Лана Барсукова

Любовь анфас

© Барсукова С., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Женский квартет

Влюбленная Ворона

У Веры Павловны было две беды. Первая – быть тезкой героини Чернышевского. При встрече с ней любой образованный человек старался это как-то обозначить, чтобы не подумали, будто он не читал знаменитый роман «Что делать?». Конечно, он не читал. Потому что читать такое решительно невозможно, но так же невозможно сознаться в этом. При этом мало кто задумывался, насколько он неоригинален, говоря Вере Павловне о ее литературном двойнике. Дальше с неизбежностью шла шутка про сон: «Как спали? Коммунизм не снился?» Вера отвечала натренированным голосом, имитирующим радость от просвещенности книгочея. «Надо же, как здорово пошутил!» – старалось изобразить ее лицо. Впрочем, получалось не очень искренне. Но Вера давно заметила, что если людям говорить приятное, то они заглатывают это без особой критичности. Вот если их начать ругать, то сразу укажут на несуразность претензий – «на себя посмотри», «а у самой-то» – и приведут прочие веские доводы, лишающие претензии обоснованности. Вера понимала это и на рожон не лезла – умилялась шуткам по мотивам романа Чернышевского регулярно, терпеливо и бодро. И людям приятно, и ей не трудно. Сначала со скрипом шло, а потом, с годами, как-то легче стало, на автомате.

На рожон Вере было лезть не с руки. Потому что вторым печальным обстоятельством ее жизни был вечный любовный голод. В маленьком городке, где она жила, плотность Вериных романов сделала ее героиней бытового фольклора. Как и положено героиням, у нее было свое имя – Влюбленная Ворона. Почему? Есть такой мультфильм, в котором ворона по очереди влюбляется во всех обитателей леса и, закатив глаза, смешно вздыхает: «Какой заяц! Прелесть, а не заяц!» Вера этот мультфильм не знала, ей подруга Лариса рассказывала.

Забавно было то, что люди, не заглядывавшие в Чернышевского, смотрели мультфильмы. В отличие от них, Вера роман читала. Она вообще много читала. Практически все свободное от любовных терзаний время. А вот мультики не смотрела – не с кем. Детей у Веры не было. Это книгу можно и нужно читать в одиночестве, особенно «Что делать?», а мультики правильно смотреть, обнявшись с ребенком, чтобы одним глазом на экран, а другим на него – как он смеется, как хмурится. Вера так ясно представляла себе эту картинку, что не могла разрушить ее просмотром мультфильма в одиночку. Даже про Влюбленную Ворону, ее прототипа.

Вера не обижалась. Кому плохо от той вороны? Зайцу? Волку? Она так и жила, постоянно подыскивая себе объект для любовных историй. Дальше все повторялось достаточно единообразно – в три притопа: сначала влюблялась, потом ее осаживали, в финале – страдания героини. Истории эти были скоротечны и мимолетны. Как карусель, на которую подсаживались все новые и новые персонажи. И только Вера не сходила с нее годами, от чего устала и приобрела тошноту как постоянное фоновое состояние. Она ждала принца. От него не требовалось, чтобы он повел ее во дворец, сыграл пир на весь мир и жил бы с ней долго и счастливо. Вера желала совсем другого. Принц должен был прекратить это движение по кругу, поддержать на земле, пока тошнота не уймется, дать опереться на него, пока голова кружится. Словом, нужно было плечо. Но места на карусели занимали очередные любители приключений. Они хотели прокатиться с ветерком, и останавливать карусель им не было резона. А накатавшись, соскакивали на полном ходу и шли домой, к женам, чтобы отдышаться и войти в нормальный жизненный ритм. Подруга Веры, вытирая ей слезы, так и определяла ситуацию: «Что? Опять соскочил?»

Любовный голод Веры не имел сексуального характера. Она спала со всеми, но к сексу была равнодушна. Просто начиталась романов, где секс был вершиной страсти. Ну если не вершиной, то этапом в отношениях. Как же без него? В романах никак. И Вера форсировала постель, надеясь, что книги плохого не посоветуют. К тому же голенький мужчина казался ей ближе, понятнее, как будто это малыш, только вытянутый в длину и в ширину. Она дарила себя, ожидая продолжения, развития, схода с карусели. Но карусель набирала обороты, и ничего не менялось. А годы шли. Морщинки появлялись, а принц – нет.

* * *

Подруга сосредоточенно разливала чай, одновременно поучая свою любимую, но бестолковую Веруську:

– Ты просто многого от них хочешь. Тебе с потрохами мужика подавай. Чтобы и умный был, и любил тебя, как в романах. Тут одно из двух. Зачем ты умному? Умный понимает, что вокруг женщин полно – молодых и веселых. Умный на тебе не женится. Тебе среднего надо. Тебе чай покрепче?

– Мне средний чай, – улыбнулась Вера. Она соглашалась с подругой. Все правильно. Не случайно у Лариски семья в полном комплекте: муж, дети, свекровь.

– Вот взять твоего последнего. Забыла, как его… У меня уже все имена твои, то есть их, перепутались. Ну чего ты на мужика наехала? Сахар он не тот купил. Коричневый, кстати, намного дороже. Надо было похвалить мужика за щедрость.

– Ларчик, ну какая щедрость? Как у Жванецкого? На трамвае прокатил – твоя? Понимаешь, я же ему рассказывала, как сахар в Европе появился, как кариесом гордились, потому что это была болезнь богатых. И разговор о коричневом сахаре зашел, что его издалека везут, на кораблях. А на кораблях всегда много крыс, так всегда было. На одном пиратском корабле из-за крыс… Я потом расскажу. Чтобы крысы сахар не попортили, его обкладывают ядом. Его есть нельзя. Лучше наш покупать, отечественный. Я же ему это говорила. А он, значит, не слушал меня. Понимаешь? Не слушал. Ты же знаешь, как я его любила, я бы с ним отравилась вместе, как Ромео и Джульетта. Хоть тем же сахаром. Но тут другое, он просто пропускал мои разговоры мимо ушей.

– Верусик, ты в своем уме? Какие Ромео и Джульетта? Он нормальный мужик был, а не итальянский юнец со склонностью к суициду. Да и ты не Джульетта. С учетом того, как они рожали, ты даже в матери ей не годишься. Разве что в бабушки.

– Почему это? – дернулась Вера. Возраст был ее больным местом.

– Давай считать. Джульетте было четырнадцать лет. Я сама не читала, но говорят. Положим, мать ее в шестнадцать родила. А что? У них там солнце и фрукты. Чего не рожать? Ешь фрукты и рожай, делов-то… Кормилицы выкормят. Получается, матери было лет тридцать. Бабуле – за сорок. Вот и вся математика – третий класс, вторая четверть.

– Ой, Ларчик, тошно мне. Что со мной не так? – всхлипнула Вера.

– Да ладно. Не плачь. Зато у них нет такого, чтобы в сорок пять баба ягодка опять. А у тебя эта фишка еще впереди. Ты чай-то пей и сахар бери. Он у меня белый, краснодарский, – попыталась пошутить Лариса, понимая, что задела за живое.

– Плохо мне, Ларчик. Помнишь, как у Шекспира? «Быть или не быть?..» Мне сейчас не быть хочется. Все-таки Шекспир – гений. Не написал «умереть, отравиться». Потому что умирать никто не хочет, хочется именно не быть, чтобы не страдать, не мучиться.

– Это из-за рифмы, Вер. Просто из-за рифмы. «Быть или не быть» – это что-то вроде «Ботинок и полуботинок», – вспомнился Ларисе эпизод про то, как Незнайка хотел стать поэтом.

– Нет, слово много значит. Вот в той истории с пиратами… – У Веры в глазах полыхнули море и пиратские страсти.

– Фиг с ними, с пиратами! Давай ближе к делу. Ты отмечать будешь? – решительно развернула разговор Лариса.

– Говорят, что сорок лет не отмечают. Примета плохая.

– Так мы и не будем отмечать. Просто посидим. Для полной конспирации перед темными силами можно даже без подарков.

– Ларчик, ну куда я без тебя? Вечно просишь девчонок, чтобы не заморачивались с подарками, а тут действительно можно на сорок лет все списать, чтобы не напрягать никого. Знаешь, в жизни и без мужиков есть своя прелесть, дружба например.

* * *

Дружба с Ларисой началась давно, когда у Веры не было ни денег, ни работы. Был такой период, сразу после института. И Лариса честно подставила плечо под Верины проблемы. Она шефствовала над ней, заботилась, опекала – к их обоюдному удовольствию. Но расклад в этой игре был однозначный: Вера – умненькая дуреха с несложившейся личной жизнью, а Лара – воплощение житейской мудрости и незамысловатой правды жизни.

На день рождения Вера пригласила, кроме Ларисы, Наталью Иосифовну и Марину. Это был ее золотой треугольник, несгораемый запас жизненных сил. Наталья Иосифовна была старше на двадцать лет. По жизни она активно брала на себя роль рулевого, но в присутствии Ларисы капитулировала. Двух маршалов на их компанию было многовато, поэтому Наталья Иосифовна добровольно разжаловала себя в рядовые. К тому же возраст поселил в ней сомнения, что ее советы нужны и важны для Веры. Она подозревала себя в несовременности и отмалчивалась на мужскую тему. С Натальей Иосифовной Вера чувствовала себя молодой, что приятно само по себе. Их обычные разговоры о книгах, фильмах и гладиолусах сплетали прочную ткань взаимной привязанности.

Марина была младше Веры на многие годы. Но считать разницу Вере не хотелось. Цифра получалась угрожающей. Дружба держалась на Маринином одиночестве в кругу сверстников. Она была не по годам зрелой – акселераткой изнутри. Маринина дружба страшно льстила Вере, как будто скашивала десяток ее лет. Но это «как будто» было непреодолимо. Иногда Вера ловила в беседах с Мариной горькие нотки своего возраста. Марина рассказывала ей о настоящем, а Вера частенько начинала со слов «у меня, помню, тоже было». И в этом ощущалась болезненная разница их возраста.

«Какая строгая геометрия, – иногда думала Вера. – Одна подруга – ровесница, другая мне в дочки годится, третья – в матери». Но конструкция была странной только с виду. Внутри было уютно и душевно. Вера любила эта троицу и не сомневалась во взаимности.

На этот раз все пришли вместе, наверное, встретились, чтобы цветы купить. Это были яркие розы, которые, понятное дело, выбрала Лариса. Цветы любви, так сказать. Тонкий намек в толстом целлофане. Точнее, толстый намек в тонком обличье. Вера заметила, что в квартиру они заходили гуськом строго по возрасту, доверив вручение цветов самой старшей из подруг. Настроение было приподнятое, потому что в этом составе они встречались только у Веры. Она была связным этого сообщества, как сердцевина снежинки, лучи которой пересекались только в центре.

– Девочки, ну зачем тратились? Я бы и так вас покормила, – начала с порога снижать градус пафоса Верочка. Она знала, что Лариса, вдохновленная моментом, создает опасность долгих и пышных тостов.

– Ты других корми. Меня свекровь как на убой кормит. Я могу неделю про еду не вспоминать. Ой, девочки, не знаю, повезло ли с мужем, но со свекровью – точно, – начала рекламную акцию Лариска. Она вообще любила похвастаться, но делала это так явно и простосердечно, что никого этим не раздражала.

– Верочка, а ты, я смотрю, похудела, – начала строить лесенку комплимента Наталья Иосифовна. Дескать, Вере худоба идет. Но не успела довести мысль до логического финала, как возбужденная обществом Лариса перехватила инициативу:

– И я о том же. Похудела конкретно. Ну ничего, вот выйдет замуж, похорошеет. Если, конечно, со свекровью повезет.

– Я не то имела в виду, ей и так хорошо, – стала оправдываться старшая подруга.

– Чего ей хорошо-то? Ей сегодня, на минуточку, сорок исполняется. А ни ребенка, ни котенка. Девочки, надо что-то делать.

– Лариса, не надо так говорить, – понизив голос, попросила Наталья Иосифовна.

– А чего молчать? – пошла в атаку Лариса, понимая, что перегнула палку. Но отступать было поздно, да и вообще отступать было не в ее характере.

– Дело в том, Ларисочка, что хороших мужчин всегда не хватало, – начала строить новую лесенку доводов Наталья Иосифовна, но сегодня был не ее день.

– Каких хороших? Тут просто нужен муж. А плохой он будет или хороший, это вскрытие покажет, – не унималась Лариска.

– Девочки, давайте к столу. Кажется, пока я была на кухне, вы меня опять замуж выдали. За кого? – изо всех сил изображала веселость Верочка, но чувствовала, что предел близок, она сейчас заплачет и на этом все закончится. Действительно, сорок лет отмечать не стоило.

– Значит, так, – вступила Марина.

С этих слов она обычно начинала поворачивать жизнь, как коммунисты направляли сибирские реки на орошение среднеазиатских полей. Правда, большевики только желали, а Марина делала. Ее положение в этой компании было особенное. На правах молодого поколения она несла новое знание о жизни – пугающе простое, но всегда конструктивное и позитивное.

– Если нужен любой, то нет проблем. Сейчас Интернет это решает, – спокойно выдала она.

– В смысле? Это же опасно. Наша Вера – находка для афериста, мечта мошенника, можно сказать, – опять не удовлетворилась Лариса. Она вообще ревниво относилась ко всем предложениям, если они исходили не от нее. А тем более если речь шла о Вере. Как в гареме, ей хотелось установить старшинство: есть главная подруга, она, а есть множество остальных.

– И как совершенно чужого человека в свою жизнь впускать? – неожиданно поддержала ее Наталья Иосифовна.

– Любой сначала чужой, – разумно ответила Марина. – А мошенники за богатыми охотятся. Вера к ним не принадлежит. Или я чего-то не знаю? Так что с этой стороны опасность нам не грозит.

Вера округлила глаза. Нет, не от моментального и беспардонного зачисления себя в небогатые, а от скорости перехода от слов к делу. Марина уже вытаскивала ноутбук, который всегда был при ней. Как справка у лиц кавказской национальности. Вера подозревала, что на ночь техника кладется под подушку. Но чтоб на день рождения не забыть – это сильно. Вот она – разница поколений.

– Но сначала выпьем, – попыталась приобщиться к руководству проектом Лариса. – Если что, на алкогольное опьянение все спишем.

Подняли бокалы. Марина пила, бойко щелкая по клавиатуре.

– Анкету я заполнила. Фотку потом сама добавишь. Возраст? Рост? Какой будущий муж нужен? – деловито спрашивала Марина, стуча по клавишам.

Вере было неловко, особенно перед Натальей Иосифовной. Она понимала, насколько абсурдной кажется ситуация человеку пенсионного возраста.

Смущение скрыла за шуткой:

– Мне Ален Делон всегда нравился.

– Ясно, – серьезно ответила Мариночка. По тону было понятно, что Делона она не знает. – Я диапазон отмечу. Обязательно, чтобы холостым был? Чтобы образование высшее?

– Обязательно, иначе у меня носовых платков не хватит, – вместо Веры ответила Лариса.

Сама именинница уже не присутствовала при этом электронном сватовстве. Она плакала в ванной. Было обидно за свою неустроенность, за одиночество, которое отдавало чем-то постыдным. Как будто отсутствие мужа сродни социальной инвалидности. Началось с красных роз, а закончилось признанием ее жизни негодной и неполноценной. Открытия в этом не было, но прежде хоть как-то скрывали. Подруги, называется!

Но расстраивалась Вера зря. Оказалось, что в нужном возрастном диапазоне высоких холостяков с высшим образованием, живущих в их славном городе, нашлось целых пять штук. Операция вступила в завершающую стадию. Пора было составлять текст послания. Однако Вера категорически отказалась выходить из ванной и вообще на связь с миром. Грандиозный план оказался на грани срыва. Марина не взяла с собой зарядку, и техника могла в любой момент отключиться. Все решила бодрая, не привыкшая отступать Лариска.

– Давайте всем одно и то же напишем. Типа привет. А потом Верусик уже вступит. Какая разница, что писать?

И действительно, какая разница? В сеть ушла кокетливая, но неразнузданная депеша: «Меня зовут Вера. Надеюсь, что стану верой твоей жизни. Откликнись, чтобы обрести меня». Наталья Иосифовна пыталась что-то изменить, но на редакторскую правку времени не было – компьютер сигналил о скором отбое. На нее шикнули, и пять мужчин были осчастливлены возможностью обрести веру. Заодно с Верой.

* * *

Ответили двое. Один просто формально переспросил: «Как дела?» Зато другой проявил стилистическую изящность, чем тронул Веру до глубины души. Она перечитала его сообщение десятки раз. Если бы письмо было на бумаге, то зачитала бы до дыр. «Как говорил мой любимый Джойс, есть вещи настолько невероятные, что в них нельзя поверить, но нет таких, которые не могли бы произойти. С чего Принцессе с таким именем искать себе обращенных в веру?» Веру подмывало ответить сразу. Но она взяла время на конструирование ответа. Писала на бумаге, правила, мучилась, пока не нашла удачное сочетание юмора, обаяния, уверенности в своих чарах и благосклонности к нему. Не забыла намекнуть на противоречивое отношение к творчеству Джойса. Отправив послание, перешла в режим ожидания. Влюбленная Ворона начала чистить перышки.

Следующее письмо пришло очень скоро. Ей предложили сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб. Это был повод обсудить творчество молодого Маяковского и музыкальные вкусы Принцессы, как он ее называл. Вера поняла, что завязалась игра, что мужчина счастлив, найдя себе интеллектуальную ровню. Письма ему она писала все свободное время. Потом выбирала лучшие куски, компоновала, сокращала. Иногда специально молчала целые сутки, чтобы помучить, представляла себе увядающего у компьютера красавца, нервно кусающего губы в ожидании ее писем. Правда, он иногда тоже замолкал. И тогда Вера, изнывающая от близости компьютера и измученная ожиданием писем, писала второму номеру. На его «Как дела?» отбила спустя неделю: «Нормально. А вообще фигово». Он ответил сразу: «Пройдет». Да, с таких посланий не разгуляешься. Отвечать не имело смысла.

А эпистолярный роман с любителем Джойса развивался стремительно и бурно. Нет, в реальность он не переходил, но реальность для Веры заключалась в голове, в мыслях, в мечтах. Остальное: спать, есть, ходить на работу – лишь ритуальные действия. Это был самый настоящий роман – с перепадами настроения, переменами чувств, даже обидами, извинениями. Иногда – с разочарованиями. Так было, когда ее герой поделился с ней политическими убеждениями. Нет, все оказалось пристойно, стать декабристкой ей не грозило, но было как-то неуместно. С принцессой такое не обсуждают. Она растерялась и, сев к экрану, не могла найти подходящие случаю слова. Хотелось одновременно и попенять, и проявить солидарность. Пока думала, сорвала настроение на втором номере. Спустя пару недель после своего «Пройдет» он получил язвительную отповедь: «Сама только простуда проходит».

Однажды Вера, устав подписываться Принцессой, назвалась Верой Павловной. В этом был скрытый тест, проверка. Шутка про сон Веры Павловны могла потушить огонь страсти. Она была почти уверена, что ее электронный возлюбленный благополучно сдаст этот экзамен. Для того чтобы оттенить предвкушаемое удовольствие от ответа, Вера послала второму номеру привет за той же подписью. Его ответ, второго номера, как и ожидалось, был вызывающе примитивен. Он отреагировал односложно: «Взаимно». И все. Даже для него это было чересчур. Да знает ли он вообще, кто такая Вера Павловна? Кто такой Чернышевский? Сплошное невежество и отсутствие ассоциативного восприятия ее имени.

Это лишний раз оттенило достоинство первого номера. Ее поклонник так замысловато отреагировал на ее привет, так чутко уловил в нем литературную провокацию, что ей пришлось достать с полки роман Чернышевского, чтобы разгадать ребус его письма. Вера была очарована этой литературной игрой, состязательностью их эпистолярных талантов, интригой постепенного сближения людей, не пересекающихся в грубом физическом мире. Отныне все: Чернышевский, революционная ситуация девятнадцатого века, Джойс, Маяковский и Лариска – были фоном ее несусветного романа.

Последняя входила в этот коллаж благодаря своей напористости. Вера не делилась деталями, но ее затуманенный взгляд и блаженно-счастливый вид говорили опытной Лариске, что Интернет выстрелил, что подруга опять вошла в образ Влюбленной Вороны. Лариска сначала считала себя просто причастной к этому проекту, потом из ее воспоминаний стали выпадать какие-то фрагменты, а какие-то – наращивать свою мощь. И вот возобладала версия, что именно она придумала и осуществила затею с интернетовским сватовством. Ну и Марина помогла, чисто технически.

Эта версия предоставляла Лариске некоторые права. Например, право советовать. Порекомендовать что-то в духе водосточных флейт она не могла, но идея с фотографией не давала ей покоя. Она смертельно хотела увидеть Вериного жениха. Правда, Вера таковым его не считала. Точнее, не называла. Но надеялась. При таком-то единении душ…

Лариска умела гнуть свою линию. И вот Вера робко заикнулась на эту тему в очередном письме. Ответ был в том духе, что он сам сгорает от нетерпения увидеть Принцессу. Решено было послать друг другу фотку одновременно. Выбрали день и час, как-то хитро связав это с творчеством Ахматовой.

* * *

Вера оценивала свои фотографии, выбирая лучшую, когда в дверь позвонила Лариска. Она вообще не любила заранее предупреждать, подчеркивая особые права на подругу. Чтоб знали, кто в гареме хозяин.

– И это ты хочешь послать ему? Вер, он же мужик, хоть и образованный. Ну тут же половину тебя стол заслоняет. Причем лучшую половину. У тебя, ты только не обижайся, лицо обычное. Все лучшее у тебя ниже талии хранится. Ты баб в бане видела? А себя в зеркале? У тебя же в сорок лет фигурка, как у девочки. Тебя даже моя свекровь не смогла бы испортить. Ничего лишнего. И ноги длинные, стройные, как у меня до родов.

– Ларочка, спасибо, конечно, но фото – это формальность. Это не так важно. Даже лучше, если в жизни я окажусь лучше, чем на фотографии.

– От фотографии зависит все. Он ее должен на видном месте держать, чтобы она в мозг ему вошла, чтобы там дырку сделала. Верусик, ну ведь опять сорвется. Ты этого хочешь? Звони Маринке. Кто у нас за техническую сторону отвечает?

Но Маринка приехать отказалась – на пляже зависла, судя по всему, надолго. В трубке гудели сочные голоса мужчин. Вериного воображения хватило, чтобы увидеть узкие бедра и широкие плечи пловцов, кубики на животе и щетину на лице. Даже в жар бросило, что не осталось незамеченным Лариской. План в ее голове созрел быстро, но железобетонно.

– Это идея! Верка, ты гений! Снимем тебя на пляже. Маринка подгонит массовку из своих парней. Типа ты стоишь, загораешь, а они все с мест привстали, обалдели. Лучше на закате это снять. У тебя красный купальник есть? Могу свой дать, винтажный. До родов носила.

После споров, уговоров, мрачных предсказаний и радужных посулов Лариске удалось уговорить Веру на пляжную фотосессию. Правда, купальник Вера не взяла. Жалко, конечно. Лариска уже придумала целую историю, которую будет рассказывать Вериным детям, как их мама в Ларкином купальнике с папой познакомилась. «Такую легенду обломала! Тоже мне, подруга!»

* * *

В назначенный час фотки устремились навстречу друг другу. Вера просто физически чувствовала их полет, опасалась, что сшибутся, рассыпятся, пропадут. Но нет, дошло в целости.

Вера открыла присланный файл – и зажмурилась. Зажмурилась от стыда за свою фотку. Потому что тот, кто взглянул на нее с экрана, выглядел очевидным девственником, причем не по своей воле. Представить его с женщиной было невозможно. Приговором смотрелась верхняя застегнутая пуговка, стягивающая тощую шейку каким-то обмякшим воротничком. Ее пляжная фотка была так же уместна в этой ситуации, как журнал Playboy в руках папы римского. Вера со страхом ждала его реакцию, ожидая неуклюжие попытки обратить все в шутку. Но все обошлось: он больше ей не написал. Ни разу, ни слова.

Вера желала еще горшей боли, чтобы заглушить эту. Чтобы наотмашь, чтобы захотелось не быть. Она сейчас пошлет фото второму номеру, подставится под его скабрезную шутку, под его тупые комплименты, под его незнание Джойса и Чернышевского и закроет тему. И будь проклят тот, кто изобрел Интернет!

Письмо ушло. Ответ был скорым и кратким: «Теперь я знаю, как выглядит индийский бог. Зачем писать, когда можно встретиться?»

* * *

Он стал единственным, кто честно сказал, что не смог прочитать Чернышевского до конца, а Джойса и не пробовал. Зато про пиратов много читал.

Как-то в кафе на сдачу им предложили взять жвачку. Есть такая серия «Love is…», где к жвачке прилагается фантик с шуточным определением любви. Им досталось самое точное из всего, что создали поэты от каменного до серебряного века: «Любовь – это когда кто-то готов нести твои лыжи».

– У тебя лыжи есть? – Голос его был спокойным, но каким-то сосредоточенным.

– Нет.

– Придется купить.

– Зачем?

– Чтобы я мог их носить за тобой, – и он смешно пригнулся под тяжестью воображаемых лыж. Засмеялся, но как-то смущенно.

– Я согласна, – так же смущенно ответила Вера. – В смысле, купить.

На дворе стояла весна, с крыш весело брызгала капель. Лыжи убрали на склады до нового сезона. Теперь предлагали велосипеды, ролики и даже байдарки. Но этим странным покупателям посреди весны срочно нужны были лыжи.

Наконец нашелся магазин, где работали исключительно ленивые менеджеры, не пользующиеся складами из принципа. Магазин шел под закрытие.

Вера прижалась к лыжной палке, кокетливо подперев щеку пластмассовым набалдашником. Ее спутник покраснел от удовольствия.

Продавец недоуменно разглядывал странную парочку, которая поглаживала лыжи и шепталась о чем-то своем.

Лыжи купили, но катались редко. Чаще дети использовали их для строительства палатки посреди комнаты. Их дети. С которыми так приятно смотреть мультфильм про Влюбленную Ворону.

Конфетные фантики

Лариска была в печали. Без всяких оснований. И это мучило больше всего. Потому что если для страданий есть повод, то это как-то естественно, понятно и правильно. Любой загрустит, если кошка перевернет на белый ковролин банку маслин, плавающих в чернильной жиже. Это был для Ларисы эталон страданий: страдание в одну перевернутую банку, в две банки, в три… А тут нет повода – ну никакого: ковер в порядке, банка в холодильнике, пушистый друг на диване. А на душе – как кошки нагадили.

Все началось с противной врачихи. Лариске подвернулся блестящий повод похвастаться, упустить который она не собиралась:

– Адрес на карточке исправьте. Мы новую квартиру купили. Ближе к центру.

– Неужели кто-то еще квартиры покупает? – возмутительно равнодушно отреагировала врачиха, обновляя адрес.

Отсутствие эмоций задело Ларису, она решила добавить градус:

– У нас-то еще кучерявее вышло. Мы же и старую квартиру не продали.

И тут врачиха оторвалась от карточки, устало обмерила Ларису туманным от переутомления взглядом и сказала задумчиво:

– А по вам и не скажешь.

Всю обратную дорогу Лариска проводила мысленную ревизию своего гардероба: шуба новая, сапоги модные, шапка дорогая… «Блин! Я же в кабинете без шубы была. И че? Юбки такие сейчас в тренде. И шарфик из коллекции… Ну этой… Как его?..» Запоминать названия коллекций она не умела. Просто покупала.

Так вышло, что деньги шли к ним в дом, будто у денег есть ноги и воля и они сами выбирают себе хозяев. Те тратят их, отдают в чужие руки, бросают на улице, оставляют в кафе, а деньги, как верные псы, возвращаются в привычное место. Всему виной был ее муж. Он завлекал деньги обманным путем. Прикидывался если не нищим, то сильно нуждающимся. Деньги пришли к нему сначала из сострадания, а потом привыкли и уже не уходили. Даже водительское удостоверение он носил в кожаном чехле с красными буквами «Член КПСС». Нет, в партии он никогда не состоял, купил на блошином рынке по приколу, даже не догадываясь о воздействии такой упаковки на пожилых гаишников. За первый месяц он отбил стоимость прикола. А потом пошла чистая прибыль.

Деньги ластились к нему, шли за ним по пятам. Возможно, он подманивал их вздохами по ночам по поводу роста цен на бензин. Его рачительность и бережливость не терпели котлет из готового фарша. Он настоятельно советовал Лариске крутить фарш самой, так выходило дешевле. И она крутила. Крутила-крутила, крутила-крутила, пока муж сокрушенно не сообщал, что счет в банке переполнен и придется купить новую машину. Но он не сдавался. Снова принимался строить дамбу, защищавшую его от денег. Например, потеряв перчатку на горнолыжном курорте, надел на руку носок. Так и докатался до финала с носком вместо перчатки. Потому что знал, что на курорте все втридорога. Но деньги периодически прорывали заслон и вынуждали приобрести новую квартиру, потом коттедж, потом еще один – про запас. В период очередного обрушения дамбы Лариска обзавелась шубой и шарфиком из коллекции. А потом снова крутила фарш, чтобы не тратиться на готовый.

Но богатство требовало признания. Лариска хотела обменять деньги на статус гранд-дамы. И не могла. Даже ее подруга Верунчик любила Лариску как-то обыкновенно, без пиетета. Но Вере можно, она своя. Она видит Лару за мясорубкой. А вот равнодушие врачихи было оскорбительно. Ларка с детства помнила, что тощая корова – еще не газель. Вот и выходило, что она в шубе и с квартирой, даже постройнев, будет похожа на похудевшую корову, так и не ставшую газелью. Тем более не стоит худеть.

* * *

«Мы это еще посмотрим, кто газель, а кто ондатр. Или ондатра?» – Лариска не знала, как правильно. Просто слово запало. «Если слово западает, то в душу? А когда глаза западают, то куда? В череп, что ли?» – размышляла она, стараясь отогнать мрачность духа. Врачиха, конечно, еще та коза, но убиваться из-за нее Лариска бы не стала. Тут что-то другое. Тревожит, зудит в душе, царапается, чтобы выйти наружу. Какие-то обрывки картинок, интонаций, запахов, которые она не может собрать воедино… Где-то внутри растет смутная тревога, кажущаяся беспричинной.

Дома ее ждала свекровь. На этот раз с кулебякой. Лариска часто думала, что человеку нужно родиться в свое время, чтобы встать на свое место. Свекровь вполне могла бы потеснить Юлию Высоцкую, родись она лет на тридцать позже. Готовила она не хуже. Хотя кто знает, как готовит Высоцкая. Кто-нибудь ел? Изображать электровеник любая может, а вот готовить, как ее свекровь, – это талант надо иметь. Свекровь явно ревновала Высоцкую к кулинарной славе и пробовала ее рецепты. Когда получался шедевр – семья наслаждалась им молча под сердитое сопение хозяйки кухни. Зато если в рецепте была засада: тирамису расплывалось, коктейль горчил, торт напоминал большую клецку, – свекровь лучилась счастьем и заставляла всех взять по добавке, чтобы почувствовали разницу между ней и Высоцкой. Разницу чувствовали все: Высоцкую можно было выключить, а свекровь – нет.

Она готовила в промышленных масштабах, скрещивая продукты и выводя новые сорта блюд. Как у настоящего художника, у нее менялись пристрастия. От грубого реализма в виде борщей и супов она на полгода перешла в абсурдизм и кубизм, посадив семью на сырые овощи, порубленные в геометрические фигурки. Потом метнулась к импрессионизму, наполнив кухню ароматами утреннего Парижа с круассанами и крем-брюле. Через пару месяцев она поняла, что соцреализм ей все-таки ближе, и семья питалась котлетами с картофельным пюре, получая к чаю по маковой фиге. Но, будучи истинным мастером, она милостиво склонилась к смешению жанров. Чем обрадовала домочадцев несказанно.

Лариска уступила ей кухню без боя. Ей осталась мясорубка – низовое звено кухонной иерархии. Но наличие вкусной еды стало отражаться на телесных параметрах. Лариска всегда знала, что существует три типа женских фигур: «песочные часы», «яблоко» и «груша». Сначала у нее поплыла талия. Лариска решила, что становится наливным яблочком, и снисходительно себе это позволила. Но оказалось, что это только первая стадия ваяния груши. Зад стал расползаться так, что талия снова обнаружилась, но в новых границах. Лариска призадумалась. А потом, глядя на одинокую подругу Веру с точеной фигуркой, решила, что не в фигуре счастье. У нее есть муж и дети, которым она любая нужна. К тому же попытки похудеть воспринимались свекровью как личное оскорбление. А кому радость от конфликтов в собственном доме?

