются над расстоянием, и даль для них — ничто; холодный металл сияет ярко, как луна; на небе искусственные спутники, они доносят на Землю голос человека из чужих миров. Где же голос бога во всем этом? На Земле властвует машина индустрии, и бог, похоже, не в состоянии противостоять стремительной поступи коммунизма. И в Бракплатце африканский юноша может спокойно разгуливать по главной улице, одетый лучше, чем те, кто «выше» его. Как же им не страшиться того, что не доходит до их понимания? Не это ли причина всех страхов?

Тимоти не избежал бы замечаний в свой адрес, как бы скромно он ни держался. Он не похож на других. Этого достаточно. За ним нужен глаз. Хотя один или даже двое просто улыбнулись. Они по крайней мере смогли разглядеть гордость в этой подчеркнутой опрятности юноши. Старики еще не забыли, что чистота сродни благочестию. Чем чище будут содержать себя туземцы, тем ближе они будут к богу. Так по крайней мере казалось.

Тимоти захотелось пить. Он направился к греческой лавке. Все шесть столиков для белых были заняты. Черные должны были ждать у прилавка и стоять терпеливо, как скотина, для которой время не представляет никакой важности, пока не будут обслужены белые. Только тогда сам грек или его супруга поднимали глаза и удостаивали коротким: «А, парень?» В их голосе не было особой неприязни. Просто порядок очередности обслуживания должен соблюдаться. Так должно быть, и всегда так было.

Если б они нарушили закон, это вспоминалось бы потом за каждой чашкой кофе, на каждой ферме.

Тимоти машинально вошел и смешался с покупателями у стойки. Он снял шляпу, чтобы ни у кого не мелькнуло мысли о его неуважении к обществу. Он не забыл еще замечания, брошенного в его адрес у мясной лавки. Наконец дошла его очередь, и сам грек, не глядя, бросил ему привычное: «А, парень?»

— Доброе утро, мистер Мадзополус, сэр.

Грек вскинул голову на это необычное приветствие. Он до сих пор не получил никаких известий из Спрингса, и нервы у него были напряжены. Он бросил на африканца острый, оценивающий взгляд. Может, этот малый принес известие от Динамита? «Нет», — тотчас же установил он. Как ни трудно иногда читать на лице у африканцев, у этого оно светилось самым что ни на есть откровенным простодушием.

— А, парень? — спросил он на этот раз почти вежливо, не переставая изучать своего нового покупателя.

— Мистер Мадзополус, сэр, могу я попросить стакан воды?

Левантиец напряженно силился вспомнить личность этого парня. Он открыл бутылку минеральной воды.

— Могу я попросить соломинку, сэр?

Африканцы, как правило, пили прямо из бутылки.

Мадзополус подал ему две соломинки. Все стало ясно, когда молодой человек, видя, что его не узнали, сам представился:

— Сэр, я Тимоти, племянник Рози, что служит у доктора Вреде, сэр.

— А… — сказал Мадзополус.

Это лондонский мальчишка доктора Вреде. Ему, Мадзополусу, не мешало бы быть осторожнее. Миссис Ван Камп и миссис Бильон пьют кофе за столиком в углу, а миссис Ван Камп, собственно, движущая сила во всей этой истории со сбором средств на обучение черного таланта.

Поэтому он отодвинул от себя монету, положенную юношей на прилавок, и громко сказал:

— Не надо… Ты вернулся домой, эта бутылка будет за мой счет. — Он подумал, что это должно произвести прекрасное впечатление.

И, довольный жестом, повернулся к другим покупателям. Он не собирался специально беседовать с этим юношей. Бог знает, что у него на уме, а сегодня вечером состоится еще этот проклятый концерт, на котором он должен просидеть от начала до конца, как один из жертвователей. Ему не на что жаловаться. Капитал был вложен весьма удачно. Маменька могла гордиться тем, как он ловко прибрал к рукам всю эту операцию — одним махом привлек на свою сторону и доктора Вреде, и Ван Кампов, и Бильонов, и фермеров, и африканцев. Вот уж на этот раз она обязательно похлопала бы его по плечу и повторила бы одну из своих излюбленных этических максим: «Ты на правильном пути, Аристид. Не торопись, не переусердствуй. Никогда не забывай: самый верный способ удавиться — самому повеситься».

Он даже захихикал, но тут вспомнил про сегодняшнюю газету и умолк.

Тимоти узнал миссис Ван Камп, когда она повернулась, собираясь уходить. Он растерялся, не зная, как поступить. В самом деле, ему не подобало здороваться с ней первому, как равному. Он был дома, и запрещения здесь цвели в полную силу. Что более неучтиво? Не поздороваться с человеком, от всего сердца оказывавшим тебе поддержку, или подойти без приглашения к столику «только для белых»? Он мог бы подождать до вечера, он, конечно, увидит миссис Ван Камп на концерте. Но, право же, истинная учтивость требовала засвидетельствовать свое уважение, не дожидаясь особого случая. Секунда, другая, были взвешены все соображения, и уверенность, приобретенная в Лондоне, взяла верх. Потребовалось немало мужества, чтобы выдержать удивление, вызывающие взгляды остальных белых и, не теряя присутствия духа, приблизиться к столику, за которым сидели две белые дамы.

Он слегка наклонил голову и тихо произнес:

— Извините. Доброе утро…

Он запнулся. Он не мог заставить себя вымолвить вообще-то вполне принятое в таких случаях «миссис». «Мадам» было претенциозно, а «миссис Ван Камп» слишком фамильярно, и он запнулся.

Оказалось, что не было никаких оснований для тревоги. Мэйми Ван Камп неизменно оставалась душевной и гуманной в своих поступках. Она приветствовала его очаровательной улыбкой.

— Да ведь это Тимоти! С приездом!

Миссис Бильон игнорировала его присутствие. Она раздраженно вздернула подбородок, и тройная складка жира на шее надменно затрепетала. Кто дал этому кафру право подходить и заговаривать в кафе с белыми дамами? Кажется, она вообще не пойдет сегодня на этот концерт.

А Мэйми как ни в чем не бывало продолжала:

— Как ты хорошо выглядишь! Ты такой модный! Право же, девушки просто не дадут тебе проходу! Одна надежда, что уж сегодня-то они отпустят тебя сыграть для нас!

Тимоти вежливо поклонился. Отвечать не позволяет условность, и даже миссис Ван Камп не отважилась зайти в разговоре с ним дальше ни к чему не обязывающих банальностей. Но он все равно не чувствовал ничего, кроме благодарности к этой даме. Задерживать ее внимание дольше было бы уже нарушением приличий. Он откланялся и вышел…

На тротуаре, прямо против входа в лавку, сидели двое африканцев, по виду из тех, что нанимаются разнорабочими. У каждого в руке было по половине булки, они щипали пальцами мякиш и неторопливо, с наслаждением жевали.

— А-а-а-й-я-я-я! — восхищенно протянули они в один голос, с полными ртами, когда увидели Тимоти. — Ай-й-я-я! Какой у тебя, брат, красивый френчик!

Тимоти простодушно улыбнулся.

— Нравится? — спросил он.

И сел рядом, как и они, поставив ноги в водосточную канавку, тянувшуюся вдоль бровки тротуара, с презрением швырнул соломинку и, отпив ледяной воды прямо из горлышка, протянул остальное им.

Теперь он дома. Полисмен в полицейской машине и голоса у мясной лавки были забыты, просто вычеркнуты из памяти.

…За столиком в кафе-кондитерской Мэйми подшучивала над миссис Бильон.

— Послушайте, Генриетта, а ведь именно Тимоти вы в некотором роде обязаны своей прелестной шляпкой! — и она постучала пальцем по круглой картонной коробке, стоявшей на стуле между ними.

— Быть может, быть может, — сказала Генриетта раздраженно. — Нет, в самом деле, миссис Вен Камп, вы могли бы поздороваться с ним на улице или на концерте, но не здесь… — Она повела рукой вокруг себя. — Не здесь, где мы все сидим и кушаем.

— Ну хорошо, хорошо, — с досадой сказала Мэйми. — Но он такой прелестный мальчик и такой прекрасный пример для остальных своих соплеменников.

— Прекрасный пример! Нечего сказать, прекрасный пример! Модное платье и развязная речь! Именно тот тип туземца, которого мы должны остерегаться.

Мэйми зашла сюда передохнуть на двадцать минут. Она ничего не заказывала. Генриетта уже поглощала второе глазированное пирожное. Беседы не получилось. Мэйми не удалось добиться от Генриетты хотя бы элементарного понимания глубокой важности этого концерта Тимоти, и она замолчала, делая вид, что слушает бессвязную болтовню своей собеседницы по поводу новой шляпки. Люди, к которым она принадлежит, — это люди, преодолевшие физические горизонты, но не сумевшие решить задачи, что делать с талантом, если этот талант принадлежит африканцу. Как-то воскресным утром, когда мягкий голос Питера взывал к пророку Моисею и избранному им народу собраться в церкви и тянул их туда так властно, что казалось, будто то же летнее солнце, что жгло Бракплатц, палило и плечи сынов израилевых, — она, как никогда раньше отчетливо, будто наяву, представила себе африканцев, строящих пирамиды на необозримых просторах от Оранжевой реки до Столовой бухты и от Лимпопо до реки Кей. Картина навечно осталась в ее сознании символом неутомимого созидания величественных сооружений… Но пока они трудились упрямо и неотступно, все маятники всех часов всех времен так же упрямо наперебой отстукивали свое, в насмешку людям, как цикады в вельде…

Голос Генриетты вывел ее из задумчивости.

— …Момберг.

— Момберг? — изумленно переспросила Мэйми. — Момберг? Кто бы это мог быть? — Она не могла вспомнить.

— Да, миссис Ван Камп. Момберг, наш новый констебль.

— Так что же?

— Я говорю, что он заболел.

«Вот как? Бедняга! Какое это имеет отношение ко мне?» — подумала Мэйми.

— Да, миссис Ван Камп… И поэтому старший констебль вряд ли сможет быть сегодня на концерте.

— О, но без него это будет совсем не то… В конце концов он помогал в этом деле ничуть не меньше остальных.

— Не беспокойтесь, милочка. Паулюс все уладит. К счастью, Бол несколько раньше вернулся из отпуска, и мой муж назначил его сегодня на дежурство вместо Момберга.

— Бол? — у Мэйми даже губы вытянулись. Это было имя, которое не предвещало ничего хорошего. Она предостаточно наслышалась об этом Боле. Ян Вреде его недолюбливает, и даже ее собственный супруг будто воды в рот набирает, когда заходит речь об этом Боле, что особенно странно, потому что Бол такой примерный прихожанин. Ей самой редко приходилось иметь с ним дело, и никакой определенной неприязни она к нему не питала. Положительно никакой. Но в то же время она чувствовала, что нет в ее душе милосердия к нему.

— Ах, Бол? Да, как же, знаю, — сказала она. — Огромный такой, он еще вечно ходит с кукурузным початком в руках.

— Да, да. Это он и есть. Положительный молодой человек. И пожалуй, самый находчивый полисмен, каких мне только приходилось видеть. После Паулюса, когда он еще был молодым.

— Вот как? Право, мне трудно судить о служащих вашего мужа. Я не знаю Момберга, но кто мне определенно нравится, так этот юноша Экстейн. Он — это еще другое дело, но Бол! — она сморщила нос, поднесла к нему носовой платок и добавила: — Не думаю, чтобы это было именно то, что нам нужно.

— Вот как? — воинственно, почти с вызовом воскликнула миссис Бильон. — В таком случае, миссис Ван Камп, позвольте вам заметить, — она нацелилась на нее пальцем, — никто не знает и никто не может судить, что за прелесть в наше время работать в полиции, никто — кроме жены полисмена. Опасно? Ужасно! Ни одной спокойной ночи, муж на дежурстве, а я должна лежать, не смыкая глаз, и думать, не всадил ли ему какой-нибудь пьяный кафр нож в спину. И не то что муж напрашивается на неприятности… Наоборот, он слишком мягок! В этом все дело. Он, видите ли, верит в доброе слово. — Она фыркнула. — Нет, нам нужны такие, как Бол, а не ленивые старые глупцы вроде моего благоверного. Бол — это именно то, что нужно, он энергичный парень, его не проведешь. С ним кафру не поздоровится!.. «Не то, что нам нужно!» Надеюсь, вы-то согласны со мной, господин Мадзополус? — она остановила проходившего мимо их столика владельца кафе.

— О да, миссис Бильон, — ответил тот, не и ел ни малейшего представления, о чем идет речь. — Правильно я расслышал, что у вас кто-то из ребят заболел?

— Да. У мистера Бильона кое-какие неприятности. Но констебль Бол вернулся из отпуска и с четырех часов заступает на дежурство, так что, я думаю, муж все-таки сможет выбраться на этот концерт.

— Вот и прекрасно, миссис Бильон! — сказал Мадзополус и пошел за стойку.

— Так вот я и говорю, миссис Ван Камп, — закончила она, — Бол именно тот человек, в которых мы сейчас нуждаемся.

Это было провозглашено с пафосом и непреклонностью, голосом, на веки веков проклинавшим предполагаемую улицу, по которой бы свободно разгуливали сто тысяч Тимоти в ста тысячах свежих белых сорочках и ста тысячах шляпах с желтыми перьями, — улицу без единого полицейского для охраны закона и порядка.

X

Маменька Аристида Мадзополуса неустанно твердила ему еще один этический максим: «Умный добывает золою ушами».

Мадзополус навострил уши. И когда миссис Бильон в подтверждение уже сказанного конфиденциально пожаловалась, в частности, на трудности, с которыми столкнулась местная полиция в связи с «последними событиями» (о которых Мадзополус уже знал из газеты), ее информация была для грека чистой прибылью.

Золото, которое он накопил — «накопал» было, пожалуй, более подходящим словом, так глубоко рылся он в своих сугубо частных поисках золотой жилы в человеческой подпочве, — обещало в течение следующих восемнадцати месяцев составить круглую сумму в 100 тысяч фунтов. Торговля наркотиками плюс деликатное участие в покер-клубе и то простое обстоятельство, что он был вхож сразу в обе компании, действовавшие в беговых конюшнях Йоханнесбурга, приносили дивиденды, о которых он только мог мечтать. И при этом перед его глазами всегда стояли восхитительная Анна-Мария и восхитительные картины недалекого будущего, при условии, конечно, если она сохранит свою власть над его чувствами, когда настанет время пойти чуть дальше.

Хватит мечтать! Действительность уже не раз бросала его в пот в это утро, которому конца не было видно. Обычно в субботу около десяти телефонное: «Путь свободен» извещало его о том, что еженедельная партия товара благополучно доставлена. Сегодняшняя газета и молчавший телефон нарушили его душевное спокойствие.

Наконец около полудня раздался телефонный звонок. Унылый голос Динамита сообщил:

— Когда мы прибыли с партией шоколада, баас, мы увидели, что другой фургон нас уже опередил.

Мадзополус понял. Так, значит, именно его склад накрыла полиция.

— Где ты сейчас?

— В Хартбислаагдте, баас.

Мадзополус соображал. До Хартбислаагдте двадцать миль. Если они понаставили засад, Бракплатц, пожалуй, у них самое слабое место. Миссис Бильон разболтала их секреты. Один у них болен, а эта туша, старший констебль, будет вечером рассиживать на концерте. Прекрасно, чудесно! Здесь и прорываться. Не мешало бы, конечно, найти дорожку поближе — все-таки двадцать миль есть двадцать миль, — но лучше действовать наверняка, чем гадать.

— Гони машину к ущелью — знаешь, с высохшим руслом? — и бросай ее, не доезжая локации.

— Прямо днем?

— Около трех.

— Но, баас, прямо среди бела дня?

— Что я сказал! И чтоб Клейнбой ничего не знал. Это самое главное. Там остановишься. Все. Меня не существует. Меня нет в этом городе!.. — Он повысил голос.

— Понятно, баас, — смирился Динамит.

— Брось Клейнбоя, как подойдете к локации. Отправляйся в шибин[15] «Голубая высь». Потом спустишься сюда… Придешь, закажи хлеба и бутылку воды… И расскажешь мне, что там стряслось.

— О’кэй, баас.

— К пяти доберешься, а?

— Как прикажете, баас.

Мадзополус повесил трубку. Он почувствовал облегчение. Опасно, конечно, тащить сюда, чуть не в город, Динамита с полной машиной наркотиков, но сейчас вся ставка на новости из первых рук. Пусть только машина дойдет до локации, пока не спадет жара, пока никто носа на улицу не сунет, и все будет в порядке. Динамит и Клейнбой отлежатся где-нибудь до полуночи, а потом погонят на юг и затеряются в предгорьях Наталя.

Ободренный, он вернулся на кухню. Бифштекс, жареные почки, копченая грудинка, сосиски, помидоры и яйцо. Мир снова был в его руках.

В ту субботу кафе Мадзополуса посетил среди других тот самый констебль Бол, о котором говорили, что он поистине вездесущий.

Мадзополус радушно принимал у себя всех чинов бракплатцской полиции. Чем чаще они сюда заходят, тем надежней маскировка. Единственное, что ему было не по душе, так это явный интерес, проявляемый Болом к Анне-Марии, подававшей белым посетителям.

Мадзополус оказался в затруднительном положении. Он имел виды на Анну-Марию, но считал также не менее важным не портить отношений с полицией. Дорогая маменька, будь она еще жива, конечно же, стала бы внушать ему осторожность. Если б он попытался пересказать философию маменьки своими словами, она свелась бы к чему-нибудь следующему: берегись гор крутых, а пуще — женской груди, вот где легче легкого оступиться и упасть. Он и так осторожен, и право же не так уж это много — просто уповать в мечтах на счастливый день, когда выпуклости Анны-Марии придадут особый вкус удовольствию от доходов, которые он получает. Он может и потерпеть. Он должен помнить, что богатство, а не женщина его цель. Любая женщина может быть куплена в любое время. Анна-Мария отличается от остальных только тем, что она здесь с восемнадцати лет и его стараниями стала совсем ручной, каковой, он надеется, и останется. Пусть она тешит себя мелкими грешками, почему бы ей и не пофлиртовать? Что из того? Это только на пользу ее репутации. Его беспокоили не случайные ухаживания. Ему не давала покоя мысль о Боле, без конца вздыхавшем тут у нее над плечом и косившем глаза на все остальное. Мадзополуса возмущала манера Бола лезть к нему в лавку со своими наглыми страстями и разливаться здесь потоками своих чувств, переходящими всякие приличия. Пусть это не было прямым вызовом, но, во всяком случае, это раздражало.

Когда Бол около часу дня протиснулся в кафе-кондитерскую, с ним был Чарли Экстейн. Чарли был бы самым приятным парнем в округе, если не таскался бы вечно за этим Болом. При Боле он совершенно утрачивал собственный характер. Он глядел Болу в рот, ловил каждое его слово. Экстейн был в форменной одежде. Бол в штатском: темно-синяя фланелевая куртка облегала его грозные бицепсы, переходившие под мышками в страшную мускулатуру груди. Материя трепетала у него на лопатках, готовая, казалось, с треском лопнуть при первом же движении.

Бол пришел без своего вечного кукурузного початка — барометра его настроения, этого гневного кистеня, наказующей полицейской дубинки, магического жезла власти.

Они прошествовали к столику. Бол выступал воплощением грубой нетерпеливой силы. Чарли Экстейн шел пружинистой походкой атлета и держался не так нагло, даже с какой-то учтивостью. Он был выше Бола и стройнее. Утонченность его манер и мягкость движений более подходили бы ему как штатскому лицу, чем сейчас, когда он находился при исполнении служебных обязанностей, — форма придавала Чарли Экстейну какую-то мрачную силу, будто долг повелевал ему забыть про улыбку, которая так охотно появлялась у него на лице в свободное от службы время.

Мадзополус, прекрасно изучивший каждое лицо в городе, давно сбросил со счетов Экстейна, как личность излишне мягкую и, следовательно, слабую. Однако Мадзополус знал, что, когда этот парень не один, а с Болом, он и сам вдруг принимает грозный вид, будто ему передается от того духовная и физическая сила. Экстейна явно удовлетворяла роль тени при своем обожаемом герое.

Это был недостаток Экстейна, о котором так сожалели доктор Вреде, Мэйми Ван Камп, сам начальник полиции, старший констебль Бильон, в свое время горячо надеявшийся, что этот молодой констебль не подпадет под влияние Бола, а, наоборот, послужит тому противовесом, и даже его преподобие, которого восхищало в Экстейне все то, что, по мнению пастора, и составляло духовное и телесное совершенство личности.

А Экстейн оказался человеком без характера.

Мадзополус украдкой следил за Болом, пока они оба отвечали на приветствия знакомых и усаживались за столик в квадрате яркого солнечного света у самого окна.

В кафе повеяло страстью, когда Анна-Мария вышла из-за стойки и направилась к их столику, чтобы принять заказ. Она умела «пройтись». Она двигалась по земле не ногами, а всем телом. Она приблизилась к Болу с чисто животной непосредственностью, будто подобное просто потянулось к подобному, будто одно по всем статьям подходит к другому и поэтому естественно к нему тянется. Весь вопрос в теле, вся ценность в крови, а разум просто отражает сладострастие… Если Бола сравнить с охотником, Экстейн был подобен покорно идущей у ноги собаке, пусть тоже полной своих страстей, но только носящей добычу и не смеющей притронуться к ней без разрешения.

Бол специально занял столик у самого окна. Он предпочитал находиться подальше от ушей Мадзополуса. Бол намеревался назначить свидание Анне-Марии. Он знал, что эта увертюра придется греку не по душе. Это не смущало его. Он не боялся лавочника. Только этого не хватало! Не в этом дело. Он вообще никого не боялся. И все-таки он помнил и не хотел бы увидеть снова, как зеленые кошачьи глаза грека округлятся, а зрачки сузятся и станут сразу холодными и чужими, как это уже было однажды, когда он чем-то досадил Мадзополусу. Он это хорошо помнит — в то утро он решил блеснуть своими мускулами и легонько оттолкнул грека в сторону, потому что тот мешал ему взяться за мешок, который он нацелился поднять…

Каждый шаг, который Анна-Мария делала, направляясь к их столику, волновал Бола, будто она ступала своими нежными ножками не по полу кафе, а ему, Болу, по животу.

У нее была фигура, способная свести с ума юношу и взволновать старца, уставшего от затянувшегося сожительства со своей бесстрастной половиной. Она пленяла и еще одним: в ней был какой-то намек на примесь чужой крови, сообщавшей Анне-Марии неуловимую пикантность. Было ли это плодом воображения или фактом? Белые дамы Бракплатца были убеждены, что она «цветная». Люди пожилые в целом соглашались, в общем же степень уверенности насчет того, что она смешанной крови, оказывалась прямо пропорциональной возрасту судивших мужчин: мало кто из лиц в возрасте до сорока был так уж уверен; те, кто не достиг тридцати, вообще не думали об этом. Она дичь, на которую разрешена охота. У нее сочные уста и прекрасные зубы. Чуть-чуть раскосые глаза. Она была чуть полновата для классического типа красоты. Когда она двигалась, трепет ее внушительного бюста и волнение округлых бедер разжигали огонь в груди мужского населения Бракплатца. Она была стихом из Песни Песней Соломоновых.

Анна-Мария приехала сюда всего два года назад. Она мало говорила о своем прошлом, но кое-что удалось узнать. Старый Гетцер, прослышав, что в город прибыла молодая леди с именем, частым в их роду, поспешил к ней с расспросами, отыскивая родовые связи и фамильное сходство. Но ничего не нашел. «Ах, мистер Гетцер, — кокетливо заметила она, — наши родственные связи, должно быть, уходят в глубь веков — так далеко, что даже вы не можете их припомнить…» И она рассмеялась, чуть не ткнувшись колыхавшейся от хохота грудью в его благолепную физиономию. Он покачал головой и исполнился к ней презрения, и когда он заходил теперь в кафе-кондитерскую выпить чашечку кофе, что вообще случалось крайне редко, то внимательно следил за каждым ее движением, опасаясь какой-нибудь новой бестактности.

Поглаживая бородку, он наказывал ее осуждающими взглядами. Он чесал за ухом и поражался, как это бог с его мудростью нарек столь честным именем эту Иезавель, эту кокотку с сердцем черным, как и брови ее, глазами карими, а не голубыми, какие должны быть у женщины, носящей такое имя.

Анна-Мария прекрасно сознавала, что ее происхождение многим не дает покоя, не только старому Гетцеру. Ее это ничуть не заботило. Сама она не верила, что у нее в жилах течет смешанная кровь. Хотя кто знает? Она получала мстительное удовлетворение, возбуждая в мужчинах инстинкт, и влекла их к себе только для того, чтобы, воспламенив, отвергнуть.

Она не давала им пальцем шевельнуть. Один Бол составлял исключение. Он был просто невозможен в своих ухаживаниях. Но даже он не осмеливался преступить общественные приличия. Он высказывал свое восхищение, но остерегался в открытую назначать ей свидания. В конце концов Анна-Мария не какая-нибудь захватанная книжка, которую передают из-под полы из рук в руки.

Сегодня, когда Бол заказывал мясо-ассорти на рашпере и молочный коктейль, он смотрел на нее, как охотник на дичь. Она приняла заказ внешне безразлично, хотя их глаза и жесты вели немой разговор о любви.

Мадзополусу все это было далеко не безразлично. Но он и на этот раз не стал бы им мешать, если б дело касалось по-прежнему только Анны-Марии и Бола. Но сегодня Мадзополусу была нужна другая информация. И подавать он пошел сам, собственной персоной.

— Я слышал, вас вызвали из отпуска, — начал он, ставя на столик полные тарелки.

— Момберг заболел, — промычал Бол, принимаясь за мясо.

— Бильон сказал мне, что он отзывает вас на день раньше.

— Да, — резко ответил Бол и промычал: — И нельзя ли оставить человека в покое?

Когда Мадзополус отошел, Бол помахал вилкой в сторону Анны-Марии. В отместку греку она наливала в стакан Бола одни сливки, да еще на свою собственную мерку.

Бол кивнул на нее Экстейну.

— Видал? Порядок! Сегодня…

— Везет тебе.

— А тебе кто не велит?..

— Конечно.

— Только не сегодня!

Подошла Анна-Мария. Она дразнила Бола, делая вид, что не замечает его, и в то же время, когда ставила на столик стаканы с молочным коктейлем, нарочно коснулась его бедром. У Бола затрепетали ноздри, она чуть не прижималась к нему полной грудью, и он уж приподнял руку, но тут же остановился. Чарли тоже сидел, как загипнотизированный. Именно его вид и заставил Бола не валять дурака.

Он только сказал:

— В половине девятого.

Она сделала вид, будто ничего не слышала.

Он повторил, уже более настойчиво.

Анна-Мария не прореагировала.

Она обошла столик, наклонилась к Чарли Экстейну, передвинула солонку, перец и соусницу, выпрямилась и с важным видом удалилась.

Бол яростно жевал.

Она снова появилась — накрыть соседний столик, нарочно сделала ненужный крюк, чтобы взглянуть на него, заставила его поднять глаза и, раздразнив, по-прежнему не подавая ни малейшего вида, будто что-то слышала, разве что чуть кокетливее обычного повернувшись, снова удалилась.

Экстейн подозвал Анну-Марию и заказал фрукты.

— В половине девятого, — вставил Бол.

Она не ответила.

Бол даже смешался. Он залпом выпил свой молочный коктейль. Посмотрел на запотевший стакан у себя в пятерне, негромко выругался.

— Хотел бы я знать, что у нее в венах под этой холодной шкурой.

Он был сыт по горло. Он еще подождет для приличия минуту и уйдет. Он сидел, сжав в кулаки руки, которым хотел бы найти другое применение.

«…Ветер в пригоршни свои». В тот памятный день, когда пастор читал из притчей, Бол вернулся домой и как был, в своем воскресном костюме, сел читать. Он не стал открывать старую фамильную библию с полным реестром рождений и смертей всех его предков, начиная от самого прародителя, прибывшего из Германии на мыс Доброй Надежды еще в 1764 году, а взял новое издание, поменьше и потоньше, в переводе на африкаанс.

Он пробежал глазами начало Книги Притч, не нашел, стал искать по главам. Он обнаружил то, что искал в главе 30. Он взял не начало, стих начинался словами: «Подлинно, я более невежда, нежели кто-либо из людей, и разума человеческого нет у меня…», он это пропустил. Он взял вторую половину: «…кто собрал ветер в пригоршни свои?» Вот эту часть он всегда относил к себе самому. Он тогда еще улыбнулся отцу и объявил: «Библия все-таки удивительная книга, а, отец?»

Теперь он сидит в Бракплатце в кафе и любуется силой в своих кулаках.

Экстейну надоело сидеть и молчать. Он не отваживался прямо сказать Болу: «Ну, довольно с нас, пошли», — и поэтому решил действовать в обход.

— Пойдем, Маис? — спросил он. — Мы вроде бы наелись. Поплыли. Нам ведь к четырем надо вернуться.

— Ладно, с Анной-Марией я попозже потолкую.

Бол расплатился по счету. Ему нравилось показывать своим друзьям, что, несмотря на свою силу, он не собирается заноситься и все-таки признает, что они тоже хорошие ребята. Поэтому он всегда с удовольствием платил за них. Это был еще один урок, усвоенный им из библии. «Не бойся дать другим от своего». Как это получается? Да ведь дающему воздается. И он с удовольствием давал. Видеть поклонение твоей силе и славе лучшего игрока в регби, наслаждаться впечатлением, которое производит на других твоя щедрость и великодушие, — это же замечательно. Будто хлеб макаешь в соус!

Мадзополус опустил монеты в кассу.

Бол чуть повернулся и через плечо шепотом окликнул Анну-Марию, резавшую белый хлеб для бутербродов на другом конце прилавка.

— Анна-Мария, — просипел он.

Мадзополус сделал вид, что занят счетной книгой.

— Анна-Мария, в восемь тридцать.

Она подняла голову, нож на секунду замер на половине очередного ломтика.

— Нет!

Мадзополус двинулся вдоль прилавка.

— Поспеши, Анна-Мария. Сейчас не время для болтовни. Давай скорее хлеб.

Она принялась резать хлеб, а Бол ждал ответа. Мадзополус сфинксом замер у кассы.

— Пошли, Маис, — от дверей позвал Экстейн.

Только тогда, будто обращаясь не к Болу, а к батону, который она резала, Анна-Мария кокетливо сказала:

— В половине девятого.

Полисмен вышел из кафе с довольной усмешкой на губах, и это не ускользнуло от внимания Мадзополуса.

Анна-Мария, присев на корточки за прилавком, доставала что-то из холодильника. Мадзополус смотрел на нее горящим взглядом. Прежде чем подняться, она еще секунду помедлила. «Это же вызов, она бросает мне вызов!» У грека перехватило дыхание.

— Вечером, Анна-Мария, — выдохнул он. Это был приказ, а не просьба.

— Да, сэр? — Она и бровью не повела.

— Вечером, Анна-Мария… — он осекся, увидев, как она спокойно это восприняла. Еще бы, сама же поставила ему ловушку. — Вечером, Анна-Мария, я попрошу вас остаться в лавке с миссис Мадзополус до моего возвращения, — поправился он.

— Вечером? Но я не собиралась сегодня задерживаться, мистер Мадзополус.

— Вы получите сверхурочные. Вот так. И задержитесь. — Его зеленые глаза снова стали на место. У нее должно хватить ума понять, что «другие» отношения между ними — дело будущего, и для них еще не настало время, но что она поступит благоразумно, если подождет. До этого он еще никогда так открыто не вмешивался в ее дела, не ограничивал ее свободы. А теперь вмешался. И все сошло. Может быть, это было добрым предзнаменованием.

Она надула губы, помолчала, обдумывая, и неожиданно улыбнулась. Пусть Маис проваливает сегодня ко всем чертям!.. Это даже к лучшему, в следующий раз будет совсем шелковым.

XI

Вот она, жизнь!

Старый Никодемус сидел на жестянке из-под керосина и наблюдал, как черные муравьи пробивают себе в крупном песке у него под ногами дорогу к кусочку хлебного мякиша с вареньем, раз в двадцать больше любого из них.

Он не мешал им тащить этот кусок. Неистовые черные труженики облепили кроху хлеба, и она обрела сотню ног-ворсинок и зашевелилась, подвинулась на дюйм ближе к его левому ботинку. Он поддел мякиш и отбросил его назад.

Никодемус хмыкнул и покачал головой, когда они отчаянно устремились обратно за отнятым куском.

Вот она, жизнь! Что может сравниться с таким вот сидением на солнышке? Он устроился у крылечка дома Филемона в бракплатцской локации, у двухкомнатной с четырьмя окнами и покатой крышей из рифленого железа кирпичной коробочки своего друга. Крохотный, просто игрушечный палисадник перед домом был усажен маисом, целых двадцать стеблей. Они почти не оставляли места двум случайно уцелевшим здесь цветочным кустикам: кто же портит землю под цветы, это роскошь.

Тимоти сидел чуть поодаль на низеньком кухонном стуле и управлялся ложкой в чашке с маисовой болтушкой. Никодемус уже управился со своей полдневной пищей и даже собрал пальцем все, что пристало ко дну миски, которая стояла теперь пустой, чисто вылизанной у его ног.

Старик разглядывал Тимоти. Юноша отошел от пути отцов, но все-таки он прекрасный парень. Поди, сейчас, в этот жаркий полдень, когда все живое одолевает дремота, его удастся уговорить взять флейту и порадовать своего старого дядю. Времени довольно. До церкви св. Петра отсюда рукой подать.

Вечером, размышлял Никодемус, он будет сидеть рядом с Рози, и все с уважением будут смотреть в их сторону. А потом он, может быть, еще постучится к кабатчику и выпьет, и поговорит, и похвастает. И пусть люди позавидуют, какой у него племянник.

Тимоти отличается от других не только тем, что ест не как все, у него даже на лице написано что-то особенное, когда он вот так сидит и думает. Я же вижу, что он думает, а думы до добра не доводят. Надеюсь, он не станет горевать, что вырос таким красавцем и что у него доброе сердце? Мысли что вода в реке, их не остановишь. Разве не довольно того, что воду можно зачерпнуть чашкой или ладонями, и вылить в рот, и проглотить, и покончить с этим?

А он говорит, что солнце испаряет воду из морей, пока не напоит ею облака, и ветер, рожденный за пределами земли, гонит их на горы, пока облака не покроют землю крышей и не разразятся дождем, и он наполнит реки, увлажнит поля, напоит людей, животных и растения; и тогда воды вернутся в море, чтобы начать все сначала… Это удивительно, но все-таки верно насчет мыслей про тучные облака над землей, про золотые тучи, что поворачивают обратно, не принося душе успокоения…

Зачем думать?

Откуда берется музыка? Ниоткуда. Она существует, и все.

Зачем думать? Зачем терзаться? Музыка появляется, и все. Она ласкает слух.

— Тимоти!

— Да, дядя.

— Тимоти, ты слишком много думаешь. — Никодемус покачал головой глубокомысленно, как мудрец.

— Да, дядя? Тебе так кажется.

— Даже сейчас ты думаешь.

— Не стану отрицать, — усмехнулся Тимоти.

— Живи, мальчик! Вкушай пищу! Увлекайся! Играй!

— Да, дядя.

Никодемус печально качнул головой.

— Ты и сейчас вот все еще о чем-то думаешь.

— Да, дядя. — Он кончил есть.

— Ты не сыграешь мне, мой мальчик? — попросил Никодемус.

Тимоти отнес свою чашку и миску, из которой ел дядя, в кухню и вернулся с флейтой.

Музыка рассказывала о томных и грациозных движениях ящерицы на раскаленном от зноя камне, длинные ноты были полны солнцем, но не африканским, Никодемус это сразу почувствовал. «Удивительная музыка, — думал Никодемус, — она не похожа на нашу. Она нетороплива, как дыхание спящего».

Он не имел понятия о Мексике, но сразу понял, что музыка эта отвечает ленивой истоме полудня, повторяет себя, как будто готова звучать, пока все не уснут, и тогда сама тихонько свернется клубочком и тоже умолкнет.

Чего еще больше желать от жизни?

Никодемус уснул.

Он так и не слышал, как Тимоти поднялся в два часа и ушел, чтобы поспеть в условленное место раньше доктора Маквабе и по всем правилам вежливости дожидаться там прибытия этого знаменитого музыканта. Тимоти шагал к церкви и не мог сдержать нервного возбуждения перед предстоящим концертом.

Он держался тропинки вдоль обочины. Почти у самой церкви какой-то бездельник приблизительно его возраста стоял, прислонившись к одинокому фонарному столбу, и лениво сплевывал себе под ноги, «Держись подальше от беды, не напрашивайся на неприятности», — зазвучал у Тимоти в ушах голос матери.

Тимоти сошел на дорогу. Он не собирался даже глядеть в ту сторону, не то что беспокоить этого человека.

Тот стоял, опершись спиной о фонарь, ступней левой ноги, согнутой в колене, он тоже упирался в столб для равновесия. Шляпа с круглой плоской тульей, но загнутыми полями была сдвинута чуть не на нос, даже сигареты в губах не было видно, только голубой дымок показывал, что человек курит.

