Татьяна Михайловна Тронина

Моя дорогая

© Тронина Т., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

– Вот, полюбуйтесь, – сказала Надя. – Кажется, с длиной брюк я угадала? И рукава у блузки – в самый раз?

– Девочки, я извиняюсь, но любопытство сильнее меня… А вы кто друг другу? Сестры? – словно не услышав Надю, спросила клиентка с редким именем Катрина, оглядывая себя в зеркале. И тут же торопливо добавила, встретившись взглядом с Надей в отражении: – Если сестры, то совсем не похожи!

Надя улыбнулась, метнула, в свою очередь, невольный взгляд на Ольгу. А вот та чуть нахмурилась. Что и следовало ожидать. Ольгу всегда задевали подобные вопросы, Надя же к ним относилась спокойно. Открытость клиента – высшая степень доверия. Да, это бесцеремонность, но бесцеремонность не самый страшный грех. Отчего не ответить, не открыться самим?.. Тем более что и секрета-то никакого нет.

– Мы не сестры. И не любовницы. И даже не подруги, – охотно отозвалась Надя. – Мы с Олей – компаньонки.

– Да-а? – воскликнула Катрина, но взгляд ее заметно поскучнел. – Как это? Если, конечно, вас не затруднит объяснить…

– Нисколько. У нас с Надей свой маленький, но коллектив. Фабрика, пусть и в обычной квартире. Мы с Надеждой – партнеры по бизнесу, – сдержанно пояснила Ольга. – Она шьет одежду, я работаю в основном с кожей. Какую-нибудь классическую модель сумки принести? Продукт уже моего труда, так сказать…

Катрина задумалась, глядя на свое отражение в зеркале. Клиентка обладала весьма нестандартными формами: узкие плечи, широкие бедра, большая грудь и в довершение – явно прорисованная талия. Ко всему прочему еще и невысокий рост. К такой фигуре трудно подобрать одежду: либо сверху широко, либо снизу, о талии производитель обычно забывает, а если и вспомнит, то она из-за роста сползает на бедра. Брюки и юбки обязательно приходится подшивать…

Словом, Катрина, намучавшись с магазинами готовой одежды, решила обратиться к услугам портних. Опыт с индпошивом у нее имелся, но негативный. Она еще на первой примерке сообщила Наде, сколько раз потерпела фиаско, делая заказы в ателье. То затянули с пошивом чуть ли не на месяцы, то испортили ткань, то не стали прислушиваться к ее пожеланиям…

– Как же мне нравится! Мне все нравится! – не ответив Ольге, с восторгом произнесла Катрина, поворачиваясь перед зеркалом. – Это и просто, и… идеально.

– Черные брюки и светлая блуза – классика, – любуясь своей работой, согласилась Надя. – Главное, не белая, а именно светлая ткань с каким-либо оттенком: серым, бежевым, розоватым… Экрю, молочный, слоновая кость… Чисто-белый редко кому подходит.

– Да, да. И не надо никаких рюшечек, завязочек, манжет невероятных. Ничего лишнего! – кивнула Катрина. – Это для молодежи хорошо, а в моем возрасте…

– Ну какой ваш возраст! – вспыхнула Ольга. – Сейчас возрастные рамки сдвинулись, рано себя в пожилые записывать.

– Я понимаю, но… мне сорок два, – кокетливо вздохнула Катрина. – А сорок два – это не двадцать два. Да, Оленька, принесите мне сумку, но не кожаную, а… как вы ее называли? Экосумка?

– Да. Очень недорого, кстати, – Ольга вышла из комнаты, вернулась через минуту, с ворохом сумок на локте. – Пакеты из полиэтилена сильно загрязняют планету. Века лежат в земле, не разлагаясь. А это сейчас новый тренд, вот такие сумки для покупок, вроде тех авосек, что были у наших бабушек раньше… Ткань я покупаю оптом – полиэстр, плотный хлопок, джинса, вельвет. Сумки легко стираются, занимают мало места в сложенном состоянии, прочные. Шьются без всяких изысков и быстро. Очень недорого. Тут – самые простые, здесь – уже с узорами…

– Чудесно, чудесно! Вот эту, из джинсовой ткани, возьму. Она подо все, мне кажется, – обрадовалась Катрина.

– Может быть, все-таки кожаные сумки посмотрите? – предложила Ольга. – Они, конечно, подороже того, что вы сейчас выбрали, но, я вас уверяю, все равно дешевле, чем в фирменных магазинах. И потом вторую такую вы вряд ли где встретите.

– Нет, спасибо, я и так уже поиздержалась, – отказалась Катрина, вертя в руках сумку из светло-голубой джинсовой ткани.

– Ну как знаете, – сдержанно произнесла Ольга. Но Надя заметила, что Ольга опять чуть помрачнела. Конечно, Ольге выгоднее продавать кожаные сумки, чем эти, тряпичные. – Может быть, желаете кошелек, ключницу авторской работы?

– Нет-нет, благодарю.

– Подарок мужчине – бумажник? – настаивала Ольга.

– Вот, кстати, про мужчин, – спохватилась Катрина, обернулась к Наде, которая теперь стояла в стороне молча. – У меня есть кузен. То есть двоюродный брат, зовут Филиппом. Он помладше меня, ему тридцать восемь, но, девочки, это же просто кошмар! Я понимаю, он работает на «Скорой», это тяжело и выматывает, но он же просто… Даже не знаю, кто он. Одевается непонятно во что, в магазин его не затащишь.

– Типичная проблема, – засмеялась Надя. – У него есть супруга или девушка? Обычно жены проявляют инициативу и водят своих благоверных по магазинам.

– Да нет у него никого, один как перст, и потому одичал совсем… – охотно болтала Катрина. – В магазинах он теряется. Хотя я его прекрасно понимаю: заходишь в большой торговый центр, а там – гигантские площади, множество разных брендов, поди разберись… Он себе обычно одежду в Интернете заказывает, что-то такое спортивное, с чем трудно ошибиться, или джинсы – одну и ту же модель, годами. Но в общество с ним не выйти. Вот скоро у моей доченьки выпускной, соберемся всей семьей в ресторане, а в чем наш дядя Филя придет? Опять что-то невообразимое на себя напялит… Джинсы да майку-алкоголичку, с него станется!

– Я не поняла, так под каким соусом вы своего братца нам предлагаете: как клиента или как жениха? – весело спросила Надя.

– Надежда! – возмутилась Ольга.

– В основном как клиента, но ничего не имею против того, чтобы Филипп нашел здесь себе пару, – тоже развеселилась Катрина. – Ой, вы знаете, девочки, я теперь себя совсем другим человеком чувствую! Так всегда, если одежда к лицу, и в ней удобно, и нет этой неуверенности, когда купила что-либо, а потом на улицу боишься выйти, потому что не знаешь, как окружающие отреагируют. А так я чувствую себя – собой!

– Я очень рада, – вздохнула с облегчением Надя. – Только знаете, я мужских костюмов не шью. То есть я могу, но это не мое. Запороть не запорю, но сил потрачу слишком много. Есть портные, которым это в удовольствие, вот они пусть это и делают. Я чаще берусь за что-нибудь простое и легкое в изготовлении. Делаю быстро и недорого, на том и держусь.

– Костюмов не шьете?.. – задумалась Катрина. – Жаль. Но погодите, Филипп на костюм и сам не согласится, скажет, что бесполезная вещь, на один выход… Ему бы брюки обычные и самую простую рубашку.

– Это я могу, – кивнула Надя. – А Оля ему какую-нибудь сумку предложит, чтобы и в пир и в мир. Да, Оль?

Ольга тоже коротко кивнула, тряхнув длинной косой челкой, напоминающей крыло птицы. Высокая, тонкая, в ситцевом пестром сарафане, купленном в торговом центре на распродаже, поскольку они заранее с Надей договорились не «осчастливливать» друг друга своими умениями, чтобы уж ни в чем, ни в одной мелочи не зависеть друг от друга, не быть обязанными и не иметь повода для упрека из серии «Вынуждена носить, ибо сделано руками подруги, а я не хочу ее обидеть», – Ольга и вправду была похожа на какую-то экзотическую птицу. А иссиня-черные волосы, сзади коротко стриженные, открывающие шею, а спереди спускающиеся до подбородка, своим ярким блеском и четким, жестким рисунком прядей напоминали оперение.

Надя, сколько себя помнила и, соответственно, сколько знала свою приятельницу (все же, если всерьез, не для представления перед клиентами, они были в первую очередь именно приятельницами, подругами), немного побаивалась ее. Она, Надя, отчасти разгильдяйка, отчасти болтушка, легкомысленная и порой поверхностная (сама за собой эту особенность знала – избегала всего серьезного), являлась в их отношениях ведомой. А ведущей всегда была Ольга.

Они учились в одной школе, в одном классе, но близкими подругами их никто не называл, у каждой – своя компания. Привет, пока да и только. Потом, после окончания школы, случайно столкнулись в стенах того вуза, в котором, оказывается, они обе теперь учились, только на разных факультетах. Выяснилось, что обеих увлекали дизайн и шитье. Правда, Надю интересовало изготовление одежды, а Ольгу – работа с кожей.

И так получалось, что Ольга всегда знала больше, выглядела серьезней. Но Надя при всем ее легкомыслии слыла человеком надежным и не злым, и тем она очень импонировала приятельнице.

Опять же, их отношения мало напоминали обычную девичью дружбу: изредка перезванивались, вели переписку в сети, обсуждая в основном технологические вопросы, а никак не свою личную жизнь, и в том заключалась своя прелесть. Они не лезли друг другу в душу, не нарушали границ, не проводили долгих вечеров за пустой болтовней, под бутылочку красненького.

Наверное, именно поэтому Ольга и Надя решили работать вместе, вдвоем, не завися ни от какого начальства и в то же время не боясь, что одна из компаньонок подведет другую. Правда, объединились они не сразу после окончания вуза. На несколько лет девушки расстались, а потом вновь возобновили общение. Вот тогда и придумали эту идею – стать компаньонками.

Поселившись вместе в двухкомнатной съемной квартире, они вместе вели расходы и платили налоги. Поначалу думали открыть ООО (общество с ограниченной ответственностью), потом решили, что быть ИП (индивидуальным предпринимателем) более удобно и менее тревожно: никто друг друга не подсидит. У каждой была собственная квартира, но и Ольга, и Надя сдавали их, доходы от сдачи шли в равной мере на оплату общего съемного жилья. Да, конечно, можно было обосноваться в квартире одной из девушек, но какое тогда равенство, какое партнерство?

Вдвоем выживать оказалось проще. И спокойнее, чувствуя рядом плечо надежной компаньонки и давней, проверенной приятельницы.

Что касается личной жизни, то ситуация на данный момент являлась таковой: у Нади в прошлом короткий неудачный брак, затем развод и долгое, неприятное послевкусие от этих отношений, поскольку бывший супруг, Никита, долго терроризировал ее своими визитами и жалобами. Физической угрозы от него не исходило, но вытрясти душу, морально доконать человека он умел превосходно. Положение спасло лишь то, что Надя съехала со своей квартиры и Никита потерял из виду свою бывшую супругу.

Что касается Ольги, то она уже семь лет находилась в спокойных и доброжелательных отношениях с женатым мужчиной. Обоих все устраивало – и Ольгу, и ее любовника, мужчину в возрасте. Со стороны, во всяком случае, Ольга определенно выглядела уверенной и довольной, изредка упоминая в разговоре с подругой о Георгии, своем тайном возлюбленном. Но Надя, примеряя эту ситуацию на себя, думала, что уж она-то точно не чувствовала бы себя счастливой, деля своего мужчину с другой женщиной. Конечно, в данный момент между Ольгой и Георгием ни недопонимания, ни взаимного недовольства не наблюдалось, но что потом? Ольга потратит свои лучшие годы на эти безнадежные отношения и в результате останется ни с чем. Так про себя рассуждала Надя.

Но читать проповеди вслух, специально лезть в личную жизнь подруги и компаньонки Надя не собиралась. Впрочем, сейчас, с предложением Катрины, Ольге выпадает возможность встретиться со свободным мужчиной… Отчего нет? Почему Ольга так сопротивляется и хмурится? Почему ей так важно показать всему миру: «Мне ничего не надо»?..

Ольга молчала, и тогда Надя была вынуждена любезно произнести:

– В общем, Катрина, приводите своего брата. Устроить личную жизнь мы ему не поможем, за этим лучше к свахе, а вот приодеться немного – запросто!

Когда она сказала это, то Ольга, кажется, вздохнула облегченно. А клиентка, Катрина, видимо, поняв, что Ольга и Надя настроены серьезно, им не до сватовства, в свою очередь, расслабилась и принялась откровенничать о брате. Так часто случается, с кем еще поговорить о личном, как не с портнихой (или с парикмахершей, маникюршей)?

– Филипп же мне как свой, единокровный брат. Наши с ним матери – родные сестры, только мама Филиппа умерла рано, и он у нас в семье рос, со мной. Хороший паренек, умница, добрый, не хулиган в школе был. Всегда хотел стать врачом. А отец Фили, Петр Васильевич, – тот еще тип, – нахмурилась Катрина. – Красавец и бабник. Думаю, это он своими похождениями загнал жену, мою тетю, в могилу… О сыне не вспоминал, денег на него почти не давал, какие-то смешные копейки… Мои родители племянника сами поднимали, на свои кровные. От Петра помощи никакой. А сам Петр, едва только жену похоронил (маму Фили), второй раз женился. На очень богатой женщине. Которая к тому же на десять лет его старше.

– Может, это любовь была? – рассеянно заметила Ольга.

– Я вас умоляю! – с сердцем воскликнула Катрина. – Петр сроду не работал, всегда сидел на чьей-то шее, его хобби – фотография – не в счет. Сначала из своего отца деньги выкачивал, тот умер, потом перебрался на шею к первой жене, та тоже умерла. Нашел вот эту Марину, Марину Яковлевну вернее. Старую и страшную. Она всегда такой была, даже в молодости, – старой и страшной, это особый женский тип. Молчит и смотрит, глаза голодные и злые у нее… Я так понимаю, она всегда хотела любви и страстей, а мужчины ее мимо обходили. Так что Петра она себе купила. Он-то думал, облапошил богатую дурочку, а не-ет, – охотно вещала Катрина, – Петр наш попался. Марина Яковлевна держала его то на коротком, то на длинном поводке, не убежишь. Денег давала, машину купила, по заграницам возила, а на сторону – ни-ни, иначе кран закроют. Так и жили. У Марины Яковлевны большие капиталы имелись от ее отца покойного… На проценты шиковала. Две квартиры, одна – огромная в центре, другая – скромная двушечка на окраине, и еще шикарная дача на берегу известного водохранилища. Кто знает про те места, тот понимает: не хуже Рублевки. Сама дача – миллионов десять-пятнадцать, если по нынешним деньгам.

– Это еще немного, – снисходительно улыбнулась Ольга.

– Ага, немного!.. – с азартом возразила Катрина. – Человек со средним достатком на такое заработать не сможет, только через долговую кабалу… А, забыла: у Марины Яковлевны еще антиквариата было много, всякие старинные штучки-дрючки, колье да алмазные перстни…

– Антиквариат – это серьезное вложение, – прилежно согласилась Надя лишь для того, чтобы поддержать беседу. Выговорившийся клиент – счастливый клиент. Огляделась, нашла свое простенькое колечко из обычного ювелирного магазина, лежавшее на гладильной доске, надела его на палец. Она постоянно забывала о нем, снимала во время работы (кольцо было ей чуть велико, мешало, то и дело норовя свалиться с пальца), потом искала… Но всегда находила.

– Ну вот, попался наш Петя как кур в ощип к голодной до любви богачке. Хотя, конечно, я про длинный поводок не зря: иногда Марина Яковлевна чуть отпускала хватку, знала, что порой надо и подышать давать мужу, иначе совсем сбежит.

– Не понимаю подобных женщин, – брезгливо заметила Ольга. – Зачем так унижаться?..

– Я тоже не понимаю, если честно. Но, видно, другого выбора у нее не было.

– А дети? У них дети родились? – уже с любопытством спросила Надя, вертя кольцо на пальце.

– Нет. Я так думаю, Марина особым здоровьем не отличалась, да и Петр – хитрый жук, не хотел себя лишними путами связывать. Он к детям всегда был равнодушен, вон о Филе и не вспоминал даже, – вздохнула Катрина. – У покойного отца Марины много друзей известных имелось, иногда вспоминали о ней, приходили. Адвокат вот этот, слышали? Габричевский! Однажды Марина с Петром поехали на дачу, и Габричевский к ним с визитом заявился. Приглядывал за Мариной в память о друге, ее отце, время от времени. Посмотрел адвокат на Петра, поспрашивал, как да что, и очень удивился, что Марина своего пасынка к себе на дачу не приглашает, дескать, нехорошо и с ее стороны, и со стороны ее молодого мужа о безвинном ребенке забывать. И так это он сказал, адвокат тот, Габричевский, и словно между прочим, и вместе с тем с укоризной, что Марина вдруг застыдилась. И в первый раз пригласила Филю к себе на дачу.

Надя уже слушала Катрину, не отрываясь, забыв обо всем. Она любила подобные драматические истории, в отличие от Ольги, та слушала клиентку с равнодушной любезностью.

– А вас приглашали? – спросила Надя.

– Меня? Что вы? Я для них никто! – засмеялась Катрина.

Она принялась подробно описывать дачу Марины Яковлевны: само строение, напоминающее замок, то место, где оно стояло, окружающий пейзаж…

– Это мне все Филя потом рассказал. В подробностях, сама-то я там не была. Я уже в институте училась, на пятый курс перед тем перешла, о дипломе думала, а братцу тогда лет семнадцать или восемнадцать исполнилось, как раз первое лето после школы. И вот что интересно. Поселок тот элитный, но в нем еще много «старых» жильцов было, из обычных людей. Так вот, напротив особняка Марины Яковлевны стоял простой домишко, там жила одна дама с дочкой. Дочке – чуть больше двадцати. Двадцать два, что ли, года? Я к чему о возрасте все упоминаю – это важно. Филе – семнадцать, той девице по соседству, Лорой ее звали, – двадцать два, Петру Васильевичу – сорок, Марине Яковлевне – пятьдесят. Чувствуете расстановку, этот разброс? Полное непопадание, по всем фронтам.

– Ну почему же? Нормальный разброс, не может же все тютелька в тютельку совпасть, – пожала плечами Ольга.

– Не-ет, такие вот мелочи иногда буквально убивают. Короче, Филя влюбился в Лору, как сумасшедший, как мальчишка… А он, собственно, и был мальчишкой в ту пору. Его первая любовь, крышу снесло! А Лора – хоть и молоденькая девица, но в этот период разница между ними – очень существенная. Ну что ей, двадцатидвухлетней уже, вчерашний школьник! Она играла с Филей, будто с котенком: то подпустит, то оттолкнет. Там, на даче, вокруг нее целый хоровод ухажеров кружился, из местной публики. Но кто бедноват, кто семьей обременен, кто ее своей спутницей жизни не мог представить, потому что, наоборот, с капиталами и только интрижку на лето готов завести… Богатые – они ведь тоже ровню хотят возле себя видеть. Короче, мужиков вокруг Лоры много вилось, целая свита, но ни одного подходящего. А времена те, если помните, двадцать лет назад – не самые сытые.

– Да, это точно, – согласилась Надя, уже забыв смотреть на Ольгу. Она теперь полностью сосредоточилась на рассказе Катрины.

– Однажды Филя пригласил Лору к себе в гости, там ее Петр Васильевич впервые увидел, ну и мачеха Фили, Марина Яковлевна… Петр по привычке все свои чары включил: молодая девушка, красивая и дерзкая… И она, Лора, его тоже оценила: сорокалетний красавец, есть и сила, и опыт. Марина буквально вся ядом изошла. Возможно, ничем бы эта история и не закончилась, если бы Марина Яковлевна не стала Лору за глаза высмеивать. После ее слов Петру Васильевичу захотелось свою состоятельность доказать, что он еще мужчина, что он не раб своей жене. А может, и влюбился всерьез, кто теперь разберет, – Катрина вздохнула, махнула рукой.

– Он бросил жену, ушел к Лоре? – спросила Надя.

– Хуже. Все хуже… Грустная история, в которой никто счастливым не стал, – пробормотала Катрина. – Марина умерла, Лора та, аферистка – не пойми где сейчас, а Петр Васильевич наследство от покойной жены профукал бездарно… Поначалу он в Америку уехал, но долго там не продержался. Никто не хотел с ним нянчиться, несмотря на всю его неземную красоту. Не нашел спонсорш на чужой земле. Помыкался он там да и вернулся сюда. Жил тут случайными заработками, больше на пожертвования (добрых-то дураков много!), ну а потом благополучно пересел на шею своему сыну.

– Это как? – осторожно спросила Ольга.

– Ну как, Петр Васильевич не так давно подал в суд, выбил из Филиппа алименты на себя, – морщась, с неохотой призналась Катрина. Она определенно замкнулась, говорила уже с трудом. – И ведь платит, дурак, Филька мой, платит, и к отцу ездит, продукты привозит старому ироду… Ну папаша, конечно, не совсем старик, что по нашим временам шестьдесят лет?.. Но все равно Петр – паразит. И чего Филипп его терпит?

– Мазохизм, – коротко обозначила Ольга поведение Филиппа.

– Наверное, – согласилась Катрина. – Думаю, братик и Лору до сих пор забыть не может. Душевная травма. Лора с моим мальчиком жестоко обошлась. Пусть и Петру Васильевичу тоже досталось, но… Ладно, девочки, побегу я, чего-то разболталась вдруг. Спасибо еще раз. Так что ждите Филиппа, если, конечно, смогу его уговорить на визит к вам.

Попрощавшись с девушками, клиентка ушла. Надя принялась подметать пол, там валялось много ниток, обрезков ткани, а Ольга села на подоконник, вытянула ноги.

– Знаешь, что я не люблю в нашей работе? – тихо спросила Ольга, глядя в окно.

– Что?

– Что приходится быть мусорным ведром – для чужих эмоций. Люди даже не догадываются, что их откровения другим неприятны.

– А ты не принимай ничего близко к сердцу, – посоветовала Надя. – Я в одно ухо впускаю – в другое выпускаю. Болтовня клиентов – это как по телевизору фоном сериал. Впрочем, иногда бывает интересно послушать…

– Я так не могу, я все через сердце каждый раз, – возразила Ольга. – И потом, что за дурацкая привычка лезть людям в душу? Ну вот какая этой тетке разница, кто мы с тобой друг другу? Какое ее дело? – Надя пожала плечами. – И ведь всегда какую-нибудь липкую мыслишку в голове держат, всегда что-то додумывают, кто мы с тобой друг другу да что… Фу! Слушай, пойдем прогуляемся, вон какой день солнечный сегодня! – с мрачным энтузиазмом воскликнула Ольга.

– Пойдем, – согласилась Надя.

Они выбрались из дома через полчаса, когда улицы заполнили люди – начало седьмого, рабочий день только что закончился.

– Представь, вот и мы бы так сейчас куда-то спешили! – заметила Надя.

– Ехали бы к себе, может, с другого конца города! – подхватила Ольга. – А работали бы в ателье, под начальством какой-нибудь вздорной фифы, которой спонсор дал денег на свой бизнес, чтобы не заскучала…

– Или бы сидели в офисе с девяти до шести. В отделе легкой, ле-егонькой такой промышленности! – вспомнив старый фильм, засмеялась Надя.

Они свернули в тихий переулок, подальше от толпы. Здесь прохожих почти не было. В вечернем оранжевом свете вился тополиный пух, щекотал открытые плечи, щеки, нос.

Ольга чихнула, поморщилась:

– Гадость какая!.. Когда же эти дурацкие тополя окончательно вырубят?

– А мне не мешает, – заметила Надя. – В это время, сколько себя помню, в городе всегда пух летит. Пусть вечно будет лето, так грустно, когда оно, такое короткое, заканчивается.

– Надоест, – коротко заметила Ольга. – И вообще, я зиму люблю, что ж, мне с твоим вечным летом мучиться придется?

Надя хотела пошутить в ответ, но заметила, что лицо приятельницы вдруг изменилось. Ольга нахмурилась, потом с яростной тоской произнесла:

– О нет.

– Что? Что?.. – Надя повернула голову в том же направлении и увидела своего бывшего мужа, Никиту. Он бодрым, решительным шагом следовал навстречу, победная улыбка сияла на его круглом лице, и отраженным золотым светом блистала его бритая голова. Невысокий, рыхловатый Никита, тем не менее, считал себя брутальным красавцем, его идеалом являлся Вин Дизель (в лучшие годы актера). В минуты особого подъема он флиртовал со всеми девушками подряд, окружающих мужчин (своих потенциальных соперников) ненавидел и мог затеять скандал с любым, кто смел ему противоречить. Впрочем, и на женщин склочность Никиты тоже распространялась, если те отказывались видеть в нем рокового мачо. Словом, Никита с энтузиазмом супермена был готов воевать с целым миром.

Но порой, а именно в лирические моменты, Никита резко менял свое поведение и превращался тогда в плюшевого мишку, обаятельного и ласкового. Он рычал, урчал, ходил по пятам за Надей, обижался на каждую ее интонацию, в которой не сквозило восхищение, и требовал к себе полного, абсолютного внимания. «Я твой ласковый и нежный зверь!» – заявлял он, полностью поглощая пространство вокруг Нади и ее время. Его обожание тогда казалось Наде черной дырой, которая высасывала из нее все силы.

Собственно, она полюбила Никиту именно за то, за что потом и разлюбила: за его энергию и нежность. И того и другого оказалось слишком много.

Муж требовал полного подчинения, абсолютной сосредоточенности на себе, он ревновал Надю ко всему и ко всем: к мужчинам, женщинам, работе, клиентам, тканям, ниткам и иголкам, к фильмам и книгам, к временам года и даже к ней самой (когда Никите мерещилось, что Надя любит себя больше, чем его).

Поначалу Никита казался Наде идеалом мужчины – такой сильный, принципиальный, открытый, забавный, милый… И лишь потом она поняла, что когда этих качеств в избытке, то уже невозможно дышать свободно рядом с таким человеком.

Она часто слышала истории, в которых муж агрессивен, пьет, бьет и денег своей бедной спутнице не дает, сидит на ее шее; истории, в которых муж не обращает внимания на жену, равнодушен и скуп на эмоции… И не подозревала о том, что в океане эмоций, оказывается, можно утонуть, а от избытка внимания – сойти с ума.

В первое время, живя рядом с Никитой, Надя чувствовала себя виноватой. Кажется, она уделяет мужу мало внимания? Недостаточно нежна и чутка к нему? Неспособна проговорить со своим мужем весь вечер и затем еще полночи? Ведь это так здорово, когда супруги много и долго разговаривают о чем-то, бурно обсуждают какие-то проблемы!

Никита постепенно подчинил себе Надю, завладел ее волей и всем ее временем. Он находился у жены под кожей, он поселился у нее в мозгу. А Надина ревность! Да, Надя, со своей стороны, тоже отличалась довольно-таки сложным характером. Конечно, она удерживала себя от желания устроить публичный скандал, но и молча наблюдать за тем, как ее благоверный с кем-то из окружающих женского пола умильно кокетничает, позволяя себе поцелуйчики, поглаживания и объятия, тоже долго не могла…

Словом, в какой-то момент Надя не выдержала, взорвалась от этой гремучей смеси мачизма и мимими, что гнездилась в Никите, – и сбежала. Разумеется, она тем самым ранила его в самое сердце, и тот решил выяснить все начистоту. Почему Надя бросила его? Что именно ее сподвигло на столь ужасный поступок?.. Но разве за один или за два раза все выяснишь, все поймешь? Заглянешь во все закоулки мозга? Коснешься всех душевных струн неблагодарной супруги?

Никита принялся методично преследовать бывшую жену: почему, да зачем, да как ты могла?.. Положение спасло то, что в один прекрасный день Надя исчезла (именно тогда они с Ольгой сняли общую квартиру). Надя, наконец, вздохнула свободно. Еще никогда она не чувствовала себя столь счастливой: никто не лез ей под кожу, не пытал ее мелочными расспросами, не требовал абсолютного внимания и ей не надо было до состояния взвеси растворяться в другом человеке.

Казалось, жизнь наладилась.

Но нет. Никита каким-то образом узнал, где теперь можно найти свою бывшую женушку…

– Надя! – с трагической укоризной воскликнул Никита, приблизившись к приятельницам.

– Чего тебе? – деревянным голосом отозвалась Надя.

– У тебя есть сердце?

– Нет.

– Ты понимаешь, что я места себе не нахожу, что я уже на грани болезни… – Никита остановился напротив, вытер большим клетчатым платком свою лысую голову.

– Держись, – негромко, почти не шевеля губами, произнесла Ольга, обращаясь к приятельнице.

– И ты здесь! – прошипел Никита, обернувшись. – Ты, разлучница!..

– Оля, иди домой, – сказала Надя. – Я поговорю и вернусь.

– Хорошо, если что – звони, – коротко ответила Ольга и быстрым шагом удалилась.

– Слушай, Надюш, она не кажется тебе вампиром? – задумчиво спросил Никита, глядя Ольге вслед. – Вампиром, который полностью подчинил тебя себе?

– Нет. Вампир – ты. Да, как ты меня нашел?

– Ну что я, не мужик, не могу найти свою женщину? – Никита, как всегда, часть информации, которая выставляла его в невыгодном свете, пропустил мимо себя. – Да я кого угодно могу из-под земли достать!

– Не сомневаюсь. Чего тебе?

– Я хочу с тобой поговорить. Я хочу понять, что ты за человек такой… Или дело во мне, а? Ну скажи, скажи! Что я сделал не так, что не то сказал? Чем я тебе не угодил?

– Всем угодил, – безучастно произнесла Надя.

– Тогда почему ты от меня ушла, ты можешь объяснить?

– Потому что я бездушная сволочь.

– Надя! – закричал Никита, схватившись за голову. – Ты можешь серьезно со мной поговорить, зачем ты меня мучаешь, а?

– Мы разные люди, – решила сменить тактику она. – Ты хороший человек, но ты мне не подходишь.

– А кто тебе подходит?

– Не знаю.

– И ты всю жизнь собираешься прожить одна? Надюш, тебе тридцать лет, четвертый десяток, по сути, а ты еще в самой себе не разобралась, не знаешь, как жить дальше!

От волнения Никита принялся брызгаться слюной, Надя отступила назад, но продолжала слушать бывшего мужа. Вернее, она делала вид, что слушает, а ее сознание как-то само привычно отключилось. А Никита тем временем говорил и говорил что-то возмущенно.

На нем была та самая клетчатая рубашка из хлопка, что они купили когда-то в Турции. А эти шорты, помнится, она сама ему сшила: из плотной ткани, наподобие парусины, бежево-коричневого цвета, со множеством карманов.

Его одежда, его обувь (черные кроссовки), черные носки, торчащие из кроссовок – внезапно показались Наде ужасно скучными. Она все пыталась зацепиться взглядом за что-то, что не раздражало бы ее, не вызывало тоску – но нет, все в Никите было – не таким.

– …Что творится с этим миром, я не понимаю? Люди разучились разговаривать, всем друг на друга наплевать, родители не слышат своих детей, жены – мужей, начальство – своих подчиненных!

– Никита.

– А? – спохватился бывший муж. – Да?

– Это ты меня не слышишь. Я тебе говорю прямым текстом – отстань. Отстань от меня! Отстань!!! – вдруг, не выдержав, закричала Надя и бросилась бежать прочь.

Она знала, что Никита из чувства собственного достоинства никогда не побежит за ней. Ну как это он, солидный мужчина, и вдруг бегает за девушкой! Скорее, он еще и еще попытается подловить Надю на улице, будет стоять под дверью той квартиры, где живет его бывшая, или опять начнет трезвонить Наде с разных номеров на телефон, но бегать – никогда.

Так оно и случилось. Надя домчалась до конца переулка, свернула за угол, потом дворами выскочила на соседнюю улицу, оглянулась на всякий случай и лишь затем, убедившись, что бывший муж не преследует ее, скользнула в свой подъезд.

* * *

Хлопнула входная дверь.

Ольга выглянула из своей комнаты в прихожую. Там Надя трясла ногой, пытаясь скинуть босоножку. Другая валялась в углу. «Интересно, поставит на место или забудет?» – машинально подумала Ольга, глядя в угол.

Надя, сняв наконец вторую босоножку, подобрала первую и бросила их в выдвижной ящик обувного шкафа.

– Ты бежала, что ли? – спросила Ольга.

– Ага, – пытаясь отдышаться, ответила Надя.

– Он видел, в какую сторону ты направилась? – продолжила допрос Ольга.

– Нет, я кругами… Заметала следы! – засмеялась та.

Иногда Надина беспечность бесила Ольгу. Вот чего тут хорошего, какой повод для смеха? Если дело так пойдет дальше, то Никита скоро окажется под их дверью и начнет там сидеть часами, распугивая клиентов.

Конечно, Надя была очень хорошим человеком: добрая, незлопамятная, всегда готовая помочь и поддержать, но вот это ее легкомыслие порой почти убивало. Будь когда-то Надя чуть серьезнее, она не выбрала бы Никиту, прошла бы мимо него.

А вот сама Ольга, как ей казалось, с одного взгляда могла определить, кто перед ней и чего от этого человека нужно ожидать. Когда она впервые увидела Никиту (еще до того, как Надя собралась с ним разводиться), то сразу поняла: муж ее приятельницы из породы «чудиков». Руку на женщину не поднимет, но зато всю кровь из своей жертвы охотно выпьет. Она, Ольга, и близко к такому типу не подошла бы. И как только Надя согласилась выйти замуж за Никиту?

Впрочем, ничего удивительного… Надя, хоть и выглядела неплохо (подтянутая фигура, симпатичное личико, волосы хорошие – длинные, вьющиеся, приятного рыжевато-пепельного оттенка, веснушки на вздернутом носу, большие светлые глаза, всегда чуть удивленно распахнутые, наивные), никогда не умела себя подать. Что в голове, то и на языке – вся нараспашку. В этой девушке не пряталось никакой тайны, Надя выглядела и вела себя как простушка.

А нормальные мужчины не любят простушек, им неинтересно ухаживать за подобными особами. Словом, очереди из поклонников у Нади никогда не имелось, так что неудивительно, что она когда-то, не раздумывая, вцепилась в Никиту.

– Ладно, может, и обойдется, – вздохнула Ольга. – Ну не совсем же он псих, твой бывший!

– Но как он тут вообще оказался? – с недоумением спросила Надя. – Сказал, что искал меня… У моих квартирантов адрес выведал? Так они мне клятву дали, что ни за что и никогда…

– Погоди… Никита просто нашел твой сайт! – озарило Ольгу. – Или твои аккаунты в соцсетях, где ты себя рекламируешь как портниху… А там и адреса, и телефоны, и все на свете. Я еще удивляюсь, как он не догадался сделать это раньше!

– Наверное, мне не надо было размещать в сети информацию о себе, – пробормотала Надя.

– Ага, и сидеть без работы и без денег. Как бы тебя клиенты нашли? Ну что ты такое говоришь, Надежда?..

– Я все понимаю, Оля, но я не о том… Я просто удивляюсь тому, что Никита занимается всей этой ерундой – ищет меня, выслеживает… Зачем?!

– Затем, что он идиот. Но это не страшно, – подумав, добавила Ольга. Она видела, что Надя и без того сильно расстроена, и ей захотелось подбодрить приятельницу. – Все мы когда-то ошибались. Главное, ты потом будь поумнее, постарайся не вляпаться в очередного Никиту.

– Да-да, – пробормотала Надя и скрылась в своей комнате.

Ольге стало неловко. Ну вот зачем она сейчас отчитывала Надю? Зря. Да, конечно, досадно, что теперь Никита знает, где найти свою бывшую, но, в сущности, хоть они компаньонки и работают бок о бок, все равно это проблемы Нади, а не ее, Ольги.

Ольга вернулась к себе и продолжила работать – не для клиентов, не ради заработка. Готовила подарок Георгию. В прошлом году ей пришлось потрудиться особо: возлюбленному исполнилось пятьдесят, к этому юбилею она собственными руками изготовила роскошный, под старину, саквояж, такой же, но от известного производителя стоил бы, наверное, не меньше ста тысяч. В этом году Ольга решила ограничиться чем-то скромным, портмоне например. Но все равно, даже занимаясь портмоне, она старалась так, словно выполняла заказ английского принца.

Сколько Ольга себя помнила, она всегда выкладывалась полностью, выполняя любую, пусть самую незначительную работу. А вот Надя не раз твердила, что она не любит слишком напрягаться, потому что это неэффективно. Раз-раз, мерки сняла, выкройка самая простая, ткань в работе тоже самая простая – и вот вам, уважаемые клиенты, классические брюки. Или юбка-карандаш – от сорок второго размера до семьдесят второго. Хоть и приходили к Наде в основном клиенты с нестандартными фигурами, но сама технология пошива одна и та же, в сущности.

Для Ольги же ее работа являлась творчеством, возможностью выразить себя. Пусть рынок и перенасыщен дешевыми товарами из Китая, купленными на всем известной площадке в сети, но зато у нее есть шанс привлечь покупателей качеством. И уникальным дизайном. Чаще всего она изготавливала эксклюзивные сумки по индивидуальным заказам.

Руки у Ольги были вечно исколоты, изрезаны (работа с кожей требовала значительных физических усилий). В комнате у нее стояла специальная швейная машина, ведь обычная для шитья кожи не годилась. Имелся гладильный пресс, стол для раскроя, машинка для пробивания кнопок, ну и, разумеется, как без специальных ножниц, прочных игл, ручных пробойников?.. Тиски, струбцина…

Сначала Ольга (после беседы с клиентом) разрабатывала эскиз (например, сумки). Затем – создавала лекала, и от данного этапа зависела вся судьба будущего изделия. Без конструкторских навыков никак! Если где-нибудь ошибиться, просчитаться, дальше все пойдет наперекосяк. Поэтому Ольга часто из ненужных и дешевых материалов шила так называемое пробное изделие. Тогда имелась возможность исправить кое-какие огрехи в лекалах. Третий этап – раскрой кожи. А кожа – материал дорогой, сложный, спешки и небрежности не любит. Поэтому мастерице необходимо максимально экономно расположить лекала, обходя участки с дефектами, ведь натуральная кожа всегда неоднородна по своему качеству.

Только после этого Ольга приступала непосредственно к пошиву: соединяла детали из кожи, делала подкладку. В конце устанавливала фурнитуру и украшала сумку декоративными деталями, если требовалось.

А поиск хорошей и недорогой кожи, заказ ее у фирм, занимающихся оптовыми поставками? Все это требовало времени и знаний. На специальных инструментах Ольга тоже старалась не экономить, поскольку от них зависело качество продукции.

На каждом этапе были необходимы время, силы и знания.

В результате Ольга жила, как в поговорке: то густо, то пусто. Иногда заказов вовсе не было. (Мало кто готов заказать хорошую кожаную сумку у мастера, проще купить ее в ближайшем торговом центре, по дороге от продуктового отдела к автостоянке, либо, опять же, задешево совершить покупку за рубежом, по интернету.)

В отличие от Ольги, ее соседка Надя старалась максимально удешевить и упростить процесс изготовления одежды. Вот вам, дамы, офисная юбка, а вот прямые брючки – проще некуда, даже карманы не предусмотрены… А вот пальто-«оверсайз» из теплой ткани цвета «кэмел», практически из одного куска, без подкладки и сложных деталей, варьируется только длина изделия и длина рукавов. Словом, вся жизнь соседки-приятельницы, все ее поступки подчинялись одному принципу: чтобы все быстро и легко получалось!

А вот не получилось, по крайней мере, в том, что касалось отношений Нади с противоположным полом.

Ольга, в противовес Наде, ко всему и всегда подходила обстоятельно, долго думала и просчитывала ходы, оценивала каждую мелочь. К Георгию она тоже присматривалась сначала, не торопилась с выводами.

Они познакомились лет восемь назад. Поначалу их отношения носили сугубо деловой характер: Ольга шила на заказ подарочные папки для документов, Георгий дарил их своим партнерам по бизнесу.

Солидный, красивый мужчина, с крупными, выразительными чертами лица, в очках, с густыми темными волосами, в которых уже мелькали седые пряди – вот как выглядел Георгий. Низкий негромкий голос, плавные движения, правильно выстроенная речь… Безупречно сшитые костюмы, мягкий блеск дорогой кожаной обуви. Часы на широком запястье – настоящие, швейцарские.

Он был всегда вежлив, как клиент – просто золото. Не устраивал никаких скандалов, давал четкие указания, умел понимать и слышать мастера, оплачивал заказы всегда вовремя. Как-то под Новый год, после того как приобрел у Ольги целую кипу этих папок для деловых бумаг, пригласил ее в кафе. Она согласилась.

Посидели, мило поболтали, дружески так, Георгий никаких пошлых поползновений в адрес своей спутницы себе не позволял. Потом сходили в кино на утренний сеанс. Там просто держались за руки. Георгий сказал, что он женат – давно и безнадежно, разводиться не собирается, но готов встречаться с Ольгой. Где-нибудь в гостиницах, в будни – утром или в обеденное время. Изредка – вечером. Она согласилась.

Этот мужчина показался ей лучше всех тех неженатых поклонников, с которыми Ольга встречалась раньше. И, кстати, не все из ее тогдашней немногочисленной родни поняли Ольгу, когда она стала встречаться с Георгием: как так, связалась с женатым! Во-первых, нехорошо и непорядочно, во-вторых, а как же собственная Ольгина жизнь, она же потратится на бесперспективные отношения…

Но Ольга так не считала. Разве брак сегодня – это главное? Наоборот, самое важное сегодня для женщины – это быть счастливой. Если счастье достигается вот таким, пусть и не вполне одобряемым окружающими путем – что ж, тогда плевать на окружающих.

За те семь лет, что Ольга встречалась с Георгием уже как любовница, они ни разу не поссорились, не опустились до взаимных оскорблений, которые обычно сопутствуют жизни семейной. Потому что каждое свидание любовников – это как праздник, романтика с годами совсем не угасла. Георгий не взваливал на себя Ольгины проблемы, она не тратила свое время, силы и здоровье на совместный изнуряющий быт. Свободные, счастливые, влюбленные люди!

К жене Георгия, Варваре, Ольга его совсем не ревновала. Это была, судя по всему, хоть и достойная, но совершенно махнувшая на себя рукой женщина, которая не отличалась особым здоровьем и, ко всему прочему, не рвалась исполнять супружеские обязанности, хотя Георгий, несмотря на возраст, был темпераментен, точно мальчишка.

Конечно, время от времени кто-нибудь из окружающих, узнав о том, что Ольга встречается с женатым, замечал: женатики обязательно твердят про свою супругу – она-де старая и больная, ничего не хочет… Классическая отговорка не слишком умных мужчин. Но в случае с Георгием все было именно так, как он говорил.

Варваре шел сорок первый год, и она была действительно хоть и далеко не пожилой по возрасту, но какой-то изнуренной, блеклой женщиной. Ольга один раз видела ее фото в телефоне у Георгия – нечто белесое и невзрачное. А Георгий – мужчина ответственный и положительный, он не мог, не имел права разрушить свою семью, его обязательность и честность очень нравились Ольге. Она его любила.

Потом и родни у Ольги не осталось, и уже никто не терзал ее упреками. Надя? О нет! У них, у двух соседок, изначально действовал договор о «невлезании» в личную жизнь друг друга…

Раздался звонок мобильного. Ольга взяла телефон в руки, улыбнулась: на экране высветилось имя любимого.

– Алло, – весело произнесла она, поднеся телефон к уху.

– Детка, привет. Я не слишком поздно? – отозвался Георгий. – Только сейчас узнал, что завтра утром у меня окно. Давай все там же, в одиннадцать?

– Хорошо. Сейчас узнаю.

– До встречи! – ответил Георгий, и в трубке раздались короткие гудки.

В первую их встречу номер в гостинице снял он. Потом попросил делать это Ольгу, деньги (наличными) давал заранее. Этой суммы хватало на оплату следующего свидания, плюс на остаток Ольга с собой в номер покупала хорошее вино и готовые закуски – в близлежащем дорогом супермаркете. Потом в гостиницах правила стали строже, у посетителей начали требовать на входе паспорта, и Георгий предложил снимать квартиру на время, по часам.

К месту свидания он подъезжал на общественном транспорте либо самолично ловил такси у метро. Так что никто при всем желании не мог проверить историю его трат и покупок. Цветы Георгий не покупал вовсе, они так договорились с Ольгой с самого начала.

Ей не было обидно, что она живет без цветов, без ежедневной близости с любимым и просыпается каждое утро одна. И в отпуск ездит тоже одна (в том смысле, что не с любимым вместе, так-то в путешествия они отправлялись вдвоем с Надей). Ольгино воскресное одиночество – это плата за то счастье, которая она испытывала в будни.

Чем дальше, тем сильнее она привязывалась к Георгию. Она уже не поменяла бы его ни на какого другого свободного мужчину, пусть самого идеального и благородного. Ольга, конечно, часто мечтала о том, что вот, возможно, в один прекрасный день что-нибудь случится такое-этакое… Например, умрет, наконец, эта болезненная бесцветная женщина по имени Варвара. И Георгий станет свободен. Но дальше фантазий Ольга не шла, она и за них-то испытывала стыд. Разве можно мечтать о смерти другого человека?

Предпринимать в реальности какие-то специальные хитрые шаги, чтобы развести возлюбленного с супругой, Ольга уж тем более не собиралась. Это подло, разлучницей становиться она не хотела.

«Маликова отгрузка 23 числа, место 126», – на следующее утро она отправила сообщение Георгию. Это значило, что в той самой, ближайшей съемной квартире все занято, Ольга будет ждать своего возлюбленного по адресу: улица Маликова, дом 23, квартира 126.

И всё у них, все сообщения шифровались подобным «деловым» образом, Георгий и Ольга прекрасно друг друга понимали. Причем в телефонной записной книжке Георгия Ольга числилась как Ольга Витальевна Казанина, то есть под своим именем. И в этом тоже заключалась определенная предусмотрительность. Никаких «Любимая», «Котик», «Оля», «Ольга» и прочих сентиментальных глупостей, способных вызвать катастрофу. Никаких «Иванов» или «Сидоров», «Коля» или «Автослесарь». Если Варвара вдруг вздумает проверить телефон мужа и позвонит «Сидорову», а ей отзовется женский голос, что тогда?!.. А вот громоздкое и вежливое имя-отчество-фамилия само по себе говорило о том, что где-то там, на другом конце невидимых телефонных связей, существовала какая-то там скучная официальная дама.

Ольга уже находилась в съемной квартире – стандартной, но вполне достойной по многим показателям, не вызывающей ужаса у брезгливого, придирчивого гостя (а именно таковыми и являлись Ольга с Георгием). Жилище напоминало номер в отеле, после каждого гостя хозяйка тщательно прибиралась, меняла белье, мыла и чистила все. Впрочем, и цена за такие услуги была немаленькой… Через полчаса в дверь позвонили.

Ольга открыла дверь.

– А вот и я, детка, – Георгий вошел и обнял ее.

От него пахло одеколоном, свежевыглаженной рубашкой и еще чем-то таким, приятным, мужским, говорящим о чистоте и здоровье.

– Час назад позвонил Блинов, я думал, не сумею вырваться… – пробормотал Георгий, уткнувшись лицом Ольге в шею.

– Я ждала тебя. Я так соскучилась! Я бы умерла, если бы ты не пришел! – вырвалось вдруг у Ольги.

– Детка, не пугай меня! – шутливо, но тем не менее с нотками тревоги в голосе произнес Георгий.

– Ах, это я так… Вина не стала покупать, ну кто же пьет с утра? Хочешь кофе и блинчиков? Я сама их сделала.

– О да! – обрадовался Георгий. – Я как раз не успел позавтракать. – Хотел заскочить в… – он произнес название известного кафе, – но смотрю, по времени не успеваю.

– И чем же мои блинчики хуже фирменных, от французского ресторатора? Или кто там у них кухней заведует? Не могу понять… – проговорила Ольга.

– Твои – сделаны с любовью, – торжественно произнес Георгий.

Он ел, Ольга смотрела на своего возлюбленного, болтала какую-то чепуху: про соседку Надю, ее бывшего, про тополиный пух и несносных клиенток… Потом спохватилась:

– О, прости, что я голову тебе морочу! У тебя как дела?

– Да как-как… Опять на дачу ехать. А я эту дачу просто ненавижу. Скука смертная! Два часа в пробке – и комары, комары!

Георгий отставил пустую чашку, вымыл руки.

– Ну, идем, – тихо произнес он.

– Идем.

В комнате они разделись, Ольга нырнула под свежую, пахнувшую специальной стиральной отдушкой простыню.

– Я тоже чуть не умер, веришь ли, без тебя… – пробормотал Георгий, целуя Ольгу.

– Только не торопись, – через некоторое время нетерпеливо потребовала она.

– Нет-нет, я не… – он застонал. – Как ты это делаешь, детка?

– С любовью! – на миг отвлекшись, засмеялась она.

– О да!..

Они знали друг друга наизусть, но повторение пройденного им не надоело.

– Вчера были в гостях, у крестной…

– И?..

– Да, да… А там Климт на стене. Чуть притормози, вот так.

– Кто такой Климт? А, это известный художник! – вспомнила Ольга.

– Да. Еще. И вот так. Этот его известный «Поцелуй», картина. Не оригинал, конечно, постер, но превосходный. О-о!..

– А-а!.. – Ольге показалось, что она теряет сознание.

Несколько минут они лежали без сил, постепенно приходя в себя.

– И что Климт? – наконец, спросила Ольга.

– Я говорю, увидел картину Климта, называется «Поцелуй». Копия ты – девушка на картине. И я вспомнил тебя. И еще там мужчина нарисован, кажется, он на меня похож. Мужчина целует девушку. У меня было чувство, что меня сейчас все разоблачат, увидев этот постер.

Ольга улыбнулась, поцеловала Георгия в плечо. Сейчас, без очков, возлюбленный уже не выглядел таким угрожающе солидным, в его «обнаженном» взгляде читались нежность и беспомощность.

– Ты лучше всех, – прошептала Ольга, провела пальцем по его губам.

– Детка… Ты такая милая! – с нежностью отозвался Георгий. – И за что мне такое счастье? Я тебя не достоин.

– Почему – не достоин? Ты – мой принц. Я тебя ждала всю жизнь.

– Детка, мне пятьдесят один, шестой десяток, по сути. Я на двадцать лет старше тебя. Еще немного – я превращусь в старика. А тебе еще жить и жить, цвести…

– Значит, ты собираешься со мной расстаться в скором времени? – напряглась Ольга.

– Не хмурь свой чудесный лобик, – Георгий поцеловал ее, – не то морщинки появятся. Ты сама меня оставишь.

– Нет. Нет, никогда. Ты ведь не собираешься меня бросать?

– Никогда. Если бы я мог… я бы за великое счастье… чтобы мы вот так, как сегодня, и до скончания жизни… Моей, разумеется.

– Если ты умрешь, умру и я.

Они обнялись порывисто и замерли.

– Ты ведь знаешь, что я не могу ничего изменить, – печально произнес Георгий.

– Знаю и ничего не требую.

– Ты моя милая…

– Гоша…

– Да? – рассеянно отозвался возлюбленный и приподнялся на локте. – Ты мои часы не видела? Все время боюсь забыть, это подарок, вдруг Варя заметит и спросит… А, вот они, на столике…

– Гоша, а если бы я родила?

– Зачем? – испугался он. – Ты беременна?!

– Нет. Но… я бы хотела ребенка. От тебя.

– Оленька, ну какой из меня отец? И по возрасту, и вообще…

– Я бы от тебя ничего не стала требовать. Ни денег, ни времени, ни помощи. Ни алиментов, ни установления отцовства – мне ничего не надо. Ни-че-го.

Георгий молчал, его лицо выражало растерянность и смятение.

– Все было бы так же, как и сейчас, – настойчиво произнесла Ольга. – Я женщина, у меня материнский инстинкт, я должна. Я хочу, в конце концов. Твоя Варвара никогда об этом не узнает. Даже больше того… Мой ребенок никогда не станет претендовать на то наследство… что ты собираешься оставить своей дочери, Аглае. Сколько ей сейчас? Шестнадцать? Я представляю, впереди экзамены в школе, в следующем году, да? ЕГЭ, репетиторы, ты говорил. Потом институт и опять одни расходы… Конечно, ты не имеешь права жертвовать свои деньги новому ребенку. Но пойми, мне ничего не надо. Я не богачка, но мы с ребенком проживем, не бедствуя.

Георгий молчал, закусив губу.

– Гоша, я тебе клянусь. Ты же меня знаешь, я тебя никогда не подводила, я всегда соблюдала договоренности. И потом, если это будет сын… Ты ведь мечтал о сыне, как любой мужчина?

– Ну допустим, я не любой мужчина и… Хотя, ты знаешь, я понимаю твои устремления. Ты женщина, и ты… Я не против, детка. Пусть будет ребенок, хорошо. Только не сейчас, а чуть позже, года через два. Когда закончится вся эта свистопляска с экзаменами и поступлением у Аглаи. Вот тогда – да, все возможно, – Георгий улыбнулся, пусть и неуверенно.

– Спасибо, – обрадовалась Ольга. – Спасибо, милый!

– Сколько сейчас? О, уже половина второго! Опаздываю!

* * *

В половине второго зазвонил телефон, на экране высветилось имя – Катрина.

– Алло! – бодро отозвалась Надя. – Слушаю вас, Катрина. Надеюсь, все в порядке?

– В каком смысле? А, да, все в порядке, ношу ваши брючки с блузкой, все хвалят… Я, пожалуй, через месячишко к вам еще загляну, мне на осень кое-что надо сшить… – затараторила клиентка. – Но я не про то. Вы, Надюша, обещали, что братцу моему кое-что сошьете!

– Какому братцу? – удивилась Надя, но тут же вспомнила: – А, вашему брату! Филиппу, да?