По причине избытка денег Лара не работала. Это был ее посильный вклад в семейную ворожбу по приманиванию денег. Муж с полным правом мог пожаловаться, что на нем одном держится благополучие семьи. Что армия иждивенцев лишает его мысли полета. Что его мечты погребены под грузом ответственности за судьбу родных тунеядцев. И деньги, как доверчивые щенята, зализывали его раны, липли к его карманам.

От скуки Лара заходила на кухню все чаще. Там всегда было что-то новое, теплое, хрустящее, ароматное, сочное, пикантное, воздушное, дразнящее, радующее. Там были эмоции и сюрпризы. Правда, они материализовывались в килограммы и фактурность груши, но можно же все сбросить при желании. Желания не было.

На этот раз ее ждала кулебяка. Лара размашисто налила себе чай с правильной мерой чабреца и мяты. Придвинула сахарницу. И тут тревожный звоночек обратился набатным колоколом: сахар был коричневый. Верка на днях рассказывала, что он вредный, но колокол звонил по другому поводу. Вчера в магазин заезжал муж, она точно это помнила. Коричневый сахар – это расточительство, транжирство, мотовство. Это хуже готового фарша. Что-то происходит. Коричневая зараза пробила брешь в стене смутных образов. Она вспомнила, что муж на днях убрал еще добротные брюки в чулан, что искал следы бицепсов на том месте, где им положено быть, что гневался на домашних по поводу чеснока в злосчастных котлетах из накрученного женой фарша. Лара не была дурой, она поняла все быстро и однозначно. И трусихой не была, поэтому отважно сказала себе: «Ну вот и у меня выросли рога. Лучше быть ондатрой без рогов, чем газелью с рогами. Тем более коровой».

* * *

Поделиться Ларке было не с кем. Ближайшая подруга Вера была доброй, но без житейской мудрости. Ее вечно все бросали. В их тандеме сопли и слезы были за Верой, а сострадание и советы – за Ларой. Так сложилось исторически, и порушить этот расклад Лара не могла. Роли расписаны, занавес поднят. Нет, тут нужны другие ходы. Она решила пойти к Наталье Иосифовне. Они были знакомы через Веру, которая, как связной в партизанском отряде, опосредовала их знакомство. Лара симпатизировала Наталье Иосифовне, но не дружила с ней. И это было то, что надо. Нет заданного формата отношений, зато есть доброжелательность и мудрость, которую Наталья Иосифовна приобрела с годами (она была старше лет на двадцать). Лара нашла телефон и напросилась в гости.

Чай ей предложили из пакетиков. Лара уже забыла, что это такое. Запуталась в ниточке, что не укрылось от глаз Натальи Иосифовны.

– А моя свекровь пакетики не признает, – начала учить жизни Лариска.

Но тут же осеклась, вспомнив цель визита. Она ждала сигнала для откровений. Ей достаточно было условного знака, вроде «Что-то вы, Ларочка, плохо выглядите». Или лобового «Что-то случилось?» Но Наталья Иосифовна была слишком деликатна для торпедирования откровенности.

– Знаете, я равнодушна к чаю. А вот конфеты люблю. В эпоху развитого социализма или, говоря проще, тотального дефицита у меня был один долгий и нежный роман. И мой возлюбленный каждый раз пытался порадовать меня новой конфетой. Я их храню до сих пор.

– Конфеты? – ужаснулась Лариска. Она представила, что сейчас ей предложат погрызть засохшие социалистические сладости.

– Как можно? Обертки. Или, как говорят дети, фантики.

Из комода извлеклась маленькая квадратная книжица, страницы которой были когда-то конфетными фантиками. Они были аккуратно подшиты и, похоже, разглажены утюгом. Наталья Иосифовна стала пролистывать эту книгу. Ее пальцы бережно гладили страницы-фантики. Морщины на руках гармонично сливались с изломами бумаги. На каких-то страницах Наталья Иосифовна улыбалась, на каких-то хмурилась. Вера понимала, что фантики возвращают хозяйку в те дни, когда происходило что-то смешное или грустное. Может быть, эту конфету ей протянули, спрятавшись в куст сирени, а другую вручили жестко, как выговор. Вере почему-то казалось, что «Мишку на Севере» подарили на вокзале, когда красавец-геолог уезжал ковырять полярную землю. Она представила себе сцену расставания в черно-белом формате советского кино. Ей было близко то время. Нет, она не хотела строить коммунизм, но тянулась к какой-то однозначности, определенности – герой, подлец, карьерист, трус, друг. «Не то что сейчас. Сплошные метросексуалы. Только при чем здесь метро?» – взгрустнулось Ларисе.

– И что потом? Вы были вместе?

– Как можно, Ларисочка? Мы были половинками чужих половин, но они были достойными и порядочными людьми. Их не за что было наказывать. И дети, знаете ли, должны жить со своими родителями, – сказала Наталья Иосифовна мягко, но как-то окончательно. Было ясно, что время откровений с ее стороны закончилось.

Пришла Ларискина очередь говорить. Но она уже все сказала. Самой себе. Что история с мужем не стоит страданий. Что единственное, о чем стоит жалеть, – так это о том, что ей никто не дарил конфеты. Такие конфеты, фантики от которых хочется хранить всю жизнь. Да и как может протянуть конфету рука, на которую надет носок?

* * *

Лариса не ожидала от себя такого спокойствия. Пусть муж делает что хочет. И она будет жить как хочет. Проблема была только в том, что она ничего не хотела. Даже есть.

Свекровь не доставала. Интуитивно она чувствовала, что причина кроется в сыне, поэтому избегала прояснения ситуации. Можно предложить сырники, а получить в ответ план размена жилья. Лучше уж недосказанность.

Между тем роман мужа выдыхался. Точнее, выдыхался сам муж. Бассейн, куда он стал регулярно погружаться, раздражал хлоркой, а цены на цветы – дороговизной. Игра, в которую он ввязался, оказалась затратной и хлопотной. На рынке адюльтеров, как выяснилось, все было устроено довольно просто. Мужчины желали купить приключение по цене ниже рыночной, а женщины планировали продать себя подороже.

Его любовная связь сначала имела ударение на прилагательном. Именно что любовная. Это ему льстило. Потом прилагательное отпало. Осталась просто связь. А это уже другая история. Чувствовать себя связанным было неприятно. А когда за это надо еще и платить, то неприятно вдвойне.

Он стал думать, как выпутаться из этой истории. Опыта у него не было. Но оскорбительнее всего было то, что жена бездействовала. И ведь знает все, по глазам видно, что знает. Ну или догадывается. Похудела сильно. Однако ни слежки, ни скандалов, ни ультиматумов. В ее спокойствии была тень презрения и разочарования. И это угнетало.

Попробовал откровенно нарываться, оставлять на видном месте телефон, фаршированный любовными посланиями. В ответ – тишина. Дошло до того, что он, как разведчик, стал класть на телефон волосок, чтобы прояснить ситуацию. Его ждало неприятное открытие: телефон в руки она не брала. Была проигнорирована даже губная помада на воротнике, которую он сам старательно размазал. Получалось как-то странно. С одной стороны, он мачо, поимевший хорошенькую девицу. С другой стороны, он пустое место в глазах собственной жены. И второе обстоятельство явно перевешивало.

Его связь вскоре распалась, хлопнув на прощание ругательствами и обидными словами типа «скупердяй» и «сквалыга». Он не расстроился, скорее вздохнул с облегчением. Все мысли были о жене. Однажды даже проследил за ней. Только время зря потратил. Она дошла до кондитерской лавки, постояла около витрины с конфетами и пошла домой. В контакт с незнакомцами не вступала.

В детстве он мечтал быть разведчиком, и вот мечта сбылась. В сорок лет он начал следить за собственной женой. Радости от этого не было никакой. В доме повисло тягостное молчание. Кот мяукал реже, посуда гремела тише.

* * *

Тем временем Лара пошла работать. Отбор прошла играючи. На вопрос, что она умеет делать, чистосердечно ответила: «Крутить фарш». Тем самым резко выделилась из числа других претендентов. Одуревший за целый день кадровик запомнил только ее, что и решило дело.

Она стала менеджером по торговле памперсами. Оказалось, что ее квалификации вполне достаточно. Имея двух детей, Лариска знала все про опрелые попки. Личный опыт подкупает, она стала нарасхват. Но главное, что вокруг были люди, которые обсуждали присоединение Крыма, рассказывали анекдоты, диктовали рецепты, жаловались на мужей и жен, хандрили без повода, выпивали по поводу. Здесь замечали ее шарфик и скорость похудения. Здесь, пережив шок от ее нагловатых манер и обильного хвастовства, поняли их безобидность и декоративность. За горой памперсов стали проступать человеческие лица. Словом, жизнь резко раздвинула перед Лариской горизонт, пробила кокон ее камерной жизни. В придачу к этому появились свои деньги. На первую зарплату Лариска пошла в дорогой магазин и купила готовый фарш. Наделала котлет с ударной дозой чеснока, запила их коньяком и заснула абсолютно счастливой. Под обеспокоенный взгляд свекрови и страдающие вздохи мужа.

Однако прежний баланс был нарушен. Деньги, льнущие к мужу, почувствовали, что им изменили. Конечно, Лара зарабатывала крохи, но это было делом принципа. Деньги мужа оскорбились, что их верность не оценена, что к их высокой миссии поддержания на плаву отдельно взятой семьи примешиваются еще какие-то копеечные элементы, грошовые прихлебалы, и фыркнули в ответ, что материализовалось в виде кадровых пертурбаций на фирме, где трудился Ларисин муж. Его не уволили, но пододвинули, отдав его место любовнице шефа. Это небольшое изменение имело критические последствия. Теперь его руки не дотягивались до распила бюджета. Зато любовница шефа ходила вся в опилках и стружках, что окончательно и бесповоротно убедило мужа Лары, что любовницы – зло.

Сбылось проклятие из советского кинохита: «Чтоб ты жил на одну зарплату!» Но меньшие деньги, как ни странно, оказалось легче тратить. Просто потому, что сберегать их было бессмысленно. Слишком долго нужно было отказывать себе в настоящем, чтобы что-то приобрести в будущем. Откладывать двадцать лет, чтобы покормить с рук несчастного носорога в какой-нибудь Танзании? Копить сто лет на яхту? Лучше надувной матрас купить – двухместный. И поехать с Ларой куда-нибудь на наш юг, пить домашнее вино, высасывать бульон из промасленных чебуреков, мазаться сметаной. Не кремом, а именно сметаной, как в молодости. И слизывать ее с Ларкиной спины.

* * *

Путь к сметане пролегал через романтический ужин. Отправив мать с детьми на дачу, муж заполнил дом свечами и цветами, подготовив площадку для примирения. В предполагаемом сценарии ожидалось троекратное «прости» со счастливым финалом:

– Прости!

– Никогда!

– Прости!

– Ни за что.

– Прости!

– Уже простила…

Дальше занавес должен опуститься, скрывая постельную сцену. Конечно, не так буквально. На эту формулу можно и нужно было навешивать дополнительные слова про то, что «затмение нашло», «сам себя проклинаю», «что имеем – не храним» и прочее, но в общем виде идея представлялась простой и понятной. А главное, работающей.

Но схема дала сбой. Ухаживать за женой оказалось увлекательно, но бесперспективно. Лара выслушала, запила услышанное шампанским, выловив оттуда лепесток розы, и предложила остаться друзьями. Сохранив, разумеется, семейный союз ради детей. Она была краткой и спокойной, как Сталин на встрече с рабочими, а он болтливым и возбужденным, как Горбачев в той же мизансцене.

До каких-либо объяснений Лара не снизошла. Она гасила его вопросы так, как будто он еще не дозрел до ответов. Как будто он маленький почемучка, озадаченный радугой, а у нее нет сил и слов объяснять ему про спектральное разложение световых волн. Вместо многогранного «прости» вышло сплошное «почему?».

– Почему?

– Я так хочу…

– Почему?

– Так будет лучше.

– Почему?!

– По кочану!

На том и разошлись. Точнее, условились, что расходиться не будут. Будут жить, добра наживать, детей поднимать, кулебяки есть. Вставая из-за стола и давая понять, что романтический ужин закончен, она сказала: «Да не волнуйся ты так. Для тебя же ничего не изменится. Ты всегда так жил».

В архиве их супружеской жизни хранились безобразные сцены, когда Лара кричала на мужа, оскорбляла его, называла самыми бранными словами, какие знала ее не очень возвышенная натура, но так больно она еще никогда не делала.

* * *

Время не лечит, а смиряет. За неимением выбора муж принял новый семейный и финансовый расклад. Река их семейной жизни вошла в свои берега. Но река течет, и берега вокруг обновляются, за излучиной может ждать что-то новое. И уже измученные однообразием пейзажа гребцы могут увидеть то, что оторвет их от весел, заставит замереть в созерцании неожиданной красоты.

Лара уставала на работе. Там рвались логистические цепи, закручивались воронки цейтнотов и трещали по швам договора. Однажды партия памперсов из Японии затерялась на просторах Сибири. Лариса боялась включить телевизор, она ждала сообщения о страшном экологическом бедствии. Ее воображение рисовало обезвоженный Байкал, куда попали японские памперсы. И когда после этой нервотрепки она приходила домой, дружеская атмосфера ложилась бальзамом на ее менеджерскую мозоль. Муж уставал еще больше, потому что чем меньше деньги, тем их труднее зарабатывать. Они припадали друг к другу, как две головешки, ободряя себя известием, что до субботы осталась пара дней.

В субботу отсыпались и отъедались. Это был еженедельный бенефис свекрови, ее невидимый поединок с Высоцкой, в котором жена режиссера проигрывала с разгромным счетом. Иногда заезжала Вера, неожиданно удачно вышедшая замуж. Лара приписывала историю ее замужества себе и на правах автора требовала гонорар в виде совместных пикников. Оставшиеся шашлыки однозначно сгружались Вере. Не домой же их везти на суд свекрови. Приговор суда будет суров, в этом никто не сомневался.

Но однажды Лара объявила, что у сегодняшнего шашлыка будет другой маршрут эвакуации. Она сделала это в свойственной ей неуклюжей манере, типа «сегодня Вера в пролете, халява пройдет стороной». Но ее любили в этой компании и не обращали внимания на такие шероховатости. Лара попросила, чтобы ее высадили у дома Натальи Иосифовны.

Торопясь, чтобы не задерживать машину, Лара позвонила и скороговоркой выпалила:

– Вот шашлыки, еще горячие. К чаю. Ну то есть не к чаю, а вместо него.

– Спасибо, Ларисочка. Да вы заходите. Куда мне столько? Если позволите, я с соседкой поделюсь.

– Да хоть выбросьте. Хотя, конечно, лучше соседке лишнее отдать.

– Позвольте предложить вам чай. У меня и конфеты есть. Будем пить, как раньше говорили, вприкуску. А то прошлый раз нечем было угостить. Пришлось вприглядку пить.

– Да, вприглядку сильно вышло. Меня тогда эта история встряхнула. Простите, если спрошу, но чем кончилось? Вы расстались и больше не видели друг друга? Никогда? Уехали прочь? А если бы увидели? Все бы снова?

– Ларочка, вы такая непосредственная и своеобразная, я вас очень люблю. Ну зачем уезжать? Мы просто перешли на более высокий уровень отношений.

– Это как? – оторопела Лара.

– Мы стали друзьями. Это даже в чем-то выше любви. По крайней мере, дружба всегда взаимна, она более щадящая, милосердная, если хотите. Так что насчет чая?

– Я пойду. Меня ждут. – Лара подумала и зачем-то повторила, хотя Наталья Иосифовна расслышала с первого раза: – Меня ждут. А конфету с собой дайте, я дома съем.

Конфета была из набора «Ассорти», в ярко-красной фольге. Лара, проводив всех спать и оставшись на кухне одна, развернула ее и долго смотрела на красный лоскут в изломах. Потом, как в детстве, разгладила его ногтем, отчего фольга выгнулась дугой и стала похожа на маленький кораблик.

Вспомнилось, как девочкой делала «секретики»: накрывала фантики стеклышком и закапывала их в землю. Только место надо запомнить, пометить как-то. Например, палочку воткнуть или камешек положить. А потом идешь мимо и знаешь, что там твой «секретик» лежит. Всегда можно дырочку расковырять, и на дне маленького земляного колодца сверкнет цветное донышко. Только терялись эти «секретики» часто.

Ларисе захотелось сделать «секретик» из этой фольги. Выкопать ямку, выговориться в нее, рассказать этой дырочке про себя, про мужа, про их жизнь. Она нескладно говорила, другой и не поймет, а земляная дырочка все примет, все впитает и все поймет. Потом закрыть свою душевную смуту, маету, метания этой красной фольгой, прикрыть стеклышком, чтобы не запачкать, сохранить, сберечь. И засыпать, как похоронить. И никогда не раскапывать, но знать, что это есть. А если совсем прижмет, можно и раскопать, посмотреть на красный огонек, поверить ему, что все будет хорошо. Хотя почему будет? Все и есть хорошо.

Домик в деревне

Наталье Иосифовне знаменитый поэт Володя Высоцкий посвятил одну из своих лучших строк: «Если я чего решил, то выпью обязательно». Впрочем, они не были знакомы. Видимо, он писал воображаемой Наталье Иосифовне, для конспирации приписав ей мужской род и притянув алкогольную тему. Наталья Иосифовна не пила. По крайней мере столько, чтобы это было воспето. Просто она всегда добивалась своего.

Внешность обманчива, а интеллигентная внешность – особенно. За интеллигентностью Натальи Иосифовны скрывался пролетарский напор. Она не терпела приблизительности и неопределенности. Если выходящая из лифта соседка по неосторожности роняла фразу про опадающий фикус, то дома ее уже поджидала трель звонка с четкими указаниями по спасению растения. И только необстрелянная соседка могла ими пренебречь. Бывалая знала, что проще прыснуть, подрезать, воткнуть, проколоть, чем стоять и краснеть перед музой Высоцкого. В мягкой и предельно интеллигентной манере ей не выговаривали, боже упаси, просто слегка пеняли:

– Ну что же вы, милочка? Это же совсем не трудно. Я бы никогда не осмелилась советовать, но вы так страдали от ботанической неурядицы. Эти фикусы кого угодно сведут с ума. Я пережила это, поэтому так хорошо вас понимаю. Когда у меня начали погибать фиалки, я чуть с ума не сошла. Даже курить бросила. Но их это не спасло.

Ну как тут было признаться в своем полном равнодушии к судьбе фикуса заодно со всей зеленой массой планеты? Соседка делала скорбное лицо, как будто присутствовала на похоронах фиалок. Наталья Иосифовна мягко подводила к единственно возможному решению проблемы:

– Конечно, вам некогда. Это так понятно. Вы – само очарование, когда, раскрасневшись, опаздываете на работу. Я всегда любуюсь вами. Стремительность вам так идет. Поэтому давайте пока фикус поживет у меня. Как только он обретет силы, я верну вам вашего зеленого друга.

И пока опешившая соседка в замешательстве готовила фразы для благовидного отказа, план по спасению вступал в завершающую стадию:

– Мы с ним прекрасно поладим. Это совсем меня не затруднит. Пусть только ваш муж зайдет ко мне, чтобы передвинуть шкаф. Боюсь, фикус потребует некоторой перестановки.

И что характерно, фикус действительно расцветал в руках Натальи Иосифовны. Цвести он не умел, но имитировал этот процесс массивностью листьев и густотой окраски. Фикус возвращался хозяйке вместе с обязательством еженедельных отчетов о его состоянии. Польза была всем: и фикусу, и хозяйке, которая старалась отныне реже пользоваться лифтом.

Но люди, конечно, бывают гадостные. Одна тетка все-таки ухайдокала реанимированный цветок и, желая это скрыть, купила другой, точно такой же. Наталья Иосифовна почувствовала подвох и добилась аудиенции с зеленым другом. Обман вскрылся. Наталья Иосифовна скромно произнесла маленькую речь про то, что в жизни можно простить многое, но не такое. И с достоинством удалилась.

Познания Натальи Иосифовны и ее готовность помочь распространялись не только на фикусы. В круг ее забот входило все живое, включая домашних животных, чужих мужей и детей. Временно пожить у себя она им не предлагала, но контролировала ситуацию дистанционно.

– Дорогая моя, ваш сынок Петенька сегодня другу что-то грубое кричал из окна. Это не мое дело, я не прислушивалась, боже упаси. Однако хочу заметить, что у него прекрасный голос, вполне возможно, это тенор. А в России это такая редкость, все больше баритоны. В Италии, кстати, наоборот. Но мы живем здесь, и такие подарки природы надо ценить. Я могу договориться о его прослушивании в приличный хор. Это так облагораживает!..

Пораженная несуразностью предложения мама (где хор и где ее Петя?) округляла глаза и запаздывала с ответом. А Наталья Иосифовна не мешкала:

– Ну что вы так разнервничались, душенька? Рано еще меня благодарить. Право же, пустяки. Мне это совсем не трудно. Руководит хором приятель моего покойного мужа. Конкурс там огромный, но тенор Петеньки пробьет себе дорогу.

И Петенька уныло плелся на прослушивание под обещания родителей, что его сразу прогонят обратно. Но нет, его приняли в хор. Потому что был предварительный звонок от Натальи Иосифовны:

– Сударь, вы всегда были выдающимся музыкантом. Но музыка – это еще и миссия, это труд души. К вам зайдет ребенок с чудным библейским именем Петр. Он, как бы это сказать, пока не совсем облагороженный. Это ваша миссия пройтись рукой мастера по его судьбе.

Рука мастера покрывалась мозолями, периодически опускалась, сжималась в кулак, но Петя реально запел. Классика и шансон долго соперничали за его горло. И неизвестно, чья бы взяла. Но Наталья Иосифовна подставила классике плечо, и шансон отступил. Не такие отступали. Петр привозил из зарубежных гастролей подарки жене, маме и Наталье Иосифовне. И выслушивал неизменное:

– Голубчик, это лишнее, право слово. Не тратьтесь впредь. Но мне очень приятно. Какое счастье, Петенька, что я тогда стояла под окном, когда вы кричали ужасные слова! Я их не использую, но знаю.

* * *

Наталья Иосифовна жила одна. Так было не всегда. Были муж и дочь, потом появились зять и внук. Дерево разрасталось, казалось, его ничто не свалит. Но время и не таких укрощало. Сначала умер муж, а вскоре и дочь с семьей уехали на постоянное место жительства в Германию. То ли обиделись на отечественную медицину, сгубившую отца, то ли просто надоело видеть из окна серый панельный город. Последней каплей была установка мусорных контейнеров прямо под их окнами. В очередной раз проснувшись от дребезга мусорных баков, дочь стала звонить кому-то. Впервые прозвучало слово «эмиграция». Конечно, проще было сменить район, чем страну. Но дочь с зятем сильно подозревали, что это будет обменом шила на мыло. Наталью Иосифовну пригласили присоединиться, но как-то ненастойчиво. Она осталась. Не хотела ничего менять, да и к могиле мужа ближе.

Но перемены иногда приходят против воли. Обычно так оказывается с переменами к худшему. В Германии у зятя, этнического немца, не очень получалось воспитать в себе толерантность. Обнаружилось, что он более немец, чем те, что родились там. Он искренне считал, что Германия – для немцев, включая него. А другие народы, при всем к ним уважении, должны жить в своих пределах. Когда ему указывали на гуманистические идеалы, он раздражался тупости гуманиста. «Если у соседа засорится унитаз и он решит пожить в вашей квартире, вы ему позволите?» – вопрошал он собеседника, который не знал, где спрятаться от такого неудобного разговора. Забавно, но именно выходцы из СССР, дружной семьи народов, были наиболее ярыми сторонниками той точки зрения, что залог дружбы – раздельное существование.

Конечно, говорить можно все – в свободной-то стране. Ему не запрещали. Он дошел до того, что стал критиковать однополые браки. Стоит ли удивляться, что его карьера забуксовала, заработок просел, оптимизм потух. Сотрудник без социального оптимизма не нужен процветающей фирме. Под благовидным предлогом его сократили. Дочь Натальи Иосифовны так и не нашла работу, поскольку немецкий язык оказался выше ее сил. Внук требовал денег в довольно категоричной форме. Начались скандалы. Толерантные соседи вместо того, чтобы постучать по стене, стали стучать в полицию.

В этой непростой ситуации на пороге их социального жилья возник Отто, у которого с оптимизмом была зеркальная проблема – его было слишком много. Он предложил создать российско-германскую фирму, которая обещала быть прибыльной. Зять, ослепленный обаянием Отто, вошел в это дело. Закончилось все судебными исками. Отто, вечно занятый более важными делами, как оказалось, не успевал подписывать деловые бумаги. Везде стояли размашистые подписи бывшего русского немца. Это обстоятельство сыграло решающую роль в суде. Нужно было возмещать новой родине сумму причиненного ущерба. Денег не было. В тюрьму не хотелось. Не хотелось настолько, что пришпоренная мысль обратилась к Наталье Иосифовне. Точнее, к ее квартире.

Надо сказать, что квартира у Натальи Иосифовны была знатная. С антикварной мебелью и урановым стеклом, тяжелыми портьерами и дубовым паркетом. Бывало, что контакт с городом утомлял Наталью Иосифовну настолько, что даже речь ее становилась какой-то упрощенно-демократичной. Но стоило ей переступить порог дома, опуститься в свое любимое кресло, как возникало желание сказать: «Голубчик, а не испить ли нам кофейку?» Или закурить, вставив сигарету в длинный и тонкий мундштук, какими пользовались звезды немого кино. Конечно, не было ни мундштука, ни «голубчика», но само их существование было допустимо в этом интерьере. А это уже немало.

Когда ночью позвонила дочь и с соплями-слезами рассказала про Отто, суд, иск, долг, страх, швах, Наталья Иосифовна была в таком шоке, что могла думать только про то, что все эти слова какие-то короткие, как будто неполноценные. Но потом шок прошел. И к утру она уже имела план действия.

* * *

– Петенька, вы неоднократно хвалебно отзывались о моей квартире. Кажется, она была бы вам впору. И рояль там есть куда поставить. А мне она с годами стала великовата, – начала реализовывать план Наталья Иосифовна. – Так бывает. Туфли, знаете ли, с годами жмут, а квартира тяготит своей необъятностью.

– Вам деньги нужны? – сразу догнал ситуацию тенор Петя. Даже классическая музыка не убила в нем здравый смысл и житейскую наблюдательность.

– Что вы! Я же не великая княгиня, продавать бриллианты. Это было бы как-то театрально. Просто я решила поменять что-то в жизни, – попробовала отшутиться Наталья Иосифовна. Но вышло натужно. А у Пети был абсолютный слух.

– Ясно. И как вы видите себе эти перемены? Комната в коммуналке вам впору будет? – строго допрашивал Петя.

– Ну зачем же сразу в коммуналку? Есть другие прекрасные варианты. Например, домик в деревне. Голубчик, эта часть жизни прошла мимо меня. Я чувствую неизбывную горечь, что провела жизнь в бетонном колодце под названием город. У меня даже дачи никогда не было.

– Ясно. К земле потянуло. Так бывает с возрастом. Не буду отговаривать. Дайте мне подумать до вечера.

Вечером Петя зашел к Наталье Иосифовне, делая вид, что не замечает ее покрасневших глаз. Его план был четкий и ясный, что выдавало в нем пацана, знакомого с плохой лексикой.

– Значит, так. Есть план. Не для обсуждения, а для выполнения. Вам нужны деньги, это ясно.

– Что вы, голубчик, вы сгущаете краски, – начала Наталья Иосифовна, но быстро поняла, что это смотрится глупо, и замолчала.

Петя понял, что его больше не будут перебивать, и обстоятельно изложил свой план. Он был простой и реальный. Денег он даст, но немного, потому что он поет классику, а не шансон. В чем виновата, кстати, сама Наталья Иосифовна. Вторую порцию денег она получит от сдачи квартиры в аренду их филармонии, которая регулярно краснеет перед приезжими артистами за местные гостиницы. Там директор – свой человек, он умеет крутиться, деньги будут вполне достойные. Петя не стал вдаваться в подробности, что директор регулярно ходит налево от своей жены-сопрано. И за свободную квартиру он заплатит как за три люкса, учитывая конфиденциальность варианта. А Петя как квартирный благодетель получит от директора лучшие гастрольные туры, расценки, гонорары, чем отобьет деньги, подаренные Наталье Иосифовне.

Создавалась идеальная конструкция: Петя имеет благодарность директора и зеленый свет для своей карьеры, директор чувствует себя не обладателем дешевых филармонических шалав в гостиничных комнатенках, а королем-солнце, окруженным фаворитками в антикварном интерьере, а Наталья Иосифовна зарабатывает очень хорошие деньги, сдав квартиру в аренду. Она посчитала столбиком, сколько стоит свобода зятя. Оказалось, что достаточно уединиться в деревню на полгодика. Вариант был один – родовая деревня Пети, где остался бесхозный дом его предков. Тех самых, кто дал ему библейское имя Петр после просмотра фильма о Чапаеве и его верном соратнике Петьке.

И уже через несколько дней Наталья Иосифовна уезжала в деревенскую ссылку. Деньги были получены авансом, переправлены в Германию, зять спасен, дочь обрадована. Осталось прожить полгода в новом месте – в деревне с романтическим названием Болтино, потому что построили ее на месте болот.

* * *

Первого осмотра местности хватило, чтобы понять: рекламу «Домика в деревне» снимали в другом месте. Или в другой стране.

Петя помог с первоначальным обустройством дома, но на обустройство деревни ему времени не хватило. Да что ему? Большевикам семидесяти лет не хватило. Пришли капиталисты, рассчитывающие на вечность. Но история никому таких подарков не делает. И они уступят место кому-нибудь, передав в наследство распухшую и раскисшую от сна деревню Болтино.

Это была обычная деревня, не сдавшаяся ни большевикам, ни капиталистам. Она продолжала жить по своим законам, глубоко равнодушная к ландшафтному дизайну, альпийским горкам и даже мелкобуржуазным палисадникам. Георгины не просвечивали сквозь штакетник. Не было ни того ни другого. Георгины были выброшены из оборота по той причине, что их корни надо осенью выкапывать, а кому охота копаться в холодной осенней земле? Заборы проще сварганить из металлических пластин, кокетливо изогнутых в подобие волн, вроде шифера. Быстро, надежно, экономно. И, главное, от чужих глаз заслон. Металлический забор, разномастный, разновысотный, с амбразурами ворот и калиток, придавал улице подобие военного укрепления. Но укрепления, обреченного на поражение, какого-то бутафорского, дешевого.

Лоскутность и рваность заборов дополнялась заплатками дорог. Вот два дома в складчину подсыпали дорогу, а третий сосед, видимо, забастовал. И дорога плавно уходит в огромную лужу, символизируя тщетность призывов к кооперации и объединению. Даже собака если оставляла кучу, то прямо посередине дороги, чисто из принципа.

В первую ночь, ложась в чужую кровать и пытаясь поднять себе настроение, Наталья Иосифовна вспомнила: «На новом месте приснись жених невесте». И усмехнулась. Она еще та невеста. А уж женихи тут – можно вообразить.

Но воображение было бесконечно беднее реальности. На следующий день к ней пришли соседи собирать деньги. Двое мужчин, взятых для солидности тремя говорливыми женщинами. Мужчины были с любопытными глазами. Но любопытство не распространялось на Наталью Иосифовну. Они разглядывали убранство дома, как будто прикидывая, что тут плохо лежит. Тетки много говорили, но она мало что поняла. Однако сообразила, что с нее пытаются взять деньги за какие-то столбы, которые были установлены пару лет назад. Наталья Иосифовна отказалась платить в вежливой, но законченной форме:

– Мне бы не хотелось быть неверно понятой, но я не имею возможности оплачивать уже проведенные строительные работы. Могу предложить чаю.

Ей ответили фразой из голливудского блокбастера, что однозначно свидетельствовало о включенности Болтино в мировую культуру:

– Залей этот чай себе знаешь куда?

Она не знала, но догадывалась. Уточнять не стала. На этом ее первый контакт с односельчанами закончился.

Второй произошел вскоре у передвижной продуктовой лавки. Наталья Иосифовна услышала радостные голоса за забором: «Фермер приехал!» Продукты имело смысл подкупить, тем более фермерские. Наталья Иосифовна встала в очередь из трех женских тел и стала изучать ассортимент. Печенюшки, вино, мармелад, карбонад, консервы… Фермерство сильно отличалось от пропагандистско-телевизионного образа. Правда, сметана и творог были в больших пластиковых флягах. Вот оно – исконное и искомое. А мармеладки – так, сопутствующие товары. Желая выразить поддержку идее фермерства и ее конкретному представителю, Наталья Иосифовна сказала с пафосом:

– Какой колоссальный труд влит в эти фляги!

Она всегда впадала в пафос, когда волновалась и не знала, как себя вести. Но фермер, еще крепкий мужик, не желал делать скидку на ее волнение. Он сбил ее пафос довольно бесцеремонно:

– В эти фляги влита продукция трижды орденоносного молочного комбината имени губителя крестьянства товарища Ульянова-Ленина.