Тимоти повернулся в его сторону, когда тот заговорил, не на зулусском и не на африкаанс, а на американизированном английском и с таким видом, будто разыгрывал сцену из какого-то американского кинофильма.

— Эй, приветик! — протянул он фальшивым голосом.

— Приветик! — ответил Тимоти, стараясь попасть в тон.

— Вот это, я понимаю, шляпа!

— Вам нравится? — Тимоти смущенно прикоснулся к полям шляпы. Вежливость представлялась единственным способом отделаться от разговора.

— Умопомрачительно, старик!

Тимоти собрался было пройти, но тот театральным взмахом руки остановил его. Не преграждая ему путь, а только подавшись к нему всем телом. Благоразумие заставило Тимоти подчиниться.

— Ты тот самый музыкант, что ли, а, малый? — Вопрос сопровождался жестом в сторону грубо намалеванной афиши у церкви.

Тимоти кивнул.

— Я без ума от музыки. Так же, как от твоей шляпы. Высший шик.

Тимоти пожал плечами, совершенно не зная, как ему на это реагировать.

Тот затянулся сигаретой, но дымок был почти невидим в ослепительном свете солнца.

— Музыкант из Лондона, а! Рехнуться можно.

Тимоти кивнул, но снова не стал вступать в разговор.

— Сыграй им в стиле «кул джаз»[16], старина, покажи им настоящий модерн.

— Я не понимаю.

— Ты чему-нибудь дельному научился там, в этом Лондоне?

— Что вы имеете в виду? А, понимаю, вы хотите спросить про политику?

— Сейчас ты опять дома, старик, на забывай, ты опять дома!

— Я изучал то, что обычно принято изучать. Но я не занимаюсь политикой. Меня интересует музыка.

— Музыка. Я это понимаю, но ни один приличный джазист не станет иметь дело с Моцартом, вот что.

Тимоти ухватился за соломинку.

— Вы любите Моцарта?

— Нет, старик. Но я читал об этом в американском журнале: ни один настоящий джазист не станет иметь дело с Моцартом, вот что я тебе скажу.

— Слушайте, я должен идти, — вежливо заметил Тимоти.

Властная рука снова велела ему подождать.

— Наклевывается что-нибудь стоящее? — прямо спросил тот.

— Слушайте, я музыкант, я студент, — запротестовал Тимоти. — Я изучал музыку.

— Понимаю, старик. Ну, а дальше? Ты ведь вернулся. Дальше-то чем думаешь заниматься?

— Музыкой. Я больше ничего не знаю. Я вернулся всего два дня назад.

— Ты что, малый, и вправду простачок? — Теперь в его голосе звучало удивление.

— Простачок? Не знаю. Просто я не такой…

— «Не такой», — передразнил тот. — На чьи денежки ты съездил туда и обратно, а, малый? Все это тебе белые устроили.

— Не одни белые. Мой народ тоже. Деньги дала община.

— А я говорю: они. Слушай, ты, как тебя? Ах, Тимоти… ну да… Тимоти Маквин… Ну так вот запомни, малый, пока тебя не было, дома многое изменилось. — Он резко выбросил вперед, чуть не в грудь Тимоти, руку, сжатую в кулак, большим пальцем кверху. — Ты все лопочешь про музыку, старик. Помни и об остальном, чему ты там научился!

Тимоти повернулся и пошел. На этот раз тот не стал его задерживать. Просто швырнул окурок ему вслед. Потом сам сделал три шага вперед, туда, где на дорожке дымился окурок его сигареты, и каблуком притушил его.

— Не забудь, эй, ты! Не забудь, что я тебе сказал! — предостерегающим голосом бросил он вдогонку Тимоти, а сам каблуком тщательно растирал окурок, чтобы и следа не осталось.

Тимоти обернулся, посмотрел ему под ноги, где от окурка остались черно-коричнево-белые узоры.

— Сыграй им модерн, старик, — сказал тот и, поправив темные очки на переносице, небрежной походкой двинулся в противоположную сторону.

Тимоти задумчивым взглядом смотрел ему вслед и, только потеряв его из виду, вспомнил, наконец, что ему надо спешить.

Дядюшка Никодемус ошибался. Нет конца мыслям и не может быть.

Спустя десять минут, стоя у последней ступеньки лестницы, ведущей к двустворчатым дверям церкви св. Петра, Тимоти увидел, как к нему поворачивает, изо всех сил нажимая на педали велосипеда, пожилой человек ростом с мальчика-подростка. Тимоти почему-то сразу узнал в этой напоминавшей птицу фигуре с прекрасной, величественной головой на тоненькой шее доктора Стивенсона Маквабе, имя которого указывало на строгую приверженность к пресвитерианству. Необыкновенная репутация пробившегося в люди интеллигента-африканца теперь, когда он в возрасте шестидесяти лат уходил из игры, чтобы дать место молодым, уже постепенно забывалась.

Чувствовалось, что его хрупким костям уже не под силу такие поездки на велосипеде. Он притормозил.

— Вы Тимоти? — спросил он, ссаживаясь. — Я Маквабе.

Юношу поразил его голос, глубокий и хриплый, задорный и в то же время прерывисто дрожащий, вибрирующий. Тимоти где-то слышал такой же голос. Ну, конечно, Сатчмо — Луи Армстронг!

Они пожали друг другу руки на африканский манер — не так крепко и энергично, как белые, а мягким, нежным прикосновением, будто один притрагивался к душе другого.

— Да, доктор Маквабе, я Тимоти.

— Ну, мой мальчик, пойдем посмотрим, что к чему.

Тимоти подождал, пока Маквабе отер пот с лоснившегося черепа с глубокими глазницами, и затем, с уважением пропустив Маквабе, поднялся за ним по ступенькам. Репутацию ученого Маквабе, должно быть, завоевал преподаванием английского языка, но подлинной своей славой он был обязан сочинению концерта для скрипки, четырежды по разным случаям исполнявшегося с полным оркестром. Кроме того, он был авторитетом в области народной музыки банту.

Двустворчатые двери были открыты настежь. На дешевых деревянных скамьях со спинками, но без пюпитров, на разрозненных стульях и трех импровизированных скамьях из досок, положенных на ящики из-под мыла, могло поместиться около двухсот сорока человек.

— При полной церкви и благосклонности слушателей мы с тобой справимся с любым псалмом, — пообещал Маквабе, нырнув в тускло освещенный боковой придел и показывая Тимоти идти за ним. — Я хочу взглянуть на орган.

— На «Сару»?

— Сара? — переспросил Маквабе уже у ступенек, которые вели на возвышение для органиста. — Почему Сара? — Он был озадачен.

— Так называется, сэр.

Тимоти показал на чуть заметную надпись на полированном ореховом дереве кафедры над двойным рядом клавиатуры. Грубо вырезанные и поистершиеся от времени корявые буквы возвещали: САРА.

— Что за кощунство! Ведь это просто кощунство! — возмутился Маквабе, поражаясь, как этот благородный инструмент попал в такую дыру и кого это угораздило так окрестить его, да еще таким диким способом. Мало кто помнил, что грубому владельцу рудников, страдающему от тяготевшего над ним, судя по всему, особенно страшного прошлого, случилось проезжать через этот разбросанный приход именно в тот день одна тысяча девятьсот седьмого года, когда компания разгоряченных фанатиков и еще большая толпа африканцев, горевших любопытством узнать, что за колдовство здесь готовится, собралась, чтобы заложить первый камень церкви св. Петра. То ли владелец рудников чувствовал, что надвигается гнев божий и билет первого класса, купленный в подходящий момент, даст ему искупление, то ли в каком-нибудь наивном черном лице он уловил благочестивый лик Африки, чуждый материальным умыслам, никто так и не узнал. А только этот богатый человек пил здесь кофе, а через некоторое время в церковь прибыл отправленный из Англии через Дурбан и доставленный сюда на мулах небольшой, но прекрасно звучавший орган вместе с волшебником, собравшим его под новенькой крышей церкви св. Петра и тут же отбывшим восвояси.

Богатство этого инструмента так никто и не оценил. Если бы спросили совета у любого причетника в алтаре или любого приходского пастора, они бы, несомненно, предпочли, чтобы на деньги этого богатого человека был возведен настоящий шпиль над церковью. Для музыки вполне сошло бы и подержанное фортепьяно. Голоса африканцев не нуждаются в искусственном сопровождении. А башня без хорошего шпиля стояла тогда живым упреком выдохшемуся усердию прихожан, если вообще не свидетельством их слабого благочестия.

И пятьдесят лет, пока захваченные одной мыслью пастыри вздыхали о внушительном шпиле над башней, орган тихонько вздыхал. За всю его трудовую жизнь пользовались только четырьмя его регистрами.

Единственным оказанным ему знаком внимания и было «крещение», и оно далось нелегко и полированному ореховому дереву и самому двенадцатилетнему черному «крестителю», нарекавшему его с помощью перочинного ножичка.

Двух классов образования мальчишке оказалось вполне достаточно, чтобы расположить в уме буквы в нужном порядке и, ускользнув как-то вечером после спевки церковного хора, в полную меру насладиться соприкосновением стального блестящего лезвия с безукоризненно отполированной панелью орехового дерева и самым старательным образом вырезать на этом аристократическом инструменте имя своей матери. Это кровопускание «Сара» вытерпела без звука. Никто не слышал от нее ни стона и в последующие годы. Она стоически терпела и тружеников, в поте лица колотивших по клавиатуре, и сырость, портившую трубы; жар в суставах-стыках и толстый слой пыли на клавишах; и немало мускулистых африканцев развивали свои физические данные, раскачивая ее мехи. Но она сумела сохранить традиции рода и ток воздуха. Еженедельные «встряски» поддерживали в ней жизнь. И эти упражнения проводились каждое воскресенье с таким постоянством и энтузиазмом, что ни пыль, ни запущенность вследствие пренебрежения не смогли затмить ее высоких достоинств.

Доктор Маквабе тут же признал в «Саре» Спящую Красавицу. Он буквально порхнул на сиденье кафедры и нажал на рукоятки регистров. Четыре ходили плавно, спокойно, но он тщетно пытался совладать с остальными, скованными пятидесятилетней ржавчиной. На борьбу с глубоко въевшейся пылью были брошены носовой платок и пилочка для ногтей. Там, где не помогали задабривания и уговоры, он применял силу.

Ему не пришлось разочароваться. Орган работал превосходно.

За отчетливой мелодией хорала Баха последовало полнокровное исполнение марша жрецов. Дрожащие своды церкви наполнились величественными звуками. Маквабе с сияющими глазами обернулся к Тимоти:

— Мой мальчик, если ты сможешь сыграть это там, — он показал вниз, — на флейте, а я буду исполнять это здесь на органе, что за концерт мы с тобой дадим!

Почти два часа Маквабе и Тимоти репетировали программу. Под раскаленной рифленой крышей стоял душный и тяжелый зной, и они работали без пиджаков, развязав галстуки. Маквабе очень скоро оценил безусловный талант юноши и теперь молча им восторгался.

Доктор Маквабе объяснил свою идею концерта. Им предстояло выступать перед неоднородной аудиторией. С одной стороны, доктор Вреде и миссис Ван Камп с супругом, для которых великие композиторы исполнены огромного значения, с другой — всякие Бильоны и Смитсы и основная масса слушателей-африканцев.

— Это будет забавный концерт, мой мальчик, но с солистами, которых я прихватил из Йоханнесбурга, мы представим его в лучшем виде… А в конце — ты слушаешь, малыш? — когда мы дойдем до «При-и-идите», — он сжал себе руки и потряс ими в воздухе, — ты, и я, и «Сара» — мы им покажем! — простонал он в восторге. — Вечером, Тимоти, эта старая церковь действительно кое-что услышит!

XII

Город изнемогал от зноя. Было без четверти четыре пополудни. В кафе затишье. Вот-вот должен пожаловать Динамит. Мадзополус налил себе апельсинового сока, добавил в бокал содовой из сатуратора, поймал в приемнике Лоренсу-Маркиш и вернулся к прерванным мыслям. Мейбл, обрюзгшая, лоснящаяся жиром и нескладная Мейбл спит в задней комнате, а Анна-Мария — девица и правда в самом соку. Что-то она сейчас поделывает? Наверно, купается, плещется себе беззаботно, забыв про подносы с кофе — он ее отпустил до захода солнца, — в этой полуголой компании в бассейне, ей и горя мало. Его мысли снова вернулись к грозившей ему опасности…

Действительность не заставила себя ждать, и он еще не допил бокал с соком, как стеклянная дверь толчком отворилась и к нему, легко, но твердо ступая, двинулась огромная черная фигура Динамита.

Мадзополус маленькими глотками пил свой сок. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном, ничего не выражающем лице. Апельсиновый сок приятно холодил нёбо, язык и губы. Так же холодны были его глаза, неподвижно смотревшие из-за бокала прямо перед собой.

— Баас, — приветствовал его негр шести футов и четырех дюймов росту. Он весил около двухсот тридцати фунтов.

Мадзополус неторопливо допивал сок.

— Что-нибудь надо? — спросил он, поставив на стойку пустой бокал. Таким тоном он обычно обращался к большинству покупателей-африканцев — скорее требование, чем услужливое внимание к покупателю, требование, хотя с долей интереса, ровно настолько, чтобы поощрить его на ответ. Мадзополус пользовался этим приемом потому, что именно этого от него ждали, а не из каких-то собственных врожденных предрассудков. Все человечество несло ему доход. Только цвет денег имел для него значение.

Его отношение к окружающим исходило из его цели найти незаметное местечко в картинке-загадке, какой представлялось ему современное общество, и он тщательно выдерживал позу, выслушивая сейчас Динамита, так, чтобы ни один посторонний глаз не заподозрил, будто он чем-то отличает этого африканца от любого другого покупателя-туземца. Мадзополус был последователен в своих поступках, и, хотя в данную минуту их некому было подслушивать, он все равно оставался верен себе. Кроме того, он прекрасно понимал, что всякое послабление могло толкнуть Динамита на неосторожный поступок.

Поэтому он громко и почти резко повторил свой вопрос:

— Что-нибудь надо?

— Сигареты, баас. Полсотни сигарет. — С трудом выдавил из себя Динамит. Он и сам не понимал, почему это он испытывает страх, и не только сейчас, а вечно, всякий раз, как видит этого человека с зелеными глазами и голосом, в котором нет никаких чувств. Вот он мирно и спокойно продает ему полсотни сигарет «Спрингбок», хотя угрожающий налет полиции этой ночью в Спрингсе и опасность, которую он мог навлечь, должны бы, казалось, стучать у него в груди тревожным барабаном.

Достав с полки сигареты, Мадзополус протянул их Динамиту и, глядя перед собой, шепотом потребовал:

— Ну, живо и короче. Что случилось в Спрингсе?

— Крепко досталось, баас.

— Машина?

— В порядке. Клейнбой, баас, он в локации. Машину укрыли, как вы сказали, в старом русле — там кругом кочки, не подъедешь. Как вы сказали… За нее не беспокойтесь.

— Ладно, ты ее закрыл?

— Да, баас. Как всегда. Она готова, бензина полный бак. Мы ничего там не трогали, все как лежало.

— А Клейнбой?

— Он хочет отоспаться и выпить, баас. Но он всегда на подхвате. Он меня боится. Этот Клейнбой, баас… этот Клейнбой ничего не знает. Он ведет машину, и все. Я не говорю ему. Он не знает, что я здесь.

— Ладно. — Мадзополус положил на прилавок рядом с сигаретами батон хлеба, поставил бутылку молока. — Ну, дальше?

— Баас, вы знаете Дэниела? Он должен был ждать там у знака около Кастл Бир под Спрингсом. Ну так вот, когда мы подъехали и стали высматривать его у знака, ровно в девять, как вы сказали, этого Дэниела там не было.

— Ну, и вы повернули назад? — прошипел грек.

— Баас, — на тяжелом лице, до сих пор не выражавшем особенных чувств, мелькнул страх. — Извините. Я допустил ошибку.

— Ну?

— Не такую уж большую, баас. — Он сделал жалкую попытку улыбнуться. — Я не повернул назад, как вы говорили. Поверьте мне, хозяин, вы же знаете, я не трус. Я в самом деле думал только взглянуть. Ну вот, я оставил Клейнбоя в машине, а сам пошел в Спрингс.

Мадзополус взорвался:

— Я же говорил тебе, если Дэниеля не окажется на месте, гони назад. Для этого он там и приставлен.

Мрачное лицо африканца отражало напряженную работу мысли, и слова где-то вертелись, но он не мог ничего объяснить.

— Баас, пожалуйста, послушайте, ведь я не боюсь полиции. Ни одному из них не взять меня, баас.

— Ну, я слушаю.

— Очень осторожно и без всяких помех я прошел через Селекшн Парк. Я двинулся людными улицами, баас, потому что в маленьких улочках в темноте ничего не стоит напороться на неприятность. Я прошел до самого угла, где бензоколонка.

— Ну?

— О баас, у дома, следующего за мебельным магазином, у дорожки, ведущей в гараж, там стоял полицейский. Вот что, баас.

— Белый?

— Нет, баас. Один из наших. Баас, я подождал пару минут, ровно две минуты. Мимо проехал полицейский автомобиль. Но полисмен остался стоять. Баас, Дэниеля не было там, на дороге около знака на Кастл Бир. А у гаража вот ждал полицейский, это верно. Верная беда, баас.

Мадзополус кивнул, примирясь с неизбежностью и взвешивая последствия необдуманного поступка Динамита.

Дело принимает неприятный оборот, это ясно. Предчувствие никогда не обманывало его. Конечно, полиция тотчас приберет к рукам все входы и выходы на Йоханнесбург и блокирует Спрингс.

Ладно, они могли напасть на след в центре, но на другом конце они упрутся в тупик. Динамит — единственная связующая нить. Его не запугаешь и не очень-то заставишь разговориться. Но эти-то люди без страха и есть самая смертельная угроза. Когда они начинают думать, происходит неверное: они забывают про опасность, потому что не ощущают ее, пренебрегают осторожностью и навлекают еще большую опасность.

Оставалось надеяться, что Динамит ушел незамеченным. А возможно, полиция еще до этого накрыла гараж и, конечно, нашла там даггу. Ей-богу, у них глаза на лоб вылезут, когда они заберутся на перекладины к этим покрышкам под самой черепицей. Они станут расспрашивать соседей, и найдется кто-нибудь, кому случилось видеть загадочный автомобиль, подъезжающий сюда время от времени и всегда по ночам, покрытый дорожной пылью, черного цвета автомобиль, по самые окна загруженный коробками с кондитерской фабрики…

Мысли мыслями, но он хозяин кафе, и на него, может быть, смотрят. Сохраняя деловой вид, он спокойно и громко сказал:

— Так, значит: хлеб, молоко, четыре банки тушенки, сахар, итого четыре фунта. — И, понизив голос: — Отправляйтесь ночью. Возвращайся на ферму. Не лезь через весь город, обойди задами. Понял?

— Да, мой баас.

— А в машине все как надо?

— Да, мой баас, — Динамит выпрямился во весь рост и расправил грудь, так что натянулась и затрещала заношенная белая сорочка под мятым и засаленным пиджаком. — Баас, а насчет полиции, так я не боюсь. А насчет дагги…

— Заткнись, ты, проклятый кафр! — прошипел Мадзополус.

Динамит с силой выдохнул.

— Баас, — пробормотал он. — Я и не думал произносить это слово, как оно вырвалось…

— Ладно, ладно, — сказал грек. — Иди-ка, тебе пора.

Динамит собрал с прилавка провизию.

— Ступай к матушке Марте. Она тебя приютит. И ради бога поменьше болтай. И не давай Клейнбою напиваться.

— Баас, он ничего не знает.

— Не в том дело. Эта машина — настоящая бомба…

— Ха, баас, — осклабился Динамит и хвастливо заявил: — Но и я не из пугливых. Бомба, да, баас? А по мне в самый раз.

— Слушай, Динамит, — процедил Мадзополус сквозь зубы, даже не шевельнув губами. Динамит никогда не видел, чтобы кто-нибудь еще умел так разговаривать — зеленые глаза-щелочки так и сверлили собеседника. — Слушай, Динамит. Хватит болтать. Присматривай за Клейнбоем — ни на шаг от него. Выспитесь и гоните в Наталь. Осторожно, дорогу ты знаешь. Я пошлю поручение туда. И деньги. И не забывай, что я просто растаптываю змею, когда она высовывает свой длинный язык. Это ты тоже знаешь.

«У таких верзил, ублюдков ни грамма мозгов в башке, — подумал Мадзополус, наблюдая, как удаляется огромная фигура Динамита. — Громадное туловище, маленькие глазки, а мозг — с земляной орех — Динамит, Бильон, Бол. Другое дело такие тихие парни, как я или, скажем, доктор Вреде».

XIII

А Бол-то решил, что выдается удачный денек. Ничего себе удачный! Все как нарочно где-нибудь да срывается. Вызвали из отпуска до срока. Ладно, он всегда с надлежащим усердием относился к своему делу. Подобно священникам, он изо дня в день все уповал на какой-то знак свыше, на какое-нибудь чудо, какое-либо очевидное доказательство того, что в основе его представлений о профессии лежала не химера; что-то большее, чем простое удовлетворение от формы, которую он носит, как, например, у тамбурмажора в военной гимназии; что-то даже вне, сверх реально ощутимой силы; что-то такое, что использовало все эти атрибуты ради того неопределимого, что есть его страна, его общество, его образ жизни.

Выше, на золотоносных копях, полиции всегда хватало работы. Куда ни сунься, обязательно наткнешься на преступление, от нарушения закона о запрещении спиртного до насилий и убийств. Перед полицией там стояла, помимо всего, огромная задача по выкорчевыванию политических агитаторов, которые баламутили черных. А тут, в Бракплатце, никогда ничего не случается: ни насилия, ни убийства, ни бунта, ни политической агитации, вообще ничего.

Бол надел форму. В четыре надо было снова заступать на дежурство.

Дагга. И надо же, с утра почти наклевывалось интересное дельце с этой даггой. Он был уверен, что победа у него в руках в тот момент, когда этот старый нескладный кар наткнулся на него. Так и здесь ему не повезло.

И еще этот Тимоти, этот знакомец старшего констебля, из-за которого и поднялась вся суета. Этот малый с желтым пером на шляпе и свистулькой, как раз из тех туземцев, за которыми нужно присматривать. Это видно уже по тому, как он одевается и разговаривает. Чувствует себя как равный. Равный! Даже глаз не опустил и отвечает так дерзко, будто он, Бол, ничего не значит. Ничего? Ладно!

А вечером они собираются на концерт в локацию. Доктор Вреде, этот каффир-боети с мягким голоском и пронзительным взглядом (о нем, кстати, еще тоже надо будет подумать), и эта старая жирная туша Бильон, размазня проклятая, тоже…

Ему, Болу, видите ли, никогда не видать сержантских нашивок! Да ну?! Это мы еще посмотрим!

Миссис Ван Камп вообще-то пикантная дамочка, и, не будь она половиной проповедника, он бы и сам подкатился к ней. Гладкие черные волосы, свежие губы, большие глаза. Тоже из этих либералов. Она обвела своего белокурого муженька вокруг пальца и теперь из него веревки вьет. И в результате тот тоже не всегда так строг, как надлежит проповеднику. Нет в нем жара прежнего пастора! При старикане Бола никогда не мучили сомнения, а какую премудрость он для него выкопал в притчах Соломоновых!

Да, брат! Опасности кругом. Даже сами опасные элементы не знают, насколько они опасны.

А бедная полиция должна за всех стараться.

«Меня не напугаешь, как Экстейна, А только послать бы всех этих писак из либеральных английских газет, что жалуются на жестокости полиции, часиков этак в десять вечера в локацию, да и заставить их там разгонять бунтующую толпу, вооруженную ножами и кое-чем потяжелее. Пусть бы прогулялись под градом камней, когда от проклятий над твоей головой раскалывается небо, — так небось у них сразу бы поубавилось пылу, у этих писак.

И Бильона тоже следовало бы проучить. Он все несет чепуху насчет силы слова. Убеждение! Будь для них отцом, они еще дети! Заливай, как же… Единственное, что эти кафры понимают, — это силу! То, что было верно сто лет назад, верно и сейчас, в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Уважение происходит от страха перед силой. Старый-то священник хорошо знал все это. Что помогло выжить Моисею и избранному народу? Не слова и не самоопределение дало им землю обетованную в дни минувшие — и вновь вернуло в настоящем, а сила».

Бол напевал себе под нос. А ему даже нравится, всегда нравилось позлить старшего констебля. Он испытывал злорадное наслаждение от стычек с этим старым хрычом.

…Бильон уже ждал его. Он видел, как Бол подошел к полицейскому участку, и поморщился. Один Бильон мог уловить в учтивой внешне речи Бола скрытую насмешку в свой адрес, даже откровенное глумление. И главное, никогда не удавалось вменить этому молокососу в вину нарушение дисциплины. Внешне он корректен, исполнителен. Он тщательно выбирает выражения. Внешне все вполне прилично, как и положено по субординации. Слова — это только слова. Но в устах Бола они уклончивы там, где должны бы звучать прямо и ровно. Слова — это только слова, но он скажет их с такой интонацией, что обычные слова превращаются в издевательство, и вежливая, казалось бы, фраза звучит прямо оскорблением.

Твердого намерения Бильона побороть Бола, поставить его на место поубавилось за три года постоянных трений. Пару лет назад ему бы еще доставило удовольствие накричать на Бола, приказать ему и сбить спеси, навалив на него лишнюю работу. Но теперь, когда Бол полностью созрел и завоевал себе прочную репутацию храбростью, силой, прилежностью и преданностью долгу, равно как и непомерным честолюбием, — теперь старший констебль сбавил ходу.

Утомление, пришедшее с возрастом, теперь все чаще принуждало его избегать лишних споров. И каждое его отклонение от прямого пути было победой Бола. Бильон почти сдал позиции. Скоро он должен будет уйти. А пока вынужден каждый день мириться с самим собой и с Болом, не обращая внимания на обиды от людской неотзывчивости и не оставляя попыток противостоять, где может, заразе, передающейся от Бола не только Экстейну, Момбергу и остальным белым констеблям, пришедшим служить в их участок, но и полицейским-африканцам.

Это последнее всегда заставляло старшего констебля глубоко задумываться. Ведь, казалось бы, полицейские из туземцев должны быть на его, Бильона, стороне, если есть что выбирать. Ведь, казалось бы, они должны быть с ним хотя бы потому, что он признает их за людей, обычных людей, с теми же заботами, что и у него самого, за людей, которых он понимает и которыми призван руководить; за людей, которым искренне внушает, что полицейский — друг народа, а не символ его притеснения. И все-таки большинство из них Бол перетянул к себе. Бол, а не Бильон. Они запуганы этим Маисом Болом. А старшего констебля они не страшатся. Они копируют Бола. Почему? Он ловко развенчал старшего констебля в их глазах. Они и сами не понимают, как именно, но чувствуют это, и им это нравится. Не потому ли, что Бильон — официальная власть, а людям приятно видеть, как ее — то есть старшего констебля Бильона — разорвали, как ненужную бумажку, смяли и бросили?.. Или потому, что у них просто не хватает ума понять, где реальная власть?

А, хватит об этом. Вот он опять пожаловал…

— Добрый день, Бол.

— Сэр! — И снова эта едва заметная интонация скрытого сарказма.

Старший констебль приказал Болу взять машину и патрулировать до семи вечера, в семь сделать перерыв, если проголодается, и продолжать патрулирование. «Мобильное!» — подчеркнул он. Экстейн возьмет «пикап» и после восьми займет пост на дороге в локацию. Бильон объяснил, что сам он будет с половины восьмого на концерте в церкви св. Петра. (Кажется, Бол насмешливо улыбнулся?)

— Все, — резко закончил Бильон.

— Есть, сэр!

— И оказывается, не было никакого намека на машину с преступниками, — съязвил Бильон. Он просто не мог отказать себе в этом удовольствии.

— Почти, — вставил Бол.

— Почти? Таких вещей у нас не должно быть. Не виновен — так не виновен, а не «почти». Человек или виновен, или нет. «Почти» в вину не вменяется.

— Как вам угодно, сэр, но только мы их чуть не заполучили.

— Ну, хватит, Бол, — устало отмахнулся Бильон. Его прошиб пот, он почувствовал неожиданную слабость. Бол пойдет на все. Бороться бесполезно. — И запомните, Бол: мы ищем преступников, а не лишних забот.

— Есть, сэр! — подтвердил Бол.

Он прихватил с собой констебля-африканца Марамулу и в шестнадцать пятнадцать выехал из города. Он решил остановиться под ивами у самого моста через речку, где дорога разветвлялась на две: одна шла на северо-запад, к Йоханнесбургу, другая, огибая холмы, — на северо-восток, в пригородную локацию.

Бол без лишней скромности поставил машину на стоянку там, где широкая лента щебенки скользила, как лакричная тянучка, прямо в открытый зев Бракплатца. На багажнике серовато-коричневого «форда V8» покачивалась под углом к земле антенна радиотелефона. «Форд» стоял на виду у всех и каждого, полицейский автомобиль с жалом на своем скорпионьем хвосте. Черные прекрасно знали этот «форд». Белые тоже. Полицейскую машину все принимали всерьез.

Состязание в скорости с проносившимися по дорогам машинами стало для Бола приятным видом спорта. Шикарные автомобили, направлявшиеся в сторону взморья, делали по семьдесят миль в час, колеса глухо и дробно стучали по щебенке местных дорог. У знака, предупреждающего об ограничении скорости перед въездом в населенный пункт, водители притормаживали миль до пятидесяти в час, рассчитывая так и проскользнуть через город, не снижая скорости до требуемой правилами. Всю их самонадеянность как рукой снимало, когда они замечали полицейский автомобиль. На полную выжимались тормоза, вспыхивали стоп-сигналы, и водители паиньками подкрадывались мимо «форда V8», кроткие и послушные, как овечки, и озабоченно поглядывали в зеркало задней обзорности, не гонится ли он за ними, удалось ли им избавиться от него.

Владельцы механических львов при одном виде антенны радиотелефона превращались в жалко попискивающих мышат, если только они вообще знали, что такое полиция, а это здесь все знали, и черные и белые. Полицейский — хозяин положения до тех пор, пока одно его присутствие вызывает немедленное послушание.

Но во второй половине дня движение затихало, и ничего существенного ждать не приходилось. До разговоров с туземным констеблем он никогда не снисходил, а с Анной-Марией он увидится только через четыре часа. Бол скучал. Бракплатц ему надоел. Ну хоть бы что-нибудь случилось, так нет, ничего. Он решил, что самое время подкрепиться. Хоть какое-то занятие.

Он повел машину в пригородную локацию, единственное место, где он мог накупить сочных початков и грызть их между делом.

Въезд в локацию кишел народом. По субботам после полудня здесь было самое оживленное место в Бракплатце. Сквозь шумную, стоголосую, возбужденную толпу с трудом протискивались, пытаясь выбраться за ворота, два битком набитых зеленых автобуса, оставляя за собой долго не успокаивавшийся людской водоворот. Бойкая торговля, настоящий рынок в миниатюре, процветала вокруг ручной тележки торговца чаем. Старик с седой бородой отмерял в бумажные фунтики нюхательный табак, рядом оживленно спорили на всю площадь две компании, пятеро счастливцев в сине-красной с белым форме «Армии спасения» и добрая половина футбольной команды в желто-голубых хлопчатобумажных блузах. Две женщины, устроившие себе прилавок из кирпичей и торговавшие на нем початками из четырех огромных, с щербатыми краями глиняных мисок, сидели чуть поодаль. Толпа теснилась и распадалась перед радиатором автобуса, переполненного пассажирами с выпученными от давки глазами; автобус со скрипом и скрежетом пробирался к воротам при полном безразличии водителя к запасу прочности тормозов, к осевшим баллонам, к отсутствию обзора и всему прочему, что в любом другом месте составляло бы обычные дорожные заботы. Здесь были и велосипеды, невероятно громоздкие и фантастически разукрашенные медальонами и значками, причудливыми узорами, передними фарами, динамиками, клаксонами, звонками, фонариками-отражателями, велосипеды, тяжелые, как полутонные фургоны; можно было только поражаться силе хозяев, сумевших сесть на такое чудовище и сдвинуть его с места, а они с улыбкой балансировали в толпе, стараясь справиться с этим отклонившимся от курса металлоломом.

Два безукоризненных джентльмена в серых в полоску брюках, черных пиджаках, с зонтиками, в выгоревших фетровых шляпах и до блеска начищенных туфлях, оба с искусственными цветками в петличках, дошли до ворот и были тотчас впитаны Африкой, слишком занятой, слишком огромной, чтобы выделять их в этом стечении людей в серых фланелевых штанах, черных парусиновых спецовках, застиранных джинсах с заплатами и отвислыми мешками на коленях, людей в брюках чуть не до колен и в шортах не по росту — едва не до лодыжки; людей в кожаных поясах с насечкой, пряжками и брелоками, в самодельных сандалиях — ремешки и кусок автопокрышки, людей в лакированных туфлях, замшевых туфлях и вообще без туфель. И над всем этим полноголосый и разноязычный говор, и смех африканцев, и перекрывающие более низкие мужские голоса крикливые и певучие голоса женщин — и все это, залитое ярким солнцем, на разные лады спорило, доказывало, перебивало друг друга, и не было места суровому гневу, который в них можно было пробудить лишь кровавыми воспоминаниями о былых стычках между племенами.

И все-таки ни от одной пары глаз не ускользнуло появление полицейской машины Бола, подкатившей Болотную к запруженным толпой воротам локации. Не то что вдруг наступила тишина, просто гул приутих и стал сдержанным, будто все ораторы, и все действующие лица, и все присутствующие враз поняли, что надо быть настороже.

Но, как всегда, им не давало покоя просто распиравшее грудь любопытство: зачем пожаловала полиция? Чего им надо? Лично меня это не касается, я уверен, так что мне бояться нечего. Пожалуй, я погляжу и подвинусь-ка поближе, хотя я прекрасно понимаю, что это неосторожно и может обернуться против меня. Чего им надо? Интересно, чего им надо? Сидят себе спокойно в машине, но головы повернуты в нашу сторону. Чего они нас разглядывают?

Когда открывается дверца полицейской машины, это только начало, только занавес, поднимающийся в театре. Когда же начнется представление?

Вышел Маис Бол.

Что дальше? Чего он хочет? Знакомая фигура, они его давно изучили. Пышет здоровьем, силой и властью. Этот из тех, кого есть все причины опасаться. Его присутствие сыграло роль катализатора их собственного душевного волнения, добавило толпе возбуждения, превратив ее в стену, где каждый кирпич следил за полицейским зорким глазом.

Бол прекрасно знал, какое он производит впечатление, когда широким шагом направился прямо в ворота. Он был готов к чему угодно, ко всему. Они его ничем не могли удивить: не то, что он их. Они — это следствие предопределенного свыше порядка. У него не было к ним даже какой-то особой неприязни, Это же африканцы, от них никуда не денешься. Они были так же реальны и занимали такое же место в его жизни и сведениях о мире, как земля, солнце, небо, вода, пища, кровь, боль, неприятность и удовольствие, Они неизбежны. Они от бога, на отведенном им месте в списке его творений.

Он думал о них в собирательном значении в дневное время, как о довольной собой, отчаянной ватаге, но, когда заходило солнце, они становились проблемой и угрозой; звери в своей ненависти, в гневе и жестокости, люди в своем дружеском участии к себе подобным. Они были для него черной волной, грозящей обрушиться и затопить все на своем пути, смыть все другие жизни. Они были массой, напор которой ему предстояло сдерживать. Он думал о них в целом, ему и в голову не приходило различать в них индивидуальности.

Даже констебль Марамула, мало похожий на них сейчас, в машине, терял для него свою индивидуальность, когда снимал форму.

Толпа облегченно вздохнула, когда Бол остановился у мисок с вареными початками. Ха! Верзиле просто захотелось пожевать. За ним знали эту слабость, так же как и ту, другую, в греческой лавке.

Да! Этого человека они понимали. Они боялись его. Понимание принесло ненависть, не уважение. Им были известны его слабости, и, лишенные этих слабостей сами, они чувствовали себя при встрече увереннее, а большего в нем и понимать было нечего.

Бол стоял над двумя круглолицыми, полнощекими женщинами, которые, давно прогнав с лица улыбку, молча смотрели на него снизу вверх из-под цветастых платков, повязанных вокруг головы и закрывавших лоб, так что виднелись одни глаза. Длинные темно-синие в горошек передники придавали их полным фигурам благопристойность девятнадцатого зека.

Одна из них, переворошив всю миску, выбрала самый большой початок, оборвала листья и показала его Болу — солнечный, зернышко к зернышку, налитой початок последнего урожая.

Женщина нерешительно протянула его полицейскому.

— Сколько?

— Трипенс, инкоси[17].

Он прибавил к монете в три пенса еще пенни и бросил все это в протянутые к нему ладони. Никто не сможет упрекнуть его в скупости. Он щедр.

Женщина приняла деньги и поблагодарила его.

Он повернулся, тут же надкусил початок и, двигая челюстями, пошел к машине. Толпа пришла в прежнее состояние, оцепенение спало. Теперь Бол станет набивать себе брюхо, а когда лев занят едой, он не убивает.