– Он к вам может подойти сегодня?

– Да, конечно. После трех – в любое время.

– Отлично! – обрадовалась Катрина. – Всего доброго, Надюша.

– К вашим услугам, – попрощалась Надя и нажала на кнопку отбоя.

Она вновь села за швейную машинку и принялась строчить очередную черную юбку-карандаш. Вытачки, боковые швы, шлица сзади, подогнуть, подкладка, пояс… Юбка была готова меньше чем за час. Когда Надя отпаривала швы, хлопнула входная дверь.

Минут через десять в комнату постучала Ольга:

– Компаньонка, к тебе можно?

– Заходи!

Надя выключила утюг, принялась вертеть готовую юбку перед собой – все ли в порядке? Контроль качества, так сказать… Завтра с утра за этой юбкой забежит очередная клиентка, и необходимо, чтобы та ушла довольной.

– Оля, ты как? – спросила Надя.

Ольга сидела в кресле напротив, в длинном белом сарафане, напоминающем платье невесты. Выглядела взволнованной и серьезной.

– Ты знаешь, мы с тобой всегда и все обговаривали… – начала Ольга сдержанно. – И даже совместные правила проживания по пунктам расписали… И подписали с обеих сторон…

– Ты хочешь что-то изменить в нашем соглашении? – спросила Надя. Она в этот момент вспомнила о Филиппе, почему-то рассказ Катрины запал ей в душу. Что это за безнадежная первая любовь, которая настолько ранит человека, что заставляет его всю жизнь бежать от отношений с женщинами?..

– Надя… ты меня слушаешь? Нет, не изменить, но дополнить.

– А?.. Что именно? – встряхнувшись, спросила Надя и закрепила юбку на вешалке.

– Ты думала о детях? Своих детях?

– Думала, – пожала плечами Надя.

– И что ты думала?

– Что я думала?.. – озадачилась она. – Что в принципе я хотела бы детей. Ну или ребенка, одного. Когда-нибудь, когда выйду замуж.

– А если не выйдешь?

– Это будет грустно. То есть не то чтобы я стремилась к замужеству, но хотелось бы растить ребенка в полной семье. – Надя сунула вешалку с юбкой в шкаф.

– А если, допустим, твой мужчина сбежал бы? Или что-то такое… Словом, ребенок есть, а мужа нет?

– Оля, я не понимаю, к чему ты клонишь! – нетерпеливо спросила Надя. – Говори прямо.

– Года через два, наверное, я решусь родить от Георгия, – призналась Ольга.

– И что?

– От жены он не уйдет, да это мне и не надо. Стану растить ребенка, иногда встречаться с мужчиной своей мечты, ну то есть все будет продолжаться, как сейчас. И у тебя ведь тоже есть шанс стать матерью – в отношениях с кем-то или без. Но мы с тобой – ты и я – даже в этом случае можем сохранить партнерство. И все так же работать. Одна шьет заказ – другая сидит с детьми, и наоборот. Это очень удобно: никаких нянек не надо, бабушек-тетушек, тем более у нас с тобой их и нет уже.

– Это точно… – вздохнула Надя. На самом деле детей она не планировала (вот так всерьез, как Ольга), даже в браке с Никитой. Скорее, наоборот: радовалась, что теперь ее с бывшим мужем ничто не связывало.

Если бы у них с Никитой родилось совместное дитя, то развод шел бы дольше и тяжелее. И Никита одними преследованиями не отделался бы, он строчил бы на Надю жалобы в опеку, ходил бы по судам, прилюдно рыдал бы у ворот детского садика: вот, граждане, меня бывшая лишила общения с собственным ребенком!.. Хотя никто бы его общения не лишал, наверное, это просто характер у мужа такой – склонный к спектаклям на публику.

– Значит, мы должны составить дополнительное соглашение, – сказала Ольга.

– Я не против.

– Разумеется, никаких санкций не последует, если одна из нас нарушит какой-то пункт договора, но продумать каждую мелочь необходимо. Чтобы потом не таить обид друг на друга и… – Ольга не договорила, поскольку раздалась трель домофона. – Надя, ты кого-то ждешь?

– Не-ет…

– И я тоже. Это Никита, значит.

– Погоди, я вспомнила, это ко мне! – Надя выскочила в прихожую, сняла трубку переговорного устройства. – Кто там?

– Георг-Фридрих-Фердинанд-Филипп фон Гогенцоллерн, – услышала она меланхоличный мужской голос. – Ой, простите, заработался… Я просто Филипп, нуждаюсь в новом камзоле… То есть новых брюках.

Надя не знала, как ей на такое реагировать, она стояла ошеломленная, прижав трубку к уху. Потом не без труда произнесла:

– Прошу вас, Георг-Фридрих-Фердинанд-Филипп фон Гогенцоллерн, подымайтесь на четвертый этаж. Камзолы шьют именно там.

– Ты чего? – с ужасом прошептала Ольга, стоявшая рядом. – Это кто?!

– Да свои это, свои. Брат Катрины, помнишь…

– Какие свои, это псих!

Надя отмахнулась. Вероятно, двоюродный брат Катрины принадлежал к категории вечно хохмящих мужичков. И это как-то не соединялось с образом романтичного страдальца, который уже мысленно нарисовала для себя Надя.

Она распахнула дверь, и через минуту в прихожую вошел невысокий парень, вернее, довольно-таки молодой мужчина. Парнем он казался потому, что на нем красовались потертые джинсы и обычная белая футболка, но при внимательном рассмотрении становилось ясно, что гость не так уж и юн. Вьющиеся рыжевато-каштановые волосы были зачесаны назад и закрывали сзади шею. Довольно широкое лицо, пронзительные светло-карие глаза, обрамленные длинными и пушистыми светлыми ресницами… Худощавый, но какой-то подтянутый, спортивный, жилистый, что ли – поскольку сила чувствовалась в каждом его движении. Гость ничем не напоминал Катрину – вальяжную и трепетную даму. Хотя, впрочем, кое-чем напоминал – этим своим невысоким ростом. Вровень с Надей.

– Привет, это я, Филипп, – без тени смущения, каким-то будничным голосом произнес гость. – Сюда можно сесть? – Он указал на пуфик.

– Да, пожалуйста, – растерянно пробормотала Надя.

Филипп немедленно присел на пуфик и принялся натягивать на свои кроссовки полиэтиленовые бахилы, какие обычно выдают при входе в поликлинику.

– Руки где можно помыть? – опять спросил он.

– Туда…

Надя и Ольга последовали на кухню за Филиппом. Тот все с тем же невозмутимым выражением вымыл руки, оторвал квадратик бумажного полотенца, вытерся и привычным жестом, открыв дверцу у раковины, бросил смятый бумажный комок в мусорное ведро.

– Вы Надя?

– Нет, это Оля, моя компаньонка, а Надя – это я…

Ольга вдруг фыркнула и, ничего не сказав, ушла прочь, закрылась в своей комнате.

– Строгая какая, – заметил Филипп. – Ну, куда дальше идти?

– Вот в эту дверь. А, я вспомнила, Катрина говорила, что вы в «Скорой помощи» работаете! – засмеялась Надя. Ей вдруг и правда стало отчего-то смешно. – Бахилы, мытье рук…

– Привычка! – растопырил ладони Филипп. – А раздеваться надо?

– Зачем?..

– Ну как, мерить вам меня придется, для точности…

– Ничего, не ошибусь, приноровилась, – усмехнулась Надя. – Сюда, пожалуйста, встаньте. Ровно только. Я на вас посмотрю.

– Смотрите сколько угодно, смена у меня кончилась, и я никуда не тороплюсь.

– Не смешите меня, ладно? – попросила она. – Я хочу понять, какой фасон вам больше подойдет.

Филипп замер, глядя на Надю своими пронзительными, орехового цвета глазами. Кажется, мужчина даже перестал моргать.

– Я определилась, – где-то через минуту заявила Надя, у нее уже возникла идея, какой именно фасон больше подойдет Филиппу. – Сейчас нарисую эскиз, покажу. Или у вас свои пожелания?

– Нет у меня никаких пожеланий, – Филипп, наконец, расслабился, заморгал. – И, в общем, объяснять мне ничего не надо. Я в тех ситуациях, где я профан, сразу полагаюсь на мнение специалиста. И рисовать ничего не надо. Доверяю, полностью доверяю вам себя.

– И даже обсуждать ничего не хотите? – поразилась Надя.

– Нет.

– Прекрасно. Прямо праздник для портнихи… – улыбнулась Надя. – Ткань сами купите? У меня, если что, своя есть, я оптом покупаю. Могу все бумаги показать, сертификат, ценник…

– Зачем? Верю. Шейте из своего. И мне же легче – что, я по магазинам эти ткани искать буду… Я на такую мороку не подписывался.

– И цвет ткани вас не волнует?

– Нет.

– Ладненько. Сошью вам оранжевые брючки и зеленую рубашечку, – злорадно произнесла Надя.

– Всегда о таких мечтал, – серьезно произнес Филипп. – А то стоят у меня дома желтые ботинки без дела, поскольку не с чем их носить… А так хоть повод будет их выгулять!

– Вы не заказчик, а золото, – Надя потянулась за портновским метром, свитым в клубок. Развернула его во всю длину залихватским жестом.

– Немного робею, – глядя на метр в Надиных руках, все тем же серьезным, даже будничным тоном произнес Филипп. – Но надеюсь, мои параметры не представят сложности для такой опытной портнихи, как вы.

Надя не выдержала, засмеялась, почувствовала, как запылали щеки: ей показалось, что в очередной шутке Филиппа спрятан какой-то не совсем приличный намек. Потом она разозлилась на себя, на свой хохот – что так отреагировала бурно, показала тем самым гостю, что ей во всем мерещатся непристойности, и самой за себя стало стыдно. Но и он хорош: зачем непрерывно хохмить и стебаться?..

Стоп. Филипп тут ни при чем. Это ее проблемы – то, как она реагирует. Какой из нее тогда профессионал, если она не умеет правильно общаться с клиентами? Человек, работающий в сфере услуг, должен спокойно относиться к людям, готовым сделать у него заказ. Портному не следует реагировать на шуточки-прибауточки, которые изрекает клиент, что ж теперь, у всех разная манера общения… Надо пропускать все словесные излияния клиента мимо ушей. Только одного не стоит мастеру терпеть – откровенного хамства и грубости, но в данном случае Филипп себе ничего такого не позволял. Это она, Надя, позволила себе расслабиться, общаясь с клиентом.

Она выдохнула, заставила себя стать серьезной, внутренне закрылась.

– Приподнимите руки, пожалуйста, расставьте их слегка в стороны. Да, вот так, спасибо, – Надя, стараясь не прижиматься к Филиппу, обвила сантиметром его грудь. Затем на листе бумаги написала: ОГ (обхват груди) – столько-то. Затем измерила обхват шеи заказчика, длину плеч, расстояние от плеча до локтя, обмерила талию…

Потом, окончательно отрешившись, села на корточки и принялась мерить обхват бедер, далее – так называемую глубину паха, то есть внутреннюю сторону ног Филиппа.

Он молчал, ни о чем не спрашивал, полностью подчинившись Наде. Ничего лишнего себе при этом не позволял: не прикасался к ней, смотрел тоже в сторону.

Когда все мерки были сняты и записаны, Надя сказала:

– Всё. Готово. Приходите дня через два на первую примерку.

– Хорошо. Буду в понедельник, во второй половине дня, – послушно произнес Филипп.

– До свидания, – произнесла Надя, стараясь вложить в эти слова максимум любезности и минимум чувств.

– Всего доброго. А это что? – Филипп наклонился, поднял с пола кольцо, затем протянул его Наде: – У вас, оказывается, тут золото-бриллианты прямо под ногами валяются.

– Да какие бриллианты?.. Фианит. Со стола опять смахнула, наверное, – она пожала плечами и надела кольцо на палец, покрутила его. – Велико, вот и сваливается все время. У меня пятнадцатый размер, а купила шестнадцатый. Все от жадности.

– От жадности?

– Ну да. В ювелирном была распродажа, а моего размера, как всегда, нет в наличии…

Филипп хотел что-то сказать, но потом, видимо, передумал. И Наде вдруг показалось, будто она знает, что именно он хотел сказать. А сказать он хотел следующее: зачем девушке самой покупать себе кольца, да еще на распродаже? Кольца должен дарить мужчина, и не экономя при этом…

Но она тут же отогнала от себя лишние мысли. Это самое глупое – начать додумывать за другого человека и приписывать ему те намерения, которых у него и в помине нет.

– Минутку. А другая девушка? Катрина сказала, я могу еще заказать себе какой-нибудь аксессуар. Сумку или ремень…

– О, точно! – спохватилась Надя. «Господи, еще не хватало, если бы я и об Оле забыла!»

Постучала в комнату к подруге.

– Да, войдите, – раздалось с той стороны. Надя распахнула дверь:

– Оля, вот Филипп, я ему собираюсь вполне классический комплект сшить – черные брюки и светлую рубашку, ты к этому ему что-нибудь посоветуешь?

Сказав так, Надя еще раз попрощалась с Филиппом и ушла к себе. Продолжать разговор она не хотела.

Этот мужчина и злил ее, и… Он ей понравился, чего тут скрывать от себя самой.

Такого с ней никогда не случалось. Во-первых, потому, что ее обычными клиентами были в основном женщины. Приходили и мужчины и порой бурно реагировали на процесс снятия мерок, но Надю это ничуть не задевало. Бывает, что ж… Особенности профессии, особенности работы с людьми.

Ко всему прочему, Филипп был совершенно не во вкусе Нади. Она-то мечтала о высоком блондине, серьезном и солидном, а тут какой-то вертлявый живчик, ни слова без стеба…

И чем только этот человек смог ее покорить?..

Надя развернула в половину комнаты складной стол для выкроек, достала широкий рулон миллиметровки. Она приступила к построению выкройки и, увлекшись работой, забыла обо всем.

В дверь постучали.

– Да!

В комнату заглянула Ольга.

– Ушел? – спохватилась Надя. – Я что-то пропустила, не слышала, как дверь хлопнула…

– Ушел, и давно.

– Заказал что-нибудь?

– Да, хочет кожаную сумку самой простой конструкции – мешок на лямке.

– Нормально, – мысленно прикинув, как сумка будет смотреться с комплектом одежды от нее, согласилась Надя.

– Странный субъект.

– Почему? Обычный мужик, из тех, кто любит побалагурить.

– Тебе он понравился? – быстро спросила Ольга.

– Мы же не говорим о личном? – напомнила Надя. – Он мне не понравился сначала. А потом, кажется, да…

– Так и ты ему тоже понравилась, он только о тебе болтал, пока у меня сидел! – выпалила Ольга недовольно.

– Я не виновата в том, что ему приглянулась.

– Ты же с ним кокетничала, я сама видела.

– Я?! – возмутилась Надя.

– Ну да, ты ему подыгрывала в каждой фразе.

Надя села в вертящееся кресло. Когда ее слишком обуревали чувства, она не могла их скрывать.

– Он смешной, – вздохнула она и улыбнулась, разведя руки.

– Ты всерьез, значит, восприняла заявление Катрины «возьмите моего братца под крыло, хоть кто-нибудь»?

– Нет. Не всерьез. Но так получилось.

– Это тип пытался узнать у меня, какие цветы ты любишь!

– Как мило! Ты сказала, надеюсь?

– Сказала, что я не в курсе, а я и правда не в курсе! Но дело не в этом… Послушай, он же, он же… он тебе не пара! – с отчаянием произнесла Ольга.

– Почему?

– Да потому что он со странностями. Потому что он ниже тебя по росту будет, если ты на каблуки встанешь. Потому что вся его биография…

– Да нормальная у него биография, можно подумать, у меня лучше или у кого-то еще… Самая невинная, романтичная у него биография, вот что я тебе скажу, – огрызнулась Надя. В глубине души она была согласна с приятельницей, но не думать о Филиппе уже не могла.

Надя кружилась в вертящемся кресле, опустив голову, и вспоминала, как снимала мерки с этого мужчины. Между ними, кажется, в те моменты проскакивало электричество.

– Ты вольна делать что угодно, только, пожалуйста, соблюдай благоразумие, – раздраженно произнесла Ольга. – Вспомни Никиту: он, как ты говорила, сначала тоже показался тебе очень милым. А что в результате? Нет, я не против того, чтобы ты встречалась с мужчинами, и, вообще, кто я такая, чтобы читать тебе нотации… Ты взрослая, самостоятельная женщина, ты имеешь право на личную жизнь, а вот я, я – не имею права в нее лезть… Но не надо все так серьезно – вот я о чем. Можно же жить своей, только своей жизнью, и… и в свободное время просто встречаться с мужчиной.

– Как ты? – остановила свое кружение в кресле Надя.

– Да. Я не порчу жизнь никому – ни себе, ни Георгию. В сущности, у нас с ним гостевой брак. А что, многие сегодня так живут, это очень удобный способ общения. Быт убивает, и все эти мелочи, когда двое заперты в одном пространстве… А вот когда только любовь, когда оба свободны… Только тогда и появляется то, что называется счастьем.

– В принципе, я с тобой согласна, – кивнула Надя. – Но раз ты вдруг решила обсудить мою личную жизнь, решила дать мне советы, тогда выслушай и меня. У нас же равенство, абсолютное партнерство, да?

Кажется, Ольга немного смутилась. Но тем не менее сказала:

– Хорошо, Надюша, давай обсудим и меня. Баш на баш. И, кстати, это правильно: быть может, мне уже давно требуется взгляд со стороны, и ты – как человек, который давно меня знает… Да, скажи, что ты обо мне думаешь?

– Ты точно не обидишься?

– Конечно. У нас же с тобой все по-честному.

Надя подняла голову, вздохнула, набираясь решимости. И начала:

– У вас с Георгием никакой не гостевой брак. Твой Георгий – не твой, он не свободен. Он женат. Ты полностью зависишь от него. В том смысле, что это он назначает встречи, он выбирает… Как это?.. Тот формат общения, который нужен именно ему. А ты – лишь соглашаешься и со всем перфекционизмом, тебе свойственным, выполняешь его требования.

Ольга побледнела и отшатнулась назад, словно ей дали пощечину. Надя уверенно продолжила:

– Итак, Георгий зависит от своей жены, Варвары, а ты зависишь от Георгия. И это значит, что ты, ты, ты! – во власти той женщины. Как и твой Георгий. Он ей подчиняется, не тебе.

– Но это его выбор…

– А у тебя – выбора-то нет! Ты берешь то, что тебе дают, этот скудный сухпаек, как говорил мой папа-военный, но при этом ведешь себя так, будто тебя потчуют деликатесами! – сердито произнесла Надя. Оказывается, эти обличительные речи давно копились в ней, рвались на свободу, и вот теперь пришло их время. – Нет, я не о том, что женщина должна сесть на шею мужчине и свесить ножки, дескать, вези меня, милый. Но Георгий в этих отношениях ничего не теряет, а ты можешь потерять все. Свои лучшие годы!

– Да мне ничего и не надо! – закричала Ольга.

– Ты ребенка собралась рожать от мужчины, который и не думает тебе помогать!

– Да откуда ты знаешь про помощь… – пробормотала приятельница и вдруг заплакала.

– О нет!.. Оля, Оля, прости! – заволновалась Надя. Протянула руки, хотела обнять Ольгу, но тут же спрятала их за спину. Между ними были не приняты такие отношения.

– Ладно, ерунда, – Ольга успокоилась столь же быстро. – Нервы. Просто нервы. Я тебе не говорила? Сегодня домой шла и возле подъезда соседку встретила, ту, что под нами. Которая в шляпе и с длинным носом, пожилая… Ты ее еще как-то старухой Шапокляк назвала, помнишь?

– А… да. Ей вечно во все влезть надо, – пробормотала Надя, с тревогой глядя на свою приятельницу.

– Так вот, на этот раз она заявила, что из нашей квартиры через вентиляцию вечно к ней какую-то химию затягивает. Я, конечно, иногда работаю с клеем, и у него специфический запах, но это редко бывает, я же не массовым производством занимаюсь. Так, изредка и по чуть-чуть!

– Я знаю, знаю!

– А Шапокляк утверждает, что мы чуть не ежедневно ее травим, и обещала куда следует на нас пожаловаться…

– Не бери в голову, она просто пожилой человек, ей скучно и хочется общаться, – успокаивающе произнесла Надя.

– Нет, ты не понимаешь, если она на нас СЭС натравит, это будет конец света.

– Какую СЭС? У нас же все в полном порядке: мы платим налоги, никому не мешаем… Я понимаю, если бы у нас было целое производство на дому, тогда да, а то ты ведь от силы пару сумок в месяц иногда…

Ольга махнула рукой, улыбнулась:

– Ладно, все в порядке. Пошла заказ твоего Филипка делать.

– Он не мой!

– А чей тогда? Не мой же…

Ольга ушла, а Надя опять склонилась над выкройкой. О Филиппе она уже осознанно старалась не думать. И правда, глупо же строить какие-то серьезные выводы на основе короткого знакомства. Возможно, этот мужчина – обычный бабник, который пытается «подкатить» к любой, кто попадается на его пути. Так часто случается: мужчине нужен только одноразовый секс, без обязательств, вот он и включает свое обаяние, а женщина принимает эти ухаживания всерьез и уже в голове рисует их скорую свадьбу, долгую счастливую жизнь и придумывает имена будущим детям…

* * *

Ольга легла спать поздно, поскольку знала, что завтра никаких особых дел нет, все визиты клиентов состоятся на следующей неделе, в будни, и поэтому в выходные можно с чистой совестью спать до полудня. Ко всему прочему Георгий сообщил, что уезжает на дачу, а значит, у Ольги еще больше свободного времени.

Но проснулась она от резкого звонка в дверь. Жмурясь, посмотрела на часы: восемь утра. «Звонят в дверь, это не домофон… Это Шапокляк!» – с тоской подумала Ольга. Вскочила, кое-как накинула на себя халат и, чуть пошатываясь спросонья, побежала в прихожую. Там уже стояла Надя, кутаясь в покрывало, и изучала визитера в глазок.

– Кто там? Соседка? – шепотом спросила Ольга.

– Если бы… Никита, – обернулась Надя и страдальчески сморщила лицо – словно ломтик лимона пыталась разжевать.

– Он все-таки нас настиг! – схватилась за голову Ольга.

– Тс-с… Давай сделаем вид, что нас нет дома, – Надя на цыпочках попятилась назад.

В дверь опять позвонили. Потом еще и еще. Надя и Ольга слушали эти резкие трели, закрыв уши.

Тишина.

– Он ушел? – едва слышно спросила Ольга.

– Наверное! – одними губами ответила Надя.

В этот момент опять раздался звонок – долгий, пронзительный.

Затем человек снаружи принялся колотить в дверь.

– Что он, с ума сошел? – с тоской прошептала Надя.

– Надежда! – заорал Никита там, на лестничной площадке. – Открывай! Надя-а-а!

Грохот, опять вопли.

– Нужно открыть, – с отвращением произнесла Ольга. – Иначе твой бывший весь подъезд перебудит.

– Надя-а-а!

К голосу Никиты присоединился чей-то другой – пронзительный, женский.

– Это она. Соседка с нижнего прискакала, Шапокляк, – прислушавшись, констатировал Ольга.

– Молодой человек, что вы тут кричите?! – раздалось снаружи уже отчетливей.

– Я ему не открою. Пусть знает. Пусть хоть всех на уши поставит, – вдруг заявила Надя.

– Полицию же вызовут.

– И пускай, – непреклонно произнесла приятельница. – Если Никиту хоть раз заберут, то он будет знать…

– Шапокляк на нас всех собак спустит. Выгонят отсюда. Это же неприятности! – Ольга почувствовала, что буквально ненавидит в этот момент свою компаньонку.

– Мы ни в чем не виноваты. И потом, если сейчас открыть дверь Никите, то он уже не отстанет!

Надя развернулась и ушла к себе в комнату.

Никита орал за дверью, Шапокляк тоже. Судя по репликам, она пыталась урезонить дебошира и грозилась полицией.

«Мне что, больше всех надо?» – со злостью подумала Ольга и тоже ушла к себе в комнату. Упала на кровать, закрылась с головой одеялом. Она слышала: еще некоторое время в дверь трезвонили, затем все затихло.

Ольга думала о том, что она не может так, как Надя. Ей, Ольге, было бы стыдно за Никиту перед окружающими. Этот мужчина доставляет всем беспокойство, будит целый подъезд… Разве это не вина Нади? Ольга на ее месте кинулась бы урезонивать бывшего мужа, стала бы извиняться перед разбуженными жильцами…

А Надя – просто ушла спать!

И все у ее приятельницы вот так происходит – легко и без особых раздумий. Захотела – вышла замуж, расхотела мужа – развелась. Улыбнулся ей заказчик – улыбнулась в ответ. Он глазки ей строит, этот Филипп, ну и Надя не теряется…

Ольга слышала вчера, как они, Надя с Филиппом, болтали, как заливисто смеялась Надя.

Когда Филипп пришел к Ольге, то выглядел серьезным и отстраненным. С Ольгой он и не думал заигрывать. Та показала ему образцы сумок, он выбрал самый простой вариант. Филиппу была безразлична Ольга и что она делает… Все его вопросы – только о Наде.

Вот почему так? Она, Ольга, интересней, сложнее, ярче приятельницы – как женщина. Надя мила, но… Да и к чему эта ревность? Ясно же, что Филипп хотел только необязательных отношений от Нади, а в Ольге он увидел осмысленное отношение к жизни, сразу понял, что в этом случае все его шуточки бесполезны, бьют мимо цели. Потому и не стал заигрывать с Ольгой.

Почему Надя сама не понимает, сколь она доступна порой для всяких проходимцев – в этой своей простоте и открытости?!

А еще ее неразборчивость… Как можно было клюнуть на такого, как Филипп, с его дешевыми поговорками? И вообще, он маленького роста, это смешно… Нет, он не совсем уж низкорослый, не до болезненности мелкий… Все же его рост явно ниже среднего.

Сейчас, конечно, нельзя судить людей за рост, вес, цвет волос и кожи, но… Просто психологически тяжело будет потом жить с мужчиной, которого наверняка одолевает комплекс Наполеона, как и всякого, кто невысок ростом.

Даже если Надя начнет встречаться с Филиппом, что называется, для здоровья, ведь, в конце концов, подруга – молодая, полная сил женщина, то и это как-то неправильно. Надя может найти себе партнера для секса «онли» поинтересней.

Ну да, у Филиппа благородная профессия, он работает на «Скорой помощи», за это его можно уважать, но любить…

Ольга ворочалась с боку на бок, потом уснула. Проснулась, как и собиралась, около двенадцати дня. Умывшись и позавтракав (а завтраки у них с Надей отличались простотой – стаканчик йогурта и чашка растворимого кофе, все продукты закупались совместно и делились поровну), Ольга приступила к работе – изготовлению сумки для Филиппа.

Решила сшить ее из кожи наппа – эластичной, мягкой, выделанной из шкуры теленка. Они договаривались с Филиппом о другом материале, более дешевом, и о цене тоже условились, но уж больно Ольге хотелось его уязвить. Пусть увидит, что она – не хуже Нади, в том числе и как мастер. «Да, наппа дороговата, но у меня есть кусок, который я купила практически по оптовой цене, чего жалеть? В сущности, никакого убытка для меня…»

Ольга слышала, когда проходила по коридору, что Надя где-то у себя в комнате: шуршание бумаги, звук шагов, звон ножниц, падающих на пол…

Вечером вдруг пришло сообщение от Георгия: «Завтра я свободен. Есть возможность обсудить соглашение на тех же условиях».

Ольга знала, что обычно ее возлюбленный сразу же удаляет записи из своего телефона, но даже несмотря на это, он обычно старался все шифровать. Чтобы уж на сто процентов себя обезопасить.

«Надо же, а говорил, что уедет», – растерялась Ольга. Но первым ее желанием после того, как она получила это сообщение, было броситься искать свободную квартиру на воскресенье у своих проверенных квартиросдатчиц. В выходные, да еще и летом, это оказывалось сделать сложнее, особенно если не побеспокоиться заранее… Так что надо немедленно обзвонить всех тех, кто мог предоставить завтра свои услуги!

Впрочем, Ольга тут же осадила себя. Она вспомнила, что вчера ей сказала Надя. Получается, Надя была права, утверждая, что Ольга в полном подчинении у Георгия? Ее позвали – и она побежала, точно собачка, виляя хвостиком?

Ольга никогда не отказывалась от встреч с Георгием, ну, разумеется, кроме тех случаев, когда чувствовала себя совсем уж нездоровой. Может, есть смысл впервые отказать Георгию по той причине, что она сама хочет диктовать условия?

Но толку-то?

Тогда она просидит завтра дома. И все равно ничего не добьется. Она не имеет права ничего диктовать, поскольку Георгий полностью зависит от своей жены, Варвары. И еще от своей работы.

И какое тут партнерство? Полная зависимость, как Надя и говорила!

Ольга застонала, прижав ладони к вискам. Она и в самом деле не могла отказаться от этого свидания. Она не могла отказаться от Георгия. Ее женская судьба – всю жизнь находиться на высоком старте, ожидая, когда позовут.

Впрочем, желание встретиться с любимым победило. После долгих телефонных переговоров Ольга, наконец, нашла то место, где они смогут встретиться с Георгием завтра. Она отправила ему сообщение: «Состоится расширенное совещание, с 11 до 15–00, Мельгунов прибудет только 8, рейс 27».

В воскресенье, без пяти одиннадцать хозяйка квартиры, той, что по адресу: улица Мельгунова, дом 8, квартира 27, передала Ольге ключи возле подъезда. Ольга зашла в квартиру, огляделась. Тут они с Георгием тоже бывали не раз, здешняя хозяйка отличалась чистоплотностью, но и деньги просила за свои услуги опять-таки немалые.

Георгий появился минут через двадцать, в легком летнем костюме белого цвета из плотного гладкого хлопка. Возлюбленный выглядел просто роскошно – он своим видом напоминал голливудского киноактера. Весь в белом, седые виски, загорелое мужественное лицо, мягкий блеск золотой оправы очков…

– Голодный, тоскующий – вот я весь, перед тобой! – обнял он Ольгу.

– Бедный, – вздохнула Ольга. – Но ты знаешь, я сегодня не успела ничего с собой взять. Так торопилась… Да, и ты в курсе, что эта тетка, хозяйка квартиры, потребовала еще пару тысяч сверху? Говорит, инфляция.

– Что?.. – неприятно поразился Георгий. – Пару тысяч? Да она спятила. Слушай, давай ты не будешь с ней больше дела иметь. Мало ли сдающихся квартир!

– Но ты сам видел, в иные войти страшно, – напомнила Ольга. – Помнишь, ты чужой волос на простыне увидел, весь перекривился тогда?

– Кстати. Белье – простыни все эти – можно с собой приносить, я давно хотел сказать. А то хозяева дерут деньги якобы за чистоту, но все равно же противно.

– Я подумаю, – коротко ответила Ольга. Ей вдруг стало неприятно. Она-то думала о свиданиях с Георгием как о редких минутках счастья, а он, оказывается, каждый раз «мониторил» те места, где эти свидания происходили. Может, и Ольгу он воспринимает не как возлюбленную, а как некий объект, служащий для удовлетворения его желаний? – Да, а кто белье будет приносить?

– Ты, – не раздумывая, ответил Георгий. – Ну не я же… Потом постираешь, ведь есть же у тебя дома стиральная машина! И никаких дополнительных усилий это не требует, никаких лишних трат и лишнего времени…

– Да, ты прав, – согласилась Ольга.

Почему ее возлюбленный вдруг разозлился из-за подобных пустяков, Ольга не понимала. Хотя, если вспомнить, раньше она делала все именно так, как он просил ее. А тут получается, единственный раз что-то пошло не так, и Георгий показал свой истинный характер?..

Они направились к постели, и Ольга специально решила не «подыгрывать» своему спутнику: «Буду лежать бревном, что он скажет тогда?»

Но все произошло слишком быстро, слишком просто и, вероятно, скучно. Во всяком случае, у Георгия надолго застыло на лице выражение недоумения и растерянности.

Он лежал на спине, закинув одну руку за голову, и таращился в потолок.

– Да что с тобой сегодня такое? – прошептала Ольга и провела ладонью по его плечу.

– Со мной? Это с тобой что-то, – Георгий не выдержал, наконец, зашевелился, повернулся лицом к ней. – Послушай, у меня так мало времени… Редкие минуты наперечет, которые я могу провести с тобой, а ты так безразлична ко мне! Вот что это сейчас было, не понимаю? Этак я мог дома сегодня остаться, сам с собой… Тот же результат получился бы!

– Но все же хорошо…

– Где хорошо? Я уже не мальчишка. Со мной нельзя так!

Раньше Ольга непременно расстроилась бы, почувствовала бы свою вину. Но после разговора с Надей у нее в голове и правда все как-то перевернулось.

– Гоша… ты меня любишь? – прошептала она печально.

– Конечно, люблю!

– А кого больше: жену или меня?

– Оля! – Он в отчаянии сморщился, затем сел рывком. – Вот что ты такое творишь, я не понимаю…

– Куда ты?

– Домой, куда!

Георгий принялся торопливо одеваться, руки у него дрожали.

Ольга не собиралась его останавливать, внутри у нее, там, где сердце, словно заледенело все, холод протянулся до кончиков пальцев. «Все кончено», – подумала она. В первый раз они поссорились с Георгием, и так серьезно.

– Ты совсем уходишь? Ты больше не хочешь меня видеть? – спросила она с тоской.

– Откуда я знаю? Я ничего не знаю, я ни о чем сейчас не могу думать… Господи, детка, вот зачем ты меня мучаешь? Ты с самого начала была в курсе моей ситуации… Ты слышала, что я женат и не могу оставить Варю, и все эти разговоры про то, кого больше люблю, – лишние… Мне больно!

Несколько секунд Ольга сидела неподвижно, словно все еще скованная льдом, но затем словно что-то закипело внутри, лед растаял и из глаз потекли горячие, обжигающие слезы:

– Стой! Гоша, стой! Прости меня! Ну, прости! – Она обнаженная бросилась ему наперерез, обняла.

Георгий пытался оторвать от себя ее руки, Ольга не отпускала его. Наконец, он замер в каком-то неподвижном отчаянии:

– Ты думаешь, у меня так много сил, чтобы терпеть все эти скандалы? Ты забыла, сколько мне лет? Ты хочешь, чтобы я вот прямо тут упал и умер?

– Почему?

– Потому что я веду двойную жизнь, а это нелегко!

– Так ты хочешь бросить меня? – ужаснулась Ольга.

– Нет. Больше всего на свете я хочу, чтобы ничего не менялось. Я люблю тебя, детка, но Варю я тоже бросить не могу, я тебе тысячу раз твердил.

– Знаю, знаю, – успокаивающе произнесла Ольга. Кажется, Георгий тоже потихоньку начал приходить в себя: он вздохнул, потерся подбородком о ее макушку.

– Тогда что это было сейчас?

– Просто я ревную тебя.

– Не надо. Там – уже ничего нет. Все реки пересохли, все озера превратились в болота. Близости нет, мы с Варей просто друзья, мы родители, воспитывающие общего ребенка. Аглае всего шестнадцать – вроде взрослая девушка, да? Но это только на первый взгляд. Она погибнет, если мы с Варей разведемся, ее мир рухнет. Что станет с моей дочерью?! Я не могу так, я заложник своей семьи, ты понимаешь?

– Да, да… Прости меня!..

Они помирились.

Георгий остался, и все то время, что у них оставалось до 15–00, Ольга буквально не отпускала своего возлюбленного из объятий, она не могла на него надышаться.

Потом, в назначенное время, они все-таки покинули съемною квартиру, Георгий сразу ушел, а Ольга дождалась хозяйку, вернула ей ключи.

Пешком отправилась домой по раскаленным от солнца улочкам, отмахиваясь от надоедливого пуха. Первые минуты, пока шла, думала лишь об одном: что больше никогда не позволит себе подобных выходок, не посмеет расстроить Георгия. Она выполнит все его требования, касающиеся съемных квартир, постельного белья и еды. И любви. Но чуть позже едва не расплакалась – уже от жалости к себе. Потом и вовсе из глубины души поднялась волной ненависть – к Варваре.

Вероятно, эта тетка, жена возлюбленного, – очень хитрая особа. Внушила мужу чувство вины и теперь держит его возле себя. Дочь? Ну что дочь?.. Тысячи семей развалились, тысячи родителей развелись, но при этом их дети не сошли с ума, не скатились по наклонной. Дело же ведь не в разводе, а в нормальных отношениях бывших супругов. Если они сохранились, то и развод не становится ни для кого трагедией.

Хотя, возможно, и Варвара тут ни при чем. Это все Аглая – капризная наглая девочка, она играет на отцовских чувствах Георгия.

Ольге вдруг захотелось увидеть Аглаю. И Варвару. Как они на самом деле общаются с Георгием. Наверняка они манипулируют им, помыкают, пользуясь его добротой и преданностью.

Если, например, понаблюдать за ними со стороны, а потом рассказать Георгию, как это все выглядит на самом деле?..

Они же заездили, запугали человека – вплоть до того, что он лишний раз цветы боится купить!

Вот взять того мужичонку, Филиппа. Довольно противный тип, он не пара Наде, конечно, но только познакомился, а уже на все готов, про цветы выспрашивал у Ольги, которые любит ее приятельница…

Интересно, а Георгий знает, какие цветы любит Ольга?

А она любит пионы. Яркие, огромные, пахнущие медовой свежестью…

* * *

У Филиппа не было сердца. Нет, он существовал, этот орган, этот особый мускул, который перекачивал кровь по организму, но это только в анатомическом смысле. Сердца как средоточия добра, любви, сочувствия, ненависти и радости у Филиппа не было. Иначе он давно сошел бы с ума, выдохся, погиб, самоуничтожился.

Филипп ни на что не реагировал. Он не испытывал ни гнева, ни восторга. Он просто делал свое дело, строго соблюдая протокол и предписания. Чтобы никто и никогда не мог к нему придраться и предъявить претензии. Хотя, конечно, придирались – и начальство, и пациенты, – но Филипп и на это тоже старался не реагировать.

Вот взять, например, вызовы. Вызова́, вернее, если на профессиональном сленге. «Скорую» вызывают все кому не лень, с пустячной болячкой и с серьезной проблемой, требующей немедленного реагирования. Вызывают наркоманы, мечтающие о дозе, одинокие старики, которым не с кем поговорить… И что теперь психовать: вот вы, гражданин, могли бы сами ножками дотопать до поликлиники, а вот вы, гражданочка, почему так долго тянули с обращением ко врачу?

Усольцева, напарница Филиппа, строгая дама предпенсионного возраста, иногда пыталась отчитывать пациентов за то, что те столь небрежно относятся к своему здоровью: пьют, курят до такого состояния, когда все системы в организме уже отказывают… Даже погуглить свои симптомы не могут, хотя вот она, информация, в полной доступности. Филипп же никогда этого не делал, он просто коротко извещал больного о существующих проблемах, возможных последствиях и способах их решения.

Первый вызов за смену.

Приехали к женщине тридцати пяти лет, которая жаловалась, что не может встать с кровати. Открыл сосед, пустил работников «Скорой» в комнату болящей.

– На что жалуемся? – спросила Усольцева.

– Ой, доктор, мне так плохо, так плохо!.. – зачастила пациентка.

– А поконкретней? – вступил в разговор Филипп. С первых секунд он понял, почувствовал, что дело тут вовсе не в болезни.

– Доктор, уколите мне диазепамчику! – жалобно произнесла женщина, подтягивая одеяло к подбородку. Зачем-то закрыла глаза…

– Ага, заявочка… – хмыкнула Усольцева. – А морфинчику, случайно, не надо?

– Все ясно, – пожал плечами Филипп. – Будем оформлять ложный вызов?

Второй случай.

«Скорую» вызвали от музея: кому-то в долгой очереди на модную выставку, на солнцепеке, стало плохо. Подъехали быстро – за двенадцать минут, охранник у ворот указал направление. На скамейке, в тенечке, лежала девушка. Вернее, девочка еще, пятнадцати лет, врачей вызвала ее мать.

– Что случилось? – Усольцева спросила женщину.

– Да вот, три часа в очереди, дочери, Дашеньке, стало плохо… Умоляю, помогите!

Сняли ЭКГ, осмотрели девочку – все оказалось в норме.

– Ничего серьезного, это межреберная невралгия. Конечно, лучше понаблюдать…

– Невралгия? – с облегчением вздохнула женщина.

– Ну конечно, и мне бы не по себе стало, если бы я столько в очереди на солнышке стояла! – с укоризной произнесла Усольцева.

– Нет, но если… А вы не могли бы провести нас в начало очереди, вы же врачи?

– Нет, извините, – пожал плечами Филипп. – Нас другие пациенты ждут. Вон, говорят, на Центральном проспекте новую закусочную открыли, первый день обещали бургеры бесплатно раздавать, так там теперь тоже очередь полкилометра…

Третий вызов: человек сорока пяти лет упал в обморок, некоторое время находился без сознания.

К обморокам отношение двоякое. С одной стороны, вроде ничего особенного, часто молодые люди с вегетососудистой дистонией теряют сознание, совсем уж пожилые люди – с вертебробазилярной недостаточностью… Неприятно, но не смертельно. С другой стороны, обморок – это не очень хорошо, если человеку сорок-пятьдесят лет. Обычно у людей в такие годы организм хорошо адаптирован, и потеря сознания всегда связана с каким-то серьезным заболеванием.

Филипп с Усольцевой быстро (водитель «Скорой» Алимов мчал, сигналя изо всех сил) добрались до пациента, захватили с собой реанимационный набор, кислородный аппарат, ящик ЭКГ, бегом поднялись на четвертый этаж, поскольку лифта в доме не было.

Пациент уже был в сознании, дышал самостоятельно. Филипп с Усольцевой осмотрели мужчину. Симптомы следующие: сильная боль в верхних отделах поясницы и животе, тошнота, сухость во рту. Живот твердый, вздут. Большая вероятность того, что это разрыв двенадцатиперстной кишки, необходимо немедленно лечить, иначе вот-вот – перитонит. Или он уже начался.

– Госпитализируем, – упаковывая всю аппаратуру, сообщил Филипп. – Срочно.

Женщины: жена, взрослая дочь пациента, пожилая мать – засуетились, бестолково забегали по комнате, собирая вещи.

– Никуда не поеду, – вдруг подал голос мужчина. – Я отчет не сдал. Меня уволят, вы понимаете? Сделайте какой-нибудь укол. А я клянусь, на следующей неделе сам врачам сдамся!

– Может и не быть следующей недели! – возмутилась Усольцева. Переглянулась с напарником. Филипп понял ее взгляд: смерть при таком диагнозе может наступить в течение суток. Очень мучительная смерть…

– Работа не волк – в лес не убежит, – добавил Филипп. – Диагноз серьезный.

– Что вы такое говорите! – ахнула жена пациента. – Вы же на нас буквально страх нагоняете!

– Поехали, а? – вздохнул Филипп.

– Врачи всегда пугают, – вдруг дрожащим голосом пробормотала мать пациента. – Меня все жизнь смертью врачи пугали, а вон, до восьмидесяти дожила…

– Точно, мам. Не поеду, я сказал!

Мужчину уговаривали около двадцати минут – не помогло. Уехали, Филипп перед тем предупредил больного и его родных, что часа через два приедет еще одна «Скорая», такую ситуацию нельзя оставить без контроля.

Четвертый вызов – к пожилой женщине, по поводу сильных болей в животе.

– Алимов, включай сирену!

Пробки. И мало того что пробки, один из водителей на дорогой иномарке («Миллионов десять», – прикинул вслух Алимов) стал нарочно перегораживать дорогу.

– Алимов, давай по соседней улице!

Бригаду «Скорой» встретил немолодой мужчина, отчитал за опоздание:

– Еле тащитесь, тут человек помирает!..

В комнате стонала бабуля.

Посмотрели, поговорили – острый панкреатит, надо ехать в больницу.

В больницу – тоже по пробкам, в приемном покое очередь.

Филипп постарался максимально точно заполнить сопутствующую документацию. Во-первых, от этих записей зависит жизнь человека. Во-вторых, родственники пациента могут подать на врачей в суд, карту вызова будут читать «заинтересованные лица». Даже если суд оправдает врача, то нервов в любом случае придется потратить много.

Очередной вызов.

– Слушай, Филя, я все тебе удивляюсь: ты как танк спокойный, – заметила Усольцева. – Я жду не дождусь, когда на пенсию.

– Ничего, нормально, – улыбнулся Филипп. – На том свете отдохнем.

– Вот именно, с такой работенкой – только на тот свет…

– Анекдот новый слышал. «Алло, «Скорая»? Приезжайте срочно, у меня на диване рогатый кот сидит!» – «А может, у вас „белочка”?» – «Да что я, белочку от кота не могу отличить, что ли?!»

– Ну тебя, Филя, вечно ты хохмишь! – то ли засмеялась, то ли застонала Усольцева.

Когда смена закончилась, Филипп, наконец, смог отправиться домой. Проспал почти полдня, затем сел за руль своего простенького, но вполне надежного авто, поехал в ближайший супермаркет, накупил продуктов – и вперед, к родному отцу, отдавать сыновний долг.

Петр Васильевич жил на окраине, почти на самом выезде из города. Неподалеку, за Кольцевой дорогой, находился крупный гипермаркет с довольно дешевым продуктовым отделом, где жители обычно закупались товарами на неделю вперед, но отец туда не ходил, утверждая, что у него кружится голова, когда он ходит по этим огромным торговым центрам. Мелкие магазинчики, что рядом, в соседних домах, отец игнорировал: там цены были «безбожные», по его выражению. Филипп напоминал отцу, что он перечисляет ему алименты, но тот словно не слышал. Еще Филипп предлагал отцу пройти обследование в медцентре, у знакомых и проверенных докторов – Петр Васильевич вежливо отказывался.

В конце концов, Филипп бросил эту борьбу, он понял, что его отец добивается лишь одного: чтобы сын раз в неделю заезжал к нему и привозил продукты.

В случае, если Филипп оказывался не в состоянии завезти продукты вовремя, Петр Васильевич разражался скорбным постом в социальной сети: сил все меньше, не столько физических даже, сколько моральных, а сын забыл о нем, как это печально, когда дети забывают своих родителей!.. К душераздирающему тексту отец добавлял лирические фото, сделанные, надо сказать, с большим профессионализмом: мокрый лист на асфальте, сломанная скамейка, разбитая чашка…

У отца было много друзей в сети. Петр Васильевич обладал талантом писателя и фотографа в полной мере, но почему-то так и не стал ни тем и ни другим. Тексты в своем блоге писал чуть не каждый день – небольшие заметки о жизни, иллюстрированные снимками. Хрустальная прозрачность прозы, тонкие наблюдения и пронзительные фото… Публика была в восхищении, каждый пост Петра Васильевича набирал множество лайков и комментариев. О мужчине говорили, что он живет напряженной духовной жизнью, что он один из последних русских интеллигентов.

Отец никогда и ничего не просил напрямую, но он умел ловко подать тему. Например, начинал свой рассказ с описания дождливого вечера и смеющихся прохожих на улице. Упоминал в следующем абзаце о себе родимом, одиноко гуляющем под дождем (старый зонтик, обувь протекает). Затем коротко сообщал, как по возвращении с прогулки он заварил себе на ужин лапшу быстрого приготовления, потому что ничего в доме нет, но не беда: «Много ли мне надо?..» К пронзительному тексту отец прилагал не менее душераздирающие, многозначительные фото, например, сломанного цветка, обрывка газетной страницы, часов с разбитым циферблатом и т. д. и т. п. И что? Всегда находился какой-нибудь честный и благородный комментатор, который, прочитав это лирическое эссе, мчался к Петру Васильевичу с мешком продуктов.

Еще отца до сих пор обожали женщины. Их было много, в основном средних лет, но попадались и совсем юные особы. Поскольку и на фото, и в жизни отец поражал своей небрежной импозантностью и благородной, покрытой патиной времени красотой. Густые, с седыми прядями, всклокоченные волосы, правильные черты лица, высокий рост, отличная фигура – ее отец сохранил до своих шестидесяти. Чуть мешковатая одежда, какая-нибудь старая растянутая кофта – трогательно, богемно.

Отец курил (немного, правда), любил выпить, но все в меру. Он был сибаритом: выбирал наслаждение, а не измождение.

Некрасивых женщин он терпеть не мог, хотя общался с ними особенно душевно, принимал помощь, целовал руки, фотографировал, фото размещал в своем журнале с подписью «С милой Сашенькой», «Ритуля, будь всегда!», «Лиза, мой ангел»… Но близко к себе не подпускал, поскольку – эстет, любитель прекрасного.

Женщина должна быть юной, красивой, и не просто красивой, а еще особенной. Гладкая кожа, свежие губы, ясные глаза, густые волосы, никаких депрессивных истеричек и грубоватых пофигисток. Женщина обязана источать нежность.

Правда, в последние годы молодые особы уже не бегали за отцом, появлялись больше в сети. Вели с отцом пылкие беседы, иногда пытались встретиться с Петром Васильевичем в реальности, но скоро понимали: перед ними пусть все еще красивый – царственной красотой стареющего патриарха, но нищий человек. И мало того что нищий, но и ко всему прочему готовый лишь получать, а не отдавать.

Иногда Филипп, заскакивая к отцу, заставал у него женщин – дам средних лет, смущающихся, удивленных и каких-то растерянных, что ли. Филипп их читал, словно открытую книгу. Дамам казалось, что они своим визитом осчастливят прекрасного седовласого принца, но нет, принц оказывался весьма придирчивым, требовал служения себе – и в быту, и в постельных утехах. Иногда, после их ухода, при сыне Петр Васильевич ронял небрежно, словно мимоходом: «А я еще ничего, виагрой пока не пользовался».

Женщины были для отца источником наслаждения, комфорта и помощи. Правда, приходящие дамы довольно быстро понимали, что не готовы стать служанками при капризном шестидесятилетнем мужчине, оттого и удивлялись, и терялись одновременно.

Филипп уже давно не реагировал на выходки отца, на все эти высказывания, вырвавшиеся якобы случайно. Даже когда отец официально подал на алименты, Филипп и то не возмутился, стал молча их платить.

Затевать войну с отцом – глупо. И неправильно. Не надо рвать из-за него сердце, припоминать старые обиды, доказывать, что папенька всю жизнь был сволочью и трутнем… Зачем? Надо просто кинуть ему то, чего он требует, кинуть – как собаке кость, и не думать ни о чем.

Отец, в общем, тоже не дурак и сейчас не наглеет: оформил себе алименты от сына, добился того, что Филипп каждую неделю привозит ему на дом продукты – ну и притих. И хорошо, что больше ничего не требует. Здоровье у Петра Васильевича, несмотря на то что он любил поныть иногда для жалостности, отменное, еще далеко до тех времен, когда за стариком придется утку выносить.

И о папаше – тоже лучше не думать, не реагировать.

Нет сердца – нет проблем!

…Дверь открыл Петр Васильевич.

– Привет, – шагнул в прихожую Филипп, обрушил на пол пакеты с продуктами. – Вот, принес.

– Спасибо, – низким, бархатным, своим знаменитым чарующим баритоном произнес отец. – Филя, посмотри, пожалуйста, что там в ванной приключилось. Я свет включил – и вдруг бах!..

Филипп молча направился в ванную. Быстро убрал осколки с пола, затем заменил перегоревшую лампочку на новую. Так проще – без скандалов и выяснения отношений. Отец мог вызвать электрика из ЖЭКа, но нет, есть же родной сын…

Причем, когда Филиппа не было в городе (несколько раз приходилось уезжать), отец со всем прекрасно справлялся сам или с помощью коммунальных служб.

– Ну все, пока.

– Ты даже со мной не посидишь, чаю не попьешь?

– Нет, пап, некогда.

– Холодное сердце, – с задумчивой печалью, с тоской и удивлением произнес отец. – Ты прости, Филя, но у тебя холодное сердце.

– Да, папа, я знаю. Даже больше того, у меня совсем нет сердца – ни холодного, ни горячего. Пока…

Филипп по пробкам потащился на машине домой. Час был неудачный: все как раз возвращались домой с дач, улицы были переполнены транспортом.

Дома он посмотрел какой-то боевик, а затем снова завалился спать.

Открыл глаза следующим утром, когда уже за окном вовсю светило июньское солнце, в открытую форточку доносились гудение машин и перезвоны колоколов на церквях, временами прерываемые пронзительным тарахтеньем мотоциклов.

Мотоциклистов Филипп не одобрял. Слишком часто приходилось с ними сталкиваться. Не в буквальном смысле, а как человеку, чьей помощи ждут на дороге…

Впрочем, люди имеют право жить как хотят и делать что хотят.

Филипп босиком, в одних трусах зашлепал на кухню. И, заваривая себе кофе – по старинке, в почерневшей от времени турке, – вдруг вспомнил, что сегодня должно произойти нечто интересное. Даже приятное. Только вот что?

«А, Надя. Та девушка… Я к ней собирался зайти!»

Филипп не обладал даром отца – сводить с ума женщин, эта способность не передалась ему по наследству. Но он никогда не жил схимником, время от времени в его жизни случались романы. Он даже влюблялся пару раз, впрочем, наваждение быстро проходило.

Все это скучно. Все эти отношения – только про тело, но не про душу.

– Ха-ха-ха, я думаю о душе! – вслух произнес Филипп, наливая себе горячий кофе в чашку. – Как в плохой мелодраме, блин…

Но Надя показалась ему тогда особенной девушкой. Не человек, а какая-то переменчивая, живая стихия – вот какой эта Надя была. Огонь или вода… Или ветер, играющий с облаками. Или земля – в виде бесконечных барханов, волн пересыпающегося песка…

Живая. Да, эта девушка показалась ему при знакомстве очень живой – вот правильное слово. Ее глаза блестели, рот улыбался, брови хмурились… Она выглядела смешной и милой одновременно, и каждое ее чувство отражалось в мимике, жестах.