Наталья Иосифовна считала, что о покойниках не следует говорить плохо. А Ленин не только предводитель пролетариата, но и просто покойник. К тому же к советской власти у нее было сложное отношение. И тем более сложное, чем дальше страна продвигалась в строительстве рынка.

Она попыталась уйти от политической полемики и сделала это крайне неловко:

– Почему же тогда вы называетесь фермером?

– Так меня люди называют. Им же сказали еще в начале девяностых, когда колхозы грохнули, что фермеры их накормят. Они и запомнили. Вот я их кормлю. Выходит, что я для них фермер. А для государства я незаконный предприниматель, потому что налогов им платить не хочу и не буду. Еще вопросы есть?

– А как вы сами себя называете? – удивилась своей смелости Наталья Иосифовна.

– Я просто мужик. Так же, как вы – просто женщина.

Наталья Иосифовна отошла от лавки с мешочком творога, пачкой печенья и легким сердцебиением – приятным, будоражащим. «Просто женщина» было сказано как-то так, будто она совсем не «просто», а наоборот.

* * *

Жизнь Натальи Иосифовны приобрела недельную размерность: от субботы до субботы. Потому что по субботам приезжал фермер. Он сменил застиранную фуфайку на светлую рубаху, и Наталья Иосифовна приняла это на свой счет. Все, что он говорил, отпуская товар, имело для нее особое значение. Ей чудился подтекст в каждой его фразе. Подтекст был теплый, заботливый, хозяйственный. А главное – адресованный ей.

– Сметана свежая? – спрашивала соседка уже после того, как заплатила.

– Другой не держим. А если закисать начнет, так в стряпню ее. Или фигуру бережем? Нет, бабоньки, поздно вам беречь. Нечего, – хохмил фермер.

И Наталья Иосифовна в душе продолжала его фразу: «…не то что у новенькой из города». В его глазах был неподдельный мужской интерес. Так на нее не смотрели давно. Его взгляд не упирался в какую-то точку, а охватывал ее целиком, обволакивал. На вид ему было за шестьдесят, примерно ровесник. Наталья Иосифовна любила слово «ровесник» как производное от слова «весна» и очень не любила «одногодок». Ведь важно не сколько годов прожито, а сколько весен пережито, с их открытиями и потрясениями, слезами и надеждами. А годы? Они имеют другие отметины – килограммы на боках, морщины, седина, коронки, очки. Вроде бы синонимы, а совсем разное. Сравните: «ровесник революции» и «одногодок революции». Первое – для патриотических романов, второе – для отдела кадров. А романы, пусть и патриотические, Наталья Иосифовна любила больше, чем отдел кадров.

На каждую встречу с фермером Наталья Иосифовна начинала собираться с утра. Она выбирала шарфик, потом браковала его. Нет, слишком ярко, смешно в ее возрасте. Прикалывала брошь, убирала на место. Чересчур празднично. Даже шляпку с вуалькой примерила, но вовремя одумалась. В Болтино носили только матерчатые, застиранные шляпы от солнца.

Кстати, о солнце. Наталья Иосифовна приехала в деревню ранней весной, еще снег лежал. Потом он сошел, оголив маленький огородик в пару-тройку грядок. Это все, что осталось от большого участка деда. Петя в свое время решил, что малая родина должна соответствовать названию, то есть быть буквально маленькой. А излишки можно продать. Покупатель оказался приезжий, приблатненный и придурковатый. Он ходил по своей земле в трусах, сползающих ниже копчика. Наталья Иосифовна старательно отворачивалась. Она где-то читала, что римские аристократы ходили голыми перед рабами – просто потому, что не считали их за людей. Сосед, видимо, как римский патриций, не стеснялся ее, так как не видел в ней ровню. Ну не будешь же стесняться земляного червяка?

Солнце крепчало, и грядки просили есть. Их нужно было засадить. И тут Наталья Иосифовна вошла в свою стихию. Она колдовала над рассадой, выносила ее погулять, гуляла с ней вдогонку за солнцем. Кроме обычной капусты замахнулась на савойскую, брюссельскую и кольраби. Местные женщины посмеивались над ботаническими изысками горожанки, но исключительно по-доброму, отдавая должное ее трудолюбию. А может, просто привыкли к ней, к ее витиеватой речи и странным манерам.

– Иосифовна, у тебя калитка нараспашку.

– Спасибо, милочка, за беспокойство. Но помните, как у Окуджавы? «Дверям закрытым грош цена, замку цена копейка», – пропела Наталья Иосифовна. Она пела плохо, стеснялась этого, но эти строки намертво сплавились с мелодией. – Чем не заповедь? Я принадлежу к поколению, библия которого написана Окуджавой.

– А сопрут чего? Твой Окуджава отвечать будет? – недоумевала соседка.

Но самое забавное, что у Натальи Иосифовны ничего не пропадало. Хотя воровство по мелочи было в обиходе у односельчан. То ли за блаженную держали, у которой воровать грешно, то ли взять было нечего.

Но если с односельчанами отношения наладились, то с соседом в спущенных трусах расстроились. И это мягко сказано. Развернулись настоящие военные действия. Во всем виновато солнце. На его лучи к соседу в гости потянулась всякая нечисть – матерящиеся мужики, визжащие и ржущие девки. Как и положено нечисти, пик активности у них приходился на ночь. Хуже всего было то, что эти гости любили музыку. Громкую, с доходчивым содержанием про фраера дерзкого. И еще они любили свежий воздух, поэтому колонки устанавливались на улице. Звуковые волны атаковали домик Натальи Иосифовны с ураганной силой. Она боялась, что старый дом развалится, как хижина Ниф-Нифа, или ураган унесет его в страну Гудвина. Но она сильно переросла девочку Элли и поэтому вместо дороги из желтого кирпича стала протаптывать дорогу в местное отделение милиции. Там ей сказали, что это не милиция, а полиция. Больше ничего полезного не сообщили. Велели звонить и вызывать наряд, если повторится.

Повторение не заставило себя ждать. А наряд заставил. Он приехал только в пять утра, когда соседские гости отбились, обессиленные после ночной вакханалии. Наталья Иосифовна не спала всю ночь, каждые полчаса звонила в полицию, боясь от волнения назвать их милицией. К утру задремала. Приехавший наряд разбудил ее и строго отчитал по поводу ложного вызова. Дескать, кругом убийцы и насильники, а она со своим старческим маразмом на тишайшего соседа поклеп возводит.

За фермерской сметаной она вышла с красными от недосыпа и слез глазами. Фермер промолчал, обошелся без расспросов и комментариев. Только незаметно подкинул ей в сумку конфет с фривольным названием «Укус женщины». В них была какая-то дрянь, которая при рассасывании щипала язык. А когда Наталья Иосифовна ушла, задержал отпуск товара, обратившись к кучке покупателей с единственным вопросом, лаконичным, но всем понятным: «Какая хрень тут у вас происходит?»

Потом фермер зашел к соседу. Тот подтянул трусы от неожиданности. Фермер говорил исключительно по делу и без предисловий:

– Я налогов не плачу. Поэтому, сам понимаешь, на милицию рассчитывать не могу. Тем более на полицию. Прав не имею. И если ты, тварь, еще раз огорчишь свою соседку, то я огорчу тебя. Без помощи милиции. Обойдусь подручными средствами. Дедовыми методами. Ты не то что музыку по ночам включать забудешь, ты чихать днем в себя будешь. Ты меня понял?

И пока сосед собирал разбежавшиеся слова в подобие ответа, фермер уже заводил машину. Одновременно зарычал мотор и заурчало в животе соседа.

* * *

Наталья Иосифовна расцвела. Долгого летнего дня не хватало, чтобы переделать все дела. Она шефствовала над излечением язвы у сторожа клуба. Следила, чтобы соседка с тромбофлебитом не ходила без компрессионных чулок. Обладатели вегето-сосудистой дистонии боялись показаться на улице без головного убора. Само понятие «головной убор» вошло в обиход и вытеснило прежнее «чего-нибудь на голову». Ближе к сентябрю выяснилось, что школьники за лето забыли английский язык напрочь, что было нетрудно, учитывая мизерность познаний. Наталья Иосифовна создала при клубе хор английской песни. Сама королева Англии обрыдалась бы, услышав, как разновозрастные деревенские дети хором поют песни из репертуара Фрэнка Синатры.

По ходу дела начал созревать урожай. Наталья Иосифовна шла на рекорд. Опытным путем было доказано, что Болтино может быть опорным пунктом ВДНХ. Но главная революция, учиненная Натальей Иосифовной, состояла в том, что было скомпрометировано варенье, начались гонения на сахар. Наталья Иосифовна увлекла женщин деревни Болтино в битву за сохранность витаминов. Под ее предводительством и при непосредственном руководстве атаковали интернет-магазин и закупили сушилки, на которых стали делать пастилу, сухофрукты и даже пробовали сушить помидоры. А как иначе? Из чего зимой делать пиццу? Чтобы не как в супермаркете, а как в Италии, про которую Наталья Иосифовна рассказывала так, что женщины чувствовали себя обгоревшими под жарким сицилийским солнцем. Одна активистка этого движения попробовала даже сушить огурцы и опытным путем доказала, что они на девяносто шесть процентов состоят из воды. В разговорах все чаще звучало: «Иосифовна сказала», «Иосифовна не советовала».

Словом, на общественном поприще все сложилось, а на личном фронте было без перемен. Прямо как у Ремарка. Роман с фермером забуксовал. Он приобрел хронический характер – ни туда ни сюда. По-прежнему в своих пакетах она находила подброшенные конфетки. Особенно ей понравились «Бешеная пчелка» и «Очумелый шмелик» – и по вкусу, и по смыслу. Что надо было покурить, чтобы так конфеты назвать?

Когда-то в ее жизни был конфетный роман, и все фантики того времени она старательно подшивала, берегла. А эти – выбрасывала, вот и вся разница. Ну как можно к пожелтевшим советским фантикам с их пуританскими названиями добавить «Укус женщины» или «Бешеную пчелку»? Никак.

До той отметки не допрыгнуть, на той высоте не летать. Да и летать уже не хочется. Хочется ходить под ручку, гулять, разговаривать, обсуждать дела детей и внуков. Но это должны быть общие внуки и общие разговоры. А здесь они будут разные, ведь позади разные жизни. Он органично смотрелся на фоне деревенского мира, но пересадить его в антикварное кресло было немыслимо. Весь ее опыт говорил, что хорошо переносят пересадку только молодые растения. Чем старше, тем труднее. Две жизни пересеклись, высекли искру и потекли по своим прежним маршрутам. Она понимала это. И он понимал. Поэтому и останавливался, чтобы не дойти до конца туннеля, где их ждет тупик. Она была благодарна ему за это понимание. И немного раздосадована этим.

* * *

Петя приехал заполошно. Окно в гастрольном графике подходило к концу, нужно было форсировать переезд. Вещи в багажник сваливались абы как. Все, что не вошло, раздали односельчанам, пришедшим попрощаться с Иосифовной. Даже сосед по такому случаю сбегал в дом за шортами. Расставались до весны.

Услышав о том, что эта ссылка может быть добровольной и регулярной, Петя приободрился. Он моментально прикинул все выгоды такого положения дел. Так и до звания народного дойти можно. Лишь бы директор не сдался на милость своей жены-сопрано. В приподнятом настроении он сел за руль, бибикнул напоследок своей малой родине и тронулся в сторону родины большой.

Позади оставалось лето – целая маленькая жизнь. Неожиданная, подаренная случаем. Хотя почему случаем? Эту жизнь ей подарил Отто, немецкий аферист. И Петя – соседский мальчик, изрыгающий ругательства зачаточным тенором. И ее давняя любовь, чьи конфетные фантики не захотели смешиваться с новыми современными обертками. Так петелька за петелькой и плетется жизнь.

По дороге они разминулись с машиной фермера.

Вкус мести

Марина обгоняла своих сверстников. Сначала по росту. Да так активно, что родители начали всерьез переживать: все ли в порядке с гормонами роста? Но напрасно беспокоились. Уйдя в отрыв на пару лет, привыкнув стоять на физкультуре первым номером, Марина спокойно дождалась, когда за ней подтянутся остальные. Просто выросла с опережением. И тут же пошла на новый отрыв, на решительный обгон сверстников: стала взрослеть, быть «не по летам» в мыслях и поступках. Это было не так заметно со стороны, поэтому родители не видели повода для волнения. Учится хорошо, спортом занимается, мелкие поручения по хозяйству выполняет. Что еще надо?

Ранняя взрослость Марины проявлялась как некоторая странность. Ей были не смешны шутки, над которыми заходились от смеха одноклассники. Она не могла всерьез возмущаться, что на контрольной был материал, который не проходили на уроке. Не умела всем сердцем переживать из-за оценок. Было безразлично, пригласят ли ее танцевать на школьной дискотеке. Сплетни, школьные страсти, заговоры, кланы друзей и врагов, даже кнопка на стуле учительницы – все то, что бодрило и заводило одноклассников, вызывало у нее добрую улыбку с ностальгическим оттенком. Как будто это было давно, в ее детском прошлом, из которого она уже вышла. Как одежда, из которой выросла. Мир взрослых людей казался ей не то чтобы интереснее, но как-то уютнее, естественнее. Этот мир был ей впору, в самый раз.

Наконец-то школа отзвенела последним звонком. На торжественной линейке, как и положено, ее одноклассницы, навязав на себя белые банты, роняли скупые и не очень скупые слезы. Некоторые рыдали в голос. Марина наблюдала за этим с любопытством, пытаясь найти в себе то место, которое болит и проливается слезами. Не нашла. Бантов она не вязала. Словом, подтвердила мнение учителей, что у нее отставание в развитии эмоциональной сферы. Но дело было не в отставании, а в опережении. Такого варианта учителя не рассматривали.

Умная, уверенная в себе, она легко поступила в университет. Играючи стала мисс красоты факультета. За ней потянулись толпы поклонников: мальчиков с первым набором бритвенных лезвий, подаренных мамами на 23 февраля; мальчиков, с азартом строивших свое тело в душных спортивных клубах, и тех, кто признавал за спорт только шахматы; мальчиков, выпрашивающих у преподавателей отличные оценки, и тех, кто демонстративно плевал на учебу. Мальчики были разные, но итог был один: все они получили отказ. Воздыхатели попереживали, но быстро смирились. Когда отказ получают все подряд, то не обидно. Может, она лесбиянка? Эта мысль всех устроила, реабилитировала их гордость, примирила с поражением. Отношения свелись к доброму приятельству, к бытовым контактам.

Дальнейшее было таким прогнозируемым, что даже неудобно говорить: Марина влюбилась. В преподавателя. Студенткам это свойственно. Но студентки влюбляются снизу вверх: их манит мир взрослых мужчин, на пороге которого они стоят. Марина же давно переступила этот порог. У нее не было мужчин, но она была частью взрослого мира по своим ощущениям, по образу мыслей. Она влюбилась на равных.

* * *

Преподаватель Артемий Гурин был мужчиной видным. Видным издалека. Потому что он, будучи профессором и деканом, находился всегда в отдалении и на возвышении: то со сцены выступал с приветственным словом, то с лекторского подиума сеял доброе и вечное.

Отчество у него, конечно, было. Но это знание он предпочитал оставлять для студенческой аудитории и отдела кадров. Там же хранилось печальное свидетельство того, что недавно праздновался полувековой юбилей. Спорт, генетика и манера одеваться сделали из него моложавого мужчину неопределенного возраста. Гурин не старел, прямо как Кощей Бессмертный. Именно так его называли те, кому он ставил низкие оценки. Остальные, а их было большинство, за глаза называли его просто по имени. Он это знал и втайне гордился. И если обстоятельства складывались так, что встреча со студентами происходила вне стен университета, то сам предлагал называть себя просто Артемий. Ему так было комфортнее. Словом, Артемий Гурин был демократичен в общении, консервативен в одежде и либерален в политических убеждениях. Полный комплект достоинств.

Грех не влюбиться, и не многие женщины брали на себя этот грех. Большинство дам, с кем он начинал регулярно общаться, рано или поздно понимали, что пропали. В зависимости от поэтичности натуры одни считали, что встретили Любовь с большой буквы, другие – что нашли любовь до гроба. Гурин умел встряхнуть их так, что вывернутые наизнанку дамы начинали писать стихи, рисовать картины, хотя прежде ничто не предвещало такого отчаянного броска в прекрасное. Кто-то ограничивался вышиванием крестиком, но обязательно алых маков. Кто-то выжигал по дереву, но непременно романтические пейзажи. Мужья хвалились успехами жен и носили на работу не банальные пирожки, а художественные произведения. В общем, всем было хорошо: Артемию, дамам, мужьям. Внакладе оказывалось только искусство, но оно и не такое терпело.

Женщин на пути Артемия Гурина было так много, что он достиг известного профессионализма в обращении с ними. Отточил мастерство до состояния «продвинутый пользователь». Главное в этом деле – определить типаж, остальное было делом техники.

По большому счету женщины делились у него на три типа, вроде трех категорий в системе общественного питания: простые столовые, диетические и рестораны. Аналогом столовых были просто «бабы» – теплые, мягкие, шумные, понятные, с большим диапазоном желаний, одновременно хотели всю себя отдать и всего его получить. Такую смесь жертвенности и захватничества Гурин не переносил. Это не значит, что он отказывался от них. Но здесь надо было держать ухо востро, чутко отслеживать ситуацию, вовремя нажать на стоп-кран в виде предложения остаться друзьями. Чтобы все прошло гладко, достаточно было, понизив голос до интимных ноток, тихо сказать: «Я думаю, что именно с тобой мы можем дружить долгие годы. Пока я тебе не надоем». Намек на ее исключительность работал безотказно, потому что все «бабы» в глубине души знали, что таких, как они, – косой коси. В каждом учреждении своя столовая.

Другой тип, более безопасный, но мало бодрящий, был представлен «соратницами», подобием диетической кухни. «Соратницы» видели в нем великого ученого, великого администратора или просто великого. Они служили самозабвенно, смотрели преданно, страховали надежно, ничего не прося взамен. Ну разве что чуточку любви великого человека. Отдавали ему годы, силы, красоту. Гурин подыгрывал им, жалуясь на усталость, на зависть коллег, на косность журнальных редакторов, на запаздывание отечественной науки, которую он без устали толкает вдогонку Западу. Он служил прогрессу, а «соратницы» служили ему, и это был долгоиграющий сценарий. Конечно, он понимал, что блефует, знал, что как ученый стоит меньше, чем шторы в его кабинете, но охотно играл роль кумира. Как говорится, по многочисленным заявкам.

Наконец, были женщины-праздники. На повседневку они не годились, а эпизодически, по настроению были великолепны. Как рестораны, которые можно возненавидеть при регулярном посещении. Такие женщины даже одевались иначе – более ярко, броско, блестяще. Они все время как будто соскальзывали в смех, любили демонстрировать свою связь с богемой, много говорили о своей лояльности к многоженству и внебрачным детям, о перерождении института семьи. Правда, они открутили бы голову мужу, посмотри он в сторону или попытайся пойти налево. Или направо. Все равно бы открутили. Такие женщины были абсолютно безопасны, что добавляло им прелести. Они были смелыми в суждениях и очень осторожными в поступках, это резко отличало их от «баб», которые вполне могли создать аварийную ситуацию в его жизни. И Артемию такие праздничные женщины очень нравились, но изредка, когда есть повод и желание сделать себе подарок. Как в ресторан сходить.

Артемий Гурин давно понял, что все проблемы с женщинами возникают оттого, что их вводят в жизнь последовательно. На смену одной ведут другую, которая вновь доказывает, что идеалов не бывает. Более удачным вариантом он считал параллельное подключение. Устал от громадья дел – свалил его на «соратницу», отоспался с нормальной «бабой» и со свежей головой провел чудесный вечер с женщиной-праздником. А потом возвратился к жене. Это уже совсем другая история. Жена была вне категорий, она партнер по созданию семьи – самого важного бизнеса его жизни. Там дети, недвижимость, родственники, банковские карточки, совместные отпуска. Словом, неприкосновенный запас его жизни, точка опоры.

В попытке все классифицировать и систематизировать был виден научный подход. Просто так профессорами не становятся. Правда, Артемий Гурин неверно понимал причину своей неотразимости. Он приписывал это своему остроумию, чем льстил себе. А ларчик просто открывался. Женщин подкупало в нем сочетание уверенности в себе и какой-то неприкаянности. За его спиной мерещились фригидная жена и семейная драма. Похожий на энергичного Буратино с улыбкой Пьеро Гурин никогда ничего не рассказывал про семью – ни пьяным, ни трезвым. «Неспроста», – думали женщины, примеряя на себя роль Мальвины. Им мерещились пепелища семейного очага, но они ошибались. Просто он исповедовал принцип, что мухи и котлеты должны быть отдельно.

* * *

В очередной раз в актовом зале должна была пройти встреча администрации университета со студентами. Кураторы курсов получили разнарядку заполнить все свободные места, чтобы создать иллюзию горячей заинтересованности студентов в этом мероприятии. Желательно еще поставить студентов в проходах, дескать, аншлаг, даже мест не хватило. Но студенты не понимали важности события, проявляли несознательность. Их сгоняли в актовый зал, а они норовили вырваться на свободу. Было похоже на облаву, как в фильмах про войну. Все выходы были заблокированы. Марина обреченно заняла отведенное ей место. Лениво скользнула взглядом по сцене.

Немного сутулая фигура декана Гурина хорошо смотрелась в центре композиции. Над ним висел внушительных размеров анодированный символ университета. Марина подумала, что если символ рухнет, то на земле будет на одного профессора меньше. Потеря невелика, но все же… А ведь наверняка есть жена, дети… Было скучно. Марина наклонилась к соседке:

– Кто там в центре сидит?

– Здрасьте, приехали! Ты вообще мышей не ловишь? Это же сам Гурин. Профессор, декан и прочие дела.

– Прочие – это какие?

– Ну там разные… Говорят, девки наши по нему сохнут. Специально на его спецкурс записываются. Не знаю, чего находят? Совершенно не в моем вкусе.

Марина посмотрела на жирные волосы соседки, на коротко стриженные ногти и сказала про себя: «Да, вкусы у нас разные». Гурин был в Маринином вкусе. Она решила познакомиться поближе.

Вообще Марина была деятельной натурой, она считала, что лучше сделать неверный ход, чем не сделать ничего. Но ее ход оказался верным. Она рассчитала все до мелочей. Построила мизансцену, при которой не заметить ее будет невозможно.

Лекция была в разгаре, когда раздался стук в дверь:

– Можно войти?

– Входите, только быстро. Неужели не ясно, что вы мешаете? – на автомате, скороговоркой ответил Гурин.

В дверь зашли длинные ноги – первое, что увидел профессор. К ним прилагались молодежный бюст и низкий, с нотками иронии голос:

– Простите, но помешать вам может только обвал потолка.

Гурин опешил. Он не понял, что это было. Его обхамили? Дескать, токует как глухарь, ничего не видя и не слыша. Выгнать за хамство? Или, наоборот, ему сделали комплимент? Типа увлечен предметом до крайности. И пока он соображал, по проходу в полной тишине плавно шла мисс факультета. Шансов не запомнить себя Марина ему не оставила. Ни малейших!

Лекция прошла как-то странно. Профессор сбивался, упорно не смотрел в ту сторону аудитории, куда села Марина. Словом, все прошло, как и было задумано. Мяч был на его половине, и он отбил его довольно скоро.

Из-за океана приехал пожилой профессор, который начал тосковать по родине еще в аэропорту. Его пару раз приложили объемными китайскими сумками, поинтересовались: «Че застыл?» – и довольно энергично подтолкнули к выходу. Этого хватило, чтобы утратить интерес к русской истории, которой он занимался всю жизнь. Профессор страстно захотел домой. Для спасения ситуации было решено приставить к нему красивую студентку – город показать, в театр сводить. В общем, не оставлять его наедине с русской историей в ее настоящем времени. Артемий Гурин на правах декана порекомендовал Марину. Но чтобы ей было не так тяжело нести эту общественную нагрузку, стал под разными предлогами присоединяться к этой компании. Все чаще и чаще он выполнял свой интернациональный долг. В консерваторию? Ну раз надо… В зоопарк? Если родина пошлет. В кафе? Ради налаживания сотрудничества…

Вскоре зарубежный коллега оказался третьим лишним. Однажды на волне потрясения от спектакля Марина и Артемий вышли из театра, проводя ток через сцепленные руки. И только потом вспомнили, что забыли иностранного профессора в театре. «Не ребенок. Справится», – решили добрые сопровождающие. Так трио превратилось в дуэт. С этого дня знаток русской истории вечерами сидел в гостиничном номере в одиночестве, считая дни до возвращения на родину. А Марина с Артемием начали писать свой роман.

* * *

Впрочем, роман писала одна Марина. Профессор Гурин предпочитал небольшие рассказы. Он достиг в этом известного мастерства, набил руку и отказываться от привычной формы не собирался. Любую связь Гурин начинал с прикидок, как долго она продержится. Ошибался редко. Он, как талантливый писатель, предугадывал количество страниц в своем очередном рассказе.

После первого, обильного и щедрого, выброса чувств Артемий стал наводить порядок в их отношениях, плавно подводя Марину к принятию некоторых правил их общего бытия. Во-первых, полная конспирация. Исключительно в силу того, что связь со студенткой может стоить ему карьеры. Понятно, что режим секретности был общим правилом его амурных дел. Возраст любовницы ничего не менял. Но Марине это было знать необязательно. Пусть чувствует, на какой исключительный риск он пошел ради нее.

Во-вторых, он очень занятой человек. Поэтому встречаться они будут не когда она хочет, а когда он может. Исподволь сквозило, что он, разумеется, хочет видеть ее всегда. И не только видеть. Но возможностей таких у него нет. И уж если он такие возможности изыскал, то она должна быть, как пионер, всегда готова.

Наконец, последнее, но самое важное правило: он женат во веки веков или на веки вечные. Чтоб даже в помыслах не было фаты, совместных кастрюль и пеленок.

Эти правила были многократно опробованы и давали Артемию неизменно прекрасный результат: максимум удовольствий при минимуме тревог. Но важно было точно определить момент для оглашения этих правил. Поторопишься – увидишь, как она «сняла решительно пиджак наброшенный». Нужно дать увязнуть в чувствах, заполонить ими. Затянешь, передержишь ситуацию – напорешься на слезы и истерику, потому что для прекрасной совместной жизни уже куплены чудные шторки. Даму надо подсекать вовремя, как леща на рыбалке.

В случае с Мариной он испытывал затруднение. Он никак не мог определить ее типаж. То в ней просыпалась женщина-праздник, то вставала во весь рост простая «баба», то шла на амбразуру «соратница». Его устраивали все варианты, но тактика требовала определенности.

Однако время поджимало. Марина была инфицирована любовью. Это было очевидно и нестрашно, такая ситуация была для него рутинной. Но одно дело, когда любовью к нему болели юные дурочки или взрослые тетки, с этим он научился управляться. Одни по молодости переживали бурно, но недолго. Других спасал жизненный опыт как «плод ошибок трудных», проще говоря, короста на душе. А тут нагромождение несуразностей: нелепая взрослость, не защищенная жизненным опытом. Ни то ни се. Но откладывать нельзя, можно зайти дальше нужного.

И вот профессор решился на важный, необходимый по его сценарию разговор. Артемий начал лениво, как бы между прочим:

– Подруги твои, надеюсь, не в курсе? Ты же понимаешь, как это может отразиться на моей репутации?

– На твоей? Не знаю, не думала. Меня больше моя репутация интересует.

– В смысле? – опешил Артемий. Такого ответа он еще не получал.

– Понимаешь, влюбиться в преподавателя – это сюжет для дешевых романов. Банально до противности. Я бы предпочла космонавта. Остается скрывать от общественности свой позор, – то ли шутила, то ли говорила всерьез Марина.

Артемий почувствовал себя неуютно. Обидеться? А если она шутит? Будет глупо с его стороны. Рассмеяться? А если она всерьез? Опять глупо будет. Он чувствовал, что Марина переигрывает его. Но сдаваться не собирался. Ладно, с конспирацией потом разберется. Сейчас про «всегда готова» надо договориться.

– Слушай, давай перенесем поездку в Питер. Масса дел накопилась. Как только разгребу, я тебе позвоню, – начал Артемий, понимая, что делает ей больно. «За репутацию получи», – мстительно подумал он. Но радовался недолго.

– Не-е-е, потом там погода испортится, это ж Питер. Я лучше туда сама с друзьями съезжу, а с тобой потом в другое место. В Париж, например, – опять то ли пошутила, то ли съязвила Марина.

– Но мы же мечтали вместе по Питеру погулять. – Незаметно для себя он перешел на просительную интонацию.

– Или бросай дела, или мечтай дальше. – На этот раз шуточных ноток не было. Было похоже, что стукнул воображаемый молоточек, которым заканчивается заседание суда.

Гурин понимал, что надо остановиться, но не мог:

– Ты так говоришь, будто забываешь, что я женат. При всем желании я не могу делать все, что хочу.

– Я отлично помню, что ты женат. Это самое большое твое достоинство. В роли жениха ты бы смотрелся остроумно, но непривлекательно. – Марина утешительно поцеловала его в макушку.

Такого Артемий Гурин не ожидал. «Какое гадкое, прагматичное поколение идет нам на смену!» – думал он по дороге домой. Дойдя до подъезда, решил пройтись еще кружок, потом еще и еще… Не мог успокоиться. Так и зашел в дом с головой, в которой была сплошная каша.

* * *

Марина, конечно, блефовала. Тот разговор дался ей очень трудно. Она прекрасно поняла, чего хотел Артемий. Ей отмеряли зону, обносили красными флажками. Вместо океана без краев и границ разрешили плескаться в купальне. Ей стоило огромных усилий сделать вид, что потешается над ситуацией, от которой хочется выть. И пока Артемий нарезал круги на подходе к дому, она пила вино, закрывшись в ванной. Включила кран, просто чтоб бежала вода. Вообще она очень любила воду, любую – в бассейне, в кране, в стакане. Вода смывала муторность с ее души. А заодно и слезы с лица.

На этот раз не помогло. Вторым проверенным средством была Вера, ее подруга. Наверное, странно называть подругой тетечку, которая в матери годится. Но это только по возрасту. По жизненной силе и мудрости Вера годилась ей в дочки. Веру вечно все бросали. Как будто испытывали ее наивность на прочность. Влюблялась Вера регулярно, но безрезультатно. Не случайно получила прозвище «Влюбленная Ворона». Почти чудом было то, что Вера недавно вышла замуж. Кстати, с Марининой помощью. С ее легкой руки в черную дыру Интернета отправилось письмо, после чего из этой дыры вылетел будущий Верин муж. Хотя черные дыры только втягивают, даже лучи не выпускают, потому и черные, тут законы физики дали сбой. Так что вполне логично было называть ситуацию чудом. Правда, для Веры это слово было окутано поэтическим флером, она видело в этом знак судьбы. Ее восторженность, сентиментальность иногда раздражали Марину, но Вера была незлобивой, умела слушать, что немало. Никогда не спрашивала лишнего, не потрошила, не выпытывала. Да и к кому еще пойти? Не к девочкам же в общежитие? То-то радости им будет обсудить личное дело профессора Гурина.

Когда-то Вера закончила тот же университет, где училась Марина, поэтому разговор начался с воспоминаний:

– А такой, с палочкой еще ходил, живой еще? А такая, с буклями на голове? Господи, что же они вели? Только палочка и букли запомнились. Как несправедливо время!

– Вера, в том аквариуме давно поменяли всю воду. Вместе с рыбками. Проректоры и числом, и внешностью на тридцать три богатыря похожи. Работа не пыльная. Самое то для крепких мужиков. Палочки и букли не выдержали конкуренции, – иронично ответила Марина.

– Да, работа не пыльная. А разве бывает в аквариуме пыль? Только грязь. Те же богатыри во главе с дядькой Черномором и приносят, – не пойми про что сказала Вера.

– Грязи везде полно. В такой стране живем, – сказала Марина.

Критическое отношение к своей стране стало такой же визитной карточной ее поколения, как Окуджава для шестидесятников. Вера тоже имела прогрессивные взгляды, но считала, что к ним простительно прийти с годами, это право надо выстрадать в муниципальных поликлиниках. А молодости пристало быть патриотичной. Хотя получалось все наоборот, патриотизм связывался с палочкой и буклями, что ее сильно расстраивало. Поэтому она поменяла тему:

– А красавчик наш? Все в поиске? Господи, как я мечтала о нем в студенчестве. Смешно вспоминать, знала его расписание наизусть, чтобы чаще на глаза попадаться. В буфете старалась к нему в профиль сесть, потому что в анфас я хуже смотрюсь. Влюбчивая была… – тут Вера осеклась, понимая неуместность слова «была».

Решила сгладить неловкость через самокритику:

– Но, к счастью, бог не дал мне эффектной внешности. Я не попала в поле его зрения, потому что была серенькой мышкой. Такой и осталась, кажется… – Это «кажется» было как прошение на опровержение.