Оказалось, они плохо знают Бола. Лев не убивает для еды, но, если ему не спится, он может охотиться для развлечения.

Когда Бол дошел до машины, крупные белые зубы больше чем наполовину обглодали огромный початок. Он почувствовал себя немного лучше. Он стоял у дверцы и, не переставая жевать, обозревал толпу. Верзила в мятой куртке приближался к воротам со стороны города. Бол понятия не имел, что это чудовище и есть Молиф, известный гангстер, по кличке Динамит. Полицейского просто заинтересовало, как этот дюжий африканец двигался сквозь толпу, будто через пустое место. Бол собрался было остановить его, чтобы убедиться, действительно ли тот такой здоровяк или только разыгрывает из себя силача, но тут его внимание привлекла другая жертва — один из этих причудливо разодетых субъектов. Они у него поперек горла торчат, эти образованные, эти интеллигенты, эти политические проповедники. Он мог бы взять их всех за шиворот. Все их мотивы так же подозрительны, как и храбрость, с которой они здесь появляются. И тот малый, Тимоти, из этой же породы — тепличное растеньице, что Вреде и его дружки вырастили здесь, — результат, как Бол понимает, духовного брака между некоторыми белыми и черными. Он всегда учит Экстейна особо присматривать за «образованными кафрами». Он ему вечно говорит: «Пойми ты, парень, они бы открыто насмехались над нами, да смелости не хватает…»

— Эй, ты! — рявкнул Бол.

По толпе прошел гул. Сотня голов повернулась к Болу.

— Да, да, ты! Вот ты, правильно. Иди сюда!

Тот, к кому обращался Бол, дрогнул, это было видно по тому, как он выбрался из толпы, как шел к машине. На девяноста девяти остальных лицах застыло чувство облегчения, какого-то гипнотического любопытства, страха и товарищеского участия. В конце концов их пока не трогали. Но ведь это могло случиться с каждым из них, это неизбежно, и с этим нужно только смириться. Но не забыть! Нет! Не забыть, а припрятать поглубже в тайники памяти, где хранится и все остальное. Шум в толпе возобновился.

Африканец шел к полицейскому автомобилю. В его торопливой походке уже не было недавней независимости. Он подошел и остановился. Даже его пиджак поблек рядом с блестящим великолепием подогнанной, отутюженной, щегольской формы констебля.

— Паспорт! — потребовал Бол.

Африканец полез во внутренний карман пиджака. Он торопился и нервничал, пальцы его не слушались. Из памяти начисто вылетело все, что было до того мгновенья, как окрик полицейского вырвал его из толпы. Теперь он искал паспорт. Он знал только одно — надо подчиниться. «Надо подчиниться», — стучало в висках, и рука машинально лезла в карман, где обычно лежал паспорт. Это был уже инстинкт. Но сейчас он искал и не находил в кармане знакомой книжки, такого большого, объемистого, в шестьдесят четыре страницы документа, на который обычно рука сама натыкалась. Пальцы бегали, ощупывали все уголки кармана, будто толстый паспорт мог забиться в уголок, как хлебная крошка… Он ничего не нашел.

Его глаза выражали неподдельное удивление по поводу этих безрезультатных поисков и пронизывали насквозь неповоротливые руки от плеча до кончиков ногтей, будто и там тоже могла оказаться какая-нибудь прореха, в которую провалился этот паспорт. Он был теперь сама жизнь.

Африканец знал, что паспорт у него в порядке. Он не мог этого сказать, потому что ему сковало язык, потому что все, даже горло, было занято поисками.

— Я спрашивал у тебя паспорт! — снова прозвучало над ним.

Что-то прочно сковало язык. Но пальцы снова и снова рылись в карманах, обшаривали их, и карман в рубашке, и оба кармана в брюках, и задние карманы, в которые он никогда ничего не клал, потому что они были без пуговиц, и даже маленький кармашек на поясе брюк, в котором могли поместиться пять монет по полкроны, но никак не паспорт. И он поднял на полицейского глаза, как человек, который видит, что на него валится гора, и знает, что на каждого воробья богов не напасешься. И он безмолвно ждал.

— Так я и думал. Хитрый парень, а? — сказал Бол с саркастическим удовлетворением и так, чтобы все слышали. Он оказался прав. Еще одного выловил. Он был доволен собой. — Из всей толпы я приметил именно тебя. От моего глаза не скроешься, так-то, африканец. Откуда у тебя такой пиджак?

— Я купил его, сэр.

— Когда?

— Сегодня, сэр.

— Расписка? Квитанция, ну-ка…

— Я не взял, сэр.

— Почему?

— Я никогда не спрашиваю расписки.

— Ты украл его!

— Нет, сэр.

— Ну, а паспорта у тебя почему нет?

— У меня есть, сэр. Он здесь.

Пальцы снова стали рыскать по костюму. Бол самодовольно ухмылялся. Такие штуки ему уже приходилось наблюдать.

— Ну ладно. Поедешь с нами.

У ворот водворилась тишина. Бол, не переставая жевать, хладнокровным взглядом обвел толпу, будто предостерегая, что он может спросить паспорт и у любого из них, и полез в машину.

…Старший констебль Бильон сидел за своим столом, когда патруль вернулся с задержанным.

Бол ворвался в комнату. «Вот так всегда, — устало подумал Бильон и вздохнул, — он всегда и всюду лезет напролом — в драку, в кино, по службе, иначе он не умеет продвигаться. Единственно и увидишь его спокойным, когда он зажмет в кулак початок маиса и грызет его…»

— Без паспорта, — торжественно возгласил Бол. — Ведет себя подозрительно… слоняется без дела… рылся в пиджаке… валял дурака… нет паспорта… спросите его.

Задержанный открыл рот, чтобы возразить.

— Заткнись! — одернул его сзади Марамула.

Бильон оглядел всех троих.

— Где твой паспорт? — он задал этот вопрос совершенно спокойным голосом, как будто заранее рассчитывал получить вразумительный ответ.

— Сэр, — начал африканец. Он чувствовал себя теперь немного спокойнее. — Сэр, у меня есть паспорт, — объяснил он.

— Ну, а где же он? Откуда у тебя этот пиджак?

Африканец снова инстинктивно потянулся к внутреннему карману пиджака, но опустил руку, вспомнив, что он уже искал и там ничего нет. Но теперь он вспомнил, как все это получилось, что он забыл паспорт, и ему стало стыдно, что он вел себя, как ребенок.

Старый полицейский за столом каким-то образом заставил его снова почувствовать себя мужчиной.

— Сэр, я купил этот пиджак…

— Ну, а паспорт?

— Сэр, сегодня после полудня я купил этот пиджак, Я отдал за него свой старый и еще фунт и восемь шиллингов в придачу…

— Ну, а паспорт, паспорт?

— Сэр, я вынул паспорт из своего старого пиджака вместе с карманным зеркальцем и положил все это на кровать, когда надевал новый пиджак.

— Ну?

— Сэр, я так и оставил его дома, на постели… Я теперь вспомнил…

Бол презрительно хмыкнул.

— Да не верьте ему, старший констебль, он врет…

— Дайте ему договорить, — приказал Бильон.

— Сэр, я надел новый пиджак и вышел на улицу показаться другу. Сэр, такой нарядный пиджак. Ну, я прошел до самых ворот локации… и тут баас… — он поскреб в затылке, сам удивляясь, как с ним могло случиться такое, — и тут баас полисмен спросил у меня паспорт, а… — Он замолчал. Что еще он мог сказать? И он посмотрел на старшего констебля прямым, открытым взглядом и вдруг увидел, что тот ему верит.

— Ты был, поди, взволнован от такой обновки, а?

— Да, сэр.

— Долго копил на него?

— Не очень долго, сэр. У меня хорошая работа на мельнице. Но это очень хороший пиджак, и человек, у которого я его купил, согласился учесть кое-какую сумму в счет моего старого пиджака — я был тек счастлив, мне повезло.

— Я вижу, это прекрасная вещь, разве что толстоват для лета, а выглядит прекрасно. — Бильон говорил с такой добротой в голосе, будто он снова был в краале, один с африканцами, а не испытывал, как и они, замешательства от суматошной городской жизни.

Африканец не позволил себе улыбнуться, но, видно, успокоился. Он больше не дрожал.

— Ну, а теперь слушай, — строгость, да, это звучало в голосе Бильона, но не злоба, не раздражение, — а теперь слушай меня. Закон гласит, что ты должен иметь паспорт при себе.

— Да, баас.

— Ты это знаешь?

Африканец кивком головы подтвердил, что знает.

— У меня уже дважды бывали неприятности по этому поводу. Один раз меня отправили в тюрьму.

— Ну так вот, запомни. Ты должен всегда иметь паспорт при себе, как руки, и пальцы, и рот. На этот раз мы оставим все это — на радостях человек может забыть, допускаю. Но запомни, как ты не можешь забыть свою руку в старом пиджаке или свою ногу на кровати, так ты не должен забывать и свой паспорт… — Бильон повернулся к Болу. — Поезжайте с ним и проверьте. Если он солгал, доставите сюда, нет — отпустите.

— Отпустить? — Бол сначала подумал, что он ослышался.

Затем резко повернулся и пошел к выходу. Констебль Марамула шел последним, подталкивая перед собой задержанного.

Этого Бол не мог понять. В законе говорилось совершенно определенно, что кафр должен не только иметь паспорт, но и носить его постоянно при себе. Какой прок устраивать экзамены по закону о паспортном режиме, если закон можно обходить таким вот манером? У малого не было при себе паспорта. Его следует посадить под замок и наказать. И точка.

Когда они вернулись пятнадцать минут спустя, «форд V8» ревел, точь-в-точь как Бол, когда он спрашивал: «Отпустить?»

— Ja, Бол? — поинтересовался Бильон, будто ничего не произошло.

— На кровати.

Бильон глубокомысленно кивнул, Не без иронии.

— Выходит, он говорил правду.

— Но он был обязан иметь его при себе! — Бол повысил голос.

— Формально — да, констебль. Формально — да. — На этом, собственно, можно было бы и кончить. Но Бильону даже понравилась эта мысль. — Формально, Бол, вы совершенно правы. Но ведь у него действительно был паспорт, не так ли? Он получил хороший урок. Он будет осторожней. Слушайте, в конце концов он всего-навсего человек.

Бол засопел.

Водворилось молчание. Бильон отсутствующим взглядом смотрел в невидимую пропасть, отделявшую эту дубину от него самого. И никаких мостков через пропасть. Мухи жужжали в накалившейся за день комнате и спиралями ползали по витому черному шнуру плафона, свисавшего с высокого потолка. Старший констебль рассеянно думал, что с такими, как Бол, надо разговаривать на другом языке, что иное общение между ним и Болом, пожалуй, и невозможно и бесполезно. И все-таки он решил попробовать.

— Видишь ли, Маис… — Бильон никогда не называл его по прозвищу, а сейчас сделал это в надежде нащупать хоть какой-нибудь плацдарм на чужой стороне. — Видишь ли, Маис, правосудие превыше законов…

— Как это может быть? Это одно и то же, какая разница? — Бол искренне удивился.

…Младший констебль Чарли Экстейн наблюдал за ними, сидя за столом в соседней комнате. Он ждал Бола.

— Старый… — Бол грязно выругался, — совсем спятил. Он не понимает, что делает, — сказал он, выходя от шефа. — А этот кафр воображает, что ему все так сойдет, потому что за него заступился старик. В следующий раз он совсем обнаглеет и станет думать, что ему вообще все дозволено. А все потому, что Бильон с ними слишком мягок.

— Ja, — согласился Экстейн, — старик слишком мягок.

— Иисусе, теперь ты понимаешь, откуда все эти проклятые заботы, куда ни глянь. Слишком много таких, как Бильон. Стариков, хочу я сказать, они слишком мягки. Они ни черта не научились, ничему на свете, и нам приходится за них расхлебывать.

Бол забрался в машину, захлопнул дверцу и сказал Экстейну уже в окно:

— Ты знаешь, что он сказал? Правосудие превыше закона… превыше закона!

— Но разве это не одно и то же? — Экстейн озадаченно уставился на Бола.

— В том-то и дело, парень. Закон есть закон. Закон говорит: так-то и так-то; законники толкуют о том, как понимать эти слова, согласен, но, уж когда они кончат разговоры, пусть остановятся на том, что записано в книгах.

— Правильно.

— Если правительство говорит: «таков закон», и они его записали, то так это и есть. И никто не может спорить. Если кафр не взял паспорт, он не взял паспорт. Закон говорит, что он обязан иметь его при себе… Правосудие превыше закона! — Бол фыркнул от возмущения. — Старик просто спятил. Он совсем уже из ума выжил.

Бол уехал, и Экстейн остался в участке за старшего. Старший констебль сдал ему дежурство, переоделся и отправился в гостиницу. Каждую субботу после пяти они встречались там с Мадзополусом, чтобы сыграть на бильярде и выпить.

Грек, пристрастившийся еще в Египте к французскому бильярду, очень скоро преуспел и в игре цветными шарами на большом столе. За два года Бильону так ни разу и не удалось обыграть его, хотя старший констебль числился в сильных игроках.

Этот час, что Бильон проводил в обществе грека, был для старшего констебля единственным удовольствием, которое он позволял себе за целую неделю. Давнишняя слава чемпиона в регби и непобедимого теннисиста ушла в прошлое, и бильярд был его последним спортивным увлечением, от которого его еще не отрешила Генриетта.

Мадзополус запаздывал, но Бильон, предвкушая удовольствие от игры, не сердился. Он составил шары, ловко разбил аккуратный треугольник и теперь не спеша примерялся красным шаром к выигрышным ударам, которыми законно мог бы похвастать. Красные и черные шары мягко скользили в лузу, и он поднимал счет, удовлетворяя свое безобидное тщеславие.

Вельветовые бриджи Бильона были стянуты в поясе широким кожаным ремнем, спускавшимся до самых бедер, совсем на манер корсета, державшего солидное чрево старшего констебля. Когда он, изготавливаясь к удару, наваливался на край бильярда, оно внушительно расплывалось по зеленому сукну.

Пришел Мадзополус. Он не стал извиняться за опоздание. Они сразу же начали. И тут же стало видно, что мысли Мадзополуса витают где-то далеко от бильярдного стола.

Как ни был Бильон поглощен игрой, даже он это заметил.

— Что это тебя так заботит, дружище? — поинтересовался старший констебль.

— Ничего особенного. Вовсе ничего… если не считать дел.

Бильон послал в лузу желтый, зеленый и коричневый и вышел на отметку «40». Мадзополус объявил проигрыш и положил кий. Следующую партию грек тоже провел кое-как, и Бильон опять выиграл.

— Ты не заболел ли? — спросил Бильон участливо, сам не веря в свою удачу.

— Да нет, ничего.

— Что-то с тобой сегодня неладно. Два года я не мог тебя побить, и, черт побери, вот я разделываю тебя всухую.

Мадзополус перегнулся через стол и снова промазал простейший удар. Бильон срезал красный, забил его в среднюю лузу.

— Вам просто чертовски везет! — Грек через силу улыбнулся, и Бильону вдруг пришло в голову, что здесь и вправду что-то не так.

— Слушай, Ари, ну-ка, выкладывай, что у тебя на уме. Ты сегодня явно не в форме. Два года, дружище, два года, и я ни разу у тебя не выигрывал. Пошли на веранду, я угощаю. Я же вижу, что тебя что-то гнетет.

Бренди оказалось плохое и свирепое.

— Ну, если бы ты был полисменом или там доктором, я еще понимаю, у тебя могли быть заботы, — сказал Бильон, — в наши дни даже государственные деятели ударились во все тяжкие…

— Вот как? — перебил его Мадзополус. — Не сказал бы, что так уж сладко приходится простому лавочнику. Ты видел фотографии магазинных витрин после этого бунта в Натале?

— А, — отмахнулся Бильон. — Ну видел. Но только ничего такого тебе не грозит. Здесь другое дело. У нас такого не случится. Мы их от этого удерживаем.

— Правильно, Вы их от этого удержите, — усмехнулся грек.

— И помогает. Сегодня вечером, например. Концерт. Мальчик Тимоти. Вот что тебя успокоит. Прекрасный туземный паренек для примера. И мы пойдем туда, и там будет еще немало добрых туземцев, там, в церкви… И доктор Вреде там будет, и пастор, и его супруга. Эх, Ари, как все это прекрасно, все это, что помогает оставаться человеком!.. Ну, да ты сам знаешь. — Голос Бильона убеждал грека понять то, чего многие другие так и не хотели понять, как им ни втолковывай.

Пока Бильон заплетающимся языком изъяснялся Мадзополусу, тот думал о Динамите и об автомобиле, скрытом в лощине. Если б только Бильон знал! Чтобы скрыть до захода солнца двух этих черномазых, груз дагги и такой желанный для полиции черный автомобиль, стоило не раз промазать в бильярд. У него игра крупнее. Уж в той-то игре он выиграет, тем более что там у него перед Бильоном есть одно преимущество, хотя бы то, что старший констебль и не подозревает, какую игру он, Аристид Мадзополус, ведет у него за спиной.

— Скажите, Бильон… этот ваш Бол… Не кажется ли вам, что он слишком зачастил в кафе, а?

— Вот как? — Бильон, казалось, не понял, чего бы это вдруг и здесь всплыло это имя.

Мадзополус продолжал:

— Он продувной малый, этот ваш Бол. Почти законченный полицейский. — Грек с удовольствием отметил, как побагровело коричневое от загара лицо старшего констебля, когда тот внешне спокойно согласился, что да, Бол — удачливый полисмен, этого у него не отнимешь, и что он, Бол, скоро будет сержантом.

— С таким нам действительно нечего опасаться никаких неприятностей, от него ничего не ускользнет, — заметил Мадзополус, подзадоривая. — Вы знаете, Бильон, если здесь у нас случится какая-нибудь заварушка, смело поручайте это дело вашему Болу, и вам останется только открыть полевой госпиталь…

— Вы так думаете? — Бильон сдерживал гнев. Ари поддразнивал его, прекрасно зная о чувствах, которые они, Бильон и Бол, питают друг к другу.

Мадзополус перешел на серьезный тон.

— Бол ходит в кафе. Он ест у меня. Боже, сколько он ест! И я не против того, чтобы он ходил в кафе. На одном таком можно разбогатеть… Но он пялит глаза на Анну-Марию…

— А почему бы и нет? Он ничем не связан, не так ли?

— Ja, он ничем не связан. И все-таки я не думаю, что ему следует ходить за ней по пятам.

— Почему?

— Эта девушка — цветная.

— А, никто этого не знает. И вы тоже, — отмахнулся Бильон.

— Вы так думаете? Как бы вам не пришлось попотеть, если она все-таки окажется из этих цветных из Кейпа. Немножко воображения, констебль, и вы представите себе заголовки: «Нарушение нравственности: цветная и полисмен»!

— Хм, — Бильону стало не по себе.

— Не думаете ли вы, что вам лучше бы предостеречь его, по-отечески, скажем. Вы можете отнестись к нему по-отечески? Сказать ему, что он не имеет права полагаться на старые представления, что, дескать, хоть внутри мы все одного цвета, но…

Бильон рассердился. Такие разговоры всегда производили на него отвратительное впечатление.

— Слушай, Ари, когда мы пойдем сегодня на концерт, окунись в атмосферу церкви… Ты имеешь что-нибудь лично против Бола, поэтому ты приплел сюда разговор о цветных?

Грек не ответил. У него только дернулись веки, и Бильон увидел за ними блеснувшие, как острие ножа, зеленые глаза. Бильон почувствовал в них холодную силу левантийца. Чтобы скрыть невольное смущение под этим взглядом, он поднес ко рту стакан и залпом выпил бренди. Тогда ему стало легче. Нельзя давать волю фантазии. Не может же этот грек в самом деле видеть его насквозь, не дьявол же этот Мадзополус в конце концов.

XIV

Бракплатц мог похвастать процветающим шибином; эти незаконные питейные заведения возникали, как грибы после дождя, и в локациях других городов. Запретить алкоголь или любовь — все равно, что иметь дело с динамитом; дельцы получают высокий доход, и взнуздать их законом нелегко. В этом южноафриканская полиция должна была убедиться.

Матушка Марта жила припеваючи с тех пор, как занялась этим делом в 1942 году. И в ту субботу, когда играл Тимоти, это была полная, гладкая, бойкая женщина шестидесяти лет со светло-коричневой кожей без единой морщинки, сверкающей, как натертый паркет.

Она с успехом следовала к раз и навсегда намеченной цели, в изобретательности могла поспорить с местной полицией, впрочем, дважды сиживала в тюрьме — одним словом, была именно тем человеком, у которого мог найти убежище Молиф-Динамит до той поры, покуда ему удастся ночью улизнуть из города.

Но вдобавок ко всему матушка Марта обладала еще одним талантом, который сделал ее высокоуважаемой особой среди двух дюжин местных жителей белых и посещавшей ее интеллигенции из числа африканского общества в Бракплатце.

Она умела распознать дух времени, и, пока захудалые кабаки открывали объятия мирским порокам, лучшие из них могли доставить удовольствие новой элите — политикам, журналистам, поэтам, писателям, актерам, мыслителям, адвокатам, деловым людям, клеркам и людям прочих «культурных» профессий. И в самом деле, их изощренный вкус куда в большей мере, чем вкус трудового люда, находил слабым и просто отвратительным кафрское пиво, что варилось с попечения и согласия муниципальных властей. Так почему бы им не собираться безопасно в обществе друг друга и не поглощать запрещенные марочные спиртные напитки?

Шибин матушки Марты состоял из двух частей. Его «чистую» половину она окрестила «Голубая высь». В просторечии сна звалась «дорогая-голубая». Другая — «дешевая-голубая». Не обладая двойным зрением, полиция знала Марту только как королеву дешевого самогона, правящую в низкопробном заведении, во дворе дома номер 28 по Третьей улице. Им было совершенно неизвестно о существовании аристократической половины — алкогольного бара, где подавались виски, джин, коньяк, вина и европейское пиво — под крышей дома номер 33, где жила ее двоюродная сестра.

Матушка Марта не имела ничего против, чтобы вне этих «великосветских» сборищ к ней относились как к обычной кафрской девушке. По одежде она ничем не отличалась от прачек и уборщиц. Носила платок и платья с длинными юбками, закрытым лифом и высоким воротником. Ее непристойная речь совсем не изменилась и отлично подходила к ней, в прошлом девице легкого поведения, а ныне зазывале в ее незаконном заведении.

Карьера ее началась случайно, во время войны, о которой она мало что знала, кроме того, что с ее начала по шоссе все больше и больше шло оливково-зеленых колонн военных машин и транспортеров.

Зимним утром в 1942 году она как-то развлекала двух мужчин, которых пожирало вожделение вдали от своих родных краалей. Она позволяла им любить себя на лоне природы в том старом мире Южной Африки, где ненависть и строгость законов слегка смягчились: так много полицейских забрали в армию, что жизнь стала неправдоподобно свободной.

Марта и двое мужчин отдыхали у подножия холма, праздно наблюдая за двумя батальонами мотопехоты, двигавшимися по дороге в направлении сборного лагеря в Дурбане.

Груженые грузовики грохотали, несясь по склону, тормоза визжали, стальные борта гремели, когда водители переключали передачу у поворота к мосту через реку, и с жалобным воем тащились через город.

Колонна, строго соблюдая дистанцию, шла и шла, и, наконец, звуки слились воедино, в один ритм, и долго еще, уже после того, как прошел конвой, за-мыкающий колонну, все трое продолжали смотреть, точно удивляясь, что наступил конец и бесконечному.

И еще один грузовик с кухонным капралом, сидевшим в кабине водителя, показался на дороге. Последний темно-зеленый грузовик мчался вниз по склону, и водитель нажимал на акселератор, чтобы нагнать конвой.

Но вместо того чтобы включить низшую передачу на спуске к мосту, водитель мчался на прямой передаче. Грузовик развил большую скорость. Двое мужчин и Марта хохотали от удовольствия. Машине предстоял крутой поворот. Они это знали — ведь перед ними прошла уже добрая сотня машин, и только эта, последняя, выбилась из ритма. «Хаау!» — вскрикнули они разом, будто сговорившись, и до боли сжали руки, так как знали: сейчас будет на что полюбоваться.

Слишком поздно схватился водитель за рукоятку скорости, чтобы двойным переключением перевести рычаг в положение низшей передачи. Грузовик выпрыгнул с дороги грохочущей массой стали и скрылся в песчаном облаке. Брезент с кузова сорвало, железные трубчатые ребра согнулись и скрючились. Богатства грохнулись на землю: консервные банки с фруктами, целый ливень картофеля и зеленых бобов, град летящих яиц, говяжий бок, загремела оглушительная какофония котлов, горшков, кастрюль и консервных банок.

Отчаянный прыжок «форда» порвал сцепное устройство, и прицеп с водой, тащившийся за грузовиком, вышвырнуло в вельд, и он удивительным обрезом долго еще сохранял равновесие на двух своих колесах, пока не исчез в ивовой роще далеко-далеко от дороги.

Пока два спутника Марты еще пребывали в оцепенении, она быстро очнулась и приняла решение всей своей жизни.

Через два часа, когда извлекли из-под обломков двух погибших солдат, а аварийный отряд собирал обломки машины, сержант из штабной роты составил список разбитого или ненайденного снаряжения.

— Куда, к дьяволу, подевался прицеп с водой?

— Прицеп с водой, сержант? — переспросил один из его помощников. — Его и правда нет.

— Да, но, черт побери, он был, когда машину грузили перед выездом!

И хотя река, ущелье и город были обысканы со всей тщательностью, прицеп с бочкой так и не был обнаружен. Его списали, и о нем забыли. Все, кроме Марты. Она ликовала. Громадная стальная бочка, она прослужит целый век. Сокровище грандиозной вместимости!

К тому времени, когда полиция принялась обыскивать дом за домом, прицеп — ось с колесами — был разобран на составные части, а стогаллонный сосуд надежно упрятан на заднем дворе дома матушки Марты. Вскоре шум утих, и матушка Марта занялась бизнесом, превратившись в настоящую королеву самогона. Пятьдесят банок фруктов, тридцать фунтов овсянки и ящик сушеных абрикосов (все — армейское имущество) составили пикантный гарнир к пиву, которое она стала варить из зерна, дрожжей и воды.

У нее хватило ума установить еще одну бочку в достаточно заметном месте. И оба раза, когда полиция совершала налет на дом номер 28, доносчик указывал именно на эту бочку-приманку. И полиция так и не могла уразуметь, почему Марта с таким безразличием и спокойствием наблюдала, как ее домашнее пиво выливают в сточную канаву.

Она ежедневно наполняла свой стогаллонный сосуд с пивной закваской всем, что только ни попадало под руку: метиловым спиртом, остатками пива, дешевым коньяком и имбирным пивом, фруктами и фруктовой кожурой, каффиркорном[18], зерном, а также дрожжами, когда их удавалось достать. Это крепчайшее пойло бродило уже в течение нескольких лат, и Марта разливала его в кружки пинтами и квартами, подсчитывала выручку и не обращала внимания на бушевавшее кругом пьяное безумие.

В 1952 году она побывала в первоклассном подпольном баре в западной локации Йоханнесбурга. Это оказался совершенно иной мир. Там было чему поучиться. Она открыла свое собственное заведение высокого класса, рассчитанное на узкий круг посетителей. Несмотря на строжайшие законы, ограничивающие продажу марочных спиртных напитков даже для белых, достать их не составляло большого труда. Всегда находилось сколько угодно белых, готовых нарушить закон и продавать туземным торговцам виски, джин и коньяк по ценам «черного рынка». Закон предполагал предохранить белых от запойного пьянства, но черта с два! Деньги значили куда больше.

«Голубая высь» — там матушка Марта отводила душу. Умело перестроив небольшой домик, она соединила две комнаты в респектабельный салон с дюжиной стульев. Буфет с напитками надежно скрывался в потайном шкафу под печкой.

И если в доме номер 28 напитки продавались в любое время, то в «дорогом-голубом» салоне Марта установила свои принципы, от которых никогда не отступала. Салон был открыт до захода солнца — этот час казался ей самым подходящим для закрытия приличного заведения.

В этот субботний вечер Марта не ждала никаких несчастий и ровно в половине седьмого завела портативный патефон — у нее накопилась превосходная коллекция пластинок нью-орлеанского джаза и манхэттенских свингов, — зажгла керосиновую лампу с красивым абажуром на круглом столе в середине задней комнаты, задернула красные узорчатые занавески на окнах с железными решетками. Она что-то напевала, протирая стаканы и кружки в ожидании первых посетителей.

Сегодня Марта могла рассчитывать по крайней мере на дюжину посетителей, тогда как в будни их набиралось обычно не больше четырех. Это будут люди солидные и, что касается напитков, разборчивые. Правительство, возможно, считало нормальным явлением длинные хвосты африканцев в очереди за кафрским пивом в муниципальных пивных залах. Но ее посетители — люди с пониманием, которые на каждом шагу сталкиваются с рекламой всемирно известных джинов и виски, а также южноафриканского коньяка и пива. Но разве не разумно было предположить, что эта предназначенная для белых реклама с одинаковой силой привлечет и тех черных, которые умеют читать хотя бы по складам? И не являлась ли вся эта реклама, в сущности, рекламой преступлений?

Короче говоря, посетители Марты знали, чего хотели. И Марта могла им это предоставить. Они хорошо платили за свои радости жизни и пили медленно и осторожно, наслаждаясь ароматом напитков и приятной беседой. Высокая стоимость жизни, расходы на содержание семьи не допускали какой-либо безответственности в выпивке. Иной раз ее клиенты просиживали по три часа за порцией виски, и опьянение наступало скорее от предвкушения, чем от выпитого.

С годами Марте становилось все труднее расставаться с этой атмосферой респектабельности ради погребка в доме 28, где прямо на полу, прислонясь спинами к стенам, сидели трудовые люди и поглощали из горшков пиво, которое Марта либо ее кузина разливала громадной суповой ложкой (армейское имущество — военный трофей 1942 года).

Это путешествие отнюдь не сводилось к разделявшим их тридцати ярдам — то было путешествие из среднего класса в мир крестьянства, где люди обеими руками держали кружки между колен, присасываясь к ним толстыми губами, пили большими глотками и отрыгивали даже тогда, когда они громко разговаривали, обнажая свои белоснежные зубы. У них не оставалось денег на пиво в муниципальных барах, и они шли к матушке Марте, где процветала выпивка в кредит. Расплачивались они в день получки. Под воздействием этой кредитной системы ими поглощалось все меньше и меньше муниципального пива и все больше и больше «пива» матушки Марты. К тому же ее «пиво» было куда крепче муниципального.

Сегодня предстоит спокойный вечер, думала матушка Марта и напевала песенку «Грустная луна» своим звонким контральто. Три месяца прошло с последнего налета. Созданная ею «система своевременного предупреждения» доказала свою надежность, и не было никаких признаков того, что в этот вечер полиция замышляет нечто из ряда вон выходящее.

Разве этот старый слон, большеголовый полицейский Бильон с супругой и участковый надзиратель Смит не собираются на концерт в церковь? То будет воистину королевский выход — все вокруг в небывалом порядке и под полным контролем. Всякая грязь — самогон, дагга, ножи, проституция и мошенничество будут упрятаны подальше от глаз, как будто их сроду не водилось. И голоса участников концерта, певчих из Йоханнесбурга, будут вторить сладостному восторгу, который принесет этот черный в день своей удачи.

Марта вздохнула. Она представила себе, как было бы хорошо превратить привокзальный отель в настоящий клуб «Голубая высь» и никогда больше не беспокоиться ни о каких полицейских налетах.

Стук в дверь возвестил о первых посетителях. Она их не знала. Это были крепко сколоченные ребята. Они сказали, что приехали из Йоханнесбурга. Одного звали Динамит, другого — Клейнбой. Тот, что покрупней, выражался немногословно, а меньший слушался малейшего его слова. Марта приветливо приняла обоих. Ее вполне устраивало присутствие этих сильных парней, связанных с ней глубоким родством крови, — на тот случай, если полиции вздумается сунуть к ней нос. Для нее не составляло секрета, что оба они из преступного мира. Ведь их связывало кровное родство и в этом смысле. Матушка Марта не отличалась сверхмерной щепетильностью в своих знакомствах. И если Динамит не казался ей личностью слишком приятной, то она, во всяком случае, знала, что это настоящий мужчина. А ведь те, чей рот всегда широко раскрыт для болтовни и хвастовства, — трусы, которых ничего не стоит спугнуть и которые только мнят себя героями.

Она отвела Динамиту лучший столик.

— Я уйду в полночь, — промычал он.

— Отлично. Сегодня должна быть спокойная ночь. А беды я не хочу. Никакой беды. — Говоря это, она разглядывала Клейнбоя. Он принадлежал явно к слабому типу. — Ты последишь за ним, да? — спросила она Динамита.

— Оставь его. Он делает, что я говорю.

Внезапно ей стало не по себе. У этого Клейнбоя был рот как раз того склада, что раскрывается и несет, как горячий прибрежный ветер, прошибающий до пота.

Их преступления не имели значения при условии, что у нее они будут вести себя прилично. Ее не интересовало, убил ли кто-нибудь из них человека, или же украл, оскорбил, изнасиловал, бежал из тюрьмы, либо нарушил один из бесчисленных мелких законов. Каждый африканец самой судьбой был предопределен стать преступником — не из сознания первородного греха, а просто потому, что с той минуты, как заживал его пупок, он сталкивался со всей массой неограниченных законов, каждый из которых был нацелен на него своим острием, точно иглы на спине дикобраза, и их так много, что человек не мог их ни сосчитать на пальцах своих рук и ног, ни тем более разобраться в них. Так мог ли кто-нибудь вырасти мужчиной, не нарушив хотя бы одного из них? И если все были правонарушителями перед лицом закона, если правонарушения словно бы предусмотрены многочисленными ловушками в мелких законах, зачем тогда африканцам стараться шлифовать свою честь или создавать собственное общество среднего класса, основанное на честных принципах? Стоит ли беспокоиться, если стыд преступления — общий стыд? Кто проведет черту между Удачей и Судьбой? Но если нет стыда, то откуда взяться раскаянию?

Динамит и Клейнбой пили в задней комнате. Огни в городке постепенно гасли. Бракплатц был готов погрузиться в темноту субботней ночи.

XV

Тетушка Рози встала еще до зари, и ей предстоял длиннющий день. Дел, пожалуй, слишком много, чтобы управиться со всеми. Уже к полудню она почти выбилась из сил после непрерывной нервной суетни в доме доктора Вреде — у нее и так-то их было немного. Сегодня ее эмоции возникли сразу же на головокружительной ноте, подскочили высоко вверх, когда приехал Тимоти, а впереди их ждала еще та наивысшая вершина из всех существующих, на которую предстояло подняться.

Она предвкушала наслаждение и не желала избегать никаких волнений, даже если бы они грозили убить ее.

Она трудилась тяжело и беспорядочно. Вскоре после половины пятого она закончила приготовление тыквы, маиса, зеленых бобов и мяса для ужина. Бутылка «Недерберг Стейн» стояла в холодильнике.

Покончив с обязанностями, она могла, наконец, заняться собственными делами. В кожаную сумку для покупок уложила голубую вазу — доктор Вреде разрешил ей взять ее (эту вазу с трещинами выбросили девять лет назад, и с тех пор она служила главным украшением ее комнаты), а также глиняное блюдо из буфета. Она положила в сумку пустые банки из-под джема, засверкавшие металлическим блеском, после того как с них содрали яркие этикетки.

Затем она пошла в сад. Доктор сказал, что он предоставляет ей свободу выбора. Какие бы цветы она ни сорвала, это не могло, с любой точки зрения, нанести саду ущерба. И хотя этому саду недоставало настоящего ухода, земля возблагодарила доктора за его привычку стоять задумчиво посреди него со шлангом в руке.

Среди цветов Рози еще меньше чувствовала себя в своей тарелке, чем доктор. Земля, по ее представлениям, предназначалась для выращивания еды, и сна не пришла бы сюда, если бы не ее сегодняшние интуитивно-религиозные, ищущие выхода замыслы.

Выбор основывался исключительно на четкости красок. Она срывала цветы без всякого благоразумия. Вскоре они были увязаны в крепкий пучок, этакий калейдоскоп красок, увенчавший сумку для покупок.

На этом Рози не остановилась. Она наполнила цветами еще и картонную коробку, установила ее на голову и осторожно двинулась к дому, поддерживая равновесие неуловимыми движениями узких плеч и тонкой прямой спины.

С сумкой в руке и коробкой на голове она отправилась через город к развилке, откуда дорога должна провести ее вокруг холма к церкви св. Петра.

Высокие окна церкви покрывал слой грязи. С большим трудом, в полутьме, расставляла она свои вазы и банки — в качестве подкрепления к трем медным сосудам, какими могла похвастать церковь.

Целый час она провела, взбираясь на скамьи, балансируя на стульях, вставая на цыпочки перед алтарем, дотягиваясь до окон и то и дело бегая к водопроводному крану.