В первый момент, увидев ее, Филипп был буквально сражен. Вернее, даже раньше, едва только услышал ее голос из переговорного устройства. Филипп по своей дурацкой привычке вздумал хохмить, а эта девушка отреагировала сразу же, шуткой поддержала его шутку.

Филипп терпеть не мог царевен-несмеян – печальных, пафосных, трагических девиц, у которых все всерьез, всюду надрыв и слезы. С заломленными руками, многозначительными статусами в соцсетях. Злопамятных и сентиментальных, с цитатами сомнительных гуру на устах, любительниц эффектных жестов… Подобных особ Филипп избегал, он всегда тянулся к девушкам легким, веселым, не строящим из себя драматических актрис. Но их, к сожалению, было очень мало, они почти не попадались Филиппу на его пути, по крайней мере свободными, готовыми на отношения с ним.

Словом, едва только услышав Надин голос, ее ответ ему, Филипп понял, что, возможно, сейчас он встретит особу, приятную ему. И не ошибся, когда поднялся на нужный этаж и дверь перед ним распахнулась. В квартире его встретила именно она – веселая, легкая девушка.

И возраст, и внешность – все в точку. Не слишком юная, но и не уставшая еще от жизни, без этих горьких носогубных складок на лице – печати разочарований. Светло-серые глаза, очень яркие и прозрачные (как хрусталь), в которых дрожала и переливалась сама радость. Волосы – точно облака в апреле, такие и светлые, и темные одновременно, с золотыми искрами; фигура – ни отнять, ни прибавить… Она, эта девушка, являлась реальным воплощением всех мужских фантазий Филиппа. Он всегда мечтал о подобной подруге. Правда, не в силах был представить этот образ во всех подробностях и деталях, так, обрывками, в снах мелькало нечто прекрасное… А тут сама жизнь – раз – и преподнесла ему сюрприз. Вот она – та самая, из твоих фантазий и снов, гляди. Мисс Совершенство.

Они болтали, Надя сняла с Филиппа мерки, и это оказалось настолько эротичным, интимным действом… Почти объятия. Почти любовная прелюдия.

Под конец их встречи Надя уже не смеялась, старалась сдерживать себя, но, даже закрывшись, она не потеряла своей живой прелести, потому что в глазах, в голосе продолжала переливаться радость жизни.

Ах. Сплошное «ах» – вот какой она была, эта девушка. Филипп пытался потом выспросить у Ольги, соседки Нади, что та любит, какие цветы, то да се… Но вот Ольга, в отличие от Нади, оказалась именно из тех девушек, которых Филипп не понимал и за глаза называл «драмтеатр».

Но ничего, все только начинается… Филипп покинул жилище двух подруг, двух компаньонок (так назвала их сестрица Катрина), находясь в какой-то безудержной эйфории.

Впрочем, минут через двадцать-тридцать эйфория прошла. Он вспомнил, что у него нет сердца. Филипп понял, что его восхищение – это просто результат действия гормонов. Они просто разбушевались, едва только встретился подходящий объект. Причина эйфории – всего лишь три месяца воздержания (именно столько времени прошло после того, как Филипп расстался с Ирой – замужней, несчастной, голодной и неприхотливой женщиной, вдруг решившей сбежать от мужа, от любовника, от работы в другой город).

Так что Надя – вовсе не та самая, единственная и неповторимая. Она, конечно, замечательная девушка, но чуда никакого нет. Просто солнце, просто июнь, просто затянувшееся мужское одиночество. Оттого ее смех так вскружил голову Филиппу, точно он бокал шампанского залпом выпил…

На самом деле счастья нет. Ну вот что их ждет дальше, если Филипп вздумает ухаживать за Надей? Допустим, их характеры и привычки совпадут, пару лет гармонии, потом Надя, как и все, начнет наезжать, что ее достала его работа, что он не олигарх, и, вообще, метр с кепкой, и только Том Круз может быть такого роста, а все прочие невысокие мужчины должны поставить на себе крест.

«А, ладно. Съезжу к этой Наде, заберу что она там мне нашила, расплачусь и больше к ней ни ногой!» – решил Филипп. И уже в мрачном, даже каком-то агрессивно-безразличном состоянии поехал к портнихе.

Набрал на панели домофона номер квартиры.

– Кто там? – отозвался знакомый нежный голос.

– Филипп, – коротко ответил он.

Надя встретила его в темно-зеленом сарафане в мелкий горох, волосы были собраны сбоку в небрежный хвост, через шею переброшен портновский метр. На ногах – белые тряпичные туфли.

– Все готово, Филипп, идемте мерить. Если не подойдет что-то, я переделаю…

Надя опять выглядела безмятежной и веселой, точно птичка. И ей явно было все равно, в каком состоянии сегодня Филипп. Она болтала что-то про погоду, потом со смехом пожаловалась на какую-то странную соседку…

– Вот сюда, пожалуйста, за ширму. Переодевайтесь, потом посмотрим.

Филипп взял стопку одежды, зашел за легкую складную ширму. Морщась, стянул с себя джинсы, футболку. Кое-как натянул брюки, влез в рубашку. Брюки – из темно-темно-серого тонкого материала («А говорила же, что черный?» – с недоумением вспомнил он), рубашка оказалась не белой, а тоже с легким голубовато-серым оттенком. «А, ладно, налезло, вроде впору и фиг с ним!» – с досадой подумал он.

Филипп вышел из-за ширмы, Надя подвела его к высокому, в полный рост, зеркалу. «Вроде ничего?» Он повернулся в одну сторону, потом в другую. Пожалуй, то, что брюки и рубашка были не столь контрастных цветов, как предполагал Филипп, оказалось плюсом. «Я бы в черно-белом, наверное, на какого-то из обслуживающего персонала был похож… А вот так даже лучше! – вздохнул он с облегчением. – Кажется, в индивидуальном пошиве что-то есть, Катрина права: рукава правильной длины и рубашка тоже…»

– Минутку, еще кое-что, – Надя подошла к нему, расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке. Затем расстегнула пуговицы на манжетах, подвернула их вверх, чуть поддернула.

Филипп не совсем понял ее манипуляций, но, кажется, с этими изменениями стало еще лучше.

Он смотрел в зеркало и все больше сам себе нравился.

– Ничего не надо переделывать, – заявил он. – Меня все устраивает.

– Ну и славно, – с нежностью произнесла Надя, смахнула с его плеча какую-то нитку. – К Ольге еще зайдите!

Филипп отправился в соседнюю комнату.

Ольга – девица все с тем же строгим, даже надменным выражением лица – без лишних разговоров повесила на плечо Филиппа сумку из мягкой коричневой кожи. На ее лице читалось: «Ну чем я не самый лучший в мире мастер, хвали меня, мужчина!»

– Что ж такое, я себя прямо не узнаю! – с восхищением, послушно произнес Филипп, опять разглядывая себя в зеркале. – Это не я, а какой-то киноактер, честное слово…

Лицо Ольги дрогнуло, только тогда она соизволила улыбнуться, едва заметно, уголками губ.

Филипп расплатился, рассыпался в похвалах, затем заставил себя покинуть жилище двух компаньонок. «Она хорошая девушка, зачем я голову ей буду морочить!» – с сожалением подумал он о Наде. Вышел из подъезда, держа под мышкой пакет со старой одеждой, сел на широкие качели во дворе. Пахло зацветающими липами, солнце светило сквозь листву. Было тихо и как-то особо благостно.

Филипп вдруг понял, что не может сейчас уйти просто так. Это какое-то извращенное издевательство над самим собой. Он достал свой мобильный, нашел в списке абонента под именем «Портниха». Исправил «Портниху» на «Надю». Нажал на кнопку вызова.

– Алло!

– Надя, это я, Филипп.

– Какой еще Филипп? Георг-Фридрих-Фердинанд-Филипп фон Гогенцоллерн? – промурлыкала она и засмеялась.

– Он самый.

– А я вас вижу. Вы вон, на качелях, у нас во дворе.

– Выходите, покачаемся вместе, – дрогнувшим голосом произнес он.

– Хорошо… – в трубке раздались короткие гудки.

Надя появилась через пять минут, села рядом с Филиппом на качели. Волосы она распустила.

Он оттолкнулся ногами от земли, качели плавно заскользили вперед, затем назад. Когда Филипп качался вот так? Да лет двадцать назад, не меньше…

В саду у ма… у мачехи то есть, у Марины Яковлевны, были установлены подобные качели, больше напоминающие скамейку, для того чтобы сидеть на них вдвоем.

– Я сегодня такой красивый, – с усмешкой произнес Филипп. – Теперь понимаю вас, женщин, когда вам требуется очередной новый наряд «выгулять»…

– Спасибо. Очень приятно это слышать.

Они взлетали на качелях то вперед, то назад, по щеке у Нади скакали солнечные зайчики, ее лицо то уходило в тень, то вновь освещалось этим медовым, летним светом, волосы иногда сверкали золотистыми искрами.

Вдоль дома прошла какая-то пожилая женщина, обернулась к ним – лицо суровое, длинный нос, похожий на клюв вороны. Посмотрела, нахмурилась, зашла в подъезд. За ее спиной хлопнула дверь.

– Чего это она такая недобрая? – с любопытством спросил Филипп.

– Да это соседка снизу, я говорила… Участковый даже сегодня приходил разбираться…

– Да-а? К вам? А давай на «ты»? – предложил Филипп.

– Давай.

– Так что участковый? Вы с компаньонкой устроили накануне вечеринку?

– Нет, что ты. Мы с Олей очень тихие жильцы. Не нарушаем… Но повод-то всегда можно найти, я тебе уже говорила сегодня. И потом мой бывший тут устроил скандал…

– Твой бывший? – напрягся Филипп. Он ощутил нечто вроде укола ревности. И это было странно. Какая еще ревность, если нет сердца?

– Да, бывший муж. Все забыть не может, преследует. Пришел рано утром в выходной, кричал, стучал… Конечно, я понимаю соседей…

– Слушай, он может быть опасен, – серьезно произнес Филипп.

– Никита? Нет. Он просто балабол, любит играть на публику. Так-то он и мухи не обидит, – улыбнулась Надя. – Но мы с Олей поспорили. Она считает, что я должна отвечать за Никиту, за его выходки, а я считаю, что ничего и никому не должна. Если он шумит в подъезде, то какие претензии ко мне, я ему никто уже. Я ему не мать, не начальство, не опекун. Чужой человек!

– Хочешь, я с ним разберусь?

– Что? – удивилась Надя. – О нет, ты подумал… Я это все не к тому рассказываю, что прошу помощи, а просто…

Кажется, Надя расстроилась. Она замолчала, глядя в сторону.

Эта девушка была либо дьявольски хитра, либо наоборот – бесхитростна, словно ангел. Скорее всего – второе.

– Вы одни с Ольгой, а я могу помочь вам.

– Нет, не стоит, – Надя опять замолчала, а потом вдруг повеселела, повернулась к Филиппу: – Я знаю, почему ты так говоришь.

– Почему?

– Ты просто привык всех спасать, да?

Он улыбнулся, в груди словно тепло разлилось. «Какая же она милая! Блин, она мне нравится, ну просто нереально нравится!»

– Может быть, прогуляемся? – предложил он. – Посидим в каком-нибудь кафе? Я, правда, эти места не слишком хорошо знаю, ты веди меня.

– Идем.

Филипп соскочил с качелей, подал Наде руку.

– У тебя такое красивое имя. И главное, редкое.

– О, мне все говорят эту фразу!

– Надежда. Надежда…

– А ты врач?

– Да, на «Скорой».

– Это, наверное, очень тяжело?

– Да как сказать?.. С бумажками, в офисе я, наверное, уже не смог бы работать.

– Катрина о тебе много рассказывала.

– Она хорошая, но болтушка ужасная… – усмехнулся Филипп. Потом опять заговорил о том, что его мучило: – Слушай, я серьезно. Всякого навидался, этих ревнивцев, преследующих бывших жен… Возможно, они поначалу кажутся безобидными, но, как показывает практика, способны на любые гадости.

– Я знаю, – мягко произнесла Надя. – Но это не мой случай. Никита абсолютно безобиден.

– Ты… ты его любишь до сих пор? Жалеешь, что развелась?

– Не люблю, не жалею, – ответила она. – Я вообще ни о чем не жалею. И не думаю. Я просто живу.

– Так ты счастливый человек!

– Да.

Чем дальше, тем сильнее Филиппу нравилась Надя. Вот вроде ничего особенного эта девушка не говорила и не делала, но расстаться с ней, уйти – уже невозможно. Каждое мгновение рядом с Надей приносило радость и удивление.

Они оказались у ворот, за которыми зеленели деревья.

– Это наш парк. Я его люблю. Почему – не знаю. Обычный маленький парк. Но – магия места, кажется, так говорят?.. Хожу и хожу сюда. Оле он надоел, сюда ее теперь не затянешь…

Надя болтала, а Филипп глядел на нее со стороны. Сейчас, в этих тряпичных белых балетках, она была одного с ним роста, не выше. Даже ниже, на сантиметр наверное. А в прошлую их встречу вроде показалась выше? «Она специально надела эти туфли. Для меня! – неожиданно догадался он. – Она ждала меня, именно меня!»

– Вы давно с Олей знакомы?

– О, тысячу лет… С детства. Мы всем говорим, что мы не подруги, а компаньонки, но мы все же подруги. Вдвоем проще.

– И вы не ругаетесь, не ссоритесь?

– Нет. То есть иногда спорим, выясняем отношения, да, но не до крика, не до обидных слов!

На аллеях маленького парка было пусто, лишь в центральной части, у клумбы, стояли две мамочки с колясками, о чем-то оживленно беседовали, да в стороне, на лавке, сидели шеренгой какие-то тихие подростки, уткнувшись в свои смартфоны. Цвели липы, сквозь трещины в плитах, под ногами, пробивалась трава.

– В сущности, у нас с тобой много общего. Мы работаем с людьми, а это, знаешь, очень непросто, – заметил Филипп. – А что там, кафе? Посидим?

В конце парка, ближе к другим воротам, ведущим на соседнюю улицу, располагалось летнее кафе под полотняными шатрами.

– Я тут обычно беру шоколадный коктейль.

Они сели за столик, официантка принесла меню, произнесла заученно-вежливо:

– У нас большой выбор крафтового пива…

– Нет, спасибо. Ты коктейль, а еще что?

– Все.

– Нам, девушка, два шоколадных коктейля.

Официантка ушла. Надя сидела напротив, с улыбкой глядела на него.

– Что ты?

– Ты не пьешь пиво?

– Ты удивлена?

– Да.

– Во-первых, я за рулем. Во-вторых, я вообще не пью. И не пил. А то есть такие товарищи – я не пью, я не пью, а потом выясняется, что он на самом деле закодированный алкоголик. Да, и я не курю. Я нетипичный медик, – признался Филипп.

– Это здорово!

– Ну как сказать, не все понимают… Моя мачеха умерла от последствий алкоголизма, причем у меня на руках. Я все это примерно знаю. Как это будет, до каких нехороших симптомов может докатиться. Как поначалу у пьющего эйфория, подъем, веселье и страсть, а потом, спустя какое-то время (у кого-то на это уходят десятилетия, у кого-то годы или даже месяцы), начинают отказывать все органы, отключаются потихоньку…

– Мачеха?

– Да. Мама, которая родная, умерла, я ее не помню. С мачехой у нас долго не складывалось, но потом… Потом мы с ней стали друзьями.

Надя вздохнула. Вопросов не задавала, судя по всему, Катрина успела ей что-то наболтать. Ну да ладно, что такого?..

Официантка принесла на подносе коктейли.

Надя отпила, отставила бокал в сторону. В этот момент на фоне темной листвы девушка выглядела особенно красивой, яркой. Филипп рассматривал Надю, словно картину в музее – редкую, кисти известного мастера, до этого момента доступную лишь по репродукциям.

– Завтра у меня смена, а вот послезавтра пойдем куда-нибудь? – спросил Филипп.

– Можно, – спокойно, но с готовностью ответила она. – В кино?

– В кино!

После кафе они опять принялись бродить по парку и говорили обо всем на свете – то перебивая друг друга, то напряженно слушая собеседника. Потом Наде позвонила какая-то клиентка, спросила о заказе.

– Да-да, жду вас завтра, как и договаривались, Вера Васильевна! – Она нажала кнопку отбоя. – Ой, мне пора. А то я не успею закончить работу к сроку.

– Тогда до послезавтра?

– До послезавтра.

Весь следующий день Филиппу было не до лирики – смена выдалась тяжелая. Много вызовов: поскольку стояла жара, с трудом переносимая хрониками, обострялись их болячки; потом выезжали на аварии, правда, к счастью, без тяжелых последствий. Одна, под вечер, особенно запомнилась: у набережной опрокинулось дорогое авто, девушка-водитель поранила ногу, у пассажирок – подружек неловкой водительницы – ушибы и ссадины. Все пьяные, веселые, ничего не слышали и не реагировали на просьбы врачей.

Девушка с рваной раной на ноге принялась звонить своему бойфренду:

– Стас, угадай, где я? Нет, не в клубе… Мы с девчонками в «Скорой», вот прямо в машине «Скорой помощи» едем, у меня кровь хлещет… Да, все по-настоящему, я не шучу! Приезжай за мной и привези коньяк с собой, слышишь?..

Следующий вызов – ножевое ранение. Прибыли раньше полиции. Пьяный муж ударил ножом жену. Крови было много, Филипп устремился женщине на помощь, но тут муж, до того хмуро сидевший в углу, бросился наперерез. Филипп ударил его под дых, Усольцева быстро связала мужику руки бинтом. Филипп остановил кровотечение у женщины, и вовремя, кажется, еще немного – и она истекла бы кровью. Тут прибыла полиция, мужика скрутили, потащили в отделение.

– Коля!.. – заплакала жена. – Отпустите его, он не виноват.

– Вот дура! – с отчаянием произнесла Усольцева. – Ты ж молодая, еще найдешь себе нормального…

– Поехали, дамочка, в больнице вас заштопают, – скомандовал Филипп. – А ты, гражданка Усольцева, напарница моя дорогая, не рви сердце, не поможет эта лирика, бесполезно.

Ранним-ранним утром чрезвычайное происшествие на стройке – мужчину придавило плитой. Вызвали спасателей, те решили поднимать плиту краном. Осатаневший прораб бегал, орал на рабочих, столпившихся вокруг, что всех уволит.

Пока суть да дело, Филипп осторожно подлез под плиту, сделал бедолаге в свободную руку укол морфина и препарат противошоковой терапии…

После смены Филипп, как всегда, поехал домой и провалился в долгий, без сновидений, сон. Очнулся – четвертый час дня…

– Алло, Надя! Не мог раньше позвонить, все еще в силе? Идем в кино?

– Идем! – с оживлением отозвалась девушка.

– Сейчас заеду за тобой, – Филипп замешкался на секунду: а не пригласить ли им с собой Ольгу, подругу-компаньонку Нади, но тут же передумал. Не хотел он никакой Ольги рядом, зачем портить свидание чрезмерной вежливостью?

В пять вечера он был возле дома Нади. Она вышла – в легком светлом сарафане, открытые плечи, руки, волосы убраны в узел, лежащий сзади низко, на шее, сбоку выпущены тонкие волнистые пряди волос.

– Тебе так идет эта прическа! – пораженно произнес Филипп. – Это тебе, – он протянул ей букет белых роз.

– И куда же мы с ним в кино по такой погоде? Погоди, сейчас отнесу к себе, поставлю в воду, я быстро. А потом, когда вернусь домой, буду твоими цветами любоваться! – Она убежала в подъезд, появилась через пять минут, уже без букета.

Отправились в ближайший киноцентр, взяли билет на первое попавшееся кино. Какая-то мелодрама, но не слишком противная, с детективными элементами… В кинозале – полупустом – сидели в темноте, временами прикасаясь друг к другу локтями. После зашли в кофейню. Ели мороженое и болтали опять непрерывно: обсуждали фильм, кино вообще…

Еще никогда Филипп не чувствовал себя так легко и свободно рядом с девушкой. Общение с Надей казалось ему каким-то праздником. Утешением. Отдыхом. Счастьем…

Но идти в отношениях дальше Филипп не то чтобы боялся, но медлил. Поздним вечером он подвез Надю к дому и вот тогда решил ее поцеловать в первый раз. Но не получилось: из подъезда вышла все та же сердитая старуха. Встала почти напротив – и ни с места.

– До завтра, – сказал Филипп Наде. – Я позвоню.

– Буду ждать! – Она коснулась ладонью его локтя, словно погладила, и скрылась в подъезде.

Филипп поехал домой в каком-то нестабильном, нервном состоянии. С одной стороны, он хотел Надю, хотел во всех смыслах, с другой – все время останавливал себя вопросом – а зачем? Все равно все кончится плохо. Поэтому зачем мучить бедную девушку, да и себя тоже?..

«Но это все потому, что я в голове держу эту историю из прошлого… Когда любовь равно боль. Сейчас повторение того сюжета невозможно!»

За окном – город в свете рекламных огней, золотые фонари над дорогой, словно множество солнц. И где-то там, в отблесках света и стекла, мелькали, как на огромном экране, чьи-то лица, двигались силуэты. Будто какой-то фильм показывали, надо только найти удобное место для просмотра, и вот тогда изображение станет отчетливым, лица – узнаваемыми.

Кто там? Какая-то девушка с детским лицом (такие называют «беби-фейс»), со светлыми длинными волосами, разделенными на прямой пробор. Это Лора. Она – и друг, и самая желанная девушка на свете. Милая авантюристка, мечтающая завоевать мир. В союзники она взяла Филиппа, парня помладше, но не беда. На него можно положиться. Вокруг Лоры – всегда движение, люди. Много мужчин. Филипп ревновал ее, но Лора смеялась над ним, говорила, что его ревность глупа. Мужчины ей нужны лишь для того, чтобы возвыситься, они – ступени вверх. Лора их использует. Кружит им головы, завлекает – и обманывает. Держит возле себя свиту: а вдруг да пригодится кто?

Филипп тогда – обычный юноша, без определенного будущего. Никто пока. Она – тоже обычная девушка, и в будущем ей ничего не светило. У ее матери долги, надо много и тяжело работать; об образовании, карьере Лоре и мечтать смысла не было. Поэтому надо что-то придумать, что-то невероятное, дерзкое, чтобы не прозябать всю жизнь в нищете, – вот так рассуждала эта девушка.

Ограбить банк? Нет, нет, рисковать тоже не хочется. Половину лета они с Филиппом составляли план возможного обогащения. Варианты перебрали всевозможные – от приобретения лотерейных билетов до поиска кладов. Или лучше затеять невиданно выгодный бизнес-проект?

А потом, случайно, Лора оказалась в доме мачехи Филиппа. Увидела обстановку – мебель из красного дерева, камин, облицованный темным мрамором; заметила перстни на руках Марины Яковлевны. Один – огромный красный бриллиант. Как артериальная кровь… Лора любила все красное, яркое.

– Это рубин? – спросила бесхитростно Лора, глядя на перстень.

– Нет, деточка, – холодно и брезгливо ответила Марина Яковлевна. – Это бриллиант. Очень редкий.

– Какой красивый!..

– Гм… Филипп, ты же знаешь, без предупреждения гостей звать нельзя. Идите во двор, там играйте. Качели и все такое…

Мачеха считала их детьми. Или насмешничала столь изощренно?..

Лора была потрясена перстнем. Они с Филиппом летали на качелях вдвоем: вперед, ух! – и назад… Филипп рассказал Лоре, что у мачехи много драгоценностей. Она богатая женщина. Но несчастная. Пьет – вон, ты видела, везде бутылки из-под коньяка, очень дорогого причем. Пьет, но тихо так, ведет себя прилично, не буянит, глупостей не говорит. Тихий алкоголизм, от которого никому никакого вреда.

– А почему она пьет?

– Да кто ж знает? Это болезнь!

С крыльца спустился отец, увидел Лору.

– Это твоя подруга, Филипп? Что же ты меня не познакомил с этой очаровательной девушкой? Идемте в дом, сейчас обед как раз.

И началось самое горькое для Филиппа время. Когда Лора стала отдаляться от него. Если первую половину лета они с Филиппом были неразлучны, то вторую – он буквально бегал по дачному поселку в поисках своей возлюбленной. Пока не увидел сам ночью свидание отца и Лоры в саду. Вот с кем эта девушка стала пропадать.

Впрочем, к концу лета уже весь поселок знал о романе Петра Васильевича и Лоры. Марина Яковлевна тоже об этом узнала. И стала еще больше пить.

Потом… Однажды Лора попросила Филиппа принести ей кольцо – то самое, с красным бриллиантом. Просто посмотреть, просто сфотографироваться с ним, просто примерить. Обычно мачеха хранила кольцо в сейфе, но как-то раз Филипп увидел его в ванной. Он принес кольцо Лоре. С уговором – полюбоваться им и отдать в этот же вечер. Филипп был готов на все, лишь бы Лора вновь проявила к нему благосклонность.

Лора кольцо так и не вернула. Она исчезла из дачного поселка в тот же вечер. Говорят, продолжала встречаться с отцом, но уже где-то в другом месте.

Мачеха искала кольцо и не могла найти… Приходил водопроводчик, вскрыл все трубы, разворотил всю ванную комнату… На Филиппа Марина Яковлевна не подумала, решила, что спьяну уронила кольцо в слив. Но, вопреки логике, она стала пить еще больше. В доме появились какие-то странные люди, будто бы друзья Петра Васильевича. Мачеха с ними тоже сблизилась почему-то, они стали и ее друзьями.

Филипп к тому времени уже жил в городе, в семье Катрины. Ближе к зиме узнал: мачеха переписала все свое имущество на Петра Васильевича, оформив на него генеральную доверенность, хотя до того постоянно угрожала, что мужу ничего не достанется, если он не станет ей подчиняться. А Петр Васильевич, воспользовавшись доверенностью, быстренько все распродал. Но как-то так получилось, что полученные деньги (от продажи недвижимости, антиквариата, драгоценностей) уплыли и от него, оказались в руках «друзей», а попросту – обыкновенных мошенников, один из которых, по слухам, являлся самым настоящим гипнотизером, кажется, из Румынии.

Отец остался без денег, нищим, Лора, говорят, то уходила от отца, то вновь возвращалась, но ненадолго… Филипп хотел найти девушку – не получилось. Лора его избегала.

Вскоре стало не до Лоры, поскольку мачеха оказалась буквально на улице – ни крыши над головой, ни денег. Больная, спившаяся женщина. Надо было позаботиться о ней. Филиппа мучила совесть: он же, по сути, украл у нее кольцо, он являлся центром той черной воронки, в которую засосало его мачеху. Филипп был вынужден пойти работать. Снял квартиру на окраине и там поселился вместе с мачехой. Не в квартиру же родни мачеху селить, не к сестре Катрине, там он сам на птичьих правах жил… Следующие два года Филипп являлся сиделкой мачехи. Все свободное время. Марина Яковлевна умерла на его руках.

Правда, к тому времени появился друг мачехи, адвокат Габричевский. Он ездил по всему миру, вернулся в Россию ненадолго и узнал об ужасающем положении своей старой знакомой, дочери покойного друга. Габричевский, пользуясь связями, попытался отвоевать у мошенников имущество Марины Яковлевны, но не смог – генеральная доверенность же!.. Впрочем, кое-что ему все-таки удалось вернуть – ту самую простенькую и дешевую квартиру, в этом вопросе Габричевский нашел лазейку. Квартира вновь стала собственностью Марины Яковлевны, именно там она и умерла – у Филиппа на руках. Квартиру женщина завещала Филиппу, а перед тем, уже безнадежно больная, развелась с Петром Васильевичем. Мачеха понимала, что скоро ее не станет, и очень не хотела, чтобы даже последние крохи ее прежнего богатства достались предавшему ее мужу.

Петр Васильевич, связавшись с мошенниками, рассчитывал, что вот-вот получит все имущество своей строптивой, недоброй, нелюбимой женушки, еще при ее жизни. В каком-то смысле он готовил ей месть – за долгие годы своих унижений. Наверное, мечтал, что получит деньги, заживет счастливо с юной Лорой… А вышло, что перестарался. Не связывался бы с мошенниками, не предпринимал бы лишних действий, не гулял бы откровенно с юной любовницей при жене – само бы все в руки приплыло, пусть бы еще пару лет пришлось ему подождать.

Нетерпение сгубило отца.

Впрочем, во всем случившемся Петр Васильевич немедленно обвинил сына. Это он, Филипп, подослал к нему аферистку Лору, которая затуманила ему мозги, заставила пуститься во все тяжкие…

Филипп и сам чувствовал себя виноватым, в первую очередь перед мачехой. Он рассказал Марине Яковлевне про кольцо, признался в том, что виноват в его пропаже, – правда, несколько позже, когда уже жил с умирающей мачехой на съемной квартире. Это было самое напряженное, нелегкое время, еще до приезда Габричевского.

Удивительно, но Марина Яковлевна никак не отреагировала на это сообщение. Только рукой махнула: «А, ерунда, мой мальчик!» Тут вся жизнь рухнула, всего лишилась, так что есть ли смысл убиваться из-за какого-то там кольца?..

Потом, уже перед самой смертью, за несколько часов, вдруг сама вспомнила о кольце, обо всех своих прочих потерях и сказала, что, видно, это плата. Плата за то, чтобы получить сына. И не жалко потерянного. Любимый и любящий сын стоит того.

Она умерла счастливой.

Сделала подарок Филиппу, оставила ему квартиру, что оказалось очень кстати, поскольку своего жилья у него не имелось. Да, формально он был еще прописан в квартире Петра Васильевича, родительской квартире, так сказать, но отец не горел желанием делить это жилище еще с кем-то, пусть и своим родным сыном.

Филипп поступил в медицинский. Его всегда привлекала именно эта область знаний. Он ничего не боялся, не испытывал отвращения к телесным тайнам; вид крови и страданий не смущал его, не приводил в трепет. Опыт выхаживания мачехи, пусть и закончившийся ее смертью, явился тому подтверждением.

Вот так Филипп стал настоящим врачом – бесстрастным и бесстрашным. Машиной, механизмом. Инструментом. Лекарством. Чем-то типа дефибриллятора – электрического прибора для восстановления сердечного ритма, или вроде скальпеля, зажима, обезболивающего раствора в ампуле.

И только Надя сумела разгадать Филиппа, увидела его душу. Распознала, разглядела настоящего Филиппа.

На самом деле он всех хотел спасти.

И у него было сердце, оно находилось в груди, оно напомнило о себе, когда он влюбился в эту чудесную девушку с веснушками на носу.

Наверное, пришло время спасать самого себя.

Дефибриллятор! Разряд!..

* * *

Этот мир вокруг – изменился, стал другим. Вроде бы те же люди вокруг, то же солнце над головой, и город – все тот же, да и она сама, Надя, – все та же, прежняя… А нет.

Все то, да не то. Вокруг сплошное электричество, оно будоражит, бьет мелкими разрядами, не дает ни спать нормально, ни работать, ни есть-пить.

А как сладко пахнут липы, какими яркими кажутся первые розы на городских клумбах!.. Воздух, свет – все новое, незнакомое. Рассвет, закат – какое чудо!

Надя ходила и улыбалась блаженно, а ей улыбались в ответ окружающие. Надю любили люди, ее любило солнце, ее обнимал ветер, потому что она сама – влюбилась.

– Оля, я сошла с ума! Ты не представляешь, что со мной творится! – как-то, выйдя утром на кухню, заявила Надя – с ужасом и одновременно с восторгом.

– Да уж вижу, – снисходительно произнесла Ольга.

– Я сейчас проснулась и вот что подумала первым делом: он такой хороший, такой необыкновенный!..

– Твой Филипп – самый обычный мужик.

– Оля!

– Это пройдет. Вот кофе, йогурт – хочешь? Я бутерброды еще сделала… Присаживайся.

– Спасибо, – Надя села напротив Ольги, отпила кофе, откусила кусочек от бутерброда, опять задумалась, погрузившись в себя, в свои чувства.

– Надя. На-дя!

– А? – спохватилась она.

– Ты ведь не думаешь, что всю жизнь будешь вот так биться в страстях, просыпаться с мыслями только о нем, о своем любимом? – с насмешливой улыбкой спросила Ольга.

– А что? – рассеянно спросила Надя, опять принимаясь за завтрак. «Кажется, Оля в очередной раз намерена поговорить о личном. Не надо давать ей повода, нужно поскорее замять эту тему… Ах да, я сама виновата, делюсь с ней своими чувствами…»

– Эйфория скоро пройдет. Наступят будни.

– Меня это не пугает. И… тебе не кажется, что ты начала разговор о личном? – не выдержала и осторожно напомнила Надя.

– Нет, нет, я не о Филиппе, я теоретизирую. Я вообще рассуждаю, понимаешь?..

– Понимаю. Да, я согласна, эйфорию сменяют будни. Ко всему привыкаешь.

– Мне кажется, ты в таком состоянии способна наломать дров, – серьезным тоном произнесла Ольга.

– Например?

– Влюбишься, выйдешь замуж, родишь детей, застрянешь в быту, пеленках… Нет, это прекрасно, я сама мечтаю о детях, но меня вот что смущает. Мне кажется, брак как явление давно устарел. Это раньше он был нужен, когда люди пытались выжить в тяжелых условиях, тогда все большими семьями жили, несколько поколений вместе под одной крышей… И все работали, и у каждого – свои обязанности. Но сейчас-то это зачем? Женщина вполне может прожить одна, сама.

– С мужем-то легче! И приятнее… – засмеялась Надя.

– Так вот, это только кажется, что легче! Посмотри на тех, кто уже давно в браке: они же на стену лезут друг от друга. Ругаются, спорят… Иногда дерутся, иногда у супругов холодная война… Другого, чужого, человека долго выдержать невозможно, если каждый день с ним.

– А, я тебя поняла, – кивнула Надя. – Идеальный вариант – когда любящие вместе не живут, а лишь встречаются, время от времени.

– Именно.

– Да-да. Я в курсе. Гостевой брак – вот оно, спасение! – с иронией произнесла Надя.

– Вот возьмем нас с тобой. Мы уже столько лет вместе, бок о бок, вроде нормальные женщины, нескандальные обе – и то столкновения неизбежны. А ведь нам нечего делить, мы на равных, мы партнеры, у нас договор. А как в браке? Там все время что-то делить, кому-то брать на себя ответственность, обязанности… Свихнуться можно!

– И что ты предлагаешь? – Надя залпом допила кофе.

– Встречайся со своим Филиппом, влюбляйся, купайся в эйфории, но помни: однажды карета превратится в тыкву. И очередное прекрасное летнее утро будет омрачено руганью с мужем на тему, кому надо выносить помойное ведро.

– Ну и поругаемся, – пожала плечами Надя. – А потом опять помиримся…

– Надя, а ты свой характер учитываешь? Ты ведь не любишь сложностей. Ты живешь по принципу – чтобы все было легко и быстро. А жить в браке с мужчиной – это нагрузить себя ворохом проблем. Обязанностей. Мы вот сейчас кофе выпили и разбежались, а в браке муж от тебя потребует полноценного завтрака. И помытой посуды.

– Не потребует. У нас равноправие.

– Надя, ну что за наивность, что за инфантилизм! – схватилась за голову Ольга. – Ты уже один раз сбежала от мужа, тебе стало тяжело терпеть мозговыносительство Никиты!

– Оля, мы с Филиппом еще даже не целовались, а ты про брак…

– Я не собираюсь лезть в ваши отношения, я не интересуюсь твоей интимной жизнью – что да как у вас там. Мне это совершенно неинтересно, просто не забывай включать разум!

– Ладно, давай по существу, – с азартом произнесла Надя. – Почему ты считаешь, что мне не стоит терять голову из-за Филиппа, именно из-за Филиппа?

– Потому что он небогат. Он обычный врач на «Скорой». А это значит, удобной и приятной семейной жизни у тебя точно не будет. Сплошной экономкласс. А ведь ты, пока еще молода и без детей, можешь вы-би-рать! Нашла бы себе побогаче… Это ведь разумно – с твоим вечным желанием все облегчить и упростить… С деньгами легче и проще решать проблемы.

Надя задумалась. С одной стороны, Ольга была права, с другой – какой смысл все сводить к деньгам?

– Ты знаешь, да, я не люблю ничего усложнять, – кивнула Надя. – Но мне и надо мало. Хватит и экономкласса, так большинство людей живут. Зато любовь – бесценна. Это так приятно – чувствовать себя влюбленной! Ни за какие деньги не купишь…

– Надя, влюбленность пройдет, останется быт и все эти скучные серые будни…

– Он ведь щедрый. Дело-то не в том, сколько имеет, а сколько готов отдать. Филипп готов отдать мне все, я чувствую.

– Чувствуешь ты! Всего неделю знакомы, а ты уже чувствуешь!

– То-то ты тогда от цветов шарахнулась… Помнишь, я прибегаю, говорю тебе: «Оля, поставь в вазу, мне некогда», – а ты прямо шарахнулась от букета. Потому что Георгий тебе цветов не дарит.

– Ты считаешь, я тебе завидую? – Ольга сузила глаза.

– Нет, я считаю, что тебе больно наблюдать за всеми этими ухаживаниями, – спокойно ответила Надя. – Мой букет напомнил тебе о том, что Георгий лишен возможности делать тебе подарки.

– Ты так подумала? – глаза Ольги превратились совсем уж в две щелочки. – Ты – думаешь за меня? Ты лезешь мне в голову – что там да как?

– А чем ты сейчас занимаешься тогда?!

– Надя, я тебе не завидую, меня просто взбесила твоя бесцеремонность тогда! Возьми, поставь, подай, принеси… Я тебе не служанка!

– Не кричи!

– Сама не кричи!

Снизу застучали по батарее.

– О нет!.. – заметалась по кухне Ольга. – Что мы с тобой творим? Зачем затеяли этот дурацкий разговор?

– Ты же начала… Или я? Ладно, все, все, все – не будем. Успокойся, – шепотом, примирительно произнесла Надя.

Она встала из-за стола, вымыла свою чашку, поставила ее на полку. Потом сказала:

– Оля, прости.

– И ты меня прости, – сдержанно произнесла подруга. Улыбнулась одними уголками губ.

– Я в ванную, тебе она пока не нужна?

– Конечно, пожалуйста. Ты куда-то уходишь?

– Да, – коротко ответила Надя.

Ольга не стала спрашивать, куда она уходит, с кем. Заметила лишь:

– Ты осторожней. Уже второе сообщение за сегодня на телефон пришло, что в городе ожидается гроза и сильный ветер вдобавок.

– Да, спасибо, я в курсе, – горячо произнесла Надя.

«В который раз мы сцепились из-за какой-то ерунды! – с сожалением подумала она, встав в ванной под теплый душ. – Вот не надо было мне сообщать Оле, насколько сильно я влюблена…» Но уже через пару минут настроение Нади улучшилось, вода словно смыла с нее огорчение. Она вновь была весела, и мысли о сегодняшнем свидании с Филиппом опять будоражили ее.

– В лу-унном сия-анье снег серебри-ится… – полушепотом запела она, подставляя голову струям воды. Чуть-чуть шампуня на волосы – своего любимого, с которым не расставалась вот уже несколько лет.

А вот на полке у Ольги, отдельной, стояла целая шеренга разнообразных бутылочек, баночек, скляночек, принадлежащих к люксовому сегменту. Она утверждала, что косметические средства надо обязательно менять, иначе кожа (или волосы) привыкают к ним. Да и дешевыми средствами подруга-соседка не пользовалась.

Надя же считала, что в основе любого шампуня всегда один стандартный набор химических компонентов, разнятся лишь добавки, поэтому зачем их менять? И переплачивать к тому же? Крепкий, проверенный временем масс-маркет – наше все! Передачи по телевизору и статьи в интернете Надя сознательно игнорировала: ну мало ли что они там рекомендуют, ясно же – одна реклама, основанная на исследованиях «британских ученых».

Если недорогой крем или шампунь подходил ей, не вызывал неприятных ощущений, аллергии, Надя, особо не задумываясь, пользовалась им сколь возможно долго, пока выпускающая фирма поддерживала качество своего товара.

Кондиционерами для волос Надя вовсе не пользовалась, считала, что это лишнее. Ольгу же это шокировало: как можно?! Вымыть волосы и не нанести кондиционер?! «А вот так», – беззаботно пожимала плечами Надя. Тем более что по результату волосы у нее были гуще и длиннее, чем у Ольги. С прическами Надя тоже особо не заморачивалась, в парикмахерской лишь ровняла кончики волос. Укладка? Зачем? Волосы вьющиеся и сами ложатся волнами. Краска? Совсем лишнее, ведь седых волос еще нет.

У Ольги на другой отдельной полочке стояли духи. Разные. Под настроение, под сезон, под конкретное мероприятие, под погоду… В отличие от Нади, у которой один пузырек парфюма на все случаи жизни. Быстро использовала – купила новый. Зато выбирать интересно и приятно! Новый аромат сразу же становился любимым, никакого иного не надо. Потом Надя выбрасывала пустой флакон, и старый запах становился ей неинтересен. Так было проще и интереснее жить.

И это касалось всего – каждой стороны жизни. Надя максимально ее упрощала, избавлялась от лишнего: предметов быта, косметики, парфюмерии, одежды, обуви, сложных в приготовлении кулинарных блюд… Ей было физически трудно тащить на себе груз множества вещей, тяжело совершать лишние манипуляции и ритуалы, тем более если без них можно обойтись. Она не красила ногти на руках и ногах – это так хлопотно: слезет один лак – наносить другой. Возиться со специальными покрытиями? Это значит записываться в салон, выходить из дома, искать хорошего мастера, терять хорошего мастера, попадать к никчемному, вновь искать, выкраивать удобное время, тратить деньги… Да ну! Достаточно хорошего маникюра и педикюра, сделанного самой дома, в удобное время. И работа позволяет: от портнихи клиенты не ждут роскошеств нейл-дизайна.

Ольгу же простота подруги в первое время, когда они только поселились вместе с Надей, просто ужасала. Иногда и самой Наде становилось неловко. Наблюдая со стороны, сколько времени, сил и финансов Ольга вкладывает в уход за собой, она задумывалась: может, последовать примеру подруги? Но зачем, если ее, Надины, кожа, ногти и волосы пока выглядят вполне ухоженными и без специальных затрат, и даже в какие-то моменты лучше Ольгиных? Зачем брить ноги, если волосы на них не растут и по гладкости они сравнимы с младенческими?

Потом когда-нибудь, если потребуется, – да, вероятно, придется, например, закрашивать седину и еще что-нибудь такое придумывать… Но сейчас – зачем двадцать видов кремов для разных частей тела? Нет, конечно, и веки, и пятки мазать одним средством – совсем не дело, до абсурда тоже не следует упрощать процесс обязательного ухода за собой. Но держать вместительный ящик с баночками и тюбиками кремов, суспензий, гелей, сывороток и прочего (даже не двадцать, а штук тридцать, а то и больше – столько этого добра имелось у Оли) Надя не желала.

Она вышла из ванной и достаточно быстро, за полчаса, собралась. Волосы до конца не досушила. А зачем? Лето же. Основательным макияжем тоже пренебрегла – смысл использовать в летний день (именно день, не вечер) тональник и пудру? Это даже неприлично – краситься в жаркую погоду так, словно идешь на премьеру в театр. Защитный крем от солнца, помада натурального оттенка, тушь на ресницы – и хватит. Вместо румян – собственные веснушки.

Донеслась трель мобильного.

– Алло?

– Мой компас земной, Надежда!.. Я не могу подъехать: здесь, оказывается, всю улицу перекопали. Стою возле продуктового, в переулке.

– А, поняла. Минут через пять буду.

– Жду, – страстно отчеканил Филипп.

Он время от времени немного дурачился, и это Наде нравилось. Общаясь с Филиппом, она всегда чувствовала улыбку на своих губах. Ольга же эту особенность Филиппа, судя по всему, считала огромным недостатком. Настоящий мужчина, по ее мнению, обязан вести себя серьезно и основательно. Никаких шуточек, ничего легковесного – ни в манерах, ни в словах. Мужчина должен быть мужчиной, а не паясничающим петрушкой.

Надя вышла из подъезда и сразу же оказалась в облаке пыли: неподалеку со скрежетом и свистом рабочие пилили плитку. Спасаясь от этого облака, Надя побежала вдоль дома, свернула в проулок – один из маршрутов к месту встречи. И тут же поняла, что попала в ловушку: вдоль всего пути тянулась длинная лужа, оставшаяся после ночного ливня. К другому «берегу» узким мостиком, возвышаясь над черной гладью, тянулся каменный бордюр. Слишком ненадежная переправа, да еще прямо посредине воды. По-хорошему Наде следовало возвратиться, опять пройти мимо своего многоподъездного дома, обойти рабочих с их плитами и пилами, свернуть за угол и добраться до места встречи другим путем – по оживленной улице.

Надя замерла в задумчивости перед лужей.

Филипп сказал, что подъехать невозможно. Получается, ремонт идет на той самой оживленной улице. Да, машине там не подъехать, но в тех местах, скорее всего, проложены какие-то маршруты для пешеходов, иначе же нельзя. Деревянные мостки, огороженные проходы… Значит, вернуться? Ах, нет, тогда все-таки придется сунуться с еще влажными волосами в облако пыли! Не самый подходящий расклад для романтического свидания.

«А, была не была…» – Надя прыгнула с камня на камень, затем – на выступавший из лужи бордюр. Поначалу двигаться было легко, она, балансируя, семенила ногами, словно циркачка на канате.

Потом, добравшись до середины растянувшейся в длину лужи, Надя поняла, что не так все просто: бордюр в одном месте прерывался где-то сантиметров на пятьдесят, и необходимо было прыгнуть или широко шагнуть, чтобы преодолеть этот разрыв.

Надя решила возвратиться. Повернулась – и чуть не потеряла равновесие. Засмеялась испуганно, с удивлением.

– Я здесь! – впереди, где располагался другой конец лужи, появился Филипп. Вероятно, он заметил Надю и вышел из машины ей навстречу. В своем всегдашнем прикиде – джинсы, белая майка, с вьющимися волосами, выбивающимися из-под кепи на шею (в этот раз на его голове красовалось кепи из джинсы, натянутое козырьком назад), Филипп напоминал итальянца.

– Ай!.. – Надя в очередной раз взмахнула руками, удерживая равновесие. Ступить ногами в воду она не боялась. Какая там глубина? Наверное, по щиколотку будет, судя по всему. Подумаешь, оказалась в луже… Но все же, окунуться в холодную, грязную воду – не большое удовольствие. «Это все лень моя и пофигизм! Неохота было возвращаться… А сейчас я так неромантично бухнусь в лужу перед мужчиной, в которого влюблена. Влюблена, правда ли? – Надя вгляделась в даль, туда, где стоял Филипп, и словно прислушалась к себе. – Влюблена, да».

И тут случилось то, чего Надя совсем не ожидала. Филипп решительно ступил на бордюр и уверенно зашагал ей навстречу. Да еще запел, раскинув руки, негромко, но так звонко, четко, тенором:

– «О, Венеция, сказочный город! Ты для радости в мире живешь!..»

Надя вдруг узнала мелодию и слова: это была песня из старого отечественного фильма про Труффальдино из Бергамо. Надя обожала мюзиклы и тут, оказывается, они с Филиппом совпадали?..

– «…Всех одаришь любовью, кто молод, всем влюбленным ты счастье даешь!..» – Потом пропел, стоя уже напротив и глядя Наде в глаза: – «Я тебя нашел…»

Она запела в ответ:

– «…Я нашла тебя. День такой пришел…»

Брови у Филиппа чуть приподнялсь. Вероятно, он не ожидал, что Надя так легко включится в эту игру.

– «…Не было светлее дня…» – Филипп сделал паузу и в коротком поклоне перед разрывом бордюра, наклонившись далеко вперед, театрально протянул Наде руку: – «Дайте руку, синьора Клариче!..»

– «Я навек вам ее отдаю!» – не задумываясь, решительно пропела в ответ Надя. И протянула ему руку. Впрочем, тут же отдернула назад. Краем сознания она понимала, что их музыкальный диалог звучит несколько преждевременно, но ничего с собой поделать не могла. Играть так играть! Правда, дальше должно было прозвучать совсем уж невообразимое. Филипп, по сценарию, обязан был пропеть: «Я люблю вас, моя Беатриче!», а Надя – ответить ему следующими словами: «Я люблю вас, Флориндо, люблю!»

Но это уже было выше ее сил, и Надя быстро сменила тему:

– А ты уверен, что мы отсюда выплывем?

– У меня есть надежда, – ответил тот. Потом повторил, улыбаясь, уже с другим выражением: – У меня есть Надежда, знаешь?

– «Карпатия» за нами не приплывет, – сказала Надя, имея в виду судно, которое первым отозвалось на призыв тонущего «Титаника».

– Надя, ты мне ставишь слишком высокую планку! – с укоризной произнес Филипп. – Голосом Селин Дион я не умею петь. Да и слов не знаю, если честно.

Он говорил об известном саундтреке к фильму «Титаник».

– Ну вот, теперь мы оба окажемся в луже, – сказала Надя.

– Дай руку и прыгай сюда.

– Нет.

– Дай руку.

– Я упаду! – с ужасом произнесла она, но руку все-таки протянула.

– Давай!

– А-а-а!.. – Надя прыгнула, а Филипп ловко отступил назад, давая ей место на узком камне.

– Давай-давай… – Он пятился спиной, не выпуская Надиной руки, и лишь временами оглядывался назад. Его ловкость поражала. Надя шла за ним и улыбалась ошеломленно. Несколько секунд – и вот они уже миновали водное препятствие. Филипп прыгнул на сухой асфальт, Надя – за ним.

Откуда-то издалека, из какого-то автомобиля, донеслась мелодия знакомой, популярной нынче песни – ее крутили по всем музыкальным каналам. Филипп, недолго думая (а Надина ладонь все еще лежала в его руке), притянул девушку к себе и закружил в медленном танце.

Мелодия приблизилась, затем вновь затихла, растворилась в воздухе. Автомобиль с музыкой уехал. Филипп замер, и Надя осторожно отстранилась.

– Идем?

– Едем, – кивнул он, буквально пожирая взглядом ее губы.

– А куда?

– Ну в прошлый раз ты показывала мне свой любимый парк, а теперь очередь за мной.

Он помог ей сесть в машину, захлопнул дверцу.

– Как твой бывший, не беспокоит?

– Нет. Наверное, ему надоело устраивать все эти спектакли!

– Хорошо, если так… Ты мне скажи, если что, я ему вправлю мозги на место.

– Это какая-то особая медицинская процедура? – хитро спросила Надя. – Вправление мозга?

Филипп засмеялся, не ответил и, как показалось Наде, все-таки хотел к ней потянуться (с поцелуем?), но, видимо, не решился.

Они оба сейчас ходили по какой-то тонкой грани, когда здесь – еще просто встречающаяся пара, а шаг вперед – и они уже влюбленные, они – вместе. И Наде было немного страшно, неловко, и, получается, Филиппу тоже.

Филипп тронул машину с места и осторожно повел ее вперед. Они медленно ехали по городу, а Надя смотрела в окно, чувствуя, как у нее сжимается сердце. Еще никогда она не чувствовала себя такой счастливой, потрясенной, словно прикоснулась к какому-то чуду.

Филипп ей нравился все сильнее и сильнее, он ничем пока не разочаровал ее, наоборот, притягивал к себе, как магнит, и чем ближе – тем невозможнее сопротивление.

Они подъехали к большому парку на окраине города. Филипп свернул к стоянке, остановил авто. Затем вышел, подал руку Наде. Он уже не дурачился – был спокоен и серьезен. И эти плавные перемены настроения тоже нравились Наде. Она подумала, что, наверное, было бы скучно, если бы Филипп придерживался все время одной тональности. Безудержные хохмачи, равно как и вечно серьезные люди, утомляют.

– Раньше, несколько лет назад, здесь было довольно уныло. А теперь вполне себе место для прогулок, – сказал Филипп. Они зашли в увитую диким виноградом калитку.

Людей в парке, на этой аллее, судя по всему не центральной, оказалось не так уж и много.

– Ты гулял здесь в детстве? – спросила Надя.

– Нет, я здесь не с рождения жил, лет с двадцати, что ли, или чуть раньше…

Надя вспомнила историю, рассказанную Катриной. В той истории, кажется, отец Филиппа повел себя не очень хорошо? Надя решила не углубляться в эту тему, просто кивнула.

– Здесь у меня квартира, которую мне мачеха завещала. А до того я жил в семье Катрины.

Надя все-таки не выдержала, спросила:

– Но Катрина же – твоя двоюродная сестра. А родительская квартира?

– Там сейчас отец живет. Мама, родная, давно умерла, ну да ты знаешь.

– А отец еще раз не женился?

– Нет. Он эстет и привереда, – со странным выражением произнес Филипп. – Ему нужна умница, красавица, да еще с деньгами желательно. Только вот очередь из невест никак не соберется…

– Ты говорил, что из-за мачехи не пьешь…

– Ну да. Она была не слишком счастлива в браке с моим отцом, пила. Но так… культурно, пусть и в одиночку. И тем хуже для нее. Печень начала потихоньку отказывать. Поначалу никаких симптомов, а потом… Я, ты знаешь, из-за своей профессии, много чего повидал. И меня вот это больше всего от алкоголя отвращает – когда потихоньку, исподволь начинают рушиться все системы в организме. К одной болячке привязывается другая – и пошло-поехало…

– А если пить, но понемногу? – с интересом спросила Надя.

– Которые понемногу – те зато делают это постоянно. Тож на тож. Редко какой человек может контролировать свою зависимость от алкоголя.

– А вот Черчилль? Он пил, курил и умер в весьма почтенном возрасте.

– Черчилля всегда в пример приводят, потому что больше некого вспомнить. С Черчиллем – там все сложно, ему говорят, какие-то подсадки делали…

– Подсадки?