И Марина уловила невысказанную просьбу:

– Ну какая же ты серенькая мышка? Ты ворона в ярком оперении. Самая умная птица. Таких рядом с Тауэром туристы подкармливают. За деньги, между прочим. Английские лужайки и умные вороны. Это у нас извращенцы ворон за дур держат, – опять встала на критическую лыжню Марина.

Вера не любила противопоставление «у них» и «у нас». Завязался короткий политический спор. Чтобы прекратить импровизированный митинг, Марина решила вернуться к теме, глубоко ей неинтересной, но зато аполитичной.

– Значит, некий красавчик в храме науки клеил женщин без устали и простоев?

– Марина, не будь такой циничной. Это маляр клеит обои. Или революционер клеит листовки.

– А неотразимый мужчина клеит женщин, – продолжила Марина.

И примирительно добавила:

– Ну ладно, колись, Верунчик. Кто у нас неотразимый мужчина был?

– Молодой преподаватель… Как живой в глазах стоит, а имя вылетело. Вертится на языке… Такое нестандартное имя, изысканное. Можно сказать, утонченное. Ему очень подходило. Сейчас оно в тренде… – мучилась Вера и просила помощи у Марины. – Ну? Так сейчас детей часто называют. Как возвращение к истокам, как возрождение русской культуры. Он будто предвосхитил свое время.

– Микула, что ли? – хмыкнула Марина. Она сознательно дразнила Веру за ее неуемный патриотизм в сентиментальном исполнении.

– Микулами не называют. Даже сейчас. Это еще впереди. Хотя фамилия была вроде Микулы. Она ему не подходила категорически. На старинную кашу смахивала. Ну, вспомни, такую кашу императору Александру III подавали перед крушением поезда. Официант подошел к нему, чтобы сливок подлить, и тут страшный удар, поезд сошел с рельсов… – В словах Веры послышалась угроза долгого исторического экскурса.

Но Марина не первый день знала Веру. Поэтому быстро ее обезвредила. Ее пальцы, никогда на выпускавшие мобильного телефона, моментально отправили в Интернет запрос: «каша, Александр III, крушение поезда». В ответ выплыла «гурьевская каша».

– Микола Гурьев, – собрала воедино Марина.

– Точно! – радостно согласилась Верочка. Ступор памяти был преодолен. – Только не Гурьев, а Гурин. Молодой преподаватель Артемий Гурин. Как я могла забыть? Он только начинал, но уже тогда его называли золотой головой. Не в смысле нимба, а исключительно отдавая должное его уму. Я только тогда поняла, про кого писал Чехов, что у человека все должно быть прекрасно – и лицо, и руки… Хотя про руки Чехов, кажется, не писал, но у Гурина были очень красивые руки, – Веру повело, глаза подернулись поволокой.

Стало понятно, с каким выражением лица она сидела в буфете, удерживая ракурс в профиль.

– И что? Клеил, как маляр? – спросила Марина, вдруг обратив внимание на чаинку в чашке.

– Скорее, как революционер, – пошутила Верочка. – Революционеры идейные, и он тоже. Он искал свою женщину. Знаешь, я его понимаю. Я ведь тоже всю жизнь провела в поиске. И если бы не счастливая случайность, меня так бы и болтало в этом эмоциональном шторме. Правда, он был уже женат. Но это ничего не меняет. Видимо, он был одинок, жена его не понимала.

– А еще его жена была больной и склонной к суициду, – не спросила, а спокойно дополнила Марина.

Все ее эмоции сосредоточились на чаинке, которая упорно не попадалась в ловушку.

– При чем здесь больная? Девочки, которые были с ним на этом этапе его жизненного пути, говорили, что он про жену достойно молчит. Марин, давай я налью новый чай. Что ты там ловишь?

– Нашел? – не отрываясь от ловли чаинки, спросила Марина.

– Кого?

– Свою женщину. Революционеры хоть до революции дело довели. Все какая-то завершенность.

– Мариночка, ты еще такая молодая. Ты не понимаешь, что революцию совершить гораздо легче, чем найти своего человека. Ему просто не везет. Так бывает. Насколько я знаю, он все еще в поиске. У меня подруга в университете работала. Пришла к нему заявление об увольнении подписывать, а он так проникновенно с ней поговорил, про ее жизнь без работы, про радость спокойных будней, про свой сумасшедший график… С этого у них и закрутился роман. Она влюбилась, как девочка. Но, увы, он и тут не обрел счастье. Кажется, они остались друзьями.

Повисла пауза.

– Марина, ну давай я чай сменю. Далась тебе эта чаинка. Я же с тобой о важном говорю, а ты в чай уткнулась. Тебе совсем неинтересно?

* * *

Марине было не интересно. Ей было больно. Очень. Вдруг она осознала себя частицей потока, омывающего Гурина. Нет, иллюзий и раньше не было. Понимала, что ее встроили в длинную вереницу имен, но надеялась, что после ее имени будет стоять не противная хвостатая запятая, кривенькая и путающаяся в подножье, а устремленный в небеса, натянутый, как звонкая струна, восклицательный знак. Ей мнилось, что вереница женщин своими вздохами многие годы надувала воздушный шарик, внутри которого спокойно, тепло и радостно парил Гурин. И вот с появлением Марины этот шарик громко схлопнется, напоровшись на пику восклицательного знака, стоявшего после ее имени.

Но лопнул не шарик. Разрушилась картинка с его изображением. Ее линии словно пришли в движение, и вместо вдохновенного эскиза талантливого художника проступили контуры банального украшательства в исполнении посредственности. Таким картинкам цена – рупь в базарный день. Да еще в позорной золоченой рамке толщиной в ладонь. Народ, торопись, покупай живопи́сь! Вот она и купила. Марина знала о себе, что она красива, умна. Затаившись, несла по жизни догадку о своей исключительности. А оказалась одной из многих. И это давило на самолюбие так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Верины воспоминания согнули восклицательный знак в бараний рог, слепили из него жирную запятую. Марина даже не поняла, как это случилось. В рассказе Веры не было ничего ошеломительно нового. Однако то ли этот рассказ упал на почву собственных смутных догадок и тревог, то ли восторженность Веры стала кривым зеркалом, в котором смешно и уродливо отразилось Маринино чувство, но пришло отрезвляющее осознание: не будет никакого хлопка, взрыва, контузии. Не будет и восклицательного знака. Ее имя окажется зажатым между двумя запятыми. Как сильно меняет дело простой знак препинания! Замыкать ряд и продолжать его – это совсем разные судьбы.

Завтра она придумает, что предпринять. Но это будет завтра. А пока можно отдать день на откуп страданию. Лучше всего пойти в бассейн. Там можно плакать сколько угодно, никто не заметит – у всех мокрые лица. Даже подвывать чуть-чуть можно. Гулкость бассейна вой поглотит. Масштаб ее горя явно превосходил размеры ванной. Ей было нужно много-много воды, чтобы растворить в ней свою любовь, поплескаться в ней на прощанье, сгребать руками и толкать ногами это чувство, захлебываться им и плыть, плыть прочь от него. Пока силы не оставят, до изнеможения. А потом выйти из воды, оставляя мокрые следы на кафельном полу. Ничего, следы высохнут. И слезы высохнут. Все проходит. Надо только чуть-чуть потерпеть, подождать. Уже завтра, пока она будет спать, Земля пододвинется в небесном просторе и все будет иным, надо только дотянуть до завтра.

* * *

Утром за чашкой чая было принято решение: «Если восклицательный знак невозможен, то за вопросительный я еще поборюсь». Нет, она не позволит скомкать свою мечту в курносую запятую, она сама согнет устремленный в небеса восклицательный шпиль в вопросительную кривую саблю, которой отрежет от себя эту историю.

Ей предстояло смастерить вопросительно изогнутую дугу и повесить на нее колокольчик, мстительно бередящий душу Гурина. Сделать это вовсе не трудно, зная, на какие звуки мира откликается его душа. В мировой какофонии есть только два звука, жадно выхватываемых Гуриным. На остальное у него установлены своеобразные заглушки. Первый звук – это женский голос. Гурин тянул его из пространства с трудолюбием пчелы, собирающей нектар. Он знал все интонации этого голоса. Знал, каким он бывает у грудастых блондинок и очкастых брюнеток, у курящих вамп и рыхлых толстушек. Знал, как он дрожит перед бурей слез, как возвышается в обвинениях и падает навзничь при мольбе о прощении. Словом, при всем многообразии это был единый звук, вариации которого были самой фантастической музыкой для Гурина.

Вторым звуком, возбуждающе действующим на Гурина, был голос его шефа. Его ректора. Или, как сам он называл, его «султана». И еще непонятно, кто мог осчастливить Гурина больше, придав голосу доверительность, дружескую теплоту, – женщина или шеф. Голос ректора действовал на Гурина, как звук трубы на полкового коня. Он летел вперед, выполнял поручения, расталкивал коллег, выбивался из сил, готов был ночевать на работе, чтобы в награду услышать довольные нотки в голосе своего хозяина. А может, если повезет, то и по плечу потреплет, как коня по холке.

Марина знала тайную страсть Гурина сравнивать себя с ректором и мучиться вопросом «Чем я хуже?» Может быть, поэтому он так неутомимо искал женский голос, который шептал бы ему: «Ты – лучший!..» Знойная зависть к шефу испепеляла его. Любовью женщин он компенсировал вечное чувство ущербности при сравнении себя с ректором. И хотя в негласной табели о рангах Гурин стоял очень высоко, возможно, даже на второй позиции после шефа, он прекрасно понимал: это тот самый случай, когда разрыв между первым и вторым подобен пропасти, которую не перепрыгнуть. Иногда забывался, пытался перекинуть через пропасть дощечку, проползти по ней на другой берег. Но ректор, не особо церемонясь, выбивал ее с той же равнодушной решимостью, с которой палач вышибает табуретку под висельником. После таких случаев Гурин впадал в депрессию, долго ходил приниженный и пристыженный и орошал женскими слезами выжженную завистью пустыню. Марина решила поднять этот вопрос до шекспировского уровня, сделать его таким же бессмысленным и болезненным, как тот, над которым ломал голову Гамлет.

Задача одновременно усложнялась и упрощалась тем обстоятельством, что ректор был равнодушен к женщинам. В хорошем смысле этого слова. Когда-то в молодости он, подобно всем его друзьям, барахтался в череде отказов и взаимностей своих сверстниц, писал стихи, думал о самоубийстве и плакал от счастья. Причем с интервалом в пару дней. Но потом женился и облегченно вздохнул. Освободилась масса времени и энергии, которую можно было инвестировать в карьеру. Эта игра показалась ему более азартной и, главное, результативной. К своим пятидесяти годам из женских имен он помнил только, как зовут его жену, дочек и секретарш. И еще пару-тройку тетушек в министерстве, от которых зависело финансирование университета.

Такая страстная игра в карьеру принесла свои плоды. Он был абсолютным падишахом в своем университете. О его снятии не было и речи. Это была монархия, временами смахивающая на диктатуру. В его присутствии сотрудники испытывали сильное волнение и торжественное осознание значимости момента. Простой профессор три дня не мыл руку после рукопожатия ректора. О доцентах и говорить нечего. Они отселялись от жен на отдельные диваны, чтобы переживать в ночи снова и снова сладостные моменты прикосновения ректорской длани.

* * *

План Марины был прост, как все гениальное. А решимость его исполнить граничила с одержимостью. Как, впрочем, все, что питается местью. Чувством некрасивым, но весьма действенным.

Надвигался день открытых дверей, на который ректор приходил непременно. По итогам этого дня в фойе университета устраивалась фотовыставка, наглядно доказывающая, что нет большего счастья для старшеклассников и их родителей, чем попасть в эти славные стены. Никаких денег не жалко.

Марина подготовилась к этому дню заранее. Нашла и приголубила фотографа Гену, на котором лежала ответственность за социальный оптимизм выставки. Особых трудов это не составило. Ну в кино с ним сходила, полизала его мороженое, послушала лекцию о будущей эре по образцу «Скоро ничего не будет. Ни живописи, ни графики, только фотография». В приливе благодарности во время мероприятия Гена щелкал Марину, как из пулемета. По счастливому совпадению и по чистой случайности Марина принимала эффектные позы, достойные рекламы дорогого бутика, в непосредственной близости от ректора. Поэтому, когда организаторы выставки стали отбирать фотографии, расхождений у них с Геной не возникло. Административная тетка с нотками раздражения говорила: «Вот тут ректор хорошо вышел, правда, опять эта дылда рядом». А Гена ничего не говорил, он смотрел на фото и потел от воспоминаний о тающем на языке Марины мороженом. Так счастливо устроилось, что добрую часть выставки заняли изображения ректора, в непосредственной близости от которого, буквально в радиусе дуновения парфюма, – яркая, залитая счастьем Марина.

Гурин задумчиво разглядывал снимки. Красавица Марина и рядом, руку протяни – его султан. И оба такие радостные, что скулы сводит. Ерунда, но как-то неприятно. Бред полный, а настроение трещину дало. Надо бы с ней поласковее, что ли. В прошлый раз нехорошо поговорили. «Репутация страдает», «в Питер не могу, занят»… Нет, нужен решительный, шикарный жест. Царский подарок нужен. «Их есть у меня», – взбодрился Гурин. Набрал номер и радостно возвестил:

– Я тут подумал и послал к черту все дела. Питер, ты права, не ждет. Я там такое кафе знаю…

– Дорогой, не дразни. Ты же знаешь, что я за хорошую кухню душу отдам. Но не могу, прости и извини. У меня тетя в Сочи заболела, надо на пару дней слетать. Я позвоню, когда вернусь. Целую, дорогой.

И гудки. Гурин терпеть не мог, когда в разговоре последним было не его слово. В разговорах с женщинами он имел монопольное право нажимать на отбой. Но дело даже не в этом. Он впервые слышал о тетке в Сочи. А вот о том, что на днях там стартует какой-то очередной форум, слышал многократно. Как и о том, что их ректор будет выступать там с очередным планом спасения родины. Страна в этом не особо нуждается, но терпеливо и привычно выслушает очередное экономическое фэнтези. Гурин даже раздел в этот доклад писал про изменение пенсионного возраста. С одной стороны, непременно следует повысить возраст выхода на пенсию. С другой стороны, делать это категорически нельзя. Словом, все как обычно, набор букв, вытащить смысл из которых не сможет ни один дешифровщик.

А в Сочи, как известно, темные ночи… Да нет, бред, не может быть. Марина же его любит. Или нет? Или любила? Или что? Запутался совсем. Сейчас решительно позвонит и выяснит. Трубку не берет? Это что-то новенькое. А, вот, сообщение пришло: «Потом перезвоню». Когда потом? Что она себе позволяет? Гурин кипел и искал информацию в Интернете, сколько дней продлится форум. Он связал это «потом» с его окончанием. И был прав. Марина позвонила ровно на следующий день после того, как в Сочи заглохли аплодисменты по поводу «научно обоснованных стратегий развития страны», включая советы по изменению пенсионного возраста.

– Ну как там дела? Помогла? – подчеркнуто небрежно спросил Гурин.

– Да, дяде намного лучше стало, хорошо, что съездила.

Гурин еле удержался, чтобы не предъявить «тетю». Он точно помнил, что болела сочинская тетя, но вовремя спохватился. Впихнул эту подробность назад в горло, подавился ею, закашлялся и суетливо полез за платком. Если начнет копать под тетю, то все, это конец, нужно делать оргвыводы из этой истории. А так еще можно потянуть, отыграться, взять реванш. Потом, конечно, бросить эту счастливую обладательницу несметных полчищ дядь и теть. С каким наслаждением он ее бросит – грубо, жестко, чего никогда себе не позволял. Но сначала надо оттянуть одеяло на себя. Любой ценой. Даже чрезвычайной.

– Марина, хочешь на Новый год в Питер поехать? Прямо заколдованный город – вроде рядом, а доехать никак не можем…

– После солнечного Сочи в туманный и плаксивый Питер? Щедрое предложение, – хмыкнула Марина.

– Ну тогда давай в Сочи. Дядю навестим.

– Я подумаю.

– Нет, ты сейчас скажи, мне же билеты брать.

Гурин знал, что такое нетерпение позорно, но он потом за все посчитается. «Отольются кошке мышкины слезки» – почему-то вспомнилось из детства. Противно вспомнилось, потому как выходило, что она – кошка, а он – мышка. Дурацкий расклад. «До чего дошел: детские потешки анализирую», – укоротил себя Гурин.

Тем временем надвигался юбилей университета. Гурин сбился с ног, разыскивая показательных выпускников, готовых оказать альма-матер моральную или материальную помощь. Все норовили ограничиться памятным адресом или словами благодарности, предлагая произнести их со сцены со слезами в голосе. Гурин же пытался развести их на деньги, лаская слух словами о спонсорстве, меценатстве, филантропии и просто щедрости. Между деканами шло негласное соревнование: кто больше соберет? Чей факультет принесет в копилку университета больше добровольных пожертвований? И Гурин явно лидировал, будто в прошлой жизни он был сборщиком податей. Султан похвалит, может, даже грамоту выпишет.

В этом приподнятом настроении он пришел на торжественный вечер. Высшее руководство расположилось на сцене, а простые профессора и студенты делили места в зрительном зале. Ректор, как и положено, занял кресло по центру сцены. Гурину достался удобный стул по левому флангу. «Кому – кресло, кому – стул», – привычно посчитался с ректором Гурин. Но в целом все было прекрасно. Сейчас найдет Марину и – была не была! – подмигнет ей. А что? Один раз живем. А вот и она. Сидит в первых рядах, вызывающе красивая, черт бы ее побрал. Все-таки жалко такую бросать. Может, и не было ничего в этом Сочи. Ну если и было, так прошло. Вот прямо сейчас и подмигнет. Вот сейчас. Но не выходит. Не пересекаются взглядами. Да куда она смотрит? Артемий неотрывно глядел на Марину, а та – строго по центру, ни разу не скосив глаза на левый фланг. И не просто смотрела, а жила лицом: то улыбалась, то смущенно отводила взгляд, то прыскала, как будто ей показывали что-то смешное. Гурин стал косить туда же, но с его места лица ректора было не разобрать. Наглая и бесстыжая Маринка до того увлеклась, что послала в центр сцены едва заметный воздушный поцелуй. Видно, в Сочи и вправду темные ночи. Гадкая девчонка! Ну чем он хуже? К положению ректора, его деньгам и авторитету прикладывалась еще и красавица Марина. Это была козырная комбинация, на фоне которой Гурин чувствовал себя ничтожным, ненужным и несчастным.

Вечер для этого трио завершился по-разному. Гурин крутил сложные маршруты по городу, выбирая самые безлюдные места. Сушил глаза на ветру, не позволяя слезам прорвать дамбу век. Порвал билеты в Питер и мстительно разметал обрывки по ветру. Примкнул к компании полубродяг и пил с ними «за новую наложницу султана». Собутыльники прониклись уважением к такому витиеватому тосту и на всякий случай пили не чокаясь. Домой Артемий Гурин пришел под утро и рухнул в постель как подкошенный. На следующий день написал заявление об уходе по собственному желанию.

Ректор, оторвавшись к концу торжественного заседания от своих бумаг, спокойно уехал домой. К жене и новым, еще не прочитанным документам. На следующий день был неприятно удивлен заявлением декана Гурина, попытался поговорить с ним, но получил в ответ нечто невразумительное: «Вы все прекрасно понимаете. К чему этот спектакль?» Сдурел, видать, на почве трудового рвения. Отработанный материал, однако. Заявление подписал и тут же забыл про любимого декана. Бывшего декана.

Марина протанцевала весь вечер с фотографом Геной, напилась дешевого портвейна в студенческой общаге и пришла ночевать к Вере. Плакала, блевала, скулила, но потом все-таки заснула. Сначала на плече у Веры, а потом и в кровать переползла. Утром проснулась хмурая, серая, но с сухими глазами. Вместо приветствия сказала только: «Знаешь, какой вкус у мести? Вкуса говна». Ну зачем так грубо? Вообще-то, по сути, Вера была с ней согласна. Хотела обсудить эту мысль подробнее, с опорой на русскую и зарубежную литературу, но не вышло, ночная гостья уже ушла.

Марина шла по утреннему городу и, разглядывая себя в витринах, замечала, что ее ровная спина, всегда вытянутая вверх наподобие восклицательного знака, сгорбилась, ссутулилась, превратившись в знак вопросительный.

Трое на острове

Рябиновые бусы

«Надо на потолке нарисовать хоть что-нибудь, хоть фигу», – подумала Леся, открыв глаза в очередное утро. Слишком это невыносимо: каждый день открывать глаза и видеть перед собой одну и ту же сероватую простыню давно не крашенного потолка. Ровную, серую простыню, подпираемую стенами панельной хрущевки. Потолок был низковат, он как будто наползал на глаза. Хотелось встать, как кариатида, напрячь молодое и сильное тело, упереться руками и отодвинуть этот потолок дальше, выше – с глаз долой. Но это сначала хотелось. А потом то ли тело выдохлось, то ли она привыкла к потолку, как привыкают к бельму в глазу, но все, что хотелось теперь – нарисовать на этом серо-белом фоне хоть что-нибудь. Пусть даже фигу. Чтобы утром, открыв глаза, испытать на долю секунды удивление, замешательство: где это я? Неужели в новом месте? Хоть на миг обмануть себя возможностью перемен.

А перемен на горизонте не предвиделось. Это Леся знала наверняка. Знала, шлепая в ванную, что сейчас вода, прежде чем политься тугой струей, дважды плюнет в нее накопившимся за ночь воздухом. Знала, что чайник исполнит ежеутреннюю арию истеричной дамы, которая от безобидного ворчания переходит на высокие громкие ноты и, наконец, бурлит возмущением и выпускает пар. Знала, что в холодильнике ее ждет стандартный набор под названием «завтрак одинокой женщины». Недорогое и полезное для фигуры – йогурт, творог и прочее молочное уныние. Как будто ее фигура кому-то нужна.

Леся шла к своему сорокалетию в минорном состоянии духа. Вообще-то до этой даты оставалось еще пять лет, но Леся специально сгущала трагизм, заранее примериваясь к пугающей цифре. Единственный вопрос, который ее интересовал, был обращен не в будущее, а в прошлое: где она ошиблась, что сделала не так? На каком повороте скрылось из глаз счастье, о котором столько мечталось в юности? Леся определяла свое положение наотмашь, не жалея себя: «Я проиграла свою жизнь».

Но даже проигравшему надо, переждав плевки крана, умыться, заварить чай и сделать выбор между йогуртом и творогом. И пойти на работу. Потому что одиночество в толпе не так пасмурно, как под серым потолком хрущевки.

Потом пробежка на каблуках до метро. Как будто ее каблуки кому-то нужны. Трясучка в метро с бдительным осмотром попутного контингента. Нет, таким не нужны ни каблуки, ни фигура. Можно сползти на кеды и есть по утрам эклеры с жирным содержимым неопознанной природы. Никто не заметит разницу. Уткнулись в планшеты, прилипли к экранам смартфонов, как будто это пуповина, связывающая их с миром. А рядом она, ожидающая внимания, с животом, впалым от творога.

Хотя нет, вот один явно посмотрел, да еще так прицельно, неотрывно. Потом отвел взгляд. Снова посмотрел. Леся подтянула фигуру, став еще стройнее. Резервы-то всегда есть. Снова отвел взгляд. Леся приободрилась, даже порозовела слегка. Тут он посмотрел вверх, целясь явно выше Лесиной головы, и вдруг ухнул взглядом вниз, на ее туфли. Хорошие туфли, пусть смотрит, она их недавно купила на распродаже. И опять выше головы. Нет, опять на туфли. «Чокнутый ухажер попался», – игриво подумалось Лесе. Ухажер снова открыто глянул на Лесю. Неотрывный и равнодушный, ничего не выражающий взгляд. И тут ее осенило, все встало на свои места: «Да это же гимнастика для глаз! Он меня точкой в пространстве выбрал». Леся съежилась от унижения, выпрыгнула на ближайшей станции и прошлась сквозь толпу, как ледоход, грубо задевая локтями и боками пассажиров подземки. Будто вымещала на них обиду за то, что лишь объект в гимнастике для глаз. Это было ее хамское доказательство того, что она целое тело, упругое и жесткое, а не какая-то там точка.

Наконец-то она добралась до своего института. Это был один из никому не нужных академических институтов социально-гуманитарного профиля, оправдывающих свое существование тем, что и вреда от них тоже немного. Леся была старшим научным сотрудником с окладом, которого хватало на распродажные туфли и ненавистный творог. Старики получают пенсию по старости, а научные сотрудники имеют пенсию по молодости, конспиративно называемую заработной платой. И ради этого Леся когда-то защищала диссертацию, писала нудные научные тексты, читала бессвязные наборы слов странных авторов, назначенных в гении общественным мнением.

Помимо зарплаты, научные сотрудники промышляли грантами, то есть получали дополнительные деньги от разных фондов под собственные инициативные проекты. Леся делала это несколько удачнее других. Потому что иностранное слово «грант» переводится на русский язык как подарок, хоть и закамуфлированный под конкурс, а одаривают понравившихся. Лесины тексты нравились своей доходчивостью, логичностью и лаконичностью. Но большинство государственных фондов давали крошечные гранты, за что Леся называла их научными собесами. Но вот наконец-то создали новый фонд, который не мелочился, нарезал гранты крупными ломтями. Леся прицелилась на него и решила уточнить кой-какие технические детали. На сайте фонда был единственный телефон. Автоответчик голосом хорошо откормленного аппаратного работника сообщил: «Вы позвонили в научный фонд. Если вы знаете телефон интересующего вас отдела, воспользуйтесь им». И все, дальше – гудки. Леся набирала телефон несколько раз, наслаждаясь изяществом, с каким ей давали понять, что она в число посвященных не входит. И гранты на нее, стало быть, не рассчитаны.

Леся пережила несколько стадий своего романа с работой. Сначала она ее обожала, почти боготворила, искала признаки взаимности, старательно собирала журналы с собственными статьями. Потом, разочаровавшись в науке, к работе охладела и продолжала жить с ней, как с мужем, с которым просто лень оформить развод. Наконец, она ее возненавидела, возложив вину за незадавшуюся личную жизнь на библиотечную пыль, на скуку бесконечных заседаний, на блеклость научных будней.

Основной причиной такого охлаждения было чувство обиды за то, что ее недооценили, не воздали должного. Научные премии, звания пролетали мимо нее и доставались тем, кого Леся считала посредственностью. Протест против такой вселенской несправедливости носил комичные формы. Монографии бездарей мстительно складировались в туалете или шли на растопку мангала. Не обошлось и без самоуничижения. Коллекция журналов с собственными статьями стала использоваться по хозяйству как пресс, когда нужно было что-то прижать, придавить, подпереть.

Свою карьеру в институте Леся называла «броском в науку». Как будто она оторвала от жизни увесистый кусок, самый сочный и свежий, и бросила его в никуда. Целилась в науку, а попала в ее жалкое подобие. Энтузиазм коллег рождал в ней сомнение в их умственной полноценности. Обшарпанные стены, скрипучие двери, отсутствие туалетной бумаги вызывали в Лесе немой вопрос: «Что я тут делаю? Что общего между мной и всем этим?» Но ответ был слишком очевиден: общими были последние десять лет жизни, начавшиеся с мечты о диссертации, пригвоздившей ее к академической карьере. Зачем она затеяла эпопею с диссертацией? В молодости казалось, что вся жизнь впереди, долгая-долгая… И можно часть потратить на ерунду, от жизни не убудет.

Бежать надо было раньше – когда были силы и желание что-то делать. Теперь же все схлопнулось до невнятного бормотания о том, что пора все бросить, начать заново. Но это были безобидные речи, рассеянные в воздухе любого НИИ. Реально сняться с места она не могла. Не умела делать ничего другого, кроме как писать так называемые научные тексты. Да и «пенсия по молодости», хоть и небольшая, доставалась относительно легко – ни тебе риска, ни ответственности.

Леся слишком долго дышала искусственным воздухом академического института, чтобы решиться вдохнуть настоящий воздух за его пределами. Поэтому под бурчание на тему «Кому это нужно?» она добросовестно плодила научные статьи, увеличивая вес журнального пресса. Правда, слово «добросовестно» здесь едва ли уместно. Ни добра, ни совести в этом занятии не было.

* * *

Леся подошла как раз вовремя. Начинался научный семинар. На этот раз доклад делал коллега, приглашенный из соседнего института. Леся и сама периодически выступала на других площадках, называя про себя такие коллаборации переливанием из пустого в порожнее. Как будто если бессмысленность перенести на другую площадку, то в ней появится блеск мысли.

Приглашенный профессор был неопределенного возраста и почти неопределенного пола. Он рассказывал про что-то мутное, никому кроме него не интересное. Представлял свою новую книгу, которая была второй в его личном зачете, что уже претендовало на систему: «Во второй книге я развил мысль, лишь приблизительно высказанную в первой книге». При этом темпераментно всплескивал руками и массировал лоб, обозначая тяготы умственного труда и облегчая течение слов. Хотя слова лились без видимых преград, забавно поскальзываясь на окончаниях. У него получался «капитализьм», «парламентаризьм» с мягким знаком в конце. Леся подумала, что родись он пораньше, читал бы лекции по «научному коммунизьму» и «атеизьму».

Докладчик, как из пулемета, расстреливал аудиторию именами авторитетов: «Как говорил тот-то…» или «Мы все помним слова такого-то…» Леся помнила. Когда-то она честно прошла через канонические тексты, усердно перелопатила страницы восходящих звезд научного небосвода. И имела вполне конкретное мнение о них. За редким исключением – невысокое. Она понимала, зачем докладчик так усердно цитирует других авторов: чтобы построить из их имен своеобразный щит, защиту от критики. Чтобы прослыть умным. Чтобы еще раз позвали – все-таки какое-то признание. В конце доклада обычно хлопают, ему будет приятно. Может, кто книгу купит.

Леся сидела и вспоминала, откуда эта фраза: «Читал много, пора думать». То ли Ленин сказал Луначарскому, то ли наоборот. Нет, Луначарский вряд ли посмел бы. Во-первых, интеллигент, во-вторых, политик. Значит, трус в квадрате. Он бы вождю такое не сказал, это факт. А Ленин мог? Тоже вряд ли. Оно ему надо? Зачем заставлять министра думать? Хотя времена были другие, и министры были другие. А может, это из анекдота? «Памяти совсем не стало», – расстроилась Леся.

А еще она размышляла о древних греках, об их мудрости. Все главное они сказали, после них лавочку под названием «общественные науки» можно было закрыть. Точнее, не открывать вовсе. Греки поняли самую суть жизни. У них в подземном царстве Аида, куда уходят души умерших, есть зона для особо злостных мерзавцев – Тартар. И что там? Котлы с кипящей смолой? Черти с раскаленными вилами? Нет, там все чинно и мирно. Там Сизиф катит в гору мраморную глыбу, а та скатывается вниз, к подножию горы. И Сизиф снова толкает камень вверх. А он скатывается. И так без конца. А еще там сестры, отравившие мужей, которые приговорены носить воду в решете. Вода вытекает, и они снова зачерпывают. Снова и снова. Греки поняли, что высшее наказание для человека – это бессмысленность действий, нескончаемый труд, обреченный на вечную незавершенность, невозможность увидеть плоды своих усилий, перелить свою жизнь в законченную форму, восхититься сделанным. Бессмысленный бег по кругу – вот ад для древних греков. И для Леси.

Между тем доклад завершился. Жидкие хлопки, обозначающие аплодисменты, вырвали Лесю из размышлений о греках. Она подняла руку. Начальник заерзал на своем начальственном стуле, потому что знал: Леся остра на язык и на поступки. За это он ее не любил, притормаживал в карьерном росте и мучился от того, что Леся от этого не страдала.

– Скажите, а зачем вы это написали?

Шумок в зале носил оттенок симпатии к Лесе. Многие даже проснулись.

– Столкнувшись с этой предметной действительностью, я понял, что обязан написать об этом книгу.

Видимо, столкновение было сильным. Удар не прошел бесследно. Леся все поняла, вежливо поблагодарила за ответ и вышла из аудитории. Начальник облегченно вздохнул.

* * *

Однако тусклое начало дня имело вполне яркое продолжение. Не успела Леся прикрыть за собой дверь, как телефон привычно звякнул, и на экране высветилось «неизвестный». Какое приятное, многообещающее слово! И пока в трубке не прорезался голос, можно ощутить терпкую интригу – кто бы это мог быть? Вдруг это из Нобелевского комитета? Или организаторы розыгрыша квартир по магазинному чеку? Но стоит неизвестному представиться, как разочарование накрывает звонкую радость войлочным колпаком: очередной экономный коллега освоил звонки по скайпу, так дешевле. Но это нормально, Леся привыкла, что разочарование идет за надеждой с той же неизбежностью, как выдох за вдохом.