Она наполнила водой сосуды, а затем распихала, затолкала, рассовала в них цветы. Она действовала без всякой мысли о порядке, и ее быстрые пальцы не знали, как это делается, но, когда последний стебелек занял свое место, цветы красноречиво простили ее. В том, что она делала, не было никакого стиля, никакой тонкости в понимании цвета, ни малейшего раздумья о том, как и где расставить вазы и банки, и никакого понятия о красоте как таковой. Она не замечала совершенства каждого листочка и лепестка, очарования каждого оттенка или изгиба стебля. И все же, когда она закончила, обветшалые балки грязной и запущенной церкви словно озарились. Цветы скрыли заплатанные стены, зарубцевали раны в штукатурке; никогда и никому не приходило еще в голову расставлять их там, где они теперь оказались. Краски возникали из сумрака, чтобы смягчить стены и скрыть углы. Они смягчили даже уродство не спрятанных в абажуры голых пятидесятиваттных электрических ламп, закопченными белыми грушами свисавших с потолка на черных шнурах.

Она присела отдохнуть на переднюю скамью, вспомнив, что вскоре взберется на холм тележка подрядчика, груженная шестью роскошными стульями, которые доктор Вреде взял внаймы специально на сегодняшний вечер. Их расставят во всем блеска впереди первой скамьи, поближе к алтарю, лицом к лицу едва ли не с самим господом богом. Участники концерта будут сидеть справа от них на двойной скамье хора.

Доктор Маквабе будет играть на органе слева. А на приподнятую платформу кафедры поднимется малыш, тот самый Шиллинг, молодой человек одной с нею крови, ее Тимоти Маквин, — и зазвучит музыка, и в сердцах всех воцарится радость и гордость.

С дорогими стульями будут обращаться с особой осторожностью, но сразу же после концерта они исчезнут все до единого. И хотя все принимали поучения церкви, однако известную заповедь не все считали вполне искренней: ведь если бы она была искренней и белые, которые принесли ее, не забывали бы о ней и не игнорировали бы ее, то ни один из тех, кто, посещая церковь св. Петра, вздумал бы стащить украдкой такой стул, не был бы прощен богом…

Рози услышала голоса на улице у церкви. Скрипнула дверь в ризницу. Должно быть, пришли дамы, чтобы приготовить хлеб, печенье и чай, удовлетворенно подумала она. Наконец начинался этот прекрасный вечер.

Она робко посмотрела на крест над алтарем. Он всегда был в ее сердце, так же как и символы суеверий детства в ее краале. Она не так боялась креста, как слов, которые извергал из себя колдун. Она не боялась креста, но находила в нем какое-то утешение. Она желала верить в то, во что, казалось, так трудно поверить: что есть бог, которому она приходится дочерью. Но как может она считать себя сестрой такого мудрого белого бааса, как доктор Вреде?

Она молилась, как ее научили этому в шестнадцать лет, когда она пришла в город. Она просила крест ниспослать этому вечеру улыбку.

Шум в ризнице не утихал. Она робко вышла из церкви и начала спускаться с холма — ей предстояло еще готовить обед доктору.

XVI

Это был один из тех дней, что ублажали землю. Западный край вельда пылал, не желая прощаться с солнцем. Резкие желтые краски смягчились; оранжевые, красные, синие, пурпурные, фиолетовые мантии обрамляли своими складками пышные облака. На востоке небо начинало темнеть. Синева над головой приобретала тот зеленый оттенок, какой бывает вечером у водной поверхности.

«Боргворд» доктора Вреде лениво тащился с последнего вызова — от Питерсов, которые живут на ферме в Кромдоринге. У Вреде оставалось несколько свободных минут для общения с богом. Смейтесь надо мной, вы все, думал он, грубые ничтожества в городах и ваших домах, во всех уголках мира; смейтесь надо мной, но оставьте меня в эту минуту наедине с моим вельдом… и дайте мне всплакнуть. Зрячие, да неспособные видеть. Втиснутые в свои краали, спрятанные за стенами, расположившиеся уютно в своих домах и жиреющие в своих клубах — и все это вокруг вас!.. Дайте мне прочувствовать эту благодать: вечерний ветер касается моего храма, и вечерняя звезда сияет надеждой против заходящего солнца.

Надежда? О боже! Нам необходима надежда.

Он подъехал к обочине, вылез из машины и, при-сломившись к ней, распрямился во весь свой высокий рост, потом облокотился о крышу «боргворда», чтобы лучше разглядеть темнеющие поля, раскинувшиеся на три мили в направлении Бракплатца. Этот вид всегда наполнял его умиротворением, и он нуждался в этом, чтобы подавить злобу, которая так легко закипала в те минуты, когда горький пессимизм побеждал в нем веру.

Городок уже лишился своего третьего измерения в тени сумерек, спустившихся на него, точно покрывало, с высот Моддеркопа. Справа, окаймленный краем вельда и в безопасном удалении от отчего белого «дома»-города, находился туземный пригород — локация. Голубой дым жаровен, установленных на тропинках между хижинами, становился серым, смешиваясь с клочьями тумана над крышами, и поднимался к горным вершинам. Тепло, которое покидало небо, было теперь во всех домах, больших и малых, в защищенных скалами глиняных хижинах с плоскими жестяными крышами, тепло, насыщаемое запахом жарящейся тыквы. Мужчины, женщины и дети, черные и белые, наслаждались отдыхом, ожидая, когда в котлах поспеет еда.

Лаяли собаки. Мир дышал покоем. Солнце скрылось, и сумерки моментально спустились на вельд. Разговор двух африканцев, возвращавшихся домой в полумиле от доктора Вреде, долетел до него с такой ясностью, будто был вырезан в воздухе. Сами люди были едва различимы, но их голоса звучали отчетливо даже в деталях, беззаботно журча в какой-то субботней чепухе и поднимаясь при смехе.

Доктор Вреде вздохнул — о себе и о других людях. Он вздыхал о стремлениях, которые ушли от него, о щедрых мыслях и благородных побуждениях, какие нельзя было высказать, о стыде молчания, когда требовалось смелое слово, о неспособности людей понять простое человеческое сердце.

Сегодня вечером в маленькой церкви св. Петра, на краю туземного пригорода, они соберутся вместе. В большинстве своем — черные, но будет и несколько белых. Один или два придут, чтобы судить о том, действительно ли молодой черный постиг тонкости высокого искусства; другие придут просто потому, что случай не частый, или по долгу, или же просто провести время на концерте.

Кое-кто поймет музыку. Большинство — нет, но все оценят восхитительное искусство молодого человека, если не его гений.

Доктор Вреде поехал дальше, настроение его улучшилось; он подумал о том, что сегодня вечером Рози будет чувствовать себя королевой — да благослови, господь, ее доброе старое сердце. Она будет гордиться своим родством с мальчиком. Так же, как и Никодемус с его заразительной усмешкой и врожденной музыкальностью. Надеюсь, что он не принесет с собой свою гармошку. И Бильон. Это хороший человек. В нем мало поэзии и немного здравого смысла, но он тянется к тому специфическому образу чувств, которые делают человека человеком, если, конечно, не принимать в расчет его жену. Как мог этот бедняга прожить всю свою жизнь с Генриеттой? Но даже и в этом он безропотно выполнял свой долг. Бол был противен ему до последней степени — он заставлял Бильона задумываться и вселял в него сомнения и колебания относительно того, в чем прежде тот был уверен.

Священник Ван Камп, высокий, седовласый и повелительный, тоже будет там. Его роль на этом общественном сборище, как всегда, доставит ему удовольствие. Он будет восседать, подобно Моисею, к груди которого прижаты каменные скрижали, словно он вступает в личное соприкосновение с богом, как будто милосердие не право, ниспосланное ему свыше, а нечто такое, что дает ему превосходство над людьми. Руки Мэйми постараются по крайней мере убрать потихоньку эти каменные дощечки, чтобы в пасторе можно было разглядеть человека. А он будет преисполнен достоинства — того величия духа, какое обычно не показывал публично.

Мысль о Мэйми вселила чувство одиночества в сердце доктора Вреде, когда он покрывал последнюю милю на пути к дому. В этот час дня, когда маленький город и фермы влезли в свою скорлупу и семьи уединились в своем изолированном мирке, он всегда особенно остро ощущал свое одиночество и даже ревность. Ван Кампу на редкость повезло, что ему удалось получить в жены Мэйми, как не повезло доктору Вреде в его короткой и неудачной семейной жизни.

Вреде и Мэйми Ван Камп связывали узы духовного взаимопонимания, которое в конце концов оказалось сильнее, чем жажда иной близости. Было бы неприлично, даже если бы его не волновали соображения морали, пытаться соблазнить жену пастора.

И он и Мэйми оба знали искушение, и оба знали, что отлично подходят друг другу. Из их дружбы родилось взаимное уважение, не испорченное связью; какой бы возвышенной ни была эта связь, она оказалась бы дешевой и разрушительной. Но так или иначе, доктору Вреде всегда доставляло удовольствие общество Мэйми, и ее сегодняшнее присутствие было далеко не последней радостью, какую он предвкушал.

Он остановил машину и направился к двери.

— Рози! Рози! — позвал доктор Вреде. — Пора обедать.

XVII

Последними из белых гостей в доме доктора Вреде появились Бильоны. Старший констебль Паулюс де ла Рей Бильон, небрежно помахивая своим офицерским стеком с кожаной рукояткой, шагал по главной улице рядом с Генриеттой.

Не зная точно, до какой степени отразилось на его собственной внешности куполообразное сооружение из разноцветной ткани, водруженное на голове шагавшей рядом супруги, он держался все же с полным сознанием собственного достоинства.

То, что жена была в праздничном настроении, сомнений не вызывало, и так как именно шляпка служила причиной возбуждения, с каким она двигалась сейчас навстречу мечте об успехе в обществе, ему не следовало критиковать ее выбор. Шляпка стоила дорого. Она должна быть хорошей.

— Мне нравится твоя шляпа, дорогая, — повторил он в десятый раз.

Она еще выше задрала подбородок, жеманно и нежно улыбнувшись мужу. Облачившись сегодня в парадный мундир, с широко расправленными плечами, и не надев вопреки обыкновению очков, он казался еще красивым. Даже ленточки военных наград — у него их было пять, в том числе «Военная медаль» — придавали ему особый блеск, хотя Генриетта всегда с отвращением вспоминала те пять лет, когда он сражался в этой, по ее словам, «английской войне».

На его мундире не было ни пятнышка. И все же фигура Бильона потеряла свои пропорции из-за сверх меры массивного живота. Нижняя часть мундира свисала, как штора, вниз от третьей пуговицы, на которую падало все натяжение мундира в талии. Коротко остриженные светлые волосы отступали, оставляя две бухты залысин, нежно-розовых над его коричневым от загара лицом. На шее залегали глубокие складки, точно желобки, предназначенные для осушения пота.

На Генриетте было цветастое платье из тафты. Рукава до локтей стягивали ее массивные бицепсы подобно сосисочной кожуре, образуя у локтей какое-то подобие рыбьих жабр. Юбка свободно ниспадала вниз, едва прикрывая колени. Кверху от талии она являла собой целую серию вздувшихся складок, увенчанных причудливым сооружением — шляпкой с лентами. Укрепленный в центре шляпки красный цветок как будто указывал путь вперед.

Бильон смутно ощущал, что есть какое-то несоответствие между яркими цветами набивной ткани и пурпурным цветком шляпки, но что он мог понимать во всех этих вещах?

В тот вечер он чувствовал себя превосходно. Бола, который постоянно выводил его из себя, не будет. Он чувствовал себя мужчиной. Только Бол мог нарушить это его представление о себе самом и считать bonhomie[19] слабостью. Быть может, если бы кричал громче в свое время, он стал бы сейчас даже начальником района и сидел бы с высоким чином на погонах, а не с нашивками на рукавах. Может быть, такое сейчас время, что рука и нога полисмена должны быть тверды, а голос громок. Но мысль эта тут же показалась ему таким же вопиющим несоответствием, как красные цветы на платье Генриетты и пурпурный цветок на ее шляпке.

Как надлежит управлять людьми? В этот вечер он ощущал в себе такую уверенность, что считал себя способным руководить людьми одним лишь своим голосом. И если он может сделать это с людьми, то относится ли это и к кафрам? Кто они такие, эти кафры? Люди? Полулюди? Не такие уж они плохие. И чувствуют себя счастливыми, когда их оставляют в покое. Беда их в том, что они, кажется, не очень хотят, чтобы их оставляли в покое, — с этими агитаторами, возбуждающими их все время. Черт побери, люди, куда идет мир?

«Вот я со своей женой. Я не могу изменить мой образ жизни. Я уже слишком старый бык, чтобы тянуть тележку в другую сторону. Да, люди, кафр — такой же человек, как и я. Лягните собаку, и она вас укусит, если есть у нее хоть капля мужества. Погладьте ее, накормите, будьте с ней ласковы — и собака будет любить вас. О люди, я и в самом деле люблю собак! Они делают меня счастливым. Их большие глаза и мокрые носы, гладкая шерсть морды у моего колена — это и в самом деле нечто».

Он взял себя в руки.

— Сегодня был вкусный обед, дорогая.

Генриетта снова жеманно улыбнулась.

— Ты отлично справляешься с домом, Генриетта, в этом невозможно усомниться. Новая служанка из туземцев — хорошая стряпуха.

— Согласна. Тебе повезло — найти такую жену, как я… Не то что эти современные молодые девчонки… Хотелось бы мне знать, повезет ли Болу так же, как тебе. Ты в свое время был похож на него.

Похож на Бола? Бильона даже передернуло. Сильный — возможно, но похож на него? Бол негодяй, самодовольный негодяй. Еще годика два, и все это станет не по силам… и перейдет к нему.

— Похож на Бола, дорогая? Вот не думаю.

— Был когда-то, Паулюс. Теперь ты растолстел и постарел, а когда-то был таким, как он, сильным, быстрым, красивым.

— Я еще не так слаб.

— Может быть, и нет… Но ты так толст… И нет уже былой твердости, а?

— Да, твердости нет, дорогая. — Проще всего было согласиться, но мысли не унимались. «Тверд? Я не хочу быть твердым. Я могу обуздать дикую лошадь мягкими руками».

— Удачный вечер для доктора Вреде, а?

— И для этого молодого кафра, — добавила Генриетта, и в ее тоне послышалась неодобрительная усмешка.

— Он милый мальчик… И умный! — Бильон ничего не заметил.

— Слушай, Паулюс. Он всего-навсего кафр. И я не одобряла всю эту затею с его отправкой в Лондон… Но все равно, сегодня подходящий вечер для такого события… Ведь их у нас не так уж много.

Бильон открыл калитку.

— Ну, вот мы и пришли, дорогая.

Доктор вышел им навстречу. Он выглядел безукоризненно в своем темно-сером костюме с белым уголком платка в нагрудном кармане. На нем была белая рубашка и серебристо-серый галстук. Редеющие волосы аккуратно расчесаны.

Узкое лицо, сверкающие глаза и крупный нос придавали внешнему облику доктора своеобразие и оригинальность. Он медленно провел гостей в дом, скрыв свою растерянность при виде сенсационной шляпки Генриетты.

Когда дверь захлопнулась за ними, Бильон услышал, как где-то на главной дороге взревел восьмицилиндровый двигатель, и сразу же представил себе Бола, совершающего патрульную поездку.

Гости уже сидели в большой комнате с высокими потолками, где изящные шкафы, бюро и стулья из пахучего африканского ореха придавали богатый вид простенькой тахте и дюжине легких стульев.

Мэйми Ван Камп сидела справа, но все равно казалось, что именно там центр комнаты. На ней было простое черное платье с тонкой ниткой жемчуга. Бледно-желтая в полоску обивка массивного старинного стула была отличным фоном для ее красиво посаженной головы с большими глазами и нежно очерченным ртом на миловидном лице. Черные волосы Мэйми блестели. Ее присутствие излучало какую-то изысканность и то женское тепло, которого обычно недоставало комнате.

Рядом с ней на стуле орехового дерева восседал его преподобие Петрус Ван Камп, прямой как доска, внимая знакам уважения вошедших в комнату Бильонов. Бог навел на земле порядок, и Ван Камп никогда не мог понять брожения умов других людей — их сомнений относительно прошлого, настоящего или будущего. Бог требовал послушания, а послав на землю своего сына в образе человеческом, наделил священную братию консульским величием. Долг проповедника не зависит от светской власти, а закон для него написан везде: от Книги бытия до Апокалипсиса.

Хотя священник встал со своего места, чтобы приветствовать миссис Бильон, то был знак обычной вежливости, которая неожиданно приняла форму куда более личную, когда Ван Камп обнаружил, что на него смотрит поразительный пурпурный глаз ее шляпки. Но он выходил победителем, сталкиваясь и не с такими несуразицами; отнюдь не христианская идея сравнить эту женщину со своей женой заставила его посмотреть на черную шляпку Мэйми с трепещущей вуалью: это простительная вольность с ее стороны, учитывая, что сегодня отнюдь не требовалось одеваться, как на воскресную службу.

— Сейчас подадут кофе, — сказал доктор Вреде. — У нас есть время выпить по чашечке перед уходом… Да и мистер Мадзополус еще не пришел.

В комнате находилась еще одна супружеская пара: мистер и миссис Коос Смит. Коос был старшим надзирателем в городской локации. Он присутствовал здесь сегодня по праву: их с женой всегда используют для декорации. Они заполняли избирательные списки и церковные скамьи, пустые места на званых обедах, свободные стулья на теннисной площадке и за карточным столом. Они служили в благотворительных обществах, готовили кофе и катались на автомобиле во время выборов. Они делали все — и ничего. Они совершенно не имели лица. Они ничего не давали, ничего не брали, никакой пользы не приносили. Сегодня вечером они будут укреплять тонкую прослойку белых на передней скамье церкви.

Чету Смитов пригласил священник — этого было достаточно и в то же время являлось высокой честью. Его санкция гарантировала, что голос, к которому они прислушивались с колыбели, не обвинит их в нонконформизме[20]. Они пришли, и им тоже подадут кофе, их увидят, этих призраков, сидящих с краю, и они уйдут незамеченные, так как их присутствие не оставит по себе никаких следов.

Преподобный Ван Камп допускал, что преимущественное право председательствовать сегодня принадлежит доктору Вреде. Во всяком случае, сегодня был достойный повод для собрания. Разве не похвалил господь того, кто посеял благое семя, и разве не взлелеял доктор добрую почву для поддержки молодого музыканта?

Но будет лишь достойно, если соответствующее уважение окажут и церкви, которая помогла успеху всего предприятия, и, естественно, священнику. Нельзя же допустить, чтобы он увядал на втором плане во время общественного события такой важности.

— Ян, — сказал Ван Камп. — Не думаешь ли ты, что мне следует произнести проповедь перед концертом?

Сердце Вреде упало. Этого он совершенно не хотел.

— Будет великой добротой с вашей стороны, отец. Конечно. Я думаю, наши друзья оценят проповедь, которая благословит собравшихся.

Он ненавидел себя за то, что согласился с такой легкостью. Кому нужна проповедь перед концертом? Ведь это концерт, а не служба. К тому же изрядная доза догматических формул нарушит всю атмосферу этого свободного вечера, и африканцам придется расплачиваться послушным отсиживанием, пока священник будет молиться за них. Почему хоть раз не оставить их в покое?

— Да, отец, возможно, не помешает и помолиться, но, я думаю, короткая молитва будет всего уместней. — И, еще не потеряв надежду, он добавил, жестом подкрепляя свою мысль: — Короткое благословение, очень короткое.

Ван Камп повел себя по-царски уклончиво.

— Вот именно, благословение. А что до его длины, то уж это как повелит нам дух святой.

Он отнюдь не собирался позволить доктору Вреде урезать свои права. И вообще он питал сомнения относительно доктора. Разве не написано: «За всякое праздно произнесенное слово человек даст ответ в день суда», — и разве не своими ушами слышал он, какую критичность проявил доктор Вреде вместо того, чтобы одобрить церковь в щекотливом вопросе отношения к расовой проблеме? Но на этом не кончалось неортодоксальное поведение доктора Вреде: можно было предполагать, что он верил в полную интеграцию южноафриканского общества. И все же он прекрасный доктор, и, если он уклонился от правильных мыслей, рука священника всегда готова направить его, спасти от ложных суждений и ложных поступков. И в самом деле, хорошо бы поговорить с ним по душам, и поскорее. Странные голоса раздаются на земле, но не записано ли также в священном писании, что, если слышишь слово божье и не разумеешь его, приходит тогда зло и поглощает плоды сердца твоего?

— Вы знаете, я был сегодня у Питерсов на ферме… — начал доктор Вреде.

Все обратились в слух. Питерс был председателем местного отделения Националистической партии[21] и неуклонно поддерживал ее руководство.

— …И он сказал мне, что не в восторге от нашей идеи сегодняшнего концерта.

— Да? Он в самом деле так сказал? Это правда?! — встревоженно воскликнул Коос Смит.

— Я ответил ему, что не вижу в этом никакого вреда… И может быть, сказал я, он сам захочет прийти со своей женой — мы всегда счастливы их приветствовать.

— И что же он решил? — настала очередь миссис Смит задавать вопросы.

— Что он не придет, даже если бы мог. Чем меньше общественных связей между расами, тем лучше…

— И он совершенно прав, — вставила Генриетта.

— …Потому что чувство собственного достоинства и высокие устремления как черных, так и белых могут надежно развиваться и осуществляться лишь в их собственном кругу, — провозгласил доктор Вреде торжественно.

Генриетта и миссис Смит издали возгласы одобрения.

— Но что же вы ответили ему, Ян? — В голосе Мэйми звучала дружеская поддержка.

— Я сказал ему, что все это не касается политики, что придет священник, а также мистер Бильон и что это, если хотите, вопрос нашего покровительства черным… Я не хотел, Мэйми, ввязываться в спор… и я описал ему, как будет организован концерт, и больше он ничего не сказал.

Коос Смит повернулся к священнику.

— Вы полагаете, что все в порядке, пастор?

— О да! Все будет в порядке, друг мой. Мы с мистером Питерсом обсудили проблему еще на неделе — мы поставили это событие на должное место, — и я сказал ему — и он, понятно, согласился, — что суть дела в большей мере состоит в руке Христовой, обращенной к язычникам, чем в игре на флейте туземного студента для публики.

Смиты вздохнули с облегчением. Они никогда не решились бы поднять свои безликие головы, если бы пошли в чем-то против линии мистера Питерса в расовом вопросе, да и не только мистера Питерса… Но, кажется, все в порядке.

Преподобный Ван Камп поспешил еще раз развеять их сомнения.

— Не волнуйтесь. Бог благословляет добрые дела.

Смиты смогли, наконец, откинуться к спинкам своих стульев. Воистину это большое утешение — заполучить на свою сторону бога, священника и мистера Питерса.

Мэйми наклонилась к уху доктора Вреде:

— Вы не дали мистеру Питерсу втянуть вас снова в эти ужасные споры?

— Нет, Мэйми. Я не спорил… Я не хотел сегодня портить настроение. — Доктор казался печальным. — Кали Питерс прекрасный старик. Но почему он относится к такому мальчику, как Тимоти, точно так же, как к любому туземцу-чернорабочему?

Мэйми взяла доктора за руку и продекламировала:

Кто в тайны вечности проник? Не мы, друзья,

Осталась темной нам загадка бытия.

За пологом про «я» и «ты» порою шепчут,

Но полог упадет — и где мы, ты и я?[22]

Ван Камп по одному движению губ своей жены понял смысл ее слов.

— Ты снова цитируешь своего Омара? — спросил он. — Тебе следовало бы обратиться за подходящими случаю словами к библии, моя дорогая, как и подобает жене священника.

— Ну что вы, Ван Камп! В словах Омара тоже есть смысл, — решительно возразил доктор Вреде. — И тем более они отлично подходят к данной ситуации. Помните это?

Я в этот мир пришел, — богаче стал ли он?

Уйду, — великий ли потерпит он урон?

О если б кто-нибудь мне объяснил, зачем я,

Из праха вызванный, вновь стать им обречен?[23]

Ван Камп отрицательно покачал головой в ответ на новую реплику доктора Вреде:

— Не думаете ли вы, что такой мальчик, как Тимоти, в состоянии по-своему интерпретировать подобные высказывания? И что в библии он найдет немало мест, способных поддержать его в тех мыслях, какие у него должны возникнуть?

— Если он вооружится библией, — ответил священник, — возникнет база для споров. А мы сейчас не хотим каких-либо споров.

Вопрос был исчерпан.

Вреде позвал Рози — пора подавать кофе. Он повернулся, точно извиняясь, к присутствующим:

— Рози сегодня целиком поглощена своим нарядом. Такого праздника еще не было в ее жизни. Она совсем потеряла голову… Но тем не менее кофе сейчас принесет. — Он посмотрел на часы. — Мистеру Мадзополусу, однако, пора уже прийти.

— Знаете, доктор, — заговорил главный инспектор Бильон. — Мадзополус сегодня тоже сам не свой.

— Мадзополус? — удивился Вреде. — Разве может что-нибудь вывести его из равновесия?

Преподобный Ван Камп понимающе кивнул:

— Я вполне согласен с тобой, Ян. Мне иногда кажется, что он прожил добрую тысячу лет и все, что происходит в этом городе, ничего для него не значит и проносится мимо.

— Тысячу лет? — расхохотался Бильон. — Именно так, пастор! Именно так! Вы бы посмотрели, как он играет на бильярде — будто тренировался тысячу лет. Но послушайте, что я вам расскажу, друзья. Сегодня я обыграл его. Разве это не знаменательно? Что-то сегодня неладно.

Генриетта демонстративно фыркнула. У Вреде промелькнула весьма непочтительная мысль, не является ли этот пурпурный цветок причиной ее неожиданного возбуждения.

Генриетта снова фыркнула и сказала:

— Я полагаю, дело в его супруге. Такая женщина не поддержка своему мужу: сидит целый день сложа руки. Ей следовало прийти с ним вместе. За собой не следит. Никакого стиля! — Она опять фыркнула и принялась нервно поправлять выбившиеся из-под шляпки волосы.

Шум чайного столика на колесах послышался в коридоре. Раздался звон, когда тележка, очевидно, зацепила что-то из мебели, и возбужденный возглас африканки: «Ах, будь ты проклят!»

Священник притворился, что не слышит, Мэйми подавила улыбку, но ее глаза и глаза доктора Вреде смеялись.

Появилась Рози, наряженная, расфранченная, как на картинке. Вместо обычного полотняного платка она надела свою новую изящную желтую шляпку. И даже ее дряблые от возраста щеки от ощущения счастья и от этой новой шляпки как будто округлились и заблестели.

— О миссис! — она обратилась к Мэйми и подошла к ней поближе, к этой признанной законодательнице местной моды. — Простите, миссис, но я должна была надеть шляпу — это новая шляпка, — хочу, чтобы вы посмотрели.

Коос Смит нахмурился. Черной прислуге не подобало так вести себя. Но, заметив, что проповедник отнесся к ситуации благосклонно, он почувствовал облегчение.

— Какая прелестная шляпка, Рози! — воскликнула Мэйми.

Рози просияла.

— Она так молодит тебя! Тимоти будет гордиться тобой.

Ободренная похвалой миссис Ван Камп, Рози повернулась к остальному обществу и застыла, не в силах оторваться от пурпурного сияния над головой миссис Бильон.

— Мии-и-сси-с! — это было даже не восклицание, а протяжный восторженный вопль, — А-у-а, мии-и-сси-с! — В своем наивном безыскусственном восторге она уставилась на голову миссис Бильон. — Да, да, миссис, она, та самая, да, ее я тоже видела, большую такую, с цветком.

Она расхохоталась, а растерянная Генриетта никак не могла решить, как ей реагировать на столь неожиданные комментарии. Лесть, от кого бы она ни исходила, приятна, и миссис Бильон в конце концов приняла ее с чопорной жеманностью.

— Да, да, миссис. Я хорошо помню эту шляпу… Моя мне понравилась больше, но и эта мне очень нравится. Вы знаете, ми-и-сси-с, я даже примеряла ее… Но, верьте, миссис, я так рада, что не купила ее… она так вам идет!

В ужасе Генриетта не находила слов.

— Ты… ее… что?

Рози прикрыла рот ладонью, точно пытаясь задержать слова, которые уже сорвались с языка. Под гневным взглядом миссис Бильон она совсем сникла.

— Ты примеряла эту шляпку? Именно эту? На твою голову? А теперь… — с трудом, совершенно растерянная, она выдавила из себя, — она на мне?

Миссис Смит сразу поняла, как должна себя чувствовать Генриетта. Ей казалось, будто с ее собственной головы сдирают скальп!

— Но, дорогая, посуди сама — как она могла примерять твою шляпу? — вмешался Бильон, пытаясь утешить жену. — Мистер Фермаак сказал тебе, что шляпы получены только сегодня утром. И разве не была твоя шляпа в фабричной упаковке?

Мэйми ринулась напролом, чтобы спасти Рози.

— Ну конечно! Мы же покупали вместе, Генриетта. Ты помнишь, я сама выбрала эту шляпу. Она была в специальной коробке. Ее положили на прилавок нераспечатанной.

— Да. Да, да. — Генриетта вроде бы успокоилась.

Ян Вреде и Мэйми переглянулись. Вся утренняя активность Рози начинала вылезать наружу.

— Конечно, миссис Бильон. — Доктор Вреде включился в кампанию соболезнований Генриетте. Он не мог допустить, чтобы она расстроила весь вечер. — Вы должны простить сегодня старую Рози. Возбуждение вскружило ей голову. — Он с благодарностью оценил одобрительный смешок священника. Похоже на то, что проповедник спустился, наконец, со своего пьедестала.

Чтобы окончательно убедить Генриетту, Вреде повернулся к тетушке Рози и начал ей выговаривать:

— А теперь, теперь ты поняла, что не должна была уверять нас в том, в чем сама не разбираешься? Ты, возможно, видела похожую шляпу… или примеряла похожую шляпу, а?.. Но ведь другую шляпу, ведь так?

— Да, доктор. — Она поняла, что пришло время солгать по примеру доктора.

— Ведь ты не здесь купила свою шляпку?

— Да, доктор. Она из Йоханнесбурга.

— Тем более такая шляпа тебе не по карману.

— Конечно, доктор. Я примеряла похожую, но не такую красивую, и стоила та всего фунт и четыре шиллинга.

Это сразу положило конец всем Генриеттиным страхам. Ее шляпка стоила дорого. Белая и черная женщины посмотрели друг на друга с облегчением. Честь обеих была спасена. И конечно, только у одной из двух была роскошная шляпа.

Рози, признательная за этот взгляд, исчезла — в парадную дверь кто-то стучал. Появился Мадзополус. Его черные напомаженные волосы блестели. На нем был серый костюм, светло-коричневая сорочка и зеленый галстук с таким же зеленым платком в нагрудном кармане.

Он обратился сначала к священнику, потом к доктору, потом к Смиту и, наконец, к Бильону:

— Простите за опоздание… дела.

Больше он ничего не сказал. Он вспомнил, как мать учила его появляться в обществе: «Никогда не блистай сверх меры, мой сын. Всегда будь звездой, но следи за тем, чтобы не блестеть днем».

Общество покончило с кофе и вышло к своим машинам. Мысли Вреде настроились на философский лад, когда он вел своих гостей по тропинке сада. Как упрощена жизнь в этой стране: доктор, полицейский, священник, грек и безликий человек в сером фланелевом костюме.

Бильоны и Мадзополус поехали с Ван Кампами. Конгрегация купила недавно своему проповеднику новый «оппель», и преподобный Ван Камп был достаточно гуманен, чтобы позволить им посуетиться вокруг машины, прежде чем влезть в нее.

Смиты, конечно, тоже хотели поехать со священником, хотя понимали, что им придется составить компанию доктору. Но ничего, даже и это для них кое-что значило.

— Рози поедет с нами, — объявил доктор, и Смиты уселись на переднем сиденье рядом с шофером, предоставив Рози заднее.

Она была в приподнятом настроении. Так могла чувствовать себя невеста или жена мэра. Она видела в газетах снимки торжественных выездов. И вот теперь она… прекрасный автомобиль, новая шляпа, цветы в церкви, значительность происходящего.

Как жаль, что сейчас вечер! Было бы так хорошо опустить стекло и кланяться знакомым на улице!

Она смотрела на силуэты трех белых фигур на фоне ветрового окна и уютно прижималась к мягкой спинке сиденья.

Для них это был один вечер из тысячи, для нее — вечер всей жизни.

XVIII

Церковь св. Петра ожила в половине восьмого. Туземные ребятишки толпились и щебетали, как птицы, в то время как речь родителей звучала на глубоких тонах. Акустика церкви была не способна поглощать такой шум. Слова ударялись о стены, отлетали к скамьям, отскакивали рикошетом от чьих-то лиц, метались от одной головы к другой. Гомон утих лишь тогда, когда восемь европейцев появились из ризницы и направились к первому ряду скамеек в сопровождении подпрыгивающей фигуры мфундиси[24] Джеймса Убаба.

Такого вечера еще не знали в Бракплатце. Время от времени приезжали белые миссионеры или группы инспекторов, но никто не помнил, чтобы сразу так много важных персон почтили собрание своим присутствием. Посмотрите на парадную форму толстого полицейского, он проходит среди нас в нашей церкви, и его появление сегодня не сулит беды, а это кое-что значит! Воистину Тимоти Маквин, должно быть, личность даже выше тех похвал, что пропел ему журнал «Драм».

Стоило посмотреть на преподобного Ван Кампа в черном и белом, с серебристыми волосами над темным воротником костюма. Его супруге все всегда были рады. Ее знали как веселого человека, она иногда даже напевает, идя по улице. Два серых Смита были ничто, прячущееся в тени священника и полицейского. Хаау! Видите эту шляпу на голове супруги полицейского — она вознеслась пурпурной с белым башней даже выше головы священника. Значит, сегодня действительно большое событие.

А вот и грек. Эта личность недоступна пониманию. Одна его улыбка способна бросить в холодный пот. Что ему нужно от них? Зачем он здесь, когда все тут не по его части? Кто мог вспомнить, чтобы он когда-нибудь шевельнул рукой? Говорят, что он помог доктору отправить Тимоти в Лондон. Удивительно! Какую выгоду он нашел в этом?

Вот доктор, он идет сзади и разговаривает со старой Рози. Поглядите-ка, а старый Никодемус поднялся с передней скамьи и освободил место, которое он занимал для тетушки нашего Тимоти. Но посмотрите снова на доктора, видите, он повернулся к нам и приветливо улыбнулся.

Добрый вечер, доктор! Мы этого не говорим, но это внутри каждого из нас. Доктор, этот худой, белый, с длинной шеей, с большим носом и горящими глазами человек.

Мфундиси Джеймс Убаба, пастор церкви св. Петра, в черной сутане. Он превосходит самого себя:

— Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать. — Его язык так и вертится во рту, и белые зубы сверкают над таким же белым стоячим воротничком. — Добро пожаловать. Добро пожаловать. Добро пожаловать. — Он прямо извертелся в приветствиях, Но даже не пытается пожать кому-нибудь руку.

— Да благословит вас наш дорогой владыка, мои друзья. — Он источал из себя такой заразительный восторг, что растаяла даже кальвинистская скорлупа Ван Кампа, и он очаровательно улыбнулся. Выражение лица Джеймса Убаба приобрело сразу значительно большую уверенность.

— Это подходит ему куда лучше, — шепнула Мэйми мужу. — Эти чернью имеют теперь какое-то сходство с братьями во Христе. Во всяком случае, приемными братьями, — поправилась она поспешно.

То, что муж ее благосклонно принял дружеское обращение мфундиси Убаба, позволило Мэйми осторожно коснуться локтя африканского священника. Она хотела придать ему смелости, заставить почувствовать, что его несколько несдержанные восторги поняты и оценены.

Она похвалила убранство церкви:

— Как прекрасны здесь эти цветы, мистер Убаба!

— О да, да, да, они прекрасны, не правда ли?

О, это так приятно, приятно, приятно, когда к тебе обращаются «мистер», тем более такая дама!

— Все это сделала своими руками тетушка нашего Тимоти, ну, а чай и угощение — дамы нашего прихода.

Это великий, великий вечер.

— Пожалуйста, миссис Ван Камп, не хотите ли вы сесть? Пожалуйста, садитесь, садитесь, садитесь. — Он усадил ее и повернулся к миссис Бильон. — Садитесь, садитесь, пожалуйста, пожалуйста, — он обогнул живот главного инспектора, чтобы показать Генриетте ее место.

Генриетта уселась, натянутая и чопорная. Теперь, когда она уже была здесь, она более чем когда-либо уверилась в нелепости этой затеи. Неуместный выкрик Рози в связи с какими-то ассоциациями с ее шляпой все-таки окончательно испортил ей настроение. Ее усики ощетинились в чувствительную антенну, схватывающую любые признаки скрытого антагонизма и недовольства.

Священник и его жена дошли уже до предела приличия! Генриетта фыркнула. Мэйми дотронулась до руки Убаба! Будь у Генриетты та проницательность, которой она любила прихвастнуть, она бы заметила, как сразу же дернулась вперед рука черного, словно готовясь и ожидая какого-нибудь действия со стороны любого из белых… И как чувствительно сжимаются, точно анемоны, отступая в глухую защиту, его пальцы, обожженные оскорблением, когда им отказывают в рукопожатии.

Доктор Вреде был катализатором. Он пожал руку. Убаба вновь обрел достоинство.