– Ты помнишь «Собачье сердце» Булгакова? Вот был такой профессор Преображенский в жизни. Реальный ученый. Если не врут, в его клинике лечилось много известных долгожителей, из богатых конечно. Не знаю конкретно, что именно с ними делали, может быть, и не половые железы шимпанзе подсаживали, а что-то другое, какая-то иная процедура, секрет фирмы… Но что-то там делали, да. Поскольку клиника процветала и сейчас тоже работает – были бы денежки у желающих. Так что Черчилль не пример, совсем не пример…

Они шли рядышком и беседовали на неприятные, довольно страшные темы, но Наде не было страшно. Наоборот – интересно. Кажется, с Филиппом можно было поговорить о чем угодно, и он не уходил от некоторых тем, отвечал честно и прямо. И эта открытость подкупала Надю еще больше.

В центре парка, где большой фонтан, Филипп купил мороженого, и они с Надей сели в тени цветущих лип.

– Жарко, да?

– И душно! – радостно подтвердила Надя. – Парит. Наверное, все-таки будет дождь, как и обещали. Расскажи мне еще что-нибудь. Про свою работу.

Филипп усмехнулся, задумался ненадолго. Потом покачал головой:

– Нет, Наденька, про работу я тебе не хочу рассказывать. Это не так уж страшно и ужасно, как любят в кино показывать, но это… Работа – там, – он махнул ладонью куда-то в сторону, – а я – здесь. Если работа будет и тут, в виде разговоров о ней, то я… То я не отдохну.

– Прости, – пробормотала Надя. «Да, не так уж он открыт, не так откровенен…»

– За что? – встревожился он. – Когда я с тобой, я хочу думать только о тебе.

– А ты обо мне думаешь? – вскинула она голову.

– Да, – сразу же, не делая паузы, ответил Филипп. – Все время. С тех самых пор, как я тебя увидел.

– И что ты обо мне думаешь? – спросила Надя. – То есть стоп! Не надо! Ничего не говори.

– Хорошо… Хотя вот про тебя, о тебе как раз я не прочь побеседовать.

– Но послушай… Вот ты говоришь, что хочешь разделить рабочее и личное время. Нет, я не про подробности твоей работы… Но хотел бы ты уйти со «Скорой», например?

– Не знаю. Так-то я привык. И, в общем, свои бонусы тоже есть. Чувствую себя спасателем. Спасителем… Приятное ощущение – врать не буду. Чувствую себя нужным. Тем, кого ждут всегда. От кого порой зависит жизнь. Это круто, поверь.

– Ты так откровенен… И в то же время закрыт, – задумчиво проговорила она.

– Значит, и ты меня пытаешься разгадать? – хитро прищурился он.

– Не знаю. Ты… Нет, не знаю.

Филипп помолчал, затем сказал:

– А вот я, повторю, хочу тебя понять. Но, верно, это невозможно.

– Почему? – удивилась Надя. – Уж я-то – совсем простой человек. Да, честно.

– «И прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен…» – пробормотал он.

Надя почему-то смутилась, решила опять перевести разговор на другую тему:

– А там что, в той стороне?

– Прокат велосипедов и прочих транспортных средств.

– Велосипедов… Я когда-то любила кататься.

– А сейчас? – оживился Филипп.

– Сейчас велосипед стало негде хранить. Я его отдала. У нас ведь с Олей такая ситуация… И я, и она сдаем свои квартиры и снимаем вот эту, одну, общую. Чтобы на равных и никто не чувствовал себя ущемленным.

– Да у вас с ней настоящая коммуна! Но можно же брать велосипеды напрокат…

– Это так, но… Оля говорит, что эти велосипедисты замучили всех и без них ни пройти ни проехать. Порядочные люди не должны своими «хотелками» – в виде велосипедов, самокатов и прочего – мешать прохожим, усложнять и без того напряженную жизнь в городе.

– И ты так считаешь?

– Я? – задумалась Надя. – Нет, лишь отчасти. Мне кажется, если соблюдать правила и вести себя аккуратно, то – почему нет? Почему не прокатиться на велосипеде?..

– Так пойдем прокатимся? – протянул ей руку Филипп.

– Пойдем! – обрадовалась Надя. – О, я давно мечтала!..

Они взяли в аренду два велосипеда, свернули к специальной дорожке для велосипедистов. Поначалу Надя подумала, что совершенно разучилась кататься, но нет, тело само вспомнило, как это делать. Опустилась на сиденье, оттолкнулась. Закрутились колеса – ноги на педали. Платье, к счастью, не длинное, ничем не мешало. Надю охватил восторг, радость движения, скорости. Деревья, ветер, то солнце, то тень…

Филипп с Надей ездили по дорожкам парка, потом, когда устали, накатавшись вдоволь, вернулись, поставили велосипеды обратно на место и тут же побежали в сторону, откуда доносилась музыка. Там, на довольно большом деревянном настиле, на возвышении, танцевали. Все, кому не лень, стар и млад. Умело и неумело, как угодно…

Надя забыла, когда столь активно проводила свое свободное время. И радость физического движения буквально заполнила ее тело. Раньше она не могла позволить себе подобного ни с Никитой (тот был ярым противником любой физической нагрузки), ни с Ольгой – той совестно было «беспокоить» окружающих. Хотя, если подумать, и Никита, и Ольга имели право жить так, как им нравилось. Надя сама несла ответственность за свое решение – жить в угоду этим людям, ограничивая себя. Не они ее заставляли, она под них подстраивалась.

Только вот зачем? Зря…

После танцев Филипп с Надей, взявшись за руки, усталые и веселые, побрели по аллее куда глаза глядят.

– Боже, я, наверное, как дурочка… смеюсь, не могу остановиться!

– Это нормально. Любое активное движение – спорт или танцы – вызывает выброс гормонов счастья – эндорфинов.

– Вот он, оказывается, секрет хорошего настроения!

– И еще любовь. Та еще гремучая смесь гормонов.

– Любовь? – растерялась Надя.

– А то. Я в тебя влюблен. И я счастлив, – Филипп притянул Надю к себе и поцеловал.

Это было вполне ожидаемо, но для Нади оказалось внезапным. В первый момент, едва только губы Филиппа прижались к ее, она чуть сознание не потеряла. На миг словно выпала из реальности, закружилась в каком-то пестром вихре, сотканном из листьев и солнечных зайчиков, цветов и облаков, сладко пахнущем липой и скошенной травой.

Надя и хотела этого, и боялась. Почему боялась? Наверное, потому, что не знала, как быть с этим вихрем счастья. Но, впрочем, уже через мгновение она поняла: надо просто лететь вместе с этим потоком и получать удовольствие.

Сколько длился их поцелуй – Надя не поняла. Словно сквозь туман, услышала какое-то громыхание сверху, на щеку упала тяжелая капля.

– Дождь? – едва слышно произнес Филипп. Чуть отстранился, посмотрел вверх. И Надя подняла голову: сквозь ветви деревьев было видно огромную черную тучу, нависшую низко, прямо над парком.

– Грозу же обещали… – пробормотала Надя и смахнула со щеки дождевую каплю. – Ну да, Ольга говорила. Избегайте деревьев и шатких конструкций, МЧС предупреждает…

– Бежим.

– Куда?

– Я знаю… – Они, держась за руки, помчались куда-то по асфальтовой дорожке с четкими следами дождя. Он сыпал тяжелыми каплями все сильнее и сильнее, в воздухе пахло пылью, озоном, нагретым асфальтом, сырой землей – чем пахнет только летом и только во время грозы.

А потом полило так, что в двух шагах ничего не было видно.

Филипп с Надей взбежали по деревянным ступеням под какой-то деревянный же, крашенный белой краской ажурный навес. Здесь никого не было, и Филипп, прижав Надю спиной к столбу, принялся целовать ее с такой неукротимой страстью, что она опять испугалась. Испугалась за себя.

– Нет, ты что, не здесь!

– Я не могу…

– Ну не здесь!

Филипп чуть сбавил напор, потом усилием воли заставил себя остановиться. Он стоял напротив, и губы его чуть подрагивали. «Я бы хотела запомнить этот его взгляд навсегда, – подумала Надя, уставившись завороженно на лицо Филиппа. – Вот есть люди, которые хранят в шкатулках драгоценности, а в моей шкатулке пусть хранится этот его взгляд. Навсегда. А потом, лет через сколько-то, перед смертью, я ее открою и опять вспомню этот день и его взгляд…»

– До машины далеко? – не слыша собственного голоса, спросила Надя.

– Далеко… – тоже одними губами ответил Филипп. – Проще добежать до моего дома.

– Тогда бежим. Стой, не сейчас, пусть чуть утихнет!

Они стояли на ступенях, перед стеной ливня, держась за руки, словно дети, и напряженно всматривались вперед, ожидая того самого просвета, который позволил бы им выйти из укрытия.

На улице посвежело. Надя провела рукой по голове и поняла, что от высокой влажности закурчавились, сжались в пружинки ее волосы. И внутри у нее тоже все сжималось, и, кажется, не хватало воздуха. «И я влюблена. Я еще никогда так не влюблялась, до такого состояния, что можно потерять голову и перестать дышать…»

– Кажется, вон просвет? – Надя указала на разрыв в тучах, сквозь который призрачным золотым сиянием, дробясь в струях дождя, протянулись лучи солнца. Она вдруг вспомнила картинку из какой-то книги про Древний Египет. Там было солнце со множеством рук, каждая из которых сжимала цветок, лотос, что ли…

– Вперед?

– Да… – помедлив, не сразу (о, сколь мучительно и сладко было тянуть эту влажную, наполненную густым золотым сиянием, напоминающим мёд, паузу!) согласилась она.

И они спустились по ступеням. Ливень и вправду чуть ослабил свой напор, но Надя и Филипп окончательно промокли. Они шли и иногда улыбались друг другу, потом Филипп обнял Надю за плечи.

– Знаешь, на кого ты похожа?

– На кого?

– На Мону Лизу.

– Да-а-а?!..

– Я серьезно. Вот только сейчас это понял.

– А, это из-за мокрых волос!

Они свернули на узкую тропинку, которая вывела их к железной калитке. За калиткой уже начался город – дома, дома, припаркованные машины…

– Сюда.

Обычный многоквартирный дом из красного кирпича.

Филипп открыл дверь, пропустил Надю вперед.

Внизу, за стеклом, сидела консьержка, Филипп ей кивнул.

Громыхающие двери грузового лифта распахнулись. Филипп и Надя вошли внутрь лифта.

Оба молчали. Лифт выпустил их на одном из этажей, затем дверь тамбура, дверь квартиры.

– Прошу…

Они оказались в полутемной прихожей, сзади мягко закрылась входная дверь, защелкал ключ в замке.

– Что с тобой? – вдруг спросил Филипп и прижал Надю к себе. – Ты выглядишь такой испуганной!

– Нет, я не испуганная, я немного растерянная.

– Солнце мое… – с нежностью произнес он и поцеловал ее в лоб. – Давай так. Вот ванная, там все, что надо, и халат есть. Душ… А это все закинем в стиралку. А потом я тебя отвезу домой, когда дождь закончится.

Надя кивнула, заперлась в ванной комнате. Разделась, мокрую одежду оставила на стиральной машине, залезла под струи теплой воды. Постепенно напряжение отпустило ее, стало легче дышать. «Вот так всегда…»

Накинула на себя безразмерный банный халат, вышла, уже улыбаясь уголками губ.

– Кофе? – Филипп стоял у плиты.

– Нет, спасибо.

– Тогда моя очередь.

Он ушел в ванную, а Надя, кутаясь в халат, принялась бродить по квартире. Обычная квартира, все стандартное и достаточно уютное.

Потом легла на разобранную кровать и сомкнула глаза. Сколько прошло времени – не заметила. Вздрогнула, открыла глаза – напротив, в кресле, сидел Филипп и смотрел на нее. Надя протянула руку. Он улыбнулся, вскочил и лег рядом с ней. Нос к носу. Надя обняла его, ощущая, что внутри, где-то в районе груди, все дрожит.

– Доктор… все так непонятно, милый доктор, – прошептала она. – Я так странно себя чувствую!

– Доктор сам не в себе… – пробормотал он, прижимая ее к себе еще сильнее.

От Филиппа, вернее, от его майки, пахло нагретым хлопком, мятой – от влажных волос. Он весь был и влажный, и горячий.

Сел, стянул через голову майку, опять лег рядом с Надей.

– Где, где беспокоит? – спросил он, глядя на Надю лихорадочными, темными глазами.

– Здесь, – она взяла его руку, положила себе на левую грудь, прижала сильно его ладонь к себе, сделала круговое движение его рукой. Кажется, он застонал, или это она застонала?..

Все, что произошло дальше, Надя не слишком хорошо запомнила. Все плыло перед ней, словно в тумане: лицо Филиппа, потолок, узоры на обоях, голубоватое свечение постельного белья… И горячая, полная огненных сполохов темнота – когда закрыла глаза.

Испытывала ли она подобные ощущения? Надя не помнила. С Никитой все было не так. Никаких сполохов, текущей лавы, раскаленного воздуха и неистового желания раствориться в партнере, стереться в пыль и улететь облаком в открытое окно, рассеяться в небе. Стать частичкой вселенной и успокоиться навсегда.

Маленькая смерть. Французы называют это ощущение маленькая смерть.

С Никитой Надя не умирала и не рождалась заново. Было как-то по-другому, реальность не терялась, сознание не меркло. Чувство времени всегда присутствовало. Происходившее, участвующие в этом процессе органы, а также возникающие при этом ощущения тоже носили официальные названия из популярных статей «про это».

Почему же с Филиппом все иначе? То, да не то. И вроде мужчины – такие одинаковые?

Они лежали, тесно сплетясь в объятиях, и все еще продолжали содрогаться, ловя телами уходящие мгновения острого наслаждения. Потом постепенно успокоились и просто лежали рядом.

Надя тихо засмеялась.

– Доктор помог тебе? – шепотом спросил Филипп.

Она вздохнула, потерлась щекой о его плечо.

– Доктор меня буквально спас.

Он тоже засмеялся, поцеловал ее в висок, потом в щеку, в губы… Куда попало. Надя хотела встать, потянулась было, но Филипп не отпустил ее.

– Останься, – мягко произнес он.

– Оля будет волноваться.

– Какая Оля?! Останься, солнце! Куда ты все бежишь, чего боишься?

– Мне слишком хорошо. Я даже не верю, что это со мной происходит, – призналась Надя.

– Тогда не торопись. Как там? Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

– Ты мне слишком нравишься, – вырвалось у нее. – Я, кажется, влюбилась.

– Так я сразу в тебя влюбился, – с забавным, простодушным выражением произнес Филипп.

Надя повернулась на бок, опираясь на руку, принялась разглядывать Филиппа, провела другой рукой по его груди, животу – крепкому, подтянутому, с хорошо прорисованными кубиками.

– Значит, я тебе нравлюсь… – промурлыкал он.

– Очень, – честно произнесла она.

– Боже, как это приятно! Ты знаешь, мне кажется, сегодня был самый лучший день в моей жизни.

– Самый лучший день, – эхом отозвалась она.

– Останься. Я завтра целый день свободен.

– Нет, я утром уеду.

– И как я буду без тебя? Не представляю, – вдруг произнес он совершенно серьезно, даже печально.

– Сейчас позвоню Оле и вернусь, – Надя встала, накинула на себя халат, ушла в прихожую. Нашла на пуфике свою сумочку (как и многое у нее, купленную на известном сайте), достала телефон. А вдруг промок? Но нет, гладкий дерматин позволил ему остаться сухим.

Надя набрала номер.

– Алло, – отозвалась Ольга строгим, сдержанным голосом.

– Оля, я сегодня не приду.

– Все в порядке?

– Да. Я приду завтра.

Пауза. Кажется, Ольга хотела о чем-то спросить, но не стала этого делать. Потом коротко вздохнула и ответила:

– Ладно, – не прощаясь, подруга нажала на кнопку отбоя.

– Пока, – пробормотала Надя и положила телефон обратно в сумочку.

Она вернулась в комнату, скинула халат и упала прямо в руки Филиппа. Так и не расцепив объятий, они заснули. Пару раз за ночь, правда, Филипп просыпался, и каждый раз присутствие рядом Нади заставляло его повторять пройденное. Утром, когда влюбленные в очередной раз проснулись, Филипп опять потянулся к ней.

Она, сонная и усталая, просто позволила ему делать все, что тот пожелает, но даже в этом состоянии Надя не могла сдерживать утомленной, блаженной улыбки.

Потом Филипп приготовил завтрак – кофе и омлет. Сидя на диванчике, поджав ноги и кутаясь все в тот же халат, Надя наблюдала за своим возлюбленным, как тот ловко орудует у плиты.

– «Самый лучший день… – негромко, с чувством запел Филипп, подбрасывая омлет на сковородке, – …заходил вчера!»

– «…Ночью ехать лень, пробыл до утра…» – подхватила Надя.

– «…Каждый раз просыпаясь с рассветом, неспроста вспоминаешь об этом…»

– «…Очень здорово все-таки жить!..»

Они допели следующий куплет вместе. Филипп поставил перед Надей тарелку:

– Солнце, если ты останешься, обещаю тебя радовать завтраком каждое утро.

– Это шантаж, – заявила Надя, берясь за вилку.

– А то! Я известный шантажист и манипулятор. И абьюзер, занимающийся газлайтингом.

– Ты уже пытаешься меня отпугнуть? – прищурилась Надя.

– Я тебя готовлю к счастливому будущему… – Филипп не договорил, бросил вилку с салфеткой, сдвинул Надины ноги вниз и сел с ней рядом. Они сидели довольно долго, прижимаясь друг к другу. Ощущая, как у каждого бьется сердце, поднимается грудная клетка от дыхания.

Собрались кое-как, потом отправились к машине Филиппа. Утро было солнечным, но в некоторых местах на дороге все еще стояли лужи.

– У меня завтра смена. Встретимся послезавтра?

– Как пойдет, – рассудительно произнесла Надя.

– Не лишай меня надежды! То есть себя…

Около одиннадцати Филипп притормозил машину неподалеку от Надиного дома.

– Ближе не смогу – там все перекопано.

– До свидания, милый, – потянулась она к нему с поцелуем.

– До свидания, солнце, – с нежностью, очень серьезно и очень взволнованно ответил Филипп. Поцеловал Надю, обнял, долго не отпускал. Потом предложил: – Послушай, а давай сейчас к тебе зайдем. Буквально на пять минут, обещаю.

– Нет! У нас с Олей договор.

– На пять минут, она и не поймет…

– Нет, милый, нет! – засмеялась Надя. – Пока-пока!

Она выскочила из машины, перебралась через деревянные мостки, переброшенные над свежевыкопанной траншеей, свернула во двор. Подъезд встретил ее тишиной, пустой прохладой; в воздухе, в лучах света, льющегося из окна, вилась золотая пыль. Все это было знакомым и одновременно каким-то другим, новым.

Надя открыла дверь своим ключом, прислушалась. В квартире тоже царила тишина. Подруги нет дома? А что, если вот прямо сейчас, срочно, позвонить Филиппу и попросить его развернуться – для тех самых «пяти минут»?.. У Нади от волнения даже руки задрожали, как она мечтала вновь увидеть своего возлюбленного, но через пару мгновений все же смогла обуздать себя.

– Оля! Оля, я пришла. Ты где? – на всякий случай вновь позвала она.

Никто не отозвался. Ольги не было дома. Надя, окончательно успокоившись, пожала плечами и, быстро переодевшись, приступила к шитью. Мысленно она пыталась привести свой распорядок жизни в соответствие с дежурствами Филиппа. Это теперь было ее целью, смыслом всего – видеть своего возлюбленного как можно чаще…

* * *

С некоторых пор (это началось не сразу, но, в сущности, последний год-другой – точно) Ольга старалась быть более внимательной к тому, что говорил и делал Георгий. Словно мысленно вела дневник, в котором фиксировала всякие мелочи. По крупицам собирала, копила информацию, а затем складывала ее в единое целое.

Георгий старался не обсуждать с Ольгой свою семейную жизнь, и, в общем, это было понятно: он не хотел ранить лишний раз любовницу. Ну к чему ей эти подробности?.. Да, обозначил определенные позиции: жену Варвару не люблю, живу с ней из чувства долга, многим ей обязан, не предатель, нож в спину не воткну, перед дочерью тоже долг, не стоит пока травмировать Аглаю, нежный возраст, поступление в институт и т. д. и т. п.

Но все же время от времени он случайно, сам того не ведая, выдавал Ольге кое-какие сведения. Там лишнее слово обронит, отвечая на якобы невинный вопрос, здесь невольно признается…

Постепенно, день за днем, досье на семью Георгия росло. Ольга примерно знала, как они живут, чем увлекается жена, какие фильмы любит дочь. Могла точно предугадать, когда домашние Георгия поедут на дачу, сколько там пробудут.

Иногда она заглядывала в портфель любовника и по квитанциям и бандеролям копировала адреса. Когда Георгий говорил с кем-то по телефону, старалась вникнуть в смысл каждой фразы. Пусть даже это были его коллеги или соседи…

До самого телефона Георгия Ольге удалось добраться только один раз, да и то случайно, когда тот забыл его на прикроватном столике (обычно он не расставался со своим мобильным). В тот раз Ольге удалось лишь узнать номер Варвары – первый в списке абонентов. Ольга записала его на всякий случай – чтобы было. Потом Георгий выскочил из ванны, извинился и забрал телефон с собой («Вдруг позвонят, я должен быть на связи постоянно, такая у меня работа»).

Зачем Ольге нужна была подробная информация о семье Георгия? До последнего момента она сама этого не понимала. Копила, копила сведения… А вот когда Надя, ее соседка и подруга, стала встречаться с Филиппом, в душе у Ольги что-то перевернулось. Она вдруг увидела со стороны: как оно это, если люди влюблены…

Надя просто светилась от счастья. А Филипп – не отлипал от нее. Цветы, прогулки, посиделки в кафе и ресторанах… Иногда Ольга заставала Надю за тем, как та что-то быстро печатала на телефоне, с блаженной, неопределенной улыбкой. Значит, переписывалась с Филиппом.

Надя пела в ванной комнате, когда принимала душ. Она и раньше пела, но сейчас – буквально заливалась соловьем, постоянно мурлыкала что-то себе под нос. Ольга не понимала свою подругу: как это, все время напевать? Да и большую часть этих дурацких мелодий Ольга не слышала никогда. Уже спасибо за то, что Надя не увлекалась шансоном или каким-нибудь рэпом!

Надя то и дело улыбалась. Надя ни на что не злилась, и все ей было в радость. Окружающий мир, люди явно не вызывали у Нади бессильного и мучительного раздражения. Того самого, которое Ольгу подтачивало и расшатывало неотступно.

И Ольга всерьез задумалась: а что же тогда есть счастье? И разве можно считать счастливой себя – вечно недовольную и напряженную?

Окончательно ее подкосил последний Надин звонок: она сообщила, что нынче ночью не придет домой. Это значило, что у этих двоих – все серьезно. И сколь стремительно развиваются отношения Нади и Филиппа!.. А как развиваются отношения Ольги и Георгия?

А никак. За семь лет ничего не продвинулось, не изменилось. Ни цветов, ни кафе, ни долгих телефонных разговоров о чем-то серьезном или о пустяках – когда звонишь просто из желания поболтать с любимым человеком. Не было совместных поездок. В сущности, Ольга для Георгия – обычная «жрица любви» по вызову. Даже хуже: жрица хоть деньги получает, у Ольги же – никаких финансовых поблажек нет. Георгий, конечно, оплачивает кое-что, но это он оплачивает решение своих проблем, а Ольге, лично Ольге, ей одной, просто так – он не дает ничего.

Ольга и не просила – она ведь не корыстная какая-нибудь, тянущая из мужчины деньги девица… Она любит и ничего не требует взамен… Она хорошая и правильная!

А нет. Все не так, оказывается, если посмотреть на Надю с Филиппом. Любящим людям – ничего не жалко для своей половинки. Они друг другу готовы отдать все и делают это с великой радостью, потому что очень приятно – осыпать подарками и сюрпризами любимого…

Ольга была готова родить ребенка от Георгия и все проблемы по его воспитанию и обеспечению взять на себя, чтобы ничем не обременять возлюбленного.

Надя и Филипп, судя по всему, поступят иначе. Они поженятся и своих детей будут растить и воспитывать совместно. Потому что Надя и Филипп – вместе, в отличие от Ольги и Георгия.

И да, да, Филипп – классный мужик, так что даже невысокий рост ему не помеха!

Когда Ольга все это осознала, после короткого телефонного разговора с Надей, ей стало физически плохо. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, толком не выспалась. В пять утра открыла глаза и резко встала. Она решила ехать к Георгию на дачу (он сейчас находился там, с женой и дочерью). И вовсе не затем, чтобы учинить скандал, нет. Просто хотелось увидеть отношения Георгия с Варварой со стороны. Может быть, что-то изменится, станет понятней?

Ольга быстро собралась, взяла с собой термос с бутербродами, оделась просто – в спортивный костюм, на голову – панамку с широкими полями, прикрывающими лицо… Большие черные очки на нос. Около одиннадцати утра, сойдя с электрички, она уже вышагивала по дачному поселку, в котором находилось «поместье» ее возлюбленного.

Поселок как поселок: асфальтовые дороги, заборы с обеих сторон. Тропинки, посыпанные щебенкой, уводящие куда-то в сторону, в заросли лопухов. Иногда проезжали велосипедисты (и тут от них покоя нет!). Мимо прошла пожилая дама с детьми дошкольного возраста, судя по их разговорам, они направлялись к озеру. Откуда-то потянуло сладковатым и одновременно острым, щекочущим ноздри ароматом: это варили варенье.

Все вокруг дышало негой и тихим летним покоем. Здесь отдыхали люди после городской суеты.

Наконец, волнуясь и замирая от страха, Ольга оказалась перед домом Георгия (и его семьи, разумеется). И тут ее постигло разочарование: ничего не видно. Высокий забор, досочка к досочке, и сверху еще нависают кусты. Что там внутри, во дворе – увидеть невозможно.

Ольга прошла мимо дома дальше по улице. Потом повернула обратно. Толку от этой ее поездки, получается, никакого. Ничего не разузнаешь, не поймешь.

С одной стороны дома Георгия, где живут соседи слева, – тоже забор, но каменный, основательный. С другой, справа, – обычная сетка-рабица и видно сад, заросший травой и сорняками. В глубине – обычный деревянный дом. Ольга раза два прошла мимо этого участка и убедилась, что там никого не было. «Если попасть на этот участок, то, пожалуй, мне удастся разглядеть, что творится во дворе у Георгия…»

Ольга была в таком отчаянном состоянии, что ей уже все было нипочем. Но и на глазах всей улицы лезть через забор неразумно. Она прошла дальше, свернула в переулок, повернула еще раз – и оказалась на узкой пыльной дороге, параллельной главной улице. То же самое, но вид сзади.

«Раз, два, три… Вот это тот каменный дом, вот это, получается, участок Георгия, а следующий – тот самый, где никого!»

Ольга подобралась ближе, нашла место, где ее от дороги отделяли кусты. Участок все так же был огорожен сеткой, очень неудобной для перелезания, но в одном месте было что-то вроде широких столбов, к которым прикручивалась рабица. Ольга воспользовалась этими креплениями, как лестницей. Подтянулась вверх, еще выше, еще… А затем перекинула ногу и быстро спустилась во двор незнакомого дома уже с внутренней стороны.

Пригнулась, прислушалась. Было тихо, лишь жужжали шмели над разросшимся вокруг буйным разнотравьем, им в тон подпевали, стрекотали кузнечики, спрятавшиеся среди пушистого мятлика лугового – того самого, про который в детстве спрашивали: курочка или петушок? «Здесь никого. И давно, судя по всему… Ну да, не все рвутся из города на дачу!»

Ольга обошла дом сбоку, оказалась возле забора, разделяющего два участка. И опять, как назло, ни одного просвета, позволяющего свободно наблюдать за тем, что там творилось во дворе у Георгия!

Тогда Ольга решила забраться на старую развесистую яблоню, растущую рядом с забором. Это оказалось довольно просто. Она залезла так высоко, как только могла, и удобно устроилась на одной из широких ветвей. Отсюда было видно все, зато саму Ольгу прятали от чужих глаз ветви с листвой и еще крошечными яблоками.

Участок Георгия теперь был как на ладони – аккуратный, ухоженный. С дорожками, выложенными фигурными плитками. Сам дом – двухэтажный, добротный, с верандой. Но это был обычный дом, обычный участок, не чета другому, соседнему, что располагался дальше… Получается, Георгий не такой уж успешный бизнесмен, как казалось Ольге? Или она все же напутала что-то с этими адресами?

И тут Ольга вздрогнула. Она заметила на том участке, за которым наблюдала, женщину, лежавшую в гамаке, наполовину скрытом кустами.

Женщина – средних лет, с простым лицом без грамма косметики, волосы, кажется, густые, вьющиеся. Рыжеватого оттенка – завязаны сзади в хвост. Обычное лицо, совсем обычное… «Так это же она, Варвара!» – узнала свою соперницу Ольга. Видела как-то раз ее фото в телефоне у Георгия – он показал тогда жену первый и единственный раз.

Это была Варвара и не Варвара.

Варвара, потому что – да, вот такая она, супруга Георгия, белесая и невыразительная. И не Варвара, поскольку в этой неяркости, сдержанности таилось нечто такое… Европейское?.. Элегантное, что ли. Небрежный шик? Да, пожалуй. У Ольги было несколько подобных клиенток, на вид очень простых, но, если приглядеться, весьма стильных женщин. Когда вроде и мешковатость одежды, и потертость ткани, и небрежность в прическе, а вот она – настоящая дама перед тобой… Когда простой силуэт, никаких лишних деталей, зато сам материал – высшего качества. Аксессуары – кожа, только натуральная, хорошо выделанная кожа и никакого намека на кожзам…

На том фото, что видела Ольга, этих нюансов не было видно. А сейчас она, собственными глазами разглядывая свою соперницу, могла убедиться в том, что Варвара – ничего так. И не толстая совсем, как почему-то до того считала Ольга.

Вдруг из дома вышла совсем юная, тонюсенькая девушка и принялась что-то расставлять на столе. Салфетки, чашки-ложки… Это Аглая, дочь Георгия, догадалась Ольга. Аглая выглядела обычной шестнадцатилетней девчонкой. И грациозная, и неуклюжая – все вместе. Прямые, темные, длинные волосы. Пожалуй, Аглая была папиной дочкой, очень на него похожа.

– Па-ап, иди! – звонко крикнула девушка. Ольга едва не упала, еще сильнее вцепилась в ствол дерева, на которое взобралась. Через минуту на веранду вышел сам Георгий. Ольга с замиранием сердца наблюдала за ним и испытывала те же противоречивые чувства: и он, и не он.

Он, конечно, но какой-то другой. Георгий сел за стол, нога на ногу, принялся наливать чай.

– Варя, ну ты где? – добродушно позвал он.

Подошла Варвара, села напротив него. Георгий поставил перед ней чашку.

Аглая принесла еще блюдо (с пирожными, печеньем?), водрузила его на стол и села рядом с матерью, положив ей голову на плечо. Георгий принялся им что-то оживленно рассказывать, правда, теперь уже негромким голосом, слов не разобрать.

И что-то особенное было в этом семейном перекусе, во взглядах этих людей друг на друга, в жестах. Так не общаются люди чужие и равнодушные. Это – семья. Да, они не обнимаются экзальтированно, не ухаживают друг за другом преувеличенно-страстно, словно действие происходит в кино, но они ведут себя, как и должны вести себя в жизни обычные, нормальные, любящие и уважающие друг друга люди.

Минут двадцать уже длилось чаепитие, когда Ольга, наконец, решила слезть с дерева. Все теперь ясно – яснее ясного… От слез, стоявших в глазах, она почти ничего не видела. Поморгала, перевела дыхание, чуть повернулась… и похолодела: ворота, ведущие на участок, который Ольга оккупировала для наблюдения за семьей Георгия, распахнулись, и во двор медленно въехал большой внедорожник. Остановился возле дома, и из него вышли мужчина и женщина средних лет. Оба пузатые, плечистые, крепкие, какие-то одинаковые… Явно супруги, живущие в браке давно, с годами превратившиеся в зеркальное отражение друг друга. Но это ладно, хорошо, что супруги, а не какие-то мужчины зверского вида… Но следующим из машины выскочил огромный пес. Возможно, дог – огромный, неуклюжий, припадающий на передние лапы. Какой-то странной, пятнистой расцветки сизого цвета. Собака Баскервилей да и только!

Супруги принялись дружно вытаскивать из багажника какие-то сумки, перебрасываясь при этом короткими фразами, видимо, они понимали друг друга с полуслова. А пес с тяжелой грацией тираннозавра заскакал по участку.

Ольга вдруг представила, что начнется, когда ее обнаружат. Пес залает, супруги заголосят… Всполошится вся округа, прибегут соседи. И Георгий в том числе.

Вот это было для Ольги самое ужасное – что Георгий узнает ее. Поймет, зачем она тут. Следила, шпионка несчастная… Как стыдно, как стыдно-то!..

Ольга замерла, изо всех сил обнимая ствол дерева. У нее родилась надежда, что, возможно, хозяева скоро уйдут в дом и заберут с собой свою страшную собаку. Тогда у нее появится возможность ускользнуть.

Но ничуть не бывало. Хозяева, судя по их действиям, собирались готовить шашлык на участке. Расчистили площадку, притащили огромный мангал, разложили вокруг какие-то кастрюли и ведра. Пес лез к ним, совал морду в ведра, они его отгоняли. И тут собака помчалась в сторону Ольги. Та замерла, перестала шевелиться и даже почти не дышала. Пес остановился под яблоней, уставился наверх глазами, напоминающими сливы, какими-то сизо-черно-фиолетовыми, страшными. Глухо гавкнул – и убежал. Видимо, он не собирался устраивать концерт из-за того, что кто-то забрел на их участок. Он просто скакал по участку. То кружил вокруг хозяев, то носился перед домом, то в очередной раз подбегал к яблоне и с изумлением таращился своими дикими глазами на Ольгу. Снизу вверх. Возможно, это был совсем молодой и незлобный пес. Тем не менее слезть с дерева Ольга не решалась.

Запылал огонь в мангале, муж с женой принялись молча, усердно, даже с каким-то фанатизмом, нанизывать мясо на шампуры.

Ольга все сидела, затаившись. Изредка она поглядывала на участок Георгия. Семья там закончила трапезу, Аглая куда-то ушла, Георгий и Варвара, склонившись друг к другу за столом, о чем-то оживленно вполголоса беседовали.

Ольга осторожно достала свой телефон из рюкзака. Набрала номер Нади.

– Алло!

– Надя, у меня проблемы…

– Ой, почему ты шепотом?

– Слушай, не перебивай, – говорила Ольга, а сама косилась на пса. Он тоже сел под яблоней и, приподняв уши, пытался вслушаться в чужой разговор. – Короче, я сейчас на даче, что рядом с Георгием…

Она описала ситуацию.

– Ужас! – выслушав приятельницу, растерянно произнесла Надя. – Оля, зачем ты это придумала, отправиться туда?.. Ладно, ладно, знаю, не буду, но что делать?

– Если бы ты приехала и как-то, что-то… Я даже не представляю, что тут можно придумать! – прошептала Ольга и почувствовала, что плачет.

– Адрес скажи.

Ольга объяснила.

– Где? – торопливо переспросила Надя. – А, поняла… Погоди, я сейчас что-нибудь придумаю… Ой, мне еще звонят… Оставайся на линии!

Тишина. Потом, спустя пару минут, снова голос Нади, уже звонкий и веселый:

– Оля, все хорошо! Сейчас к тебе Филипп подъедет. Он как раз у отца, в твоем направлении, так что, говорит, быстро доберется. Обещал что-то придумать. А, и я ему твой телефон дам на всякий случай!

– Ладно, буду ждать, – прошептала Ольга.

Хозяева тем временем положили шампуры на мангал, в воздухе распространился запах жареного мяса.

…Сколько прошло часов или минут, Ольга не знала. У нее затекло все тело, болели спина и ноги. Хозяева доели шашлыки. И в этот момент раздался автомобильный сигнал. У дома напротив стояла машина. Из нее вышел Филипп, приблизился к воротам. Хозяева направились к нему, а с ними, неуклюже скача, и пес. Коротко гавкнул на Филиппа.

Филипп о чем-то быстро и спокойно говорил. Муж с женой открыли ворота, впустили Филиппа, пса они придерживали за ошейник. Опять о чем-то заговорили. Филипп склонился к псу. Пес гавкнул, внезапно бешено замахал хвостом из стороны в сторону, словно рубя воздух, и принялся лизать руки Филиппу.

Дальше Ольга не стала мешкать, кое-как спустилась с яблони и, замирая от ужаса, помчалась на задний двор. Там, тихо постанывая от боли в спине и ногах, забралась на забор и перелезла через него на улицу. Спускаясь, сорвалась, упала. Некоторое время лежала на земле без сил. Потом, прихрамывая, выбралась на дорогу. Раздался телефонный звонок, на экране отобразился незнакомый номер.

– Ты где? Удалось? – голос Филиппа.

– Да. Я сзади… Надо объехать.

– А, понял.

Через пять минут, хрустя щебенкой, подкатил автомобиль Филиппа. Мужчина распахнул переднюю дверь:

– Привет! Садись. Мы на «ты» ведь?

Ольга махнула рукой: какая разница? Забралась в машину, захлопнула дверь. Поехали.

– Спасибо, – наконец, собравшись с силами, едва слышно произнесла Ольга.

– Ничего, бывает, – пожал плечами Филипп. Он смотрел вперед, на дорогу – такой спокойный, такой… Нормальный? И он ни о чем не спрашивал. Просто вел машину и молчал. Джинсы, белая футболка без рукавов. Ольга засмотрелась на его руки – небольшие и крепкие, с гладкой кожей, чуть поросшие золотистыми волосками над запястьями. Обычные мужские руки, но почему-то было приятно на них смотреть.

– Что ты им сказал? – спросила Ольга.

– Кому? А, этим двоим… Про клещей.

– Каких клещей?

– Ну что клещи опасны для животных, дал несколько советов… Чего делать, чего не делать и куда обращаться в случае чего. Осмотрели Джокера заодно. Это так их собаку зовут. Зачем что-то специально придумывать? Я врач, пусть и не ветеринар, но… – Он не договорил, коротко засмеялся, все так же продолжая глядеть на дорогу.

– Господи, какой же ты молодец! – вырвалось у Ольги.

Он не ответил, улыбнулся. Ольга уже смотрела на него, не отрываясь. Кажется, она сейчас понимала Надю. Ну как не влюбиться в такого мужчину!..

Потом Ольга вспомнила Георгия, семейное чаепитие на соседнем участке, за которым она наблюдала довольно долго, и прежняя обида захлестнула ее.

– Филипп…

– Да.

– Ты… ты такой… умный. Дай мне совет, пожалуйста.

– Какой-какой я? Хех… – отозвался он с иронией.

– Я хочу тебя спросить…

– Ты знаешь ответ, – перебил он Ольгу довольно невежливо.

– Что?

– Я говорю: ты хочешь задать вопрос, но ты сама знаешь на него ответ. Просто этот ответ тебе очень не нравится, – он помолчал, потом продолжил: – Ты сама все прекрасно понимаешь, зачем тебе еще чьи-то советы? Вот и действуй. Надо резать, не дожидаясь перитонита.

В первый момент Ольга испытала недоумение после его слов. А потом подумала: «О чем я хотела спросить Филиппа? Разумеется, о том, как мне жить дальше, бросать ли Георгия. Да, да, я отдаю себе отчет – надо расстаться с этим мужчиной… Надо резать. По живому. Я дура, я трусиха. Я боюсь! Но ведь дальше действительно будет хуже…»

– Больно… – прошептала Ольга.

Филипп, ни слова не говоря, свернул на обочину: тут, на этом участке дороги, располагалось кафе. Перед ним – нечто вроде небольшой площадки со скамейками, чтобы проезжающие могли отдохнуть.

– Выходи.

Ольга вылезла из машины, прихрамывая. И правда, одна нога у нее болела, вероятно ушиблась, когда летела с забора.

– Здесь?

– Да.

Филипп присел перед Ольгой на корточки, задрал у нее брючину. На ноге – ссадина, вокруг все красное, распухшее.

– Здесь болит? А здесь? А так?

– Ой, нет!.. Не трогай!

– Просто ушиб. Посиди так.

Филипп пошел к своей машине, вернулся с аптечкой. Полил ссадину какой-то прозрачной жидкостью, затем наложил повязку.

– Я в туалет хочу и есть тоже, – с непривычной для нее откровенностью призналась Ольга. – У меня бутерброды были, но я их еще в электричке съела.

– Пойдем посмотрим, чем тут кормят, – Филипп подал Ольге руку. Прихрамывая, она пошла рядом. Филипп был одного с ней роста. Ну или чуть ниже, совсем немного. Его нельзя было назвать низкорослым. Низкорослый – это некрасивое слово. Филипп был – невысокий. И в этой юношеской невысокости заключалась какая-то невыразимая прелесть. Вечный юноша – это же так здорово…

В придорожном кафе после короткого совещания они заказали борщ с пампушками. Вкус у борща оказался вполне приемлемый, пампушки так и вовсе свежайшие. Раньше Ольга ни за что не согласилась бы на перекус в случайном месте, а вот сейчас, с Филиппом, было можно. Словно он, этот мужчина, одним своим присутствием исцелял, исправлял все недостатки этого мира.

Дешевый кондиционер, дребезжа, гонял воздух по помещению, но Ольге все равно стало вдруг невыносимо жарко. От горячего борща, наверное. «Семь лет, семь лет коту под хвост! Целых семь лет моей жизни, самые лучшие годы!.. А на что я надеялась?»

– Погоди, я сейчас, – она отодвинула тарелку, встала из-за стола.

– Хорошо, я подожду тебя на улице.

Ольга обогнула кафе, зашла в туалет. Вымыв руки, вышла наружу. Там за углом было пусто, стояли мусорные баки, за ними виднелась стена темного леса.

«Семь лет. О чем я только думала? Нет, нет, Георгий тут ни при чем, это я сама выбрала себе такую жизнь. Я во всем виновата, только я». Она вдруг вспомнила лица Георгия, Варвары и Аглаи, как они сидели у себя на веранде за столом – такие спокойные, доброжелательные друг к другу. Настоящая семья. Счастливые люди.

Ольга прислонилась к побеленной стене. Затем ударилась об нее виском. Еще и еще. Потом плечом. Всем телом. Потому что внутри было так больно, что лишь боль физическая могла заглушить эту…

Вдруг кто-то схватил ее, сжал изо всех сил.

– Стоп, – тихо произнес Филипп прямо в ухо. – Не надо.

Ольга едва слышно завыла, дернулась. Но Филипп не выпустил ее из объятий. Он держал ее очень крепко. Это были совсем не те объятия – не объятия мужчины и женщины. Просто Филипп не давал Ольге колотиться больше о стену.

Но даже это, чисто дружеское, прикосновение вызвало у Ольги бурю эмоций. Она бы хотела, чтобы ее так обнимали всю жизнь. Вот этот мужчина, своими сильными руками.

Она дергалась, а Филипп держал ее.

Потом Ольга заревела, лежа лицом на его плече. Ее слезы капали ему на майку, впитывались в белоснежную ткань, оставляя темнеющие следы. Почему-то от Филиппа вблизи, от его кожи, пахло абрикосами – чуть обожженными солнцем, немного переспелыми. Безумно приятный запах!..

– Ну все, все… – спустя какое-то время он похлопал Ольгу по спине, осторожно отстранил от себя. Произнес ласково: – Поехали уже.

– Да. Да… Прости, пожалуйста! Но это… Я даже не знаю…

– Не надо ничего объяснять, поехали.

Они сели в машину, Филипп взялся за руль, надавил на педаль газа. Всю оставшуюся до города дорогу Ольга молчала, смотрела на его руки.

Он остановил машину неподалеку от дома.

– Зайдешь? – спросила Ольга со слабой улыбкой.

– У вас же правила, я знаю, – усмехнулся Филипп.

– Господи, ну что ты! Ты же…

– Нет, правда некогда, завтра на дежурство.

Ольга попрощалась с ним, поблагодарила, вышла из машины.

Через пять минут она уже заходила в квартиру.

В прихожую из своей комнаты выскочила Надя:

– Ты как?! А что у тебя с ногой? Ты поранилась?..

– Тише, тише. Все хорошо. Филипп наложил повязку. Ерундовая царапина. Я к себе, спать, сил никаких нет. Завтра поговорим.

Ольга заперлась у себя в комнате, упала прямо в одежде на кровать. Она думала вовсе не о Георгии, она думала только о Филиппе – неотступно и неистово. Верно говорят: клин клином…

Раньше Ольге все мужчины, кроме Георгия, казались какими-то неприятными, грубыми, недалекими существами. В любом, кто приближался к ней, она видела одни лишь недостатки.

Да и Филипп в первый момент вызвал у Ольги привычное отторжение. Невысокий, эти волосы почти до плеч, развязное поведение, не самая престижная для мужчины профессия, пошлые шуточки… А сейчас ее мнение об этом человеке перевернулось на сто восемьдесят градусов.

Он же – классный! Невероятный! Потрясающий! Прекрасный! Тонкий, умный человек. Сильный. Настоящий мужчина, готовый в любой момент подставить плечо. У него такие руки! А ноги в этих обтягивающих джинсах?.. Не перекачанные, но и не тощие, не короткие, но и не длинные, не кривые, но и не прямые, напоминающие макаронины… Абсолютно гениальные ноги! А плечи, а торс, а эта… эта… Стыдно, но надо честно сказать – попка?!. Не плоская, не грузно-женоподобная, а тоже идеальная – мужская, даже юношеская…

Запах? Чистое наслаждение! Дышать Филиппом, жить им, постоянно утыкаться в него лицом – в его тело, лежать щекой на его плече, целовать его лицо.

Ольга опять зарыдала, но на этот раз стараясь, чтобы ни звука не вырвалось из ее груди, чтобы Надя не услышала ее плача. Надя тогда, наверное, подумает: о, вот Оля из-за Георгия плачет, несчастненькая. А на самом деле Ольга плачет из-за того, что влюбилась в Филиппа. Что он, этот чудесный мужчина, достался не ей, а Наде.

А ведь был момент, когда все могло пойти иначе. В тот день к домофону могла подойти Ольга, первой позвать его к себе. Они бы улыбались друг другу, шутили. Потом Ольга не отпустила бы Филиппа к Наде одного, а пошла бы с ним вместе (а что такого?), и Филипп не стал бы обращать внимания на подругу, когда с него снимали мерки, все время оборачивался бы на нее, на Ольгу.

Ну почему она была столь глупа, что позволила счастью выскользнуть из рук?

На следующее утро Ольга и Надя встретились на кухне.

– Ты как? – осторожно спросила Надя. – Можешь говорить?

– Да.

– А хочешь? Если нет, то я…

– Ай, перестань! – Ольга нашла в себе силы улыбнуться. – Какая-то дурь на меня нашла, наваждение. Вот приспичило узнать, как там Гоша с Варенькой на самом деле поживают. А они прекрасно все живут, счастливая семейка!

Надя, верно, хотела сказать что-то из серии «Я же говорила тебе!», но не стала этого делать, только вздохнула, махнула безнадежно рукой.

– Филипп твой молодец, конечно, – пылко произнесла Ольга.

– Он сам, я не собиралась… Позвонил мне, когда я с тобой говорила, я ему о тебе, а он сразу все понял.

– Ты с ним уже все это обсудила?

– Когда?.. Сегодня он на дежурстве. Да что тут обсуждать? Это счастье, что с тобой все обошлось.

– Ты его любишь? Филиппа? – вдруг спросила Ольга.

Надя отреагировала на этот вопрос как-то странно: засмеялась, пожала плечами.

– А замуж за него вышла бы? – настаивала Ольга.

– Оля! Ты что? Мы же с ним всего ничего знакомы… Я даже и не думала об этом! Ты сама сколько раз говорила, что надо сначала узнать человека, рассудить, взвесить все за и против…

«Ну и дура!» – с тоской подумала Ольга. Она бы вышла замуж за Филиппа, даже не думая.

Надя болтала что-то успокаивающее и готовила завтрак, а Ольга наблюдала за подругой со стороны, словно в первый раз увидела. В сущности, ничего такого особенного в Наде нет. Да, хорошенькая, но и только. Ум, хозяйственность? Тоже все по средним показателям. Пожалуй, как жена Надя ничего не будет из себя представлять.

Если Филипп всерьез задумается о браке, то, наверное, он поймет, что Ольга окажется более приспособленной к семейной жизни.

* * *

Все было иначе. Привычный мир вокруг оказался новым, только что созданным. Другим.

Вот взять, например, отца.

Когда-то, очень давно, Филипп искал его любви, все ждал, когда Петр Васильевич обратит на него внимание, поймет, что у него есть сын, в общем-то хороший парень…

Но не вышло. Петру Васильевичу никто не был нужен. Петр Васильевич любил только себя. Он даже Лору не любил. Хотя, может, и любил, но, скорее, любил свою любовь к этой девушке, такой юной и прекрасной. Ему льстило, что она выбрала не желторотого юнца Филиппа, а его отца.

Поэтому зачем рвать сердце, переживать: ах, папа меня не любил? Надо понимать: папа – такой как есть и глупо от него ждать того, что он не в состоянии дать. И папа вовсе не подлец, не скотина, папа – обычный эгоист, думающий лишь о себе. Требовать от него чего-то, да хоть тех же квадратных метров, с которых он изгнал родного сына? Бесполезно. Вытрясти деньги? Да нет у Петра Васильевича денег, у него нет ничего своего. Требовать у отца – это требовать у тех людей, которые содержали папеньку в данный момент.

Спасибо, что в жизни Филиппа была его мачеха, Марина Яковлевна. По сути, вторая мама. Она под конец отдала Филиппу то, чем не захотел делиться с ним отец. Во всех смыслах.

Филипп был ей благодарен, и он до сих пор возвращал мачехе свой долг. Как? Ну элементарно: служа другим людям.

Но бросить отца, отказаться от него, перестать ему помогать Филипп тоже не мог. Просто потому, что сам не хотел превращаться в человека, подобного Петру Васильевичу. Да и карма – дело такое…

Филипп последние годы жил, как робот. По принципу «Делай, что должно, и будь, что будет». И лишь в последнее время, с появлением в его жизни Нади, он изменился. Как-то все проще стало, легче. Появилась любовь – появился и смысл.

…Эта смена с самого начала не задалась. Приехали на вызов, а больной – дед восьмидесяти пяти лет – умер. Скорее всего, от инсульта. Лежал себе тихонько, с успокоенным лицом. По коридору, сложив руки на груди, вышагивала его дочь, дама уже в возрасте, интеллигентного вида.

Филипп с Усольцевой вышли к ней, сообщили: так и так, мол… А дама вдруг принялась смеяться. Ходила и смеялась. Усольцева отозвала Филиппа в сторону:

– Слышь, Филя, она сумасшедшая, похоже. Может быть, психиатрическую бригаду ей вызвать?

– Она не сумасшедшая, – подумав, возразил Филипп. – Это у нее защитная реакция такая. Психика отказывается признавать смерть отца.

– И что нам с ней делать?

– Вколи ей ципралекс. Пусть поспит немного. Она, видимо, все последние ночи от отца не отходила.

Даме вкололи лекарство, она успокоилась удивительно быстро. Смотрела на медиков грустными, усталыми глазами.

Далее – вызов к наркоману. Парень лежал в подъезде, соседи обратились в «Скорую». Необходимо было сделать укол этому парню, уже находившемуся в коме, синему от передоза. Вен не нашли, тогда Филипп сделал ему укол в язык. Парень очнулся, принялся вяло ругаться: ироды, весь кайф сбили…

Затем пошли несерьезные вызовы, которые Усольцева называла «понос и дисбактериоз». Потом несколько вызовов к пожилым, у которых скакнуло давление. Ничего, нормализовали его у всех страждущих.

И под конец – опять вызов к умирающему. Молодой мужчина. Он родился инвалидом, являлся, по сути, вечным младенцем. Но мать не отказалась от сына, все эти годы ухаживала за ним. Парень ушел из жизни от субтотальной пневмонии, у него были критическое давление, токсический шок. Несмотря на все усилия Филиппа и Усольцевой, парень стремительно покинул этот мир.

Мать сидела рядом, печальная и растерянная.

– Все. Простите, ничего нельзя было сделать, – вздохнула Усольцева.

– Да, и как мне теперь жить?

– Теперь? Для себя. Ради его памяти, – Филипп кивнул на умершего. Потом добавил: – А вы героиня. Вы совершили подвиг. – Подумал и еще добавил: – Вы все сделали правильно.

Женщина вздрогнула, посмотрела на Филиппа странным, каким-то ускользающим взглядом.

Повторила потрясенно:

– Я все сделала правильно… Я думала об этом не переставая: правильно ли я все делаю? А вы мне прямо это и сказали…

– Все. Будет. Хорошо.

Филипп возвращался после этой смены усталый, но это была не прежняя – каменная, холодная – усталость. Возникло ощущение, что и правда все не зря, все правильно. У него самого.

Раздался телефонный звонок. На экране высветилось имя абонента «Ольга». «Какая еще Ольга? А, это та, подруга Нади!»

– Алло.

– Филипп, извини, что беспокою.

– Ничего, у меня смена как раз закончилась, можешь беспокоить, – бодро отозвался Филипп.

– Я как-то странно себя чувствую. Голова кружится.

– Голова? Слушай, ты же тогда здорово приложилась? А не тошнит?

– Да как-то непонятно… – слабым голосом произнесла Ольга. – Я просто подумала: ты ведь доктор, ты можешь посоветовать…

– Вызывай «Скорую». Срочно.

– Да не буду я никого вызывать.

– Оля!

– Не буду и все! – заартачилась Надина подруга.

– Ладно, я сейчас приеду, – Филипп вздохнул, быстро развернул машину в ближайшем удобном месте.