На этот раз разочарования не было. Даже наоборот. Трубка ожила голосом Вики – сумасшедшей, сумасбродной подруги, которая действовала на Лесю, как веселящий газ. Эта редкая авантюристка была бесстрашнее камикадзе. Потому что камикадзе проявляют крайнюю смелость один раз в жизни, в самом ее конце, а Вике удавалось делать это с завидной регулярностью. То она сходилась с американским негром с баклажановым отливом, то сбегала от него через мексиканскую границу с каким-то ветераном движения хиппи. То, устав от кактусовой водки и звуков банджо, возвращалась отдышаться в Россию. Но, как правило, ненадолго. По каким-то тайным каналам она узнавала, что на далеких островах черепахам нужна ее помощь. Как можно отказать черепахам? Правда, потом выяснялась, что до них Вика не добралась. Сосед в самолете так соблазнительно описывал пещеры, где живут летучие мыши, что Вика быстро соглашалась поменять маршрут. Возвращалась в Москву, чтобы отстирать вещи от мышиного помета, и снова куда-то исчезала. Никогда нельзя было сказать наверняка, откуда она звонит. В социальных сетях она не светилась, фотографий не выкладывала, потому что была глубоко равнодушна к чужим оценкам собственной жизни. Она была с миром на «ты», панибратски хлопая по плечу земной шар. Про таких Лесина мама говорила: «Оторви да брось».

Леся ее обожала. Вика была для нее вариантом жизни, который и она могла бы прожить, если бы не отягощенная наследственность в виде папы-профессора и мамы-доцента, усугубленная пагубной тягой к золотым медалям, красным дипломам и диссертациям. Словом, во второй жизни Леся предпочла бы родиться на месте Вики. Но второго раза не будет. Грекам Леся верила больше, чем буддистам.

На этот раз слышно было плохо. Но плохо бывает по-разному. Лесе мешал говорить работающий принтер, а Вику глушил шум прибоя. Две музыки – офиса и океана – боролись за внимание подруг. Впрочем, боролись недолго, потому что разговор был короткий.

– Лесь, привет! У нас тут вечеринка по случаю намечается. Приезжай! – сказала Вика так буднично, будто речь шла о воскресных шашлыках у нее на даче.

– Куда? Где ты? Как ты? По случаю чего? – утопила Леся подругу в вопросах.

Но подруга тонуть не собиралась. Она быстро разобралась со всеми вопросами:

– Нормально я. Остров тут сказочный. А вечеринка, сказала же, просто по случаю. То есть случайная вечеринка, без повода.

Лесю всегда изумляла речь Вики. Она использовала слова как будто неправильно, но если вдуматься, то вполне логично. Как будто отряхивала их от привычного употребления и возвращала им естественное значение. Однажды про законченного мерзавца она сказала, что он «вышел в нелюди». И действительно, если можно выйти в люди, то почему нельзя выйти в нелюди? Вика говорила, как жила – раскованно и свободно.

Подруга посчитала вопрос решенным и начала буднично инструктировать, как добраться до острова, что с собой брать, как сэкономить в дороге и прочие технические вещи. Ну действительно, о чем еще говорить, если остров сказочный, а вечеринка случайная. Какие могут быть сомнения?

– Викуль, я не знаю. Как-то неожиданно все это… Вряд ли получится. Меня с работы могут не отпустить, – сказала Леся и сама зажмурилась от несуразности и глупости фразы. Там – океан, сказочный остров, а тут – какая-то работа. Которую и работой-то назвать трудно. Так, трудодни в обмен на пенсию по молодости.

– Кто тебя может не отпустить? Только ты сама. Леська, отпусти себя, очень прошу. Мы с тобой ночью голые купаться будем, как в лагере. Помнишь?

– А мальчишки будут подглядывать? – включилась в игру Леся.

– Не-е-е. Не обещаю. Тут это не в диковинку, им обрыдло уже. Хотя на новенькую, может, и посмотрят. Ты к своим пятидесяти килограммам сколько кило шарма добавила? – Вика хохотала заливисто и знакомо.

– Во мне полцентнера шарма и обаяния.

– Значит, центнер выходит. Тогда я тебе отдельное бунгало поищу, в моем вдвоем не поместимся.

Вика сказала это так просто, как будто и не было на свете стандартов красоты, модных диет, глянцевых журналов и напольных весов, способных испортить настроение или осчастливить малейшим колебанием стрелки вправо или влево. Ей было наплевать на это, как и на многое другое. Волновал только технический вопрос, как разместить дополнительный центнер живого веса.

– Викуль, да ты что? Я же пошутила. Пока держу свои пятьдесят шесть килограмм как последнюю примету молодости. Творог уже из ушей лезет.

– А ты уши затыкай, когда ешь, – совершенно серьезно посоветовала подруга. – Я вот нос затыкаю, когда один местный фрукт ем. Вкуснющий, но вонючий. А в старости будем еще не то затыкать, чтобы поесть спокойно. – Вике не было равных в неделикатных шутках.

Леся узнала Вику. Только сейчас узнала окончательно. Вспомнила то состояние полного комфорта, раскованности, бесшабашности, какое испытывала только с Викой. И так захотелось войти в это состояние еще раз, что вразрез с разумными установками она неожиданно для самой себя пообещала:

– Я приеду, Викуль. Спасибо, что позвала. Ты даже не представляешь себе, как вовремя ты это сделала. А то еще немного, и я начну с предметной действительностью сталкиваться. Вместо того, чтобы жить.

* * *

Предстоял разговор с начальником. Леся бегло набросала заявление о трехнедельном отпуске за свой счет, указав в качестве причины жгучее желание увидеть сказочный остров. Конечно, она использовала другие, более казенные слова, но смысл от этого не менялся. Подошла к приемной и отбила по двери траурный марш костяшками пальцев. Точнее, отбила по дверному косяку, потому что дверь руководителя, как и положено, была обита дерматином.

– Да-да, войдите. – Начальник удивился приходу Леси.

Впрочем, удивился – неточное выражение. Скорее он удивленно напрягся. Не будучи дураком, понимал, что Леся относится к нему, мягко говоря, не очень почтительно. Нет, прямых конфликтов у них не было. Но Леся не скрывала, что считает любой административный кабинет в институте вариантом подсобного помещения, сродни кладовой, где хранятся швабры. Дело нужное, но к науке не относящееся.

«Главное, – настраивала себя Леся, – не сворачивать». Но знала, что струсит, свернет, если ее начнут совестить, взывать к чувству коллективизма, будить в ней ответственность за судьбу очередного научного отчета, которого не дождутся на самом верху властной вертикали. Хотя Леся была почти уверена, что там их отчеты летят в мусорную корзину прямо в нераспечатанных конвертах.

– Вы бы потрудились объяснить, зачем вам отпуск? Вы же только что вернулись из очередного, предоставленного вам согласно трудовому законодательству. Вы даже не считаете необходимым указать причину такого неожиданного, так сказать, намерения.

– По-моему, я письменно сообщила вам о причине. Вот смотрите, буквально и дословно: «по собственному желанию». У меня может быть желание?

– У вас? У кого-кого, а у вас точно может быть.

– А собственное? Или только по графику, согласно штатному расписанию?

– Кажется, что у вас других желаний, кроме собственных, нет и никогда не было. А другие живут общественными желаниями, – сказал шеф и сконфузился от корявости фразы.

Леся поняла, что сейчас начнут взывать к духу коллективизма. Общественная версия спиритического сеанса, регулярно проводимого в кабинете начальника. Только бы устоять, не поступиться собственным желанием.

И тут она заметила на стене у шефа дизайнерские часы в виде вскрытого черепа: колесики тянули друг друга и двигали стрелки. Это было монотонно и увлекательно, тягуче и динамично. Она прилипла глазами к игре шестеренок. А сбоку плыл голос начальника. Он грозил, льстил, ругал, хвалил, обещал. Но игра геометрических форм, как губка, втягивала в себя все эмоции. Леся понимала все, что ей говорили, но спокойно и отстраненно. Потому что боялась пропустить, как серое колесико подхватывает белое и тянет его изо всех сил. Она физически чувствовала напряжение пластмассы, помогала взглядом часовому уродцу. И тогда голос обтекал ее и уплывал в открытую форточку. Как будто Леся была заговоренная.

Нет, смысл начальственной речи она понимала. Что ее всячески порицают, в ней решительно разочарованы, что ей, видимо, напрасно дали почетную грамоту в прошлом году. И теперь уже точно не дадут в следующем. Но благодаря заякоренности на часах начальственные речи не могли проникнуть в Лесю, заполнить до краев и пробить брешь в ее обороне. И даже намек на то, что ее книгу снимут с плана издательства, не заставил ее свернуть с намеченного пути.

Из кабинета Леся вышла с подписанным заявлением, повышенной самооценкой и предложением директора подумать, стоит ли им работать вместе. Словом, день прошел с пользой.

Вечером квартира выглядела, как типография газеты «Искра» после обыска царскими ищейками. Леся искала купальник и шляпу. Нашла шлепки и крем для загара с просроченным сроком годности. Ну хоть что-то. К черту купальник, самолет ждать не будет. Леся была в ужасе от своей решимости.

День, начавшийся с мечты о фиге на потолке, закончился в небе. Мечта сбылась. Через иллюминатор пушистые и вульгарно накрашенные закатным багрянцем облака показывали ей самые разнообразные, фантазийные фиги.

* * *

До острова Леся добралась легко. Стыковочные рейсы так гладко подходили друг к другу, что Леся проделала воздушный путь с хорошо сохранившимся оптимизмом. Приятно было и то, что в соседние кресла судьба усадила девушку с признаками анорексии и юношу, робеющего от соседства моложавой оптимистки. Девушка проваливалась в щель кресла, а юноша прижимал к себе локти так, что слышался хруст ребер. В таком удачном соседстве Леся угадывала тайное знамение, благосклонность высших сил, награждающих ее за правильный жизненный выбор. Во всем виделся намек на то, что жизнь начинает налаживаться. Вспомнилось, как недавно летала на научный симпозиум, зажатая между двумя бойцами сумо. Теперь Леся сидела вольготно, овладев подлокотниками, разувшись и даже раздвинув ноги, как бы примеряя на себя новое чувство свободы и наплевательства к условностям.

До самого острова самолеты не летали. Наверное, боялись утопить его своей массой. Нужно было добираться на лодке. Лодочников было много, как фиг на небе, – на любой вкус. Старые и молодые, худощавые и коренастые, они все изображали радость от встречи с клиентом. Но Леся прилетела не из Северной Кореи, она успела пожить при каком-никаком рынке и знала цену такой радости. Спасибо Вике, сориентировала, сколько стоит лодочная радость. Поэтому Леся даже не шелохнулась, когда первые, самые бойкие лодочники с заговорщицким видом, намекающим на эксклюзивную скидку, запросили с нее гонорар, превышающий Викин инструктаж в пять раз. Вторая волна лодочников оспаривала Викину цену лишь вдвое. Леся стояла, как скала. Наконец подошел только один лодочник и точно назвал загаданное число.

Леся была счастлива. Нет, не тем, что сэкономила. Все было гораздо серьезнее. Старший научный сотрудник была глубоко суеверна. Не в том народном смысле, когда пустые ведра или черная кошка портят настроение и удлиняют маршрут. Ее суеверие носило мистически-философский характер. Главная заповедь состояла в том, что свой путь, то есть только тебе предначертанный и только для тебя предназначенный, – это обязательно легкий путь. Легкий не в том смысле, что все сыпется само собой в широко открытый рот и жадно раскинутые руки. Леся знала, что так не бывает. На своем пути может быть и обязательно будет много труда, даже каторжного труда. Это нормально. Но свой путь обрамлен везением, удачей, неожиданным благоприятным стечением обстоятельств. Если из-за каждого угла на тебя смотрит непруха, если ты движешься, как бульдозер, расчищающий завалы досадных случайностей и неблагоприятных обстоятельств, то ты идешь куда-то не туда. То есть идешь по дороге, которая не твоя. Везенье – это метки, которыми обрамлен правильный путь человека. Леся жила как антенна, пытающаяся уловить в шумной какофонии мира сигнальные звуки случайных событий.

Она любила советскую песню, которая назидательно советовала «быть спокойным и упрямым, чтоб порой от жизни получать радости скупые телеграммы». То есть право на радость надо заслужить жизненным упрямством, с этим Леся не спорила. Но радости скупые телеграммы могут все равно не дойти, потому что почтальон способен подхватить случайный грипп или нечаянно сломать ногу, уйти в запой или потерять сумку. Или дойдут с опозданием, когда уже радости от них никакой. Словом, на правильном пути случай должен дуть в твои паруса, а не чинить преграды.

* * *

В таком философском настроении Леся прибыла на остров. Нет, она не ожидала растянутых транспарантов типа «Жители острова в едином порыве приветствуют Лесю!», но полное отсутствие оживления по поводу своего прибытия ее несколько озадачило. Вика встретила ее радостно, но как-то буднично. Самое точное слово – приветливо. Как будто Леся жила в соседнем бунгало последние десять лет и вот заглянула на чаек. Визит соседки – не более. Которой, конечно, рады, даже очень рады, но менять планы на день из-за нее не собираются.

Вика покормила ее чем-то вкусным, но явно непраздничным, и предложила на выбор: или остаться дома отсыпаться с дороги, или пойти с ней на работу, там и поболтают. Это недалеко, работы на пару часов – в отеле прибраться, ну там где надо постель поменять, пол помыть, песок смести. А вдвоем так и быстрее получится. Леся немного прибалдела: Вика работает? Пол помыть? Она как-то иначе представляла себе их встречу. Нет, конкретного сценария в голове не было, но общие ожидания рисовали картину зашкаливающей радости, объятий, возбужденного визга на пороге, а потом долгого-долгого, уходящего в утренний рассвет исповедального марафона, когда они расскажут друг другу все-все: и чем болит душа, и что удалось, и какая сейчас книжка любимая, и каков был последний мужчина, и чем живут их общие знакомые, – да мало ли вопросов, которые можно обсудить только с Викой.

Ну в отель так в отель. Леся обескураженно скисла, хотя виду не подала. И Вика сделала вид, что не заметила Лесиного замешательства. По дороге в отель шел обычный бытовой разговор, вроде «поберегись, тут гоняют как сумасшедшие, на чокнутых мотобайках», «лучше по теньку идти, а то тебя солнце на ремни порежет», «в этой лавке ничего не бери, а то с горшка сквозняк сдует». Обычная словесная чепуха, но так умела говорить только Вика – угловато, точно по сути, смачно и неподражаемо.

С каждой минутой Леся проникалась чувством узнавания своей подруги, возвращения в мир их дружбы. И на пороге отеля она уже была абсолютно счастлива, что приехала. И благодарна Вике за то, что у той хватило ума не впустить в их встречу ненужный пафос и сопливый щенячий восторг. Потому что если скакать от радости, садиться за праздничный стол, накрытый белой скатертью, то назавтра надо уезжать. По закону жанра. Праздник всегда яркий и короткий. И хозяева ходят при гостях в нарядной одежде, может, даже в туфлях, а ноги тоскуют по тапочкам, стоптанным, да хоть и драным. И как только гости уходят, ноги получают вожделенные тапки, праздничная посуда возвращается на дальнюю полку, моется пол и жизнь возвращается в привычное русло. Это закон праздника, закон гостей.

Вика своим приемом дала понять Лесе, что та не гостья, что завтра ей не надо уезжать, что никто не напрягается из-за нее и не тоскует по стоптанным тапкам. Что ей рады, она никого не обременяет и может жить здесь сколько хочет и как хочет. Вика даже не спросила, на какой срок Леся приехала. Это главный вопрос к гостю, который, правда, неудобно задать, неделикатно, но очень хочется. А тут другой случай, человек пожить приехал, сам разберется, что и как. В очередной раз Леся отдала должное своей подруге и подумала, что с годами ничего не меняется, как была Вика ведущей в их дуэте, так и осталась. А Леся ведомая, вместе со своей диссертацией и журнальным прессом собственных статей.

Они работали слаженно и по-бригадному, добровольно распределив обязанности: Леся меняла белье, а Вика зачищала все остальное. Правда, с пододеяльником вышла заминка. Комок одеяла не желал занять отведенное ему место, сколько Леся ни просила его об этом энергичным встряхиванием.

– За уши его держи, – пришла на помощь Вика, как будто они укрощали квадратного монстра.

И действительно, если одеяло сопротивляется, значит, оно живое. А у живого могут быть уши, а никакие не углы. Леся любовалась подругой, ее речевой меткостью. А та по ходу дела рассказывала о жизни на острове.

Она говорила ровно то, что было интересно Лесе, как будто отвечала на ее невысказанные вопросы. Работает? Да, повезло, тут работу трудно найти. Нет, деньги – не главное, хотя и не лишние. Чтобы себя в тонусе держать, не распускаться. Русских много? Да, хватает. А вообще, это не армия, здесь землячества не рулят. Тут в стаи по другому принципу сбиваются. Сама поймешь. А вообще как тут? По-разному. Люди разные, и жизни у них разные. А как иначе? Остров всех под одну гребенку не гребет, по одной мерке не ровняет. Тут разнообразия дальше больше, потому что каждый сам за себя решает, как ему жить. Шаблонов нет, вот и расцветает сто цветов, включая сорную траву. Всем наплевать на тебя, правда, люди все хорошие. Словом, остров пусть и маленький, но вмещает в себя много всего. Поймешь еще. Да не грузись, здесь это не принято.

* * *

Леся так и не вычислила, когда случилась та самая вечеринка, на которую ее звала Вика. Каждый день, точнее, вечер, кто-то заходил в их бунгало или они сами без особых приглашений и церемоний переступали чей-то порог. Иногда собиралась целая компания, жарились креветки, разливалось местное, довольно бесхарактерное пиво и журчали ручейки множества параллельных разговоров. Это была бесконечная стихийная вечеринка, похожая на сериал, который можно начать смотреть с любой серии и бросить в любом месте.

Местные жители в этом не участвовали. Они были дружелюбны, преимущественно бедны и очень заняты собственной жизнью. Приезжие для них представляли ценность исключительно как клиенты, пассажиры, покупатели – не более. Аборигены в свой мир никого не пускали, но и в чужой нос не совали. Хотя Леся пару раз перехватывала их осуждающие взгляды, дескать, шляются по миру странные люди, как будто у них своих островов нет. Но гости имели деньги, поэтому поведение аборигенов было лубочно-дружественным, резко отличным от российской враждебности к приезжим, которые «понаехали».

Леся читала множество околонаучных текстов про миролюбие буддизма, про влияние климата на национальный характер и прочую ерунду, обрекающую местное население на космическую гармонию и запредельное радушие, и теперь своим острым умом срезала эти доводы под самый корень. Она прекрасно понимала, что брендируют не только марки одежды и обуви. Брендируют целые страны, регионы, острова. Мощная индустрия создания смыслов на пустом месте присвоила острову бренд «гармония», что гарантировало спрос на мировом рынке туризма. Ведь в мире так не хватает гармонии, стало быть, это можно продать. И вот уже забыто, как относительно недавно воды, к которым так нежно склонились прибрежные пальмы, были красными от пролитой крови в ходе местного политического противостояния. Эту часть истории засунули на чердак, а на витрину выставили модный буддизм и космическую гармонию.

Среди приезжих преобладали русские. Один тянул за собой другого, пользуясь проверенной и безотказной техникой сарафанного радио. Интернет придавал этому процессу масштабность и размах, соблазняя фотографиями загорелых лиц на фоне игриво льнущих к воде пальм. Социальные сети работали буквально как сети, которыми ловились искатели новых ощущений и все той же брендированной гармонии. Банданы и шорты привлекали тем сильнее, чем слякотнее и холоднее становилось в России. Колония русских росла, как снежный ком. И, как снежный ком, была непрочной, таяла под солнцем, которое начинало согревать российские просторы. Сезонность, временность была самой постоянной характеристикой этого сообщества. В быту сновали фразы: «Если кто уезжает, я плиту себе заберу», «Никому шкаф не нужен? Почти целый. Мы на той неделе отчаливаем».

Иностранцы здесь тоже были, но немного. То ли русская колония забивала ростки интернационализма, то ли иностранцы искали более экстремальные варианты свободы. Может, местная жизнь казалось им слишком цивилизованной и хотелось более рафинированного единения с природой. А те, кто был, быстро переходили на «английский интернациональный», сплющивая язык Шекспира до лексики базаров и жестикуляций. Это был тот редкий случай, когда Леся почувствовала, что неплохо говорит по-английски.

Лесю пьянило от зыбкости этой жизни. На большой земле, как здесь называли места исхода, люди вступали в ипотеку и тянули эту лямку со словами о будущем счастье, заботились о кредитной истории, о послужном списке. А тут жили под тиранией момента, здесь и сейчас. Как бабочки: недолго, но ярко. Леся жадно вслушивалась в истории этих людей и очень быстро распределила приезжих на несколько категорий.

Первая группа – это молодые люди, часто с маленькими детьми, которые, пользуясь случаем, отложили серьезную жизнь на потом. У них пока ничего нет. Они знают, что впереди их ждут корпоративные будни, добропорядочность и размеренность. Их скулы заранее сводит от скуки, но соскочить с этого маршрута им страшно. Они внутренне подписались на него, заранее смирились с его неотвратимостью, но, как дети, оттягивают момент наказания. Остров для них – временная пауза. Обычно крайней точкой, дальше которой тянуть нельзя, выступает поход ребенка в школу. Такие родителя стоят на школьной линейке первого сентября, как на траурном митинге.

Леся познакомилась с такой парой – Гошей и Ритой – на одной из вечеринок. На большой земле Рита сидела в декретном отпуске, а Гоша работал, пока фирма не распалась. На прощанье он получил немного денег и обещание позвать его, если что-то наклюнется. Но нынче в России плохой клев. Полученных денег хватало на скромную жизнь в Москве с перспективой бытовых ссор и паникой от затянувшейся безработицы или на относительно обеспеченную жизнь на острове, где от всех проблем их отделял целый океан. Они выбрали второе.

– Не страшно было? – допытывалась Леся.

Она вообще непрерывно расспрашивала, как бы примеряя ситуацию на себя, прикидывая, смогла бы так или нет.

– Если не сейчас, то когда? Потом уже не дернешься, поздно будет. Последний шанс, можно сказать, использовали, пока ребенок маленький, – объяснил за двоих Гоша. Рита молчала и кивала в знак согласия.

Леся вспомнила, как много лет назад обрезала юбку слишком экстремально и с сомнением крутилась перед зеркалом, а мама ее успокаивала: «Ничего, доченька, когда такое носить, если не сейчас? Потом уже не наденешь».

– А вернетесь куда? Ни квартиры, ни работы…

– Будем решать проблемы по мере их поступления, – спрятался за расхожую формулу Гоша.

Рита молчала, но чувствовалось, что за ее молчанием скрывается зарождающаяся тревога.

Другая порода соотечественников на острове была представлена новыми русскими. Эти накопили много барахла в России – недвижимость, машины, шубы и даже моторные лодки. Нет, не яхты. У кого яхты, тот на других островах обитал, а то и целиком их покупал. Этот остров был для богачей мелкого пошиба, которые на острове чувствовали себя Ротшильдами. Эффект масштаба делал их хвастливыми и болтливыми. Ярким представителем второй группы был Марк Ефимович, проктолог из Урюпинска.

– Вам не скучно тут жить? – безобидно спрашивала Леся.

И нарывалась на цветистый ответ:

– Скажу по секрету, что с деньгами нигде не скучно. Каждый вечер выбираю, в какой ресторан пойти. Здесь рестораны кончатся – на материк буду ездить кофе пить. Деньги от скуки хорошо помогают, – покровительственно делился главным секретом мальчиша-плохиша Марк Ефимович. И подмигивал, что означало: «Можешь со мной на материк сгонять, у меня бабки есть». Но у Леси были предубеждения против проктологов. Предрассудки, можно сказать.

Сначала Леся таких не любила. Потом поняла, что есть и хуже. Веня и Федя были побирушки, профессиональные халявщики. Их отличала особая говорливость, благодаря которой они проникали на все вечеринки, где старались поесть и выпить впрок, а еще лучше унести с собой. Это были настоящие певцы свободы. Никто не проклинал общество потребления с такой страстью, не клеймил корпоративный мир с такой яростью. Леся быстро поняла, что таких не поставить на колени. Как лежали, так и будут лежать на боку. Веня и Федя быстро приобщились к травке, курили такое, от чего их речи становились особенно образными, но какими-то сбивчивыми. Леся называла их кликушами свободы и старалась отвадить от бунгало, где жили они с Викой.

Еще была парочка беглых, которым в России что-то за что-то грозило – по линии экономических преступлений. Они любили шансон, но в остальном были приятными людьми.

Самой интересной для Леси оказалась группа дауншифтеров. Слово нерусское, сколоченное из двух половинок: даун – это вниз, шифт – двигаться. Получается, что это люди, согласившиеся съехать по социальной лестнице и двигаться дальше на пониженной скорости. Леся желала бы так же – вниз с ветерком и делать только то, что хочется: видеть солнце не через реликтовые рамы институтских окон, а без всяких рамочек, стоя на берегу океана; просыпаться по велению плоти, а не по будильнику; одеваться как удобно, а не как подобает научному работнику. Но знала, что никогда не решится на такой вираж. Слишком большую цену она заплатила за то место, на котором стоит. Как-никак старший научный сотрудник. С собственным прессом научных статей. Место не самое респектабельное, но и не на жизненной галерке. Условно последний ряд партера. Видно плохо, зато заходишь в зал вместе с приличными людьми, а не фильтруешься бдительными билетершами как второй сорт, которому указывают на выход.

Лесе очень хотелось узнать этих людей поближе. Она им заранее симпатизировала за их душевную правильность. Как это высоко и красиво – презирать золотого тельца, отказываться от соблазнов потребления! Леся даже готова была, если надо, проявить солидарность. При этом слове в ней просыпались детские воспоминания: как было здорово в едином порыве жечь чучело холодной войны или американской военщины. Гораздо веселее, чем теперь на Масленицу поджигать набитое соломой чучело зимы, да еще в окружении ряженных в сарафаны и кокошники. С детства она уяснила, что солидарность – это духоподъемно и совершенно безопасно, ни к каким действиям не обязывает.

Поэтому, когда в их компании появился Серега, Серый, с репутацией отпетого дауншифтера, Леся подошла к нему с лицом, на котором читалось «но пасаран» ну или хотя бы влюбленность в Че Гевару.

– Говорят, у вас тут самый большой стаж даунфиштера? – не особо тонко подлизалась Леся.

– Я в их штате не состою. И стаж мне не идет. – Серый оказался колючим.

Леся озадачилась:

– То есть вы не дауншифтер? А кто же тогда?

– Знаете, в чем разница между геем и пидором? – вопросом на вопрос ответил Серый.

– Нет, – совсем растерялась Леся. Она поняла, что ее отшили, и довольно беспардонно, но не сдавалась.

– У подруги спросите, – сказал Серый, откровенно тяготясь Лесей. – Если не возражаете, я вас покину. А то еще больше разочарую.

Лесю буквально трясло от возмущения. Нет, бывали случаи, когда ею пренебрегали, но тут, при ее полном идеологическом расположении, когда она, можно сказать, с открытой душой, это казалось особенно несправедливым и незаслуженным.

* * *

Вика, конечно же, знала нужный анекдот.

– Мужик идет в сознанку, дескать, я гей. У окружающих вопросы на уточнение: ты стилист? Или шоумен? Или помощник депутата? А он, наивный: нет, я слесарь. Тогда какой же ты гей? Просто пидор, – закончила Вика, утопив концовку в заразительном смехе.

– А смысл в чем? – даже не улыбнулась Леся.

– Еще раз и помедленнее?

– Нет, анекдот я поняла, но в целом мне не ясно.

– Не ясно что?

– Как геи с дауншифтерами связаны. Ну то есть образно связаны, – пояснила Леся. – Мне ваш Серый этот анекдот на дом задал.

– А, понятно. Лесь, ты на него не обижайся, он жесткий парень, но правильный.

– Вика, твой правильный меня чуть не покусал. И, главное, за что? За то, что дауншифтером назвала? А он, видишь ли, не гей, он пидор. Вот и вся мораль.

– Леся, он мужик. С четкими понятиями. Понимаешь, дауншифтеры – это те, кто объелись пирожных, до рвоты. И их для разнообразия на черный хлеб потянуло. Надоело им в своих бизнес-центрах сидеть, от бизнес-ланчей у них изжога. Утомились в пробках стоять в своих крутых авто, двухдверные холодильники едой и бухлом набивать. Они сдают хаты столичные, забирают годовой бонус и бегом под пальмы, новый опыт переживать. Чакры, блин, духовные прочищать. Это все столичная история. А Серега ничего не сдает. Кому нужна его квартира с видом на угольный террикон? И там мать, у которой аппетит выше, чем государственная норма на пенсионеров. Каждый живет, как может. Он тут работает, себя и мать кормит.

– Фрилансер, что ли? Переводится, кстати, как свободный копьеносец.

– Леся, я поняла, что ты много читала. Пора думать, – сказала Вика и не поняла, почему у Леси так округлились глаза. – Кому эти фрилансеры за тридевять земель нужны? Заказы на связях держатся, сама понимаешь. Я таких знаешь сколько видела? Приезжают фрилансерами, а уезжают обкуренными психами. Они думают, что по Интернету можно заказы получать. Ну и, самое главное, деньги на карточку. А можно получить сообщение: «Пошел ты, фрилансер, куда подальше! Неси свое свободное копье куда хочешь». Нет, Серый здесь и сейчас работу ищет.

– Отели убирает? Ну конечно. Что ж он на шахту не пошел? Песок выметать по-любому приятнее, чем угольную пыль у себя дома глотать? Правильные понятия у твоего Серого, согласна, – сказала Леся с театральным сарказмом.

– Не злись. Я не хочу его историю обсуждать. Может, и отели. А может, и нет. А хотя бы и отели. Лесь, вот смотри, я отели убираю, а ты статьи пишешь. А от кого пользы больше?

– Ну давай еще ты меня покусай. Все, капитулирую, – сказала Леся, поднимая руки вверх.

Она знала, что иногда важно вовремя закончить разговор. Со своими статьями она сама разберется. К тому же эти статьи ей достались вместо мужа и детей, стало быть, ближайшие родственники. Не будет она их обсуждать, даже с Викой.

* * *

Леся с удивлением отмечала, что прожила на острове всего неделю. Здесь было какое-то длинное-длинное время, объемное, вмещающее в себя столько всего, что Лесе хватило бы на год ее прежней жизни. Прошла только неделя, а есть нелюбимые Федя и Веня, регулярно подмигивающий Марк Ефимович, радостные инфантилы Гоша и Рита. И Серый. Леся думала о нем все чаще.

Думала не просто, а усиленно. Можно сказать, интенсивно думала. Потому что в рамках своей доморощенной философии верила, что мысли материальны. Старалась притянуть мыслями этого грубияна. Зачем? Чтобы взять реванш? Или помириться?

Но его не было. Леся с каждым днем все больше увязала в снах наяву, разыгрывая сценки с его участием. Вот идет она, такая вся из себя, на базар, а тут Серый навстречу. А она ему так небрежно, дескать, думала, что он уехал уже. Типа появился, не запылился. Хотя нет, эта фраза какая-то простоватая. Лучше она будет молчать с оттенком недосказанности. А он неудачно так подхватывает ее сумки, и они стукаются лбами, он от смущения чуть сознание не теряет. Или, еще лучше, сидит она одна дома, а тут Федя обкурился совсем и к ней ломится, и Вика бежит за подмогой к Серому, и тот приходит и выкидывает Федю в окно. И она его благодарит, а он смущается, и они стукаются лбами. Или она с Марком Ефимовичем сидит в ресторане, подходит официант и оказывается Серым. И она как-то красиво и душевно, с особой элегантностью уходит от проктолога к официанту.

В этих грезах Леся была остроумнее Жванецкого, каждое слово – золото. И мизансцены, как у Тарковского, длинные и тягучие. Но наяву вышло, как всегда, куда бездарнее. И даже позорнее.

Федя с Веней опять пришли в гости, переполненные новым анекдотом. Дескать, поделиться крайне захотелось. А заодно поесть и попить. Вика проявила чуждую ей мягкотелость и не оказала достойного сопротивления. Леся фыркнула и, выйдя на улицу, позволила Марку Ефимовичу увести себя в ресторан. Официант там был самый обыкновенный, вечер скучный, еда дешевая. Подмигивания проктолога явно тянули на большее. И тут обман. Сначала Серый ее обманул, теперь вот этот. Да, она женщина, обманутая Серым. Леся стремительно пьянела, и обвинения в обмане давались ей легко и непринужденно, не нуждаясь в грубой фактологической основе.

Домой Леся добралась, повиснув на руке Марка Ефимовича, с глазами, полными пьяных слез. Кавалер, явно обалдевший, искал повода ретироваться. Он уже не подмигивал, а испуганно хлопал обоими глазами. Не переступая порог, свалил Лесю на руки подруги и растворился в морском бризе.