— Пожалуйста, доктор, пожалуйста, доктор, пожалуйста, доктор… — Убаба так вертелся вокруг него, что понять, куда он хочет усадить доктора, было невозможно. Вреде пришлось охладить его.

— Послушай, человек, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Доктор, доктор, доктор. Садитесь сюда, садитесь, садитесь, пожалуйста. Отлично, отлично, отлично, — преподобный Джеймс Убаба гордо обвел взглядом конгрегацию, показывая всем свою радость и разделяемое сегодня всеми чувство общности перед алтарем.

Он поднял руку. Затем поднял обе руки. Постепенно от скамьи к скамье поползло «шш», и тишина воцарилась под его воздетыми вверх руками.

В этот момент преподобный Ван Камп решил, что настало время вмешаться. Он поймал локоть Убаба и что-то шепнул ему на ухо. Улыбка застыла на лице мфундиси Убаба. Он так мечтал открыть собрание своей проповедью, но могли ли его праведность и ораторское искусство тягаться с выпавшей всем честью послушать преподобного Ван Кампа? Он проглотил собственное разочарование. Какая честь, честь, честь! Он должен забыть о своем желании и быть скромным перед оком всевышнего. Вероятно, позже он тоже сможет благословить собрание. Но он сделает еще лучше! Почему бы не сказать несколько слов прямо сейчас, экспромтом?

Он насладился драматической тишиной и заговорил:

— Мои друзья, братья и дети мои. Нам выпало великое счастье собраться в этом храме Христовом, чтобы приветствовать нашего молодого друга Тимоти и послушать его музыку.

Все головы повернулись к ризнице, откуда появился Тимоти в сопровождении доктора Маквабе. Шепот и движение на скамьях нарушили гипнотическую тишину.

— Но позвольте мне прежде всего, — быстро произнес преподобный Убаба, — просить нашего глубокоуважаемого священника, преподобного Ван Кампа, который удостоил нас — наше африканское общество — своим присутствием, обратиться ко всем нам с благословением всевышнего.

Убаба склонился перед неизбежным и уступил место Ван Кампу, и тот поднялся, высоченный, как статуя Всемогущества, над темными рядами скамеек. Благоговейный трепет перед священником пронесся по церкви, когда он торжественно взывал к божеству снизойти к ним, чтобы убедиться в их дружеском единении и оценить талант, который Тимоти, так сказать, возвращает Всемогущему. Немногие отметили многосложную звучность его слов. Голос проповедника звучал сочно, глубоко и раскатисто, и слушать его было легко, как слушать гром, грохочущий где-то над горизонтом.

Преподобный Ван Камп возвратился на свое место, чтобы принять как должное легкое прикосновение руки своей супруги в знак восхищения проповедью.

Доктор Вреде представил Маквабе, Тимоти и трех певчих из Йоханнесбурга. Маквабе держался, как опытный артист, он занял свое место на вращающемся стуле, раскланялся и пробежал пальцами по клавишам органа в обе стороны, пробуя звук и наполняя церковь громовыми басами и умирающим шепотом дисканта.

Певчие встали, раскланялись и снова сели настолько синхронно, что три их фигуры слились в одну. Тимоти застенчиво наклонил голову. Он стоял один, мечтая только об одном — оправдать надежды, оказаться достойным. Все остальное — он знал это — не имеет значения. Все кругом ждут. Тетушка Рози, казалось, вот-вот взорвется под своей модной шляпкой — хороший вкус должен отличать семью Тимоти, — и дядюшка Никодемус (стоя в дверях церкви, он распространял вокруг себя запах спиртного) сгорал в лучах славы.

Тимоти чувствовал уверенность в себе. Три года музыкальной школы — это также и три года мытья посуды в доме на Лайонз Корнер. Несмотря на всю щедрость фонда и доктора, приходилось зарабатывать на жизнь самому. Эти годы — годы одиночества, становившегося временами невыносимым. Шесть отвратительных недель прожил он в Ноттинг-хилл Гэйт, видя в людях одну лишь ненависть. Он переехал в кроличью конуру у вокзала Эрлс Корт: пятиэтажное здание с высокими потолками, скрипящими лестницами и похожими на стон звуками унитаза. Он встретил дружеское отношение индейцев и пакистанцев, персов и англичан, двух канадцев и трех южноафриканцев — один из них, как и он сам, был зулус.

Но наибольший след в его душе оставила высокая белая девушка-манекенщица из Южной Африки, снимавшая комнату в том же доме. Они познакомились незадолго до отъезда Тимоти из Англии. Встретив его в холле, она приветливо обратилась к нему:

— Саку-бона.

Он растерялся — так его еще никто не приветствовал. Может быть, она хочет поставить его на свое место, принося и в эту страну социальные барьеры Африки?

Он подчеркнуто грубо игнорировал ее.

Но девушка оказалась настойчивой. Вскоре ему стало понятно, почему она тогда сказала ему «сакубона», а вечером, когда он взбирался по лестнице, — «хамба кале»[25]. Когда он заговорил, она не перебивала его, а, наоборот, жадно внимала каждому его слову. Их объединяло одно чувство — щемящая тоска по родине. «Могла ли тосковать по Африке белая? Было ли это чувство искренним? — думал он. — И существуют ли вообще белые африканцы?» Он давно уже усвоил тот урок, что значение слов заключено не в том, что слышишь, а что чувствуешь сердцем. И когда, наконец, его разум и совесть подсказали ему, что ее приветствие искренне, он сам стал искать встреч, в которых, как далекое эхо, присутствовал родной дом в этой чужой для них стране. Он отчетливо помнил свое последнее воскресенье в Лондоне: дюжина гостей, толпящихся вокруг столика с кофе и пивом в комнате черного, как ночь, Чарли Джона из Британской Гвианы. Дождливое небо низко повисло над печальными мокрыми крышами домов. Горячее дыхание собравшихся и жар двухсекционного электрического камина раскалили комнату, Все они истосковались по своим покинутым далеким странам и завидовали Тимоти, собравшемуся в обратную дорогу. Веселые калипсо магнитофонной ленты сменились печальными до острой муки нью-орлеанскими блюзами. Тогда Тимоти сыграл для них на своей флейте. Он рассказал им о завывании африканского ветра, свежего, молодого на раскаленных равнинах, и их печаль как-то незаметно сменилась радостью. Последняя нота прозвучала в полутемной комнате, сопровождаемая чьим-то глубоким вздохом. Тимоти поднял глаза: у двери стояла белая южноафриканская девушка. То была музыка и ее сердца; потом она предложила ему выпить вместе кофе в «Корилле» на Эрлс Корт. Он понял, что она до боли страдает по родному дому, так же как и он сам.

Они сидели в баре с притушенными огнями, сознавая внушенные людям комплексы, разделяющие их сейчас за этим столом; но оба чувствовали также и силу того, чем они владеют сообща. Они говорили о зеленых холмах Зулуленда, о влажном тепле Каталя, о благодатной земле Трансвааля и горных ущельях. Они не обращали внимания на разделявшую их стену, ни он, ни она не собирались завоевывать Иерихон, но они вместе смотрели на уходящие вдаль поля, и в этом была их победа.

Наконец она задала ему тот самый вопрос:

— Будешь ли ты счастлив, когда вернешься домой? — и вопрос повис мучительно и тревожно над паром, поднимавшимся от чашек с кофе. Сомнения вызывала не земля, а люди, которые ходили по ней.

— Буду ли я счастлив дома? — Он не ответил. Он сделал вид, будто просто не знает.

И вот теперь он ждет начала концерта. Но что значит даже его триумф в сравнении со страхом перед властью? Или улыбка доктора Вреде против угроз Бола? И как свыкнуться с мыслью, что правда, как подсказывал ему рассудок, лежит куда ближе к сжатым кулакам, готовым к удару, чем к слепому в своей простоте Никодемусу? Он не был уверен, будет ли счастлив, ибо знал, что люди в конечном счете стремятся к тому, что выше их, противятся тому, чего боятся, и недовольны чужими приказами. И эти сомнения внушали ему: он наверняка не будет счастлив.

В эту минуту, возможно, он познал славу успеха и удовлетворение, но что ждет его дальше?

«Привет Победителю-Герою», — возвестили вступительные громовые аккорды органа, сообщая всему вечеру королевскую торжественность. Тимоти чувствовал себя растроганным, но подумал: «Это уж слишком». Гимн исполняли в его честь.

Но он был счастлив и молод. Он ничего не завоевал, но ему поют победную песню; и только лишь музыку мог он дать людям.

Как только смолкли звуки органа, поднялись, подобно марионеткам, певцы и затянули «Верующие, взойдите!». Маквабе счел это достаточным знаком уважения к церкви. Теперь он мог вступить на куда более благодатную почву народных песен.

Он играл просто и искренне, жестко контролируя трио певцов, склонных к театральности. Дважды он приглашал аудиторию присоединиться к нему. Это объединяло публику и исполнителей в духовное единство. Когда они сыграли последние строфы гимна, он подал знак Тимоти. В первый раз вступила его флейта. Она шептала, набирала силу, растекалась таким чистым дискантом, что заставила публику забыть о певцах. Ее голос взлетал высоко над органом и дрожал среди цветов под сводами церкви.

Публика реагировала по-разному: преподобный Ван Камп был растроган священной музыкой; Мэйми и доктор Вреде анализировали ее с точки зрения раскрытия возможностей флейты; Бильон, его супруга и Смиты наслаждались радостными звуками гимна; африканцы были в восторге, и лишь один грек оставался безучастным, уставившись на дверь и окна, явно желая быть сейчас совсем в другом месте.

Старый Никодемус прыгал от радости и неистово аплодировал. Но, поймав укоризненный взгляд мфундиси Убаба, он сконфуженно смешался и грохнулся на свое место: тетушка Рози буквально силой усадила его.

— Почему ты не слушаешь? — шепнула она рассерженно. — Я говорила тебе: сиди спокойно. Не хлопай. Это церковь.

Снова зазвучал орган, на этот раз исполнялась африканская песня. Это была песня не для белых. Доктор Маквабе пробудил глубокие басы, точно приоткрыв дверь, через которую можно разглядеть сидящую фигуру черного гиганта: в темноте она стучит в барабан и ждет; и вот снова вступает флейта — серебряные звуки мечутся вокруг барабана, взлетают на крылышках вверх, а потом несутся на своих маленьких ножках рядом с органом… И орган и флейта создавали образы, которые легко угадывались ребятишками, то гулкие, то звонкие удары сливались в ритм, будто отбиваемый по земле ногами, а мелодия отрывалась от земли и вновь возвращалась на землю, снова и снова, до бесконечности, повторялась и всегда вновь опускалась на твердую землю в гуле барабана.

Вреде был в восторге. Он следил за пальцами Тимоти, восхищался его мастерством и умением так свободно приложить свои академические знания к этой элегии африканского племени. Последний удар барабана — и орган замер.

Ребятишки в экстазе ерзали на скамейках.

Певцы, исполненные сознания собственного величия, начали песенную программу, которая должна была угодить всем. Их головы слились в одну глыбу с тремя раскрытыми ртами.

Маквабе приготовил приманку для Бильона, его супруги и Смитов. Как высоко задралась от гордости голова большого полицейского, когда он услышал «Трансвааль, Трансвааль, моя любимая земля». Пусть американцы называют эту песню «Шагая через Джорджию»! Это песня Трансвааля — и его ноги с силой стучали по полу, отбивая маршевый ритм. «Когда маршируют святые» — исполняя этот гимн, певцы бросались вперед под звуки флейты в облаках. И наконец, в мужском исполнении — «Wimoweh».

Прошел час. Вреде ожидал второй части программы. Концерт имеет большой успех у публики. Маквабе завладел зрителями.

Но всякий раз, когда смолкала музыка и в церкви воцарялась тишина, острые, как лезвие ножа, резкие голоса доносились из окон, и приливы жизни города, далекого, но находящегося где-то здесь, рядом, казалось, ударялись о стены церкви.

Без четверти девять объявили перерыв. Детишки точно взорвались и с криками «Перерыв, перерыв!» хлынули к дверям церкви и высыпали на улицу, где стояли два стола на козлах — с хлебом, бутербродами, чаем и холодными напитками. Дорвавшись до пиршества, они выстроились в аккуратную цепочку, но широко раскрытые глаза рассказывали, какой бы налет совершили они на столы, если бы не были скованы правилами вежливости. Большинство из них не было достаточно взрослыми, чтобы считать, будто знают лучше своих родителей, кому надо отдавать знаки внимания. Им предстояли еще собственные испытания.

— Кофе, кофе, кофе, — бубнил мфундиси Убаба, и голос его напоминал шипение кипящего кофейника с ситечком. Он проводил белых к двери. Каждое движение его молотящих воздух рук угрожало выстроившимся в ряд чашкам на столе. Но все же они были в достаточной безопасности. Убаба отлично знал, что чашки — из дома доктора Вреде, а ему бы совсем не хотелось чем-либо расстроить доктора.

С чашкой в руке Вреде вышел через боковую дверь на улицу. Он любил наблюдать за ребятишками и их родителями в минуту их радости. Это был счастливый вечер, такой вечер стоит сохранить в сердце. Случайный автомобиль проехал по шоссе неподалеку. Большинство огней Бракплатца были не видны за холмом, а слева доносились громкие звуки, какими жила локация. Жаровни светились на едва освещенных улицах, хотя ночь была теплой. Участки темноты и покоя между домами являли резкий контраст с точками яркого огня и металлического лязга.

Потягивая кофе, Вреде оглянулся. Рядом стояла Мэйми, она смотрела в темноту ночи, как всегда следуя за его мыслями. Она хорошо понимала его.

Мэйми коснулась его плеча. Он потупил глаза, улыбнулся и сказал:

— Мэйми, это чудесно — быть здесь с вами.

— Да, Ян. Удивительный вечер. Мне понравился Маквабе, да и старый Убаба так забавен.

— Хорошо ли все это для них? Да и для нас. Я не уверен и в этом, — произнес Вреде и показал рукой на городок. — Было ли справедливо посылать Тимоти за границу?

— Станет ли он счастливее от этого? — задумалась Мэйми. — Не думаю. Особенно когда пройдет первое возбуждение. Один день, два, неделя, а дальше? — Она пожала плечами. — Как он может быть счастлив? Когда-нибудь потом — быть может. Возможно, в свое время он еще и возненавидит вас, пока не полюбит снова. Но такова цена, и вам не следует терзаться. Все-таки это прекрасно.

— Его испытание как музыканта еще впереди, — грустно сказал Вреде. — Мы наслаждались прелестными звуками сегодня. Маквабе организовал это так, чтобы доставить удовольствие детям — и старому Бильону. Но ведь Тимоти способен на большее, чем детская песенка «Три слепые мышки».

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете, о чем я говорю. Мы африканцы, все мы черные, коричневые или белые. Мы часть этого и чувствуем себя потерянными, когда нас отрывают от родной почвы. Мы так ревниво к этому относимся, что становимся просто смешными, пытаясь сохранить это для себя. Путешествие значило для Тимоти многое — оно позволило ему открыть высоту и глубину. А многие из нас слишком поверхностны.

Она кивнула.

— Мэйми, мы чувствуем то, что, я надеюсь, Тимоти открыл теперь для себя. Мы представляем красоту как нечто большее, чем плоское ощущение, ограниченное тем, что способны видеть в данную минуту наши глаза, — мы знаем Африку, которая раскинулась во все стороны к горизонту, и знаем то, что лежит за ним. Перспектива — вот то, чем мы обладаем. Для нас не возникает проблемы, что за холмом трава зеленее нашей. Нас вполне устраивает наша собственная трава. Но мы видим все целиком: этот уголок Трансвааля, кустарник, фермы, а за ними сахарный тростник в горах Наталя, хижины Зулуленда, сухой вельд, тянущийся на запад к пустыне, далекое Карру[26] и еще дальше Кейптаун и море. Все рыбы, все облака и горы, все животные, воды, деревья и птицы — мы видим все. Камедное дерево — это больше, чем дерево. Вы ощущаете годы позади него, и годы грядущие, и миллионы других деревьев, раскинувшихся на сотни тысяч квадратных миль. Вы видите форму и ее смысл.

— Некоторые — да. Но не все.

— Это то, чего я желал для Тимоти. Быть музыкантом, быть артистом — значит безгранично расширить свое восприятие. Если он способен на это, значит способен и весь его народ. Исчезнет восприятие одного лишь внешнего образа. Растения и деревья будут расти не только для того, чтобы предоставлять кров и пищу; ручей будет значить куда больше, чем просто источник воды для жаждущего, или преграда во время прогулки; скот будут ценить не по количеству, а по качеству, дичь в кустах перестанет быть только мясом — во всем этом будет очарование самой Африки. Вот наша задача. Помочь людям увидеть сложную картину мира, предназначенного не только удовлетворять потребности нашего тела, но и вдохновлять нас, бросать нам вызов — если этот мир будет защищен и заботливо ухожен. О небо! Смотрите, что творится вопреки нашим желаниям…

— Но многое происходит и вследствие наших поступков. Об этом тоже не следует забывать.

— Знаю. Но наш закон должен преследовать одну только цель: чтобы все люди могли развиваться, сохраняя достоинство, ибо уважения меньше всего можно добиться эгоизмом, и моя мечта не казалась бы столь неосуществимой, если бы мы сами не выбивали почву из-под ног туземцев, едва они появляются на свет. Мы теряем уважение к себе и собственное достоинство в той же степени, в какой отказываем в них другим, — и в результате попадаем в безысходный заколдованный круг.

— Но ведь в человечности Петруса нет ничего дурного, согласитесь.

— Конечно. Но у него интеллектуальный подход или то, что принято называть интеллектуальным подходом. Он конформист. Если он отойдет на шаг от своей совершеннейшей теории, это будет поражение его интеллекта под ударами личных эмоций: слабость, навлеченная на Самсона Далилой!

— А вы все мечтаете, Ян! — преподобный Ван Камп приблизился к Мэйми и доктору.

Вреде пожал плечами, но перед его глазами мелькали картины, поглощавшие все его мысли.

— Разве это мечты, пастор? Это больше похоже на молитвы. Молитвы, как ступеньки, ведущие в тот день, когда мы будем все меньше и меньше относиться к черным как к бездушным цифрам и начнем замечать, наконец, их живую душу.

— Он хороший мальчик, этот ваш Тимоти. Вы открыли талант — и взвалили на себя ответственность. Но что вам следует сейчас иметь в виду — это не создавать для себя политический символ.

— Политический символ? Ерунда! Вы знаете, как я отношусь к политике?

— Вы не можете отстраниться от того, что сделали, Ян. Жизнь — это политика, и все, что будет делать этот мальчик с данной минуты, — первый шаг к переменам. Человечество страшится перемен, и это заставляет людей опасаться политики.

— Но он не причастен к политике! — возразил доктор Вреде.

— Он уже причастен! Что теперь он собирается делать? Играть на грошовой свистульке на ступеньках почтамта в Йоханнесбурге? — спросил священник с сарказмом и добавил уже серьезнее: — Разве не мы поставили перед ним проблему? И разве не здесь наши с ним пути расходятся? Развивать, давать образование, а дальше? Пусть используют все возможности в своем собственном кругу. Пусть Тимоти будет профессором музыки в африканском университете. Разве это не справедливо? Разве в этом не заключено развитие? И вы, разве вы не совершили преступления, развив талант мальчика, но не предоставив возможности его проявить?

— Послушайте, пастор, не надо примешивать сюда политику. Я дал бы ему такую возможность, пожалуйста. Тимоти с ног до головы пропитан музыкой. Не его музыкой — нашей. Я имею в виду то, чем сообща владеют люди: музыкой Баха, Моцарта, Бетховена, Сибелиуса.

— Ах, оставьте же! — вмешалась Мэйми. — Вы уже парите в облаках.

— И в самом деле, — ласково отозвался Ван Камп. — Мы забрались на обратную сторону Луны, а там кромешная тьма.

Но Ян Вреде не желал обрывать разговор.

— Я знаю, как мне жить, — сказал он. — Но что будет с Тимоти? Душой он все еще в доме на Лайонз Корнер, на улицах с красными автобусами и — в Альберт-Холле[27]. И лишь понемногу — это уже легко заметить — он привыкает к мысли, что вернулся домой и что здесь все не так, и, когда он это поймет, он придет ко мне — ибо не придет ни к вам, ни к Бильону, ни к Рози или старому Никодемусу, — он придет ко мне за ответом. Что я ему скажу? И что говорите вы, пастор, когда люди ждут от вас ответа?

— Ответ всегда можно найти в библии.

— В библии! — усмехнулся Вреде. — Беда с нашей страной — это кризис человеческого поведения, но мы, конечно, обращаемся не к библии для его разрешения. И если бы поменьше давали пинков в зад — просто так, из предрассудка — и больше добросердечно пожимали руку, проблемы не казались бы неразрешимыми. И даже просто хорошие манеры тех, кто обладает большим знанием, могли бы создать какое-то доверие. Каждое слово, каждый поступок идет в счет — они либо рождают друзей, либо создают врагов. Даже ваш апартеид — это ваше развитие по вертикали — может иметь смысл. Но люди не дураки. Правоту теории определяет ее дух… В моей левой руке коммунизм, — Вреде протянул руку с обращенной вверх ладонью, — в правой — христианская этика, — он вытянул другую руку, — вот они, эти символы братства на Западе. А разница между ними?

— В духе, — пробормотал Ван Камп.

— В духе, — подтвердил Вреде. — В одной моей руке — человечность, в другой — страх.

— Пошли, однако. Концерт начинается. — Мэйми взяла обоих мужчин под руки. — Старый Убаба крутится среди своего женского благотворительного общества и уже загоняет ребятишек в церковь.

XIX

Матушка Марта без сожаления покинула битком набитый бар в доме номер 28 и устремилась всем сердцем к той атмосфере сдержанности, что царила в доме номер 33. Ее хорошее настроение было не лишено оснований: полный желудок, три рюмки коньяку и мысль, что оба ее бара работают на полный ход.

В доме номер 28 двое уже напились — за это, собственно, они и платили деньги — и через полчаса поползут домой или же рухнут где-нибудь в темноте — отсыпаться и выветривать алкогольные пары. Но пока еще речь пьяниц звучала довольно четко. За три месяца, прошедших со дня последнего налета полиции, матушка Марта не знала бед ни от кого из своих клиентов. Ни случая поножовщины — в основном заслуга Вилли, мужа ее кузины. Его глуповатое лицо было наделено глазами-рентгенами, обнаруживавшими ножи, как бы глубоко их ни прятали.

Никакие политические проходимцы, игроки или мелкие преступники не возбуждали ничьи пьяные мозги. Сезон весеннего брожения в крови прошел, и, хотя стояла томительная жара, сегодня вечером дул приятный ветерок.

У Марты не было времени смотреть на звезды, когда она переходила улицу. Это ее дом, и все, что лежало по ту сторону видимого, ее не касалось. Голые зады худеньких негритят, увлеченных игрой, сверкали; они казались то оранжевыми, то ярко-красными, когда мерцающий свет жаровен выхватывал их из темноты, прежде чем черные ноги снова уносили их в тень, и это мелькающее движение сплеталось с ребячьими криками. Повсюду на песчаной дороге слышались голоса, идущие из глотки Африки. Дымный воздух иссушала вечная пыль, поднимавшаяся с высохших ручьев, превратившихся в сточные канавы. Земля изнемогала от зноя.

Сегодня суббота. Завтра воскресенье, никто не будет работать. Пиво, которое поглощали люди, будило в них иллюзии и зажигало, наконец, мозги, как облака, освещенные отраженным красным заревом домны. Позже головы нальются свинцом, как мертвые металлические тучи, извергнутые домной. Но сейчас они еще владели всей властью над землей.

Когда она вошла, в двух смежных комнатах дома 33 сидели девять посетителей. Семерых она отлично знала. Глаза ее искали не Динамита, а его приятеля, которого звали Клейнбоем, эту гиену, шагающую по следам льва.

Он стоял и что-то невнятно говорил молчаливому страшилищу, которое сидело совершенно спокойно, не обращая на его слова никакого внимания.

Из остальных семерых один был учитель и трое приказчики на мельнице. Все четверо сидели за одним столом. За другим устроились трое молодых людей. Среди них — Йосия, журналист, извергавший слова, которых она не понимала, но пользовавшийся уважением даже самых старых людей. Он весь состоял из слов — не родного, а английского языка, — слов, которые исходили из него, связанные друг с другом, как сосиски, и ей было известно, что, когда он не говорил, он писал эти самые слова. Разве не видела она, как Йосия показывает своим друзьям в шибине целые кипы газет? В своем бумажнике он всегда гордо хранит две вырезки из большой газеты — йоханнесбургской «Стар». Если его слова принимали там, значит он действительно человек значительный. Он принадлежал к тому типу людей, которых Марта всегда рада видеть на дорогой половине. Это относится и к его другу Льюису, секретарю адвоката и переводчику. Третий за их столом появился лишь недавно, и Марта почувствовала, что они взирают на него с некоторой тревогой. Он был весь какой-то неуловимый. Говорил по-разному. То в его голосе звучали лень и досада. Так он разговаривал с ней, будто Марта неграмотная крестьянка, а не гордая хозяйка первоклассного заведения. То он начинал говорить по-английски одним уголком рта, как актеры в кино. Он сдвигал шляпу на затылок, на носу сидели темные защитные очки, и, разговаривая, держал руки в карманах. И в самом деле, никто не мог определить, что он из себя представляет, так как иногда он вдруг начинал говорить в совершенно новой манере — если разговор становился серьезным, а он всегда был им по субботам в доме 33. Он не говорил, как некоторые, без умолку. Только иногда. Но это получалось значительно. Он снимал шляпу и очки, рот становился неподвижным, и в открытых глазах светился острый ум. Он ждал, ничего не упуская из виду, и, когда, наконец, вступал в разговор, его горячий язык сразу прерывал всякую пьяную болтовню.

Марта прошествовала мимо двух этих групп к столику, где сидели Динамит и Клейнбой. За этой парочкой нужен глаз да глаз. Как будет хорошо, когда они уйдут! В полночь у нее останутся только те, кого она отлично знает. Но даже в своем собственном доме, с друзьями за спиной, она была очень осторожна с Динамитом. Он много пил, но это никак не отражалось на нем, а пил он совсем не воду. В семь часов он поел и с тех пор пил беспрерывно. Все это время он сидел молча, и Марта явственно угадывала в нем крутую жестокость палача. Если он станет вашим врагом, вас будет вечно преследовать кошмар пронзительных криков умирающих. Но, во всяком случае, он был надежный. Чего нельзя было сказать о гиене, стоящей возле него.

Марта налила два стакана кейптаунского коньяку. Динамит презрительно швырнул ей десятишиллинговую бумажку, будто сорвал и бросил листок с дерева. «Как бы я хотела, чтобы они убрались отсюда», — подумала она. Но гостеприимство стало законом Марты, и она должна принимать их так, как если бы они были одного с нею круга.

Загадочный Динамит прочитал ее мысли.

— Все в порядке, старая женщина, — процедил он. — Все в порядке. Я слежу, чтобы он ничего не натворил.

Слова его услышали остальные посетители: каждый, казалось, мысленно взвешивал возможные последствия. Все они держались достойно, и сердечная атмосфера, всегда царившая в шибине матушки Марты, никак не вязалась с перспективой скандала, который мог затеять Клейнбой.

Динамит силой снова усадил Клейнбоя.

— Пей!

— Не хочу! Оставь меня в покое! Я ухожу.

— Куда?

— Мне нужна женщина. Ты знаешь. Ты знаешь, что мне нужна женщина. Потом выпью еще. — Он снова вскочил на ноги — полупьяный, он все равно не обладал мужеством ослушаться Динамита.

Клейнбой говорил на африкаанс. Его мать была «цветная».

— Слушай, человек. Слушай. Ей-богу, мне нужна женщина. Я уйду ненадолго.

Динамит крепко держал его за руку. Его воля становилась волей Клейнбоя, и, хотя тот проявлял неповиновение, он скрутит его. Когда мышцы Клейнбоя расслабли, Динамит разжал руку и повернулся к Марте.

— Ты слышала, что ему нужно?

— Через шесть домов по улице.

Динамит кивнул.

— Иди! Но держи язык за зубами и возвращайся через полчаса, иначе…

С каждым шагом по направлению к двери Клейнбой обретал все большую и большую уверенность. Удаляясь от Динамита, он становился мужчиной. Он представлялся сейчас самому себе смелым и значительным, и все внутри его требовало женщину. Ничего, кроме этого, для него сейчас не существовало. В этом он чувствовал себя смелым и гордым. Выпитое за вечер сместило в его сознании размеры мира и представление о времени.

Семь завсегдатаев матушки Марты следили, как он шел к выходу. Когда он приблизился к двери, кто-то засмеялся. Клейнбой медленно и угрожающе повернулся. Кто из них отважился? Из этих щегольски одетых слюнтяев, рассевшихся, точно англичане, только черного цвета!

— Кто смеялся, ублюдки?

Любопытство сразу сменилось страхом.

Он грязно выругался, повернулся и исчез за дверью.

XX

В трехстах ярдах от церкви, у дома 28 по Третьей улице, где помещалась «дешевая-голубая» половина бара, сидело человек двадцать мужчин и семь женщин. Они говорили, кричали, пели, спорили. Спиртное с каждой минутой все сильнее забирало верх над ними, и никто, по крайней мере сейчас, не знал над собой другого владыки.

Пятеро парней, размахивая стеками, лихо отплясывали прямо на дороге у дома. На них были одни лишь расстегнутые до пупа рубашки и брюки, висевшие совсем низко — на бедрах. Они наклонялись вперед, и их упругие ляжки и вздувшиеся икры превращались в заведенные пружины. Ноги отбивали правильный ритм. Зрители кричали — их крики накатывались волнами, достигавшими вершины, когда ноги танцующих ударяли о землю, — и барабанили по перевернутой жестянке из-под керосина. Монотонно и периодически повторяясь, подтягивала концертина, сначала она звучала сама по себе, а затем, захваченная общим ритмом, слилась с криками, топотом и барабанным боем. Каждое повторение мелодии усиливало возбуждение. И точно под воздействием гипноза, все живое, все дышащее подчинялось этому извилистому, волнующемуся, страстному циклу.

Беззаботный, а быть может, пьяный танец становился все напряженнее и напряженнее. Каждый гулкий удар взвинчивал танцующих. Биение сердец, прерывистое дыхание, трепет тел, зигзаги ног превращали их из веселых в пылких, из трепетных в неистовых. Раскачивающиеся тела и движущиеся ноги точно охватило пламя. Гулкие удары барабана вместе с танцующими шаг за шагом приближались к взрыву. Горячая кровь бурлила и выходила из подчинения. И когда стало казаться, что только что-то неожиданное, подобное удару грома, в состоянии повернуть вспять надвигающийся шторм, от группы людей, поглощавших пиво, отделилась женщина. Она пронзительно расхохоталась, и этот неожиданный и резкий звук нарушил весь строй танца.

Ритм был сломан. Танец сорвался. Все бросились к своим пивным кружкам, а женщина неистово затопала и задвигалась, размахивая руками и напевая. Кое-кто подхватил, но слабо и без прежнего импульса, и вскоре оставили ее одну — как солистку на пустой сцене. Она казалась прекрасной, никто не обращал внимания на пятна ее платья, на пыль, покрывавшую ноги; она была воплощением всех девушек ее племени в горах и долинах; и даже для тех, кто родился в городе и не знал, что ценит их племя, она казалась привлекательной и по их городской мерке.

Городская одежда не скрывала ее изначальной африканской природы. Свет мерцал над ее изогнувшейся фигурой, ломая или затеняя линии ее движений, пока она не превратилась в сверкающего леопарда, скрытого и в то же время открытого всем взорам.

На ней был туго повязанный желтый шелковый платок, ровно пересекавший лоб над светло-коричневыми бровями; черный свитер до горла, плотно облегавший ее полную высокую грудь; желтая юбка, туго обтянувшая выпуклый зад, — вся ее фигура, хотя и спрятанная под городской одеждой, была открыта, обрекая мужчин на страдания.

Чулок она не носила. Она скинула туфли на высоких каблуках, только мешавшие ей. Грубая, пепельно-серая потрескавшаяся кожа на пятках и подошве — вот вся обувь, какая ей требовалась. Глаза, ее дико сверкали, а плечи ритмично вздымались в такт извивающимся движениям. Бедра женщины колыхались, живот и зад резко двигались. Узкая юбка собиралась в складки и задиралась, обнажая коричневый бархат бедер. Чувственность сжигала ее, и она не знала стеснения. Опьяненные зрители стали ее пленниками, тем более что сейчас им выпало мгновение свободы от всего остального.

Клейнбой как прикованный следил за женщиной. Вожделение быстро овладело им. Он рванулся в круг. Вдали от Динамита он снова обрел свой грозный вид, и танцовщица не настолько была поглощена самолюбованием, чтобы не заметить, что пришелец, во-первых, не из местных, а во-вторых, мужчина могучий.

— Хий-я, большой мальчик! — крикнула она ему, танцуя. Ее слова придали танцу привкус дешевого порока трущобных задворков.

Она продолжала кружиться и извиваться, но люди, тянувшие свое пиво, сразу ощутили перемену. Она больше не танцевала. Она выставляла свое тело напоказ этому новому мужчине. Все разбились на группки и забыли про нее.

Женщина нагло приблизилась к Клейнбою, бесстыдная похоть была в каждом движении. Губы накрашены, как у белых женщин, лицо напудрено. Грязные от пота щеки казались нездоровыми. Как и в других женщинах, Клейнбоя привлекала гладкость ее тела. Она вселила в него страсть, и ему не терпелось совершить какое-нибудь безумство, гордо выпятить грудь и сжать мускулы и говорить настоящие большие слова, чтобы она почувствовала его неодолимую силу, хотелось рассказать ей о трех мужчинах, которых он убил, показать кинжал, который выбрасывал свое лезвие, когда спускали защелку, и пистолет, спрятанный в машине. Ха! Автомобиль! Он совсем забыл о нем — большая черная машина, старая, но такая большая и быстрая, что любая женщина с гордостью согласится покататься в ней, — показать всем, как она разъезжает с приятелем на собственной машине, а не втискивается в обыкновенное такси. Машина! Как же он забыл про нее? И дагга! Дагга!

Но здесь перед ним была женщина.

— Так что ж, человек? — она придвинулась к нему, и ее острые соски кольнули его грудь.

Он поднял руку. Исходившее от нее пламя обжигало.

Он отвернулся. Это было нелегко, но пусть женщины всегда знают, что они не смеют приближаться к настоящему мужчине и говорить: «Так что ж, человек?», как будто они хозяева.

Она усмехнулась, отпуская его, и выжидающе застыла. Он отошел на два шага и, отвернувшись от нее, задумался.

Стоило ли ломать комедию? Он хотел ее. Он повернулся. Она победила.

— Так что ж, человек? — сказала женщина с нескрываемой наглостью. Чем мужчины крупнее, тем труднее они сдаются.

Он вытащил из кармана фунтовую бумажку и плотоядно посмотрел на нее.

Она фыркнула:

— Большой человек!

Он притворился, будто дразнит ее, и добавил еще один фунт.

Она поняла, что не ошиблась. У него водились деньги. Она тек прижала к нему свое тело, что если у него еще и оставалась воля, то теперь он размяк, как желе.

— Выпьем, — пригласила женщина. Она провела его во двор дома 28 и придвинула стул к проволочному забору, там, где было совсем темно.

— Деньги!

Он протянул ей фунт.

Она вернулась с квартовой кружкой пойла матушки Марты, протянула ему, но сдачу не отдала. Он пожал плечами. Остаться с ней — ради этого стоило не считать денег. Сама она пила из маленькой эмалированной кружки.

После коньяка шимиян[28] пришелся ему не по вкусу, но он пил жадно. Он не чувствовал, чтобы напиток действовал на него, желудок и без того горел от выпитого коньяка, и кровь разгоряченно бурлила даже в кончиках пальцев, но ноги оставались холодными, как будто алкоголь жгутом перетянул их под коленями. Мозг потерял способность сопротивляться и всякую восприимчивость к опасности. Коньяк подавил разум. Не отрываясь от кружки, он жадно проглотил еще целую кварту дешевого пива — словно пил воду.

В углу двора какой-то пьяный мужчина обнимал женщину, его качало, и он с трудом удерживал равновесие, а женщина заливалась гортанным непристойным хохотом пьяной проститутки. Клейнбой посмотрел на женщину в желтом и черном, что сидела с ним. Она не собиралась его утешить.

— Еще денег! — требовательно заявила она.

Он нашел еще один фунт и протянул ей.

Она принесла новую кружку пива.

— Сдачи? — спросил Клейнбой, пытаясь взять агрессивный тон. Она покачала головой.

— Это стоит денег.

— Еще денег? Еще денег? Ты требуешь еще?

— Много денег.

Он долго шарил по карманам. Отыскал последние десять шиллингов. Женщина вышибла бумажку из его рук. Теперь она прямо издевалась над ним.

— За эти деньги? Меня за десяток бобиков? Не пойдет, человек.

— Но мы покупали пиво, на все мои деньги пиво, я дал тебе фунт. — Он силился вспомнить, сколько всего он дал ей денег.