Он подъехал к знакомому дому и улыбнулся. Честно говоря, он был рад сложившимся обстоятельствам. Он хотел увидеть Надю. Вот прямо сейчас.

«Минутку. Оля ничего не говорила про Надю. А Надя дома или нет?»

Филипп набрал номер своей возлюбленной.

– Алло? – отозвалась Надя. На заднем фоне – шум машин, какой-то грохот.

– Ты где сейчас, солнце?

– Я на рынок иду, меня Оля попросила сходить за помидорами, а я не могу ей отказать, потому что…

– Погоди, так ты не дома сейчас?

– Нет же!

– Ольга мне только что звонила. Ей нехорошо. Я уже у вашего дома.

– Что?! Ой, беги к ней! Я сейчас тоже приду…

Филипп быстро миновал настил из деревянных досок, свернул во двор, набрал номер квартиры на панели домофона.

– Да? – раздался тающий, блеклый голос из переговорного устройства.

– Оля, это я, открывай!

Филипп поднялся на нужный этаж, толкнул дверь – она была открыта.

– Это ты? Я здесь, у себя… – позвал его слабый голос.

Филипп заглянул в комнату к Ольге. Девушка лежала на кровати, кутаясь в легкое летнее одеяло. Бледная, да, но никакой синевы под глазами, губы розовые. Филипп за годы работы с первого взгляда, еще с порога, научился «разгадывать» своих пациентов: плохо дело или же обойдется. Так вот, судя по внешним признакам, состояние Ольги казалось не таким уж тяжелым. Ну, женщины, они порой мнительные, во власти собственных страхов.

– Лежи-лежи, не вставай. Голова болит? Посмотри на меня.

– Здесь…

– Где? А, вот вижу, шишка под волосами. Здорово ты тогда приложилась, действительно. Посмотри сюда. Теперь сюда. Не тошнит? Язык покажи. Есть тонометр в доме?

– Там…

Давление у Ольги оказалось чуть пониженное, но в пределах нормы.

– Ты знаешь, все очень неплохо, но тебе, думаю, надо пропить курс успокоительного. Я вот здесь, на бумажке, напишу название, его без рецепта в аптеке можно купить.

– Так ты считаешь, это у меня нервы? – с тоской произнесла Ольга. Осторожно села на кровати, затем встала на ноги, одернула короткий шелковый халатик.

– Учитывая все обстоятельства, ты держишься еще молодцом, – попытался подбодрить ее Филипп. – Я тебе еще одну мазь хочу посоветовать, тоже спроси в аптеке. Синяки от нее замечательно быстро проходят. А, и ногу покажи! – Филипп присел на корточки, быстро оглядел рану на ноге Ольги. – Ты знаешь, тьфу-тьфу-тьфу…

Он встал, и в этот момент случилось неожиданное: Ольга вдруг порывисто обняла его. «Так я и знал», – оцепенев, с холодной тоской подумал Филипп. С самого начала, немного пообщавшись с этой девушкой, он сделал свой вывод о ней, заключающийся в одном коротком слове: «драмтеатр». Именно так Филипп называл подобный женский тип. Склонность к истерикам, экзальтации, глубоким обидам, страданиям, вечно какие-то трагедии на личном фронте… Не его это все, не Филиппа. Не его типаж Ольга, совсем.

Позавчера Филипп согласился помочь ей из-за Нади, сегодня вот тоже примчался сюда с мыслью: «Ну это же Надина подруга!».

– Оля… Пусти, пожалуйста, – мягко произнес Филипп, пытаясь разомкнуть ее руки.

– Одну минуту. Тебе что, жалко? – страстно прошептала она ему в ухо. – Просто не двигайся, дай мне обнять тебя. Ты даже не представляешь, какой ты…

– Оля.

– Будь милосерден. Пожалей меня. Это же ничего тебе не стоит, а я счастлива.

– Оля! – непреклонно произнес Филипп. С усилием разомкнул ее руки, но Ольга ловко вывернулась и опять вцепилась в его плечи, прижалась к губам с поцелуем. «Это уже к психиатру!» – мелькнуло в голове у Филиппа, яростное.

– Что это вы тут делаете? – раздался сзади испуганный голос.

Ольга отскочила назад. Филипп обернулся. В дверях стояла Надя. Она прижимала к груди большую плетеную сумку, буквально – словно за спасательный круг цеплялась; глаза – широко раскрытые, полные ужаса и недоумения.

Филипп и сам испытывал тоскливое недоумение в этот момент: вроде не дурак, интуиция давала подсказки, и вообще, следовало дождаться возвращения Нади и только тогда являться к Ольге с осмотром…

Но как получилось, так и получилось.

– Твоя реплика, Оленька, – усмехнувшись, произнес Филипп, обращаясь к Ольге. – Ты должна сейчас закричать: «Невиноватая я, он сам пришел!» – Он опять повернулся к Наде и произнес уже серьезно: – Это недоразумение, Надя. Это все неправда…

Надя ничего не ответила, попятилась назад.

– Солнце, постой. Я сейчас все объясню.

– Не надо, – коротко бросила Надя.

– Солнце…

– Я тебе больше не солнце.

– Надя!

Надя оттолкнула Филиппа, влетела в свою комнату, захлопнула прямо перед его носом дверь, повернула ключ в замке.

– Надя, – упершись лбом в дверь, устало повторил Филипп. – Надя, открой. Нам надо поговорить. Я тебе все объясню. Ну ты сама подумай, логически… Я что, идиот, так подставляться?! Я же сам тебе позвонил, я знал, что ты сейчас придешь, я даже все двери нараспашку оставил, ибо зачем мне скрываться, ну, Надя же… Давай поговорим!

– Я не могу сейчас говорить, – ответила Надя с той стороны странным, высоким голосом.

– Ты права. Я тебе завтра позвоню.

– Завтра. А сейчас уходи, ладно?..

Филипп еще постоял под дверью, прислушиваясь (в комнате у Нади стояла тишина, но интуиция опять подсказывала Филиппу, что его возлюбленная там плачет, зажимая рот ладонями), затем покинул квартиру двух подруг. Поехал домой, отсыпаться после смены.

Настроение у него было – хуже некуда. Об Ольге он даже не думал. А чего о ней думать? Истеричка! Он думал только о Наде, о том, как страшно потерять эту девушку… Которую он считал самой лучшей в мире.

Это было чудо, что он ее вообще встретил. Ведь думал, что уже не способен больше любить, что у него нет сердца. А это очень скучно – жить без любви, то есть без радости. Подобные ощущения Филипп испытывал лишь однажды, в юности, много лет назад. С Лорой.

* * *

В первый момент, увидев Ольгу и Филиппа целующимися, Надя едва с ума не сошла. Как так: она вся в любви, в эйфории, в полете, а тут сама жизнь ставит ей подножку? И она, Надя, уже никуда не летит, а падает. Прямиком на землю, лбом о камни.

Оля и Филипп? Этого не может быть, потому что этого не может быть. Филипп – не такой.

Или она его просто не знает, эйфория затмила рассудок? А он как раз такой, ее Филипп, обычный мужчина со слабостями. Хотя нет, Филипп и правда обычный мужчина, если разобраться, но вот их любовь до этого момента казалась Наде необычной. Прекрасной, напоминающей подарок судьбы.

Запершись у себя в комнате, Надя упала на кровать и разрыдалась беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Потом раз – и вдруг отпустило. Нет, обида, недоумение никуда не ушли, но дышать стало несравнимо легче.

Надя перевернулась на спину, вытерла слезы.

В дверь тихонько постучали.

– Кто там?

– Надя, это я, – отозвалась с той стороны Ольга.

– Что тебе надо?

– Я хочу с тобой поговорить. Открой.

– Я не хочу с тобой говорить.

Ольга еще долго скреблась под дверью, что-то бормотала, но Наде не хотелось ее слушать. Она вскочила, надела наушники и принялась сосредоточенно кроить юбку – текущий заказ от очередной из клиенток. Когда Надя была занята работой, все грустные мысли отходили куда-то на задний план.

Следующим утром, когда Надя вышла из комнаты, Ольга уже сидела на кухне, она явно поджидала тут подругу.

– Доброе утро.

– Привет, – вяло отозвалась Надя. Развела в чашке растворимый кофе, достала из холодильника стаканчик с йогуртом.

– Прости меня, – сдержанно произнесла Ольга.

– Прощаю.

– Я все-таки хочу объясниться…

– Да ладно, зачем?.. – пожала плечами Надя.

– Нет уж, позволь, – настаивала Ольга. – Это глупо, но я хотела проверить твоего Филиппа.

– Проверить?!

– Да. Насколько ты дорога ему. Он хороший человек, но… не всем мужчинам можно довериться. Я хотела проверить его чувства к тебе.

Надя едва не уронила ложку, в последний момент успела подхватить ее. Подумала, а потом принялась этой ложкой есть йогурт. «Кажется, меня уже ничем невозможно удивить…»

– И как, проверила?

– Да. Он стойкий товарищ.

– Спасибо, дорогая, ты буквально грудью на амбразуру, лишь бы меня спасти…

– Надя, я серьезно!

– Оля, мы же договаривались: не лезть в чужую жизнь. Мы провели границы, мы составили целый список рекомендаций, чтобы мирно сосуществовать рядом… – с отвращением напомнила Надя.

– Я хотела блага для тебя, Надюша…

– Ты знаешь, куда ведут благие намерения.

Ольга вздохнула, вытерла слезы в уголках глаз.

– Лучше бы ты так Никиту проверила, – с усмешкой произнесла Надя. – И то пользы было бы больше.

– Да, не догадалась… – печально рассмеялась Ольга.

– Филипп ведь позвонил мне перед тем, сказал, что ты его вызвала, что тебе плохо. Погоди! – встрепенулась вдруг Надя, потерла лоб. – А ведь ты специально, получается, меня за помидорами погнала на рынок? «Хочу настоящих, грунтовых, а не этих парниковых без вкуса, которые в супермаркетах…» Меня из дома выставила и тут же Филиппу позвонила!

– Все так, – кивнула Ольга.

Надя допила кофе, отставила чашку. С одной стороны, Надя теперь окончательно успокоилась – когда Ольга призналась ей во всем. С другой стороны, все равно было противно. Нет, не Филипп противен, а именно Ольга.

– Оля…

– Да? – ласково отозвалась подруга. – Давай твою чашку, помою.

– А если бы Филипп не позвонил мне? Примчался бы сюда, и ты… и он… и он не стал бы тебя отталкивать? То что тогда? Ты – пошла бы до конца, ты – переспала бы с ним?

– Я не думаю, что до этого бы дошло…

– Да или нет?

– Перестань. Если бы да кабы…

– Ладно. Понятно. Спасибо, что поделилась. Тебе ванная сейчас не нужна?

Надя закрылась в ванной, приняла душ, умылась. Вернулась к себе в комнату, подмела пол, убрала все на столе. И все равно как-то неспокойно, муторно было у Нади на душе.

Она взяла свой мобильный, набрала знакомый номер.

– Адиль, доброе утро, это Надя.

– Да, Надежда Павловна? – почтительно отозвался Адиль.

– Я вас с Гулей хочу предупредить, что… В общем, я вынуждена возвратиться к себе. Я ни в коем случае вас не тороплю, так что когда вам удобно, тогда и…

– Ой, Надежда Павловна, как вы угадали… Я сам собирался вам звонить: мы к себе едем, на родину. У Гули мать больна, с детьми некому сидеть…

– Да? Вы сами собирались съезжать? – с облегчением вздохнула Надя. – Ну и хорошо. То есть здоровья Гулиной маме, надеюсь, все обойдется!

– Спасибо, спасибо!

Надя еще некоторое время общалась со своим квартирантом, уточняя сроки отъезда и оплату, затем попрощалась. Квартирантами Нади была семейная пара из ближнего зарубежья. Они работали здесь с утра до ночи, а на родине, у матери Гули, оставались их дети – целых трое. Вполне приличные аккуратные люди, эта пара, а Гуля – та еще чистюля. Помнится, Ольга отговаривала Надю селить к себе приезжих…

Но повезло, получается.

Вдвойне повезло, что квартиранты съезжают, потому что Надя вдруг поняла, что больше не может жить с Ольгой.

«В сущности, все мои решения и поступки – какие-то внезапные. Спонтанные! Могу терпеть, и довольно долго, но потом раз – и сама все обрываю. Вот так от Никиты однажды сбежала… А сейчас точно так же хочу уйти от Оли. Но, правда, вдвоем с ней тяжело стало… Какую-то проверку дурацкую устроила! Не могу, не хочу, не желаю больше терпеть все это!» – с отчаянием подумала Надя.

Ей показалось, что даже стены на нее здесь давят. Она быстро оделась, вышла из дома. Покружила по переулкам, затем направилась в свой любимый маленький парк неподалеку. Это тихое, сонное место – всегда успокаивало Надю, дарило некое забытье, что ли…

Она опять надела наушники и побрела по аллее. Изредка попадались мамочки с колясками, проезжали мимо дети на самокатах. Их голосов Надя не слышала – только музыку в наушниках. Просто брела себе, глядя по сторонам и иногда на синее, безоблачное небо, спрятанное за ветвями деревьев.

«Почему Филипп не звонит? Он не виноват, это действительно недоразумение вчера приключилось. Самой позвонить ему, сказать, что Оля во всем призналась? Как-то… как-то неудобно. И дальше ждать его звонка? А вдруг он и не позвонит, хоть и обещал? Я же его совсем не знаю, правда… А что, если и ему стало все это неприятно? И он подумал, что я, наверное, тоже идиотка, как и Оля. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты!»

Мысль о том, что она больше никогда не увидит Филиппа, привела Надю в отчаяние.

«Позвоню ему. Хотя нет. Он обещал, значит, буду ждать!»

В этот момент кто-то прикоснулся сзади к ее плечу: «Он!!!» Надя обернулась, внутри у нее все дрожало от радости, но в следующее мгновение она почувствовала, как улыбка сползает с ее лица.

Перед Надей стоял Никита.

Она вынула наушники и произнесла обреченно:

– Ты?..

– Слушай, ну а что мне делать? Вот, приходится тебя ловить, Наденька, – криво усмехнулся бывший муж, вытер огромным, напоминающим полотенце платком свою блестящую, гладкую голову. В сущности, Никита тоже невысокого роста. Возможно, они с Филиппом вровень. Но как отличается невысокий – от невысокого…

– О чем ты думаешь, ну о чем ты думаешь? – со слезами в голосе воскликнул бывший муж. Вопрос его, судя по Надиному опыту, являлся чисто риторическим, но она ответила буквально:

– О красоте.

– О чем?! – изумился Никита.

– Мне кажется, все дело в пропорциях, в гармонии. В нюансах! Красивый человек может быть каким угодно. Высоким, низким, толстым, худым… Если есть гармония, то уже ничего не важно. А гармония – знаешь, что это? – Надя невольно ухватилась двумя пальцами за пуговицу на рубашке Никиты.

– Что?

– Гармония – это вот как раз то, что внутри! Это свобода, это чувства, это… это внутренний мир человека, понимаешь?

– Понимаю, – Никита вдруг улыбнулся. – Я всегда знал, что я ничего так, да? Ты об этом, детка? – он потянулся к Наде, раскинув руки.

– Ты ничего не понял! – рассердилась она и с недоумением посмотрела на пуговицу у себя в руке: оторвала, получается? Надя быстро затолкала пуговицу Никите в нагрудный карман и отступила назад. – Я не о тебе, я… вообще рассуждаю. Ну ты же спросил меня, о чем я думаю!

– Ты думаешь обо мне, я понял.

– Нет. Нет же…

– Надя!

– Отстань. Уйди!

– Ты ведь все время думаешь обо мне, я у тебя из головы не выхожу, да? – Он схватил Надю за запястье, притянул к себе, не отрывая от ее лица пристального, гипнотизирующего взгляда. Судя по всему, сейчас Никита вошел в состояние «мачо». От его плюшевого мимими Надя тоже была не в восторге, но мачо…

– «Ах Эсмеральда, ты мой сладкий сон…» – вдруг услышала она неподалеку знакомый звонкий голос, от которого побежали мурашки по спине, губы растянулись в улыбке. Обернулась – к ним приближался Филипп.

– «…Стой, не покидай меня безумная мечта, в раба мужчину превращает красота…»

– Это кто? – спросил Никита.

– «И после смерти мне не обрести покой…»

«Нашел! Сам пришел!» – Надю буквально захлестнула волна радости, она потянулась к Филиппу, дернулась, но ничего не вышло: Никита крепко держал ее за руку.

– Это он? – приблизившись, быстро спросил Филипп, указав глазами на Никиту.

– Он. Бывший. Никита, – кивнула Надя.

– Никита, пусти девушку, – скомандовал Филипп.

– Минутку. А это еще кто? – Никита, уставившись на Филиппа, покраснел, словно налился изнутри яростным презрением.

– Пусти девушку, я сказал.

– Да кто ты такой!

Филипп несильно надавил пальцем Никите на предплечье, и тот моментально отпустил Надину руку.

– Детка, это кто? Твой новый кавалер? – потирая предплечье, с презрением спросил Никита. – Боже, какой-то гопник из пригорода! Я так и знал, Наденька, что ты скатишься до самого дна!

– Больше тебя чтобы тут не было, ты понял? – весело произнес Филипп.

– Эй, эй, потише на поворотах!..

– Ты понял?

– Да пошел ты! – мачо в Никите разыгрался не на шутку, он толкнул Филиппа в грудь.

Что произошло дальше, Надя не очень поняла. Все произошло как-то чересчур стремительно. Кажется, Филипп стукнул Никиту, потому что тот упал и у него из носа потекла кровь.

В следующее мгновение Филипп посадил Никиту и вцепился ему в переносицу.

– Что ты делаешь? – негромко взвизгнул Никита, пытаясь вяло отбиться.

– Проверяю, в порядке ли нос. Ну что, ничего не сломано, носовая перегородка не смещена. Вот так сиди, – Филипп придал телу Никиты нужный уклон, сунул ему в руки его же платок, а руки с платком прижал к носу. – Сейчас все пройдет.

– Ты меня ударил, – гнусаво пожаловался Никита.

– Ты первый начал.

– Ты меня изуродовал! Кровь, ты видишь?

– Сейчас пройдет.

– Ты садист.

– Если ты еще раз появишься возле Нади – будет хуже. Ты понял? – серьезно спросил Филипп, стоя над Никитой.

– Понял, – неожиданно дружелюбно произнес Никита. – Ты бы сразу сказал, что ты ее новый парень.

– Вот, теперь ты знаешь.

Никита опустил платок, посмотрел в него. Потом снова прижал к лицу. Отпустил. Прижал и отпустил.

– Я же говорил, пройдет.

– Ну ты суров, мужик…

– А как иначе?

– Я ж не знал! – извиняющимся тоном произнес Никита. Встал, затолкал платок в карман брюк. Отряхнулся неловко. Огляделся – вокруг никого из прохожих. – Ладно, я пошел. Пока, Надюш.

– Пока, Никита, – деревянным голосом ответила Надя.

Через минуту фигура бывшего мужа исчезла за деревьями.

– Он больше тебя не побеспокоит, – произнес Филипп убежденно.

– Ты думаешь?

– Уверен.

Надя пожала плечами, побрела по аллее, Филипп – рядом.

– Это такой тип людей. Который я терпеть не могу. И от которых стараюсь быть как можно дальше. Потому что они понимают вот только так, после того как им кулаком засветят. А словами – никак. И это паршиво, потому что… потому что они заставляют окружающих превращаться в зверей.

– А ты не зверь? – покосилась на Филиппа Надя.

– А я не зверь, – с тоской произнес он.

– Как ты меня нашел? – решила она сменить тему.

– Нашел ведь… Ты ж сама сказала: это твое любимое место. Прости меня, солнце. За… за то, что случилось вчера.

– Ты же ни в чем не виноват?

– Немного виноват… Я допустил все это. И ты – мое солнце, – произнес он упрямо, нахмурившись.

Надя улыбнулась, потерлась виском о его плечо.

– Как же я люблю тебя, если бы ты только знала, как я люблю тебя! – пробормотал Филипп, разворачивая Надю к себе, с силой обнял, прижался к ее губам с поцелуем.

Где-то неподалеку зашумели голоса, Филипп с Надей, прервав поцелуй, зашагали по аллее вперед, не понимая, куда идут, видя только друг друга, сцепив руки.

– Я говорила с Олей… Она специально устроила эту проверку.

– Мило. Очень благодарная девушка! – усмехнулся Филипп. – Мне кажется, это у нее что-то нервное, после того случая. Когда мне пришлось ее вызволять с чужой дачи.

– Ты думаешь, это нервное у нее? – вздрогнула Надя. – Хотя да, она в последнее время сама не своя.

– Я ей еще вчера кое-какие лекарства посоветовал принимать, но… Это уж как она захочет.

– Мне ее жалко, но я так больше не могу. Я собираюсь от нее съехать в ближайшее время, как только жильцы освободят мою квартиру. Это скоро.

– Ты можешь не ждать, ты можешь прямо сейчас поехать ко мне, – серьезно произнес Филипп.

– Что? Погоди… Ты слишком все… ускоряешь. И это «люблю», и жить вместе… – пробормотала Надя смущенно.

– Так бывает. Словно солнечный удар, знаешь?

Они остановились и опять принялись целоваться. «А чего врать-то самой себе… – мелькнуло у Нади в голове. – Разве я не чувствую то же самое? Разве я не… Ну да, я люблю его. Люблю!»

Оторвавшись от его губ, Надя вдруг сказала серьезно:

– Солнце. Ты говоришь, что я солнце, да? Значит, я специально ударила тебя по голове и у тебя случился солнечный удар, ты об этом?

Они расхохотались и опять побежали куда-то, сцепив руки.

– Погоди… Совсем забыл. У меня же билеты! – спохватился Филипп.

– Какие билеты?

– На концерт. Только в моем парке, на летней веранде, сегодня. Горловое пение, этническая музыка, откуда-то из Тувы (или Тывы?) ансамбль…

– Это же классно! – ахнула Надя. – Обожаю всякое такое!

Они обнялись, снова поцеловались.

– Давай так. Сходим на концерт, а потом – ко мне. И ты будешь жить у меня. Ты. Будешь жить. У меня!

– Но мне надо зайти к себе, Оле сказать и взять с собой кое-что…

– Да, конечно! Пошли, я оставил машину у входа…

Через десять минут Надя уже заходила в квартиру, которую она снимала вместе с Олей. Филипп остался ждать Надю в машине, внизу.

– Оля! – Надя постучала в дверь к подруге. – Можно к тебе?

– Заходи.

Ольга старательно раскладывала на столе куски кожи, в комнате пахло специальным клеем.

– Оля. Я ухожу.

– Да, конечно.

– Оля, я совсем ухожу.

– Совсем? – распрямилась Ольга, вытерла руки салфеткой. Лицо у подруги – печальное, тревожное, губы страдальчески поджаты. «А не свинья ли я – бросать подругу в такой момент? – внезапно подумала Надя. – Да, она накосячила, но это из-за Георгия, из-за всех этих переживаний, связанных с ним…»

– Мои жильцы съезжают. Возвращаются к себе, на родину… У нас с тобой партнерский договор и все такое… Я оплачу это жилье, вот где мы сейчас с тобой, до конца месяца, не беспокойся.

– Так ты к себе решила вернуться? – растерянно переспросила Ольга, вновь комкая в ладонях салфетку.

– Сейчас поживу у Филиппа, потом к себе.

– Ты с ума сошла. Вы с ним едва познакомились и уже готовы съезжаться! – Щеки у Ольги вдруг зарозовели.

– И что? Я ж не насовсем к нему, так, на время, – пожала плечами Надя. – И потом, я знаю о Филиппе главное: он порядочный человек, и он в меня влюблен. Ты же его сама проверила! – с вызовом произнесла Надя.

– Но что он о тебе подумает?.. Ты сама подумай!

– Я не хочу думать! – зарычала вдруг Надя, этот разговор начал ее бесить. – Нет, я не собираюсь в омут с головой, я ничего безумного не творю, я просто живу, я живу, как подсказывает мне мое сердце, и я счастлива. У Филиппа нет семьи – нет жены и детей, только его отец, довольно… э-э… своеобразный дядечка, как я понимаю. Но даже в отношении своего отца Филипп ведет себя как порядочный человек! Мы с Филиппом – свободны и чужих семей – не рушим!

– А я – рушу, да? Я рушу? Ты это хочешь сказать?!

Снизу постучали по батарее.

– Надюша… Вот ты не хочешь думать, а зря, – уже шепотом произнесла Ольга. – Филипп на самом деле – кот в мешке. Да, он порядочный, да у него нет детей, которым он должен платить алименты, но… он травмированный.

– Чего?..

– Лора. Вспомни Лору. С какой темы начала Катрина разговор о своем брате? – сузила глаза Ольга. – Она упомянула Лору! Да еще там было противостояние за эту девушку – с собственным отцом! Твой Филипп – инвалид чувств, и уже навсегда. Он же один именно потому, что не может забыть Лору. Да, у вас сейчас эйфория, начало влюбленности, а потом всплывет Лора, и она уже будет между вами всегда, третьей лишней. Так что лучше бы он алименты платил, твой Филипп…

– Да ну! Перестань, – отмахнулась Надя. – Какая Лора? Двадцать лет прошло. Ладно, Оль, не будем ссориться. Я еще зайду, и не раз – остальные вещи забрать и все такое… Пока. Удачи тебе.

Надя зашла к себе в комнату, быстро собрала сумку, еще кое-что с собой захватила… Спустилась вниз, Филипп положил вещи в багажник.

– И как оно там?

– Могло быть хуже! – улыбнулась Надя, садясь в машину рядом с водительским местом. Она довольно быстро забыла об этом разговоре с подругой. Тем более что этот день опять обещал стать очередным «самым лучшим днем».

В парке, том самом, где должен был проходить концерт, огородили поляну, установили сцену. Прямо на траве расположились раскладные стулья и еще кресла-мешки. Надя с Филиппом устроились на «мешках», полулежа.

В лучах золотого вечернего солнца, под сенью деревьев странная, экзотическая музыка звучала особенно завораживающе. Четверо мужчин в национальных костюмах играли на национальных инструментах, напоминающих то ли скрипки, то ли маленькие виолончели, и пели одновременно. Низкими, гудящими голосами.

Это пение, эта музыка уносили слушателей куда-то далеко, в прошлое. Во времена степных кочевников и неизведанных земель. В древность. Когда верили шаманам и в языческих богов, когда слушали погоню, прижавшись щекой к земле…

Надя была в полном восторге. Она любила музыку – всякую, разную! И Филипп, судя по всему, тоже.

После концерта, растревоженные, взбудораженные музыкой, немного хмельные от нее (и никакого вина не надо!), Филипп с Надей еще долго гуляли по ночному парку, подсвеченным разноцветными огнями аллеям.

Каждой клеточкой своего тела Надя ощущала, что она – еще молодая девушка и этот мир вокруг – для счастливой, прекрасной жизни. Как можно злиться, ненавидеть кого-то, как можно думать о какой-то ерунде – интригах, плохих новостях; какой смысл мусолить чужие сплетни?.. Мир же прекрасен! Есть лето, есть небо, меняющее свой цвет в зависимости от времени суток, есть свет. Свет от Солнца или Луны. Есть ветер, который способен обнять с разбега или прикоснуться с нежным поцелуем – к щекам. Есть любовь. Есть удивительный мужчина – вот он, идет рядом, обнимая тебя за плечи, и смотрит влюбленными, сияющими глазами.

О чем они там говорили с Ольгой, прощаясь, Надя уже забыла напрочь.

* * *

Ольга, как оказалось, совсем разучилась жить одна. Вернее, без Нади. Да, случались раньше в их совместном сосуществовании ночи и дни, когда Надя куда-то уезжала, с кем-то встречалась, но именно сейчас, когда подруга решила уйти навсегда, Ольге вдруг стало по-настоящему страшно.

Надя, получается, все эти годы была ее поддержкой. Ольга даже не представляла, как ей жить дальше без нее. Хотя раньше, если вспомнить, именно Ольга ощущала себя ведущей в их паре, организатором всего. И совместного быта, и распорядка дня, и особого этикета – что между подругами, что между ними и приходящими в дом клиентами.

Поэтому Ольга всегда думала, что она и только она главная. Она основа их союза. Это Надя пропадет без Ольги, но Ольга без Нади – никогда. Но вот Надя решила уйти – и все стало рушиться.

Выходит, основой являлась именно Надя? А она, Ольга, – лишь чахлый, слабый вьюнок, обвивший ствол крепкого дерева?

Ольга частенько критиковала подругу, пыталась, что называется, наставить Надю на путь истинный, но по факту победительницей всегда оказывалась Надя. Причем не делая никаких особых усилий, действуя чисто по наитию, выбирая из всех вариантов самый легкий и простой. Да вот тех же квартирантов взять. Ольга подбирала их максимально тщательно, а оказались какие-то ленивые пофигисты, которые забывали убираться и оплачивать вовремя счета. В отличие от Надиных жильцов, пунктуальных и чистоплотных. Работа? Надя, особо не напрягаясь, всегда оказывалась при деньгах. Ольга же билась как рыба об лед, почти не получая от своего труда отдачи… Кстати, именно Надя посоветовала Ольге шить дешевые сумки-пакеты. Их всегда охотно покупали, в отличие от дорогих кожаных изделий. Любовь? И опять Надя, именно Надя, выиграла у жизни приз, познакомившись с Филиппом!

Филипп.

Ольга теперь только о нем и думала. Она была безумно влюблена в этого мужчину.

О Георгии Ольга не то чтобы больше не вспоминала, нет, просто его образ как-то померк, потускнел. После того как Ольга увидела его семью за одним столом в дачном дворе. Прекрасные, счастливые люди! И зачем только, спрашивается, Георгию понадобилась Ольга?..

В сущности, Надя опять оказалась права, когда пыталась отговорить подругу от бесперспективной связи с чужим мужем. Надя за один день получила счастья больше, чем Ольга за семь лет встреч с Георгием. И ведь не придерешься к нему, что это он испортил Ольге жизнь, украл у нее лучшие годы. Она сама на все это согласилась, значит, часть ответственности за случившееся – и на ней тоже. Но так несправедливо. Очень несправедливо. Георгий от этой связи на стороне ничего не потерял. Наоборот, приобрел, в первую очередь крайне неприхотливую любовницу. Денег много не потратил, временем тоже особо не жертвовал. Молодец мужик!

А Ольга – семь лет впустую, без единого цветочка. Без поездок и путешествий, без подарков почти.

Казалось бы, она должна была все это раньше понять, но нет, лишь сейчас осознала: семь лет выброшены из ее жизни.

Больно. Невыносимо больно! Просто невыносимо!..

«А зачем терпеть? Зачем все нести на своих плечах? Чего ради? Целых семь лет я старалась быть хорошей… Только вот что получила?»

Она заметалась по комнате, затем села за стол, обхватила руками голову. Потом потянулась к телефону, набрала номер Варвары, который бережно хранила с давних пор. Первый раз в жизни Ольга решилась на прямой разговор с женой своего любовника.

– Алло, слушаю вас! – через пару гудков отозвался женский голос.

– Алло, добрый день. Это вы – Варвара? Я подруга вашего мужа, Георгия. Меня зовут Ольга. Мы встречаемся с Георгием уже семь лет. Я не собиралась вам ничего говорить, но…

– Минутку. Кто вы? – Кажется, там, у себя, Варвара тяжело задышала. – Это что, шутка?

– Нет. И я могу доказать, что это правда. Если вы, Варвара, заглянете в телефон своего супруга, то найдете меня под моим же именем – «Ольга Витальевна Казанина». Наверное, уведомления о моих звонках и мои сообщения Георгий стер, а он в этом плане очень осторожный человек, но, говорят, можно же где-то там, каким-то хитрым путем, распечатки его переговоров получить? Обратитесь к детективу, он вам, наверное, поможет…

– Чего вы хотите, Ольга? – хрипло спросила Варвара.

– Ничего.

– Думаете, муж мой меня бросит, уйдет к вам?

– Нет, он мне не нужен, – засмеялась Ольга. – Я его уже разлюбила. Внезапно, быстро и очень легко разлюбила. Мне только одно надо: чтобы вы знали о том, что Георгий встречался со мной на протяжении семи лет. Я вам сейчас могу скинуть адреса всех тех квартир, где мы с ним устраивали свидания, даты, время… Обычно это происходило в обеденный перерыв. Вы, Варвара, поди, радовались, что муж приходит вовремя, никогда не задерживается? А зря! Да, и сейчас еще перешлю несколько фото. Я их сделала тайком: Георгий спит, Георгий стоит у окна, вещи Георгия, одежда Георгия на стуле… Я его фотографировала для себя, на память, никогда не собиралась никому эти фото показывать. Своего рода дневник памяти. А один раз я его сфотографировала в ванной, сквозь щелочку. Для прикола. Он не очень хорошо видит, без очков тогда был… Вы ягодицы своего мужа ведь узна́ете?

Ольга говорила и говорила, вываливая на Варвару все новые подробности. Та молча слушала, временами принималась шумно дышать. Потом в трубке раздались короткие гудки.

Ольга посмотрела на погасший экран с досадой, а затем принялась отправлять на телефон Варвары, ожесточенно и упрямо, те самые фото, о которых только что рассказывала. Переслала и телефоны с адресами гостиниц и датами, адреса квартир, которые сдавались по часам. Ольга нашла несколько чеков из отелей, сфотографировала их, и эти снимки тоже ушли к Варваре.

После этого отложила свой телефон и вздохнула с облегчением. Вот да, после всех этих действий Ольге сразу стало легче. Она хотела это сделать и она это сделала. Не думая о том, что своими действиями причиняет боль другому человеку – жене Георгия.

Через полчаса телефон Ольги затрезвонил, на экране высветилось имя «Георгий». Ольга засмеялась и не стала отвечать. Позже, ближе к вечеру, вдруг ожил домофон.

– Кто там? – спросила в переговорное устройство Ольга.

– Открывай, сука… – низким голосом произнес Георгий. – Ты что творишь, а?

Ольга немедленно включила диктофон в своем телефоне.

– Гош, а что тебе надо?

– Зачем ты звонила Варе, зачем ты ей все сказала?..

– Гоша, я так захотела. Это моя компенсация за семь лет унижений.

– Я не думал, что ты такая гадина!..

– Гоша, ничего страшного, Варя тебя простит, вот увидишь.

– Я люблю ее! Я только ее люблю, а ты для меня никто, просто секс-кукла…

Ольга переговаривалась с Георгием, а диктофон бесстрастно фиксировал все их реплики.

Затем Георгий, кажется, поцапался с соседкой снизу. Ольга отошла от домофона и снова отправила Варваре аудиозапись этого разговора.

Потом опять зазвонил телефон, ночью – трезвонил домофон, кто-то чуть позже принялся колотить в дверь, были слышны какие-то крики, ругательства в подъезде…

Ольга уже ни на что не реагировала.

Она легла спать, и в первый раз за последнее время уснула легко и быстро. Обычно она мучилась бессонницей, почти каждый вечер мусолила в голове события прошедшего дня, переживала из-за чего-то, думала… Правильно ли она поступила в том случае или ошиблась?.. Надо было говорить те слова или не надо?..

А вот сегодня Ольга точно знала, что все сделала верно. Она жила, а не существовала, она впервые была свободной, а не пленницей, связанной паутиной правил и нормами морали.

Да, своими заявлениями она причинила боль Варваре, которая, в сущности, ни в чем не была виновата перед Ольгой. Наверное, теперь и дочка Георгия, Аглая, тоже в курсе похождений отца? Кто-то скажет со стороны, осуждая Ольгу: вот негодяйка, влезла в чужую семью, натворила бед! Жена с дочерью – при чем здесь они? Ни при чем, это правда. Но – пусть платят. Особенно Аглая. Сказано же: грехи отцов падут на головы детей их. Так что это не вина Ольги, не она заставила Варвару и Аглаю страдать, это сделал Георгий. Завел любовницу на стороне – пусть теперь отвечает.

А она, Ольга, если бы не сделала этого, то всю оставшуюся жизнь прожила бы мучаясь. Что потратила бездарно целых семь лет на мужчину, который ее совсем не ценил. Зная, что Георгий там, после их расставания, купается в семейной любви, и жена с дочерью думают о нем как о самом лучшем муже и отце на свете. Когда она, Ольга, осталась ни с чем. Ничего не нашла и много потеряла. Если бы Ольга промолчала сейчас, не выдала бы всей информации Варваре, то быстро бы сгорела в огне своих переживаний. Сама бы съела себя. Возможно – заболела бы. Умерла раньше срока.

А так – она освободилась. Скинула с себя ношу.

Эгоистично? О да. Да! А кто сказал, что это она, Ольга, должна заботиться о Варваре с Аглаей? Это должен был сделать Георгий. У Ольги же есть о ком позаботиться – о самой себе. Любимой и единственной.

Она проснулась утром – не счастливая, нет, но зато спокойная. С желанием и дальше творить свою судьбу. Жить и действовать, а не плыть, как прежде, по течению.

«Что бы еще такого придумать? – Ольга села на кровати, опять обхватила голову руками. – Например – как разлучить Надю и Филиппа? Нет, нет, это невозможно, там же такая «любофф»… – Она усмехнулась с иронией. – Я попыталась, и у меня ничего не получилось. Я не настолько интересна Филиппу, чтобы он бросил Надю… Минутку. Я ему не интересна, да. А кто интересен? Да откуда я знаю! Хотя вру, знаю. Лора. Лора?..»

Ольга невольно передернула плечами – словно ток сквозь нее пропустили. Мысль о Лоре лежала на поверхности сознания, являлась самой очевидной. Едва только Катрина заговорила о своем двоюродном брате, Ольге стало понятно, что речь в той истории идет о женщине-вамп. Которая – единственная и неповторимая. Первая любовь, она сказывается на всей последующей жизни.

Да, позже прекрасный принц Филипп встретил чудесную девушку Наденьку, которая заставила его забыть о прошлом, но… навсегда ли? В сущности, Ольга, тогда еще сама не понимая, насколько она права, открыла Наде истину: Филипп травмирован Лорой навсегда.

Ко всему прочему, Ольга помнила рассказ Катрины о юности брата, его отношениях с Лорой, отцом, Петром Васильевичем, и мачехой, Мариной Яковлевной, – четко и в подробностях. Ольга привыкла запоминать чужие разговоры, мысленно фиксироваться на деталях, когда пыталась разгадать жизнь Георгия… И потому прекрасно запомнила рассказ Катрины тоже.

А Катрина тогда подробно описала дачу Марины Яковлевны: само строение, то место, где оно стояло, окружающий пейзаж, название поселка, направление. Дом этот, а-ля готический замок, был выстроен у реки, неподалеку от моста. Где-то рядом находилась дача бедных соседей – Лоры и ее матери.

Конечно, за двадцать лет многое могло измениться, но вряд ли поселок и река куда-то исчезли. Да и мост, пожалуй, все там же. Сейчас лето, самый разгар сезона. Есть шанс, что на пленэре много отдыхающих, возможно, кто-то и вспомнит Лору. Подскажет, где сейчас найти эту девушку. «Хотя какую «девушку», эта Лора – Филиппу ровесница, ей сейчас под сороковник. Даже не так, она его постарше!»

Чем ей может помочь именно Лора, Ольга пока не знала. Точного плана она не придумала. Да и зачем голову заранее ломать, саму себя отговаривать от действия?.. Глупые рефлексии, ненужные рассуждения. Лору следует найти, а там видно будет.

Ольга раскрыла свой ноутбук, вбила в поисковую строку название поселка. Было несколько похожих наименований, но река – только рядом с одним… И ехать, кстати, недалеко! Она быстро собралась, отправилась на автовокзал, оттуда на маршрутке – к нужному месту.

Дорога заняла не так много времени. Около полудня Ольга уже бродила по улочкам поселка, невольно вспоминала недавнюю историю со своим путешествием на дачу Георгия. Ту эпопею с сидением на дереве нельзя назвать успешной, она принесла много боли (когда Ольга узнала об истинных отношениях в семье Георгия), но по факту у Ольги же тогда все получилось. Она узнала правду, она даже сумела удрать с чужого участка, с помощью Филиппа, надо признать. Но кто мешает ей и сегодня проявить такую же хитрость?..

Ольга набрела на мост. На берегу загорали отдыхающие, кто-то купался в реке, неподалеку компания молодых людей играла в волейбол. «Народу много… Ладно, вернусь сюда еще, возможно!» Ольга поднялась по грунтовой дорожке вверх. Оглядела открывшуюся перед ней улицу.

Много красивых, богато отделанных домов. Где же дом-замок? Хотя, возможно, его перестроили… Да и не нужен он особо, только как ориентир. На противоположной стороне дороги – тоже основательные дома, правда, но вон там – какой-то обычный домишко вклинился между каменными особняками и забор простенький…

Ольга подошла к воротам, за которыми пряталось неказистое строение, надавила на кнопку звонка. Самого звонка она не услышала.

– Эй, хозяева, есть кто? – крикнула Ольга.

Через несколько секунд на участке среди деревьев мелькнула фигура. Вроде женская?

– Вам чего? – Перед Ольгой, по ту сторону забора, вынырнула женщина средних лет в длинном пестром платье, напоминающем цыганское. А, это так называемый стиль бохо!

У женщины были длинные, светло-русые, золотистые волосы, заплетенные в косички. Правильные черты лица. Глаза – большие и удивительного ярко-голубого цвета. Стройная фигура. В первый момент эта особа показалась ошеломительно красивой, просто картинка из семидесятых годов двадцатого века, иллюстрация к статье о хиппи, «цветах жизни»… Но уже в следующее мгновение наступило разочарование. Стройность оказалась худобой: жилистые, перевитые венами руки. Грудь почти не выражена и слишком узкие плечи. Женщина напоминала вяленую рыбу: высохла на солнце, так что ни жира, ни воды в организме, остались одни спекшиеся, сдувшиеся мышцы.

Впрочем, наверное, кому-то подобная анорексичная, нездоровая худоба показалась бы интересной…

Черты лица – пусть и правильные, и глаза необыкновенные, но все это на фоне нездоровой, бледновато-серой кожи. Чуть-чуть неровный подбородок выдает возраст… И волосы – шикарные, но явно крашеные. Волосы куклы. Их сахарный блеск тоже слишком сильно контрастирует с увядающей кожей.

– Я ищу Лору, – сказала Ольга, глядя женщине прямо в ярко-голубые глаза. И почему-то совсем не удивилась, когда незнакомка за забором вздрогнула, вдруг напряженно нахмурилась и подобралась вся, словно встала в боевую стойку.

– А зачем вам?

– Я друг ей.

– Друг?!

– У меня есть сведения о Филиппе.

– Что? – незнакомка прикрыла рот тонкими, узкими пальцами с узкими же, длинными ногтями. В целом ее руки напоминали куриные лапки. – Каком еще Филиппе?

– Сыне Петра Васильевича.

– Да идите вы куда подальше!.. – с яростью произнесла женщина.

– Я же говорю: я друг, – настойчиво повторила Ольга. – Я хочу помочь. Вы ведь Лора, да? Та самая, первая любовь Филиппа?

Женщина за забором (а это была, судя по всему, именно Лора) побледнела, покраснела, опять побледнела. Она явно чего-то боялась (оно и немудрено, говорили же, та еще аферистка, наверное, немало врагов нажила), но любопытство взяло верх.

– Ладно, проходите, – она открыла калитку перед Ольгой, впустила гостью во двор и тут же захлопнула дверцу за ее спиной. – Надеюсь, вы одна?

– Да. Вам нечего бояться. Я Ольга.

– А я вам зачем? – нахмурилась женщина. – Давайте здесь посидим, – она указала на скамейку. В дом, видимо, побоялась приглашать гостью. Ольга послушно села, Лора – рядом.

– Ну, рассказывайте, Ольга… – усмехнулась Лора.

– До недавнего времени я о вас не знала, – спокойно начала Ольга. – Я, знаете ли, фрилансер… И моя подруга тоже. И вот однажды у нас появился Филипп. Вернее, нашей клиенткой была сначала Катрина (вы ведь помните это имя и кто она?), но потом она и Филиппа к нам привела.

– Клиенткой?

– Ну да, я сумки шью, моя подруга Надя – одежду. На дому. Эта самая Катрина решила Наде сосватать Филиппа… А, и она еще нам много про вас, про прошлое рассказывала…

– Так Филипп здесь? – Лора распахнула и без того широко раскрытые глаза.

– В каком смысле – здесь? – с недоумением переспросила Ольга.

– В России, конечно!

– Ну да. Он врач. Работает на «Скорой помощи».

– Один?

– Один. Ни семьи, ни детей. Вот лишь недавно в его жизни Надя появилась…

– С ума сойти!.. – Лора то ли заплакать хотела, то ли засмеяться. Скривила странную гримасу, затрясла головой. – Филипп здесь, оказывается! И он никуда не уезжал?

– Ну да.

– А я думала… Его отец отправился в Америку, и Филипп, говорят, следом за ним собирался, – призналась Лора.

– А! Поняла! – поспешно кивнула Ольга. – Петр Васильевич на какое-то время покинул Россию, да, и оказался в Америке. Но скоро вернулся. Филипп и вовсе никуда не пожелал уезжать. Так что они все здесь – и отец, и сын.

– Какая прелесть! – пропела Лора, глядя в сторону. – А я и не знала. Вот дура-то! Они здесь. Он – здесь… – опять пробормотала она.

«Судя по всему, она тоже не может забыть Филиппа, – подумала Ольга, внимательно разглядывая свою собеседницу. – Раз так, то у меня есть шанс!»

– Удивительно… – вздохнула Ольга. – Я вот тоже не думала, что найду вас, Лора. А ведь нашла! Но Катрина – такая болтушка, очень подробно описала эти места… Я поехала сюда с очень маленькой вероятностью найти вас, но нашла…

– Да как не найти, если мне жить больше негде! – вдруг недовольно произнесла Лора. – Единственное мое пристанище. Знаете, я ведь жертва аферистов, я и моя семья. Мы с маменькой, покойной, некоторое время назад захотели разменять нашу городскую квартиру, но в результате потеряли все. А теперь у меня суды, суды, сплошные суды. Хоть дача осталась. Так, стоп, дамочка. Это все лирика. От меня-то вы что хотите? – вдруг строго спросила Лора.

– Трудно сформулировать сразу… – вздохнула Ольга. – Лучше я скажу, что мне требуется. Я хочу, чтобы Филипп расстался с Надей. Мне нужна Надя.

– Это любовь? – улыбнулась Лора.

– Это дружба, – надменно возразила Ольга. – Которая сильнее любви.

Она замолчала, задумалась: а говорить ли Лоре о своей любви к Филиппу? Нет, конечно. Пусть Лора думает, что сможет завоевать Филиппа. Лора сумеет расстроить отношения Нади и Филиппа – это уже хорошо. А если Филипп, потеряв Надю, потом отвернется и от этой костлявой старой красавицы, то он станет окончательно свободен. И у Ольги появится шанс. На то, что мужчина ответит ей взаимностью. В сущности, эта встреча с Лорой позволяет убить двух зайцев при удачном раскладе!

– Вы откровенны, – улыбнулась Лора.

– Ну да, мне нечего терять.

– Так вы говорите, Филипп – врач… Хотя да, слышала об этом. Правда, он в те времена еще фельдшером подрабатывал, что ли? Не помню. Я уже с ним не общалась. С Петром Васильевичем – да, мы с ним встречались иногда… – задумчиво произнесла Лора. – Но что такое врач? Это по нашим временам очень невыгодная профессия.

– Стереотипы, – жестко произнесла Ольга. – Сейчас врачи весьма неплохо получают. На Мальдивы в отпуск слетать не хватит, а вот куда-нибудь типа Болгарии – вполне. На «Мерседес» не накопят, а вот купить вполне приличную бюджетную иномарку – запросто. А вам олигарх нужен? – вскинулась, с сарказмом произнесла Ольга. – Но, извините, откровенность за откровенность: олигарх в вашу сторону, Лора, и не посмотрит. У олигархов юные модельки в почете.

– Извиняю, – хладнокровно произнесла Лора. – Вы правы, голубушка. Ну а что тогда у них есть?

– У кого «у них»? У Филиппа и его отца? У Филиппа, насколько я знаю, есть собственная двухкомнатная квартира, ему от мачехи досталась, машина… Насчет счетов в банке – я не в курсе. А у Петра Васильевича – вроде тоже квартира, та самая, которая была изначально. Вот он гол как сокол, это я точно знаю. Живет на алименты сына.

– Филипп платит папеньке алименты? Какая прелесть!..

– Ага! Я тоже так считаю. Он очень совестливый мужчина, – сказала Ольга, с трудом сдерживая нежность, которая буквально рвалась из нее в адрес Филиппа. – Редкий тип. Однолюб, судя по всему. Это не мои слова, Катрина призналась, когда рассказывала о своем брате. Она уверена, что Филипп вас до сих пор забыть не может.

– Как не может? Забыл же… Вы вот свою подругу Надю упомянули… Она молодая? Хорошенькая?

– Обычная, – жестко произнесла Ольга. – Хотя, конечно, моложе вас, ей тридцать. Но тут два обстоятельства не в пользу Нади. Во-первых, они всего ничего знакомы с Филиппом, их пока мало что связывает, а значит, их очень легко разлучить. Во-вторых, у него к вам, как я понимаю, привязанность всей жизни. Первая любовь, которую не забыть. Наваждение. Роковая страсть! Вечное соперничество с папашей! Разве Филипп упустит шанс победить, наконец, Петра Васильевича? – неожиданно озарило Ольгу. Она фонтанировала идеями и открытиями буквально на ходу и сама себе удивлялась.

– Да, соглашусь, – кивнула Лора одобрительно.

Они молча сидели друг напротив друга на разных концах скамейки и, кажется, уже нравились друг другу. Как сообщники, разумеется.

– Телефон, адрес Филиппа – дадите мне?

– Конечно… Вот, пожалуйста.

– Ма-ам, ты где? – раздался неподалеку мальчишеский звонкий голос. Из-за кустов выбежал мальчишка – крепкий, с широким красивым лицом, ясными голубыми глазами. Волосы – светлые, довольно длинные, почти до плеч, чуть вьющиеся.

Сколько этому ребенку было лет, Ольга не поняла. Десять? Двенадцать? Четырнадцать? Дети такие разные! У одних акселерация, другие – словно взрослеть не желают и даже на выпускном вечере смотрятся подростками, а не юношами…

Сын Лоры грозился с годами превратиться в настоящего погубителя женских сердец, он и сейчас был удивительно прекрасен. Юный бог – с безмятежным, равнодушным взглядом.

– Лука, я занята сейчас. Позже, ладно?.. Беги пока, – ласково произнесла Лора.

Мальчик убежал.

– Лука – какое красивое имя! – задумчиво произнесла Ольга. – Сколько ему?

– Двенадцать.

«Лука не может быть сыном Филиппа, – с внезапным облегчением подумала Ольга. – Они с Лорой расстались много раньше, если я ничего не путаю!»

– Ну что ж, – произнесла Ольга вслух. – Мне пора. Координаты Филиппа я вам оставила, вот еще мой номер телефона – вдруг пригодится… Да, и свой мне оставьте. Отлично, спасибо!.. Засим позвольте откланяться.

– Позволяю, – со слабой улыбкой ответила Лора.

– Да, и не тяните, если вдруг решите встретиться с Филиппом. Их роман с моей подругой развивается очень бурно. Слишком бурно. День за месяц. Этак они и пожениться решат в скором времени.

– Это я поняла. Но я не поняла, почему вы, Оленька, против союза Филиппа с этой вашей… Надей.

– Я же вам уже сказала! – Ольга, уже уходя, обернулась, пожала плечами. – Мы с Надей не только подруги, но и товарищи, партнеры, и жилье общее на двоих снимаем… Как это нынче называется? Кажется, руммейты! Ну вот представьте, она уйдет, а мне все одной на себе тащить?!

Лора ничего не ответила, лишь кивнула понимающе. Оказавшись на улице, Ольга опять обернулась, чтобы еще раз посмотреть на Лору. Издалека, смутным силуэтом за ветвями деревьев и волнами зеленой листвы Лора казалась молодой и красивой.

Вероятно, в юности эта женщина обладала большой властью над мужскими сердцами. Катрина говорила когда-то, что за Лорой тянулась целая свита из поклонников. Но почему же эта незаурядная, судя по всему, женщина, так бездарно все профукала? Все то, что было ей дано природой и судьбой?..

И как можно было отказаться от Филиппа? Ну да, он тогда был совсем мальчишкой, младше Лоры, но и что с того? Ольга многое бы отдала за любовь Филиппа.

Интересно, что почувствует Филипп, когда увидит Лору после столь долгого перерыва? Возможно, у него дрогнет сердце и он оставит Надю ради воскресшей из небытия Лоры. Или не оставит Надю, но преисполнится чувством вины, начнет помогать Лоре – ну как своему отцу, тому еще паразиту.

Кстати, последнее, про помощь Лоре, – очень неплохой вариант для нее, для Ольги. Поскольку Надя не из тех терпеливых самоотверженных женщин, готовых на многое ради своего любимого. Она совсем не декабристка. Если Филипп начнет устраивать вокруг Лоры благотворительные хороводы, Надя точно сбежит от своего возлюбленного. Жизнь должна быть легкой и беспроблемной. И веселой еще… Вот это Надино кредо.

Теперь, после визита Ольги к Лоре, лед должен тронуться… Словом, что-то должно случиться, обязательно!

Это так прекрасно – жить, действовать, делать что-то! Пусть и совсем не то, что одобряется людьми.

* * *

Филипп с Надей договорились, что она съедет от него сразу же, как только ее квартиру освободят жильцы (а это должно было произойти в течение ближайшей недели-двух). Вернее, это Надя так заявила со свойственной этой девушке прямотой: «Зачем так быстро съезжаться, я хотела бы, чтобы конфетно-букетный период тянулся дольше!» Филипп был вынужден лишь согласиться с ней: «Все как ты хочешь, милая, как ты хочешь!»