Вика радостно удивилась. В их планах было напиться, но, во-первых, вместе, во-вторых, чуть позже, на прощанье. А тут такая неожиданность.

– Помоги, – сказала она кому-то.

– Опаньки!.. – Этот кто-то присвистнул и подхватил Лесю, все ее пятьдесят шесть килограммов вместе с шармом и обаянием, раскисшими от алкоголя.

Леся узнала Серого. И громко икнула от переполнявших ее чувств.

* * *

Над ней кружили вертолетики, точнее, это она кружилась в одном из них. Еще в студенчестве ей объяснили, что «вертолетики» – это такое состояние выпившего человека, когда он лежит неподвижно, а потолок над ним медленно вращается. Лучше встать. Но тогда начинает кружиться пол. Леся попробовала и то и другое и застонала от безысходности. Остается ждать, когда какие-то особые ферменты расщепят алкоголь. У кавказских народов этого фермента много, поэтому они пьют много и радостно. У чукчей мало, поэтому они пьют радостно, но мало. А у Леси прямо патология какая-то, ферментная недостаточность: стоит чуть-чуть выпить – и пьянеет совсем неприлично, и потом мучится.

– Как мне плохо!.. – нараспев поделилась она с пустотой.

Пустота, как и положено, промолчала в ответ. Все ясно. Значит, Вика ушла в отель выполнять общественно полезную работу, выметать песок из душевых кабин. А у нее ни работы, ни ферментов. Ничего-то у нее нет. И Серого нет. Ничего и никого.

Свалил ее, как куль картошки, на кровать и убежал догонять Марка Ефимовича. И это после всего, что между ними было, после таких трогательных столкновений лбами, смущенных оправданий за неловкость. Леся понимала, что обманывает саму себя, что эти лобовые столкновения были только в ее вымыслах, но для полноты страданий эту подробность нужно было опустить. И так хотелось верить, что свалил на кровать и убежал. Как было бы хорошо, чтобы свалил и убежал! Бросил, беззащитную и слабую, и она теперь полна страданий и обоснованных претензий.

Но противная память не давала полностью погрузиться в эту красивую печаль. Всплывали фрагменты: как Серый поддерживал ее над унитазом, гладил по лопаткам, когда она заходилась в рвотных спазмах, мучительных и бесплодных. Как снимал с нее босоножки. Как командовал Викой, чтобы та убрала коврики с пола, чтобы потом не стирать. Вспоминать это было так мучительно стыдно, что душа лечилась обидами: свалил и убежал. А разум все портил: не сваливал он, возился с ней, видел ее в обнимку с унитазом.

Да что же это такое, сколько можно терпеть неприятности от этого Серого! Даже в гости он умудрился зайти в самый неподходящий вечер ее жизни. Она его ждала, прямо как в хороших песнях, а он коварно подкараулил момент ее падения. Значит, все зря, и остров не вернул ее на тропу удачи и везения. В полном соответствии со своей доморощенной философией Леся почувствовала, что опять зашла в тупик, опять потеряла свой путь и ушла в дебри невезенья. Тогда зачем все? Сейчас соберет вещи и уедет. Уедет в никуда, в ночь, в тайфун. А Вика и Серый останутся в недоумении и сожалении, и даже с чувством вины, что не уберегли дивный миг Лесиного присутствия на острове. Так им и надо, пусть страдают! Не все же Лесе мучиться. Мстительные слезы застилали глаза и замедляли движение «вертолетика».

А потом «вертолетик» вошел в пике, потому что Леся резко подскочила на кровати. И было отчего: в бунгало, пригнув голову, вошел Серый. Вообще-то дверной проем позволял Серому войти, даже привстав на цыпочки. Но он сделал вид, что боится зацепиться головой. «Это чтобы на меня не смотреть? Противно?» Но где-то из глубины души прорывалось на поверхность ликование: «Да он смущается. Ему тоже неловко». А раз так, то они уравнены, можно выдохнуть.

– Ты как? Ничего? Легче? – Многословность выдавала, что Серый смущен.

– Да, уже почти нормально. Спасибо тебе. И извини, конечно, что так вышло. Вообще-то я не пью, потому что пьянею быстро.

– Ничего. Бывает. Я одно время в вытрезвителе работал, всякого насмотрелся.

– В вытрезвителе?

– Ну да. Мне жить негде было, а там ночевать разрешали на свободной койке. Я тогда пьяных возненавидел как прямых конкурентов на жилплощадь. – Серый уже освоился и даже начал шутить.

– А почему жить негде было?

– А тебе зачем?

– Что зачем?

– Знать зачем?

– Просто так. Ты же сам начал.

– Глупо начал, – поставил точку Серый.

Посидели молча. Леся не решалась предложить тему для разговора. У нее было такое чувство, что можно и по морде получить, если не угадаешь. Да, суровый кавалер. Но даже от сурового она не ожидала такого вопроса:

– А почему у тебя имя такое собачье – Леся?

«Ну, знаешь, это слишком», – сказала бы она другому. Любому другому, но не Серому. С ним, как в армии: спрашивает – отвечаешь. Да и не обидно как-то спросил. Ведь важно, не что, а как спрашивают. У него «собачье» выходило такое, что представлялись красивые стройные псы, а не шавки, торчащие из помоек или сумок на светских приемах. Да и сам он – Серый, самое что ни на есть собачье прозвище.

– На самом деле по паспорту я Олеся. Отец Куприна любил. А может, Чурсину или Марину Влади… – сказала она и осеклась.

Вот сейчас она свое получит. Не надо умничать. Откуда Серому знать про повесть Куприна? Про фильм, в котором дикарку Людмила Чурсина играла? Про ее взгляд с экрана, от которого советские мужики впадали в задумчивость и неделю на жен смотреть не могли? Про французский фильм «Колдунья», с которого Высоцкий поплыл? Про то, как плакать хотелось, когда Олеся уходила, оставив рябиновые бусы на ветке дерева. Это же целый культурный пласт!

– Да, понимаю отца твоего. Я сам после фильма рябиновые бусы мастерил. Сушил ягоды сначала. И незрелые, и зрелые перепробовал. Но только они фиговые получались, отваливались с нитки. Куприн своими руками эти бусы точно не делал.

– А должен был? Вымысел не есть обман… – напела Леся любимого барда и опять воображаемо надавала себе по губам за несдержанность.

– Вообще-то Окуджава не прав. – Серый говорил спокойно, но в уголках глаз мелькало что-то дразнящее: «Ну, съела?» – Вот если бы он написал «вдоль Смоленской дороги холмы, холмы, холмы»? А ты бы потом проехала по той дороге – и нету холмов. Всю песню бы обгадил. Вообще он романтик был, «комиссары в пыльных шлемах», «на той единственной Гражданской»… Красиво, сил нет! Только его папашу расстреляли эти самые комиссары. И мать репрессировали, восемнадцать лет лагерей.

– Откуда знаешь?

– В домике его в Переделкино документы есть, экскурсовод опять же. И стихи читают. Душевно, приятно, нравится. А потом проходишь сто метров в домик Пастернака – и там тоже стихи. И герань на окне. И понимаешь, кто из них поэт, а кто просто стихи писал.

– Но поэзия разной бывает, – примирительно закруглила Леся.

– Нет, – не пошел на примирение Серый. – Поэзия просто бывает. Или не бывает. Знал я таких: «У меня само льется, я только записываю». Когда у человека из носа льется, он платком пользуется. И не тычет потом этот платок всем в морду. Сдерживаться надо, когда из тебя льется. Или отходить подальше. Вообще дерьмо это все: «поэзия разной бывает», «люди все разные», «каждый вправе творить». Это от скудоумия. Раньше право голоса получали единицы и знали цену этому праву. Вот Джордано Бруно высказался и волдырями на костре изошел. А теперь каждый имеет право нести любую хрень, хоть книжку написать, хоть стишки навалять, хоть блог вести. Вот и придумана формула для легковерных дураков: все разное, все по-своему интересное.

– А кто решит, где настоящее? Кто судить должен?

– Время. Только оно. Вот ты статьи пишешь, на какое время рассчитываешь? Сколько лет их будут читать?

Ага, стало быть, сдала ее Вика. Ну и ладно, ничего в этом позорного нет. Статьи как статьи. Разговор захватил Лесю настолько, что она моментально простила Вику и ринулась в бой.

– Сереж, чтобы их читали, недостаточно писать хорошо. Надо, чтобы кто-то думал, что он должен их прочитать. Чтобы этих «кто-то» было много. Чтобы было социальное давление: это ты должен почитать. Чтобы на лицах было написано: «Как? Ты это не читал? О чем с тобой можно говорить после этого?» Вся общественная наука построена по принципу интеллектуального МММ, пирамида, по сути. Чем выше твой уровень, тем больше людей купили твои интеллектуальные акции. И они умрут, доказывая всем, что ты гений. А если не докажут, то сами банкротами станут. Все как в МММ. Тому, кто уже вкупился в это дело, нужно, чтобы под ним как можно больше людей купили те же билетики, начали повторять те же слова, цитировать те же статьи. И одно дело, если под тобой армия студентов, или аспирантов, или сотрудников твоего института. Тогда твою статью изучат, посмеются над ней, но на цитаты разберут. И другое дело, если ты внизу. Это везде так. Вот представь, что в школе начали бы изучать Баратынского вместо, например, Лермонтова. Ну выкинул бы Лермонтова из программы какой-нибудь чиновник. Просто потому, что у него дочь от какого-то Михаила Юрьевича аборт сделала, от имени осадок остался. И все. Через пару поколений дети перестанут спрашивать: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром?» Так что время твое, Сережа, – судья с пристрастием.

– Знаешь, Олеся, – задумчиво сказал Сергей, – ты не спорь со мной, потому что я прав.

Он как будто нечаянно, занятый предметом спора, перешел на ее полное имя. Но была в этой нечаянности какая-то утрированная небрежность, прикрытая шуткой о своей безусловной правоте. И Леся поняла, что это не просто так, не от рассеянности, что это благодарность за «Сережу».

– Булгакова в советской школе не изучали. И что? От плаща с кровавым подбоем всю страну повело. А те же рябиновые бусы Куприна? Это же очуметь! Ну ты что? Где чиновник и где рябиновые бусы? Ну, вспомни. До сих пор картинка перед глазами: рябиновые бусы на ветке висят. Это же какая-то высшая мера любви! А ты говоришь…

– Ладно. Пусть так. Об искусстве судить сложно, тут чиновник действительно не всем рулит. Но в науке?.. Казалось бы, Ньютон – великий физик, закон всемирного тяготения и прочая красота. А ведь не он это открыл. Был такой мужик, абсолютный гений, Роберт Гук. А Ньютон получил от него идею, быстренько все оформил и получил себе место в истории. Он не только открытие себе забрал, но и, став главой Королевского общества, приказал уничтожить все бумаги и портреты Гука. Гук – единственный в истории член Королевского общества, портреты которого не сохранились. И все человечество благодарит Ньютона и знать не знает про Гука. Так что власть, или, как сейчас говорят, административный капитал, легко конвертируется в научную доблесть. Разве я не права?

– Нет, ты не права. Человечество не Ньютона славит, а человека, открывшего закон всемирного тяготения. А как уж его звали – Ньютон ли, Гук ли – это вообще вопрос для человечества не интересный. Это касалось только тех двух людей, их тщеславия, их амбиций. Они умерли, и все. Тема закрыта. Важно только то, что было сделано. И неважно кем.

Сергей замолчал, но Леся почувствовала, что он не закончил. Просто подбирает слова.

– Я понял, в чем твоя проблема, Олеся, – вдруг без предупреждения он свернул с Ньютона на нее. – Ты знаешь себе цену в науке и страдаешь, что эту цену тебе не дают. А дают другим, которые хуже тебя, глупее, банальнее. Как на базаре.

– А Вика, оказывается, любит давать интервью, – усмехнулась Леся.

– На Вику не греши. Есть такой парень, который все про всех знает. Его зовут Гугл. Вика только наводку дала. В Интернете много твоих работ, я почитал, что-то даже понял. Ты умная и резкая. У тебя яростный счет к жизни. Жаждешь, чтобы дуракам указали на их место, а тебя бы, совершенно заслуженно, перевели в первый эшелон. А наука, как я понимаю, устроена не как пирамида. Ты тут не права. Наука – это грибница. Земля пронизана нитями грибницы, и никто не знает, где на поверхность выскочит гриб. Но это заслуга не гриба, а всей подземной системы. Ты не хочешь быть частью грибницы, тебе надо непременно выскочить на поверхность, на всеобщее обозрение, на крепкой ножке, в симпатичной шляпке. И неприятно, что выскакивают другие, которых ты невысоко ценишь. Тут одно из двух: или смирись, будь невзрачной частью грибницы, или уходи. Но только помни, что грибы – это фуфло, корм для червей, вся суть в грибнице.

– Тебе прямо тренинг вести «Как стать незаметным и счастливым». Как у тебя все просто и правильно, завидки берут. Звания – фуфло, деньги – фуфло, престиж – тем более. А что ценно? Ага, быть частью грибницы, сидеть под землей и радоваться, что где-то вылупился новый гриб. И нет разницы, где ты в этой жизни. – Леся язвила и сама понимала, что как-то неудачно, плоско и неостроумно.

– Нет, разница есть. Смотря какие грибы лезут. Если белый гриб, молчи и корпи на общее благо. Если поганки, беги оттуда. Рви по живому. Вот и все. Выбор человек делает, когда в голове все просто: или – или. А если начинает тасовать колоду – с одной стороны, с другой стороны… – то все в треп уходит.

– И опять мимо. Не всегда можно «или – или». Те же грибы не делятся на съедобные и ядовитые.

– То есть?

– Сережа, грибы на три вида делятся: съедобные, ядовитые и несъедобные. Есть грибы, от которых не отравишься, но есть их нельзя. Например, желчный гриб, он один целую сковородку портит, гадостной еду делает.

– Значит, отнеси его к ядовитым. И все. Не надо прятаться за сложностью. Чем сложнее схема, тем больше соблазн обойтись без выбора.

– А ты? Ты выбирал?

– Мне легче было, выбирать не пришлось. Когда нет выбора, жить легко, – засмеялся Серый.

Засмеялся как-то окончательно, давая понять, что лимит откровенности на сегодня исчерпан. И так много сказал, неожиданно для самого себя. Леся благодарно сжала его руку. Пальцы были теплые и твердые, надежные. «Вертолетик» унялся, пошел на снижение и благополучно приземлился, как будто его пилот слушался команд Сергея. Леся облегченно засыпала под ритмичное похлопывание Серея по ее плечу, через натянутое до подбородка покрывало.

А когда проснулась, была ночь. В свете луны различался профиль Сергея. Он не ушел, смотрел на океан так сосредоточенно, как будто впервые его видел. Леся потянулась к нему благодарно и доверчиво. И он бросил луну, бросил океан. Ради Леси.

* * *

Вика тактично переночевала у Риты, чему та была искренне рада. Рита тосковала без Гоши, который улетел на поиски нового гнезда, новой точки в их кочевом маршруте. Молодые люди посчитали, что засиделись на одном месте, и чудная возможность бесконечного путешествия становится все призрачнее: ребенок растет, скоро вынуждены будут бросить якорь. А как же «бороздить просторы»? Когда еще случится радостно попеть «мы едем, едем, едем в далекие края»? Словом, жажда к перемене мест требовала утоления. И действительно, если просто жить на одном месте, то почему на этом острове, а не дома? Ну океан, ну тепло… Но дома тоже есть свои плюсы. Родители, друзья, работа, в конце концов. И если начинать сравнивать, то можно впасть в глубокую задумчивость и даже поставить под сомнение весь этот проект. Но если непрерывно переезжать с места на место, с одного острова на другой, пересекать границы и проливы, кружиться в гуле вокзалов и портов, обживаться в гостиницах, в съемных квартирах, в бунгало, радоваться, что багаж не подмок, а на новом месте чистая плита, что таксисты здесь берут меньше, а продукты дешевле, что днем здесь жарче, зато комаров меньше, то все вопросы снимаются. Новые пейзажи и новые обои симулируют перемены в жизни, ее напор и полнокровность. Суета переезда дает чувство движения. Просто движения – без цели, без смысла. Кому, как не Вике, было это знать.

Но сейчас отъезд Гоши был очень кстати. Она пока поживет у Риты. Пусть Леся переживет любовное приключение. То, что оно ничем не закончится, Вика не сомневалась. Чем больше у нее был стаж любовных историй, тем меньше иллюзий по поводу их красивых концовок. Сама она давно уже не испытывала никаких романтических чувств. Израсходовала свою восторженность, исчерпала до дна. Наверное, слишком неуемно ее тратила.

* * *

Леся видела сны про свою гордую решимость расстаться с институтом и никогда не расставаться с Сергеем. Это были сны наяву, когда в полудреме еще можно направлять сюжет, придумывать забавные подробности. Потом приходил настоящий сон, и кино заканчивалось. Было просто темно. А еще спокойно и радостно, как после просмотра душевной мелодрамы со счастливым концом.

По маленьким кусочкам она сложила прошлое Сергея и начала притачивать к нему большие куски, настоящие глыбы придуманного будущего. Это в прошлом у него была сварливая жена и болезненный ребенок, а в будущем его ждет семейное счастье в Лесином исполнении. У нее же все для этого есть: квартира, столица, фигура, детородный возраст и даже место в последнем ряду жизненного партера. И всем этим она готова поделиться. Бери, не жалко. Только люби взамен. Это же так просто – любить такую замечательную Лесю.

Леся переехала к Сергею, как только вернувшийся Гоша вытеснил восвояси Вику. Ситуация напоминала эффект домино: Гоша возвратился к Рите, Вика – к Лесе, а Леся съехала к Сергею. В этой перестановке фигур слышался деревянный стук шахмат о доску в руках несдержанного гроссмейстера: фигуру – туда, фигуру – сюда, шах и мат. Вот только кто кому ставит мат, было неясно. А раз неясно, то и думать не о чем.

Теперь подруги виделись часто, но на бегу, мельком. И у обеих было чувство, что в этом беге они не притормаживают, а ускоряются, едва завидев друг друга. Вика избегала встреч, потому что знала, что на свете есть только одна тема, которая сейчас интересует Лесю. А что она ей скажет? Вдруг Леся начнет гадать, чем сердце успокоится? Слезами, конечно. Точно не маршем Мендельсона. Дело даже не в Сергее, Вика хорошо знала островную жизнь, ее магнетизм, который притягивал особую породу людей. Людей разных, но в чем-то очень схожих. Готовых к скитаниям, признающих тиранию момента. Расстраивать подругу не хотелось, поэтому при встрече она ускорялась, изображая срочные дела.

И Леся ее не останавливала, интуитивно улавливая, что в словах Вики не найдет опору. Леся ревниво оберегала свою мечту от чужого опыта. Вика – умная, родная, лучшая. Но сейчас все это лишнее. Сейчас лучше без нее.

Лесю не смущало, что Сергей говорил исключительно о настоящем и никогда о будущем. Самым отдаленным будущим для него был вечер сегодняшнего дня. И каждый раз это было очень качественное будущее, с весельем и умными разговорами, с основательными суждениями о главном, с острыми шутками, с ночными купаниями голышом, с выходом из океана по лунной дорожке. Но без продолжения, без развития. Как будто они идут не по восходящей спирали, а по кругу. Но ведь вдвоем идут, вместе, обнявшись. Разве этого мало? Сергею, похоже, хватало. А Леся добирала недостающее в своих мечтах, уравновешивала ими ситуацию, дотягивала ее до совершенства.

С утра Сергей уходил на работу, оставляя Лесю наслаждаться ее мечтой. В ней уже блестели обручальные кольца, плескались в океане совместные дети и звучали шины семейного авто, на котором они будут ездить к друзьям на шашлыки.

Работа Сергея состояла в бесконечных погружениях с аквалангом, чтобы снимать на видео подводные приключения неумелых туристов. Потом запись монтировалась, накладывалась музыка, пригодная для фильма о капитане Немо, и счастливые путешественники увозили на родину доказательство геройского отпуска. Хотя в момент погружения их раскоряченных тел глаза пучились от ужаса, а некоторые даже крестились перед прыжком. Только ради фильма они готовы были вынести муку подводного страха.

Леся попробовала с Сергеем спуститься под воду. Было страшно и красиво. Как будто она оказалась внутри огромного калейдоскопа, в котором стекляшки создают мерцающие витражи, каждый раз разные и зыбкие. Но страшно ей было больше. А вдруг воздух кончится? Или лямка лопнет и маска соскочит? И гнетущая тишина, как будто она оглохла. Наверное, со временем страх отпустит, привыкнешь к тишине, поверишь в прочность лямок. Но ведь и к красоте привыкнешь. Вместе со страхом уйдет и оглушительность красоты. Тогда зачем? Нет, она лучше на берегу подождет. И как-то это символично: мужчина возвращается из плавания к той, что ждет его на берегу. Леся из всех пор островной жизни тянула намеки похожести на семейную идиллию.

Эпизоды прежней жизни Сергея были настолько рваными, что Леся не могла склеить из них хоть какой-то связный текст. Он ничего не рассказывал о себе. Но Леся, как пчела, собирала заветное по капельке. Где-то мелькала фраза «Я тогда студентом был», и в Лесину копилку падало: учился в институте. Или он смешно показывал, как танцевал на его свадьбе одноногий сосед, и Леся ревниво отмечала в невидимом блокноте: был женат. Постепенно туда добавилось: работал на шахте, развелся, любит дочь. Да, еще (как она могла забыть?): «работал в вытрезвителе». Не густо, но Лесю это не расстраивало, ведь все лучшее – впереди.

Однако дни бежали, деньги у Леси таяли, а прекрасное будущее упорно отгораживалось от настоящего, грань между ними не истончалась, а приобретала хронический характер. В уме начинал стучать счетчик. Как только Леся просыпалась, первой мыслью было: сколько дней осталось до конца отпуска? Десять дней. Потом девять, восемь… Нужно было или возвращаться, или телеграфировать об увольнении по собственному желанию. Или ждать, когда уволят.

Она молчала до последнего. Ну что она скажет? Собираешься ли ты на мне жениться? Нелепая фраза. Нелепая и жалкая, независимо от ответа. Давай проясним отношения? Звучит с оттенком скандальности и наезда. Как ты ко мне относишься? Только пионерского галстука не хватает. Есть ли у нас будущее? По-книжному слишком…

Ничего не придумав, Леся пришла на берег, где работал Сергей.

– У тебя сегодня как? Много работы? Меня снимешь? На память.

– С чего вдруг?

– У меня отпуск заканчивается. Мне уезжать пора.

И пауза. Пауза, наполненная надеждой, слабенькой, но еще живой. Леся ждала, что Сергей попросит остаться, что не отпустит, ну или хотя бы пообещает приехать. Пусть не приедет, но пообещает. Вместо этого:

– Понятно. Когда едешь?

– Завтра.

Снова пауза. «Только не заплакать. Какая же я дура, дура, дура!..»

– Олеся…

– Все нормально, я пойду.

– Давай поговорим. Надо бы раньше поговорить.

– Нет, не хочу, не могу… Гадские слезы. Не обращай внимания. – Леся пятилась, отгораживаясь от Сергея руками.

Это был напрасный жест, он не догонял. Стоял на месте, застыв как соляной столб. Взрыв мечты был такой силы, что Лесю будто контузило. Звенело в ушах, тошнило, мотало. «Только бы дойти до Вики…»

* * *

Вика ни о чем не спрашивала, только гладила по вздрагивающим плечам и повторяла: «Ничего, ничего, тс-с-с-с, все будет хорошо». А что и как будет хорошо, не объясняла. Словно баюкала несмышленыша. И от этого Лесе было еще хуже. Она ожидала Викиного темпераментного потрясения, ошеломления: «Как? Почему? Этого не может быть!» И непременного обличения: «Каков оказался!» И тогда Леся начала бы пересказывать любовную историю во всех деталях, во всех подробностях, штопать словами ту пропасть, которая возникла между ними в последнее время. И они вместе плутали бы по лабиринтам этой истории, пытаясь понять случившееся. Но Вика молчала и только баюкала Лесино горе. Выходит, что нет тут для Вики никакого лабиринта, все как на ладони. И только Леся была будто слепая. «Какая же я дура, дура!» – зло корила себя она.

– Вика, скажи честно, ты так и думала? Что так все кончится?

– Леся, а ты как думала?

– Значит, только я такая дура? А ты у нас умная? – Лесе захотелось поругаться с Викой, вроде та была в чем-то виновата перед ней.

– Ты не глупая, а влюбленная. Иногда это одно и то же.

– Вика, ну почему так?

– Леся, пойми простую вещь. Ты – человек системы, даже если она тебе жмет в каких-то местах. А есть люди на обочине. Я, например. Семья – это тоже система. Тебе она нужна, а ему нет. Сейчас нет. Может быть, если бы вы встретились пять лет назад, все было бы иначе. Или пять лет спустя. Он же не одеяло, его за уши не удержишь.

– Да кто его держать собирался? Вика, ты не представляешь, как мне с ним хорошо было! Как будто мы с ним две половинки.

– И ему наверняка. Я же видела, как он на тебя смотрел. Но ты не хочешь понять и принять простую вещь. Мало быть половинками одного целого. Чтобы они соединились, им надо совпасть во времени и в пространстве. Куда ты возьмешь его в свою жизнь? Аквариумы чистить в память об океане? А ты как тут жить будешь? Через месяц потухнешь, я же тебя знаю. Потому что ты по сути своей – торпеда. Тебе цель нужна. А Сергей – не цель. Он человек, и человек умный.

– Что же этот умный мне ничего не объяснил?

– Боялся, наверное. Это не так просто – любимому человеку сделать больно. А может, надеялся.

– На что?

– Не знаю. На чудо, наверное. Может, к себе, к тебе прислушивался… Значит, чего-то не расслышал в себе. Или в тебе.

– Он ничего не сказал, вообще ничего. Понимаешь? Просто стоял и молчал.

– Он не говорит пустых слов, ты же его знаешь. Наверное, нечего было сказать. Не накопил пока. Может, скажет еще?

– И как мне теперь?

– Прими эту историю как дар, как любовь на сказочном острове. Не унижай ее трагедией – не позвал, не женился… Просто поблагодари за то, что это с тобой случилось, что это произошло.

Леся снова, уже в который раз, подумала, что беспутная, бесшабашная Вика как была, так и осталась ведущей в их отношениях: она направляет, расставляет вешки, разворачивает Лесины заносы. Как же много у Леси всего: мудрая подруга, любимый мужчина, сказочный остров!.. А она, дура, ревет. «Какая же я дура, дура, дура!» – в который раз за день повторила Леся. Слова вроде бы те же, но совсем другие, с другим смыслом.

* * *

Леся вернулась на работу загорелая и похудевшая. Это была не худоба, а стройность. Есть худоба изможденная, неприглядная. Так худеют женщины, от которых уходят мужья. А есть стройность, словно просушенная ветром, закрепленная солью моря, провяленная солнцем. В килограммах такое не поймать. Весы показывают ту же цифру, а глаза встречных мужчин сигналят о разном. Одним они говорят: я не виноват, в спасатели не гожусь, выплывай сама. У других просят разрешения пойти рядом, поспать сообща, пожить вместе. Чтобы заразиться счастьем, перетянуть его на себя. На Лесю стали смотреть так, как будто она могла спасти от несчастья.

Теперь можно было не ограничиваться творогом на завтрак. От более жирной и калорийной пищи настроение стало как будто умасливаться, неприятности в виде неработающего принтера или очередного начальственного абсурда соскальзывали с нее, как вода с промасленной поверхности. А когда к очередному награждению представляли шефа с набившей оскомину формулировкой «за вклад в развитие», Леся, от которой окружающие ждали уничижительной иронии, снисходительно улыбалась и говорила странное: «Стоит на крепкой ножке в красной одежке» или «Спрятались затейники в молодые ельники». Детские загадки о грибах звучали мило, но непонятно. Вердикт коллег был однозначен: «Вот что значит сходить в отпуск второй раз за год».

Мужчины в метро смотрели на Лесю с радостной внимательностью и отводили глаза, встретившись взглядом. И Леся знала, что это не гимнастика для глаз. Она и сама любовалась собой в оконном стекле вагона, улыбалась отражению и глушила мысль: «Видел бы меня Сергей…»

Старалась не думать о нем. Так сильно старалась, что думала непрерывно. Казалось, что весь мир против нее: стоит включить телевизор, как увидишь морскую даль. Переключишь – еще хуже: атласные спины аквалангистов. Выйдешь из дома и упрешься в бутафорскую пальму на крыльце безвкусного кафе с издевательским названием «Сказочный остров». Но Леся держалась, укрывая тоску паутиной дел.

Следом за Лесей через пару месяцев на большую землю вернулась и Вика. В связи с неожиданностью приезда Викина комната оказалась занятой квартирантами. Жить ей было негде, и это означало, что жить она может где угодно. Например, у Леси.

Подруги выпили бутылку вина и вывернули друг перед другом душу. Но так, чтобы из потаенных кармашков их родственных душ не вывалилось самое заветное. Леся молчала про Сергея, ни слова, как будто и не было ничего. Ну или почти ничего. Так, ерунда, перешагнула и забыла.

Вика молчала про свои тревоги, про банкротство кочевого сценария жизни. Про свое одиночество и желание обрести дом. Про тяжелые сны, которые подкрадывались к ней под прикрытием пальм. Подумаешь, сон – пустяк. Проснулась, отмахнулась и забыла. Но не забывалось, не перешагивалось, потому и оберегалось от слов.

Ближе к ночи стали стелить постель, в четыре руки заправлять непослушное одеяло в пододеяльник.

– За уши держи, – скомандовала Вика.

У Леси задрожали губы, слишком это было узнаваемо. Встреча после разлуки, радость приезда, строптивое одеяло и команда «За уши его держи». Сколько усилий, и все напрасно. Где же то время, которое лечит? Может, те часы встали? Она отвернулась, чтобы не вовлекать Вику в свои воспоминания. Но подругу не обманешь.

– Сейчас. Я тут привезла тебе кое-что. Сергей просил передать. – Вика нырнула в сумку и вытащила маленькую тряпицу.

Это был холщовый мешочек с бесформенным содержимым. Леся взяла его, провела пальцами, прощупала. Внутри как будто горох – твердый, каменный… А может, ракушки? Нет, не похоже, нет пик-маковок, да и хрупкости нет. Сжала со всей силой – не хрустнуло. Специи какие? Неужели он думает, что она озабочена кухней? Нет, запаха нет. Хотя есть, но другой, не гастрономический, не пряный. Легкий и горький. Леся нюхала мешочек, оттягивая момент раскрытия его тайны. Тянула время, боясь напороться на банальность. Только бы не пошлые сувенирчики типа арабских бусинок с оком во всю округлость. А вдруг малюсенькие каменные слоники? Это же не пережить!.. Господи, чем же напоследок Сергей ее накроет? Разочарованием, обидой? Хватит гадать. Глубокий вдох, и резкое движение. Опрокинуть мешочек, взглянуть и не разреветься. Это же так просто: принять подарок, сказать спасибо, придумать, кому бы его передарить.

Леся высыпала содержимое себе в руку. Круглые бусинки не рассыпались, потому что были привязаны одна к другой, пронизаны ниточкой, проходящей через их сердцевину. Бусинки сморщенные, каменно-твердые, с едва приметным запахом. Высушенные плоды какого-то тропического растения или косточки островного фрукта?.. И цвет у бус теплый, кирпично-коричневый, как у подгоревшей на солнце рябины. Рябиновые бусы в тропическом исполнении.

– Как он? – коротко спросила Леся.

– Ничего. Шутит, что ледники тают, скоро острова затопит. Что пора кончать с островной романтикой. Если я что-то понимаю в жизни, он приедет. Когда-нибудь. Хотя понимаю я очень мало.

Леся гладила бусы и молчала. Счастье любит тишину.

Оторви да брось

Не получалось у Вики жить, как все.

Большинству людей нужно было напрягаться, собирать волю в кулак, чтобы куда-то сдвинуться, на что-то отважиться. Иначе можно весь день проходить в пижаме, мечтая начать новую, энергичную и интересную жизнь со следующего понедельника. А у Вики все было наоборот. Только сосредоточением воли, полным самоконтролем она была в состоянии обеспечить себе денек пресной жизни. Но стоило расслабиться, отпустить себя, как непременно выходил какой-нибудь фортель.

Так называла этапы ее жизненного пути мама, Ольга Петровна, уставшая волноваться за дочь и потому принимающая все как есть – спокойно и обреченно.

Это началось еще в школе. Если был хоть один шанс на тысячу, что выпивший звонарь позовет на колокольню «бить во все колокола», то выпадал он строго Вике. Для этого Вике ничего не надо было делать, просто идти по улице. И звонарь сам находил ее. Алкогольные пары достигали необходимой концентрации и принимали форму широкого жеста именно в ту секунду, когда Вика попадала в поле его зрения. Эта девочка всегда оказывалась в нужное время на нужном месте. Правда, по мнению Ольги Петровны, дела обстояли с точностью до наоборот: ненужное время и ненужное место притягивали ее дочь.