— У тебя нет больше денег? — Она соблазнительно изогнулась, нарочно мучая Клейнбоя. — Где твоя машина? Ты покатаешь меня, большой мальчик? — Она придвинулась к нему совсем вплотную.

Медленно и тяжело распутывал он клейкий клубок своих мыслей и, наконец, смутно осознал цену, которая сломит женщину.

— В машине… — невнятно пробормотал он и сделал большой глоток из кружки.

— В машине? О чем ты?

— Дагга.

— Дагга, — она сразу очнулась и насторожилась. — Дагга? Ты принесешь мне даггу?

Женщина оглянулась: она боялась, как бы не подслушал кто-нибудь из тех пьяных, что сидели во дворе.

— Дагга! — по-ребячески гордо повторил он и торжественно откинул назад голову.

— Шш! Не греми языком, — прошептала она. — И много у тебя дагги?

Теперь коньячные пары говорили ему, что он снова может стать сильным и выбрать любую женщину по своему вкусу.

— Много? Ты спрашиваешь, много ли? Много, женщина!

— Где машина?

Он неопределенно махнул рукой.

— Спрятана.

— Послушай меня, сильный мальчик. Сходи-ка в свою машину и принеси мне дагги. Иди сейчас, большой человек, принеси ее мне, и всю ночь я буду женщиной сильного мужчины!

Она говорила, и в нем созревало решение.

— Идет! — Он встал. — Идет! Идет! Идет! — Слова доносились до нее, а он уже бежал по улице.

Весь мир могут покрыть его ноги, всех людей может он схватить своими руками, если пожелает, думал Клейнбой, и пьяное сознание увлекало его в направлении, которое он угадывал лишь подсознательно. Он бежал по нехоженым тропкам к окраине района лачуг, где начиналась потрескавшаяся от ветра и зноя коричневая тропа, узкой, еле видимой лентой протянувшаяся через темный вельд. Тропа извивалась под звездами, пока не исчезла у обрыва в глубоком высохшем русле, становившемся бурлящим потоком в период летних ливней. Сухое русло отчетливо проступало уродливым шрамом на пыльной коже вельда. Оно полукругом огибало деревню, затем поворачивало к северу сужающейся лентой и мелело там, где на его пути начиналась возвышенность и руслу приходилось лезть вверх.

Черный «понтиак» был спрятан в укромном месте, в более мелком, пересекавшемся с главным, высохшем русле, там, где оно делало зигзаг, точно перегибаясь в локте. Клейнбой соскользнул с обрыва в облаке пыли. Он встал на ноги, вспоминая, что пришел за машиной, но совершенно потеряв представление о конечной цели своих действий. Постепенно жадные мысли о женщине подсказали ему, что делать. Это была его последняя ясная мысль, ее надо не упустить далеко, держать под контролем: женщина, машина, дагга, женщина… Чувство пространства и собственного тела исчезло, его сменило бездумное устремление животного. Добежав до машины, он прислонился к крылу, как будто отдыхая и снова забыв, зачем пришел. Машина показалась знакомой. Сна была заперта. Он нащупал в кармане ключ, с трудом нашел дверной замок, вставил ключ, открыл дверцу и плюхнулся на сиденье. Прошло несколько минут, пока он совладал с собой, выпрямился и сел за руль.

Автоматический рефлекс — включить зажигание, но попытка не удалась, так как в замке на приборном щитке ключа не оказалось. Еще несколько минут потребовалось, чтобы вспомнить, что ключ остался в дверце, доползти до нее по сиденью, извлечь его и нащупать замок зажигания.

Спрятанный под крутым обрывом высохшего русла «понтиак» был обращен капотом как раз туда, откуда канава с потрескавшимся дном могла вывести на поверхность вельда.

Клейнбой включил передачу. Под действием немыслимого нажатия на педаль «понтиак» рванулся с места, и его задние колеса неистово забуксовали — на первой передаче так неистово газовать мог только пьяный. И обычный бархатный звук двигателя стал ненормальным истошным ревом, когда машина брала последние сантиметры подъема.

Клейнбой взял курс на глухие улицы городка. Башня церкви св. Петра служила ему бессознательно избранным ориентиром. Скорее руки, чем мозг, диктовали решение двигаться к «неофициальному» въезду в городок через хаос туземных лачуг.

В нем не осталось ни мысли о собственном величии, ни возбуждения. Победа больше не имела значения, так как он перестал чувствовать что-либо. Левая рука твердо сжимала рукоятку скоростей, пока сильнейшая вибрация взбешенного двигателя не подсказала его пальцам команду — переключить передачу. Он перевел рычаг в нейтральное положение, а когда вторая передача решительно отказалась включаться, руки и мозг Клейнбоя потеряли последний контакт. Нога по-прежнему давила на газ, педаль уже упиралась в пол, но передача была выключена, и, как ни завывал двигатель, машина остановилась. Обескураженный, Клейнбой снял, наконец, ногу с педали и тут же сполз на сиденье.

Двигатель «понтиака» работал теперь неторопливо, ожидая, когда пьяный Клейнбой придет в чувство.

Минут через пятнадцать первая мысль, как мыльный пузырь, стала обретать форму и давить на мозг. Мелькнуло видение; женщина в черном и желтом в шибине. Женщина! Он приподнялся, включил передачу, и машина снова тронулась с места. Женщина, женщина, в черном и желтом!

Пузырь лопнул, и видение исчезло. Он снова забыл, где он и зачем, забыл об опасности попасться с даггой, забыл, что он в Бракплатце из-за полиции Спрингса, забыл Динамита, забыл все его угрозы.

Опять пузырь стал надуваться, и он снова увидел женщину в черном и желтом.

Машина двигалась в направлении церкви. Мыльные пузыри больше не появлялись. После темноты вельда он хорошо различал теперь освещенные окна церкви. Машина шла ровнее: он старался совместить линию правого крыла с идущими в ряд пятью окнами церкви.

Нога по-прежнему со всей силой нажимала на газ. Когда он миновал локацию, подъем с вельда стал более отлогим. Машина зацепила одну из обитых железом лачуг, потом метнулась влево и сшибла жаровню.

Около самой церкви он въехал в город. Он успел разглядеть, что двойные двери церкви раскрылись как раз тогда, когда он проезжал мимо. Теплый луч света вырвался и упал на дорогу, как будто распахнулась печная дверка и выставила напоказ горячий мир, полный шума и движения. Но церковь уже осталась позади, и на дороге пока никого не было.

Женщина в черном и желтом!

Быстрее, быстрее! Машина мчалась по Второй улице. Он взял левее, и там, где кончился короткий квартал, повернул налево, на Третью улицу. Почему он гнал быстрее и быстрее? Гнал не он — его гнали, помимо воли. Быстрее, быстрее! Он не мог совпадать с этим. Быстрее! Быстрее!

Откуда взялся этот ужасный страх, что гнал его мимо прыгающих назад домов? Автомобиль сошел с ума от скорости, и Клейнбоя обуял ужас. Он почувствовал удар и металлический звон — это еще одна жаровня отлетела в сторону из-под колес. В воздухе перед глазами сверкали горящие угли. Кто-то пронзительно закричал. Он видел — там, где были фонари или горел огонь, — изумленные лица с широко раскрытыми ртами. Дома по обе стороны будто сметало назад. Он слышал, как скрежетали и скрипели на жесткой дороге шины «понтиака», а когда впереди показался тупик и он автоматически круто вывернул руль, они издали отчаянный вопль и его самого бросило в дрожь.

В ужасе Клейнбою показалось, что его околдовали, и он спешил в каком-то кошмаре разрушения — мчась от одних криков к другим, от стены к стене, из конца в конец, от огня к огню, и все быстрее и быстрее. Страх дико хозяйничал в его мозгу. Больше не было женщины в черном и желтом. Цели больше не существовало. Была бесконечная безумная охота. Ему представлялось, что все вокруг направлено против него: дома давили и окружали, дом за домом, и так до бесконечности; и кричащие люди, эти орущие и воющие чудовища, безумствующие в ночи; их крики и вопли были едки, как дым из жаровен и труб, клубящийся повсюду и жаждущий уду-шить его; агонизирующие, пугающие, оглушающие, угрожающие, обвиняющие, ненавидящие, устрашающие, убивающие, ужасающие голоса — как будто все кости из всех долин разом загремели, покинув могилы и материализовавшись в ветре, который хотел растерзать его; и сумасшествие ядовитого пойла, парализовавшее ногу, прижавшую педаль акселератора к полу. Этот паралич гнал его прямо навстречу судьбе.

Где сейчас Динамит в этой ночи? Где все эти африканцы, и их рты, и их глаза, и ужас, ставший смертельным экстазом всех женщин в черном и желтом, которые были краем пропасти?

Пять светящихся окон и широкая золотая пасть церкви снова вынырнули перед Клейнбоем. Церковь? Но я давно ее проехал! Церковь? Откуда она здесь? И призраки, черные призраки на крыше церкви, прыгающие прямо на дорогу, громадные и неподвижные, и ни звука — только открытые рты, и вот опять крики.

Автомобиль дрожал, когда огибал уклоняющуюся черную массу, он не раз подпрыгивал и кидался в сторону и, наконец, сбился с дороги. Баранка руля выскользнула из рук Клейнбоя, и тем тяжелее всем обвисшим телом надавил он на акселератор.

Как выпущенный из орудия снаряд, как безумный, автомобиль рванулся наперерез улице и врезался носом в стеклянную витрину магазина за церковью. Благоговейный страх заставил смолкнуть крики. Глицериновая пленка, обволакивавшая его сознание, стала тонкой и холодной как лед.

Казалось, что весь мир замер в трепете и ожидании. Теперь он это понимал.

Стон. Всхлип. Детский плач. И затем шумный гул и улюлюканье всех черных глоток всех черных женщин, завывающих в ночи.

XXI

Бильон, отправляясь в церковь св. Петра, распорядился четко и ясно: констебль Бол вместе с туземным констеблем должен осуществлять патрулирование в полицейской автомашине. Констебль Чарли Экстейн с двумя туземными констеблями должен находиться у полицейского участка с «пикапом» наготове — «пикапом», выполнявшим различные полицейские функции: патрульной машины и «Черной Марии».

Но как только доподлинно стало известно, что старший констебль Бильон отправился на концерт, Бол счел возможным сразу же слегка нарушить приказ, чтобы осуществить — с помощью Чарли — собственный замысел.

Он убедил Экстейна бросить двух своих черных помощников на полчаса и «прикрыть» его, Бола, на время свидания с Анной-Марией. Этот план они наметили заранее. Обычно Экстейн работал на совесть, угрызения которой никогда, правда, не могли противостоять отчаянному нажиму Бола, когда этот нажим вклинивался между ним и старшим констеблем, а этот последний был далеко и не мог проконтролировать его на расстоянии.

Так и было сегодня. В конце концов кругом царили мир и спокойствие. И ничего реально опасного не могло возникнуть во время этой обычной операции.

К половине девятого вечера центральный район опустел. Движение транспорта к побережью прекратилось. И лишь немногие случайные машины возвращались домой с юга. Население городка растворилось в своих домах: туземцы в локации, фермеры — на своих фермах. Все стало спокойно, если не считать звуков деревенской музыки на окраинах. Веселая простая мелодия, угасая, текла из дома, где справляли торжество.

— Пошли, Чарли, — нетерпеливо приказал Бол. Он открыл дверцу полицейской машины. — Залезай. Пора на охоту. Уже половина девятого. Сейчас она будет там.

Экстейн сел за руль. Туземный констебль Эммануэль, как призрак, сидел сзади. Бол прямо кипел от возбуждения. Ночь была спокойной. Так, как он и рассчитывал. Ничего делать не надо, кроме одного — все помыслы обратить к этой девушке. Не нужно даже жевать маис.

Экстейн круто развернулся и поехал по главной улице. Затем дал задний ход и поставил машину у забора, где кончались уличные фонари и начиналась петляющая тропинка к кладбищу. Место, выбранное для стоянки, давало Экстейну возможность видеть всю главную магистраль, не вылезая из-за руля.

— Отлично, Маис… В путь, мой мальчик! Все в твоих руках! — Он ухмыльнулся, явно желая быть на месте Бола, и, выразительно жестикулируя, предупредил: — Однако будь осторожен и сделай все, что и мне хотелось бы сделать!

Туземец Эммануэль оставался стоически невозмутимым. Ему не следовало влезать в этот разговор. Бол уже ходил на «пешее патрулирование» кладбища и раньше. Это занимало около тридцати минут. Оба белых считали его слишком глупым, чтобы понять, какого рода патрулирование совершал Бол: но вся локация отлично знала, что корова, которую баас ходит пасти, — девушка из греческой лавки. Это баас Бол глуп, что не понимает тщетности своего притворства. Какой смысл оправдываться, как он делает это сейчас:

— Я патрулирую кладбище, Экстейн, а машина там не пройдет. Останься здесь и наблюдай!

Слова были бессмысленны. Кого он хотел обмануть?

Но Эммануэль молчал. Бол шагал вверх по склону. Маис Бол испытывал гордость за свои тщательно отполированные сапоги: им ничего не стоило поймать отражение звезд и молодой луны. Тропинка была песчаная, и Бол шагал по твердому краю вельда у ее кромки. В правой руке он держал факел, как молот в руке Тора-громовержца[29]. Он думал об Анне-Марии, и страсть кипела в нем, когда он приближался к трем старым камедным деревьям; гордо распрямившиеся, они беспрерывно шептались в дальнем углу кладбища, охраняя могилу, вырытую в 1847 году, когда первые переселенцы еще простирали бесстрашные щупальца своего влияния от гор Вааля до реки Лимпопо.

В таком месте свиданий вряд ли кто помешает. Ни один африканец не решится дойти по петляющей тропинке до этого угла призраков. В сухом шелесте камедных деревьев легко можно услышать голоса и представить поступь черных легионов, шагавших сотню лет назад; увидеть их дротики, вырисовывающиеся ночью в тех местах, где кора на светло-серых стволах деревьев изъедена черными трещинами. Смертельный ужас перед безмолвными надгробиями надежно защищал мир мертвых — это не касалось лишь Бола: лишенный воображения, он не ведал и страха.

Уже двенадцать раз приходил он к этим деревьям, и в безлунные ночи и при молодой луне. Анна-Мария отваживалась приходить потому, что он оберегал ее своим бесстрашием. Она кралась в темноту, защищенная его величайшим хладнокровием. И когда она, наконец, приходила, ее несдерживаемая страсть и безудержная свирепость его громадных ручищ и мускулистого тела становились друзьями теней, стражей духов и знакомого могильного камня.

Анна-Мария была для него прекрасной и желанной, хотя не так-то легко мог он увидеть ее тело в кромешной темноте свиданий. Но он чувствовал его, он знал его губами и пальцами. Он помнил его оттенки, игру желто-персиковых полутонов в свете и тенях греческой лавки, он помнил округлость ее фигуры, когда она наклонялась над кофейным столиком, — и, когда он был в лавке, она всегда наклонялась как можно ниже, чтобы он испытал весь соблазн двух пухлых белых агнцев, спрятанных в лифе ее платья. Ради этого воплощения мягкости и податливости и ждал он ее среди могил.

Сейчас он был один. Приподняв перекладину, он забрался за ограду и в ожидании прислонился спиной к дереву. Пока не было ни намека на присутствие Анны-Марии. Она боялась тропинки и обычно дожидалась, когда патрульная машина остановится на нижнем углу. Тогда она взбиралась на холм, делая вид, что не замечает Экстейна за рулем, и чувствуя себя в безопасности, зная, что позади машина, а впереди Бол и что с такой защитой ей не страшны никакие опасности.

Бол точно знал, сколько времени требуется Анне-Марии, чтобы добраться от угла улицы до кладбища: на две минуты больше, чем ему. Промедление действовало на него, как дрожжи: он знал, что она придет, и предвкушал ту кульминацию чувства, ради которой они встречались. Прислонившись к дереву, он отсчитывал мысленно секунды, отнимал их от заранее известного времени, ожидая услышать первый шорох ее шагов по песчаной тропинке и разглядеть первое движение в этой кромешной тьме. Рука плотно сжимала бедро.

Две минуты прошло, затем три.

Сейчас она придет!

Он ощущал отдельно каждый свой мускул, каждое напряжение сухожилий от плеч и до кончиков пальцев. Прилив силы томительно сжимал грудь.

Но она не появлялась, его колени дрожали от напряжения.

Он вышел из-за деревьев, чтобы попытаться увидеть всю тропинку, сбегающую вниз с холма. Но его настороженный слух ничего не улавливал. Он попытался совладать с желанием и раздражением. Нигде не было никакого движения.

Логика подсказывала, что, даже если его расчеты спутаны беспокойством ожидания или тем, что Анна-Мария идет слишком медленно, она должна вот сейчас прийти.

Сейчас!

Но нигде ни звука.

Кровь в нем бурлила. Конечно, она не станет останавливаться и разговаривать с Чарли, тем более что он, Бол, ждет ее здесь со своей любовью. Неуверенность стала разрушать образ. Ожидание сменилось острым раздражением. Анна-Мария опаздывала! Требующие утешения пальцы, мечтавшие о груди Анны-Марии, вцепились в кору дерева, отрывали кусочки и, сжимаясь в кулак, растирали ее.

Прошла еще минута — по-прежнему ни тени Анны-Марии. Четыре минуты сменились пятью. Если даже она придет сейчас, им придется все делать в спешке.

Раздражение превратилось в гнев. Страсть печальной болью сгорала в груди, заставляла кровь неистово стучать в висках.

— Чертова обманщица! — пробормотал он и затем громко крикнул: — Чертова обманщица, проклятая шлюха!

Призраки невозмутимо молчали, старые деревья стояли надменно, бесстрастные.

Яростный гнев перешел в мрачную злость. Возникло сильнейшее желание отколотить ее. Он повернулся к дереву, служившему ему укрытием. Черный язык коры, казалось, висел на ниточке, обнажая серый ствол дерева. Он схватил обеими руками нижний край коры, бросив факел на землю и упершись сапогом в ствол, рванул его изо всех сил, точно в порыве мести. Кора отдиралась, поддаваясь его неистовой силе и обнажая мягкую живую ткань дерева. Казалось, что он задался целью во что бы то ни стало вырвать гигантское камедное дерево с корнем. Вместо того чтобы с хрустом отделиться от ствола, сухая кора отказывалась с ним расставаться. Это сопротивление вывело Бола из себя. Упиравшаяся в дерево нога больше не была рычагом, и он, подпрыгнув, ухватился за кору повыше своими кулачищами.

Всем своим весом он потянул кору вниз, повиснув на ней, точно маятник. Дерево прекратило сопротивление. Высоко в живой своей плоти кора треснула, и ее мелкие сухие кусочки посыпались на фуражку Бола.

Он стоял, торжествующий, гневный, словно только что содрал шкуру с Анны-Марии — от щиколоток до подбородка.

Но на тропинке по-прежнему никого не было.

Бол с отвращением швырнул кору прочь. Бешенство клокотало в руках, ногах, сердце. Вид ободранного ствола дерева в какой-то степени успокоил его, и он зашагал, наконец, к патрульному автомобилю. Он освещал себе дорогу факелом, как будто единственной целью его патрулирования на кладбище была тропинка. Он возвращался. Пусть поможет бог тем мерзавцам, что нарушат этой ночью закон, поклялся он, и тут же вспомнил беглецов с даггой, этот мираж, за которым он гонялся с утра. Боже! Если бы они только появились здесь! Уж он бы их заполучил! Но он понимал, что на это надежд мало.

Когда он подошел к машине, дверца открылась. Он знал, что им все известно, и гордость его страдала.

Они оба — и Экстейн и непроницаемый туземец-констебль Эммануэль — видели все: его провели. Девушка не пришла. Ни тем, ни этим путем. Бол влез в машину и захлопнул за собой дверцу.

Резким тоном он приказал Экстейну ехать к полицейскому участку.

— Ты сядешь в «пикап». Я поеду в город.

Экстейн смотрел прямо перед собой. Эммануэль едва дышал. Тишина Бракплатца больше не казалась мирной. В ней появилось что-то зловещее.

В свете приборного щитка Чарли Экстейн видел сжатые кулаки Бола. «О боже! — подумал он с мольбой. — Следует помалкивать и все выполнять, иначе не миновать беды». Успокоившись на этой мысли, он удобнее откинулся на спинку сиденья.

Бол взял протянутый початок маиса, как другие берут жевательную резинку, или сигарету, или рюмку коньяку. Он презрительно переломил его пополам, как будто в руках у него была спичка, и принялся грызть маис, словно пытаясь утолить свой всепожирающий гнев. Он смотрел в ветровое стекло, когда они проезжали по опустевшей главной улице к полицейскому участку. Он высадил Экстейна и сам взялся за руль.

В машине остался Эммануэль, и они вместе поехали к мосту через реку. Бол всегда занимал эту самую выгодную позицию: отсюда просматривалась дорого из Витватерсранда, мост и развилка, от которой начинался путь в локацию.

Тяжелые неясные очертания возвышенности виднелись вдали, среди облаков над Рэндом: вокруг колыхались бесформенные островки света в туземном городе.

Маис Бол стоял и прислушивался к звукам ночи. Уши значили сейчас столько же, сколько и все другие органы чувств. Он умел определять беду на слух. А сегодня он даже желал ее. Ближайшее здание — церковь св. Петра в полумиле от главного въезда в город. В окнах церкви светился огонь, это было скорее извиняющееся мерцание, чем луч света. Церковь всегда освещалась плохо. Но сегодня даже в этих огоньках дышало тепло жизни. Бол вспомнил, какой смысл скрывался за этим.

— О, Ja! Концерт этого черномазого ублюдка, которого доктор Вреде посылал в Англию! — В его глазах сверкнула презрительная усмешка.

Констебль Эммануэль не шевелился. Это была ночь Бола. Бола и его ледяного, непрощающего гнева. И даже те полчаса, что он провел, взирая на этот холодный подземный мир, нисколько не охладили его. Он прислушивался к звукам. В них не было ничего неожиданного: сухой стрекот цикад, далекий гул самолета, идущего на посадку на аэродром Ян Смэтс, собачий лай, звон металлической посуды на молочной ферме Оберхолцера, и надо всем этим — дыхание города; его тишина и неожиданные шумы. Волны хриплого пьяного смеха долетали откуда-то из глубины домов. Он определил источник и громко сказал:

— Шибин матушки Марты.

— Да, баас, — отозвался Эммануэль, довольный, что может, наконец, поддержать разговор. — Но сегодня налеты запрещены.

Он говорил правду. Таков был приказ на сегодня: налетов не совершать. А почему, собственно? Старый Бильон сказал это тоном настоящего приказа, и даже он не осмелился бы ослушаться. Но старик сидит в церкви, локация шумит, и дежурный констебль окажет большую услугу обществу, обеспечив сегодня полный порядок. Еще трое дежурят вместе с ним. Эта мысль доставила ему удовольствие. Он чувствовал, что может взять в свои руки все, что пожелает, — к черту Анну-Марию! — и, если кто-нибудь встанет на пути, он с величайшим наслаждением сшибет его с дороги. Если бы с ним был Чарли, он наверняка начал бы возражать против нарушения приказа. «Слушай, Маис, — сказал бы он. — Послушай меня, старина, давай это оставим. Ты знаешь, какой у нас приказ, старина. Не следует поднимать шум из ничего. Ты знаешь приказ, старина, и мы должны вести себя достойно. Даже ты не должен этого делать, старина Маис, не должен совершать налет без приказа».

К черту Чарли и к черту Анну-Марию! Шум пьяной оргии искушал его. Только преступные правонарушители могут творить такой шум, убеждал он себя, и возмущать покой респектабельных и законопослушных туземцев. Разве он здесь не для того, чтобы защищать тех, кто хорошо ведет себя? Злость к этим типам закипала в нем. И он был доволен, что ощутил злость. Разве это не давало ему прекрасный моральный предлог для вмешательства? В последнее время все кругом как-то размякли. Бол сожалел, что оказался в такой изоляции. Бильон говорит чепуху. Как может торжествовать справедливость без порядка и закона? А порядок — это он. И за его спиной масса законов.

Именно в эту минуту и услышал Бол совершенно новый шум. Он доносился оттуда, где не должно было быть никакого шума, — из-за церкви св. Петра. Бился в агонии автомобиль. Бол слышал, с какой болью ревел мотор; когда он сам сидел за рулем и подстегивал свой восьмицилиндровый «форд», он никогда не обращал на это внимания.

Он вглядывался в темноту, пытаясь точнее определить, откуда доносился шум. Там, где двигался автомобиль, дороги нет. Кто-то хочет проникнуть в город тайком, незамеченным? Иначе лучи фар прорезали бы возвышенности вельда. Он снова напряг слух. Но неожиданно все звуки исчезли, место, где находилась машина, так и осталось невыясненным.

— Эммануэль! — позвал он.

Туземец-констебль выпрыгнул из машины.

— Послушай-ка. Там — машина, где-то там, внизу. Прислушайся, и если услышишь — скажи мне.

Прошло немного времени, и тишину вельда опять нарушил шум двигателя. Оба полицейских услышали его одновременно. Это был большой двигатель, и в его шуме слышалась мощь. Но фары не выдавали местонахождения машины.

— Какой дьявол туда забрался? — раздраженно сказал Бол. Рев мотора сменился более ровным гулом.

— Наверняка пьяный кафр забыл включить фары, — решил Бол.

— Да, баас.

— Автомобиль въезжает в город через район лачуг. Там нет дороги, только песчаная тропка за церковью.

Гул автомобиля растворился в городских шумах.

Бол принял решение. Он приказал Эммануэлю сесть в машину и вызвал по радио Экстейна.

— Чарли, я еду в город.

— Что? Это не по приказу.

— Послушай, старина. Там происходит что-то забавное.

Восьмицилиндровый «форд» двинулся по направлению к церкви, которая стала видна после разворота в двухстах ярдах от главной улицы.

До церкви оставалось пятьсот ярдов, когда Бол посмотрел на часы: было девять сорок вечера. Двери церкви раскрыты настежь. Он приближался к церкви сбоку. Он не мог заглянуть внутрь, но видел, как конгрегация выплескивается из дверей, образуя нечто вроде пруда, едва освещенного единственным уличным фонарем.

Неожиданно в толпе началось движение, мало похожее на торжественный и праздничный выход. Вместо того чтобы праздно болтать и сплетничать, толпа стремительно разваливалась. Кто-то бежал к городским воротам, находившимся между машиной Бола и церковью. Другие были ему плохо видны, но сомнения не оставалось: они нерешительно сгрудились у церковной стены, будто чем-то напуганные.

Бол знал эти приметы. Мальчиком он любил сшибать верхушку муравейника и наслаждаться муравьиной паникой; как полицейский, он принимал участие в «алкогольных» облавах, и эта форма самоутверждения очень ему нравилась. Очевидно, кто-то взбудоражил массу и нарушил спокойствие.

Вино бросало вызов желчи, которой он исходил на кладбище, среди камедных деревьев.

Он снова связался с Экстейном по радио. Теперь он действовал как профессионал. Извинения больше не требовались. Он приказал Экстейну поддержать его у церкви св. Петра вместе с «пикапом» и двумя полицейскими-туземцами.

— И, Чарли, тебе следует поторопиться. Случилась беда. Самая настоящая беда!

Отдав приказание, Бол резко нажал на газ и помчался в город.

XXII

Пока Клейнбой в пьяном угаре продирался через ночь, а собравшиеся в церкви слушали вторую половину концерта, оценивая мастерство Тимоти, гангстер Молиф — Динамит сидел в аристократическом шибине матушки Марты, подобно грубой глыбе черного железа, и поглощал спиртное. Он с презрением слушал сплетни за соседними столиками, наблюдал карточную игру — с драматическим швырянием карт на стол и прихлопываниями по ляжкам — и внимал музыке из патефона. Эти люди ничего для него не значили. Он держался особняком. У него было колоссальное терпение, полный контроль над своим языком и голова, умевшая сохранять хладнокровие, даже будучи насыщенной сильнейшими спиртными парами. И все равно он хотел, чтобы полночь наступила скорее. Он хотел, чтобы вся затея осталась уже позади. День выдался не из приятных, и дагга, спрятанный автомобиль и грек были для него единственной реальностью.

Впервые после того, как он сошелся с Мадзополусом, на пути появились препятствия, и часа два он тешил себя тайной мыслью, что придет такое время, когда он сможет расстаться с этими зелеными глазами, которые преследуют его, даже если его отделяют от них двести миль. Но, конечно, такой шаг не годилось предпринимать этой же ночью. Лучше убраться спокойно потом, а пока следует положиться на суждения грека.

Споры трех молодых людей за соседним столиком раздражали его. Это были легковозбудимые типы. Он презирал их. Пуфф!! Весь этот «большой разговор» со всей их политикой! Почему они разговаривают по-английски здесь, среди своих? Просто рисуются. Он мог поднять всех троих одной рукой и раздавить — эту бесхарактерную мелюзгу с узкими талиями и длинными языками, как у женщин. Они похожи на гиен, всегда нападающих на толпу с краю, или на болтающих в автобусных очередях пижонов, алчно ищущих свою выгоду.

— Мы должны воспользоваться любой возможностью для просвещения и развития даже из рук этого правительства, потому что кругом наш народ испытывает крайнюю нужду. Мы можем подготовиться, используя предоставленные ими возможности, и затем обратить это оружие против них самих, — сказал журналист с записной книжкой в руке и книгой в солидном переплете, лежавшей перед ним на столе.

Второй глубокомысленно кивнул.

Третий откинулся назад вместе со стулом и проговорил, не переставая жевать зажженную сигарету.

— Кому нужна благотворительность?

Все замолчали.

— Кому нужно христианство?

Снова молчание.

Стул опустился на свое место, и третий окончательно завладел разговором.

— Скажите вы, люди с нежными языками, можно ли требовать нежности от быка?

Снова молчание.

— Объясняй своими длинными словами, Йосия; задумывай снова свои устаревшие планы, Льюис… Но меня оставьте… Мне нечего объяснять… Я знаю!

Слушая его, Динамит решил, что он заслуживает большего уважения за силу характера и командирский тон; этот третий в сдвинутой на затылок круглой шляпе с полузакрытыми глазами не был трусливым шакалом, когда кричал:

— Мне не нужно ничего объяснять, потому что надо все или ничего: панафриканизм или ничего! Я не расист… — он криво усмехнулся. — Я настолько не расист, что говорю: вышвырнуть вон белых… вышвырнуть и растоптать.

— Нет! Нет! Нет! Мы предадим свое будущее, о нас потомки будут судить по нашим сегодняшним делам, — возразил журналист.

— Мы предадим свое будущее! — передразнил его третий. — Забудь эту ерунду. И слушай, ты! Слушай! Есть только один выбор: быть расистом или нерасистом. Перебьем мерзавцев, вышвырнем их, и, когда мы этого достигнем, мы можем позволить себе быть нерасистами — подобно их так называемым либералам… Поставить их на свое место… а тогда уже дарить им нашу доброту.

Появление Марты встретили молчанием. Она оглядела всех троих с подозрением. Она была слегка навеселе и выглядела довольной и ленивой.

— Вы, люди, сейчас я не желаю слишком много политики. Мне не надо беды!

Третий с издевкой бросил:

— Что с тобой стряслось, Марта? Налакалась собственного зелья? Должна бы уже привыкнуть к нам — привыкнуть к политике, как привыкла к полиции. Это как хлеб и вода, хотя политика достается легче.

Полупьяная Марта пробормотала:

— Говорите свое, мальчики, но чтобы никаких неприятностей! Нет! Никаких неприятностей! Никакой полиции!

— Полиция! Полиция! Полиция! Хватит об этом. Всякий раз, когда они устраивают облаву, это только нам на пользу. Всякая их облава только помогает нам. Послушай, скажи-ка…

Четверо пожилых картежников за соседним столиком прервали свою шумную игру и прислушались.

— …Скажи-ка, разве не правда, что труднее найти оправдание для драки с человеком, если он добр, чем когда он сам задира?

Марта, с трудом разжимая слипающиеся веки, пробормотала:

— О чем ты говоришь?

— Да, ничего. Ничего. — Третий помахал ей и обратился к своим собеседникам: — Она ничего знать не знает, кроме своего пойла и долларов.

Он завладел теперь общим вниманием, и, даже когда пил, все ждали, когда он снова заговорит.

— Правильно я говорю или нет?

Все молча кивнули.

— Правильно. Все эти господа белые христиане… Надо быть гангстером, чтобы избивать их. Дайте мне нечто осязаемое, таксе, что я могу ненавидеть. Дайте мне белое правительство, и ненависть станет овладевать народом. Вот так и можно их взять. Дайте им ненавидеть нас. Пусть будет много ненависти кругом… и…

Он причмокнул.

— Я был сегодня на улице, когда этот молодой Тимоти шагал в церковь… студент музыки… вернувшийся из Лондона. Это была прекрасная встреча. Мне не по душе этот мальчик. Его нужно спасать. Мы побеседовали. Это было отлично, я устроил милую беседу, так что он видел только мой галстук с узлом, как у киногероя… этот маленький черный «англичанин»… И он не знал, что делать, когда я говорил с ним… Он стоял, а я все время наблюдал за ним, смотрел на его белую рубашку и чисто вымытое лицо, весь такой прилизанный, что хоть беги и пяль глаза на бога в том доме в конце улицы… Было видно, что он думает, будто знает, что делать с богом. А что надо делать с гангстером? Или еще хуже — что делать с политическим агитатором? Иисусе, уверен, что он думает сейчас именно об этом в той самой церкви, выступая как черный ангел перед своими белыми хозяевами. Что он решит? Запустить в меня своей флейтой?

— Он хороший мальчик, — прервал журналист. — Он не причинил никому вреда. Его знания всем нам принесут пользу.

— Ха! Ха! Ха! — Третий четко и раздельно произнес это, как слова. — Ты тоже один из них? Нет, я этого не думаю. Столкнись хоть раз с гангстером, и твои длинные слова начнут превращаться в настоящую ненависть… Ты знаешь, эти белью всегда похваляются, будто могут понять, что это такое — быть африканцем. Но они даже не пробовали пива тетушки Марты! Понять, что значит быть африканцем? Это еще меньшая правда, чем то, будто зулус Тимоти может понять, что значит быть европейцем!

Он презрительно фыркнул.

— У нас нет прав за исключением одного — права ненавидеть! — Он, усмехаясь, поднял тост: — За всех нас, так сказать, нерасистов!

Старый учитель за соседним столом сочувственно сказал:

— Молодой человек, у тебя распустился язык. Происходят перемены, и мир теперь с нами.

— Ерунда, старик. Это сон. Слушай, старик. Я говорил этим людям — кастрат никого не оплодотворит. Так-то. — Он поднял вверх большой палец. — Вы все время говорите о других. Но нам нечего бояться. Мы можем перебить белых, и если мы сделаем это настолько жестоко, что смутим совесть мира — что едва ли, — то все, что эта «мировая совесть» сделает — я имею в виду всех тех людей в Англии, — устроит процессии в Лондоне. Вместо белых плакатов с черными буквами, протестующими против Фервурда, они понесут черные плакаты с белыми буквами, протестующими против нас. Волноваться нечего! Все они пустое место!

Старик покачал головой.

Третий повертел свою шляпу на пальце, затем, как корону, надел на голову, встал и заявил:

— Я ухожу в низкопробную часть этого кабака. Я скажу им. Они не станут спорить. Они будут слушать. Они настоящие африканцы. Они способны понять простую правду.

Марта умоляюще подбежала к нему.

— Пожалуйста, не ищите беды, пожалуйста! Уже поздно, и пивные кружки полны с пяти часов дня.

Он не обратил на нее внимания, но его слова уже наполнили комнату, как вино наполняет стаканы. Эти слова горячили языки и обжигали глотки. Их нельзя было игнорировать.

У молодых были свои разумные идеи; но даже старики знали, что пустыня безнадежности обернулась надеждой, хотя сущность перемены лежала вне их понимания. Скорее инстинкт, чем рассудок, подсказывал им, что сорок лет — это еще не вечность. И зачем так переживать целую ночь о том, что будет через сорок лет? Гораздо лучше распространять эти беспокойные мысли и чувства в рабочие часы и не портить субботний вечер. Разве сегодня не суббота, а завтра не воскресенье? И разве воскресенье — это не такой день, когда не работают? Почему же не удовольствоваться пока этим и почему не дать словам истощиться и усохнуть в песке?

Конечно, когда придут новые времена, когда пройдут эти сорок лет, каждый день будет похож на этот — от понедельников и до пятниц, не говоря уже про субботу и воскресенье. Вот так они будут сидеть все время и беседовать, не только вечером, но и днем, произнося мудрые слова, а женщины и машины на фабриках и в шахтах будут работать и производить. Они, мужчины, которые сидели раньше в «аристократическом» кабаке матушки Марты, будут прохаживаться среди белых зданий со своими портфелями и зонтиками, в отутюженных костюмах, ездить в собственных автомобилях, разговаривать, восседая за широкими столами, и по телефону, шагать по толстым коврам, свободно выпивать в свободных заведениях на широких улицах и мечтать на солнышке под музыку из радиоприемников.

Шикелеле Африка! Горячая молитва об африканском величии! Да благословит нас господь!