Но будь его воля, он никогда бы не расставался надолго с Надей. Эта девушка казалась ходячим праздником. Рядом с ней всегда хотелось улыбаться, шутить, что-то придумывать. Она отзывалась на каждое слово, она реагировала на любой жест. Общение с ней напоминало игру в мяч: один кинул – другой поймал и вновь кинул первому… И так до бесконечности, и мяч все время в игре, а не валяется неподвижно, где-то на краю площадки, пока двое игроков бродят по разным углам.

С Надей можно было говорить обо всем. И молчать – когда хотелось. Она легка на подъем. Пошли кататься на велосипедах? А пошли! Сегодня обедаем в кафе? О да! Едем за город, на пикник? Ура!

Наговориться – невозможно. Все интересно, все вместе. И никакой усталости и скуки – вот что важно. Порой от интенсивного общения утомляешься, начинаешь тянуться к одиночеству, тишине, у Филиппа же рядом с Надей такого еще не случалось.

Надя всегда вызывала у него желание и восторг. Она вся, целиком – чудесна! Чудесные руки, ноги, улыбка! Смех. Пальцы, локти. Колени. Маленькая трогательная впадинка на чуть впалом животе, называемая в просторечии «пупок». В человеческом теле около двухсот костей, и все эти кости в Наде – тоже были прекрасны. И внутренние органы, и кожа, и волосы… Сливаться с ее совершенным, прекрасным телом в единое целое – ну что может быть лучше?!.

Ее слезы, те, что наполняют слезные каналы возле глаз, – это бриллианты; кровь, текущая по венам и артериям – подобна солнечным лучам. Надя – драгоценная статуэтка… Чудо природы.

…Филипп с Надей прожили в его квартире вместе уже несколько дней, и, судя по всему, у них оказалось даже некое бытовое совпадение. Что совсем уже редкость. Совпадение быта – это когда у людей, живущих вместе, примерно одинаковое отношение к самым прозаическим вещам и явлениям, без которых жизнь невозможна: покупка еды, ее приготовление, мытье посуды. Стирка, уборка. Развлечения. Любимые кафе с любимыми блюдами…

Конечно, пока Надя являлась в доме Филиппа гостьей, он вообще ничем старался ее не напрягать (да и потом он не собирался этого делать). Но все равно что-то да и приходилось ей делать иногда. Встала первой – приготовила завтрак на двоих, например.

На это Надя не тратила много времени, все у нее получалось легко и быстро. Без особых изысков, но при этом мимоходом придумывалось что-то забавное. Сварила кашу – и капнула сверху варенья в виде улыбающейся рожицы…

Мало кто из женщин сочетал в себе эти свойства – легкость и иронию в быту. Филиппу как-то не везло раньше. Ему попадались либо неряхи, которым любой труд казался в тягость, они ныли и стонали, совершая даже самые простые хозяйственные действия, либо зацикленные на быте «золушки», у которых чистота и порядок – на первом месте. Они разнообразно и сложно готовят, моют, гладят – даже то, к чему утюг можно и не прикладывать…

С первыми приходилось все тащить на себе, со вторыми – ощущалась собственная неприкаянность. Мужчина при такой чистюле – как источник грязи и беспорядка, прожорливая и капризная прорва. Вечный должник, обязанный благодарить и преклоняться.

С Надей же он чувствовал себя легко и просто, с ней рядом быт не казался тяжким ярмом, его, этого быта, вообще словно и не существовало.

Кто смог – тот и сделал первым. У кого времени больше – тот и занялся проблемой. Ни обвинений, ни упреков, ни жадного ожидания похвал, требования орденов и медалей за трудовые подвиги…

Финансовую сторону их совместного проживания Филипп полностью возложил на себя, но Надя как-то опять же незаметно и ненавязчиво тоже старалась во всем этом участвовать.

Конечно, в будущем многое могло измениться, первые дни вместе еще ни о чем не говорят, глобальные выводы делать рано, но сама идея совместного сосуществования с Надей казалась Филиппу многообещающей. Он был настолько в восхищении от своей возлюбленной, что, пожалуй, не раздумывая, сделал бы ей предложение. Вот прямо сейчас!

Лишь только то, что Надя не стремилась особо форсировать события, и удерживало Филиппа от решительных действий. В принципе, она права: ни к чему эта горячка.

В один из дней, когда Филипп отдыхал дома между сменами, Надя уехала. По своим швейным делам: с клиенткой в магазин тканей – выбирать подходящую для какого-то особого наряда. Филипп же решил отоспаться, ведь завтра рано на работу. Проводив возлюбленную, задернул шторы, лег в кровать, в сладком предвкушении того момента, когда Надя вернется… Задремал.

Внезапно затрезвонил мобильный телефон. «Забыл выключить!» – приоткрыв глаза, с досадой подумал Филипп. На экране высветился какой-то незнакомый номер. «Ладно, вдруг это что-то срочное».

– Да, слушаю, – прижав телефон к уху, коротко бросил Филипп.

– Привет, – раздался из динамика нежный, очень нежный, тонкий и звонкий голос. Голос, над которым время словно не имело власти. Голос из далекого прошлого. «Нет, не может быть, – растерянно подумал Филипп. – Это какая-то ошибка!»

– Ну что ты молчишь? – после паузы с веселым укором произнес голос. – Не узнал?

Филипп молчал. А что он мог ответить? «Привет, как дела? Я тебя узнал!» Слов слишком много у него? Или, наоборот, мало? Определенно мало, ибо все слова закончились, иссякли много лет назад. Но да, он узнал этот голос, единственный из тысяч голосов.

– Филипп, это я, Лора. Та самая. Если не забыл, конечно…

– Привет, Лора, – безучастно произнес он.

– Мне надо срочно тебя увидеть. Срочно. И не только мне.

– А кому еще? – вздрогнул Филипп.

– Одному юноше, вернее одному мальчику, тоже необходимо срочно увидеть тебя, – пропела Лора и засмеялась – словно бусы порвались и хрустальные шарики звонко заскакали по каменным плитам.

– Какому еще мальчику?

– Филя, не будь занудой. Все при встрече. Диктуй адрес, мы сейчас подъедем. И ты все узнаешь. Ну да, сюрприз тебя ждет!

Филипп послушно, на автомате, абсолютно не владея собой, продиктовал свой адрес; в трубке после того раздались короткие гудки.

«Сон? Может, это сон мне приснился?» – Он коснулся пальцем экрана, но на нем опять высветился незнакомый номер. Значит, это точно не сон. Филипп встал, с треском раздернул шторы. Надо же, середина лета, как быстро время летит… Там, за окном, светило яркое, жаркое, уже настоящее июльское солнце, отражаясь от крыш домов, тянулись к небу зеленые, неподвижные в безветрии кроны деревьев.

Филипп с Надей договорились заранее, что этим вечером, как только спадет жара, они опять отправятся в парк кататься на велосипедах.

Интересно, что скажет Надя, узнав о визите Лоры? И что за мальчик еще такой?!

В первый момент у Филиппа возникло ощущение, наверное, знакомое каждому мужчине, когда давняя возлюбленная, вынырнув из многолетнего забвения, вдруг заявляет о каком-то ребенке. Сразу мысль: а не мое ли дитя?

Но нет. Нет. Невозможно. Лора ушла за отцом и, говорят, довольно долго еще встречалась с Петром Васильевичем, до того момента, когда отец решил уехать в Америку. В тот период Филипп с ним не пересекался (равно как и с Лорой), и потому представить, что Лора родила сына от Филиппа, да еще и скрыла это от него, да еще Петр Васильевич, эгоист до мозга костей, позволил чужому ребенку (пусть это и внук его) жить возле себя… Сие невозможно. Да и сколько лет исполнилось бы сейчас этому «ребенку»? Уж в армии мог бы служить…

Тогда о каком же мальчике или юноше Лора упомянула сейчас в телефонном разговоре? Впрочем, какая разница, зачем заранее голову ломать?

Филипп застелил постель, оглядел себя в зеркало. Полотняные домашние штаны до колен, сверху белая майка. Сойдет. Чуть пригладил волосы, поморщился. Он что, специально старается для Лоры? Может, ради нее сейчас костюм на себя напялить с галстуком?..

Минут через двадцать в дверь позвонили. «Так быстро!» Он пошел открывать.

Мельком заглянул в глазок, а затем распахнул дверь: на пороге стояла Лора. Немного постаревшая, чуть потускневшая, но, кажется, все такая же прекрасная. В каком-то цветном, ярком, напоминающем клумбу платье. Те же сияющие золотом волосы, та же ослепительная улыбка.

Как будто и не было двадцати лет разлуки.

– Приве-е-ет!.. – пропела Лора. – Ну так что, ты нас на пороге будешь держать?

– Прошу, – не слыша собственного голоса, произнес Филипп.

Лора зашла внутрь, за ней следом – высокий, белокурый мальчик, лет двенадцати-тринадцати. Очень похожий на Лору. «Это ее сын. Она хотела познакомить меня со своим сыном!»

– Лука, это Филипп. Филипп, это Лука, мой сын.

Филипп протянул руку, пожал ее мальчику.

Лука смотрел спокойно, без энтузиазма, но и без равнодушия. Взгляд наблюдателя со стороны…

– Сюда? Где можно присесть?

– Да где угодно…

Филипп хотел предложить чай, потом мысленно махнул рукой. Ему было совсем не до правил гостеприимства.

– Лора, если можно, побыстрее и поточнее, – сказал он. – Мне некогда. И я… не один.

Лора села на диван, царственно скрестив руки на груди, мальчик с ногами залез в кресло и сразу же уткнулся в свой телефон.

– Лука! – укоризненно воскликнула Лора. – Хотя, Филичка, ты в курсе, наверное, какие они – эти современные дети…

– Как ты меня нашла? – спросил Филипп.

– Да уж нашла.

– Лора, я просил тебя!

– Что ты дергаешь меня, еще поздороваться не успели! – улыбнулась Лора ласково. – Дай привыкнуть к мысли, что я, наконец, снова тебя вижу.

– Соскучилась? – усмехнулся Филипп. Вдруг вспомнил: ночь, полная луна на черном небе. Червленым серебром и золотом переливаются листья на деревьях, обступивших поляну. На траве – пляжный коврик, на нем лежит Лора. Ее тело – словно тоже из золота и как будто отражает лунный свет, мерцает на изгибах.

Ее лицо с открытыми глазами. Ее губы. И губы эти шепчут: «Так это у тебя в первый раз, мой мальчик?»

Поначалу Филипп очень часто переживал эту сцену в ночном саду, но потом буквально запретил себе это делать. Последние несколько лет – и вовсе не вспоминал.

Ошибался. Память хранила каждый день, каждую ночь, каждое мгновение того волшебного лета.

– Соскучилась, – печально произнесла Лора. – Ты мне не веришь? А зря. Ты думаешь, почему я так долго не давала знать о себе? Стыдно было, милый Филичка.

Филипп невольно кинул взгляд на Луку, тот с безмятежным, невозмутимым видом давил пальцами на экран своего телефона, развлекая себя какой-то игрой.

– Что сейчас тебе надо? Чего ты хочешь? – повернувшись, спросил Филипп.

– Лука хотел познакомиться с тобой, – важно повторила Лора.

– Зачем я ему?

– Ты его брат.

В первый момент, услышав эту фразу, Филипп оцепенел. Какой еще брат?! А потом, спустя время, понял. Получается, Лука – брат по отцу.

– Прикольно, да? – оторвавшись от экрана, поднял голову Лука, посмотрел внимательно на Филиппа.

– Не то слово… – произнес он ошеломленно.

Лука выглядел полной копией матери. Ничего от себя либо от папеньки, Петра Васильевича, Филипп в нем не обнаружил. Хотя что ж, и такое бывает.

– Немного индийское кино напоминает, – заметила Лора добродушно.

– Отец мне ничего не говорил.

– Конечно, он тебе ничего не говорил, ведь он сам не в курсе, – вздохнула Лора. – Тринадцать лет назад он свалил в Америку, я с ним уже особо не общалась… Лишь одна прощальная встреча. Он уехал, а я поняла, что… не одна. Не аборт же делать.

Филипп в ответ только головой ошеломленно покачал.

– Я хотела тебя найти. Не чужой же ты мне… и моему ребенку. Но… стыдно, говорю. И потом Петя утверждал, что и тебя возьмет в Америку.

– Он предлагал, да, но я не собирался никуда уезжать, – вспомнил Филипп. – К тому времени я учебу заканчивал, работал. Отец позвонил вдруг, сказал про эту Америку. Бред полнейший! Я отказался, он театрально удивился – в своей манере. И все. Объявился через год, почем зря ругая капиталистов, – Филипп помолчал. – И никуда он меня не приглашал всерьез, даром я ему сдался… Это просто красивый жест, за которым ничего не стоит. Из серии «Благородный отец зовет за собой сына». Если бы я согласился, он бы через пять минут уже придумал, почему взять меня с собой невозможно. А так он меня позвал – я отказался, и все со стороны красиво, можно сентиментальный пост в сети выложить, как сын не последовал за отцом, а тот звал его, звал… Куча лайков, сочувственные комментарии…

– Погоди, Петр Васильевич пишет посты в сети? – удивилась Лора.

– Еще как пишет! Он обожает публику вокруг себя, пусть и виртуальную.

– Ты его презираешь как будто? – улыбнулась Лора.

– Нет, я никаких чувств к нему не испытываю, – ответил Филипп. – Это просто констатация факта. Исследование. Эпикриз с анамнезом. Диагноз. Название происходящего. Одни термины и ничего личного. Я папеньку наизусть изучил.

– Вот оно как, – вздохнула Лора. – А я-то, дурочка, все всерьез. Решила, что вы оба уехали. Про социальные сети я даже не подумала, что там можно кого-то найти, я вообще не любитель интернета. Но вот… я тебя нашла, наконец.

– Зачем? – мрачно спросил Филипп.

– Затем, что я сейчас в ужасном положении. Мне нужна помощь…

– Я так и знал, – нетерпеливо перебил ее Филипп. – Я так и знал!

– И молодец, ты умничка, раз все знаешь, только вот непонятно, почему ты такой бедный, раз такой умный, – съязвила Лора. – Или, как я понимаю, Марина Яковлевна тебе наследство оставила?

– Она мне оставила лишь эту квартиру, все прочее вы с отцом у нее отняли с помощью тех проходимцев, – напомнил Филипп. – Да и эту квартиру Габричевский отвоевал с трудом.

– А, понятно… Ты не совсем дурак, ты хоть кусок, но сумел урвать у своей мачехи. И вот кто из нас корыстный, а, Филичка? – ласково произнесла Лора. – Много ли я наворовала, по твоему разумению? У меня ничего нет, я нищая. А еще я, между прочим, без жилья сейчас. Мы с матерью хотели квартиру разменять, невозможно же вместе жить, и что? Остались ни с чем. Мать умерла, кстати, не выдержала всего этого ужаса… Жить нам с Лукой негде. К счастью, сейчас лето, можно на даче пересидеть. Но что будет осенью?

– Это все те же аферисты, что и тогда?

– Нет, уже другие, – недовольным тоном произнесла Лора.

– А где кольцо?

– Какое?

– То самое, с красным камешком? – напомнил Филипп. – Продала бы да купила себе что-нибудь, хоть комнату. Или первый взнос за ипотеку внесла бы… Или, я не в курсе, конечно, сколько за это кольцо сейчас дадут, но, кто знает, может быть, его стоимость равна по цене целой квартире!

– Я не помню никакого кольца, – устало произнесла Лора. – И потом не забывай, я не двужильный мужик, я слабая, беспомощная женщина. У меня ребенок. Несовершеннолетний. Который хочет есть, пить, нуждается в одежде, репетиторах, игрушках… Это твой брат. Это сын Петра Васильевича. И вы, вы оба, за него тоже в ответе, – отчетливо произнесла Лора.

Филипп посмотрел на Луку. Тот оторвался от своего гаджета, поднял большой палец вверх и улыбнулся.

– А что, если тебе бумеранг вернулся? – тихо спросил Филипп. – За то, что вы с отцом так подло поступили с несчастной женщиной…

– Мы? Ты с ума сошел!.. Хотя понятно, почему ты так говоришь… Ни я, ни твой отец не делали ничего плохого. Это все те аферисты, которые втерлись в ее доверие. Они и Марину Яковлевну загипнотизировали, зазомбировали, и Петра Васильевича. Мы тоже их жертвы, понимаешь?

– Да, опытные аферисты ограбили неопытных аферистов! Вор у вора шапку украл.

– Какой ты злой! – с тоской произнесла Лора. – Ладно, я все поняла. Мы с Лукой сейчас уйдем. Лука, мальчик мой, нам тут не рады…

– Прекрати, – ненавидя самого себя, с усилием произнес Филипп. – Ну куда вы? Как я могу выгнать… женщину с ребенком? Моим братом тем более.

Лора улыбнулась. Потом тихо заплакала, спрятав лицо в ладонях. Этого Филипп уж совсем не мог вынести. Он схватил Лору за руку, потащил ее за собой на кухню, лишь бы Лука их не слышал. Там усадил женщину на стул, салфеткой вытер ей слезы.

– Перестань. Я не прав, – произнес он, сидя перед Лорой на корточках и глядя на нее снизу вверх. – Я чуть не сошел с ума тогда. Я хотел убить своего отца, веришь ли? За тебя, за все…

– Прости меня, Филичка, – прошептала Лора. Ладонью провела по его щеке. – Ты изменился, очень. Вот что я хотела тебе сказать. Ты стал настоящим мужчиной. Ты красивый, ты милый, ты самый лучший! Ты… Да, я тогда страшно ошиблась. Выбрала не тебя, а твоего отца. И всю жизнь теперь за это расплачиваюсь.

Филипп не понял, как он опустился на колени и положил свою голову на колени Лоре. Она перебирала его волосы пальцами и шептала что-то ласковое. Ее слезы, теплые, капали ему на висок.

В сущности, самым сильным, самым главным явлением в жизни Филиппа являлась именно его любовь к Лоре. Эту женщину он обожал и ненавидел одновременно. Любил ли он ее сейчас, до сих пор, после всего пережитого? Филипп пока еще не понимал этого. Он находился во власти одной мысли, той, что преследовала его почти двадцать лет. Он всегда хотел, чтобы Лора вернулась и сказала ему те самые слова. Что раскаивается. Что любит. Что жалеет о сделанном.

* * *

Надя как портниха уже давно специализировалась на пошиве самых простых базовых предметов гардероба: классические юбки, брюки и блузки, пальто-«оверсайз», платья-футляры чуть приталенного силуэта, с минимумом деталей… И клиенты ценили Надю – именно за универсальность всех тех моделей, что выходили из ее рук. В этой одежде – и в пир и в мир.

Но этим утром одна из преданных и давних ее поклонниц, молодая женщина с нестандартной фигурой (не толстушка, а, скорее, такая… аппетитная пышечка, размера пятьдесят – пятьдесят два), позвонила и сообщила, что собирается замуж, и для церемонии бракосочетания ей хотелось бы свадебное платье, сшитое именно Надей. Чтобы и простое, и эффектное одновременно.

Надя, прижимая телефон к уху, засомневалась вслух – соглашаться ли? Не перенести ли заказ на другие дни, когда освободится ее квартира от жильцов? В ответ клиентка, тяжко вздохнув, сообщила, что свадьба должна состояться уже в следующую субботу, а с нарядом невесты – катастрофа: все, что продается в специализированных магазинах, никак не годится, а другая портниха, клявшаяся и божившаяся, что она ас в праздничных нарядах, уже одно платье запорола. Получилось нечто пошлое и банальное… Так что теперь вся надежда на Надежду.

Надя хорошо знала эту клиентку, особенности ее фигуры, внешности вообще и, кроме того, была в курсе, что она вовсе не из тех придирчивых и капризных особ, которым ничем не угодить. Судя по всему, проблема с платьем была реальной. И помочь этой девушке за короткий срок, не превратив ее при этом в «бабу на чайник», могла действительно только она, Надя.

Клиентку было жаль, но Надя сомневалась в своих возможностях. Правда, чисто технических: успеет ли, сможет ли в данных обстоятельствах?

Поскольку этот телефонный разговор происходил при Филиппе, то он замахал руками, закивал и, вообще, всем своим видом стал показывать, что от заказа отказываться ни к чему. Пусть Надя работает здесь, у него.

Он обнял ее и, целуя, доверительно шепнул в другое ухо, что сам готов помогать в шитье, ну или хотя бы вдевать нитки в иголки собственноручно…

И Надя не смогла ответить отказом. Они с клиенткой обсудили подробно фасон свадебного платья, затем решили немедленно ехать вместе в магазин, чтобы выбрать ткань, и по цвету, и по фактуре подходящую придуманному фасону. Ну и, разумеется, чтобы понравилась самой виновнице торжества.

Уже через час Надя и ее клиентка встретились в одном из Домов ткани, славящемся большим выбором. Думали, что потратят на поиски нужного материала кучу времени, но неожиданно с ходу обе буквально влюбились в одну ткань нежно-розового цвета. Вернее, в основе своей – белую с бледно-розовыми сполохами. Словно цветок с чуть розовеющими краями лепестков. Тонкая, но плотная, струящаяся и немнущаяся ткань. Именно то, что и требовалось.

Надя тут же, на ходу, сообразила, как эту ткань раскроить, используя перетекающие один в другой оттенки цвета, набросала эскиз в блокноте. Они прикинули расход материала, купили его (весьма недешевая ткань, но при чем тут экономия, когда речь идет о столь важном событии!). Затем клиентка на своем авто подбросила Надю к дому (тому, где жил Филипп). Они распрощались, договорившись о встрече в ближайшие день-два, когда должна будет произойти первая примерка.

Надя вышла из машины, прижимая к груди драгоценный сверток, огляделась. Сощурилась на солнце, закружилась на месте… Пропела вполголоса: «Ка-ак ты краси-ива сегодня-а-а!.. Нет в моем сердце ни боли, ни зла. Как ты красива сегодня, как ты сегодня светла-а-а!..»

Эту песню, перед тем как ей позвонила клиентка, они с Филиппом, дурачась, пели на кухне, Надя – держа в руках круглую расческу, которой укладывала волосы (изображала микрофон), а Филипп – половником (служившим для той же цели). Потом Филипп, убедив Надю, что ее работе у него дома ничего помешать не может, добавил: «Езжай, солнце, делай что хочешь, твори! А я, пожалуй, спать завалюсь…»

Надя зашла в подъезд, поднялась на лифте, ключом, который ей выдал Филипп сразу, как только она поселилась у него, осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, открыла дверь в квартиру: «Не стану его будить…» Но, к Надиному удивлению, Филипп не спал. Он стоял в прихожей, словно ожидал ее все это время.

– О, надеюсь, я тебя не потревожила… – начала Надя, но Филипп перебил ее:

– Погоди. Кое-что произошло. Я должен тебя предупредить.

– На тебе лица нет! Что случилось? – испугалась она.

– Ничего такого, но… Помнишь Лору? Я так понял, Катрина многое успела рассказать…

У Нади сжалось сердце. Да, Катрина в свое время не скупилась на выражения, описывая страдания двоюродного брата после того знаменательного лета двадцатилетней давности… Да и не только одна Катрина твердила о злодейке Лоре. Надя вдруг вспомнила слова, которые произнесла Ольга недавно, перед расставанием с подругой. Ольга тоже упомянула о значении Лоры в жизни Филиппа. Надя забыла о них, об этих словах, а сейчас именно они всплыли в ее памяти…

Филипп же, по выражению Ольги, – инвалид чувств. Навсегда травмированный Лорой. Поначалу Наде предупреждения подруги показались глупыми, но, получается, Ольга оказалась права?..

– И что Лора? – устало спросила Надя.

– Она здесь, – тихо произнес Филипп и махнул в сторону закрытой двери, ведущей в одну из комнат. Эту комнату Филипп ранее предложил Наде как мастерскую.

– Здесь?! Поняла. Я сейчас уйду.

– Не сходи с ума. Она не одна, – Филипп схватил Надю за плечи, повернул ее к себе лицом.

Надя не думала, что ей может быть так больно.

– Не одна? – пробормотала она.

– Идем поговорим, – Филипп потащил ее за собой, в другую комнату. Усадил Надю на диван, закрыл дверь. Встал перед Надей, сложив руки на груди, и продолжил негромко: – Лора пришла сегодня ко мне. Со своим сыном. Зовут Лука. Не пугайся, сын не мой, но… Короче, Лора утверждает, что это мой брат. По отцу.

Надя молчала ошеломленно. А что она могла сказать?

– Возможно, Лора сочиняет в свойственной ей манере, – продолжил Филипп. – Луке двенадцать лет, кстати… Отец, я так понимаю, не в курсе.

– Как? – только и смогла выдавить из себя Надя.

– Там своя история… Я вроде рассказывал об этом периоде жизни моего папеньки… В общем, отец уехал в Америку, Лора думала, что навсегда, и почему-то решила, что я тоже с ним отправился. Но я никуда не собирался ехать, и отец там очень недолго пробыл, вернулся сюда. А Лора была уверена, что нас – меня и отца – нет в России. Ну и жила как-то сама тут, не знаю, как выкручивалась… А недавно вдруг, здрасте, обнаружила, что действующие персонажи всей этот истории рядышком, у нее под боком.

– А что отец говорит? – вздохнув, уже более осмысленно спросила Надя.

– До отца Лора пока не добралась, у нее нет его координат. Отец не в курсе. Думаю, для него станет сюрпризом появление Луки… Если, конечно, Лука действительно его сын, – сдержанно оговорился Филипп.

– Я пойду…

– Куда? Ты же говорила, что жильцам твоим еще пару дней (или сколько?) осталось… Твоя квартира ведь пока несвободна?

– Я пойду к Ольге.

– Да погоди ты, зачем с плеча рубить! – с досадой произнес он. Сел на диван рядом с Надей. – Я что-нибудь придумаю. Ну хоть гостиницу им сниму – Лоре и Луке! Я бы, ты знаешь, прямо сегодня их туда заселил, но у Луки удивительно вовремя заболела голова. Они с Лорой спят там сейчас, в той комнате…

– Значит, ты завтра не пойдешь на работу?

– Нет, пойду, а как иначе?.. Все в отпусках, меня подменить некому… Поэтому Лора с Лукой останутся завтра здесь.

– Ну и прекрасно. Я тогда тебе зачем завтра? – усмехнулась Надя. – Поеду к Ольге.

– Я не доверяю Лоре.

– В смысле?

– Даже не знаю, как объяснить. Не доверяю, и все тут. И про Луку ее не знаю, что думать… Двенадцать (или сколько там?) – тринадцать лет ни слуху ни духу… А что касается меня, я и вовсе ее двадцать лет не видел. Она предала меня когда-то – очень сильно. И это не пустые слова, не просто обида…

– Ты хочешь, чтобы я проследила за ними?

– Я хочу, чтобы ты никуда не уходила. Ведь это же бред какой-то… – Филипп взъерошил свои волосы. – Второй раз она пытается сломать мне жизнь, ну уж нет!

Надя положила ему голову на плечо, улыбнулась.

– Я не уйду, – сказала она. – Ты знаешь… Я столько слышала об этой Лоре, что мне даже любопытно стало. Хочу на нее посмотреть.

Филипп засмеялся, схватил Надину руку, прижал к своим губам.

– Ты думаешь, Лора затеяла какую-то интригу? – спросила она.

– Ну, у нее одна интрига всю жизнь: где бы денег раздобыть… Она утверждает, что потеряла квартиру, ей негде жить. Пусть к папеньке идет тогда.

– Отец согласится?

– Не знаю. Он ведь когда-то любил Лору. И потом этот мальчик, Лука… Кто знает, кто знает?.. Но Лука и Лора – точно не моя забота.

– А она, твоя бывшая, пыталась найти тебя через соцсети раньше? – спохватилась Надя.

– Да я эти соцсети особо не жаловал… Пустая трата времени. Нет, ну на паре медицинских форумов я зарегистрирован, но они закрытые, для профи, там свои проблемы обсуждаем… Просто так трепаться, ни о чем, я не привык. Фото свои выставлять или с едой? Ну это для девочек больше… Извини, если это вдруг отдает женоненавистничеством или как там по-научному?.. А, мизогиния. Нет, я мизогинией не страдаю. Но… смысла просто в соцсетях лично для себя не вижу. О политике болтать, кто виноват и что делать? До лампочки это все, честно. Если я буду в сетях сутками сидеть, то мир точно не изменю к лучшему.

– Я тебя понимаю, – призналась Надя. – И меня в соцсетях нет. Но тоже на один форум для портних частенько захожу. Много полезной информации. А твой отец… Просто я помню… Ты же говорил, что он любитель виртуальных бесед, – заметила Надя.

– Так он там под псевдонимом! Правда, свое настоящее имя в профайле указал, но кто эти профайлы читает?.. Вот так и получилось, что мы с отцом были для Лоры все эти годы недоступны. Сейчас думаю: откуда Лора мой телефон раздобыла, кто ей помог? Всю голову сломал.

Постепенно Надя успокоилась, смирилась с присутствием Лоры рядом. Лишь поздно вечером в постели, уже засыпая, она спросила Филиппа:

– А ты уверен, что разлюбил ее?

– Кого? А, Лору?.. Да. Уверен. Когда она мне заявила сегодня, что раскаивается в произошедшем когда-то между нами… Честно: в первый момент я упал перед ней на колени, так меня эти слова… срубили. А потом… А потом меня отпустило словно.

Надя поморщилась. «Хорошо, что Филипп сейчас не видит моего лица!» – подумала она с иронией, не выдержала и еще спросила:

– Она красивая?

– Да как сказать?.. Ты же ее завтра увидишь.

– Нет, как ты ее воспринимаешь?

– Сложно сказать… Я ее никак не воспринимаю уже. Для моего отца – не знаю, возможно, она все еще красавица.

Надя замолчала и скоро уснула.

Открыла глаза, когда за окном уже вовсю сияло летнее солнце. Филиппа не было, он, вероятно, пожалел ее и не стал будить.

«И почему я так переживаю из-за этой Лоры, тем более что Филипп вообще от меня ничего не скрывает. Если вспомнить, то он мне из-за моего бывшего допросов с пристрастием не устраивал!»

Надя вскочила, умчалась в ванную, после душа, чувствуя себя бодрой и полной сил, вышла на кухню. Там на диванчике сидел, подобрав под себя ноги, светловолосый парнишка, хорошенький, словно купидон со старинной картины. В руках вертел большой телефон.

– Привет, – как ни в чем не бывало произнесла Надя. – Я Надя, подруга Филиппа. – А ты – Лука, да?

– Типа того, – потянулся парнишка. – И это… А что-нибудь поесть?

– Ты голодный? Сейчас. Хотя мог бы сам все сделать, – улыбнулась Надя, открывая холодильник. – Вот колбаса, вот хлеб. Бутерброды делать умеешь?

– А сок есть? – проигнорировав вопрос, безмятежно спросил Лука.

– Там, на полке, – показала Надя. – Выбирай любой. Есть яблочный, есть персиковый…

– Дай вишневый, – добродушно приказал Лука.

«Возьми сам», – хотела сказать Надя, но тут же осадила себя: какой смысл вступать в противостояние с мальчиком, если его уже завтра тут не будет?

Взяла пакет сока с полки, поставила его на стол. Принялась нарезать хлеб с колбасой. Не самый полезный завтрак, но когда нет ни времени, ни желания возиться на кухне, вполне сойдет. Еще чего, переживать, то съела или не то… Травят себя не плохой едой, а плохими мыслями – так считала Надя.

– На твою маму бутерброд делать? – спросила она.

– Нет. Мама ушла, – безмятежно заявил Лука.

– Далеко, надолго? – удивилась Надя. Ощутила даже разочарование: ведь так хотела увидеть свою соперницу…

– Не знаю, – пожал плечами Лука и опять уткнулся в свой телефон.

Надя поставила тарелку с бутербродами на стол, заварила себе кофе. Лука завтракал, продолжая полулежать на диване. Хлебные крошки сыпались во все стороны, потом мальчик вытер о диванную обивку ладонь, потянулся за соком, чуть не расплескал его.

«Да он неряха!.. – опять удивилась Надя. – Впрочем, это не мое дело, не мой ребенок!» Она разглядывала Луку и не могла понять, похож он на Филиппа или нет.

Потом Надя отправилась в комнату, разложила стол с мыслью раскроить ткань. Условия для шитья здесь, у Филиппа, оказались не самые удачные, но Надю это не смущало. Была бы чистая ровная поверхность для раскроя… Остальное – в голове и руках портнихи. Ну и хорошие ножницы, чтобы не испортить нежную материю!

Надя вертела ткань перед собой то так, то эдак, прикидывая, как ее правильно разрезать. Платье, по договоренности с клиенткой, должно выглядеть простым и одновременно изящным. Никаких сложных деталей, силуэт подчеркнут, а не вульгарно обнажен. Нежность, но не пошлость, это особенно важно, ибо цвет сложный, с вкраплением розового. Чуть ошибешься – и невеста с ее не совсем стандартной фигурой будет выглядеть не «утренней зарей», а «розовой свинкой». Тем более что в этот раз Надя шила без лекал – высший портновский пилотаж.

Надя так увлеклась работой, что потеряла счет времени.

В комнату без стука зашел Лука, держа в руках большой стакан с соком. И тут тоже плюхнулся с ногами на диван.

– Мама твоя пришла? – неодобрительно покосившись на стакан в руках мальчика, спросила Надя.

– Нет. А что ты делаешь?

– Работаю. Я портниха. Шью на заказ.

– И что шьешь?

– Срочный заказ, можно сказать, вопрос жизни и смерти! Платье для невесты я шью.

– Ух ты! – удивился Лука. – Круто. А много получаешь?

– Достаточно. На жизнь хватает.

– Машина у тебя есть?

– Швейная?

– Обычная! По дорогам ездить.

– Машины нет, – усмехнулась Надя.

– А, ну что это за жизнь тогда…

У Нади звякнул телефон: пришло сообщение.

– Только ничего тут не трогай, слышишь? – скомандовала она и ушла на кухню. Там прочитала сообщение от Филиппа: «Солнце, ты как?» Она ответила: «Нормально. Сижу с Лукой. Лоры нет, куда-то ушла». От Филиппа: «Как ушла???» «Надеюсь, скоро будет», – ответила Надя и вернулась в комнату.

И тут ее ждал удар.

Лука стоял возле стола с пустым стаканом в одной руке и с телефоном – в другой. А на чудесной ткани, разложенной на столе, белой со сполохами нежно-розового, тонкой и воздушной, расползалось большое красное пятно. Вишневый сок!

– Что это? – едва смогла произнести Надя.

– Пролил. Случайно… Бывает! – пожал плечами Лука и уставился на Надю безмятежными голубыми глазами.

– Ты испортил мне ткань.

– Я ж говорю: я не нарочно.

Надя сама не поняла, что с ней произошло потом, словно морок на нее какой-то нашел: она выхватила телефон из рук Луки и швырнула его со всего размаха в стену. Тот с треском разлетелся на осколки.

– Что ты делаешь?! – в ужасе закричал Лука.

– Бывает. Я случайно, – пробормотала Надя.

– Ну да, случайно, со всего размаха!.. Ты чокнутая, что ли?! Давай теперь, покупай мне новый! – заорал Лука, ногой разгребая осколки телефона на полу.

– А ты купи мне новую ткань. Такую же, как ты испортил.

– Так я ж не нарочно!!!

– А какая разница? Испортил же.

– Но у меня нет денег!

– Твоя мама пусть заплатит. Моя ткань дороже твоего телефона, между прочим.

Выпалив это, Надя сбегала на кухню: в одном из выдвижных ящиков лежал старый телефон, еще кнопочный. «Так, на всякий пожарный. От поломки до новой покупки можно продержаться!», – объяснил Филипп ей в один из вечеров, когда готовил ужин и этот телефон случайно попался под руку. Надя взяла его, вернулась в комнату, достала сим-карту из разбитого, вставила в «новый».

– Вот, работает, – протянула она телефон мальчику. – Можешь звонить, если что. Да, а вот еще зарядка от него.

– Блин, но это ж позор, никчемная рухлядь! – чуть не плача, пробормотал Лука, с отвращением глядя на кнопочный телефон.

– Это не рухлядь, это урок тебе, – сказала Надя. – И запомни: за все приходится отвечать. Нарочно ты сделал или нечаянно.

Она не стала озвучивать это вслух, но возникло ощущение, что Лука не просто так сейчас испортил ей работу. Возможно, его желание вредить Наде – девушке Филиппа – шло от Лоры. В буквальном смысле (Лора могла сказать об этом сыну прямо) либо инстинктивно, ведь дети легко считывают реакцию тех, кого любят, своих родителей. Лука точно знал или чувствовал, что его мать не в восторге от того, что у Филиппа есть подруга.

Впрочем, ребенок не виноват, виноват всегда взрослый. Надя ощутила раскаяние из-за того, что не удержала сейчас себя в руках. Но о чем только думала Лора, оставляя своего сына здесь одного?..

– Позвони своей маме, Лука. Скоро она вернется?

– Вот еще. Ты тут никто, чего пристала… – огрызнулся тот.

– Позвони. Мне надо уйти по делам, – каменным голосом произнесла Надя.

Лука принялся, морщась, нажимать кнопки на телефоне, затем поднес его к уху.

– Не отвечает! – через некоторое время буркнул он.

У Нади зазвонил ее телефон. На экране высветилось имя «Ольга».

– Алло, – Надя ушла на кухню опять. Звонок подруги неожиданно обрадовал ее. Она соскучилась по ней, получается?..

– Привет! – благожелательно произнесла Ольга. – Вот, решила проведать тебя. Ты не занята? Как дела?

– Дела не очень! – призналась Надя. – Ты представляешь, тут такое творится!..

Она буквально вывалила на подругу все последние новости: о появлении Лоры, о Луке, о срочном заказе, об испорченной сегодня ткани… Ольга слушала с интересом, ей явно была небезразлична история подруги.

– Надя, ты можешь потерять свою репутацию как портниха!

– Я знаю. И вообще, мне мою клиентку жалко: милая девушка, скоро свадьба, а тут такое!

– Немедленно уходи оттуда. Филипп пусть сам разбирается. Возвращайся, я жду тебя.

– Как я вернусь, я не могу оставить Луку, эта Лора куда-то пропала… И на звонки не отвечает! Я ее даже не видела, представляешь?.. И Филиппу тоже лишний раз не позвонишь, он все время на вызовах!

– Господи, бедная ты моя!.. Столько проблем! Погоди, я сейчас что-нибудь придумаю.

Короткие гудки.

Минут через пять телефон опять ожил. В этот раз в трубке прозвучал голос Никиты, смущенно-ласковый:

– Але, Надюш? Мне только что Оля звонила, говорит, у тебя какие-то проблемы от твоего нынешнего кавалера, и еще она утверждает, что я должен тебе помочь. Ты знаешь, я, честно, тебе сочувствую, но твой новый – это самый настоящий псих, и я из-за него инвалидом становиться не собираюсь…

Он еще что-то говорил добродушным, воркующим голосом (явно состояние мимими властвовало над Никитой сегодня), а Надя слушала и размышляла.

– Никита!

– Да, детка?

– Ты правда можешь мне здорово помочь. Филиппа не бойся: он на работе и раньше завтрашнего утра не придет. Приезжай ко мне, я сейчас адрес продиктую.

– Ты уверена? – осторожно спросил бывший муж. – Но это же безумие!..

– Приезжай! Мне всего час-другой нужен. Я мигом в магазин, а Лука будет под твоим присмотром. Диктую адрес…

Никита прибыл довольно быстро. Вошел в квартиру, настороженно огляделся.

– Лука в той комнате… – Надя показала на дверь и крикнула: – Лука!

В коридор выглянул мальчик с хмурым выражением лица.

– Это Никита. Он посидит пока с тобой.

– Привет! – добродушно произнес нянька поневоле. С детьми он всегда легко находил общий язык, наверное потому, что и сам во многом являлся ребенком. В этом смысле Надя доверяла бывшему мужу.

– Ну все, я побежала! Да, Лука, позвони еще раз маме, не бросила же она тебя здесь навсегда? – сказав это, Надя выскочила из квартиры. Внизу ее уже ждало такси.

«А что, если Лора и вправду решила насовсем оставить мальчика у Филиппа? Хитрый план такой у нее… Но как может мать так рисковать своим ребенком?! Нет, Лука здесь тоже жертва… Хотя, с другой стороны, он совершенно спокоен, словно знает: все идет по плану. И вообще, нельзя так плохо думать о ребенке, будто о преступнике каком-то!»

Скоро Надя уже заходила в магазин. Внутренне содрогаясь: а ну как нужный материал закончился?..

Но нет, та самая, «свадебная», ткань еще имелась в наличии.

Надя расплатилась (сумма немалая, но что поделать: честная репутация портнихи важнее, да и спокойствие клиентки тоже) и только тогда, наконец, смогла вздохнуть с облегчением.

Отправилась к Ольге, с тем чтобы оставить свою покупку там, где Луки рядом не было. Второй раз Надя рисковать не собиралась.

Она открыла дверь своим ключом, сбросила с ног босоножки.

– Оля! Это я! Оставлю тут пока кое-что, ты не против?

– Почему это я против, – из своей комнаты вышла подруга. – По крайней мере, до конца месяца ты тут полноправная хозяйка. И вообще, советую тебе не торопиться с сожительством. Я же тебе говорила, что мужчины – ненадежные партнеры. Надя, только подруги могут оказать поддержку, а не мужья или любовники… Я даже больше хочу сказать. В который раз повторяю: оставайся тут насовсем. Ну зачем рушить наш союз? Найдешь еще жильцов в свою квартиру… У тебя легкая рука, тебе всегда везет, все получается…

Голос у Ольги задрожал. В этот момент Надя почувствовала, что окончательно простила свою подругу.

– Ладно, Оль, я подумаю. Не стану спешить.

– А что с тем мальчиком, Лукой? Никита с ним сейчас?

– Да. Я вернусь и отпущу Никиту. Завтра придет Филипп, он собирался снять Лоре и Луке гостиницу, я тогда вернусь сюда за тканью. Правда, времени у меня останется совсем немного, но… опять рисковать своей работой я не хочу.

– А если Лора не вернется?

– Ох. Тогда я даже не знаю! – испугалась Надя.

– Я так понимаю, Лука – вообще не ваша с Филиппом головная боль. Есть отец, как его там? Петр Васильевич. Вот пусть он и сидит с мальчиком, – подумав, предложила Ольга.

– Но он пожилой человек и вообще…

– Он же ходит, говорит, что-то по дому способен делать? Если да, то ничего с ним не случится, посидит какое-то время с мальчиком. Тем более ему не с грудным младенцем предлагают нянчиться, а приглядеть за подростком, который в состоянии себя обслужить.

– Это мысль. Ладно, потом позвоню! – бросила на прощание Надя и быстро покинула свое прежнее жилище.

Через час она была уже в квартире Филиппа.

– Ну как, где Лора? Пришла? Звонила? Как Лука? – с порога Надя закидала вопросами Никиту, вышедшему ей навстречу.

– Лука там, у себя. А мы – давай-ка лучше тет-а-тет… – пробормотал бывший муж и потянул Надю за собой в другую комнату.

Закрыл за собой дверь и зашептал с недоуменной и трагической гримасой на лице:

– Ты представляешь, у меня в кошельке было три тысячи с мелочью… Кошелек в сумке лежал, я сумку в прихожей на стул бросил, пока с пацаном сидел. А сейчас смотрю: в кошельке уже две тысячи.

– Ты ничего не напутал? – с тоской спросила Надя. «Еще воровства не хватало…»

– Нет, я вчера вечером в магазин ходил, разменял пятитысячную купюру. Как раз три тысячи осталось.

– Может, в магазине обсчитали?

– В том-то и дело, что нет, я перепроверил. Ты ж меня знаешь! Я кассирам этим не доверяю! И больше никуда не заходил, ничего не покупал. А сейчас смотрю – уже две тысячи в кошельке. Это Лука, я уверен. Да так хитро́… Не все взял, не две тысячи, а одну. Я бы, честное слово, не заметил, если бы вчера не пересчитал специально сдачу!

– Погоди. У меня появилась кое-какая мысль.

Надя написала Филиппу сообщение: «Все плохо, Лоры нет, Лука ведет себя ужасно, мне надо работать. Если я отвезу Луку твоему отцу? Завтра ты сможешь его забрать».

Ответ пришел неожиданно быстро, и он состоял из одного лишь адреса. «Обиделся? – растерянно подумала Надя. – Или ему некогда, как всегда, очередной сложный вызов? Ладно, раз Филипп прислал адрес, значит, он не против, если я отвезу Луку к Петру Васильевичу!»

– Никита, спасибо тебе, – убрав телефон, обратилась Надя к бывшему мужу. – Да, вот тебе тысяча.

– Надюш, ну зачем?..

– Бери-бери, я и так тебя сегодня напрягла! Спасибо тебе огромное, ты меня очень выручил!

– Ну, ладно. И вот что, Надюш, – потупив глаза, печально произнес бывший муж. – Я тут подумал… Мы с тобой и вправду давно друг другу чужие. Любви между нами нет, у тебя своя жизнь уже. И это… Давай уж попрощаемся – раз и навсегда.

– Давай, – легко согласилась Надя. – Прощай, Никита.

– Прощай, Надюш, – Никита улыбнулся одними губами. – И все. Больше не звони мне, не проси помочь. Раз уж чужие, так чужие теперь навсегда.

– Логично, – согласилась Надя. Проводила бывшего мужа, закрыла за ним дверь.

– Лука! Лука-а!

– Чего тебе? – высунув голову в коридор, хмуро спросил мальчик.

– Поехали к папе.

– К какому папе?

– К твоему. Родному. К Петру Васильевичу. Поживешь пока там.

– Зачем? – возмутился Лука. – Мама ничего такого не говорила, что надо… к этому ехать…

– А что делать? Филипп работает, мне тоже надо работать. Мамы твоей нет. Вот пусть твой родной отец за тобой пока присмотрит.

– Я никуда не поеду!

– А тебя и не спрашивают. Собирайся, я уже такси вызвала.

– Какое такси, блин?.. Ты сумасшедшая, я от тебя вообще сейчас уйду! – заорал гневно Лука.

– А уйдешь – я в полицию заявлю. Скажу, что сбежал ребенок! И твоей маме очень не поздоровится, что она родного сына вот так запросто на чужих людей бросила. Ты этого хочешь?

Лука помотал головой.

– Тогда молчи и собирайся. – Надя помолчала и добавила уже мягче: – Я думаю, все образуется. А завтра Филипп за тобой приедет.

Через десять минут Надя с насупившимся, хмурым Лукой уже садились в такси.

– Ты, как я понимаю, никогда не видел своего родного отца? – в пути спросила Надя.

– Кого? А, этого?.. Да мне до лампочки…

– Кажется, он неплохой человек. Правда, уже сильно в возрасте, но что ж такого?

– Да мне плевать, я сказал, – огрызнулся Лука.

– То есть к брату, к Филиппу, ты буквально рвался, а к родному отцу – нет? Не понимаю… – с мрачным ехидством заметила Надя. Лука ничего ей не ответил.

Им повезло: в подъезд они зашли за какой-то женщиной, не пришлось возиться с переговорным устройством внизу. Поднялись на нужный этаж. «Теперь бы только старика подготовить!» – подумала Надя и нажала на кнопку звонка.

– Кто там? – раздался из квартиры приглушенный, бархатно-низкий голос.

– Я Надя. От Филиппа. Со мной Лука. Лука – сын Лоры, – подумав, добавила Надя.

Дверь распахнулась: на пороге стоял довольно высокий (определенно выше Филиппа), широкоплечий немолодой мужчина. С седыми, точно серебро, волосами до плеч и благородным лицом актера, играющего почтенного доброго короля. В джинсах, растянутой трикотажной кофте, тапочках на босу ногу. Но ничего жалкого в его облике не замечалось, скорее, это была небрежность хипстера зрелого возраста, а не доживающего свой век старика. Да и стариком Петра Васильевича просто невозможно было назвать!

– Лоры? – задумчиво переспросил Петр Васильевич.

– Да. Лора утверждает, что это и ваш сын. Она молчала много лет, думала, вы в отъезде.

– Какой сюрприз, однако, – удивленно произнес мужчина. – Так это мое дитя? Прелестно!.. – Петр Васильевич окинул взглядом Надю, оценивающе: – А вы – подруга Филиппа? А где Лора? Ничего не понимаю!

– Лора куда-то пропала. Филипп на работе. Я тоже должна работать. Луку не с кем оставить. Завтра придет Филипп, что-нибудь придумает. Всего доброго. А, вот еще комплект постельного белья и сумка с едой на всякий случай. Я захватила у Филиппа, вдруг у вас нет…

– Ничего себе! А вы что же, милая барышня, собираетесь нас покинуть? – голос у Петра Васильевича в первый раз дрогнул.

– Да.

– Мину-утку… Но это невозможно!

– Почему нет? Посидите один день со своим родным сыном. Лука взрослый, особого ухода не требует. Лука, слушайся папу, – мрачно произнесла Надя.

Лука молча упал в кресло напротив, положил ногу на ногу. Его лицо выражало тоску и недовольство. «Бедный ребенок… Все от него отказываются. И даже родная мать от него сбежала! – с отчаянием подумала Надя. – Может, остаться с ним, не отдавать?» Но тут же передумала, вспомнив, что сегодня устроил Лука. В ней уже не было ни сил, ни желания возиться с чужим ребенком. Даже больше того: Надя почувствовала раздражение. Раздражение к Филиппу, поставившему ее в такое положение.

– Но кто сказал, что это мой сын?!

– Лора.

– Да эта Лора… – взвился Петр Васильевич, но Надя предупреждающе подняла руку:

– Пожалуйста, не при ребенке. Он ни в чем не виноват. Завтра придет Филипп, вот с ним все и выясняйте…

Произнеся это, она покинула квартиру Петра Васильевича, закрыв за собой дверь.

Надя вышла на улицу, отдышалась. Чувствовала она себя очень скверно. С одной стороны, ее подставил Филипп. С другой – она сама столь легко перекинула Луку на Петра Васильевича! А если с этой неприкаянной Лорой что-то случилось? Попала в аварию или заболела внезапно и тяжко?

Но с кем еще быть ребенку в экстремальных обстоятельствах, как не с родным отцом?.. А Лука, ко всему прочему, словно и не переживал из-за матери. Будто знал заранее, что с той все в порядке. Пожалуй, из-за разбитого телефона он и то больше расстроился, вернее, разозлился!

Надя отправила Филиппу сообщение, что Лука у Петра Васильевича, а она сама возвращается на старую квартиру, которую они снимали с Ольгой, потому что надо срочно дошить заказ.

Было еще светло, но на город уже постепенно опускались летние сумерки, дневной зной сменился вечерней легкой прохладой.

Ольга встретила подругу в прихожей:

– А я слышу, кто-то дверь открывает… Вернулась, наконец.

– Вернулась. Пожалуй, я с тобой соглашусь, останусь пока тут, – с трудом произнесла Надя. – Устала сегодня. Безумный день. А надо срочно платье доделать, я же не могу подвести человека. Это просто счастье, что я вторую швейную машинку здесь оставила, все эти поездки и перевозки… – она не договорила, махнула рукой.

– Хочешь отдохнуть? Не мешать тебе?

– Нет, я больше морально устала… Мешай, мешай, – усмехнулась Надя. – У меня дел еще столько!.. Сейчас раскроем займусь и потом, что успею, сошью.

– Ты и спать не собираешься?

– Да как пойдет, – Надя прошла к себе в комнату и, не переодеваясь, разложила на широком столе ткань.

– Это платье невесты будет?

– Ага.

Надя занялась раскроем, а Ольга села напротив на стул:

– Давай к лешему эти наши все договоренности, Надюш… Я тебя вот что хочу спросить: если Лора не найдется, ты согласишься жить с Филиппом? С Филиппом и этим мальчиком? Ведь не на улицу же ребенка выбрасывать?..

– Хороший вопрос. Прямо в лоб, – Надя вертела в руках струящийся материал, думала. – У ребенка есть родной отец. Я его видела, кстати.

– Но он старик! Ему Филипп алименты даже платит, если я ничего не путаю! – удивленно воскликнула Ольга.

– Да, Петр Васильевич не молодой человек, но стариком я бы его не назвала. Сколько ему? А, шестьдесят, кажется. По нынешним меркам еще даже не пенсионер.

– Но если человек получает алименты, то, судя по всему, он инвалид, или ему средств не хватает, или что… Я к чему: может оказаться так, что Петру Васильевичу не дадут опекунства над сыном… Пусть он хоть сто раз бодр и крепок на вид, но столько подводных камней в законодательстве! И тогда Филиппу придется брать ответственность за Луку. Я тебя именно об этом и спрашиваю: готова ли ты продолжать отношения с Филиппом, если он будет вынужден оформить опеку над Лукой, своим братом?

– С чего это он должен брать над Лукой опеку?

– Да с того, что он очень совестливый человек, твой Филипп! – фыркнула Ольга. – Логика поступков, понимаешь? Раз он платит отцу алименты, то и брата он тоже возьмет под свое крыло. А ты, получается, подруга человека, у которого целый воз родни на шее.

– Я не думаю, что Лука – сын Петра Васильевича… И Лора – та еще интриганка… – Надя отложила ткань, упала на стул. Чем дальше, тем тоскливее становилось у нее на душе. В словах подруги действительно заключалась неумолимая, безжалостная логика. – Я надеюсь, Филипп сделает генетическую экспертизу и, если Лука не его брат…

– Лука – сын Лоры, – перебила вдруг Ольга. – Сын женщины, которую он любил до безумия. И, если с Лорой что-то случится, разве сможет он бросить ее ребенка? Я тебя в десятый раз спрашиваю: ты готова смириться с тем, что у твоего Филиппа куча тягостных обязательств перед другими людьми?