Ольга Петровна была в церкви только два раза. Первый – когда по просьбе оглушенных жителей района снимала с колокольни свою абсолютно счастливую дочь, и второй – когда стыдливо шепнула с порога спасибо всем иконам сразу по случаю получения дочерью аттестата зрелости. Ведь то, что Вика благополучно закончила школу, было настоящим чудом. А за чудо отвечают иконы, это их епархия. Так, по крайней мере, думала Ольга Петровна.

Конечно, иконы были ни при чем. Благодарить надо было Лесю, одноклассницу и подругу Вики. Леся тащила на себе Вику до школьного финиша с таким же упорством, как в советских фильмах солдаты несли на себе раненых командиров. С той лишь разницей, что раненые командиры всю дорогу просили: «Брось меня…» – хотя и не очень настойчиво. А Вика таких глупостей не говорила. Иногда только приободряла: «Потерпи, Лесенька, вот разлетимся после школы, тебе полегче будет».

Но Леся не торопила время. Ей нравилось учиться, неважно чему, зачем и у кого. Нравилось узнавать что-то новое, добывать знания из книг. Она была законченной отличницей, генетически заточенной под будущую научную карьеру. Так впоследствии и выйдет. Она была рождена рабочей пчелой и изменить своему инстинкту не могла.

А вот Вика была трутнем. Но ведь и трутни зачем-то рождаются. В пчелином улье все разумно, ничего лишнего. Значит, и они важны. Просто люди слишком глупы, чтобы понять высокую миссию трутней, их вклад в общую гармонию. Тем более люди, вооруженные марксистско-ленинским углом зрения. Леся не понимала Вику, но обожала ее. За свободу и вседозволенность, недоступную для рабочей пчелы. В их тандеме, странном для окружающих, командиром и душой была Вика. А Леся, как Фурманов при Чапаеве, сдерживала ее порывы и прикрывала где только можно.

В качестве багажа во взрослую жизнь Вика взяла только подругу Лесю. Остальной багаж она оставила на пустыре за школой: горку учебников, портфель с многократно пришитой ручкой, обмахрившиеся тетради, обгрызенные ручки. Не домой же это барахло нести.

После школы Вика решила поступать в торговое училище. Точнее, так решила Ольга Петровна. А что? Станет дочь продавцом. Чем плохо? Опять же весь день на глазах у людей будет, под присмотром, меньше глупостей наделает. За ней, как говорится, глаз да глаз нужен.

Вике было все равно. Она только уточнила:

– Если в торговое училище пойду, ты от меня отстанешь? Точно? Точно-точно?

И пошла сдавать документы. Но по дороге в училище проголодалась. Съеденная на завтрак овсянка не оставила о себе ни доброй памяти, ни долгого чувства сытости. Зашла в дешевое кафе и купила что-то условно съедобное. Потом часто думала: а как бы все сложилось, не попадись ей это кафе? Или если бы на завтрак была яичница с беконом, а не овсянка? Это изменило бы ее судьбу? Но вышло так, как вышло.

В кафе было душно, однако все стоически терпели. Покорность обстоятельствам вообще была визитной карточкой большинства людей, к которому Вика не принадлежала. За ближайшим столиком толстая девочка старательно жевала блин, а мама с умилением промакивала розовый детский лоб розовым платочком. Наверное, блин был резиновый, потому что пот стекал ручьем. Вика сморщилась от этой картинки, вышла на улицу и села на ступеньках кафе. И начала быстро и энергично есть. Как дворняжка. Солнце, ветерок, еда, отсутствие ошейника – вот оно, собачье счастье.

Картинка была такой привлекательной, что вскоре у нее нашлись последователи. Молодые парни и девушки с рюкзаками и веселыми глазами составили ей компанию. На ступенях не осталось свободного места.

Толстая девочка, выходя из кафе, еле-еле нашла, куда воткнуть свою толстую ногу. А ее мама, не особо церемонясь, наступила Вике на платье, специально надетое по случаю похода в торговое училище.

Но Вика этого даже не заметила. Ее захватил разговор с ребятами. Оказывается, они едут куда-то далеко, чтобы вместе забесплатно ремонтировать какой-то храм. Чисто за еду. Это называлось волонтерством. Но Вика стразу поняла, что в их объяснении есть слова главные и неглавные. Главные слова – «далеко» и «вместе», а неглавные – «храм» и «бесплатно». Они не отказались бы за деньги ремонтировать коровник. Лишь бы ради этого надо было ехать далеко и вместе. Просто времена такие, что коровников в стране меньше, чем храмов. Вика поняла, что торговое училище подождет. Она чувствовала то же, что Буратино, который по дороге в школу встретил кукольный театр. Ей надо было срочно влиться в эту компанию. И она влилась так же естественно, как ручей впадает в реку.

Ольга Петровна, как папа Карло, ждала ее из училища, а дождалась телеграмму: «Мама, не волнуйся, у меня все хорошо, я решила ремонтировать храм, вернусь, когда смогу». «Началось с колокольни, а закончилось храмом», – подумала Ольга Петровна.

И была не права: ничего не закончилось, все только началось.

* * *

После храма был гараж, который переоборудовали под авангардный мини-музей. Как говорил духовный лидер этого проекта, минимализм площадей только подчеркивает широту творческих амбиций. Но этой широты не хватило, чтобы рассчитаться за работу. Денег не заплатили, и бригада вольных молодых людей растеклась кто куда.

Вику прибило к палаточному лагерю нудистов, где она хорошенько разглядела тела царей природы и поняла, какую цену человек заплатил за свою эволюцию. Неизгладимое впечатление произвела сцена, когда тощий мужичок гордо рубил дрова, воображая себя добытчиком огня, и при каждом ударе топора его член отчаянно встряхивался. Вика завороженно смотрела на это ритмичное покачивание и переживала, что член оторвется. Так она поняла, где у мужчин самое тонкое место во всех смыслах этого слова.

Потом дожди разогнали нудистов, и Вика оказалась на страусиной ферме. За неделю работы с ней рассчитались яйцами. Разумеется, страусиными. Одним яйцом можно было питаться несколько дней, но от второго уже тошнило. Вика пожалела, что хозяин не разводит баранов, к тому времени она очень соскучилась по мясу. Тогда Вика решила вернуться домой. Страусы ее порядком разочаровали. Они не прятали голову в песок, как было обещано молвой, и не пытались проломить головой бетонный пол вольеров. То есть с ними было скучно. А скука – это последнее, с чем Вика готова была мириться в жизни.

На билет домой денег не было. С удивлением Вика поняла, что ее передвижения завели ее довольно далеко. Попытка продать страусиное яйцо ни к чему не привела. Оно оказалось неликвидным товаром. К тому же Вика подозревала, что яйцо протухло.

Тогда она согласилась постоять за деньги в каком-то гражданском пикете. Против чего был протест, Вика не запомнила. Но протестовала весело, выкрикивая лозунги собственного производства: «Любовь побеждает все, кроме бюрократии!» или «Взятка – не картошка, не выбрасывай в окошко!» Со взяткой-некартошкой получалось как-то бестолково, но Вика знала, что вопиющая глупость запоминается лучше всего. Этому ее научила телевизионная реклама.

* * *

Викины веселые кричалки действительно запомнились. В итоге ей предложили примкнуть к бригаде политтехнологов. Вместе с ними она оказалась в небольшом сибирском городке, чтобы помочь его жителям выбрать самого лучшего мэра. Там Вика вдоволь наелась оленины и жирного муксуна. Там же поняла, что это последние выборы в ее жизни. Даже наперсточники на вокзальной площади показались бы образцом порядочности по сравнению с политтехнологами.

Когда Вика увидела кандидата в мэры, которого прислали из Москвы, она решила, что избирательную кампанию они уже проиграли. Пора паковать чемоданы. Его не выберут ни за что и никогда. По сибирскому городу ходили хмурые мужики, спасающиеся от мороза и скуки водкой, а кандидат предпочитал исключительно виски, ну в крайнем случае – бренди. И он не мог отличить оленину от говядины. Зато умел носить костюм и угадывать по запаху марку парфюма.

Но вместе с этим щеголем прислали серьезные деньги. Не те, которые были на счете избирательной кампании и за которые надо было отчитываться перед временами бдительным государством. А настоящие – живые и хрустящие, хранящие тепло человеческих рук. То есть наличные деньги в коробках. Коробки заперли в подсобке штаба, и работа закипела.

Первое, что было сделано, – побеждена пагубная привычка кандидата по любому поводу и без повода говорить слово-паразит «о’кей». Второе – из его биографии изъяли тот факт, что он когда-то работал в Высшей школе экономики, самом нелюбимом университете страны за пределами Московской кольцевой дороги. Третье – научили пить водку, сопровождая учебный процесс словами: «Надо, Федя, надо!» Кстати, кандидата звали Федором.

Но этого было мало. Требовалась подчеркнутая брутальность. Можно, конечно, было сделать пару синюшных татуировок и поменять в биографии Высшую школу экономики на зону строгого режима, но все это было мелко. К тому же выход Федора в народ, его участие в прямом телеэфире бросило бы тень на зону. Такого там должны были убить. Решили: нужно на время избирательной кампании изолировать кандидата от народа, но при этом сделать так, чтобы потом народ за него проголосовал. Задача невыполнимая. Но выход был найден.

Федора на вертолете забросили в тайгу и поселили в лесной избушке, где всю избирательную кампанию он пил и ел экологически здоровые продукты, а также принимал специально привезенных из Москвы дам. Федор не любил слово «проститутки», предпочитая говорить «дамы». Компанию ему составил вертолетчик, который так хорошо еще никогда не жил, а столичных проституток вообще попробовал впервые. Как местный патриот, он говорил, что «наши не хуже». Но местные дамы хоть и стоили существенно дешевле, но для употребления не годились, потому что могли нарушить секретность операции. Единственное, что Федору было запрещено, – бриться и делать маникюр. Но он мужественно мирился с такими неудобствами. Кресло мэра того стоило.

В это время в городе поднялась тревога: кандидат в мэры исчез. Как улетел на охоту на медведя, так и не вернулся. По его следам бросились сотрудники МЧС. За приличную плату они находили и предъявляли в телеэфире следы беспримерного мужества Федора: ободранный диким зверем сапог, консервную банку, содержимым которой Федор «по-братски поделился с летчиком», и прочие приметы героизма.

Один въедливый пенсионер дозвонился во время прямого эфира и задал каверзный вопрос, дескать, откуда известно, что консервы были поделены по-братски. На что сотрудник МЧС бодро ответил: «На основании следов от ложек на днище банки». За находчивость офицера наградили денежной премией, а тетку, пропустившую вопрос в эфир, уволили. За отсутствие бдительности.

Потом нашли записки от Федора на бересте, где он прощался с избирателями и желал Сибири процветания и благоденствия. Написаны берестяные грамоты были, как и положено, кровью. Наконец, нашли убитого медведя. Это был подарок от местных браконьеров. Медведя засняли крупным планом, для живописности пролив вокруг кетчуп и припорошив хвоей. Браконьеров в благодарность отпустили без штрафа. Штраф за них в пользу местного егеря выплатили в тройном размере все из той же денежной коробки, хранящей тепло человеческих рук.

Вечерние эфиры добавляли подробности. Находились бывшие одноклассники Федора, которые рассказывали о его детской мечте жить в Сибири. И как он страдал, когда вместо этого родители увезли его в Швейцарию.

Потом разыскалась бывшая возлюбленная Федора, которая, понизив голос до интимных ноток, уверяла, что хоть он и выглядит как лощеный педик, на самом деле мужик что надо – без затей, но со страстью. Она даже называла его за это «сибирский валенок».

Город буквально подсел на эту историю. Улицы вымирали, когда шла очередная программа о поисках незадачливого кандидата в мэры. В местном роддоме участились случаи, когда детей, преимущественно мальчиков, называли Федями. Андрей Малахов со своими кухонными историями был посрамлен. Политтехнологи замесили круче.

И вот за сутки до выборов из леса по направлению к избирательным урнам вылетел вертолет. На борту был небритый и даже слегка оцарапанный зверем Федор. Оказалось, что летчик на холоде, без инструментов разобрал и снова собрал двигатель и таким нехитрым способом починил машину. Поцарапать Федора для правильной картинки предложила Вика и лично привела замысел в исполнение. Сделала она это с видимым удовольствием.

Город был счастлив получить такого героического мэра. А уж как московские друзья обрадовались – и не описать. Теперь их бизнес обогатится сибирскими активами. Они неделю пили под тост из Ломоносова, что «российское могущество будет прирастать Сибирью». Почему-то они путали себя и Россию.

Семью вертолетчика в полном составе вывезли на продолжительный отдых, дабы к нему не приставали журналисты. Ну а потом и вовсе перевели с повышением в другой регион. Купюры, оставшиеся на дне коробки, начальник штаба поделил по-братски. Доказательством тому были царапины на дне коробки. Кто-то посчитал такие доказательства неубедительными, но Вика была рада и этому.

Ей было тошно. После этих выборов она сказала себе, что урна – она и есть урна. Хоть для окурков, хоть для избирательных бюллетеней. Хотелось поскорее уехать куда подальше. А что для русского человека дальше всего? Антарктида, Австралия и Америка, все на букву «А».

Вика подумала, что пингвины и кенгуру как визитные карточки Антарктиды и Австралии могут разочаровать ее так же, как в свое время разочаровали страусы. Поэтому выбрала Америку. Денег хватило на то, чтобы сделать визу и купить билет в один конец. Не от недостатка патриотизма, а чисто от ограниченности средств.

* * *

Америка не посрамилась. Скучно там не было. И одиноко тоже. Америка жужжала, как огромный улей. Вика не понимала только одного: как может процветать страна при таком количестве трутней? Казалось, что половина улья делает мед, а другая половина его съедает. При этом рабочие пчелы не в обиде, они даже как будто радуются, что соты постоянно опорожняются и им снова есть куда вливать свой труд. Получается, что безостановочным процессом улей обязан трутням. И они несут себя гордо, великодушно уступая право работать тем, кто без этого не может жить.

Вике было здесь хорошо, она легко заводила знакомых и так же легко теряла их из вида. Не дружила, а приятельствовала, чем идеально вписывалась в стиль общения американцев. О работе в обычном смысле этого слова не было и речи – виза у нее была туристическая, без права на трудоустройство. Туристическим был и английский язык. Помесь исковерканных слов и отчаянных жестов могла до Киева довести, но вот собеседование с работодателем было исключено. В лучшем случае можно было устроиться нелегально, например, посудомойкой или поломойкой в придорожном кафе в самом захудалом штате. Но Вика помнила, что своими руками сотворила сибирского мэра. На понижение она пойти не могла. Это было бы оскорбительно для Сибири. А любовь к родине была тем сильнее, чем большее расстояние их разделяло.

Удача не оставляла Вику. У нее всегда был кусок хлеба, щедро намазанный арахисовой пастой. Она сама плохо понимала, как это происходит. Бывало, что в обед она не знала, будет ли у нее ужин и где удастся переночевать. Но как только голод выгонял ее на улицу, судьба протягивала ей гамбургер в виде случайного приключения.

В очередной такой вечер она проходила мимо уличных музыкантов как раз в тот момент, когда они изгоняли из своих рядов нетрезвую танцовщицу. Вика была трезвая, у нее были длинные ноги, и вообще все ее тело излучало радость. Это решило дело. Она была принята в группу на подтанцовку. Проблема с ночевкой и ужином была решена. Вике был выделен матрас в грязной квартире, которую гордо именовали творческой студией.

За одним кирпичом судьба кладет другой.

Однажды Вика танцевала, закрыв глаза, чтобы побыть наедине с музыкой, и вдруг услышала:

– Русская, эй. Ты русская?

– Я-то русская. А ты?

Это был самый глупый вопрос в ее жизни, потому что перед Викой стоял негр с баклажановым отливом.

– А я нет, – доверительно и на полном серьезе сказал он.

– Неужели? Ну и зря.

– Тебе не нравится Америка? – подозрительно спросил негр.

– А тебе?

– Это моя страна, я не могу говорить о ней плохо, – старательно выговорил негр.

– А я могу. Но мне лень, – и Вика снова закрыла глаза, обозначая конец диалога.

Но негр не унимался:

– О-о, я очень люблю Россию! Я там учился. У меня там много друзей. У русских широкое сердце.

Он выдавал фразы, как из разговорника. Вике стало скучно, и это был приговор.

– И чего ты от меня хочешь?

– Я хочу пригласить тебя в гости.

– Зачем?

– Чтобы отдать долг своим друзьям в России.

Вика поняла: он ненормальный. А это в ее глазах было достоинством.

Через неделю она жила в его доме, ходила в его халате и спала в его постели. На второй день совместного проживания она поинтересовалась, как его зовут. Оказалось, Майклом. Мишей, если по-нашему.

Сожительство было обоюдно выгодным. Он говорил с ней по-русски, ему было полезно практиковаться. Репетитор русского языка обходился бы ему дороже. А Вике относительно дешево достались огромный холодильник, многоканальный телевизор и широкая кровать. Правда, к кровати прилагался Майкл. Секс с ним напомнил ей о страусах: такое же разочарование и несоответствие ожиданиям. Африканская страсть оказалась мифом, как и то, что страусы прячут голову в песок.

Майкл был обыкновенным. Утром он уходил на работу, вечером смотрел бейсбол, в выходные вывозил Вику на пикники. Они жарили сосиски, запивали их колой и возвращались домой, чтобы успеть посмотреть кино. Вика чувствовала, что зарастает мхом, как старый пень, что скоро на ней вырастут грибы. Но крепилась. Все-таки крыша над головой – великое благо. Да и сосиски на дороге не валяются. Она твердо решила стать нормальной средней американкой, научиться жарить индейку, начать бегать по утрам трусцой и переживать за судьбы демократии во всем мире. И чем дальше от Америки, тем тревожнее за демократию.

Для начала она купила кроссовки. Поставила индейку в духовку и побежала. Пробегая мимо парка, увидела на газонах разноцветную толпу. В Америке принято сидеть на газонах, этим никого не удивишь. Но тут было ясно, что это единая компания, какое-то сообщество, а не просто множество отдельных людей. От яркой мешанины цветов исходил дух естественной радости. Это выглядело как табор цыган, только вместо цветастых юбок – драные джинсы, а вместо монист – плетеные фенечки. На траве радостно рассыпались обломки движения хиппи, отголоски былого величия ортодоксальных пофигистов и пацифистов. Вика не успела признать в них хиппи, но успела подумать: «Надо же, как будто одетые нудисты».

Она почувствовала зов крови. Пожалуй, такое чувство переживает дикий зверек, прирученный людьми, который вдруг оказывается в лесу и видит своих сородичей. Вика свернула с беговой дорожки на газоны, засиженные «детьми цветов». И испытала такое чувство, как будто сбросила с ног давящую обувь. Без терзаний и раздумий она стала одной из них, растворилась в этом таборе, в душе извинившись перед индейкой. Перед Майклом Вика извиниться забыла.

* * *

Проживание в коммуне хиппи одарило Вику двумя открытиями. Первое – английский язык не страшный, если его учить не в российской школе, а под гитару, привалившись спиной к гитаристу Джону. Благодаря песням она превозмогла страх и отвращение к английскому языку, порожденное учебниками грамматики. То ли песни попадались лингвистически правильные, то ли легкие наркотики облегчали процесс познания, но вскоре Вика неплохо овладела базовым английским. А продвинутый уровень был ей ни к чему.

Вторая новость, еще более ошеломительная, состояла в том, что знаменитый лозунг хиппи «Занимайтесь любовью, а не войной!» члены их коммуны понимали как-то уж очень буквально. Они занимались любовью так усердно, как будто боялись, что стоит им остановиться, и начнется война. Это было единственное, что они делали регулярно и ответственно.

И самым ответственным в этом отношении был гитарист Джон. Он не позволял себе лениться. Вика составила ему достойную пару. Они трудились, как стахановцы. Пока Вика не поняла, что беременна. Такой исход она не рассматривала. Раньше сперматозоиды отскакивали он нее, как горох от стенки.

В свете этого события Вика более внимательно посмотрела на Джона. Увиденное ее не обрадовало. Джон был не просто бледный, но с синюшным оттенком, и зрачки у него часто были расширенными. Вика в тому времени знала, что такое наркотики. И понимала, что это очень плохо, это билет в один конец. Составлять ему компанию ей не хотелось. Кроме того, при всей своей отвязности она осознавала, что любить и заниматься любовью – совсем разные вещи. Ну не совсем, конечно, но все-таки разные. А дети должны рождаться от любви. На этой грустной ноте Вика решила сделать аборт.

Вот тут-то и вскрылись все язвы загнивающего капиталистического общества. У Вики не было ни вида на жительство, ни медицинской страховки. Ей грозила депортация. Она порядком устала и была не прочь вернуться на родину, но по собственной воле. Подчиниться условностям миграционного законодательства, повесить свою жизнь на юридическую закорючку было противно ее вольнолюбивой натуре. Тогда она сказала: «Fuck!», что переводится на русский язык как «Да пошли вы!», и вместе с Джоном сбежала в Мексику.

А куда ж еще? Из Америки по суше можно сбежать только в Канаду или в Мексику. Размышляя об этом, Вика преисполнилась гордостью за Россию с ее богатым выбором для бегства.

Канада была забракована сразу. Далеко, да и смысла нет. Канада казалась Вике еще одним штатом Америки. А Мексика – совсем другое дело. Там когда-то жили майя, инки и ацтеки – великие цивилизации. У Вики по географии и истории всегда была хилая тройка, поэтому она легко прописала эти племена в Мексике. Пусть они исчезли, но что-то ведь должно было остаться, что-то спасительное и мистическое. Джон надеялся с помощью «мест силы», которыми была нафарширована Мексика, избавиться от наркозависимости, а Вика – от ребенка.

Но лечение Джон выбрал странное: наркотики изгонялись с помощью кактусовой водки. Вика не стала дожидаться конца этого эксперимента. Борьбу между маком и кактусом она перевела на язык родных просторов как «Хрен редьки не слаще». И, бросив Джона, уехала автостопом. При этом она голосовала, стоя на середине дороги, между встречными потоками машин, потому что ее устраивало любое направление движения.

«Места силы» не помогли. Все закончилось абортом в захолустной больнице. Вике было так плохо, что она дала слово высшим силам вернуться домой и жить нормально. Если выживет, разумеется. В горячке она видела эти высшие силы. То были лица с православных икон, разрисованные татуировками инков и обвешанные фенечками. То ли эти веселые картинки помогли, то ли молодой организм был слишком силен, но умереть не получилось.

Вика решила сдержать слово и вернуться домой. Путь домой лежал через российское консульство.

– Я хочу на родину, к маме, – сказала Вика.

– А она этого хочет? – спросил представитель родины.

– Кто? Мама? – переспросила Вика.

– Нет, Родина?

– Кто ж ее знает. Но мама-то важнее.

С этим было трудно спорить, и Вику вернули к маме. А заодно и на родину.

* * *

Ольга Петровна встретила дочь с таким чувством, как будто получила бандероль, в которой лежала бомба с часовым механизмом. Она бережно обращалась с Викой, не повышала голос и давила в себе тягу к нравоучительным беседам. И все время ждала, когда рванет.

Они обе, мать и дочь, изо всех сил старались зажить, как все. Держали в руках склеенную из мелких осколков семейную чашу и ждали, когда клей схватится. Но то ли клей был просроченный, то ли осколки слишком мелкие, но чаша не склеивалась.

Вика усилием воли стреножила свое раздражение, которое поднималось в ней при одном взгляде на мать. Та была насквозь серой, с какими-то отсыревшими чувствами и засохшими желаниями. Вике было страшно от одной мысли, что и она может стать такой.

Ольга Петровна делала вид, что не понимает дочь. Но она прекрасно понимала ее. И видела себя ее глазами. От этого взгляда она скукоживалась, становилась еще серее. В присутствии Вики она задавала глупые вопросы и давала нелепые ответы, плоско шутила и некрасиво ела. Стоило ей поймать на себе взгляд дочери, как она что-то проливала или запиналась на ровном месте. Только вырвавшись из дома, оказавшись среди своего приятельского круга, она становилась умелой, легкой, остроумной. И спешила домой, чтобы показать себя такую – с живым огоньком внутри. Но стоило ей переступить порог, и огонек гас, как будто воздух их дома был лишен кислорода.

Вика пару раз пересекалась со школьной подругой Лесей, но эти встречи ее только расстраивали. Леся была увлечена своей диссертацией и несла бред про высокую миссию науки. Вике хотелось набрать побольше воздуха и со всей силы дунуть на Лесю, чтобы сдуть с нее слой книжной пыли. Казалось, что под этим слоем есть живая плоть.

– Леська, а зачем тебе эта диссертация?

– Так вопрос не стоит. Просто мне нравится облекать мысли в слова.

– А эти мысли того стоят? Ну твоего времени, твоей жизни?

– Посмотрим, будущее покажет, – отвечала Леся.

Но отвечала с таким видом, будто она уже видит это будущее, где книжные полки прогибаются от книг с золотым тиснением. И на каждой книге стоит Лесино имя. Разве на такое можно жалеть время? Тем более когда его уйма, вся жизнь впереди.

Вика чувствовала себя лишней в этом мире. Серая жизнь матери и книжные мечты подруги вызывали в ней чувство недоумения и досады. Как можно так жить? Мир огромен, нельзя ползать по краю и бояться уйти в его просторы, запахи, звуки, в его разнообразие и непредсказуемость. Люди вокруг напоминали ей мух, которые ползают по кромке тарелки с вареньем. А варенье такое сладкое!..

И Вика начала поиск новых маршрутов скитаний. Она проводила часы в Интернете, выискивая очередные возможности кочевой жизни. Это было совсем непохоже на прошлый отъезд. Тогда все вышло случайно: были веселые ребята, романтичные рюкзаки, слова «далеко» и «вместе». Это притягивало, как магнит. Теперь все было иначе. На этот раз никто никуда не звал. Ее гнала прочь затхлость дома, выталкивала серость, которой Вика боялась обмазаться.

Когда дочь объявила, что уезжает спасать каких-то черепах на какие-то острова, Ольга Петровна в глубине души обрадовалась, точнее, испытала облегчение. Она, конечно, сделала вид, будто сожалеет об отъезде дочери, но не особо старательно. Халтурно сыграла. Вика все поняла. Обе женщины, мать и дочь, решили, что лучше скучать на расстоянии, чем так жить. И они разжали руки. Семейная чаша упала и рассыпалась на осколки, обрамленные по краям желтой бахромой беспомощного клея.

* * *

Стоило Вике ступить за порог дома, как судьба вспомнила о ней и начала подкидывать новые фортели.

В самолете в соседнее кресло азартная судьба усадила голубоглазого шведа. «Викинг», – подумала Вика. «Офигеть!» – подумал викинг. Словом, они произвели друг на друга самое благоприятное впечатление.

Если придираться, то Вика не была красавицей, но лихорадочный блеск ее глаз, ищущих приключения, затмевал все недостатки и несообразности ее внешности, лишал желания неспешно разглядывать, напротив, рождал чумовой порыв окунуться в это лицо. От Вики словно исходил ветер, под который хотелось подставить всего себя. Очень хотелось.

Попутчик Вики был начинающим научным сотрудником. Он так долго дышал кондиционированным воздухом библиотек и лабораторий, что сопротивляться соблазну встать под тугую струю свежего ветра, конечно, не мог. Вместе с самолетом вверх взмыла его душа. Викина душа прицепилась к нему тандемом. Вместе не так страшно парить в высоте. Швед был красив, галантен, с намеком на аристократизм. Даже полосатые носки выглядывали из-под его брюк как-то правильно, с чувством меры, кокетливо, но не разнузданно. Вообще он был полной противоположностью тем патлатым раздолбаям, с которыми Вике пришлось жить в коммуне хиппи. От него пахло не марихуаной, а дорогим парфюмом. С непривычки Вике показалось, что так пахнет божественная амброзия.

Швед летел в Аргентину через Москву. Так ему выходило почему-то дешевле. Он думал, что это странности авиаперевозчиков. Но то были ставки, которые делала азартная судьба, подбрасывая поленья в топку Викиных приключений.

В пещерах Аргентины водились летучие мыши, про которых швед прочитал все, что написано. Академическая карьера требовала приписать к этому еще несколько новых страниц. Или хотя бы абзацев. И тогда можно защитить диссертацию, встать в очередь на пост профессора и спокойно чадить дымом из собственного камина в центре Стокгольма.

Вика была бесплатным московским бонусом. Летучие мыши и русская девушка были для шведа неуловимо родственными понятиями. Про мышей и русских девушек он много читал. И никогда прежде не имел с ними дел. Привкус многообещающей неизведанности, пикантной новизны пробудили в нем желание действовать. Слава богу, девушка говорила по-английски. Правда, не очень хорошо. Поэтому он задавал простые вопросы и получал простые ответы.

– Ты куда едешь?

– К черепахам.

– Зачем?

– Помогать им. Я буду волонтером.

Швед с уважением оттопырил большой палец. Помолчали.

– А я еду изучать летучих мышей, – со значением сказал он.

Для облегчения понимания он помахал руками, изображая крылья.

– Ты ученый? – проглотила спазм счастья Вика.

– Да, я пишу диссертацию про них, – подчеркнуто скромно ответил попутчик.

Пришла очередь Вики поднять вверх большой палец руки.

Помолчали.

– Мне кажется, что летучие мыши интереснее черепах, – сказал швед с таким торжественным видом, как будто делал Вике предложение.

Она решила уточнить:

– Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

– Да, – скромно ответил швед.

И даже потупился. Так отвечают девушки на предложение о замужестве. Становилось совсем непонятно, кто кому делает предложение и в чем его суть.

– А как тебя зовут? – решила закрепить их союз Вика.

– Свен.

– Я поеду с тобой, Свен, – сказала Вика, открыто посмотрев на него.

И как не поехать, когда в пользу Свена говорили сразу три обстоятельства. Во-первых, викинги всегда всех побеждали, это самые крепкие и мужественные ребята всех времен и народов. У Вики в школе по истории всегда была не вполне твердая тройка, что оправдывало такое умозаключение. Во-вторых, мыши симпатичнее черепах. Даже летучие. По крайней мере, шустрее. А это уже немало для такой девушки, как Вика. В-третьих, при одном взгляде на Свена душа взмывала в такую высь, в сравнении с которой самолет полз по земле на брюхе.

Впервые в своей жизни Вика захотела служить мужчине, зачарованная громадьем его планов. Он рассказывал ей о мышах, а она любовалась его увлеченностью. И представляла себя рядом с ним всю в белом, потому что без белых одежд в научных лабораториях делать нечего. Даже коммуна хиппи и бегство в Мексику были скучны и обыденны по сравнению с такими перспективами. Что Мексика? Крайняя точка раздолбайского вектора ее жизни. А тут намечался крутой поворот, окно в другое измерение. Прямо-таки новый космос, посередине которого, как Солнце, сияет Свен. А она, подобно Луне, будет летать вокруг него, отгонять метеориты, разгребать звездную пыль, загибать хвосты комет, чтобы ничто не отвлекало ее мужчину от науки. По астрономии у Вики тоже была тройка.

От такого крутого поворота кружилась голова. Это вам не косяк с марихуаной скручивать. Тут настоящий экстрим намечается. И душа Вики завибрировала от предвкушения нового фортеля.

Благообразный швед потянулся к ветрам, которые гуляли в голове русской девушки, которая манила новыми ощущениями, напрочь отсутствовавшими в его прежней жизни, замкнутой в периметре университетского кампуса. А Вику притягивали белые одежды, которые своим лаконизмом затмевали пестрые фенечки, по крайней мере, казались куда экзотичнее. А на экзотику она всегда делала стойку.

Суть научной проблемы, которой занимался Свен, состояла в следующем. Среди летучих мышей есть отряд мышей-вампиров. Кровь нужна этим летучим кровопийцам, как рыбам вода. И если на ночной охоте какой-то мыши не везло, то ей грозила смерть. Тогда другая мышь проявляла благородный альтруизм, готовность поделиться с ближним. Сытая мышь отрыгивала кровь в рот голодного сородича, то есть добровольно становилась донором. Но самое потрясающее начиналось дальше. Когда мышь-донор оказывалась без ночной порции крови, она безошибочно находила именно ту мышь, которую спасла прежде, и предъявляла свои права на кровь. Кровь как будто бралась в долг, и этот долг всегда возвращался. Но как мыши опознавали друг друга? Как кредиторы находили заемщиков? Вот вопрос, который мучил мировое научное сообщество. Свен мечтал ответить на него и прославиться за счет мышей-вампиров.

А Вика мечтала начать новую прекрасную жизнь, летая в белых одеждах вокруг мужчины-солнца.