Вот это будет жизнь!..

Все эти эмоции были не для Динамита, который вновь принялся за коньяк. Коньяк — это да! Динамит наслаждался им. Молодой, он перепляшет их всех. Он настоящий мужчина. Казалось, страх ему незнаком. Конечно же, это был человек для беды.

Он посмотрел на часы — девять тридцать пять. Обычно Клейнбой успевал найти женщину, управиться с ней и вернуться, пока Динамит выкуривал сигарету, но сейчас прошло уже немало времени, а его все не было.

Динамит позвал Марту; она сидела у двери и подсчитывала ночную выручку.

— Мой друг, ну, ты знаешь, Клейнбой… Ты видела его после того, как он ушел?

— Нет. Он не возвращался.

— Он все еще с женщиной?

— Если он такой же мужчина, как ты, то я уверена в этом.

— Куда он ушел?

Марта показала рукой на дом ярдах в шестидесяти от шибина.

— Там живет Мириам. Видишь, она стоит у двери.

Женщина назойливо приглашала его, когда он подошел, но Динамит грубо отклонил ее приглашение.

— Мириам, я ищу моего друга… его зовут Клейнбой. Ты видела его?

— Уже целый час сюда никто не приходил. — Ему показалось, что она говорит правду.

Разочарованный и настороженный, Динамит зашагал обратно. Куда, к дьяволу, мог пропасть Клейнбой и что он делает? Динамит пошел на другую половину кабака матушки Марты. Женщина в черном свитере и желтой юбке, совершенно пьяная, сидела на корточках. Она еле держалась, чтобы не свалиться наземь. Все изогнувшееся, ее тело по-прежнему чувственно вибрировало, и эти конвульсии могли зажечь кровь любого мужчины и заставить сжаться его мышцы, если он действительно был мужчиной. И хотя от группы, где развлекались трое мужчин и две девицы, доносился непристойный смех, основная группа посетителей совершенно не обращала внимания на женщину, — они окружили человека в перевернутой шляпе. Динамит сразу узнал в нем панафриканиста, даже не прислушиваясь к словам, которые так же опасно действовали на чувства, как и танец женщины. Панафриканист жестикулировал, и с каждым взмахом руки долетали слова:

— У вас есть право ненавидеть. У вас нет других прав, но право ненавидеть у вас есть. — Гул одобрения встретил эти призывы. Политика мало что значила для этих людей, но сейчас этот звонкий голос вывел их за пределы чувства усталости от непосильной недельной работы. Может быть, кто-то вспомнил требование пропуска в городских воротах. Теперь они были готовы выслушивать призывы, купаясь в свободе, какую принесло им опьянение. Они стали красивыми, сильными, высокими, почувствовали себя мощными и наделенными той первобытной отвагой, которая и раздирала Африку на лоскутья под ногами слепой, всепоглощающей злобы. Жалость и сострадание улетучились из их сознания, потому что пламя не способно к состраданию.

Даже женщины громко приветствовали оратора.

Динамит не обращал внимания на политиков и пытался растрясти танцовщицу. Инстинкт подсказывал ему, что если кто-то знает, где найти Клейнбоя, так это она. Ее темные глаза сверкали от напряжения и выпитого пива. Вдруг она рухнула на землю. Одной рукой он поднял женщину за плечо, потряс ее и спросил про Клейнбоя. Она была в оцепенении.

Он тряхнул ее сильнее.

— Говори, ты, шлюха!

Откуда-то издалека донесся голос женщины.

— Автомобиль, — пробормотала она. — Его автомобиль… того типа.

Динамит опустил женщину. Эта собака Клейнбой, должно быть, сошел с ума и забыл, что произойдет, если он пойдет к машине. Динамит еще не паниковал, но шагал быстро. Он летел по улице, разглядывая дома, прислушиваясь к шумам в темноте позади него. Свернув с главной улицы, он побежал на окраину города. Свечи в хижинах были потушены, и лачуги вокруг темнели кучами отбросов.

Он добежал до высохшего ручья, прыгая с бугорка на бугорок по песку, плавно приземляясь на носки, ни одним звуком не нарушая безмолвия, ловко и быстро, как обезьяна, перепрыгивая через миниатюрные ущелья, пока, уже задыхающийся, не достиг излучины сухого русла.

Когда он поднимался на поверхность вельда, земля осыпалась под его ногами.

Автомобиля не было. Молиф — Динамит стоял неподвижно, точно принюхиваясь к ночной темноте. Но на темном вельде он не мог различить ничего, что могло бы быть автомобилем.

Не было смысла искать следы колес на твердой коричневой земле. Единственный выезд вел прямо вперед. Клейнбой только туда и мог ехать. Зачем он это сделал? Конечно, у-у, подонок! Он поехал в город, чтобы соблазнить машиной женщину в черном и желтом.

Единственным безопасным местом для «понтиака» была ферма, спрятавшаяся в горах Наталя; но, конечно, до полуночи туда нельзя даже соваться. Если полиция выследит… В мозгу Динамита, как вспышка, ожила холодная угроза Мадзополуса: «Следуй за ним, как тень, чтобы он не натворил беды». Он боялся вспоминать эти зеленые глаза и закипал гневом при мысли о безголовом Клейнбое. «Я убью его! — дико взвыл он. — Не здесь, где страх перед греком сидит в моем сердце, но потом, когда мы будем одни в горах, на ферме; убью медленно, наслаждаясь страхом и болью мужчины, который думает только о корчах этой женщины — королевской кобры».

Он взял себя в руки. Быстро добежал до шибина, крикнул:

— Он здесь?

И прежде чем Марта покачала головой, он понял, что Клейнбой не вернулся.

Клейнбой, должно быть, попытается въехать через главные ворота. Вот ужас! Динамит побежал по улице к дешевому шибину, где пьяные повылезали из темноты двора и сгрудились вокруг оратора.

В эту минуту появился автомобиль. Его рев устрашал, когда он с диким визгом шин сделал поворот на углу позади Динамита и с воем промчался по Третьей улице. Динамит кинулся к воротам. «Понтиак» пролетел так, будто удирал от чего-то невидимого и ужасного — невидимого в вихре пыли, поднятой его колесами. Машину швыряло из стороны в сторону. В глазах Динамита промелькнула сгорбленная над баранкой фигура, не способная ни на что, кроме движения в ту сторону, где впереди виднелось открытое пространство.

В облаке пыли Динамит преследовал машину.

У шибина царил хаос. Казалось, что поющих мужчин и их женщин смело циклоном. К счастью, автомобиль швырнуло в сторону, когда он проносился мимо. Кого-то сбили, но виной тому была отчаянная попытка скрыться. Окутанные пылью, задетые потоком камней, опьяненные разбавленным пивом, люди с трудом приходили в чувство. Серьезных повреждений ни у кого не оказалось. Проститутка в черном и желтом в страхе прижалась к стене.

Автомобиль сшиб жаровню. Крышка жестянки из-под керосина срезала кому-то два пальца. Человек сидел и тупо, с каким-то удивлением и покорностью рассматривал раненую руку и два красных от крови пальца, валявшихся, как черви, у его ног.

Все пришло в движение, когда Динамит бросился бежать. Разум превратился в гнев, красный как кровь и горячий, как лихорадка. С небес обрушилась эта дьявольская штука, чтобы прервать рассуждения оратора. Трое, которые развалились на земле, десять, которые прижались к хижинам в поисках защиты, и двадцать, которые стояли в оцепенении, когда эта штука едва не проехала по их ногам, — все они включились в охоту и побежали за Динамитом.

Они слышали, как черный гигант с каждым прыжком извергает проклятия. Он бежал через пыльное облако, крича от смертельной ненависти, и эти проклятия воспламеняли остальных преследователей: на одних были джинсы, на других — белые жилетки, на третьих — серые фланелевые брюки и изящные куртки, на четвертых — рваные рубахи и косынки на головах, на пятых — свитеры, а один бежал в брюках-гольф.

Они бежали, преследуя друг друга, и еще люди присоединялись к ним, появляясь из темных углов, чтобы дать увлечь себя этому неудержимому потоку.

Даже прилично одетые люди еще раз опустились в эту ночь до примитивного состояния, и все под небом приняло форму Африки, и никакую другую. Они побросали кружки, чашки, бокалы, сигареты и трубки, шляпы и все солидные мысли. Музыка умерла. Охота стала серьезной. Они бежали и кричали так, чтобы все могли слышать, и тогда одному из них пришло в голову, что есть существа еще более низкие, чем пресмыкающиеся или незаконнорожденные дети, и пришли в голову еще худшие слова: «Белые! Белые мерзавцы! Белые змеи!», и голоса женщин перешли в визг, и они кричали на мужчин, когда те поднимали новую пыль там, где минуту назад произвели опустошение шины черного автомобиля.

XXIII

Собравшиеся в церкви африканцы перенеслись благодаря Маквабе в далекие старые времена. Он вел их туда по своему желанию. Вторую половину концерта открыл гимн во славу господа всемогущего, звуки набегали волнами, певчие елейно запевали, набожно скрестив на груди руки.

Маквабе восседал за органом, напыжившись, как лягушка. Заключительные аккорды гимна громким гулом повисли в церкви.

Доктор Вреде понимал замысел Маквабе. Циник осудил бы его, назвал ретроградом, предателем, но Вреде отдал должное тому, как он польстил и молодым и старым, соединив их общей надеждой.

Гимн отзвучал. Тимоти взошел на кафедру. Стояла тишина, чистая, как зеркало, готовое отразить любой образ, какой бы ни создал этот молодой зулус.

Металлический стук внезапно раздался в церкви. Все: доктор Вреде — с недовольством, Бильон — с раздражением, Ван Камп — с сардоническим пастырским снисхождением — критически посмотрели на Мадзополуса. Уже минут пять вертел он в руках свою зажигалку и, наконец, уронил, нарушив тишину.

Маквабе проворчал, не скрывая возмущения. Сидевшие спокойно африканские дети задвигались и завертелись — все хотели видеть, чем это заняты белые. Высокая шляпка миссис Бильон закачалась, когда белые мужчины сползли на пол в поисках зажигалки.

Нашел ее Бильон. Это была дешевая немецкая зажигалка. Он помнил такие еще по временам своей военной службы. Он передал ее Мадзополусу, прищелкнув при этом языком. Тот не проявлял раскаяния. Безразлично забрал зажигалку, и его зеленые глаза были ледяными, когда Вреде повернулся к нему и взбешенно прошептал:

— Ради бога потише!

Грек посмотрел на него, и доктор явственно ощутил такую злобу в этом человеке, какой никогда не ожидал в нем увидеть.

Эта неприятность разрушила всю утонченную изысканность Маквабе. Он поспешил взять несколько громовых аккордов, чтобы подавить беспокойство, и, лишь когда все успокоились, закончил нежным дискантом.

Было девять часов десять минут. Тимоти поднес к губам свою флейту.

Теперь, когда мальчик начал играть переложение сонаты Генделя для флейты, доктор Вреде подумал, что ему одному принадлежит этот момент, чья красота — эта мысль, правда, показалась ему кощунственной — создана им самим. Он допускал, хотя и не был уверен, что африканцы захвачены изяществом первых торжественно-мрачных фраз сонаты. Может быть, и так. Но теперь это концерт его собственный. Он принадлежит ему, и никому другому. Эти другие могут думать о частностях, но вся музыка целиком звучала для него одного.

Флейта смывала елей с рук и глоток священнослужителей, очищала стены, прогоняла самодовольство.

Виртуозность юноши настолько превзошла все ожидания Вреде, что это открытие подействовало на него, как удар. Он знал рисунок созданий Генделя. Так часто он сам их воспроизводил. И даже его тщеславие было уязвлено на какую-то мимолетную долю секунды убежденностью, что Тимоти далеко перешагнул тот рубеж, к которому стремился сам доктор.

Измученный напряжением своей премьеры, Тимоти сфальшивил в конце первой части. Беспокойство его души вылилось в единственную ноту, которая задрожала, как капля росы на листке, задрожала, но не упала на землю. Он не повторил ошибки. Это было отрадно. Это вернуло ему реальную перспективу. Его соотечественники заметили промах, и теперь они были к нему ближе, чем минуту назад. Он больше не казался отчужденным, музыкальной куклой с коричневым лицом, он стал просто одним из них, взобравшимся на непосильную для остальных вершину. И он не должен упасть с нее.

Во время небольшой паузы перед следующей частью миссис Бильон смогла развлечься. Ее шляпа имела успех, и она заметила ошибку Тимоти. Это принесло удовлетворение. Самодовольный кивок в сторону миссис Смит означал разделяемое обеими убеждение, что мальчик всего-навсего еще один кафр и ему далеко до европейца.

Мэйми Ван Камп, напротив, почувствовала, как у нее замерло сердце; если бы мальчик не удержал сорвавшуюся ноту, она бы разрыдалась. Бильон услышал промах, как услышал и шум упавшей зажигалки. Музыка — это музыка, «приятные звуки». По его мнению, все осталось в полном порядке.

Для священника Ван Кампа этот мучительный инцидент стал источником раздражения. Он наслаждался вечером, и чистый голос флейты помогал ему осмыслить воскресную проповедь. Срыв мальчика для него — что кашель на задней скамье во время проповеди.

Для мфундиси Убаба любой недостаток исполнения Тимоти был бы подлинным несчастьем. Он испортил бы весь триумф св. Петра. К счастью, он принял плывущую ноту за еще один образец утонченного мастерства молодого человека.

Грек Мадзополус вообще ничего не заметил. Его уши находились за пределами церкви, а мозг обдумывал очередную торговую операцию.

Только доктор Вреде не ощутил никакого неудобства. Талант мальчика никогда не вызывал его сомнений, и после трех первых тактов, когда зазвучало аллегро — легкое, изящное, нежное, взбегающее вверх и летящее вниз по лесенке, которую оно до этого возвело, Вреде восхищался не только флейтистом, но и Маквабе, его техникой, которая обеспечила исключительную стройность и совершенное равновесие.

Когда Тимоти великолепно сыграл сонату си-бемоль мажор с ее широким вступлением, но разнообразил развитие темы повторением первой и второй частей виваче, у Вреде появилось такое ощущение, как будто что-то затевается.

Орган и флейта что-то нарушили — они создавали нечто, предназначенное для соотечественников Тимоти. Но ведь форма сонаты совершенна. Она не нуждается в повторении мелодии.

Такими вещами нельзя шутить, протестовал он, пока не осознал сущность произведенной трансформации. Изменение касалось не духа, а цвета; новая тонкость оказалась призрачной и Одновременно реальной, флейта лирично гравировала в воздухе вариации, африканские по своему существу. На тридцать секунд — на столь короткое время — Тимоти и Маквабе сознательно и искренне привели Генделя к африканским хижинам. Протест Вреде исчез, когда он понял всю искусность этого шага. Никто, он знал это, не оценил бы эту живую интерпретацию в стенах африканской церкви лучше, чем сам Гендель, если бы мог ее услышать.

Вреде видел весь рисунок, выражающий благодарность мальчика, рисунок, воплощенный не в материале, а в радости оттого, что перед ним раскрывались врата к музыкальному видению и миру выражения, это казалось раньше несбыточной мечтой. И вне жестокой физической реальности обрел он настоящее — и редкое — спасение.

Ради такого часа, размышлял Вреде, и живет Тимоти на этой земле. Чем светлее сны, тем грязнее покажется грязь, так или иначе связывающая его со всем земным, и только ангелы способны побороть силу этого притяжения. Правильно ли: показать человеку небо, но держать его пленником комплекса неполноценности и обреченности? Моя ли это вина, что я избегаю действий на земле, живя мечтой о совершенстве? Могут ли выжить семена прекрасного в сознании мальчика, столкнувшись с голодными черными воронами ненависти, страха, разочарования, недоразумения, с ударами субъективной реальности?

Каждая нота Генделя, тонко исполненная, облагораживала церковь. Медный крест над алтарем неистово стремился обратить нематериальный свет в золотое сияние. Хотя обветшалая штукатурка на стенах обнажала убогий прямоугольный орнамент обожженного кирпича, ткань музыки облачала ветхую церковь в кружевной наряд, радуясь дешевой меди и скромному потолку.

Губы Тимоти выражали красоту без слов. Он мечтал о ветре. О ветре, качающем высокие деревья, сдувающем листья, несущем дождевые капли, погоняющем облака и птиц, приглаживающем прическу вельда до тех пор, пока трава не распластается изящно на его поверхности. Он мечтал о ветре, охлаждающем человеческие тела, дующем нежно и жестоко; о голосе ветра неведомых времен, спешащем из-за горизонта через равнину и исчезающем где-то на дальнем конце мира.

Ветер был в нем и в его руках, дружески трепещущий, рыдающий и забавляющийся с ним. Горло флейты ловило ветер и радостно смеялось.

Мфундиси Джеймс Убаба думал про себя: «Им нравится это, нравится это, нравится это! Интересно, удастся ли мне убедить Тимоти сыграть на воскресной службе? Только подумать, какой будет сбор!»

Когда пять частей главной сонаты были сыграны, Вреде подумал с надеждой, что Маквабе завершит программу еще одной короткой сонатой. «Лучше всего, хотя я могу слушать всю ночь напролет, — размышлял он, — закончить концерт побыстрее, пока присутствующие не задвигали нетерпеливо ногами и не испортили все впечатление».

Маквабе как будто обладал телепатическим даром, он изящно окончил концерт третьей сонатой. Пригоршня нот адажио завершалась веселым и уверенным престо, счастливые, захватывающие дыхание фразы которого обретали мощную, смеющуюся, живую форму; опустив флейту, торжествующе и в то же время сдержанно поклонился Тимоти на юго-запад, на юг и юго-восток, пожал руку Маквабе, а затем и певчим, поспешно бросившимся к нему, чтобы воздать ему должное.

Мфундиси Джеймс Убаба также не желал упускать представившийся ему случай. Он быстро вскочил на ноги и повернулся к публике, аплодирующей музыкантам. Он поднял вверх руку и, как только воцарилась тишина, благословил собравшихся на языке своего народа, стремясь не нарушить медоточивыми словами гармонию музыки. Он закончил фразой на африкаанс и фразой по-английски.

В эту минуту за стеной церкви раздался рев машины, бешено мчащейся в ночи. Сердитый шум разорвал в клочья благословение священника. Публика замерла в нерешительности. Однако концерт окончен. Двери церкви распахнулись. Сопровождаемые Джеймсом Убаба, восемь белых прошествовали по проходу и вышли на улицу.

Они стояли и беседовали, изолированные, не ведающие о событиях, совершающихся за границей света уличного фонаря.

Тимоти проталкивался к белым. Ему потребовалась немалая физическая сила и ловкость, чтобы избежать тетушки Рози, расфранченной донельзя, возбужденной сознанием родства с мальчиком. Она пыталась не отпускать его ни на шаг, чтобы ее сегодняшнее величие не ускользнуло от внимания друзей. А рядом Никодемус сиял от лести своих соплеменников.

Но для Тимоти только одно имело значение — мнение доктора Вреде, и, покуда он не узнал его, его роль в договоре, скрепленном давным-давно под желтым персиковым деревом, оставалась невыполненной. В левой руке он держал футляр с флейтой и шляпу с пером, оставив правую свободной, если доктор пожелает пожать ее.

— Прекрасно, мальчик! Замечательный концерт! Я горжусь тобой, и я так тебе признателен. — Успех Тимоти он считал оправданием всего своего мировоззрения — его публичным подтверждением и триумфом.

Преподобный Ван Камп не мог не понимать значения концерта для доктора Вреде, и, хотя считал, что одна ласточка не делает весны, он поздравил молодого африканца с любезностью, которая искренне тронула доктора. Слишком часто от священника, казалось, веет отчужденной театральностью, с его седыми волосами, белыми, как снег на сияющей горной вершине, с его белоснежной рубашкой, безупречно повязанным галстуком и темным облачением служителя бога. Но даже сейчас дружелюбное расположение священника уравновешивалось пунктуальностью «протокола» — отчетливой демаркационной линией в социальных межрасовых контактах. Не только суровость закона и обычая диктовала эти нюансы поведения священника, но и его твердое убеждение в особой ответственности, лежащей на плечах привилегированных, удостоенных миссии — обеспечить среди белых и черных сохранение взаимного уважения и понимания того, что различия между племенами не есть прихоть человека, а перст всевышнего. Это не те различия, которые человек волен устанавливать либо устранять. Но Ван Камп не отрицал, что каждый человек, наследующий богу, имеет право в равной степени — хотя и раздельно — попасть в его царство.

В редкий момент не свойственного ему цинизма во время одной воскресной проповеди Ван Кампа под названием «Каждому есть место в доме отца моего» Ян Вреде поинтересовался, где именно, если не на кухне дома, предполагает разыскать священник тетушку Рози в день страшного суда.

Однако, пребывая в этот вечер в особо нежном настроении, преподобный Ван Камп не возражал даже против того, как его привлекательная жена одарила Тимоти похвалой, в которой было что-то от материнской ласки.

Но Тимоти был исключением, и он считал, что едва ли есть оправдание для мфундиси Убаба, доктора Маквабе и певчих. Их попытки вмешаться и тем испортить всю сердечность, оказанную Тимоти, заставляли его быть настороже. Но ему не следовало беспокоиться: одна его горделивая осанка (как бы свободно он ни держался) была достаточной гарантией сохранения «протокола» в неприкосновенности.

Смиты и Генриетта Бильон суетились около поджидавших их автомобилей.

Бильон задержался среди народа. Дружелюбие коричневого люда вокруг него приносило радость большому простовато-добродушному человеку. Как это приятно — стоять вот так среди африканцев и перебрасываться с ними шутками! Он мог почувствовать, что они не боятся приблизиться к нему, одетому в сверкающую форму. Они знали его. Да, человек! Так было в далекие времена, когда затрещины давались туземцу, если он и в самом деле шельма, да и то наполовину в шутку, и было очевидно: он понимал, что этой затрещиной вы, собственно, имеете в виду другое — просто предупредить его. Вы оба смеялись тогда, и он складывал руки и говорил: «Баас, угостите сигареткой, баас». И как вы оба радовались тогда этой сигарете!

Мадзополус был уже на улице и шагал к стоящим справа от церкви автомобилям. Ван Камп позвал Мэйми. Пора расходиться. Это прозвучало командой, и вся публика хлынула на улицу.

Вреде и Бильон стояли рядом. Для них локация была источником опыта. Это не только улицы, фонари и безликие дома. Их мысленный взор проникал за стены, в комнаты, во дворы. В любом белом, каким бы благородным ни было его сострадание к черным и как бы ни желал он верить в них, всегда есть частичка настороженности, если он находится в локации (речь идет о тех белых, которые вообще посещают ее).

Потому что существуют вещи, с которыми надо обращаться осторожно, силы, которые надо распознавать, пороки, которые процветают даже в собственной семье.

Неожиданно Вреде почуял беду, почувствовал, как животное, вопреки логике, сильнее, чем рассудком, глубже, чем под прямым воздействием, острее, чем по запаху или слуху, — какое-то движение в черной ночи за границей света фонарей, медленную патоку движения, растапливаемую приближавшейся волной.

Почувствовал это и Бильон. Его тяжелое тело напряглось.

Вреде бросил взгляд в глубь плохо освещенной Третьей улицы. Все, казалось, пребывало в равновесии: открытые двери церкви, свет, пробивающийся изнутри, движение толпы, плотная группа белых лиц в центре, как белая геройская лошадь на картине, изображающей Давида; группы африканцев по краям — как полы пурпурной праздничной одежды.

Буря приближалась. Обернулись разом и другие лица. Воцарилась предгрозовая тишина.

Вреде и Бильон отделились от толпы и двинулись к перекрестку. Они услышали крик нестерпимой боли, взлетевший над морем гневных выкриков. Бешеный рев двигателя и пронзительный визг шин говорили о приближении мчащегося с большой скоростью автомобиля.

Языки африканцев, стоявших у церкви, втянулись в щеки. Слова стали излишними. Уши собирали звуки, сортировали их. Люди поняли: это плохо!

Чья-то боль в ночи толкнула доктора вперед. Бильон остался позади. Стоявшим у церкви трудно было разглядеть его фигуру — их глаза после света не проникали темноту.

— Бильон! Бильон! — ясно слышался голос доктора, зовущий полицейского за собой.

Сам дитя Африки, доктор угадал по шуму, что дьявол скребся своими грязными когтями по Третьей улице. Несколько секунд понадобилось доктору, чтобы оценить значимые черты приближающегося бунта, он знал, был уверен, что гнев движется в пыли, поднятой машиной. Но думать об этом было поздно. Автомобиль бросился на него из темноты, без огней, без видимых очертаний, пока не приблизился настолько, что их нельзя уже было определить. Слишком беззаботно позволил себе доктор очутиться в беспомощном одиночестве. До обочины было далеко — как и до безопасности. Он попытался отскочить в сторону, спружинив на своих длинных ногах. Но черный автомобиль оказался проворнее. Он ударил доктора левым крылом, швырнув его неуклюжую долговязую фигуру, как соломенное чучело, по параболе… В сравнении с бешенством машины показалось, что он падал слишком медленно. Сбившийся с курса автомобиль кинуло в сторону, содрогаясь, он пролетел мимо Бильона и врезался в стеклянную витрину мясной лавки.

Доктор Вреде лежал без сознания, раскинув руки и ноги, прижимаясь к земле, как будто опасаясь соскользнуть с нее, когда она поворачивается вокруг своей оси. Тело доктора дернулось еще раз, чтобы оторвать от твердой земли прильнувший к ней кровоточащий рот.

У церкви раздались крики жалости, страха и гнева. Они покатились неровной волной по боковым улицам; они прокатились волной и стремительно возвратились обратно почти в то же мгновение, когда черный автомобиль исторг вопль ломающегося металла и бьющегося стекла.

Нижняя челюсть мфундиси Убаба и его красный язык дрожали, когда он бесчувственно бормотал: «Иисус Христос, о боже, Иисус Христос, о боже», — бесконечно и бессмысленно. Бильон неуклюже бежал к распростертому телу. Тимоти, а следом за ним Мэйми тоже бросились к доктору. Африканский священник поймал ее локоть.

— Вы оставайтесь. Это не для вас! — крикнул он и побежал сам.

Когда Бильон и Тимоти склонились над доктором, гул разгневанных африканцев стремительно приближался с той стороны, откуда перед этим выскочил из темноты автомобиль. Ван Камп и Тимоти пытались помочь Вреде, а Бильон поднялся на ноги. Ночь стала зловещей, разгневанные люди не походили на тех, что дружески теснились вокруг него у церкви. Старший констебль не хотел приуменьшать опасность. Над блестящими пуговицами мундира блестели во впадинах под бровями его маленькие глаза.

Капли пота стекали из-под фуражки. Губы твердо сжаты. Он был безоружен. Он бросил взгляд на разбитый автомобиль и сделал два шага вперед, закрыв собой тело доктора. Хотя его поддерживал священник голландской реформатской церкви, Бильон знал, что остался один: его изоляция обусловлена форменной одеждой полицейского. Но для таких минут он и носил ее: поддерживать мир, а не нарушать его.

Он не испытывал гневе, хотя сердце его сжимала боль при виде распростертого тела доктора, разодранной кожи на его лице — от подбородка до волос. Он не боялся африканцев. Уродство этой толпы могло напугать его своей неожиданной угрозой, но это был испуг, а не извержение таившегося всю жизнь страха. То был моментальный психический шок, который могли вызвать в равной мере десятки других физических опасностей.

Через две или три секунды, в течение которых инстинкт был впереди сознания, он уже знал, что сейчас, как никогда прежде, ему нужна вера в правильность своей жизненной позиции. Без этой веры его мужество было бы неоправданным. «Это мои люди, и я их слуга, а не хозяин, все они, и черные и белые; я должен верить сейчас, когда остался один, что эта вера, над которой все другие насмехаются, даже туземные полицейские, — одна эта вера придаст мне твердости.

Я поверну бурю вспять, потушу пламя. Никто не должен пострадать. Это мой мир, и я не стану на колени, подобно Ван Кампу, молиться над раненым, но буду стоять в своей форме — это символ, которого я не стыжусь, — стоять таким, какой есть, — толстяком — и покажу им, что мой авторитет не нуждается в оружии».

Он повел плечами, расправил мундир, распрямил спину.

Теперь фигуры были уже ясно видны. Впереди бежал черный гигант — около шести футов росту и фунтов в двести весом: из него бы вышел отличный правофланговый. За ним следовали люди помельче, и дальше — остальная толпа. «Остановить, взять этого большого, что впереди, — и тогда я остановлю их всех».

Он поднял руку, будто регулируя движение, подошел небрежно, как бы не придавая значения, но этот знак не возымел ровно никакого действия на того, к кому он был обращен.

— Остановитесь! — крикнул он на зулу.

— Остановитесь! — крикнул он на сото.

— Остановитесь! — крикнул он на африкаанс.

Команда на трех языках прозвучала твердо, спокойно, как будто он говорил с ними, как будто для страха не было оснований.

Толпа приостановилась, и Динамит почувствовал паузу в ее истерическом порыве. Полицейский его не тревожил, он думал лишь об одном: добраться до Клейнбоя, втиснутого в клеть исковерканного металла, стекла и мяса.

Однако полицейский подействовал на тех, кто бежал позади. Импульс исчез, и гигант, который мчался по улице за автомобилем, увлекая за собой их справедливое возмущение и пьяный гнев, тоже остановился. Остальные стояли плечом к плечу со своим вожаком. Они видели фигуры людей, выбегающих из церкви. Автомобиль лежал изуродованный в мясной лавке. И тут же находились белые — белые под уличным фонарем и один, лежащий на дороге.

— Белые! Белые подонки! — закричал маленький человек в сдвинутой на затылок круглой шляпе, закричал достаточно громко, чтобы его услышали многие.

— Белые подонки! — ответило ему эхо толпы.

В их проклятиях звучало меньше силы: впереди, как щит, уверенный в себе, как солдат, толстый, как важный начальник, с твердой рукой, обращенной к ним, стоял знакомый человек, Старый Белый Слон, протрубивший призыв остановиться. Этот голос лишил их уверенности, он проник в их пьяный гнев. Он холодно противостоял им. Пора поговорить. Он ничего большего и не желает, казалось им.

А-ааа-и-ии! Старый бесстрашный толстяк! А-ааа-и-иии! Он действительно силен, и нет в нем женской слабости. Пора поговорить! Хорошенькое время для разговоров! Но о чем разговаривать? Их возмущение направлено против разбитой машины.

Но сначала они должны выслушать. Их злость, их ненависть, возбужденная речами в шибине, спутали мозги, уже одурманенные алкоголем. Эта путаница затемнила их цель, и вот они остановились.

Динамит почувствовал это настроение. Зачем останавливаться? Полицейский безоружен. Он шагнул вперед, позвал толпу за собой, но никто не двинулся с места. Они не видели ясной цели, к которой надо стремиться.

Что касается Бильона, он почувствовал себя славно вознагражденным, когда черный предводитель тоже остановился. Настало время наступать, и наступать решительно. «Те, кто знает меня, знают и то, что я иду без злобы. Вырвать этого пришельца. Я вырву его и вышвырну из города. Я возьму его вот так, голыми руками, и беда останется позади. Он большой, но и я большой. И я — закон».

В абсолютной тишине Бильон показал на Динамита. Затаив дыхание люди вокруг церкви наблюдали за этой напряженной драмой. Полицейский медленно шел вперед.

Бильон не обращал внимания на рыдания Тимоти и утешающий голос священника. Он не обращал внимания на напряжение толпы, усиливающееся с каждым шагом, приближавшим его к Динамиту.

Как прекрасно снова чувствовать себя сильным, ощущать, как эта уверенность проникает в тебя, волнует до возбуждения, знать, что мускулы твоих ног так же легко справляются с твоим весом, как и в дни молодости!

Угрожающе, уверенно он снова показал рукой на Динамита, а другую руку обратил к остальным, давая знак отступить. Пусть его самоуверенность будет видна всем; он улыбнулся — но в ту минуту, когда он применил это последнее оружие, из темноты, где с краю улицы стояли дома, вылетел кусок кирпича. До конца своей жизни он будет слышать этот свист рассекающего воздух камня. С силой ударил он его в лицо между ухом и ртом. Улыбка, ужасающе неправдоподобная, все еще была на его лице, когда он повернулся в ту сторону, откуда прилетел снаряд. Человек меньшей комплекции закачался бы и, наверное, упал. Но не Бильон! Слона не так легко повалить. Но непоколебимость его власти исчезла, и, когда он остался без этого стража, Динамит, воспользовавшись, бросился на полицейского. Прежде чем Бильон обрел равновесие, Динамит ударил его своей тяжелой головой в толстый живот, и эта желеобразная масса сплющилась за грядой мышц, не успевших ее защитить.

Медленно оседало тело Бильона, и, когда он, наконец, рухнул, толпа рванулась вперед, видя и чуя кровь и наслаждаясь поражением Бильона, — теперь это был не человек, а поверженный полицейский.

Динамит моментально обрел равновесие и уже бежал вперед, предоставив толпе снова сбить Бильона с ног, когда тот пытался подняться после удара. За полицейским перед Динамитом промелькнули две фигуры: лежавший на земле белый и склонившийся над ним африканец. Белые женщины в панике бежали обратно в церковь; африканцы, присутствовавшие на концерте, как вспугнутое стадо оленей, кинулись врассыпную в поисках безопасности. Динамит подбежал к машине и едва не свалился, пробираясь через разбитые кирпичи лавки. Он скорее ощутил всем телом, чем увидел, как кто-то из толпы бросился к другой машине, стоявшей на улице церкви.

Он пробрался через кирпичную кладку к окну разбитой машины и протянул руку. Клейнбой был мертв. Или почти мертв, во всяком случае. Динамит знал, что делать. С улицы неслись шумы, крики и визги. Он обошел вокруг машины, почувствовал сильный запах: бензин бил струей из разбитого бака.

Трое или четверо из толпы ворвались в уцелевший угол лавки, растаскивая пакеты с мясом и сосисками, банки говядины. Кто-то, шатаясь, выносил кассу. Динамит шарил по карманам в поисках спичек. Когда он нащупал их, знакомый голос произнес:

— Вот ты где.

Динамит вздрогнул и обернулся. Даже в полутьме эти мертво-зеленые глаза грека Мадзополуса приводили его в ужас. Он взял протянутую зажигалку. Короткая толстая теплая рука коснулась его руки. Он снова вздрогнул. Щелкнул зажигалкой. Эту немецкую зажигалку Мадзополус всегда носил при себе. Крышка была без пружины, и фитиль горел до тех пор, пока палец не закрывал крышку.

Динамиту пришлось щелкнуть два раза, прежде чем появилось пламя. Он швырнул зажигалку в лужу бензина и моментально отскочил назад.

Машина и лавка взорвались с грохотом. Три африканца, в исступлении рвавшие куски говяжьего мяса, выбегали из лавки в горящей одежде. Динамит, сбив голубое пламя с носка ботинка, мокрого от бензина, скрылся незамеченным.

Пламя пожирало машину и лавку. Бунт превратился в сумасшедший праздник. Дым кольцами поднимался в небо. Улица смердила горящим мясом, деревом, бумагой, резиной и густым, раздражающим запахом горевшей дагги.

Огонь дал пищу новому безумству. Где еще недавно был мрак, улица озарилась грозовым пламенем. Фигуры сновали повсюду. Камни летели в церковь — здание, потерявшее теперь всякое значение. Право убежища не признавалось. Толпа катила новенький «опель» священника. Снова звенело разбитое стекло. Новое пламя взвилось в воздух. Толпа кружилась в диком танце, завывая от вожделения. Громче всех раздавались голоса женщин, подстрекавших мужчин, обращая их гнев против церкви.

Они бегали по улицам, давая выход своему ожесточению против всех людей, против голода; угрожая кулаками белому человеку, проклиная крест церкви, приказы, планы и дома белых, свечи в хижинах, крича об опустошенных скотом пастбищах, о дождевых облаках, не приносящих дождя, завывая при воспоминании о скоте, уничтоженном приказом белого человека под предлогом борьбы с эпидемиями, выкрикивая свою ненависть к реестровым книгам и законам о труде, оплакивая бесстыдство своих женщин, беременных от неизвестных мужчин, протестуя против безликости мира.

Сейчас они хозяева. Белые укрылись в церкви. Двое остались лежать на улице. Горел автомобиль белого человека. Они стали хозяевами огня и силы. Хозяевами самих себя. Хозяевами закона. И то время, что были хозяевами, они использовали для того, чтобы во весь голос отвергнуть законы, которые они понимали, но не могли изменить, и те неизменные законы, какие они не могли понять.

Они бушевали еще и потому, что были африканцами, бушевали потому, что это образ действий первобытного народа; они кипели гневом, так как их мыслители обращались к ним со словами учения, которое они не могли еще полностью понять, а когда и могли, то не имели возможности следовать ему.

Они бушевали еще и потому, что разнузданная страсть доставляла им наслаждение — охотиться, подобно диким собакам среди овечьего стада, и разрушать ради разрушения.

Завтра они будут смеяться, а их головы будут болеть от перепоя и от боли этой ночи. И они испытают стыд, когда более мудрые скажут: «Как только мы делаем шаг вперед, вы отбрасываете нас назад».