– Нет, – устало произнесла Надя. – Против алиментов отцу я ничего не имею, в том смысле, что эта история меня не касается, она была до меня, и я в нее влезать не собираюсь. И даже больше того: я не имею права в нее влезать. Но Луку я терпеть не стану! Ты знаешь, если бы я знала Филиппа уже несколько лет и мы с ним были уже крепкой, дружной семьей, когда и в болезни и здравии, в радости и печали и все такое… И тут появился бы некий мальчик… Тогда да, мне уже некуда деваться. Я как любящая и любимая жена обязана поддержать своего супруга. Но сейчас Филипп мне никто, и совершать подвиги я не обязана. У меня своя жизнь, и она одна, и я не хочу мучиться, заставляя себя любить мальчишку, которого терпеть не могу… Зачем этот Лука, зачем он свалился на меня? – Надя схватилась за голову. – Я не хочу, я не хочу, чтобы возле меня и Филиппа все время находился этот чужой ребенок!

– И ты в состоянии сказать Филиппу: «Брось Луку»?

– Да, – шепотом произнесла Надя. – Тем более если окажется, что Лука – не его брат.

– Ты вышвырнешь сироту на улицу? – строго спросила Ольга.

– Почему на улицу? Сейчас хорошие детские дома. Не как в прежние времена. И плюс много желающих взять приемного ребенка… Лука имеет шанс обрести любящих родителей, когда кто-то из бездетных взрослых, приняв его под крыло, получит, наконец, свое дитя, свое счастье… И он, этот мальчик, тоже с готовностью, надеюсь, полюбит приемных родителей в ответ и тоже ощутит счастье в полной семье. А не я должна заставлять себя любить ребенка Лоры, да и Лука, судя по всему, отчаянно меня ненавидит. Я не хочу сложностей, я не хочу принуждать себя к чему-то, ведь жизнь – она у меня одна…

– И ты сможешь жить, зная, что отшвырнула прочь несчастного сироту? – звенящим голосом спросила Ольга. – Ты сможешь петь и смеяться, когда тот мальчик проводит свои дни в приютских стенах, на казенных хлебах? – Ольга, доведя интонации до скорбного звона, вдруг расслабилась, словно выдохлась, и продолжила уже нормальным, немного скучным голосом: – Короче, Наденька, твой Филипп хорош для всех окружающих, для людей он герой и праведник, но праведники очень мало думают о своей второй половинке. Они стараются для всего человечества, но о своих близких, как правило, забывают. Ты готова смириться с таким положением дел?

– Не знаю, – убитым голосом ответила Надя. У нее вдруг кончились последние силы, она не могла и пошевелиться. Превозмогая себя, добавила: – Надеюсь, Лора вернется, и мне не придется делать выбор… И вообще, я с Филиппом еще не говорила. Он на работе. Там… там все сложно, не всегда есть возможность перезвонить. Скинул мне вот сегодня адрес Петра Васильевича и все…

– Можно посмотреть? – Ольга потянулась к телефону Нади, лежавшему тут же на столе. – В какой форме он это сделал, какими словами? Знаешь, тут каждая мелочь, каждая запятая важна.

– Зачем? А, да пожалуйста. – Наде было все равно, она уже ничему не удивлялась и спорить с подругой, позволяющей себе столь бесцеремонные действия, даже не собиралась. – Только нет там никаких слов. Адрес, просто адрес. Даже без запятых… Адрес Петра Васильевича.

* * *

Выгнать просто так ребенка на улицу невозможно. Все тогда скажут, что Петр Васильевич – зверь и негодяй. Не станут разбираться в том, действительно ли Лука его сын или не сын…

Нынче за любой поступок, несовместимый с моралью, сожрут и не посмотрят на то, что человек, совершивший этот поступок, был задавлен обстоятельствами, возрастом, болезнями, нищетой…

Нельзя брать на себя ответственность в наше время, проще переложить ее на окружающих.

– Лука, ты как там? Поужинал? – крикнул Петр Васильевич из комнаты. Мальчик в это время сидел на кухне, громко работал телевизор.

– Ага, – вяло отозвался Лука.

Петр Васильевич вышел к нему на кухню со своим любимым фотоаппаратом.

– Ты фотограф? – без всякого любопытства, скорее просто констатируя факт, спросил Лука.

– Да, дитя мое. Я снимаю действительность с утра до ночи, это моя профессия.

– А, ладно. Меня только не снимай, – Лука загородился ладонью.

Петр Васильевич все же успел его щелкнуть. Посмотрел на экране, что получилось. То, что надо как раз: на диване, развалившись, лежит крупный мальчишка. Подросток. Босые ступни (на вид размер сороковой, не меньше), широкие икры, точно у спортсмена. Лицо загорожено широкой же ладонью, собственно, в таком виде и принято сейчас детей показывать – без лица. Видно лишь всклокоченные волосы паренька да одно ухо. В другой руке, верней лапе, – шоколадный батончик. Словом, типичный недоросль нашего времени, когда вроде еще ребенок, но и почти юноша.

В раковине валялась посуда: чашка, тарелки – и какие-то огрызки. Петр Васильевич запечатлел и этот очаровательный «натюрморт». Потом сфотографировал стол, весь засыпанный крошками и скрученными полосками засохшего целлофана, что остались от нарезанной колбасы…

Потом Петр Васильевич подошел к окну. На город уже опустилась ночь, вдали горели фонари, мерцали неровные пунктиры чужих освещенных окон… И в то же время в стекле отражалась кухня в золотом свечении, Лука со спины; лица мальчика опять же не видно, только закинутый локоть, да еще широкая ступня вон торчит… И весь этот бардак как на ладони. Двойное изображение! Гениально!.. Пожалуй, без этого кадра никуда…

Кажется, Луку совершенно не волновало, что там делает Петр Васильевич, юный гость с выражением вялой скуки таращился на экран телевизора.

– У тебя комп есть? – не поворачивая головы, спросил мальчик.

– Есть. Но я тебя за него не пущу, он мне нужен. Я же с фотографиями на нем работаю, – со вздохом сообщил Петр Васильевич.

Он, конечно, немного ругал себя за то, что, не подумав, открыл сегодня входную дверь. Но это потому, что услышал имя Лоры. Это имя подействовало на него, точно красная тряпка на быка. Захотелось броситься, растоптать обманщицу.

Она ведь, Лора, хитрая штучка, в свое время всех вокруг пальца обвела: и наивного дурачка Филиппа, и его самого, Петра Васильевича. Ибо влюблен был до невозможности. Не побоялся тогда потерять все то, чем владел. А мог бы сейчас безбедно жить, став единственным наследником покойной Мариночки, если бы сумел удержать свои чувства к юной возлюбленной в узде… Хотя, с другой стороны, и Лора тоже осталась проигравшей.

Что она сейчас задумала? Зачем тут этот мальчик?.. Сын или не сын? А какая разница?..

Петр Васильевич перебросил только что сделанные снимки в свой компьютер, немного поработал с ними: где подчистил, где чуть размыл изображение…

Потом принялся писать пост в свой блог. О том, что произошло с ним сегодня. Как неожиданно к нему привели мальчика, который назвался его сыном, потом Петр Васильевич кратко рассказал историю своей любви с Лорой: как много лет назад эта девушка рассорила его с женой и довела ту до могилы. И еще умудрилась параллельно крутить роман с его сыном, Филиппом! А вот теперь такой сюрприз от нее. Не пустить в дом мальчика Петр Васильевич не смог – это же ребенок… «Вот так, дорогие мои, я теперь на склоне лет – опять отец!»

К посту Петр Васильевич прикрепил фото, сделанные только что, и коротко в конце сообщил, что современные дети не приучены убирать за собой. А ему, человеку в возрасте и с проблемами со здоровьем, не так легко ухаживать за ребенком.

Никаких жалоб, нытья и упреков, просто пересказ сегодняшних событий, подкрепленный документальными снимками, одно смирение и стойкость перед поворотами судьбы. Вот что представлял собой рассказ Петра Васильевича.

Он нажал кнопку «Опубликовать» и принялся ждать, что скажут ему люди.

Прошло едва ли минуты две-три, как посыпались первые комментарии. Через полчаса сообщения уже множились и разбивались на отдельные ветки.

У виртуальных друзей Петра Васильевича, вернее, как сейчас принято говорить, френдов, случился самый настоящий шок. Мнение публики разделилось. Были те, кто просто поздравил Петра Васильевича, и эти люди ограничились вопросами: сколько лет сыну? Почему он, отец, был не в курсе? Но в любом случае – молодец, мужик, герой. Впрочем, основную массу комментариев составляли негодующие и сочувствующие. И недоверчивые (не по отношению к автору, но по отношению к Лоре). Часть френдов высказала мнение, что Петра Васильевича сейчас просто подставили. Лука ему не сын, опекать его он не обязан, а мать-кукушку надо и вовсе лишить родительских прав. Еще часть публики ужасалась, насколько некультурна современная молодежь: даже посуду помыть за собой не приучена. Тут же вопли, реакция на фото Луки: «Да на этом ребенке пахать можно! Это почти мужик, а не ребенок!»

Петр Васильевич терпеливо ответил на все вопросы. При этом он опять не позволил себе никаких жалоб, лишь краткие и печальные размышления уже немолодого мужчины о том, хватит ли ему сил и финансов тянуть на себе мальчика?.. Аудитория после этого практически в один голос завопила: заявить срочно в органы опеки! Да что ж это такое? Совсем эти современные тетки голову потеряли, на пожилого мужчину навалили проблем, с которыми и молодой мужик не разберется!

Со всех сторон сыпались советы: сделать анализ ДНК, сделать анализ ДНК! Какая-то дама из френдов, зная о бедственном, почти нищенском существовании вольного фотографа, предложила всем его друзьям сброситься на эту весьма дорогую процедуру. Петра Васильевича попросили опубликовать его реквизиты (банковских карт), что он и сделал (ну раз так просят, нельзя гасить души прекрасные порывы у людей). Затренькали приходящие на телефон сообщения: это пополнялся счет Петра Васильевича.

Ему надоело отвечать на вопросы. Все, что надо, он уже сказал и даже показал, опубликовав пронзительные фото с кухни. Мужчина душевно поблагодарил всех друзей отдельным постом и сообщил, что идет спать, ибо сил больше нет.

Потом он некоторое время просто сидел у экрана, наблюдая, как появляются все новые и новые комментарии. Судя по ним, публика была уже полностью на стороне Петра Васильевича…

В сущности, если ситуация не изменится и Лука так и останется в доме (Лора не придет, Филипп откажется от содействия), то можно разыграть вызов «Скорой» на дом, например. «Скорые» сейчас едут на вызов охотно (от Филиппа сведения). Врачам предъявить жалобы на давление, боль за грудиной. Какую-нибудь болячку точно найдут! Предложат госпитализацию – придется отказаться и, кстати, сообщить, что ребенок тогда останется один.

И, разумеется, надо будет немедленно поведать о новых проблемах своим френдам. Всегда есть пара человек, готовых творить добро, а не только советы раздавать. Именно вот эти неравнодушные и приедут к больному, измученному тяжелой жизнью Петру Васильевичу и сделают за него все, что надо: вызовут полицию, опеку, привезут денег, лекарств, еды, наведут в квартире порядок… Причем сделают это безо всяких просьб, сами. Тут главное – ничего не просить, а лишь подробно расписывать свое бедственное положение.

Людям приятно чувствовать себя нужными, хорошими, полезными обществу. Многие хотят быть праведниками и творить добро.

Отчего же не предоставить им такую возможность?..

* * *

Рассвело.

Ольга знала, что если уж проснулась, то не уснет больше. Так зачем себя мучить, ворочаясь с боку на бок, пытаясь догнать ускользнувшее забытье…

Она встала из постели, подошла к окну. На улице было уже светло, редкие прохожие – ранние пташки – спешили куда-то, вероятно, их рабочий день только начинался. Или уже закончился, и теперь они торопились домой?

Кстати… Кстати!

Филипп. У него этим утром тоже должна закончиться смена. Отчего не попробовать поймать его, пока Надя спит?

Ольга нашла в своем телефоне знакомый номер и, ни секунды не раздумывая, коснулась экрана пальцем. Она особо не надеялась, что Филипп сразу ей ответит, поскольку, со слов Нади, он мог быть занят на вызове, но отчего не попытаться?…

– Да, – отозвался знакомый голос. На заднем фоне что-то громыхало, доносились чьи-то стоны, было еще слышно чье-то строгое и одновременно утешающее женское контральто, правда, слов не разобрать.

– Мне надо с тобой встретиться, – коротко обозначила свои намерения Ольга. – И ты не думай, в этот раз повод серьезный…

– Я сейчас не могу, занят.

– Ну совсем-совсем ни одной минутки? – настойчиво спросила она.

Пауза, заполненная посторонними шумами… Потом Филипп сказал:

– Мы сейчас в двадцать девятую едем. Это недалеко от тебя. Минут через десять там будем, сдадим пациента, потом оформлять его, то да се… Короче, если успеешь, то там и поговорим. Нет так нет, ничего не обещаю. У приемного покоя жди.

– Поняла, – прошептала Ольга и нажала на отбой. Секунду стояла ошеломленная, неподвижная, затем встряхнулась и с сумасшедшей скоростью принялась собираться.

Уже через десть минут выскочила из дома, побежала в сторону больницы.

Часы на столбе показывали шесть утра. Как хорошо, что так рано! Филипп наверняка не станет звонить Наде, а значит, у Ольги есть время для маневров, для действий. Каких? Ольга сама еще пока не знала. Но она и не беспокоилась, поскольку с недавних пор привыкла действовать по наитию.

Видимо, она, ворвавшись на территорию больницы, была похожа на чью-то родственницу, взволнованную внезапными и не слишком приятными новостями, касающимися своих близких.

– Где приемное отделение? – бросилась Ольга к охраннику в будке.

– Прямо, затем налево, вдоль красного здания и за угол, – спокойно, даже равнодушно ответил охранник. Наверное, всякого навидался на своем посту.

Ольга побежала в указанном направлении.

Отдельные корпуса с одинаковыми пластиковыми окнами, клумбы с цветами, болтающие у крыльца санитарки, грузный белый автомобиль, разворачивающийся на узком пятачке. Запах кухни, столовой. Знакомый с детского сада запах: не самый противный, надо заметить, но какой-то уж очень тоскливый аромат общепита. Казенной еды, одиночества и безнадежности, ибо в любом коллективе Ольга всегда чувствовала себя неуютно.

Но совсем одной еще тяжелей жить и страшно. Именно поэтому Ольга и цеплялась – за Надю, раньше – за Георгия. Терпела то, что терпеть нельзя. В какой-то момент вдруг поняла, что сама загнала себя в клетку, превратилась в заложницу собственных страхов. Лишь рядом с Филиппом была возможность ощутить счастье и покой. Стать, наконец, свободной.

Ольга, проплутав недолго, нашла приемное отделение – высокое крыльцо, на которое то заезжали «Скорые», то уезжали. Мелькали люди в синей униформе медиков, но Филиппа среди них не было.

Ольга села на лавку напротив.

Солнце уже играло в листве, золотыми юркими пятнами рассыпалось по асфальту. На лепестках цветов бриллиантовыми сполохами сверкала утренняя роса. Временами еще набегала утренняя прохлада, откуда-то из низины, что ли, но день обещал быть солнечным и жарким. Настоящим июльским днем: мучительным для одних, тех, кто, например, терпеть не мог жару, страдал от болезней и возраста, и радостным для молодых и здоровых, которым все легко при любых условиях – и любить, и работать, и отдыхать. Вот для таких лето – это новые возможности. Новые открытия и приятные впечатления…

Входная дверь в очередной раз распахнулась, и появился Филипп. Тоже одетый в униформу – синие брюки и синюю рубашку с коротким рукавом, поверх ткани нашиты светоотражающие полосы.

Лицо Филиппа выражало и спокойствие, и одновременно усталость. Он мельком оглядел площадку перед отделением, затем по ступеням спустился вниз.

Филипп шел к Ольге, и в этот момент, пока мужчина направлялся прямо к ней, она ощущала какое-то незнакомое, неизведанное до сих пор чувство. Такой силы и яркости, что сравнить его было даже не с чем.

«Это любовь, – подумала Ольга с мистическим, мрачным ужасом. – Я люблю его. Я люблю его больше жизни, я люблю его так, что мне ничего для него не жалко…»

Теперь она хорошо понимала всех тех несчастных, которые убивали других и себя ради любви, которые жертвовали ради этого чувства всем, совершали невообразимые безумства и глупости.

– Привет, – сказал Филипп и буквально упал рядом с Ольгой на скамейку. Закинул ногу на ногу и чуть сполз вниз, запрокинул голову назад. Закрыл глаза.

– Ты как? – спросила Ольга.

– Ничего. Даже хорошо. Думаю, все обойдется. Вовремя домчались, – пробормотал он, верно, о чем-то своем. – Ты давай к делу. У меня не так много времени.

– Надя отвезла Луку к твоему отцу, а сейчас вернулась ко мне. К нам, – подумав, поправила себя Ольга.

– Я в курсе. Надя мне написала. Ты к делу, пожалуйста…

– Она эгоистка. Она ничем не собирается для тебя жертвовать.

– И не надо… Слушай, ну что за бред? – возмутился Филипп и сел уже нормально, повернувшись к Ольге лицом. – Если ты об этом, то…

– Она тебя бросила, – перебила его Ольга, чувствуя, как у нее раздуваются ноздри. – Я не собираюсь говорить про свою подругу гадости, я к Надюше очень хорошо отношусь, воспринимаю ее такой, какая она есть, и не осуждаю.

– Она меня не бросала.

– Формально, может, и нет, но не все способны сказать правду в глаза. Ей со мной удобнее. Она не любит сложностей. И она всегда и всем об этом говорила – что не выносит их. Она из тех людей, кто хочет жить легко и весело, и она имеет право на это.

– Да и я такой же, – пожал плечами Филипп.

– Нет. Ты у нас спаситель. Для всех страждущих и больных. Для своего отца-паразита. Для нагулянного не пойми от кого мальчика Луки… Ты, как я поняла, и Лоре намереваешься каким-то образом помочь!

– Ну ты преувеличиваешь, – серьезно произнес Филипп. – Родного отца я не могу бросить, это так, но судьба Лоры мне до лампочки. С Лукой, думаю, разберемся…

– Надя уже разобралась. Отправила мальчика к Петру Васильевичу.

– Ну да, я сказал ей адрес… Мы уже по второму кругу с тобой пошли… Слушай, а что ты во все это вдруг решила влезть? – возмутился Филипп. – Это не твое дело, Оль.

– Я хочу тебе помочь. Я не хочу, чтобы ты опять испытал боль от предательства…

– Оль, ты точно бредишь. Я уже взрослый дяденька, я сам в состоянии о себе позаботиться.

– Надя не любит трудностей, вообще, ты меня хоть слышишь?!.. Ты со своей работой, со своей родней, обязанностями скоро станешь ей как кость в горле. Она Никиту бросила и тебя тоже ждет эта участь. Она – не-на-деж-ная, твоя Надежда.

– А кто надежный? Ты?

– Я, – кивнула Ольга.

– Так я и знал… – выдохнул Филипп. – Все, Оль, больше не звони мне и не пиши, ладно? Ни говорить с тобой, ни встречаться я не стану больше.

– Ладно. Только помни – у тебя есть я…

– У меня нет тебя, – отмахнулся он. – Ты все время мне себя подставляешь, суешь себя мне в руки – на, на, возьми! – но я тебя не беру. Да и не нужна мне никакая надежность или преданность… Ну вот как будто сейчас война, и мне надо в разведку, и я выбираю напарника, чтобы пойти с ним в бой, чтобы было кому прикрыть мне спину. А жизнь – это не война, это не тяготы и испытания, жизнь – это радость и удовольствие…

– И это говоришь ты?! – всплеснула руками Ольга. – Ты, который видит вокруг себя кровь, грязь и смерть? Ты, который двадцать лет не может в себя прийти после предательства любимой девушки?

– Да, я, – флегматично согласился Филипп. – Ты знаешь, я уже другой, и мир изменился. Это раньше надо было выживать во всех этих войнах, революциях и катастрофах… Когда голод и холод и в любой момент можно оказаться без крыши над головой. Сейчас этого нет. От ожирения и его последствий гибнут больше, чем от голода. Цивилизация стала настолько развитой, что, потеряв даже все, практически невозможно умереть на улице, если остатки разума еще сохранились… Это я как врач «Скорой помощи» тебе говорю. Даже последнему бомжу окажут лечение, накормят бесплатной едой и предоставят крышу над головой. Помогут восстановить документы, если есть желание вернуть потерянное. Волонтеры, то-се… Государство защищает слабых: мам с детьми, стариков… Не шибко сильно, но помощь всегда есть, пропасть сложно в наше время. За деньги вообще можно купить любую услугу, необязательно ждать помощи от супруга или друзей, как раньше. Специально нанятые люди построят тебе дом, починят машину, и не надо требовать это от мужа, типа – мужик, значит, руки должны быть для дела… А еще – привезут на дом горячий обед, все постирают и погладят. Хозяйственные качества жены тоже сейчас необязательны. Больше того, и жена не нужна, если вдруг мечтаешь о ребенке, но любимой женщины нет. Не надо, не надо напрягать другого человека, предлагая ему руку и сердце, а по сути, предлагая ему стать твоей служанкой. Сейчас есть возможность найти суррогатную маму, за денежку. Я, вообще, против этого, но всякое бывает. По мне, еще хуже – делать из жены сурмаму. Не любя ее, используя ее тело как некий сосуд, лишь для зачатия.

– Так ты против семьи? – Ольга ощутила нечто вроде шока.

– Нет, я против того, чтобы делать из супруга или супруги бесплатную помощь для себя. Видеть в другом человеке только костыли или тугой кошелек. Охранника там или ремонтника. Я за любовь, Оленька, я – за радость. Ты называешь Надю ненадежной? Ну пусть. Я ее не за это люблю.

– А за что? – шепотом спросила Ольга.

– За веснушки! – убежденно произнес Филипп. – За смех. Знаешь, она умеет так звонко, заливисто смеяться!.. От нее еще свет идет. Она как солнце для меня!

– Ты шутишь? Нет, ты бредишь! А вдруг и правда ты заболеешь, серьезно и надолго? Она не станет за тобой ухаживать, учти. А если из-за каких-то мошенников потеряешь все свои финансы? Она тоже не помчится тебя поддерживать. Да мало ли ужасов вокруг творится… Ты, ты, ты же собственными глазами это все видел и видишь! Это какой-то идеализм – утверждать, что сейчас все хорошо и благостно, пропасть невозможно…

– Ладно, я пошел. Пора. И вообще… Оля, блин, нельзя строить свою жизнь в расчете на одни страдания и неприятности. Кому нужна такая жизнь?! Да свихнешься быстрее, воображая грядущие неприятности. И жизнь прекрасна, Оля, все равно прекрасна! Я хочу думать о том, что впереди – самое лучшее, а не боль, кровь и потери. Да, возможно, они будут, но они не властны надо мной. Не они руководят моей жизнью. Не о них я думаю все время.

– Еще минутку, – Ольга схватила его за руку. – Ну тогда чего бы тебе не вернуться к Лоре? Ты ведь ее именно так и любил, тоже как солнце… Наплевал бы на ее предательство и вернул бы себе.

– Оля. Ну ты чудная, – отцепив ее руку, с укоризной вздохнул Филипп. – Я уж сто лет как ее разлюбил, эту Лору.

Он встал со скамейки и пошел прочь – невысокий и какой-то удивительно ладный, красивый. В нем Ольге нравилось все абсолютно. И тело, и лицо, и волосы, и душа. И даже эти странные мысли, что, оказывается, бродили в голове у Филиппа, тоже ей нравились. Пугали, смущали, но завораживали своей странной, парадоксальной логикой.

Надо же. Все должно быть только для радости.

И любить, как выясняется, можно не за надежность, а за веснушки. Впрочем, если подумать, то и Оля тоже любила Филиппа за какую-то несущественную ерунду. Да, точно. Ведь от его кожи пахло абрикосом! И это оказалось важнее всего, важнее всех прочих мужских и человеческих достоинств Филиппа.

Ольга поднялась, побрела прочь.

Она плакала и улыбалась. Слез не вытирала – они градом текли по ее щекам. Солнце ласково гладило ей затылок.

Она оказалась за пределами территории больницы, не сразу смогла сообразить, куда надо идти. И вдруг увидела трамвай, почти бесшумно катящийся мимо. Сбоку, на табличке, были написаны номер маршрута и конечная остановка. Название улицы показалось Ольге знакомым. Но откуда? «Так это там живет Петр Васильевич! Это знак, точно знак!»

Ольга сорвалась с места вслед за трамваем, бежала с такой скоростью, словно пыталась догнать свою мечту. Успела в последний момент, к тому же водитель решил подождать ее.

– Спасибо… – Ольга, ворвавшись в салон, бухнулась на свободное кресло, смахнула слезы с глаз.

Трамвай ехал долго, почти час, наверное, медленно и осторожно преодолевая повороты рельс, зависая на каждой остановке, впуская и выпуская пассажиров, которых становилось все больше. Наконец, трамвай остановился, водитель по громкой связи объявил, что это конечная.

Ольга спустилась по ступеням на мостовую, мысленно твердя адрес, по которому жил отец Филиппа, Петр Васильевич.

К чему он Ольге, этот человек, чем знакомство с ним может ей помочь, она сама пока не знала. Раньше, наверное, будучи другой Ольгой, она бы пилила себя: зачем, да почему, какой смысл, неудобно, неприлично, глупо – безо всякой цели отправляться к незнакомому человеку, но сейчас подобные мысли уже не одолевали ее.

Ибо ответ на все один: там видно будет.

И вообще, оказывается, в силах каждого человека изменить этот мир. Не надо сидеть и ждать, надо стучаться во все двери, трясти руками решетки на окнах, кричать и звать. Вот если расшатать все вокруг, завести всех окружающих, саму ситуацию скрутить в тугую пружину – потом непременно должно что-то случиться. Рухнут каменные стены, разлетятся в разные стороны кирпичи, раскричатся, рассорятся все! И кто знает, может быть, все сложится именно так, как и требовалось изначально.

Вот он, этот дом, довольно старый… Ольга набрала номер квартиры на переговорной панели.

«Сколько там? Девятый час… Надо же, как быстро летит время!»

– Кто там? – отозвался мягкий мужской голос.

– Доброе утро. Я подруга Нади и знакомая Филиппа. Вчера Надя привела к вам мальчика, и я решила вам помочь. Ну, наверное, тяжело мужчине возиться с ребенком… Если что – позвоните Филиппу, спросите у него про меня, я Ольга!

– Что-то много подруг у моего сына, непохоже на него! – послышался грустный, бархатистый смех. – Ладно, мне терять нечего, заходите.

Ольга поднялась на нужный этаж, дверцы старого лифта, дребезжа и постанывая, разъехались в стороны, выпуская ее наружу.

Собственно, Ольга ожидала увидеть сейчас тоже старого человека. Конечно, шестьдесят лет (именно столько исполнилось Петру Васильевичу) – это еще не дряхлость, но, с точки зрения молодой женщины, это все равно очень солидный возраст. Вслух произнести неприлично, грубо, а мысленно признаешь: старик, да.

Но перед Ольгой на пороге распахнутой двери стоял прекрасный и грустный мужчина с серебряными волосами. Чуть выше среднего роста, с подтянутой, вовсе не старческой фигурой. Ни животика, ни полусогнутых коленей. Правильные черты лица, дивные светло-карие, даже рыжие глаза, напоминающие янтарь. Глаза Филиппа! Седая щетина на лице.

Самый модный типаж, если подумать. Подобные персонажи зрелого возраста постоянно рекламируют по телевизору то яхты, то одеколон, то какой-нибудь банк…

– Простите, что рано… – пробормотала Ольга. «В сущности, ведь мой бывший, Георгий, – тоже не юноша, пятьдесят один ему… Но он никогда не казался мне пожилым! А большая ли разница между Георгием и Петром Васильевичем…»

– Ничего, я не сплю. Я, знаете ли, уже в таком состоянии, что не могу ни есть, ни пить, ни спать. Проходите. Вот сюда, единственное свободное место у меня сейчас – это кухня, уж простите. Да вы не первая, ко мне уже несколько человек рвутся приехать, предлагают свою помощь.

– Да? Надо же. А как они узнали?

– Из социальных сетей, откуда… Проходите, проходите. Как я завидую своему сыну, сколько у него чудесных девушек среди знакомых, оказывается…

В голосе Петра Васильевича чувствовалось искреннее восхищение.

– Я не девушка Филиппа, – севшим голосом возразила Ольга. – Надя – да, но не я. У вас тут беспорядок… Хотите, приберусь?

– Нет-нет, что вы, милое дитя, я сам, вот только плечо пройдет, вчера его потянул, когда раскладушку Луке ставил.

– Я тут уберусь и… и сделаю завтрак, – упрямо повторила Ольга, оглядывая кухню. – Мальчику ведь надо кушать, ну и вам тоже… Можно?

– Кушать? – Он улыбнулся, опустил янтарные глаза. – Ах, как это мило звучит… Хозяйничайте сколько угодно. Я вот здесь посижу, развлеку вас беседой.

– Вот, кстати, коробка с геркулесом… Сварить? А молоко где? – заметалась по кухне Ольга. Чем дальше, тем сильнее ею овладевало желание помочь отцу Филиппа. Откуда-то появилась энергия. Наверное, потому, что Петр Васильевич произвел на нее невероятное впечатление.

Да, она слышала, что в молодости тот был красив и кружил женщинам головы… Но разве могла предположить, что красота и обаяние этого мужчины сохранились практически в полной силе до сих пор?

И, с другой стороны, он до безумия напоминал своего сына, Филиппа. Глазами, широким, скульптурно-выразительным лицом, некоторыми жестами, отдаленными интонациями… Те же безмятежность и одновременно собранность. Открыт, но и неприступен. Ласков, но опасен; опасен не в смысле, что от него исходит угроза или агрессия, нет. Опасен – потому что очарователен. Такому мужчине невозможно сопротивляться, ибо он способен полностью овладеть женским сознанием.

Или дело не столько в нем, сколько в Ольге? Она ведь недавно сходила с ума от отчаяния, заливалась слезами от неразделенной любви (к Филиппу), а тут ей раз – и подсунули некий его заменитель. Клон не клон, да и не эрзац тоже… Скорее, копию. Точно, копию, чуть потрескавшуюся от времени. Петр Васильевич – это Филипп в будущем, лет через двадцать. Только ростом повыше…

Катрина очень плохо говорила об этом человеке, отце своего двоюродного брата, но, в сущности, Катрина могла и ошибаться. Расписала Петра Васильевича злодеем, но злодеи не сидят на обшарпанных кухнях в старых кофтах. И не выглядят столь благородно и приятно.

– Мы с Надей подруги. Компаньонки еще… Работаем вместе. Она мне рассказала, что Филиппу привели мальчика, Луку, а потом оставили у вас. А где он сейчас?

– Мальчик? – усмехнулся Петр Васильевич. – Мальчик сейчас дрыхнет без задних ног, лег в четыре утра.

– А его мать так и не появлялась?

– Нет, и на звонки не отвечает… – не отрывая от Ольги прямого, гипнотического взгляда, вздохнул мужчина. Потом принялся подробно рассказывать про Лору, историю их знакомства, то, какие интриги плела эта амбициозная и нахальная особа, как Лора подослала Марине Яковлевне мошенников, обобрала супругов, по сути, но и сама потом оказалась жертвой преступников… И как в конце концов Петр Васильевич решил сбежать в Америку, и что из этого вышло. История, рассказанная отцом Филиппа, ничуть не напоминала то, о чем ей твердили Катрина с Надей. Да и рассказ самой Лоры в ту единственную встречу с Ольгой тоже как-то отдавал теперь выдумкой… То, да не то.

Пожалуй, Петр Васильевич не лжет и не приукрашивает ничего: эта Лора действительно та еще аферистка. Даже собственного сына теперь втянула в свои интриги!

«Я, кажется, не ошиблась, найдя Лору. Она сумела взбаламутить тут все. Только она не рассчитала, что Надя отфутболит Луку к законному отцу… Я еще дала определенно правильную подсказку Наде, к кому надо отправить Луку. Филипп теперь имеет полное право на нее обидеться: у, злыдня, перекинула мальчика на пожилого отца… Сейчас он идеализирует Надю, многое ей позволяет, идет у нее на поводу, но потом вспомнит, как та с Лукой обошлась… Хотя и тут все под вопросом, может, Петр Васильевич никакой и не отец Луке!»

– Минутку, извините, мне надо срочно позвонить! – Ольга смешалась. – Я выйду пока?

– Да ничего, сидите, милое дитя, я сам выйду…

Петр Васильевич покинул кухню.

Ольга нашла в своем телефоне номер Лоры, коснулась экрана пальцем – позвонить.

Абонент не отвечал. «Вот нахалка! Видит, что это я, но даже ради меня трубку не снимает! – мысленно возмутилась Ольга. – Или с ней правда что-то случилось? Но в любом случае это свинство, что все проблемы перекинули на Петра Васильевича! – Ольга почувствовала раскаяние: получается, и она к этому руку приложила! – Да, Надя упоминала, что потом Филипп обещал со всем разобраться, но Петру Васильевичу сейчас куда деваться? Это ведь и моя вина тоже… А Петр Васильевич – благородный человек. Мог бы и не пускать к себе Луку или сдал бы мальчишку в опеку… Но он не стал этого делать. Он заложник собственного благородства, судя по всему. И в этом они тоже с Филиппом похожи!»

Хотя была и разница между отцом и сыном. Сын, Филипп, не нуждался в Ольге и ее помощи. А вот отец, Петр Васильевич, – да.

– Ну как, удалось дозвониться? – заглянул на кухню хозяин. Улыбнулся, показав крупные, ровные зубы. Слишком белые и слишком ровные. Пожалуй, эти искусственные зубы – единственное, что напоминало о возрасте Петра Васильевича. Да и то в нынешнее время вставные челюсти не показатель возраста…

– Да, то есть нет. Ну, неважно… Петр Васильевич, ведь так нельзя. На вас столько навалили…

– Филипп обещал…

– Да пока вы его дождетесь! – с отчаянием, с возрастающим сочувствием к своему новому знакомому произнесла Ольга. – Давайте получше расспросим мальчика?

– Ай, детка, это бесполезно! – грустно засмеялся тот.

– Почему бесполезно?.. Где он? – Ольга, полная решимости, ринулась в комнату.

Там, на раскладушке, спал «сын» – белокурый и кудрявый, хорошенький, словно крупный купидон, но вместе с тем мальчик произвел на Ольгу отталкивающее впечатление. Такое наглое и высокомерное выражение лица у этого парня, даже спящего!

Рядом с Лукой на тумбочке лежал телефон старой модели, с кнопками. Ольга схватила его и направилась обратно на кухню. Петр Васильевич последовал за ней.

– Что вы хотите сделать, дитя мое? – с осторожным любопытством спросил он.

– Собираюсь хоть кого-то из родни Луки найти, – с мрачным энтузиазмом произнесла Ольга. – Ну не может такого быть, чтобы никто не знал, где эту Лору искать…

– Логично, – пробормотал Петр Васильевич. – Но у меня, знаете, как-то решимости не хватило брать личные вещи мальчика…

Ольга принялась звонить по всем номерам, что хранились в памяти телефона, принадлежавшего Луке. В основном трубку брали какие-то мальчишки, друзья – толку от этих ребят никакого. Еще оказалось, что многие номера – это телефоны магазинов, служб доставки пиццы. Некоторые бросали трубку, другие возмущались расспросам Ольги: кто вы такая? что вам надо? чего хотите?..

Все номера причем были обозначены совершенно хаотичными, непонятными шифрами: «КД8-99», «Немтырь», «Аляулю»… Еще один номер – «Ба». Что бы это значило?..

– Алло, Лука, ты что так рано? – отозвался женский голос, помеченный как «Ба». – У тебя все хорошо?

– Это не Лука! – возбужденно произнесла Ольга. – Не бросайте трубку! Лука сейчас один, Лора исчезла.

– Как исчезла?! Где ребенок, что с ним?

– Он у отца.

– У какого отца? – В голосе у незнакомой женщины зазвучал металл. – Его отец, то есть мой сын, сейчас поехал на работу, он еще в пути должен быть…

– А кто вы ему?

– Как кто?! Я его бабушка!

Минут пять разговор шел на повышенных тонах, но после того, как Ольга объяснила историю появления Луки у Петра Васильевича, страсти немного поутихли.

Та женщина, чей номер Ольга нашла в списке абонентов в телефоне Луки, действительно была родной бабушкой Луки. Ее сын, отец Луки, – опекун мальчика. А Лора, оказывается, давно лишена родительских прав, ей лишь на время отдавали мальчика на дачу, вот как сейчас, во время каникул.

Потом Ольга продиктовала адрес Петра Васильевича, с тем чтобы бабушка Луки могла сюда приехать и забрать внука.

– Ну вот, все и разъяснилось… – со вздохом произнесла Ольга, отложив телефон. – Это ведь даже не ваш сын, как я и думала!

– Уф!.. Вы просто ангел. Я уже готовился непонятно к чему! – взволнованно произнес Петр Васильевич.

Минут через сорок в дверь позвонили.

Это прибыла бабушка Луки – грузная дама в пестром сарафане, открывавшем отекшие круглые руки, и вязаной летней шапочке на маленькой голове. Дама причитала и охала, то и дело вытирая платком вспотевшее лицо. Она с порога принялась жаловаться на свою бывшую невестку Лору, асоциальную и взбалмошную особу, сломавшую жизнь ее сыну, отцу Луки, а вот теперь ломающую жизнь и самого Луки.

– …Мы ж не звери, позволяем ребенку с матерью встречаться, пусть она и лишена родительских прав… А она вон что вытворяет!.. Луку в свои интриги втравила! Придумала тоже: на чужого мужика ребенка свалить, уж простите, как вас там?..

– Петр Васильевич, – интеллигентно подсказал мужчина.

– Нет, теперь все, никаких встреч, никаких свиданий с матерью! И это счастье, что вы приличные люди и сами вроде как жертвы этой ненормальной. А что, если бы она ребенка на каких-то извращенцев бросила? Страшно представить! Лука, Лука, ты где, детка? Бабуля приехала. Собирайся, пора домой!

Лука никакого восторга от появления бабушки не испытал. Проснулся, скорчил унылую физиономию, принялся лениво одеваться.

– Ба, ну чего ты все голосишь? – с тоской протянул он. – И у меня телефон разбился, нужен новый. Смотри, с какой дрянью я теперь хожу!

– Отца попроси, я в этом не понимаю.

– Ба, так он не купит, скажет, что в прошлом месяце уже меняли телефон, – нудил Лука. – Давай сейчас куда-нибудь зайдем, и ты мне купишь новый…

Лука с бабушкой препирались, уже не обращая никакого внимания на Ольгу и Петра Васильевича, молча стоявших неподалеку.

Наконец, мальчик с дамой ушли, Ольга осталась наедине с отцом Филиппа.

– Вы моя спасительница, – с печальной улыбкой повторил Петр Васильевич. – Раз – и все разрулили.

Ольга засмеялась. Она чувствовала себя счастливой, оттого что сумела помочь этому человеку. И еще – что мальчик оказался все-таки не сыном Петра Васильевича. Впрочем, ничего удивительного: Ольга с самого начала, только познакомившись с Лорой, почувствовала в той обманщицу, играющую лишь по своим правилам. Но Ольга не злилась на Лору, в чем-то эта странная женщина сумела ей помочь.

– Вот и славно! – сказала Ольга. – Ладно, мне пора. К вам, я так понимаю, Филипп скоро должен прийти.

– Куда же вы, милое дитя? – встрепенулся Петр Васильевич. – Я хотел вас угостить домашней наливкой, она совершенно некрепкая, кстати, но очень вкусная, и у меня еще конфеты есть, мне привезли из Бельгии знакомые.

Петр Васильевич ушел в другую комнату, Ольга осталась на некоторое время одна. Этот мужчина пытался удержать ее рядом вовсе не из вежливости. Хотя, конечно, и из вежливости тоже… Но Ольга, как женщина, не могла не почувствовать, что нравится Петру Васильевичу. Она волнует его.

А еще Петр Васильевич так похож на Филиппа…

Но, с другой стороны, шестьдесят лет – не шуточки. «Чего я боюсь? Георгию пятьдесят, вернее пятьдесят один, и ничего, меня это не смущало, – опять напомнила себе Ольга. – Шестьдесят многим ли отличается от пятидесяти? Допустим, если бы Георгий ушел из семьи и остался у меня, что, я бросила бы его через десять лет? Нет, конечно. Шестьдесят в наше время – это еще не возраст для мужчины, даже для пенсии рано!»

Ольга взяла в руки свой телефон, принялась дрожащими пальцами тыкать в экран, ошибалась, стирала, кусала губы и в результате написала Наде сообщение: «Уехала по срочным делам, когда вернусь, не знаю, постарайся не беспокоить, это личное!»

Выключила телефон, выдохнула.

Через минуту в комнате появился Петр Васильевич с подносом. Наливка, конфеты, чай с бергамотом – все оказалось очень вкусным. И, пожалуй, это был первый случай за последние годы, когда мужчина старался для Ольги, а не она для мужчины. Филипп? Он помогал Ольге ради Нади. У Георгия были возможности побаловать Ольгу, но он ничем не хотел поступиться. А вот Петр Васильевич, даже находясь в весьма стесненных обстоятельствах, был готов порадовать незваную гостью.

Во время чаепития, под наливку, которой Ольга запивала чай, новый знакомый рассказывал Ольге о своей профессии, положил ей на колени альбом с фото.

– Вот эти я сделал старым фотоаппаратом, еще пленочным, посмотрите: возможности у него не хуже, чем у современных зеркалок.

На фотографиях были в основном пейзажи. Разные времена года… Особенно красивой Ольге показалась осень, полная сдержанной печали.

– Как картины! – вырвалось у нее. – Очень на живопись похоже!

– Ну да, я больше фотохудожник, чем фотограф… – признался Петр Васильевич. – К несчастью, мое ремесло мало кому нужно сейчас. Нет, у меня есть возможность заработать, например, очень выгодными считаются свадебные фотосессии, однако же для меня это мучительно.

– Почему?

– Людям не нужна красота, они ждут штампованных снимков. Чтобы эффектно и банально – как у всех. Это не работа, это рутина. За эксклюзив платить не хотят, думают, что все это очень просто, могут и сами на телефон заснять. А у меня иногда из четырехсот фото десять удачных, а одно, например, гениальное….

Ольга понимала Петра Васильевича. В сущности, у нее была та же самая ситуация: клиенты жаждали чего попроще и подешевле.

Потом, после чаепития, Петр загорелся Ольгу сфотографировать. Поставил у окна и попросил поворачиваться то так, то эдак, долго добивался нужного выражения лица. Прикасался к ее плечам, брал ее руки в свои, сжимал ладонями бедра, когда пытался повернуть Ольгу в ту или иную сторону. Странно, но это все ужасно заводило ее. Она молча подчинялась, но вместе с тем не проявляла никакой инициативы, полностью покорная воле этого мужчины.

– Кажется, кое-что получилось… Но надо смотреть на компьютере, отобрать удачные кадры, возможно, кое-что придется подправить с помощью фотошопа, поиграть с цветом… Так что, Оленька, если хочешь, оставайся со мной до вечера. Это же интересно, не правда ли?

– Очень интересно, – серьезно ответила Ольга. После фотосессии они с Петром Васильевичем были уже на «ты».

Потом они обедали – по-простому, овощным супом, который быстро сварила Ольга. Сели у компьютера – смотреть снимки.

Затем, вечером, когда жара спала, отправились гулять. Петр Васильевич взял фотоаппарат и время от времени фотографировал Ольгу на фоне городского пейзажа. А еще он говорил. Все время говорил, и его речь завораживала своей красотой и плавностью. Ольга слушала своего спутника, почти не понимая слов. Так внимают музыке… Временами Ольга отвечала ему, улыбалась в ответ на очередной поток комплиментов из его уст. Позволяла держать себя за руку. Иногда делала попытку уйти: не пора ли прощаться? Но Петр Васильевич не отпускал ее, умолял остаться еще.

Это была игра, но такая волнующая… Ольге льстило, что она полностью завладела вниманием мужчины, оказалась в центре его чувств. В сущности, она всегда хотела именно этого: чтобы ее мужчина находился всегда рядом и интересовался ею и только ею. С Георгием это было невозможно, Филипп думал лишь о Наде, да и работа отнимала у него много времени.

А с Петром Васильевичем можно не расставаться круглые сутки.

Собственно, они и не расстались этим вечером. Петр Васильевич просто умолял Ольгу не уходить, она лениво сопротивлялась…

Тем же вечером все и случилось. Закрывая глаза, Ольга представляла рядом с собой Филиппа.

Утром проснулась оттого, что рядом тихо пощелкивал затвор фотоаппарата.

– Не бойся, никому не покажу эти снимки! – страстно прошептал Петр Васильевич.

Ольга улыбнулась, перевернулась на живот. Она действительно в первый раз в жизни ничего не боялась, ведь лишь сейчас мужчина принадлежал ей полностью.

Не стыдно заниматься в первый день знакомства любовью, не страшно, когда участвуешь в эротической, по сути, фотосессии – это же только игра, волшебная и прекрасная. Потому что на самом деле это не Петр Васильевич, это Филипп рядом…

* * *

Лука наскоро позавтракал и отпросился во двор – погулять.

– Ладно, иди, – подумав, согласилась бабушка. – Только ни шагу со двора. И учти, я уже договорилась с охранником, он твою мать к тебе и близко не подпустит… Ты знаешь, я до последнего терпела, на многое глаза закрывала, но она перешагнула последнюю черту. Зачем вы с ней этому дядьке вздумали голову морочить, что он твой отец?

– А может, он и правда мой отец? – пожав плечами, улыбнулся Лука.

– Ой, перестань! Как у тебя язык-то поворачивается?.. Мы три раза генетическую экспертизу делали, целых три раза! Да, я понимаю, твоей матери выгодно на всякого встречного-поперечного отцовство вешать, но зачем ей этот мужик, он же уж в возрасте и, судя по всему, не из богатых… Она опасна, понимаешь, опасна для тебя! А ты не помнишь, что семь лет назад было, как ты из-за нее чуть не погиб? Я даже в больницу тогда попала, с сердечным приступом… А твоей матери – как с гуся вода, опять какие-то махинации задумала…

Бабушка говорила и говорила, но Лука уже не слушал ее. Надел сандалии и вышел за дверь, спустился по каменной лестнице с резными перилами вниз. Их дом был старый, сталинской постройки, как все вокруг говорили; двор окружен железной красивой оградой с колоннами, на въезде во двор – будка с охранником. На фасаде дома висели памятные таблички с именами тех, кто в этом доме жил когда-то. Маршалы да министры. Отец бабушки был каким-то известным генералом. Собственно, бабушка утверждала, что мама и связалась с отцом именно потому, что он происходил из семьи «высокого начальства»…

Потом закончилась та эпоха, и их семья стала как все. Осталась только четырехкомнатная квартира в красивом доме. Папа – обычный человек, неплохой, конечно, но совсем уж обычный, а это так скучно. Конечно, мама решила уйти от него. Взяла с собой его, Луку, тогда еще совсем мелкого пацана. А новый муж мамы оказался бандитом, на него напали другие бандиты, а мама с Лукой на руках пыталась защитить отчима, ее толкнули, и Лука упал. Сильно ударился, до сих пор шрам на затылке под волосами, если нащупать. Именно о том случае всегда вспоминала бабушка.

Но Лука на маму не обижался. Она же не нарочно. Кто знал, что эти бандиты начнут толкаться. И вообще, мама отчаянная…

Лука вышел во двор, прошелся по бордюру вдоль газона, засунув руки в карманы штанов. Оглянулся, подняв голову: бабушка стояла у распахнутого окна, помахала ему рукой.

– Бли-ин… – пробормотал Лука. Он ждал маму.

Покачался на качелях, затем пошел вдоль чугунной ограды, увитой диким виноградом. Неподалеку шумела улица: шуршали шинами автомобили, были слышны голоса прохожих, доносился стук каблуков…

– Лука! – позвал голос из-за ограды.

– Да?

– Подойди поближе… Сядь! – Лука плюхнулся на скамейку, увидел маму сквозь заросли винограда – она сидела с той стороны, на основании ограды. Отвернул голову чуть в сторону, чтобы бабушка из окна думала, что он просто решил передохнуть. – Ага, вот так. Меня охранник не пустил, я тут уже час хожу. Как дела, мой мальчик?

– Да хреново, ма! Они совсем взъелись на тебя. Отец обещал вечером приехать поговорить со мной, бабушка ворчит…

– Как со стариком? Он поверил?

– Да ему до лампочки, он только и знал, что фотографировал все подряд. Там еще тетка одна была…

– Надежда?

– Нет, другая. Вот она бабушке позвонила. Ну, в общем, мам, наш план не удался. А эта Надежда – злая, очень злая. И хитрая. Ты хотела, чтобы она ушла от Филиппа, а она не ушла, она меня к старику отвезла. Ей Филипп адрес дал.

– Да, я от Филиппа этого не ожидала, – печально засмеялась мама. Лука не выдержал, повернулся к ней всем лицом. Мама – словно на картине, в раме из виноградных листьев – выглядела такой милой и красивой, что не любить ее было нельзя. Этот Филипп – просто дурак, раз выбрал Надежду, а не маму.

– Ты его любишь? – печально спросил Лука.

– Нет. Я только тебя люблю, ты знаешь, – ответила мама. – Ты мой мальчик, ты мой главный мужчина в жизни. Но Филипп – хороший… Был им, вернее, когда-то.

– Понятно… – Лука помолчал, потом у него вырвалось: – Бабушка тебя совсем ненавидит.

– Я знаю.

– Я бы хотел жить с тобой. Только с тобой.

– Рано или поздно так и будет, мой мальчик.

– Я стану известным, заработаю много денег. Отдам все тебе, – торжественно произнес Лука.

– Ну, это еще не скоро! – засмеялась мать, ее смех звучал весело, но совсем не обидно. – Деньги у тебя есть?

– А, точно. Тысяча, – Лука встал со скамейки, подошел к ограде, просунул сквозь прутья купюру. Ему вдруг стало уже плевать, что бабушка его видит из окна. Пусть видит. Он опустился на колени, чтобы быть ближе к матери, протянул руку, прикоснулся к ее волосам. – Ты продала кольцо?

– Нет еще, – мама потянула за цепочку, висящую на шее, достала из-под воротника платья перстень – даже на вид тяжелый, с темно-красным камнем. На солнце камень блеснул неожиданно ярким сполохом. «Словно кровь», – подумал Лука и зашептал торопливо:

– Спрячь, скорее спрячь, ма!

Мама опустила перстень обратно за воротник.

– Если удастся его продать, мы получим кучу денег, – произнес Лука.

– Ага. Тут главное – не продешевить. Когда я продам его, то мы сможем жить вместе.

– А скоро?

– Что скоро? Продам? Не знаю. Это очень сложно. Я так понимаю, этот перстень до сих пор ищут.

– Кто? Ты же говорила, что старуха, которая им владела, давно умерла?

– Да, она умерла, но перстень… Его все равно ищут. Один человек, по фамилии Габричевский. Друг той старухи. Я его видела, только тоже очень давно… Он мне сказал, что ничего не забыл и не забудет. И он не врет. Если перстень появится в продаже, Габричевский обвинит меня в воровстве и отдаст перстень наследнику старухи.

– А кто наследник?

– Филипп, – помедлив, неохотно призналась мать.

– Только не он! – расстроился Лука. – Этот Филипп сразу отдаст его своей этой… тете Наде, – он фыркнул и засмеялся сердито, вспомнив, как девушка разбила его телефон. Но рассказать матери об этом не решился. Это ведь еще больше огорчит ее… – Слушай, а если просто один камень продать? Я слышал, так можно. Камень отдельно, золото отдельно. И никто не догадается!

– Можно. Но мы с тобой тогда сильно продешевим. Я вот думаю найти человека, договориться с ним, вывезти перстень туда, где все эти знаменитые аукционы проводят…

– Тебя опять обманут, – с тоской произнес Лука. – Нет уж, лучше дождись, пока я вырасту. Потерпим. Я сам это кольцо продам, слышишь?

– Хорошо, детка… – с нежностью произнесла мать. – Ну все, мне пора. Пока.

– Пока, мам!

Мама соскользнула на асфальт с ограды, быстро пошла прочь – сквозь листья дикого винограда уже не разглядеть ее. Лука вздохнул, поднялся с колен, побрел опять к качелям. Увидел, что бабушка грозит ему пальцем из окна.

Лука отвернулся.

Бабушку он не боялся. Вот отца – да. Отец не бил его, не обзывался, но зато кричал страшным голосом. От которого становилось холодно в животе и по спине бежали мурашки.

Отец всегда принимался кричать, как только что-то слышал о маме.

Один раз отец даже плакал, этой весной. Лука тогда учил стихотворение по-немецки – домашнее задание. Стихи всегда удавались Луке – он легко запоминал огромные куски текста с первого раза и красиво читал их вслух. Бабушка даже говорила, что с такими способностями Луку охотно возьмут в актеры. Ну и внешность у него подходящая.

Стихи были такие:

– «Их вайс нихт, вас золль эс бедойтен, дас их зо трауриг бин, айн мэрхен аус альтен цайтен, дас коммт мир нихт аус дэм зинн…» – Лука декламировал вслух, раскачиваясь на качелях.

Отец, помнится, слушал и одобрительно кивал головой. Спросил потом Луку, о чем эти стихи. А Луке было проще прочитать другие стихи – перевод на русский, чем рассказать все своими словами.

Не знаю, что стало со мною,

печалью душа смущена.

Мне все не дает покою

старинная сказка одна.

Прохладен воздух, темнеет,

и Рейн уснул во мгле,

последним лучом пламенеет

закат на прибрежной скале.

Там девушка, песнь распевая,

сидит на вершине крутой.

Одежда на ней золотая,

и гребень в руке – золотой.

И кос ее золото вьется,

и чешет их гребнем она.

И песня волшебная льется,

неведомой силы полна.

Безумной охвачен тоскою,

гребец не глядит на волну,

не видит скалы пред собою,

он смотрит туда, в вышину.

Я знаю, река свирепея,

навеки сомкнется над ним,

и все это Лорелея —

сделала пеньем своим!

Вот именно тогда отец вдруг спрятал лицо в ладонях, и плечи его затряслись. Наверное, имя показалось ему похожим – Лорелея, Лора. Ну и волосы у мамы тоже всегда выглядели шикарно.

* * *

Надя проснулась по звонку будильника, рано. Быстро, кое-как умывшись, она принялась за работу. Даже не стала пить кофе, расчесывать волосы, переодеваться – так в ночной рубашке и возилась с нежной тканью, из которой предстояло сшить свадебное платье. По своему опыту Надя знала, что если вот так, с ходу, без лишних приготовлений, ненужных манипуляций она сразу возьмется за дело, напрямую, оно пойдет лучше и быстрее. Ее внимание еще не успело рассеяться, она больше ни на что не отвлекалась, поэтому ее разум, ее руки подчинялись одной задаче.

Скорость, точность, полная отрешенность.

Со стороны, наверное, Надя в эти моменты напоминала робота… Но она совершила чудо: к двенадцати дня платье было почти готово. Конечно, клиентка, невеста, еще должна примерить его… И очень часто после первой примерки даже самой опытной портнихе приходится устранять мелкие недостатки… Но то действительно мелочи, на их исправление много времени не надо.

Надя написала сообщение клиентке, что, в принципе, готова в ближайшее время ее принять…

Итак, закончив основную работу, Надя позволила себе расслабиться. Отправилась на кухню, развела в чашке свой любимый растворимый кофе, достала из холодильника стаканчик с йогуртом. И только сейчас почувствовала, как постепенно спадает напряжение во всем теле.

А где Оля?

– Оля, ты дома? – Надя постучалась в комнату подруги. Никто не отозвался, дверь оказалась закрытой. «Когда же она ушла, ночью, что ли?» – удивилась Надя.

Она причесалась, переоделась в домашнее платье, включила проигрыватель. По комнате негромко, фоном скорее, разлилась мелодия без слов, нежная и успокаивающая.

И сразу Надя вспомнила Филиппа. Его лицо, волосы, ироничную и добрую улыбку на губах. Его голос. Руки…

В горле у Нади словно комок образовался, мешая дышать. Она любила этого человека – отчаянно, изо всех сил. Любила по-настоящему – когда в единое чувство смешиваются и обожание, и влюбленность, и уважение, и восхищение… Когда и разум, и интуиция в один голос твердят: вот он, твой единственный. Когда словно рассеивается пелена, скрывающая будущее, и можно его увидеть. Там, в будущем, Надя и Филипп шли по долгой дороге рядом, держась за руки, поглядывая то и дело друг на друга.

Там, в совместном путешествии по прихотливым изгибам судьбы, их ждало счастье. Редкое, выпадающее не всем. Счастье жить вместе и получать от этого радость. И через год, и через пять, и через десять, и даже через пятьдесят – испытывать волнение от присутствия любимого человека рядом. Да, возможны и раздражение, и отчаяние, и страх, и ревность временами, но и они, эти волны негатива, не в силах уничтожить светлую радость.

Но с другой стороны… Раздражение? Ревность? Отчаяние? Страх? Они будут, непременно будут, это неизбежные спутники настоящей любви. А еще беспокойство за жизнь и здоровье любимого человека, жизнь и здоровье будущих детей… Множество мелких испытаний, проблем – тоже неизбежны. Долгая притирка друг к другу, компромиссы, усталость, обязанности… Рутина будней.

Сейчас-то Надя одна и ей ничего особо не требуется. Она свободна. Да, конечно, Филипп – современный мужчина, и домострой – это не про него, он на равных готов участвовать в быту, но… Жизнь вдвоем – это совсем другое.

Вот взять совместное проживание Нади и Оли: казалось бы, многое продумано, все по-честному, партнерские отношения на равных, но как порой невыносимо присутствие другого человека рядом… Причем от Оли можно сбежать, не думая о последствиях, ни о чем не жалея, а вот от мужа, от семьи уже не сбежишь просто так.

Одиночество – это свобода. И легкость. Никаких сложностей!

Или взять, например, эту историю с Лорой и мальчиком по имени Лука. Вроде бы тоже ерунда, пережить можно, но… Не ерунда совсем. Деньги, время, нервы потеряны безвозвратно. Отец Филиппа еще… Этот неприятный, странный человек теперь будет присутствовать в жизни Филиппа – всегда. А значит, и в жизни Нади. И сколько еще раз вздумает появиться на горизонте Лора с ее сыном? Ольга была права, когда сказала, что Филипп – спаситель для всех. Да и она, Надя, с самого начала это знала… Конечно, он не бросит мальчика, брат тот ему или не брат. И Наде – терпеть все это. Терпеть. Работа Филиппа – сложная, порой опасная, и тоже никуда от этого не деться, только и останется Наде, что терпеть. А друзья, коллеги Филиппа?.. Надя пока еще ни с кем из них не сталкивалась, но можно предположить, не все новые знакомства окажутся для нее удачными и приятными.

Да и собственная работа. Как с ней быть? Уже не побегаешь по дому в ночной рубашке, лохматой, ни на что не отвлекаясь, выполняя очередной заказ…

Надя вдруг отчетливо осознала, что задумалась обо всем этом не просто так. Что сейчас, именно сейчас, настал тот самый, поворотный, момент, когда приходится выбирать. Между любовью и одиночеством.

Причем везде свои плюсы и минусы. Там – радость, здесь – спокойствие. Там – можно опереться на крепкое плечо, зато тут – легко и беззаботно.

Когда-то Наде на глаза попались слова одного мудреца. О том, что всякий человек должен быть счастлив, живя в спокойствии, без ненависти и привязанностей. Поначалу этот афоризм пришелся Наде по сердцу. Она радовалась любым точным высказываниям, и для нее было даже неважно, откуда к ней пришла умная мысль, из чьих уст прозвучала. Вселенная говорит разными языками с человеком, и какая разница, на каком языке произнесли именно эту мудрую мысль?..

Впрочем, вскоре после того Надя задумалась: а как это – жить «без привязанности»? Ну, что хорошо жить без груза ненависти – это, само собой, понятно, но вот как без привязанностей-то обойтись?

Но лишь сейчас смысл этого философского высказывания, кажется, стал понятен Наде. Потому что привязанность – это тяжкий груз, это – несвобода. Зависимость от кого-то.

Любовь и семья – это источник не только счастья, но и страхов и страданий. Тяжкое испытание порой! А вдруг муж изменит, а вдруг обманет, предаст?.. А вдруг ребенок, о котором столько мечтала, родится больным? А вдруг любимый муж заболеет тяжко, сколько переживаний из-за этого? А вдруг муж уйдет из жизни раньше срока, сколько горя испытаешь?.. А с ребенком, пусть он даже родится здоровым и умным, и без того много переживаний… Причем эти переживания – навсегда. Они никогда не закончатся. Они принесут только раннюю старость и эмоциональное выгорание.

Вот взять тех же чайлд-фри. Нет, не чайлд-хейтеров, которые всех детей открыто и откровенно ненавидят (бедные хейтеры, сами себя своей ненавистью травят, вот уж поистине в ловушку попались!), а именно чайлд-фри – тех, кто осознанно решил отказаться от детей, и своего мнения никому не навязывает, и, в общем, к детям-то относятся нормально, просто отказавшись от деторождения…

Так вот, чайлд-фри – это, наверное, те, кто решил выбрать себе спокойную жизнь. Они не знают тягот токсикоза и гормональных бурь во время беременности, они не испытывают мук родов, у них не бывает мастита, они не переживают из-за того, насколько хорошо работает животик у их малыша, не клянут недобросовестных врачей, бестолковых воспитателей и относящихся предвзято учителей. Они не в курсе всех этих скандалов на детских площадках, они, уже позже, свободны от проверки уроков, от поиска репетиторов, зарабатывания денег на хороший вуз и не кладут себя на алтарь ипотеки – ради отдельной квартиры для выросших деток. Они не знают хитрых и злобных невесток, обнаглевших зятьев… И т. д. и т. п., и т. д. и т. п.

Не в этом ли смысл жизни «без привязанности»?

Да, Надя многое потеряет, если откажется от Филиппа, от создания семьи, но… Оставшись в одиночестве, она зато избавит себя от многих хлопот и мучительного беспокойства.

Возможно, кому-то даже хлопоты в радость, для какой-то другой женщины постоянные переживания приятны, доставляют ощущение полноты жизни, но Наде, именно Наде, вот такой, какая она есть, с ее характером, образом жизни, окажется ли все это тоже по сердцу?

Остаться с Филиппом, продолжить отношения с ним, довести их до логического завершения (брак, дети) – это значит иссушить себя, довести до изнеможения и пустоты, устать на сто лет вперед? Да, сейчас все проще, нежели в прежние времена, в помощь женщине все блага цивилизации, от безболезненных родов до посудомоечной машины… Но чувства, чувства: страх, ревность, раздражение – все равно никуда не денешь, душевная усталость страшнее физической!

Надя подумала: если они сейчас, вот прямо сейчас расстанутся с Филиппом, пока в своей привязанности друг к другу не зашли слишком далеко, то, наверное, их расставание не будет таким болезненным?

Им пока нечего делить, у них обоих не так много совместных воспоминаний. Да, много хорошего было, но не настолько много, чтобы, потеряв все это, рыдать безутешно. Раны при расставании, если его не откладывать, прорастая друг в друга плотью и кровью, окажутся минимальными и заживут быстро и легко.

В сущности, Филипп даже предложения Наде не делал. Она ему никто, и он ей тоже – никто. Короткая летняя влюбленность. Если они расстанутся вот прямо сейчас, то все забудется с наступлением осени.

Грустно, что Филиппа рядом уже не будет, но зато не будет и Лоры с Лукой, а также импозантного паразита Петра Васильевича.

Свобода. Покой.

Да, в общем, и Ольга Наде тоже не особо нужна, если подумать. Достаточно любимой работы, солнца, неба над головой. Теплого душа. Привычного кофе и стаканчика йогурта с утра. Старого парка, прогулок по его аллеям – в разные времена года. И любимой музыки в наушниках…

«Ну надо же, до чего я тут додумалась! – Надя почувствовала, как, несмотря на летний день, по спине бегут мурашки. – Бред какой-то. Софистика! Или… или это и есть та самая истина, которая вдруг открылась мне? Может, и правда надо расстаться с Филиппом? Не встречаться с ним, перестать отвечать на звонки. А если он – случайно или неслучайно – столкнется со мной в городе, надо сделать вид, что не узнала его. Отвернуться и уйти прочь! И пусть думает, что хочет. Ничего, переживет!»

* * *

Смена уже подошла к концу, водитель, после того как Филипп с Усольцевой вернулись в машину с последнего вызова (приступ гипертонии у бабули купировали, оставили дома с нормализовавшимся давлением), развернулся и поехал в сторону подстанции.

– Приду домой, и сразу спа-ать… – мечтательно произнесла Усольцева. – Даже есть не хочу!

Машина дернулась, потом остановилась.

– Так, а чего не едем? – всполошилась Усольцева.

– Пробка, – сообщил водитель. – И здоровущая какая! Сейчас узнаю.

Водитель ушел, вернулся минуты через две, сел обратно на свое место:

– Короче, братцы, дело швах! Там грузовик наполовину под землю провалился. Песок в кузове, многотонная махина. Нет, нет, все живы, слава богу… Но грузовик зато всю улицу намертво перегородил. Уже едут службы его вытаскивать, но когда приедут, когда вытащат, никто не знает, там спасатели тоже в пробке стоят, судя по всему. И все окрест – тоже встало.

– Да, это надолго! – огорчилась Усольцева. – Не повезло. Слушай, Филя, пошли пешком, чего ждать, смена все равно закончена. Эта пробка может до вечера растянуться.

– Ладно, ты иди, если хочешь, а я подожду, – отмахнулся Филипп, откинулся назад в кресле, закрыл глаза.

– Вот мужики, в любой ситуации могут заснуть. Раз-два-три – и уже дрыхнут без задних ног. Нет, мне нужна чистая постелька, тишина, шторки чтобы задернуты… Ну все, побежала я.

– Пока, до встречи! – пробормотал Филипп и погрузился в дрему.

Сколько прошло времени – он не понял, возможно минут пять… Или больше? Рация вдруг ожила:

– Сто одиннадцатая бригада, вы где сейчас?

Мысленно выругавшись, Филипп разлепил глаза, взял в руки рацию:

– Але, мы уже закончили смену, между прочим. В пробке мы, намертво стоим.

– Это все там, на проспекте? Филипп, ты? Выручай, голубчик! – умоляюще произнесла диспетчер.

– Что там?

– Роженица, в банке рядом. Спецбригада доехать не успевает, вертолет там тоже сажать некуда, а помощь срочно нужна.

– В какой банке? – опешил Филипп. Сон вдруг как рукой сняло.

– Да в первый попавшийся банк зашла – когда схватки прям на улице начались. Ты быстрее всех туда попасть сможешь!

– Ладно, диктуйте адрес… Только я один, учтите, фельдшер давно ушла.

– Ну что поделать, милый, спасай!

Узнав адрес, Филипп захватил с собой набор для рожениц, еще кое-что из необходимого и вышел из машины. Огляделся. Вся улица – стояла.

Нужный дом действительно находился совсем рядом – и минуты не прошагал.

Филипп зашел в банк, к нему сразу бросились девушки-операционистки:

– Вы врач? Ну наконец-то!.. У нас тут женщина рожает, сюда, в конце коридора…

В отдельной комнате на белом кожаном диване лежала молодая женщина. Она держала руками огромный живот, глаза были зажмурены, по вискам текли слезы, нижняя губа закушена, грудь судорожно вздымалась. Филипп в своей жизни лишь два раза принимал роды. Обычно этим занимались специализированные бригады, но, разумеется, в общих чертах он был в курсе того, что надо делать. Разумеется, в том случае, если роды предстояли обычные, без осложнений.

Осторожно положил женщине руку на плечо:

– Все хорошо, милая. Дыши спокойно, пожалуйста.

– Доктор… – Она раскрыла глаза – влажные, блестящие, полные ужаса. – Мне страшно.

– Дыши спокойно. Как тебя зовут?

– Лиза…

– Лиза, успокойся. Все хорошо. Сейчас посмотрим, как там наш малыш поживает…

– Еще три недели оставалось до срока… Я думала, обойдется, пошла на почту за посылкой, а тут началось. Я дура, да? Надо было дома сидеть!

– Кто знал, милая, не вини себя.

– Если с ребенком что-то случится, то это только я буду виновата…

– Да все хорошо! – улыбнулся Филипп. – Пока не тужься, рано.

Филипп стянул перчатки, схватился за рацию, вышел в коридор, там, в конце, стояли испуганные операционистки, одна крикнула:

– Родила?

Филипп покачал головой, нажал на кнопку вызова на рации:

– Диспетчер? Вы меня слышите?.. Когда ждать спецбригаду? Тут нужен опытный акушер, я не справляюсь. Сложные роды, раньше срока. Родовые пути еще незрелые, возможна дистоция. Схватки идут, а цервикальный канал закрыт, если сейчас начнутся разрывы, неизбежно массивное кровотечение. Блин, я ничем не смогу ей помочь, ее надо срочно в стационар, на операционный стол!

– Филипп, голубчик, еще немного! – с отчаянием произнесла диспетчер.

– Ладно, жду, я к ней.

Филипп вернулся в комнату, надел новые перчатки. Интервал между схватками становился все короче. «Ей нужна срочная эпидуралка! Иначе бедняга умрет от кровопотери, а ребенок – от гипоксии… Эпидуралка сняла бы боль, и подействовала бы еще как мощный спазмолитик, и способствовала бы раскрытию шейки матки…»

Женщина уже не кричала, она стонала беззвучно.

– Лиза, молодец, все-таки пошло раскрытие… Ты молодец! Пока не тужься, погоди. Рано, рано! А вот сейчас – давай. Давай, милая!..

Случилось действительно чудо: показалась головка ребенка, да и сильного кровотечения не наблюдалось. Филипп уже готовился принять младенца в свои руки, но тут случилось нечто странное: младенец словно передумал выходить на свет божий. Головка показалась – и ее тут же затянуло назад.

– Тужься, сильнее!

Женщина застонала, ребенок опять показался, и – наваждение какое-то! – вновь скрылся в материнском лоне.

«О нет, бред какой-то! – с отчаянием подумал Филипп. – Что это значит? Нет, это же обвитие…»

Обвитие пуповиной означало, что ребенок там, в родовых путях, задыхается. Малышу не хватает кислорода.

Потуги шли теперь непрерывно, одна за другой. Филиппу, да и самой роженице казалось, что идет одна сплошная, бесконечная потуга. Пульс у женщины подскочил до запредельных значений, она вся горела. Филипп измерил температуру: скакнуло до тридцати девяти.

«Если ребенок сейчас не выйдет, то он задохнется внутри!»

Филипп отдавал команды роженице, и та, несмотря на свое почти бессознательное состояние, слушалась его, умничка.

– Держись. Сейчас я буду давить сюда. Терпи. А ты тужься, тужься, прямо выталкивай его, изо всех сил… Давай!!!

Роженица застыла в немом крике: один раскрытый рот, обезумевшие глаза.

И ребенок вышел. Шлепнулся прямо на раскрытые ладони Филиппа. Синенький, неподвижный, с пуповиной через плечо. Эта пуповина, получается, и тянула его назад. Филипп быстро освободил ребенка от пут, очистил ему забитые дыхательные пути с помощью специального резинового баллона.

– Дыши. Дыши, ну!

И он задышал. Вдохнул глубоко, порозовел, и в следующее мгновение раздался резкий, пронзительный, требовательный крик.

Кто-то там, за дверью, закричал, завизжал радостно, захлопали в ладоши.

– Кто? – шепотом, сорванным голосом спросила женщина. – Мальчик?

– Мальчик, – Филипп осторожно положил ребенка ей на живот.

И вдруг вспомнил: недавно ведь читал свой врачебный форум, когда обсуждали редкие, почти невероятные случаи в медицине. Как раз обсуждалось обвитие пуповиной по принципу портупеи, что случалось один раз на тысячу. Наверное, сейчас и был тот самый редкий случай…

Сзади зашумели, затопали, в комнату ворвалась бригада медиков с каталкой.

– Так, что там у нас?

– Преждевременные. Неполное раскрытие сначала, было обвитие пуповиной, как я понял, по принципу портупеи, у ребенка верхние дыхательные пути забиты…

– Ого!

Акушеры осмотрели ребенка, мать, состояние обоих оказалось вполне удовлетворительным.

– Брат, ты молодец!.. Можно сказать, в полевых условиях, без ничего – принял такие сложные роды…

Все вокруг шумели, хлопали Филиппа по плечу.

– Осторожно, осторожно, теперь перекладываем мамочку на каталку и младенчика… Мамочка, как сына назовем, решила уже?

Женщина нашла взглядом Филиппа, протянула ему руку. Он подошел, осторожно пожал ее пальцы.

– Доктор, как вас зовут? – едва слышно спросила она.

– Филипп.

– Филипп… Какое чудесное имя!.. А мы-то голову ломали все… Филипп, ну конечно, Филипп! – с блаженной, неземной какой-то, прекрасной улыбкой (воистину настоящая Мадонна!) прошептала роженица. – Его зовут – Филипп!

Опять шум, аплодисменты, одна из операционисток вдруг зарыдала на плече у другой, какой-то солидный мужчина в блестящем костюме, вероятно здешний банковский начальник, тоже ожесточенно захлопал в ладоши и принялся говорить что-то там про особо льготные условия вклада для избранных.

Но Филипп не стал слушать, улыбнулся всем, помахал рукой и пошел прочь, чуть пошатываясь. Он оказался совершенно вымотан произошедшим.

Залез обратно в свою «Скорую» (она так и стояла – все на том же месте, в этой бесконечной пробке), упал на каталку, на которой обычно возили пациентов, и закрыл глаза.

– Как, родила? – с привычным спокойствием спросил водитель.

– Родила, – тоже спокойно ответил Филипп. – Мальчика…

– Класс! О, тронулось оно… Поехали… Вытащили они этот чертов грузовик, как раз к твоему возвращению, Филя…

Скоро добрались до подстанции. Филипп привел там себя в порядок, переоделся, вышел в город. Все вокруг казалось таким привычным, знакомым. Словно ничего и не случалось. Обычное течение жизни.

Но это не так.

Мир был другим. Совершенно другим.

И теперь надо было жить как-то иначе, с чистого листа. И дело не в сегодняшней роженице, хотя и в ней тоже, конечно… Изменения копились все последнее время, одно к другому. И вот сегодня, прямо сейчас, перед Филиппом словно мозаика сложилась, в единое целое. Не хватало лишь одной части пазла, одного маленького предмета, чтобы картина приобрела окончательный вид. И Филипп точно знал, чего именно не хватает.

На соседней с подстанцией улице располагался один из магазинов крупной ювелирной сети. Филипп поднялся по ступеням, окунулся в полупустую прохладу просторного зала, в тишину. В мерцание драгоценностей за стеклом.

– Добрый день, я могу вам помочь? – улыбнулся молодой, с идеальной укладкой мужчина за прилавком.

– Да. Мне нужно кольцо для помолвки, – сказал Филипп.

– О, как чудесно! – Улыбка на лице вышколенного продавца из дежурной вдруг превратилась в настоящую, полную искреннего восхищения. – Вот сюда, пожалуйста, здесь несколько идеальных помолвочных колец, с одним бриллиантом, как обычно полагается… На любой вкус и цену. Считается, что помолвочное кольцо должно стоить примерно три зарплаты, но вы можете не пугаться, у нас как раз грандиозные скидки сегодня…

Филипп удивленно усмехнулся. Но, верно, раз везет, то везет во всем. Если поступаешь правильно, то мир сам идет тебе навстречу.

– Размер пальчика невесты вам известен? – деликатно поинтересовался продавец.

– А то! Пятнадцатый!

После недолгих раздумий и переговоров Филипп приобрел изящное колечко с небольшим бриллиантиком. Конечно, совсем недешевое, счет на его карточке изрядно поубавился, но чего экономить?..

– Надеюсь, это украшение придется по душе вашей возлюбленной и принесет удачу в вашу семейную жизнь.

– Спасибо, брат!

Филипп положил коробочку с кольцом в карман, вышел из прохладного зала опять в жаркое лето.

Тренькнул мобильный телефон.

– Але?

– Филипп, это я.

Не сразу Филипп понял, что ему сейчас звонит Лора.

– Ну наконец-то! – закричал он. – Слушай, куда ты пропала? Лука сейчас у моего отца, то есть у своего отца, как ты утверждаешь…

– Ты где сейчас? Надо встретиться, – мягко произнесла Лора. – Я в летнем кафе, это на бульваре…

Она назвала адрес. Филипп прикинул – недалеко совсем.

– Ладно, через минут пятнадцать буду.

Лора, в длинном светлом сарафане, открывавшем ее тонкие руки, сидела за столиком летнего кафе под полотняным зонтиком.

– Привет, – сказал Филипп и сел в кресло напротив.

– Будем что-нибудь заказывать? – немедленно подплыла утомленная жарой официантка.

– Бутылку минеральной, пожалуйста.

– Филипп, мне что-нибудь закажи, – попросила Лора.

– Две бутылки минеральной и еще ей какой-нибудь пирожок принесите, что ли…

– Есть хот-доги.

– Пускай будет хот-дог!

Официантка чиркнула в блокноте, ушла.

– Ты такой мужлан… Не узнаю тебя, – с укором произнесла Лора.

– Так некогда же! Сейчас едем к отцу, там Лука…

– Филипп, ты не в курсе, – перебила Лора. – Луку уже давно забрали у Петра Васильевича. Он сейчас у бабушки.

– У какой бабушки?

– У своей. У мамы моего бывшего.

– Мину-утку… Мамы бывшего? Так ты наврала? – с изумлением воскликнул Филипп. – Я так и знал. Лука не мой брат… Ну а смысл этого вранья, смысл?!

– Я хотела тебя увидеть. Чем не повод? – простодушно произнесла Лора.

– Нет, не повод. Не повод ребенка в свои игрища втягивать.

– А если я до сих пор люблю тебя? – улыбнулась Лора. Сейчас, улыбаясь, она удивительно была похожа на себя прежнюю. Двадцатилетней давности Лору. «Так это у тебя в первый раз, мой мальчик?»

– Мне все равно. Любишь, не любишь, правда это или неправда… – пожал плечами Филипп.

– Неужели эта рыжая так замутила тебе голову?

– Ты ж ее не видела.

– Видела, я в замочную скважину подглядывала.

– Фу, Лора!..

– Я тебе не собачка, чтобы мне фукать! – упрекнула она. – Я не верю, что ты ее любишь, эту девицу.

– Да не верь.

– Ты же мне назло с ней…

– Ты слишком много придаешь значения своей особе, – покачал головой Филипп. – Я собираюсь сделать Наде предложение.

Он достал из кармана коробочку, открыл ее – кольцо блеснуло на солнце – и тут же закрыл.

– Дай посмотреть.

– Не дам.

– Дешевка.

– О, да, я и забыл, что ты у нас разбираешься в колечках.

– Если бы тот перстенек, с рубином, был у тебя, ты бы отдал его своей Наденьке, да? – спросила Лора, облизывая губы. Официантка поставила на стол поднос с заказом – две бутылки с минеральной водой, пышущий жаром хот-дог – и удалилась.

– Не знаю. Смысл об этом думать? – Филипп пожал плечами. – Ладно, я пойду.

Он бросил на стол купюру, взял бутылку с водой и пошел прочь.

Лора не волновала его, совершенно. Пройдя квартал, он забыл о ней и думал теперь только о Наде и о том, как сделать ей предложение. Наверное, надо придумать что-то романтичное… Например, позвать ее вечером в какое-нибудь красивое место и там…

«А куда я иду, мне ж сейчас не к себе! Надя там, где они с Ольгой!» – опомнился Филипп, свернул в сторону и пошел через тот самый парк, в котором любила гулять Надя.

Время уже приближалось к вечеру, среди деревьев летний жар чувствовался не так остро. Вдруг за разросшимися зелеными ветвями мелькнуло знакомое платье.

– Надя! – обрадовался Филипп.

Это и вправду была его возлюбленная. Она шла по аллее в сторону выхода. Наверное, гуляла тут опять…

– Надя-а!!!..

Надя обернулась.

И буквально пошатнулась. Переставила ноги, ища точку опоры, затем сделала шаг назад. Все-таки обиделась, видимо, решила и правда бросить Филиппа… Получается, Ольга ничего не придумывала? Сердце у Филиппа сжалось от тоски.

Но еще мгновение – и Надя вдруг сорвалась с места, побежала навстречу Филиппу. С разбегу бросилась ему на шею.

– Ты! Ты! Ты! – принялась твердить она.

– Я напугал тебя, прости… – засмеялся Филипп, целуя ее лицо. – Ты сейчас как будто привидение увидела.

Надя целовала его в ответ, потом повисла на шее, обнимая изо всех сил.

Кажется, она чувствовала то же самое, что и он.

Радость от встречи.

И тут Филипп сломался. Он понял, что не станет ждать вечера. Собственно, вечер уже наступил, и красивое место тоже искать не надо – они там уже находятся.

– Погоди… – Он чуть отстранил девушку, достал из кармана бархатную коробочку. Встал на одно колено.

– Ой!!! Ой-ой! – вырвалось у Нади, в глазах – ужас и восторг.

– Ты будешь моей женой, солнце? – с нежностью спросил Филипп, протягивая кольцо Наде.

Надя выставила руку вперед, кольцо легко и плотно охватило ее палец.

– Да, – с такой пылкостью, так серьезно и так важно произнесла она, что Филипп не выдержал и засмеялся. Поднялся с колен, обнял Надю.

Они стояли и целовались – долго, сколько смогли, а потом, задыхающиеся, счастливые, пошли куда-то, не размыкая рук.

* * *

Конечно, Лора предпочла бы сейчас не минеральную воду и хот-дог, а бокал хорошего вина и кусочек пиццы, настоящей, сделанной в каменной печи, с хрустящим краем и нежной серединкой, помеченной расплавленными островками горгонзолы. Но предпочла бы не потому, что любила пиццу больше хот-дога, нет… В сущности, Лоре во все времена что в скудные, что в сытые, было безразлично, чем питаться. Еда сама по себе имела для нее несущественное значение. Но если уж Лора снисходила до какого-либо продукта, то он автоматически превращался в манну небесную. Даже банальный фастфуд становился изысканным лакомством, ибо это ее, Лоры, священный выбор…

Словом, она предпочла бы сейчас вино и пиццу только как показатель того, что Филипп к ней, своей первой любви, до сих пор неравнодушен.

С другой стороны, в этом летнем кафе, наверное, вся еда непритязательная, так что не имеет значения, выбрал Филипп пиццу или хот-дог. «Хотя, мог бы меню попросить, изучить весь список блюд, что ли… – с некоторым раздражением подумала Лора. – Ну да ладно, голод не тетка! Сколько он там заплатил? – Лора повертела в руках купюру, оставленную Филиппом. – Почти впритык. Жмот! Сдача всего полтинник… Негусто. Ладно, не стану я этот жалкий полтинник ждать!»

Лора взяла хот-дог в одну руку, открытую бутылку минералки – в другую и медленно побрела по бульвару.

Хот-дог оказался вполне себе съедобным, вода – прохладной. Довольно быстро растаяло, растворилось в летней дымке ее недовольство Филиппом. Он опять не проявил к ней, к чудесной и уникальной Лоре, никакого интереса? Ну, значит, дурак, и пора окончательно о нем забыть, об этом мужчине. Ждать от него больше нечего. И вообще, Филипп никогда не был достоин ее, Лоры.

Так же как и его папаша, Петр Васильевич. Глупый, бестолковый дядька, который не сумел удержать то, что ему судьбой прямо в руки несло… Речь о наследстве, конечно. Но каким красивым он был, да, Петр Васильевич, двадцать лет назад!.. Красивый и видный мужчина, как в такого не влюбиться? Лора тогда была юной девушкой, в людях еще не научилась разбираться. И потому потеряла из-за этого мужчины голову, бесперспективный роман растянулся на несколько лет. Пока Петр Васильевич не надоел Лоре окончательно. Неудачник! Кроме того, Петр Васильевич всерьез засобирался в Америку – что ж, скатертью дорожка.

Расставшись окончательно с Петром Васильевичем, Лора вышла замуж, показалось, что за надежного, обеспеченного человека. К тому времени романтика уже выветрилась из ее головы, она мечтала о покое и уюте. Но и этот союз оказался неудачным. Муж – обычный работяга, злой и скучный. Если бы не Лука, который родился в этом браке, Лора давным-давно сбежала бы – от мужа, от придирчивой свекрови.

Лора брела по бульвару, глядела по сторонам с любопытством: на деревья, на траву на газонах, клумбы с цветами, на прохожих – и с наслаждением пила и ела. Она не стеснялась того, что сейчас делает – ест на ходу, да еще такую непритязательную пищу… И что вода из бутылки капает иногда вниз, на горячий асфальт, и пальцы ее измазались кетчупом, которым был щедро приправлен ее хот-дог.

Вот взять, например, кошек. Они, эти животные, очаровательны в своей простой грации, что бы они ни делали. Стеснение им недоступно, в сущности. И в этой своей естественности кошки способны переиграть любого актера, даже самого гениального. Если, например, во время спектакля кошка выбежит на сцену, то зритель будет смотреть только на кошку, а не на красавца, читающего душераздирающий монолог в данный момент – быть или не быть ему.

Все эти уловки, увертки, старания, которые предпринимают некоторые дамочки, пытаясь поймать в свои сети кавалера, глупы и бессмысленны. Не надо ничего делать нарочно. Только то, что хочется. Нет смысла специально кого-то ловить, сами придут, сами все бросят к ногам.

Даже несмотря на то что возраст Лоры приближался к зрелости, она и не думала менять свои убеждения… Ведь если жить с подобной установкой (быть самой собой, чувствуя себя при этом владычицей мира), то и в зрелые годы, и даже в старости можно тоже наслаждаться жизнью.

Жизнь – это игра, в ней неизбежны и взлеты, и падения. Лора то без копейки денег существовала, то за покупками в Милан летала (помнится, был такой период)…Это уже после побега от мужа (того самого, единственного и законного) Лора переметнулась от него к Косте, авторитетному и сильному мужчине. Правда, именно тогда бывший и его матушка лишили Лору родительских прав. Ну лишили, и что такого? Все равно Лука мамочку любит больше всех.

Потом очередной провал случился: выяснилось, что Костя, ее новый герой, болен туберкулезом и это довольно частое явление для тех, кто сидел в заключении… Лоре повезло: она не заразилась от своего любовника. И это опять огромный плюс. Ну а минус – это то, что после того как Костя умер, его деньги достались законной вдове, а не Лоре.

С родной матерью у Лоры окончательно испортились отношения. Впрочем, они никогда особой теплотой и не отличались. Мать была вечно всем недовольна, скандалила, читала нотации, а известие о том, что дочь могла заразиться серьезной болезнью от Кости, вообще произвело на немолодую женщину впечатление, подобное ядерному взрыву. Пока все проходили обследования (сама Лора, мать и Лука, с которым Лора встречалась время от времени, разумеется), она закатывала истерики каждый день. Лоре все это надоело, и она предложила матери размен.

И что? В попытках наиболее выгодного раздела родительской квартиры Лора проиграла, потеряла недвижимость, потому что доверилась нечистым на руку людям. Мать и вовсе перестала разговаривать с дочерью, хотя чего страшного? Дача-то осталась, и в хорошем месте. Если совсем уж припрет, то есть смысл продать ее и купить небольшую квартирку на окраине. И, в принципе, рано еще отчаиваться, вон, суды до сих пор не закончились, есть шанс вернуть потерянное… Не на улице же они сейчас живут! Но до матери доводы разума, видимо, уже не доходили. Она умерла. В сущности, мать сама себя доконала своим вечным недовольством…

Но это уже судьба. Лора тут ни при чем. И что теперь переживать?.. Ведь главное – не лишиться этого ощущения собственной исключительности, ощущения того, что ты – особенная и где-то за поворотом тебя опять ожидает очередное чудо. Вот у матери этого состояния легкости никогда не было, она вечно из-за всего переживала: то из-за романа дочери со слишком юным, то со слишком взрослым, то с тем, кто с законом не в ладах… Если мать кого из мужчин Лары и одобряла, то это только отца Луки.

И про перстень с красным камешком мать не знала. Вернее, видела его у Лоры сколько раз, но не догадывалась об истинной ценности камня. Или стоило рассказать матери и тем самым немного успокоить ее, сообщив, что, в сущности, рано убиваться, вот еще каким сокровищем они все обладают?..

Хотя нет. Мать бы это тоже не успокоило. Она бы стала переживать из-за того, что перстень такой дорогой и что происхождение его тоже сомнительное… И в общем, мать оказалась бы в этом случае права: происхождение у перстня и правда под вопросом. В том смысле, что адвокат Габричевский всегда начеку. Но он тоже не вечен, этот старик. Рано или поздно Лора сумеет распорядиться кольцом так, как нужно.

Лора не стала доедать хот-дог, он оказался слишком большим для нее. Она кинула его в урну, и недопитую бутылку минералки тоже, потом посмотрела на свои измазанные кетчупом пальцы.

Мимо кто-то шел, какой-то человек, Лора, стоя вполоборота к дороге, заметила движущуюся фигуру боковым зрением.

– Извините, у вас салфетки не будет? – непринужденно обратилась она к прохожему.

Тот оказался молодым мужчиной, лет тридцати, не старше. От него за версту разило… канцелярским магазином, что ли?.. А еще офисом «опенспейс» и залом, где обычно проводят свои тренинги коучи… Запах чернил, ковролина и ксерокса, теплой пластмассы вообще. То есть этот прохожий словно сошел со страниц журнала для клерков. Сколько их, подобных молодых мужчин, жадных до карьеры и одновременно таящих в душе язвы неких переживаний – то ли реальных, то ли надуманных?.. В общем, выражение лица этого клерка являло собой смесь мании величия и комплекса неполноценности. Незнакомец сначала вздрогнул, уставившись на Лору с ледяным недоумением, затем взгляд его оттаял. Подобные экземпляры обожают, когда к ним обращаются за необременительной помощью и тем самым дают им почувствовать собственную значимость и нужность…

– Будет, – улыбнулся он. – Минутку…

Мужчина полез в свою сумку – стильную, из дорогой мягкой кожи – достал квадратик с влажной салфеткой, надорвал, протянул его Лоре.

– Спасибо, очень выручили, – сказала Лора.

– Надеюсь, это кровь несчастных жертв? – с улыбкой спросил мужчина, наблюдая за тем, как Лора вытаскивает влажную салфетку из пакетика.

– Если бы… – засмеялась Лора. – Это кетчуп. Перекус на ходу.

– Я тоже все на бегу делаю, – признался мужчина. – Безумная современная жизнь!

Лора кивнула.

Она видела этого человека насквозь. Как видела всех тех, кто когда-то был в ее жизни. Перед ней стоял несчастный и гордый человек, ищущий утешения, но почти потерявший надежду на то, что получит его. В школе наверняка его дразнили и унижали, в институте не замечали, и теперь, выйдя на работу и сделав первые удачные шаги, он отыгрывался на своих подчиненных.

Лора не то чтобы считала это с прохожего, а словно ощутила его ауру. И поняла, что он не уйдет сейчас просто так.

Вокруг него – всё не те люди и не такие. Он никого не любит, и его тоже не любят. А вот она, Лора, кажется, заинтриговала его. Да, она старше его, и это минус – в наше-то время, с культом молодости и безупречности. Но плюс в том, что именно к Лоре, с ее худобой, переходящей почти в истощение, с ее первыми морщинками и каскадом блестящих волос, он вполне способен потянуться. Такие мужчины, как этот прохожий, ищут в женщине и юную деву, и нежную мать одновременно. Они ищут Барби с лицом сорокалетней Анджелины Джоли. Изможденную и прекрасную, смесь живого и искусственного.

– Не знаю, как вы, но я уже со своими делами разделался, – сказал мужчина, завороженно наблюдая за тем, как Лора вытирает и вытирает салфеткой свои пальцы – очень тонкие, очень длинные. – Не хотите составить мне компанию? Сходим в кафе… или кино?

– Может быть, прокатимся на речном трамвайчике? – предложила Лора.

– Какая прекрасная мысль! Я сто лет этого не делал!.. С мамой в детстве, помню, катался, а потом какая-то ерунда… Современным девицам этого не нужно, а я мечтал, оказывается. Да, покатаемся на речном трамвайчике! – Лицо у молодого мужчины буквально засияло – вдруг вспыхнувшим внутренним светом.

Кажется, Лора попала прямо в цель.

* * *

Десятые числа октября выдались на удивление солнечными, теплыми: днем температура поднималась почти до двадцати градусов. Невиданная щедрость природы, приятный подарок на свадьбу от осени…

Утром была роспись в загсе, а потом Надя с Филиппом отправились за город. Там для празднования торжества был снят коттедж – в красивом месте на берегу реки, рядом с березовой рощей.

Приехала специальная служба доставки, привезла уже готовую еду, приглашенный официант накрыл стол, устроенный на открытой веранде, всем этим руководила Катрина, двоюродная сестра Филиппа. Тамадой вызвался выступать заведующий подстанцией, на которой работал жених, и, надо сказать, он славно справлялся со своей миссией – в удовольствие и в охоту.

Отдельно жарили шашлыки – тоже нашлись добровольцы.

Диджей – один из молодых санитаров – с азартом подбирал музыкальные композиции, азартно приплясывая у проигрывателя.

Словом, свадьба получилась достаточно бюджетной, но вместе с тем веселой и легкой.

Гости сидели за столом, общались, время от времени принимаясь кричать «Горько!». На небольшой поляне – танцы нон-стоп.

На Наде был белый брючный костюм – она его сама себе сшила. На Филиппе – «те самые» брюки и рубашка, тоже ее рук дело. О приметах, обычаях, ритуалах Надя решила не думать совсем, потому что если бы она стала это делать, то непременно «заморочилась бы».

Только свобода, только удовольствие – и никаких страхов на тему «Ах, там забыто, а тут – не сделано, а вон то, наоборот, и вовсе делать нельзя!»

Время от времени к воротам подъезжали машины: то были знакомые Филиппа, которые не смогли участвовать в праздновании, но жаждали уделить некоторое время новобрачным, чтобы поздравить их. После каждого прибытия нежданных гостей «на минутку» следовали подарки, цветы, поцелуи, вздохи восторга: какие красивые оба они, Филипп и Надя! Что за гармоничная пара! И в который раз (но, кажется, совсем не надоело) крики «Горько!».

Так получилось, что эта свадьба стала первым совместным проектом Нади и Филиппа. Поначалу они решили (вернее, это предложила Надя), что, наверное, можно обойтись и без пышного торжества. Достаточно сходить в загс, расписаться, а потом посидеть вдвоем в хорошем ресторане. Никаких хлопот и сплошная экономия. Филипп согласился: «Как хочешь, солнце».

Но потом Надю и этот экономвариант стал беспокоить. Наряжаться специально для росписи или нет? Куда пойти, в какой именно ресторан?.. Звать ли Катрину и ее дочь – племянницу Филиппа? Как быть с коллегами Филиппа, многие из которых стали ему чуть ли не родней? Взять ту же Усольцеву – фельдшера, верную напарницу Филиппа, мировую тетку… Конечно, никто из этих людей не обиделся бы всерьез на то, что Надя с Филиппом отказались от широкого торжества. Ну максимум – вздохнули бы, улыбнулись с пониманием, но таить обиду, тем более злобу, из-за того что их не пригласили, – это вряд ли. Все нормальные, современные люди. Хорошие и понимающие. Но именно поэтому и хотелось включить их в «круг радости», что ли…

Надя вдруг подумала: если уж собственные переживания все равно никуда не деть, то какой смысл отказываться от банкета, куда можно пригласить всех знакомых? Пусть будет настоящая свадьба со множеством гостей.

Филипп обрадовался: оказывается, сложности его не пугали. Он хотел видеть на своей свадьбе и своих родных, в сущности вырастивших его, и коллег. Ведь они, сотрудники подстанции «Скорой», являлись одной командой, были готовы прийти на помощь каждому товарищу в сложной ситуации. Ну а на свадьбе – искренне поддержать молодоженов.

И как только Надя расслабилась, все стало вдруг двигаться само собой, словно по накатанным рельсам понеслось. Или если делать то, что действительно хочешь, а не под влиянием страхов и сомнений, то все происходит легко и просто?..

Филипп с Надей танцевали посреди поляны, когда к воротам подъехало очередное авто. Из машины вышел мужчина, открыл дверцу – перед женщиной с младенцем на руках. Оказывается, этим летом Филипп умудрился принять тяжелые роды, как он выразился, «в полевых условиях», но все прошло удачно. Вот так врач «Скорой» стал крестником младенца, которого назвали его именем.

Все это было настолько трогательно, что Надя, приняв поздравления от молодых родителей, отошла в сторону и осторожно смахнула со щек слезы. «Я горжусь тобой. Я тобой очень горжусь! – подумала она, взглянув из-за деревьев на мужа. – О, Филипп теперь – муж! И можно про него говорить „мой муж, мой муж”», – и чуть совсем не разревелась.

Тогда Надя отвернулась к ограде, принялась обмахивать лицо руками. Только успокоилась, как по дороге, шурша гравием, проехало такси и остановилось напротив ворот. Из машины вышла… Ольга.

Вот уж кого Надя совсем не ожидала увидеть в этот день!

…Они не поссорились тогда, в июле, этим летом, нет. Ольга пропала на пару дней, потом вернулась в квартиру, которую они снимали с Надей, и заявила, что и она готова начать новую, отдельную от Нади жизнь. К тому моменту квартиранты Нади тоже съехали, и она как раз собирала свои вещи, чтобы окончательно вернуться к себе домой, в свое собственное жилище. Вот и Ольга заявила, что собирается покинуть съемную квартиру.

В сущности, это был не разрыв, а разъезд двух компаньонок. Не конец дружбы (которой и не существовало, возможно), а лишь конец проекта.

Надя почувствовала холодность, которая шла в тот момент от Ольги, тем более что та несколько раз подчеркнула в этой прощальной беседе, что они – именно компаньонки и партнерши по совместному проекту. Не больше.

Тогда Надя не сказала Ольге, что Филипп сделал ей предложение, промолчала: чужие так чужие. Но позже, через пару недель, когда они с Филиппом уже собрались идти в загс подавать заявление, вдруг разволновалась… Почувствовала нечто вроде укола совести.

Пусть так: Ольга холодновата, и своих чувств открыто никогда не показывала, и подчеркивала всегда, что они только компаньонки, но Надя-то считала ее подругой!

Надя позвонила Ольге, пригласила на свадьбу. Ольга же в ответ неожиданно заявила, что раз Филипп не позвал на свадьбу своего отца, то и она не пойдет. «А при чем тут Петр Васильевич?» – ошеломленно спросила Надя.

Тут-то все и открылось. Оказывается, Ольга теперь жила с отцом Филиппа.

Самое интересное, что Филипп собирался пригласить своего отца на свадьбу. Не сейчас, чуть позже, правда… Просто исходя из того, что он – отец и так надо. Этот вопрос он в свое время обговорил с Надей. Она не стала спорить с женихом, в конце концов, это Филипп должен решать, приглашать своего отца или нет: «Да, милый, все как ты хочешь!»

Но с чего Ольга решила, что Петра Васильевича не хотят видеть на семейном празднике?

Надя рассказала все это Филиппу, тот тоже удивился: Ольга и его отец?! Жизнь горазда на сюрпризы… Тем не менее Филипп позвонил Петру Васильевичу и сообщил ему о своей свадьбе, и уже официально пригласил поприсутствовать.

Но Петр Васильевич неожиданно взбрыкнул: нет, сынок, раз ты изначально не собирался меня звать, тогда к чему сейчас все эти любезности?.. Этим же вечером разразился подробным постом на публику, как родной сын отказался звать отца на свадьбу. И когда, под давлением окружающих, сынок все-таки решил позвать отца, то, разумеется, Петр Васильевич отклонил это предложение. Ибо не от души оно шло…

Друзья Петра Васильевича, вернее, те, кто комментировал его блог, принялись дружно осуждать Филиппа и жалеть несчастного отца.

– В этом он весь!.. – с досадой воскликнул тогда Филипп. – И зачем только я на его страничку заглядываю? Все, кончено, это в последний раз.

– Ты уверен? – спросила Надя.

– Да. Пора уже мне повзрослеть и не ждать любви от своего папеньки. Если его жизни и здоровью будет что-то угрожать, да, я приду к нему на помощь. Просто потому, что так надо. Но не раньше того момента, как помощь ему понадобится. Хочет папенька спектакли на публику устраивать – пускай. Я не собираюсь больше в этом участвовать. И доказывать кому-то, что все было наоборот, какой смысл? Кому и зачем я должен что-то объяснять… Ну а все эти танцы с бубнами вокруг него, с подвозом продуктов и домашними делами… с этим покончено. Завел молодую возлюбленную? Вот пусть она в магазин за него и ходит и водопроводчиков из ЖЭКа вызывает, чтобы ему подтекающий унитаз починили…

– Скажут, что ты тем самым шантажируешь Петра Васильевича, не даешь пожилому человеку жить так, как ему нравится, – с иронией произнесла Надя. – Вынуждаешь избавиться от Ольги.

– Ну нет, я не согласен еще и Ольгу на себе тащить! – мрачно произнес Филипп.

С этого момента он и правда словно вычеркнул из своей жизни отца. Алименты родителю платил, но срываться по первому зову Петра Васильевича перестал. И Надя тоже не стала звонить, писать Ольге, которая так легко вовлеклась в интриги своего возрастного возлюбленного. Что Петр Васильевич выгадывал, устраивая эти спектакли на публику с демонстрацией собственных страданий и того, как с ним все ужасно обращаются, – непонятно.

Но вот теперь Ольга сама приехала. Откуда-то узнала адрес… Хотя вполне в духе бывшей компаньонки – быть в курсе всего и знать, где кого можно найти.

– Оля?.. Привет! – махнула рукой Надя.

– А, вот ты где… – Ольга подошла ближе, остановилась напротив Нади с той стороны забора. – Поздравляю.

– Зайдешь?

– Нет, я ненадолго, – покачала головой Ольга. – Ты знаешь, мы с Петей… то есть с Петром Васильевичем, тоже решили пожениться.

Надя и не знала, что ответить. «Он же старше ее на тридцать лет! – с изумлением подумала она. – Впрочем, какое мне дело?..»

– Что ты молчишь? Удивлена?

– Есть немного… – пробормотала Надя.

Ольга помолчала. Она глядела в сторону, вытянув шею: там Филипп болтал с приезжими гостями.

– Кто это с ним? – спросила Ольга.

– Благодарные пациенты.

– А-а… Понятно. Но ты должна знать. Я хочу ребенка. И он у нас с Петей – будет. Через год, два… но точно будет.

– Прекрасно, – сдержанно произнесла Надя.

– Но мне немного страшно, – продолжила Ольга. Теперь она смотрела только на Надю – с мрачным, исступленным, каким-то даже фанатичным выражением лица. – Возраст-то у Пети… Если с ним что-то случится, как мне одной потом нашего ребенка поднимать?

– Ну так найди себе другого… м-м… жениха. Помоложе. И еще. Получается, мы с Филиппом полностью должны вам обоим подчиниться, все по вашим правилам делать, а то, не дай бог, Петр Васильевич обидится?.. Зато Петру Васильевичу можно все, да? Он вправе ставить условия, обижаться и прочее… Гадости в сети писать…

Ольга словно не расслышала вторую часть Надиной фразы. Ответила:

– Предлагаешь мне найти жениха помоложе? Это тоже не гарантия. Но нет, я не об этом… Ты опять меня куда-то в сторону уводишь! – с досадой произнесла Ольга и даже ногой нетерпеливо топнула. – Я о том, что если с Петром Васильевичем что-то случится, мне есть на кого положиться. На тебя и на Филиппа. Он ведь будет братом этого ребенка. Ребенок – ваш брат. Твой и Филиппа. Возможно, он родится копией твоего мужа. Он классный, Филипп, я бы очень хотела ребенка, похожего на него…

– Оленька, ты бредишь, – с тоской произнесла Надя. – Вообще-то, это я хочу ребенка, похожего на моего мужа. А у тебя свой муж будет. Я не понимаю, о чем ты? – воскликнула она. – За твои решения – рожать или не рожать, выходить замуж или нет – ответственна только ты, мы с Филиппом тут ни при чем.

– А все равно вам никуда не деться. Все равно… – пробормотала Ольга и попятилась назад, к такси. Села в него, и машина тронулась с места.

Надя проводила такси изумленным взглядом. Вернулась к гостям и Филиппу. Там – шум, звон бокалов.

– Солнце, ну ты куда пропала?.. И что случилось, на тебе лица нет? – встревожился Филипп.

– Хочу какую-нибудь музыку… Такую… Не знаю, сам выбери. Ну чтобы особенную, главную, что ли… – взмолилась Надя. Ей очень хотелось забыть поскорее те слова, что она сейчас услышала от Ольги.

– Хочу то, не знаю что, – звонко поцеловал ее муж. – Прелестно. Вот они, женщины! Вова, мы говорили… Эту песню поставь! – обернулся к диджею Филипп.

– Есть! – отозвался Вова.

В теплом, пахнувшем опавшей листвой воздухе разнеслись знакомые звуки одной старой мелодии. И проникновенным речитативом прозвучали слова:

Когда вода Всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась Любовь —

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было – сорок сороков…

Надя вздохнула: ее словно отпустило. Даже дышать стало легче.

Филипп обнял Надю, закружил ее в медленном танце.

– Ольга приезжала? – спросил муж.

– Да.

– Я видел. Что она сказала? Все-таки решила поздравить тебя?

– Да. Еще там ерунду всякую болтала… Но мне все равно. Я же с тобой.

Они некоторое время молчали, обнявшись, мелодия старой, знакомой, забытой и вновь вспомнившейся песни будто сама кружила их, точно ветер – листья.

…И чудаки – еще такие есть —

Вдыхают полной грудью эту смесь,

И ни наград не ждут, ни наказанья, —

И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же – неровного – дыханья…

– Я вот что думаю…

– Что, милая?

– Я думаю, что брак – это вовсе не труд. И мне непонятны эти слова, что над отношениями надо работать… Брр… Работать. Не так, все не так. И любовь, и работа – это для радости. Для удовольствия. Это приятно потому что.

– О, значит, ты меня сразу бросишь, как только разлюбишь?

– Ты красивый, – убежденно произнесла Надя. – Тебя трудно будет разлюбить.

– Красивая у нас – это ты.

– А ты, получается, – умный?!

– Мы оба умные, раз думаем одинаково…

…Я поля влюбленным постелю —

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу, —

звучала, таяла в осеннем теплом воздухе песня.

Надя с Филиппом болтали, смеялись. Дурачились.

Но мысленно Надя все возвращалась к тому моменту, что произошел с ней этим летом, в июле. Когда она вдруг решила, что ей все-таки непременно надо расстаться с Филиппом… Пока вдруг не столкнулась со своим возлюбленным в парке возле дома, и ее сердце не дрогнуло в то же мгновение. Она внезапно поняла тогда, что покой, к которому она стремилась, – это совсем не про жизнь. А… про смерть, наверное…

Жизнь же – это когда постоянно что-то происходит. Движение. События! И радость – оттого что трудности, наконец, преодолены. Силы не кончаются, наоборот, их становится больше, если – живешь…

…Свежий ветер избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал, —

Потому что если не любил —

Значит, и не жил, и не дышал!

Content

Татьяна Михайловна Тронина
Моя дорогая