Но сейчас они бушевали. Даже великолепие этого буйства оказалось кратковременным: яркая вспышка пламени сменилась раздражением и дешевой злобой.

Несмотря на хаос вокруг, преподобный Ван Камп не сдвинулся с места. Ничем не защищенный, склонился он над доктором Вреде. И только один удар обрушился на священника — его нанесли сбоку чем-то острым. Железный наконечник ударил его в плечо, но не задел кость. Рука онемела, но вскоре он вновь почувствовал ее. Может быть, его спасла африканская фигура Тимоти, склонившегося над доктором Вреде. Толпа огибала их с обеих сторон, устремляясь к началу улицы, где она собиралась на шабаш.

Угрожающий вой полицейской сирены пронзил дымовую завесу. Ван Камп оставил распростертое тело доктора и подошел к Бильону. Неуклюжий старший констебль сжимал голову руками, пытаясь прийти в себя.

Сирена приближающегося полицейского автомобиля прозвучала предупреждением, но оно не подействовало на бунтовщиков. Слившись в компактную массу, они двигались к дверям церкви. Камни ударяли в ее бревенчатые стены. Палки били по подоконникам. Окна дрожали. Огни в церкви погасли. Толпа победно завывала и вновь концентрировалась для нападения.

Тимоти чувствовал себя разбитым и потерянным. Злые силы, свирепствующие кругом, поразили все его существо. То, что бог позволил изуродовать лицо доктора Вреде, сломать его плечо и грудь, было вне всякого здравого смысла или веры. В его молодом сердце царило опустошение. Преподобный Ван Камп сказал, что доктор жив. «Кто позаботится о докторе, если ранен сам доктор?» — подумал Тимоти. Он знал, что его любви и уважения для этого недостаточно. Почему один африканец наступил на лежащего доктора, когда толпа проносилась мимо них? Наступил — и засмеялся.

Ненависть. Страх. Ужас. Несчастье. Откуда они взялись в этой спокойной ночи? Где в чистых нотах Генделя звуки ударов железа по человеческим телам?

XXIV

Резко повернув, Бол провел полицейскую машину со скорпионьим хвостом антенны через ворота локации. Машина стремительно долетела до церкви, и, когда он изо всех сил нажал на тормоз, кузов подпрыгнул и опустился на рессорах.

То был излюбленный прием Маиса, никогда не доставлявший удовольствия туземному констеблю Эммануэлю. Сплошная пелена дыма и огня отделяла их от бунтовщиков.

Протяжно взвыла и умолкла сирена. Бол первым выпрыгнул из машины, пригнувшийся, готовый к бою. Оценить обстановку он не мог — в дыму ничего нельзя было различить. Он слышал, как где-то бьют стекла, слышал рев толпы. Их около сотни, прикинул он. Полицейских же всего двое.

Он вытащил пистолет. Непроницаемый, хладнокровный, он глодал початок маиса и ждал прибытия Чарли Экстейна с «пикапом». Вот уже слышен его мотор, слышно, как он переключает передачу в воротах локации. Бол придвинулся ближе к пламени. Он не ощущал страха. Он жаждал действий. Он пожалел бы кору камедного дерева на кладбище, если смог бы предвидеть события этого вечера.

В отчаянии выли женщины. Очевидно, преступившие закон жители локации почувствовали страх. Другие женщины кричали, подстрекая мужчин. Старая история, усмехнулся Бол. Шлюхи, они держатся сзади и гонят мужчин прямо в беду.

Одна атака, и они будут сломлены. Он доберется до них, изобьет, вколотит в них обратно рассудок, приведет в чувство; он прошествует над их черным миром и преподаст урок, который им уже давно следовало усвоить. Ведь это святотатство — нападать на церковь, даже туземную. А где, кстати, старый Бильон? Наверняка прячется под скамьей в церкви. Где теперь его медоточивые слова?

Бол понимал, что полицейские должны перестроиться, чтобы преодолеть заграждение. Жар от горевших машин и лавки оставлял посреди улицы узкую безопасную полоску, по которой можно идти лишь в один ряд. И тогда, открыв свои фланги, полицейские будут перебиты бунтовщиками поодиночке.

— Ты спал по дороге, что ли? — саркастически спросил Бол Экстейна.

— Не говори так. Я привез еще двоих, на которых ты не рассчитывал.

— Отлично. «Стэн» с тобой?

— Да.

— Ну, теперь быстрее!

К радости Бола, его помощник Момберг, несмотря на болезнь, нашел в себе мужество прибыть на помощь. Трое белых и четверо туземных полицейских.

— Не стреляй из этой штуки, пока я не скажу, — предупредил он Экстейна. — Не порти мне удовольствие!

Они подошли к самому краю огня.

— Экстейн, — Бол поднял вверх руку. — Одну очередь. Поверх голов.

Затрещал автомат. Бунтовщики заколебались, им требовался вожак, который мог бы укрепить их дух. И в эту секунду замешательства перед смертельной угрозой Бол лихо отшвырнул огрызок маиса и бросился вперед по самой границе пламени. Остальные устремились за ним. И пока толпа не обрела еще равновесия, полицейские пробились через завесу огня. Слишком поздно люди пришли в себя. Полиция прорвалась.

Бол приказал своим растянуться цепочкой. Рядом с ним стоял Экстейн с автоматом в качестве последнего средства.

Семеро против толпы, без всяких надежд на подкрепление. «Что ж, это наша работа, — подумал Бол радостно. — Какая же разница? Мы справимся с ними без пуль». Он убрал пистолет. Экстейн опустил ствол автомата.

Подавленная твердостью полиции, толпа отступила на Третью улицу, оставив перед церковью тридцать ярдов ничейной земли. Полицейские заняли позицию в начале улицы. Она узка, и тем уже фронт бунтовщиков, им противостоящий. Тем лучше.

Истерично кричали женщины. Они спрашивали мужчин, неужели те такие трусы, что не могут при всей своей многочисленности совладать с семью полицейскими? Неужели они так слабы, что женщинам придется драться вместо них? Женщины визжали, а мужчины отвечали глухим рокотом. В полицейских полетели камни.

Бол изучал ревущую, топающую, угрожающую, искривленную линию бунтовщиков. Вся эта какофония сопровождалась нечеловеческими, раздирающими слух криками двух женщин, которые носились вдоль железной ограды и неистово размахивали палками.

У Бола был всегда наготове выход в подобной ситуации. Он давно знал, что лучше всего избрать одну мишень в качестве жертвы. И он выбрал ее. Это был африканец внушительных размеров, приземистый, широкоплечий, в синей разодранной до пупа рубахе. Человек прыгал, скакал перед толпой и подстрекал ее, он крутился на пятках и размахивал ногой, прежде чем ударить ею по земле. Он издевался над полицейскими. Он угрожал им, размахивая топором, на котором отражалось пламя. «На лесопилке стянул», — усмехнулся Бол.

Когда толпа задвигалась, перестраивая ряды, Бол повел полицейских в атаку. Он бросился прямо на обезьянью рожу намеченной заранее жертвы.

Камень попал ему в плечо. Другой бунтовщик очутился между ними. Он бросился на Бола, замахнувшись железным прутом. Бол отразил удар, как будто это был легкий прутик, и ударил нападавшего ногой в пах.

Громадный африканец занес топор и опустил его. Он со свистом рассек воздух около головы Бола. Полицейского спасло только одно: резкий прыжок в сторону, когда он защищался от удара первого нападающего. Споткнувшись, Бол согнулся, и топор опустился за его плечом, а рукоятка с силой ударила по его поднятой вверх руке. Но уже через секунду он был на ногах и ударил африканца дубинкой по лицу, но у самого потемнело в глазах: он повредил локоть, рука перестала слушаться. Бунтовщик выпустил топор, и Бол отшвырнул его в сторону. Когда черный снова кинулся, Бол наклонился и приемом джиу-джитсу бросил его на землю, Мычание, крики, проклятие, зловонное дыхание, пот и винные пары, кровь, ненависть, едкий запах страха — все это смешалось в животном празднике уродства и казалось предопределенным заранее.

Время тянулось часами, а все кончилось в пять жестоких минут.

Экстейн плакал от сумасшедшей боли — камень попал ему в голову. Он поднял автомат. Бол предупреждающе крикнул:

— Нет, нет, не надо!

Маис хладнокровно наносил удары налево и направо, не задумываясь над общим ходом драки, и вдруг неожиданно с удивлением обнаружил, что линия бунтовщиков дрогнула.

— О боже! — воскликнул он, всерьез ошарашенный увиденным. Громадная тучная фигура в полицейской форме, с окровавленным лицом крушила толпу с тыла. — Боже, это старый Бильон! Старый плут! — Старший констебль был само бешенство в своей изодранной, трепещущей, как парус в бурю, одежде.

Его всегда добродушное лицо было искажено злостью. Ничто не могло противостоять его напору. Его руки вздымались и опускались, как цепы, а тело поглощало бесчисленные удары — палок, кулаков, ног. Даже Бол не мог не восхищаться им.

Около Бильона сверкнул нож. Отчаянным прыжком прорвавшись через цепь троих бунтовщиков, стиснув обеими руками дубинку, Бол сшиб человека с ножом на землю, нанеся ему удар в шею. Бесстрашно владели теперь положением два громадных полицейских в этой рукопашной схватке. Пивное зелье уже не так вольно распоряжалось мыслями черных. Страсть была самоцелью, и, когда вершина оказалась достигнутой, ее нечем было подкрепить.

Молоко человеческой доброты скисло в старшем констебле Бильоне. И он и Бол во время драки не жалели проклятий. Бей. Белые зубы. Бей. Кровавые глаза. Бей. Толстые губы! Бей! Бей! Ублюдки! Бей! Бей! Бей! Бей!

А за закрытыми дверьми церкви мфундиси Джеймс Убаба, остановив с помощью Маквабе Мэйми и Генриетту, рвавшихся на улицу, к своим мужьям, проводил эти беспокойные минуты в непрерывных молитвах.

Смитам удалось исчезнуть через городские ворота при первых же признаках несчастья. Никто не знал, куда делся Мадзополус.

Горящие машины были за спиной полицейских. Им оставалось только наступать. Бол заметил исчезновение Экстейна. Вместо него рядом были Бильон и туземный констебль Эммануэль. Пот стекал по лицу черного констебля. Сегодня он тоже баас.

В цепочке бунтовщиков сверкнул нож, и туземный констебль Шадрак рухнул на землю. Кровь хлынула из его живота. Сверкнул еще один нож. Избиваемые, бунтовщики стали теперь вдвойне опасными.

Рукопашная схватка, когда противники сходятся грудь с грудью, — это одно дело; холодная сталь — другое. Против ножей нужны пистолеты. Бол автоматически взял руководство в свои руки. Бильон нуждался в заботе. Когда Бол бросил ему: «Спасибо, старина!» — это была просто дань смелости Бильона. Здравомыслие оставило старого полицейского, когда лавина бунтовщиков втоптала его дружеский призыв в грязь. Реальность оказалась другой: грязный палец, которым он прижимает разорванную щеку, грязь, прилипшая к живому мясу.

Еще один нож метнули в полицейского-туземца. Бол швырнул дубинку в чье-то лицо рядом с ним и вытащил пистолет. Он выстрелил, целясь в группу бунтовщиков с ножами. Выстрелил еще раз. Они побежали.

Дико крича, Бол из последних сил бросился преследовать удирающих. Африканки терзали небо и звезды своим истошным визгом. Мужчины растворялись в темноте, бесшумно удирая по темным улочкам и переулкам, перепрыгивая через ограды, исчезая в темных домах; они бежали, кружились, поворачивали, переводя дыхание и начиная сознавать, что это сумасшествие принесет им наказание, о котором они не подумали вначале.

Тимоти не знал, какой страх заставил его побежать вместе с ними. Дважды за время этой схватки глаза доктора Вреде приоткрылись, и этот признак, что доктор все еще жив, согревал юношу. Преподобный Ван Камп, грудью защищавший это разбитое тело, даже улыбался, презирая угрозы толпы. Опасность была рядом. Но все внимание было приковано к огню, церкви и стычке с полицией, и эта печальная группка людей осталась нетронутой неподалеку от дверей церкви, куда Тимоти с Ван Кампом тащили доктора, после того как Бильон очнулся и вступил в бой.

Тимоти потерял свою шляпу, когда бросился на помощь доктору, но драгоценный футляр с флейтой он не выпускал из рук. Однако улыбки священника было недостаточно, чтобы Тимоти собрался с духом. Дикое насилие, царившее на улицах, физические страдания, причиненные доктору, — это достойно лишь горького сожаления, — разнузданность и бесчувственность его народа, и, наконец, атака полицейских, прорвавшихся, словно исчадия ада, сквозь красные и желтые языки пламени, поразили его, подорвали уверенность в своей утонченности и высвободили все инстинктивные реакции, сверхупрощенные суждения, сжимающие сердце сомнения.

Бунтовщики были сломлены и обращены в бегство. Женщины продолжали визжать. Хриплые, задыхающиеся голоса бегущих мужчин донесли до него смертельную опасность:

— Полиция! Полиция!

Тимоти потерял рассудок. Сердце подкатило к горлу. Смертельный ужас перед полицией, спасти от которого не способно даже одеяние священника голландской реформатской церкви, память об опасностях, внушавшихся ему всю жизнь с колыбели: «Держись подальше от беды, мальчик», — беда, беда, беда, и здесь он — среди крови, булыжников, боли, мук и ненависти.

Он схватил футляр. Слишком поздно осознал преподобный Ван Камп панику, охватившую Тимоти. Он уронил голову Вреде, пытаясь остановить мальчика. Но тот оказался слишком проворным. Тимоти бежал, быстрый, как импала[30]. Безопасность — с дядюшкой Никодемусом в доме Фильмона. Безопасность — в комнате со свечой в банке из-под джема на ящике от мыла и с библией. Безопасность — под вазой с цветами, что нарисована на прошлогоднем календаре из магазина Фермаака. Безопасность — дальше и дальше по этой улице. А пока он один, он еще более одинок, чем в Лондоне; один в ночи, наполненной пастями, злобой, камнями и палками. Не было безопасности и уверенности на другом пути. Он — африканец. Завтра, быть может, магистрат все поймет. А сегодня полиция — нет. Зачем же рисковать судьбой? Лучше бежать, ибо тогда никто не станет взвешивать его вину или невиновность.

Он поздно обратился в бегство и был теперь среди самых последних в толпе. Он чувствовал чью-то тяжелую фигуру прямо за своей спиной. Футляр с флейтой мешал, но он был дорог как жизнь, и юноша прижимал его к груди.

Он бежал быстрее, чем когда бы то ни было, сходя с ума от ужаса. Была беда, беда, беда, о которой его предупреждали, и она была чудовищной и бесформенной.

Близость преследователя, громыхание его сапог за спиной, свист пули, выпущенной для предупреждения, спутали все его представления о том, где он.

Он рванулся влево, как кролик вдалеке от своей норы, — он чувствовал пустоту в сознании: в эту минуту оно было так далеко от вдохновенных звуков Генделя. Еще раз повернув за угол, он знал, что слишком поздно искать спасения там, где его нет. Проулок кончался тупиком — и только двадцать молчаливых черных окон за забором из проволоки смотрели в этот черный мешок с одним-единственным фонарем, неподвижным и бесстрастным, как луна, наблюдали, как Тимоти повернулся спиной к стене и прижал к сердцу черный футляр с флейтой, заслоняя его руками, как женщина прикрывает грудь. Он смотрел назад на дорогу — смотрел в ночь. Его ноздри раздувались. Рот был широко открыт, и каменная пещера готова была повторить эхом его первый крик.

Бол бежал по проулку. Он подумал сначала, что перед ним убегающая фигурка грабителя. Обнаружив, что здесь тупик, он пошел шагом. Еще пятнадцать ярдов — и все время мира будет принадлежать ему.

В эту минуту он узнал Тимоти. Он не колебался. Новое искушение подстегивало его. Он потерял рассудок. Вот перед ним поданный ему без заказа последний лакомый кусочек мяса. Он не искал его, хотя неосознанно желал именно этого. И он неуклонно надвигался на хрупкого мальчика, прижавшегося к стене, на этого маленького кафра, со сладким ртом и лондонскими манерами; маленького кафра, который возомнил о себе невесть что — Бол пытался найти подходящее сравнение, — что он может подать шестипенсовик белому нищему! «Ja! Вот так тип. Ну просто тип. Он ходит по улицам и, хотя не может себе этого позволить, кладет шесть пенсов в перевернутую шляпу, если калека — белый. Ja, человек, в тот день на Черч Сквер в Претории, я видел это. Этот маленький ублюдок — тот самый опрятненький тип, шляющийся по улицам с таким видом, будто она принадлежит ему, маленький мошенник в чистой рубашке, светлом галстуке и замшевых туфлях. Сейчас я проучу его».

Бол знал, что слова не нужны. Его красноречие всегда заключалось в том, что он делал руками. Они говорили за него. Он мог управляться с мужчинами и женщинами лишь движением своих мускулов, поворотом плеч, на которых вздувались мышцы и трещали сухожилия.

Он заговорил с Тимоти своей правой рукой, протянув ее ладонью вверх. Это был недвусмысленный приказ. «Отдай эту коробку», — гласил он.

Чувствительные черные пальцы юноши впились в черный футляр, но Бол по-прежнему стоял с протянутой рукой.

Шли секунды. Юноша не дышал. Прерывистые рыдания больше не сотрясали его. Нельзя сказать, что он трусил. Он просто был парализован.

Беспорядок и пьянство ушли из ночи.

Бол подошел ближе. Он сделал полшага, и еще, и после маленькой паузы еще полшага. Его пальцы находились в шести дюймах от груди юноши. Громадная рука могла, казалось, сжать целиком его худенькую грудную клетку.

Тимоти задышал тяжелее, задышал с отчаянием. Бол сразу определил, что это значит. Юноша хотел броситься на него. Он же захотел приласкать юношу, как бы ободряя его в этом намерении.

Он притворно убрал руку. Тимоти сразу облегченно расслабил тело. И тут же Бол схватил край футляра. Демон придал сил Тимоти. Он вцепился в футляр, и рука Бола потянула его вместе с ним.

Бол резко выбросил руку. Тимоти отлетел к стене. Но футляра не выпустил. Бол задумался: он не хотел бить свою жертву. Он поднял ногу и пнул юношу, так что тот ударился о стену. Руки Тимоти отпустили футляр, и он оказался у Бола.

Бол отошел назад. Тимоти бросился к нему. Бол презрительно оттолкнул его и открыл футляр.

Тимоти был загипнотизирован руками Бола.

Бол восхищенно разглядывал флейту, аккуратно утопленную в бархате.

Бол не сказал ничего и одновременно все — ужасной силой пальцев, держащих хрупкий мундштук. Он крутил его, мучая Тимоти угрозой раздавить флейту. Он вытащил остальные части флейты и бросил футляр. Он изучал их. Тимоти был в ужасе, наблюдая, как неумелые пальцы обращаются с инструментом, который им непонятен.

Бол попытался собрать флейту. Облегчение, которое испытал Тимоти, увидев, что операция завершилась благополучно, было очевидно: напряжение всей его фигурки спало.

— Ха-ха! — победоносно воскликнул Бол. Он поднял флейту вверх, интересуясь ее назначением и качеством не больше, чем если бы это был початок маиса. — Так вот, кафр. Вот. Я это сделал. Вот так… А дальше?

Его секрет приоткрылся. Он еще не помнил за собой такой великолепной силы. Эта «победа духа» казалась ему восхитительной, куда до нее простым физическим удовольствиям! В этом заключалось Что-то новое. Такое, чего он не мог определить. Тонкость. Он почувствовал и другое. Что-то в инструменте значило для этого маленького кафра больше, чем пропуск, или велосипед, или украденная рубашка, или бутылка с запрещенным напитком для любого другого черного; это было у паренька внутри, как религия. Бол вообразил себя сейчас богом перед грешником, спиной прижавшимся к стене, богом, облизывающим свои святые губы, перед тем как бросить бедного грешного мерзавца через край в горячее пламя ада.

— Теперь, кафр… смотри! — Он помедлил, смакуя протестующий крик Тимоти:

— Нет, сэр! Пожалуйста, нет, баас! Нет, баас! — Тимоти в ужасе присел, прикрыв лицо рукой.

— Ха! Это правильно, малый. Ты зовешь меня «баас». Ты запомнил это маленькое словечко, а? Оно вернулось? Так помни это маленькое словечко и всегда зови меня «баас»… Итак, ты не забудешь, ты это запомнишь…

Большой полицейский поднял колено.

— Баас!.. — взмолился Тимоти.

Полицейский поднял свое колено под светом луны и циничного уличного фонаря так, что бедро его стало прямым, как наковальня, и переломил флейту со всей своей силой; рукоятка сломалась, металл перекрутился, клавиши согнулись.

— Хэй, кафр! Хэй, кафр! — Он отшвырнул сломанную флейту. — Ты запомни: человек предполагает, а бог располагает, — и он разразился хохотом, как пьяный бог, который сровнял с землей гору.

Тимоти стоял у стены, как камень. Он больше не боялся. Он лишился главного, и больше ему нечего опасаться. Он стоял с безразличием, ненавистью и непостижимым неверием. Он не мог даже заставить себя наклониться за своим исковерканным, скрученным сокровищем.

— Все в порядке, кафр. Я отпущу тебя на этот раз. — Бол был удовлетворен. Его поврежденное плечо оцепенело: слишком много сил отняла эта флейта.

Тимоти повернулся, чтобы уйти, но люди, которые искали его, приблизились. Впереди был преподобный Ван Камп. Он оглядел место действия, юношу, прислонившегося к стене, и исковерканный инструмент, валявшийся в песке.

Бола он игнорировал. Он отошел в сторону, давая дорогу этой громаде. Негодование и какая-то неведомая ему доселе отчужденность были в сердце священника, когда он взмолился:

— Не это, о боже! Пожалуйста, только не это…

Он приблизился, чтобы утешить юношу. Но нашел у стены лишь его тень.

XXV

В семь часов утра в воскресенье грузовик с солдатами и штабная машина у полицейского управления дали жителям Бракплатца ясно понять, что бунт привел сюда высшие власти и запоздалые подкрепления. Окружной комиссар приехал еще до зари и уселся за стол Бильона. Доклад старшего констебля и аналогичные заявления находившихся в церкви черных и белых ясно показывали, что полная ответственность ложится на «хулиганские элементы». И в результате окружной комиссар, ожидавший охоты за ведьмами, закончил тем, что поблагодарил Бильона и Бола за службу. Его уверили, что лежащие на поверхности явления, а именно: незаконное пиво и достойное сожаления присутствие двух гангстеров из Йоханнесбурга, — явились причиной того, что можно классифицировать как сопутствующие непредвиденные осложнения. Полиция вела себя выше всяких похвал. Окружной комиссар, разумеется, ничего не узнал об эпилоге, этом последнем штрихе, «нанесенном» на картину происшествия рукой Бола.

После завтрака он покинет Бракплатц.

Старший констебль Бильон, постаревший и надломленный, задержался по дороге к полицейскому моргу, чтобы бросить взгляд на долину и поднимающиеся вдали горы. Бракплатц был еще погружен в сон. Туман стелился у подножий холмов. Напротив сиял белый купол церкви.

Сегодня воскресенье, и, как всегда, голландская реформатская церковь казалась нарядной и готовой к приему верующих.

Бог прощает Африку в каждое ясное утро. Каждый новый день прекрасен, и человеку не дано это понять, и меньше всего он это заслужил. Даже грозящие наводнением штормы подчиняются высшему замыслу — смыть грязь с лона природы.

Два круглых белых облака безмятежно плыли в голубом небе.

Запах бунта и дыма не достигал центра города, но он стоял в ноздрях Бильона. Он надел свежую рубашку цвета хаки, форменные брюки и старые туфли, И все же ему казалось, что он выкупался в грязи. Душа его была неспокойна. Роса освежила вельд, но не его душу. Это начало могло явиться и началом всех начал и длительным концом. И это был для него полезный урок.

Бодрящий воздух обдувал его, охлаждал кожу лица, стянутую повязкой. Кости не пострадали, но потребовалось наложить девять швов, чтобы закрыть рану.

Точно такой же день был и вчера, вспоминал он, он родился таким же чистым, как и сегодняшний. Если бы только бог захотел наделить человека силой выкидывать незаконнорожденные дни! И хотя бог умел прощать, человек — никогда.

Всю его жизнь локация представала только лишь местом, откуда они приходили по утрам — ЧЕРНЫЕ ЛЮДИ, эта частица жизни, такая же, как солнце, или мясо, или персики, — люди, которые двигались, пока текла их кровь, и всегда составляли часть целого, имя которому — жизнь Бракплатца. Так это было, но так уже не будет. Посмотрите в сторону холмов, где клубится дым над золотым гребнем, или в любую другую сторону за пределами города. Там локация, с беспокойством заметите вы, локация, изолированная и чего-то ждущая.

Какой дьявол вселился в людей?

Все обратилось в одну общую тревогу. Поймай воришку, укравшего велосипед, — и за его маленькими плечами из горячего мира локации поднимается трепещущая волна негодования.

Какой дьявол вселился во всех нас?

Бильон открыл дверь морга. Три тела ожидали посмертного освидетельствования — туземный констебль Шадрак и два опознанных преступника. Цена за мир могла оказаться и большей. Мертвых осмотрит приезжий доктор.

Ян Вреде боролся за жизнь. У него была разорвана щека, сломаны два ребра и ключица, не считая ссадин на лице. Он еще не приходил в сознание. У Чарли Экстейна — контузия. У другого полицейского-туземца — ножевая рана над почками. Семеро туземцев, шесть из которых принимали участие в бунте, и один мирный наблюдатель у церкви, имели целый набор повреждений от головы до пят. Один получил тяжелые ожоги.

Бильон приподнял белую простыню, скрывавшую самого крупного из мертвых, и стал рассматривать лицо Динамита. Этот был загадкой. Головорез руководил атакой, он сбил его с ног и исчез незамеченным. Его не видели до тех пор, пока Мадзополус не нашел его с пулевой раной в спине за воротами города. Мадзополус вернулся на машине к церкви, чтобы сообщить о своем открытии. Эта пуля не могла быть выпущенной из автомата и поразить его рикошетом, а из пистолета в ту ночь было сделано только три выстрела. И как ему удалось отойти на двести ярдов от места происшествия, перед тем как умереть? Бильон пожал плечами: загадка оставалась загадкой.

Мадзополус, который предпочел поскорее уйти после концерта, оказался, на удивление всем, полезным впоследствии.

На останки под следующей простыней нельзя было смотреть. Тело извлекли из сгоревшего автомобиля. Опознать его не представлялось возможным. Но матушка Марта рассказала, что эта парочка действовала заодно. Эти пришельцы и смутили город. Матушка Марта и ее дружки-свидетели пылали негодованием, когда речь шла о том, что натворили эти двое.

Бильон вернулся в участок. Он сухо рассмеялся, вспомнив еще одну жертву: мфундиси Джеймс Убаба прищемил пальцы дверью церкви, настолько поспешным было его бегство.

Одна-единственная машина проследовала по главной улице в сторону побережья. Город скоро совсем проснется. Вдалеке он увидел женщину, открывавшую дверь греческой лавки. Это проворная фигурка могла принадлежать только Анне-Марии.

Бильон вошел в дежурное помещение. Бол, напряженный, усталый, но уже снова невозмутимый и уверенный теперь в сержантских нашивках, протянул что-то Бильону.

— Посмотри.

Это была немецкая зажигалка, черная, бесформенная, почти неузнаваемая.

— Мы нашли ее в мясной лавке, неподалеку от сгоревшего автомобиля.

Бильон беззвучно застонал. Успокоится когда-нибудь этот человек? Всегда он будет рыскать, причиняя новую беду?

Бол же это утро вел себя необычно. Он счел возможным держаться с Бильоном, как с равным, и старшему констеблю это было противно.

Маис Бол говорил в несвойственном прежде дружеском тоне:

— Старина Бильон! Ты был великолепен этой ночью. Я никогда не поверил бы. Э, человек, ты раньше просто обманывал всех, прикидывался мягкотелым. Боже правый, я думал, что ты трус. Ну, старина, и задал же ты им жару! Ты прямо-таки напугал меня. Кто бы подумал, что мы с тобой можем совладать с озлобленной толпой!.. Слушай, давай когда-нибудь повторим…

Бильон покраснел от мимолетного горделивого чувства. И тут же сам устыдился неукротимой злобы, которая владела им ночью. Но он не собирался капитулировать. Он будет держаться своей веры и дальше. Это трудная дорога, но у него до сих пор хватало мужества, чтобы не сойти с нее. Да и то дело, о котором рассказывал преподобный Ван Камп…

— Нет, нет, Бол! Я не люблю этого.

— Что? Ты говоришь, не любишь? Да ты отлично это любишь. Ну задал же ты перцу этим пьяным подонкам!

— Я? Ха! Я? — Бильон задумался. — Маис, а ты думаешь, это хорошо?

— Конечно. Послушай, старина, это единственный путь. Я всегда говорил тебе. Учить их хорошему? Учить их надо только так — смотри, как быстро они научились за одну ночь! И ты, наконец, это сделал.

Бильон покачал головой.

— Нет? — Бол был удивлен. — Однако… — Он снова вернулся к старой своей манере издевательского почтения. — Отлично, сэр, а что вы скажете о зажигалке?

Бильон показал рукой в направлении греческой лавки.

— Точно такую он уронил в церкви вчера вечером.

Оба поняли все возможные осложнения. Даже для Бола мир перевернулся за эти двенадцать часов. Он снова пришел в веселое состояние духа.

— Так что ж, старина, огонь был отличный! Как в кино!

— Но это был настоящий. Слишком настоящий. Здесь не Голливуд… Здесь Бракплатц. Здесь наш дом, — добавил он мягко.

На Бола это нисколько не подействовало.

— Слушай, Бол. Подумал ли ты, почему той ночью разразился настоящий бой? Почему случилось, что нам, нескольким полицейским, пришлось противостоять сотне людей? Почему не пришли на помощь даже африканцы из церкви? Ты хочешь что-нибудь понять, Маис? В тот день, когда мы сможем похвастать, что хотя бы полдюжины черных пришли нам на помощь, когда надо было схватить известных бандитов, — в тот день ты сможешь по-настоящему почувствовать, что чего-то достиг.

Бол пожал плечами.

— Нам не нужна ничья помощь… Ну ладно. Зажигалку лучше передать в департамент полиции.

— Отлично. Кстати, ты видел вчера ночью Мадзополуса?

— Нет, сэр. Мы гонялись за черномазыми, охотились на них. Одного я загнал в угол. Но я был так разочарован, старина. То оказался не бунтовщик… — Он испытующе посмотрел на Бильона. — Ты слышал об этом?

— Да, Бол, я слышал. — Бильон вздохнул.

— От кого?

— От священника.

— Ах вот оно что… Это всего-навсего еще один кафр, и ничего больше, ведь так?

Бильон промолчал. Он вертел в руке зажигалку, взвешивая вопрос и посматривая в окно. Неожиданно он встал и поманил своего помощника.

— Вот он сам. — Он показал на улицу.

Бол подошел к окну и сразу узнал хрупкую фигуру, движущуюся по тротуару. Бильон почувствовал острую боль при виде разорванной одежды и понурой головы Тимоти, вспомнив большеглазого мальчика, которого он остановил однажды лет двенадцать назад. Он не замечал, что рассуждает вслух.

— …Я слушал, как он играет, и видел, как он прячет свою свистульку, подходя к нашему зданию. Я остановил его однажды у городских ворот. Это было как в день страшного суда. Я сказал, что слышал его музыку. Он был напуган. Он думал, что я недоволен, и, когда я попросил показать мне свистульку, он заупрямился. Он знал, что ничего не может сделать. Я с восхищением рассматривал свистульку, а потом осторожно отдал ему. Я попросил его сыграть. Он покачал головой. Я дал ему пенни. Он заколебался, затем взял и вежливо поклонился. Не сказал ни слова и убежал. Он не играл, пока снова не оказался на безопасном расстоянии… Он всегда был таким. Но у него, как и у Никодемуса, привычка никогда не играть около полицейского участка…

Когда Тимоти подошел ближе, Бильон увидел, что юноша играет на примитивной африканской свирели. Старый полицейский подтолкнул Бола.

— Он играет на игемфе. Как в старые времена. Смотри!.. Сейчас перестанет — у того дерева. Это уж точно.

Они смотрели.

Тимоти поравнялся с деревом. Он расправил плечи. Свирель оставалась во рту. Мелодия не оборвалась.

Открыв рот, изумленный, слушал Бильон правильный ритм музыки. Боже милостивый, мальчик не сделал перерыва! Бильон повернулся к Болу. Глаза полицейского были непроницаемы.

Игемфе источала мелодию, она неслась фортиссимо, пока Тимоти не достиг городских ворот. Изящная флейта сломана. Во рту у него была тростниковая дудочка, и из нее лилась музыка, громкая, чисто африканская.

В трех шагах прямо напротив двери полицейского участка юноша с вызовом посмотрел в окно, но не подал виду, что заметил, как за ним наблюдают. В глазах его сверкала осознанная храбрость.

Мелодия не прерывалась. Юноша шагал по улице. Его спина, не по возрасту худенькая, гордо распрямилась.

Оба полицейских стояли точно загипнотизированные.

В память Бола, большого и сильного Маиса, врезались не желающие верить глаза, сверкнувшие кристаллами в лунном свете, когда его ручища переломила флейту. Вспомнить можно и это и что-нибудь еще… А как совладать с ветром, поющим во флейте?

Для Бильона, человека бывалого, непрекращающееся развитие мальчика стало опровержением всего того, что он считал до сих пор естественным, законом. Он как будто сразу прозрел, и это прозрение с каждой минутой делалось отчетливее — до того момента, пока глаза его могли видеть Тимоти.

Только когда фигура юноши скрылась из виду, он обернулся к Болу.

— Ну вот, Маис, ты считаешь, что я не прав. А где же твоя правда? — В голосе его прозвучало беспредельное отчаяние. — Чего ты добился? «Всего-навсего еще один кафр». А что дальше?..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Игемфе — африканская свирель. (Прим. автора.). По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

2

«Спэд» и «фоккер» — самолеты, состоявшие на вооружении в английской («спэд») и немецкой («фоккер») армиях во время первой мировой войны.

3

Оскорбительное слово «кафр» (от арабского «каффир» — «неверный») употребляется в книге исключительно для сохранения речевой характеристики некоторых персонажей. (Прим. автора.)

4

Да (голл.).

5

Витватерсранд (или Ранд) — горный массив в провинции Трансвааль в ЮАР; крупнейший промышленный район в Южной Африке.

6

Механизм действия, метод работы (лат.).

7

Наивность, простодушие, легковерие (франц.).

8

Фоортреккеры — первые голландские колонисты в Южной Африке.

9

Сэп (букв. «книжник») — презрительная кличка, которую буры дали сторонникам политической партии Яна Смэтса, одного из идеологов британского колониализма в Южной Африке.

10

Уоррент-офицер — звание в некоторых иностранных армиях, среднее между званиями сержантского и младшего офицерского состава.

11

Каффир-боети (букв.: «младший брат кафров») — бурское ругательство.

12

Термин «цоци» официальная пропаганда применяет по отношению к африканской и «цветной» молодежи, совершающей мелкие уголовные преступления; проблему «цоци» расисты используют для доказательства «тезиса» о том, что низменные инстинкты и стремление к насилию якобы коренятся в самом существе человеческой натуры африканцев и «цветных».

13

Тинус де Йонг (род. в 1885 г.) — голландский пейзажист, офортист.

14

Йо'бургский — йоханнесбургский.

15

Шибин — кабачок, где незаконно торгуют спиртными напитками.

16

Кул джаз (Cool jazz) — (букв. «Холодный джаз») — одно из направлений в джазовой музыке тех лет, развившееся в противовес исконно негритянской «Ново-орлеанской» школе.

17

Инкоси (зулус.) — вождь, предводитель, форма почтительного обращения и приветствия.

18

Каффиркорн — группа злаков типа сорго, растущих в засушливых районах и употребляемых на корм скоту и для приготовления дешевого пива.

19

Добродушие, простодушие, простота (франц.).

20

Нонконформизм — непринадлежность к государственной церкви.

21

Националистическая партия объединяет в своих рядах наиболее реакционные круги африканского населения, в основном представляет интересы крупных африканских землевладельцев и крупной буржуазии; в 1948 году — правящая партия в ЮАР; лидер партии и премьер-министр (с 1958 г.) — X. Ф. Фервурд.

22

Омар Хайам, Рубаи. М., 1955, стр. 77.

23

Омар Хайам, Рубаи. М., 1955, стр. 73.

24

Мфундиси — преподобный (африкаанс).

25

Добрый вечер (африкаанс).

26

Карру — общее название полупустынных плато и межгорных впадин в Южной Африке, лежащих к югу от реки Оранжевой.

27

Альберт-Холл — крупнейший концертный зал в Лондоне.

28

Шимиян — сорт южно-африканского пива.

29

Тор — бог грома в скандинавской мифологии.

30

Импала — букв. бык, самец (оленя, антилопы, зайца и т. д.).

Content

Александр Ноубл
Мальчик с флейтой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Примечания