* * *

Гуано – это помет летучих мышей. И гуано плохо отстирывается. Это первое, что поняла Вика, оказавшись со Свеном в научной экспедиции. Так что про белые одежды пришлось забыть. Что-нибудь попроще, немаркое, что не жалко выбросить.

Впрочем, присмотревшись к коллегам Свена, Вика подумала, что такой антураж им подходит. Их трудно было представить в другой одежде. Неопределенного цвета шорты, серые футболки, панамы цвета хаки. Не люди, а человекообразные мыши. И Свен с видимым удовольствием слился с ними, зарыв в гуано свой светлый образ.

Ему постоянно было некогда. Он ускорялся, завидев Вику, и обозначал пантомимой: «Потом, потом». А когда потом? Только ночью. Она приходила к нему в палатку, когда весь лагерь засыпал. Это было его условие. Вернуться к себе надо было до общего подъема. Это тоже предписывалось Свеном в довольно категоричной форме.

Вика приходила в свое жилище на краю лагеря и до подъема лежала с открытыми глазами, прокручивая в сотый раз историю их отношений, восстанавливая по дням хронику их угасания. Признавалась себе, что сегодняшняя ночь ничего не изменила. Но ведь будет следующая, и она обязательно что-то воскресит. Вика жила, как летучая мышь, – ночами.

В первые дни их аргентинской жизни, пока не прибыли в лагерь, Свен был само очарование. Вика была хозяйкой положения и упивалась ролью укротительницы викинга. Он был такой большой и такой послушный, полностью зависимый от ее интонации, взгляда, прикосновения. Они останавливались в дешевых отелях, пили вино, держались за руки, смотрели на закат, то есть делали все, что положено делать молодым влюбленным в сентиментальных романах. Свен не разочаровал ее ни в одном моменте, ни в одном звене этой истории.

Но как только прибыли в лагерь, Вика поняла, что пришлась не ко двору. На нее смотрели с любопытством, но это было любопытство со знаком минус. Вика почувствовала, что кажется коллегам Свена странной, в лучшем случае забавной. Она не там и не так смеялась, не то говорила, не так реагировала на дождь, не с тем настроением выходила к ужину, в общем, не попадала в тон. Как будто фальшивила, выделяясь из их дружного хора. Чужак, одним словом.

И только уходя за периметр лагеря, подальше от людей и поближе к мышам, она находила свою тональность, чувствовала, что опять звучит мощно и точно, бегом возвращалась, чтобы донести себя в этом виде. Но огонек внутри задувался при первой встрече с покорителями мышей. Попытки были тщетными. Совсем как у ее мамы, пытающейся идти в ногу с дочкой.

Вике частенько вспоминался детский мультик про Дюймовочку. Там жук в порыве чувств подхватывал героиню и приносил к своим сородичам, чтобы похвастаться, дескать, смотрите, какая у меня есть краля. Но жуки только брезгливо разглядывали маленькую хорошенькую девочку и сокрушались, что у нее лишь две ноги. Тогда жук понимал, что погорячился, и быстренько возвращал Дюймовочку туда, откуда взял.

Свен вернуть Вику не мог, не находилось повода. Наверное, он завидовал жуку. Хотя вряд ли он смотрел этот советский мультфильм. У них, у викингов, свои мультики.

В глазах Свена поселилось отчуждение. Он видел Вику глазами коллег и стыдился своего выбора. Как только она подходила к вечернему костру, чтобы присоединиться к их компании, расслабленный и веселый швед превращался в натянутый нерв, ожидающий неловкого шага своей подруги и готовый нейтрализовать ее неудачные шутки в глазах окружающих. Он становился похожим на вратаря, бдительно защищающего ворота своей команды.

И Вика понимала, что он прав. От неуверенности в себе, от ночных безрадостных вахт, от заискивающих попыток понравиться этой разномастной, но в чем-то очень однородной компании, она потеряла живость и обаяние – то главное, что составляло ее прелесть. Она поблекла, как будто выцвела.

Чем больше Вика старалась сойти за свою, имитировать манеры и привычки друзей Свена, тем хуже выходило. Рожденная в России, имеющая за плечами ритуальный костер из школьных учебников, опыт нудистских пляжей, умение плести фенечки, своеобразный английский язык, выученный под руководством наркомана Джона, она со всем скарбом прежних впечатлений и навыков не могла ловить нюансы поведения друзей Свена. А потому ее имитация носила форму жесткой пародии, когда похожесть приобретала форму гротеска. Она была тем зеркалом, в котором повадки друзей Свена отражались в комичной форме. Заглядывать в это зеркало было неприятно, поэтому компания обтекала ее стороной. Она очень старалась. И потому все портила.

Однажды завязался разговор про новых лауреатов Нобелевской премии. Вика не упустила возможность продемонстрировать свою включенность. Она перестала дышать и двигаться, зато широко округлила глаза и приоткрыла рот, подчеркивая высшую степень внимания к такой судьбоносной теме. Что может быть важнее, чем раздача этого пряника? Ее утрированная концентрация походила на пародию, граничащую с издевательством. Свен шумно дышал носом, как бык на корриде. Он больно, но конспиративно дернул ее за руку, отвел в сторону и сипло спросил:

– Ты специально? Ты издеваешься?

И Вика честно и последовательно ответила:

– Да, специально. Нет, не издеваюсь.

Ночью, когда Вика пришла к Свену, палатка была закрыта изнутри на молнию. Так молниеносно закончился их роман.

Вместо прощального бенефиса Вика раскрыла Свену главный секрет мышей. Это был ее великодушный дар викингу, променявшему здравый смысл на лабораторные истины.

– Как мыши находят тех, кому дали кровь? Это же так понятно. Да просто мыши все разные. Они различают друг друга по морде, по походке, как мы, люди. Это для тебя все мыши одинаковые, потому что ты их только изучаешь, но не любишь.

Вика не знала, что примерно то же сказал Маленький Принц про свою Розу, которую он не спутает ни с какими другими, точно такими же. Она не читала Экзюпери. Она вообще мало интересовалась книгами. А Свен читал. Поэтому на секунду в его памяти всплыло: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Этой секунды хватило, чтобы он принял благородное решение: оплатить Вике обратный билет на родину. Как жук, он доставил свою Дюймовочку туда, откуда взял.

* * *

Второе возвращение дочери далось Ольге Петровне еще труднее. Прежняя Вика давила ее своей правотой, презрением к тихой заводи материнского мира, какой-то оглашенной уверенностью в своем лучистом будущем. С этим трудно было жить бок о бок, неприятно ежечасно получать доказательства своей никчемности. Но помимо горечи в этом уничижении была сладкая нота, как завернутая в крапиву конфета. Конфликты с матерью сочились надеждой на то, что сумасбродство Вики может «выстрелить», что у дочери сложится какой-то свой, неведомый и непривычный, но яркий и радостный орнамент жизни. И чем более колючей была Вика, тем громогласнее была ее заявка на такой исход.

Но возращение Вики из мышиного похода похоронило эту надежду. Ольга Петровна поняла, что Вика надорвалась. Дочь стала терпимой к матери, ее взгляд потеплел, разговор стал менее категоричным. Доходило до того, что иногда Вика присаживалась рядом, чтобы посмотреть телевизор. И даже лицо Андрея Малахова не вызывало у нее рвотного спазма. Ее прежнее бунтарство ушло на дно, утянув в образовавшуюся воронку задорную живость и оголтелую веру в иную, счастливую и необычную, жизнь. А искусством проживать обычную жизнь, раскрашивать ее в пастельные тона и слышать музыку полутонов Вика не владела.

Из нее как будто вынули стержень. Такая Вика могла спать сутками, лишь бы прошел этот день, за ним следующий. И это рвало душу Ольги Петровны. Чем более мирным становился их диалог, тем сильнее сжималось сердце матери от жалости к своему ребенку. Вика напоминала побитую собаку, которая не смеет скалиться и кусаться, а только виляет хвостом, чтобы ее больше не били. «Кто ж ее так?» – думала Ольга Петровна. Но вслух не спрашивала. Зачем? Что это даст? Пусть отлежится.

Забегала Леся. Лицо старательно довольное, но с кислинкой, как от лимона, присыпанного сахаром. Подругам перевалило за тридцать. У Леси диссертация защищена, книжка написана, семьи нет. Ольга Петровна тихо радовалась последнему обстоятельству. Все-таки хоть в чем-то Леся не обошла ее Вику. Выходило, что отсутствием семьи Вика расплатилась за свое сумасбродство, а Леся – за свою рассудительность. Одна перегнула палку, а другая ее недогнула. «Вот ведь как сложно все. И где эта золотая середина? Поди угадай», – думала Ольга Петровна. Но вслух – ни-ни. Она вообще открывала рот с осторожностью, как будто рядом с ней жил тяжелобольной человек.

* * *

И Вика отлежалась в этой тишине и покое, под бормотание телевизора и отчеты Леси о проделанной работе. Любая рана затягивается, тем более когда речь идет о молодом теле или молодой душе. Молодость вообще обладает огромной живительной силой. Лучше любого прополиса заживляет. Но на теле остается шрам. А на душе? Душа принимает в себя новую правду о мире и своем месте в нем, обживает ее, учится ладить с этим. Это если душа умная и обучаемая.

Вика умела учиться. Это была ее самая большая тайна, чего не знали о ней ни Ольга Петровна, ни Леся, ни учителя. Ее душевная организация казалась всем простой и прямой, как палка. Но палка оказалась гуттаперчевой. Путь самоедства и затяжной депрессии был отринут. Вопрос: «Почему мир не бьется в конвульсиях от невыразимой любви ко мне?» был забракован как бесперспективный. Вика пережила опыт, подаренный ей викингом, и сказала себе очень просто, без надрыва и истерик: «Да, жить надо в своей стае». Осталось ее найти.

Стая политтехнологов была, по сути, бандформированием, отрядом особого назначения и быстрого реагирования. Вступать в их ряды не хотелось.

Стая таких, как Майкл, тоже была неподходящей. В этом Вика честно призналась себе и закрыла этот вариант на будущее. Слишком сильно эта стая напоминала ей стадо. Стадо травоядных бизонов. В памяти вставала огромная, дебелая индейка, которую Вика пыталась украсить засунутым в зад яблоком. Индейка была устрашающая, как уменьшенная копия бизона. Это зрелище отбивало у Вики всякий аппетит. Чтобы его нагулять, нужно бегать трусцой. Вика побежала и… убежала в другую стаю.

Стая хиппи снова оказалась не своей. «Дети цветов» напоминали ей бабочек. Родиться, покататься на волнах ветра, похлопать радостно крылышками и умереть – для Вики такая программа была слишком усеченной. Все-таки российская основательность давала о себе знать. То ли климат виноват, то ли проповеди Ольги Петровны, но не получилось быть бабочкой, хоть и старалась. Конечно, на фоне Леси Вика чувствовала себя легкомысленной и бесшабашной, свободной от краев и границ. А вот в сравнении с гитаристом Джоном выходило, что края и границы она блюдет, кожей чувствует. И в сладком запахе марихуаны противное российское обоняние ловило нотки тревоги и опасности. Совершенно не подобающее для бабочек обоняние.

Стая любителей гуано опять-таки чужая. Это были совсем не бабочки. Скорее муравьи – трудолюбивые и целеустремленные. С острыми жалами и жопами, наполненными кислотой. И Свен как часть общего муравейника знал и любил свою роль в этом заведенном порядке. А ей роли не нашлось. Не мог же он променять целый муравейник, в котором все работает как часы, на одну маленькую Вику. Неравноценный обмен, однако. Тем более для того, кто заточен на поиск эквивалентности даже в жизни мышей-вампиров. К тому же Вика не умеет топить камин, а для Свена жизнь прожита зря, если в итоге не заслужить право пустить струю дыма в небо над Стокгольмом. Вика не хочет пускать свою жизнь в дымоход. Так что все правильно, не ее это стая.

А какая ее? Так, чтобы работать, но не как муравьи. Чтобы летать, но не как бабочка. Чтобы хрустко грызть яблоки, а не засовывать их в индейку. Чтобы бегать от избытка сил, а не по поводу лишних калорий. Чтобы гитара не забивала все остальные звуки жизни. Чтобы быть не бабочкой, не муравьем, не бизоном, а человеком, и желательно счастливым. Где найти такой остров? И знать бы, каково это – быть счастливым человеком?

По молодости и неопытности Вика думала, что только чемодан дает пропуск в новый дивный мир. Чемодан – универсальный ключ ко всем шифрам мира. Чемодан – самое прекрасное зрелище для мечтательных или заплаканных глаз. Стоит ему раскрыть свое чрево, как кажется, будто это и не чемодан вовсе, а ковер-самолет, который понесет далеко-далеко, но обязательно в хорошем направлении, в страну, где небо голубое, яблоки сочные, а мужчины настоящие. И Вика вновь решительно стащила потертый чемодан с ветхой антресоли.

* * *

На этот раз путь ее лежал на Юго-Восток, где моря не заперты в границы суши, а свободно переливаются в океанские воды. Где смуглые люди придумали тысячу способов сделать рис съедобным и даже вкусным, а жизнь терпимой и даже счастливой.

Вика прибилась к островной колонии соотечественников, которые ловили солнце и удачу. С солнцем проблем не было, оно было даже в избытке. А вот удача показывала зубки и противно высовывала язык. Поэтому состав приезжих постоянно менялся. Толпы разочарованных мигрантов уезжали, проклиная тайфуны, жареных кузнечиков и крикливых туземцев. На их место заступали новые беглецы от холодов и серости российских мегаполисов.

На острове, куда приехала Вика, жизнь была похожа на бусы: ничтожные события, разные люди, мелкие споры и минутные радости были подобны бусинкам, россыпь которых придавала песочно-пальмовому пейзажу колоритность и задорный блеск. Поначалу Вике казалось, что события-бусинки не связаны между собой. Но очень скоро она поняла, что они словно нанизаны на особый дух этого места, что создавало неповторимую реальность островной жизни. Здесь злость укрощалась шумом волн, зависть растапливалась жгучим солнцем, а улыбки были сокращенным приветствием даже незнакомых людей. Здесь никто не бегал трусцой, но у всех были округлые икры на ногах, потому что ходить по песку было трудно и вязко. И никто не засовывал яблоко в зад кальмару, за что Вика особенно ценила местную кухню.

Здесь было хорошо. Быть несчастной и плакать в этом райском месте было стыдно. И Вика стыдилась своих слез. Но ничего не могла с собой поделать. Она не находила почвы под ногами и плакала от одиночества, от отсутствия своей стаи. Плакала часто, удивляясь тому, насколько похожи на вкус слезы и морские брызги.

Чтобы не быть совсем одной, завела малюсенький романчик с Марком Ефимовичем, проктологом из Урюпинска. Его положительность не оставляла сомнений: не пил, не курил, деньгами не сорил. Умеренность и сдержанность были его основой. Шутил он строго предсказуемо, чередуя ограниченный набор анекдотов и вкрапляя смешные, как ему казалось, словечки. От этих консервированных шуток у Вики чесались руки его задушить. В какой-то момент она испугалась, что не сдержится, и отношения оборвала. Лучше жить одной на морском берегу, чем в густонаселенной тюремной камере.

Однажды Вика провожала день, сидя на остывающем песке. Солнце так красиво уходило за горизонт, как будто не было уверено в скором возвращении. «Прощайте, запомните меня красивым», – говорило оно волнам. А волны угрюмо роптали: «Сколько можно? Каждый вечер одно и то же. Куда ты от нас денешься? Побегаешь и вернешься».

Вика напрягала слух, вслушиваясь в этот диалог и сочиняя возможные ответы солнца. Почему-то ей очень хотелось, чтобы волны были поставлены на место за их самоуверенность. Играть, взяв в компаньоны солнце и волны, было так увлекательно, что она не заметила, как рядом присел парень. Ладно, пусть сидит, лишь бы не мешал.

– Волны сегодня ласковые, – сказал он, как будто самому себе.

Вика раздраженно молчала, тишина была нарушена. Но парень, похоже, не нуждался в собеседнике, он умел говорить сам с собой:

– Вообще-то не верю я им. Не иначе как шторм будет.

– Ты на большой земле в Гидрометцентре работал? – ворчливо поинтересовалась Вика.

– Нет, на шахте.

– А чего вылез?

– Откуда?

– Из шахты.

– Обстоятельства помогли, – сказал он, встал с песка и пошел к воде, словно забыв про Вику.

И чего подходил, спрашивается? Только волны распугал. Они теперь просто шумели, ничего не говоря солнцу. Вике стало обидно. Подошел, когда не звали. Отошел, когда не прогоняли. Захотелось завладеть его вниманием.

– Ты тут давно? – крикнула она ему в спину. – Я тебя раньше не видела. Как тебя зовут?

Он не ответил. Постоял у кромки воды, покидал песок, зажимая его пальцами ног. Получалось не очень, песок разлетался, кучность стрельбы была низкой. Парень сдался, вернулся и снова сел рядом.

Вика поняла, что нить разговора плотно обмотана вокруг его руки и только он решает, будет ли продолжение. Через какое-то время, словно в благодарность за ее молчание, парень сказал:

– Меня Серегой зовут, Серым.

– А меня Викой.

– Вообще-то я не спрашивал.

– Но ведь хотел? – игриво спросила Вика.

Он посмотрел на нее в упор.

– Вообще-то нет.

Он сказал это так спокойно, что Вика ему поверила. Не собирался он спрашивать, как ее зовут, ему неинтересно. Но почему-то в этом равнодушии не было ничего обидного для нее, наоборот, жила какая-то самурайская умиротворенность, заразительная самодостаточность. Вике захотелось прислониться к этому парню, как матросу к мачте во время шторма. И еще она поняла, что он все поймет правильно.

Вика молча положила голову ему на плечо и обвила руками его шею. Он как будто совсем не удивился и, не говоря ни слова, приобнял ее и покачал, как маленькую. Это были объятия, которыми баюкают детей, разбуженных ночным кошмаром. И дети благодарно улыбаются сквозь сон, испытывая облегчение и избавление от малолетних страданий.

Долгий рассказ о себе и своей запутанной географии поместился в один ее всхлип и судорожный вздох. Но этого было достаточно, утяжелять подробностями эту исповедь не имело смысла, слова могли заслонить или даже исказить то главное, чем ей хотелось поделиться. Вика не испытывала потребности облекать чувства в слова, а Сергей не умел и не желал ковыряться в сложносочиненных и сложноподчиненных предложениях, вытаскивая из них смысл. В этом они совпадали.

– Ничего, ничего, все образуется, – с интонацией старой няни говорил Сергей. – Ну, все, все. Жить-то надо, что ж тут поделаешь.

И Вика почувствовала, что помещается в его объятиях вся целиком, без остатка, будто маленький зайчонок в рукавичке доброго лесника. И даже когда их тела слились воедино, прочерчивая дуги на уже остывшем песке, ей казалось, что он одним пальцем гладит ее между ушей – больших и мягких заячьих ушей.

* * *

Отношения с Сергеем быстро вышли на тот уровень, который соответствовал их потребностям. Первая и, пожалуй, главная потребность состояла в игнорировании слов. Были дни, когда они болтали без умолку. Но разговор петлял вокруг нашествия тараканов, цен на манго, шуток по поводу соседей, всех бытовых вопросов и житейских подробностей, которые не имели большого значения ни для Вики, ни для Сергея. А то важное, что задевало сердцевину их мироощущения, тщательно оберегалось от слов, боязливо пряталось от фальшивого словоупотребления. По поводу важного и главного они будто, не сговариваясь, приняли обет молчания. С усердием фанатиков они берегли чистоту звучащих в них мелодий, не доверяя их исполнение неуклюжим словам, отвергая монологи и диалоги с той же решимостью, с какой микрохирург отказывается использовать для операции столовые ножи и вилки.

Вторая их разделенная потребность состояла в игнорировании химеры любви. Они шли друг на друга с открытыми забралами, на которых отчетливо читалось: «Не люблю». И это не ранило, не обижало, не задевало, потому что было взаимно. Они дорожили своей нелюбовью и оберегали ее от ненужных мечтаний и фантазий, строили на ней дружбу и привязанность. И даже сплетенные ночью тела и влажные от секса простыни не обряжались в фантазии о любви, в грезы о совместном будущем. Это был секс от избытка дружеского расположения, высшая форма единения и доверия друг к другу.

Вика обвивала Сергея, как лиана, ища опоры. И находила ее. Она забыла, когда последний раз плакала. Его самодостаточность и устойчивость словно проросли в ней. Дышать стало легко, а жить радостно. Но эта радость не зашкаливала, перерастая в эйфорию и восторг, на смену которым часто приходят тоска и депрессия, а оставалась простой, светлой и весьма умеренной радостью, зато долгой. Лиана становилась крепкой, способной жить без опоры.

Вика не задавалась вопросом, зачем Сергей возится с ней. Может, он спасатель по натуре? Или у него свои раны, на которые он накладывает Вику вместо пластыря? Или он просто привык спать в ее бунгало? Не все ли равно? Значит, ему так надо. Одно только она знала наверняка – что любви между ними нет. Но есть что-то иное, возможно, более сильное и глубокое, в чем оба нуждались, за что были взаимно благодарны. Из благодарности рождалась близость, верность, готовность умереть друг за друга. Но это, пожалуй, единственное чувство, из которого не вырастает любовь. Вика и Сергей это понимали, поэтому счастливо избежали взаимных упреков.

Они так прочно совпадали в душевных ритмах, что тем вечером, когда Вика подумала: «Как хочется выспаться одной, развалившись, как морская звезда», – Сергей впервые не пришел к ней ночевать. И она разлеглась, заполняя телом всю кровать, как раскисшая от соли медуза. А утром, встретив Сергея по дороге на рынок, ласково и беззаботно сказала ему: «Привет!» В этом слове было и «спасибо», и «прощай», и «я всегда твоя», и «отныне у каждого свой путь». Сергей расслышал это многозвучие и ответил ей так же кратко: «Привет!» – что означало: «Ты – лучшая, я – твой, мы – свободны».

У них были счастливые глаза. Глаза людей, готовых к жизни, в которой, может, чем черт не шутит, когда-нибудь повстречается любовь. Или не повстречается. Это уж как получится. Но жизнь больше не казалась надвигающимся тайфуном. Вика чувствовала, что стоит на этой земле с лицом, застывшим в самурайском спокойствии.

От избытка силы захотелось ею поделиться. Она, как мышь-вампир, решила вернуть долг той, которая прежде ее поддержала. Звонок старинной подруге Лесе был соблазняющим и повелительным:

– Лесь, привет! У нас тут вечеринка по случаю намечается. Приезжай!

И Леся приехала.

* * *

Леська была такой забавной. Похоже, она рассчитывала на феерию по поводу ее визита. Вика молча проглотила улыбку, видя, как сконфузилась Леся из-за отсутствия пышной встречи. Ничего, пусть привыкает. Тут не карнавал, а обычная жизнь. Не вполне, конечно, обычная, если сравнивать со столичной гнусностью. Скорее это жизнь малого российского городка, где все всех знают, судят, рядят, порицают и спасают. Только пальмы вместо сугробов и манго вместо картошки.

К тому времени Вика, не без помощи Сергея, нашла работу. Это была уборка в отеле. Работа не пыльная в том смысле, что в этом климате пыль отличалась немощью. Главным врагом чистоты был песок. Вика побеждала его в прямых столкновениях, но он просачивался партизанскими тропами и отвоевывал прежние позиции. Работа была нескончаемой. «Хоть в чем-то стабильность», – мрачно шутила Вика.

Постепенно она приспособилась жить с Лесей под одной крышей. Все-таки девочки они уже большие, обеим исполнилось тридцать с хвостиком. И хвостики тоже немалые, пяти лет от роду. В этом возрасте жить сообща, совместно пользоваться шкафами и тарелками не так заманчиво, как в юности. Коммунизм – он для молодых. С возрастом хочется некоторой буржуазности. Даже таким бунтарям, как Вика.

Но Леся так деликатно себя вела, что брошенные Викой тапочки оставались на своих местах, то есть в разных углах комнаты. Поэтому Вика их быстро находила. Она знала, что, если тапочки окажутся рядышком, как попугаи-неразлучники, при входе в бунгало, срок пребывания Леси на острове резко сократится. А так ничего, пусть живет сколько хочет.

Вика видела: Лесе действительно нужна ее кровь. Что-то у нее пошло не так. Не туда вывела ее дорожка знаний: не вознесла к вершинам, а затащила в бурелом. Пожить вдали от библиотек – оно вообще полезно, а уж таким хроническим отличницам, как Леся, просто необходимо. Вика скептически относилась к книгам, считая преклонение современного человека перед печатным словом чем-то вроде преклонения дикаря перед каменным идолом.

Вика иногда дразнила Лесю:

– Лесь, а ты можешь сказать фразу, в которой бы полностью отсутствовал смысл?

– Наверное, могу. Но это довольно непростая задача. Так с ходу в голову ничего не приходит, – отвечала, не ожидая подвоха, Леся.

– А как же ваш цех целые книги так пишет, если это так трудно? – с наивным видом спрашивала Вика.

Леся не обижалась. Она никогда на такие шутки не обижалась. Но прежде Леся прощала такие выпады с видом превосходства, мол, не будет она свой цех с профанами обсуждать. А теперь солидарно помалкивала, дескать, да, облажались товарищи по цеху, чего уж там… И эта перемена не укрылась от Вики. Значит, у Леси не крышу снесло, а фундамент треснул. Ей предстоит осилить капитальный ремонт. Пусть живет, сил набирается.

Вика знакомила Лесю с островными персонажами. Шутливо сватала ей Марка Ефимовича, обещая подарить им на свадьбу томик новых анекдотов для разнообразия его репертуара. Подгоняла для беседы Риту и Гошу, молодых соседей, обожающих давать новоприбывшим интервью про жажду странствий и «когда, если не теперь». Смягчала гонения Феди и Вени, двух балбесов, промахнувшихся временем и местом. Им бы в коммуну хиппи попасть, там бы их пофигизм обменивался на травку по выгодному курсу, а они, бедолаги, здесь под ногами путаются. И зло на них берет, и жалко их.

Даже с Сергеем пыталась Лесю познакомить, но что-то там у них не срослось. Заискрило, заскрежетало. Еле потом успокоила подругу. Сергей, конечно, парень жесткий, но все же мог бы помягче себя вести, все-таки это Викина подруга. При встрече попеняла ему:

– Ты зачем так? Порезвился? А я потом полночи ее успокаивала.

– Ну прости. Не было сил слушать эту романтическую хрень про дауншифтеров. А что? Так сильно задело?

– Нет, не сильно. На рассвете мы уже спали. Всего-то несколько ночных часов тебе посвятили. Как спалось? Не икалось?

– Ну ладно. Вообще-то я уже извинился.

– Все-таки я не поняла, ты чего взъярился на нее?

– Понимаешь, у Леси твоей глаза умные, а слова глупые.

– Так ты по поводу глаз завелся? Стоп! В глаза мне смотреть! – Вика играла в следователя, обращая в шутку неожиданное открытие. Оказывается, Сергей заметил глаза Леси. И имя ее запомнил. Это было не похоже на него.

Дальше странности только приумножались. Прежде Сергей забегал в бунгало, где жила Вика, довольно часто. Приносил продукты, новости и хорошее настроение. Продукты съедались, новости обсуждались, а настроение делилось на двоих. Но с приездом Леси Сергей будто пропал. Вика чувствовала, что это неспроста.

Да и Леся вела себя странно. Она нарочито небрежно, словно невзначай расспрашивала, не приходил ли Сергей, где он работает, с кем живет, откуда приехал. Было очевидно, что она интересуется Сергеем. Но Вика не желала удовлетворять ее любопытство. Молчала – как в школьные годы у доски.

Себе она говорила, что нечестно обсуждать лучшего друга за его спиной, захочет, сам о себе все расскажет. Но в глубине души знала, что это не совсем так. Дело было вовсе не в ее благородстве и щепетильности. Дело было в ревности. Она не хотела делиться Сергеем, считая близкую дистанцию с ним исключительно собственной преференцией. Ревность ведь всеядна, ей что любовь, что дружба – все едино.

Но потом события вышли из-под Викиного контроля. Однажды Леська напилась под руководством Марка Ефимовича, чего Вика от него никак не ожидала. Впрочем, судя по той поспешности, с которой он ретировался, передав Лесю на руки изумленной Вики, Марк Ефимович сам не предполагал такого эффекта. На беду или на счастье – Вика с этим еще не определилась – в гостях сидел Серый. В кои-то веки появился, и так кстати. Или некстати. Он принял вынужденное участие в операции по спасению Леси. Когда-то он работал в вытрезвителе, и помощь его была, можно сказать, высококвалифицированной.

Вика не очень поняла, как так вышло, но на следующий день ей выпало ночевать у Риты. Ее место рядом с Лесей занял Серый. Это был сюрприз. Хотя тут Вика привирала себе. Она чувствовала какие-то разряды, прошивающие пространство вокруг Леси и Сергея, но отмахивалась, чтобы не будоражить свою ревность. Однако, когда перед тобой закрывается дверь собственного бунгало, не заметить такое практически невозможно. Вика заметила, призадумалась и решила, что все проходит, пройдет и это. Леся переживет островную любовь, Сергей польстит себе любовной связью с целым кандидатом наук, и на этом все закончится. А как иначе? Какое может быть продолжение у этой истории? Серый – бродяга. Леся – оседлая отличница. У них разные стаи. Так что пусть пробуют, но Вика-то знает, каков будет финал. И знает не из книжек, а по собственному опыту.

Сергей ходил задумчивый, но, как всегда, сдержанный. Его не штормило, по крайней мере, внешне. А Леся летала в облаках, как воздушный шарик. Вика только следила за веревочкой, чтобы успеть ухватить, если поднимется ветер. Шарик был с нарисованной улыбкой, не сходящей с лица Леси. Совета у подруги она не просила. Видимо, подхватила у Серого вирус самодостаточности. Даже ускорялась, завидев издали подругу. Вика радовалась за Лесю и сочувствовала ей. Радовалась, потому что счастье – оно здесь и сейчас, у него нет краев и дна. То, что между Лесей и Сергеем случилась любовь, было для Вики очевидно. Но дальше что? А дальше тучи пригонят дождик, который смоет улыбку с шарика. И капли на резиновой поверхности будут очень похожи на слезы.

Все так и вышло. Пришел день, когда слезы на лице Леси были подобны даже не дождику, а ливню. Такие ливни идут только на тропических островах. Да, Вика оказалась права. Серый не полетел в небо за Лесей. Он вообще летать не умел, потому что был не полый внутри. Прекрасное качество для мужчины. Но у этого качества острые грани, прикоснувшись к которым, лопнул шарик Лесиного счастья.

Леся рыдала, Вика утешала, часы тикали. И главными в этом трио были, конечно, часы. Леся не могла успокоиться, Вика не могла ее утешить, и только часы гарантировали, что боль пройдет.

И они сдержали свое слово. Когда через пару недель Вика позвонила Лесе на большую землю, то услышала ровный голос. Леся вышла на работу, она прибилась к родной стае, жизнь вернулась в свои берега. Глупо уподобляться Пятачку, который рыдает над лопнувшим шариком. Значит, можно выдохнуть, все хорошо.

Но не хорошо. Вике было не хорошо. Вике было плохо.

Серый не подходил на пушечный выстрел. Переложить на него часть своих терзаний было невозможно. Он отодвинулся. Вика понимала, что между ней и Сергеем стоит Леся. А раз она уехала, то осталась амбразура. И теперь она не может дотянуться до него, руки тонут в пустоте.

И вообще Вика устала, несмотря на то что бодрилась, обманывала себя новыми планами. Взять тех же черепах, до которых она так и не доехала, променяв их на летучих мышей. Может, черепахи ее по-прежнему ждут? Может, еще не поздно к ним рвануть? Хорошо, когда тебя кто-то ждет, ну хоть черепахи… Вика все чаще задумывалась о том, что «человек мира» звучит гордо, а по-простому означает «без роду, без племени».

Ей все чаще стало сниться одно и то же. Жуткая жара и океан – безбрежный, покрытый барашками волн. Только волны какие-то странные: неподвижные и сыпучие, желтовато-серые, равнодушные. И нет шума прибоя, только вой ветра. Непривычно молчаливые волны. Да это же пустыня, бескрайняя песчаная пустыня. И по этим горячим волнам ветер гонит колючку, которая похожа на комок пожухлой травы. Колючка катится весело, бодро, и со стороны видна только радость движения, его бездумная легкость. Но Вика чувствует напряжение колючки, которая изо всех сил пытается зацепиться за песчинки, опереться на дюны, чтобы остановиться, отделиться от ветра, пустить корни, успокоиться. Вика ощущает, как больно колючке цепляться за острые грани песчинок, как обреченно соскальзывает ее сухонькое тельце и несется все дальше и дальше, за горизонт.

Вика во сне мучилась невыносимой легкостью этого движения и плакала от сострадания к колючке. Или к себе? Просыпалась, жадно пила воду, как будто она только что вернулась из пустыни, и говорила себе нарочито бодрым голосом: «Приснится же такая глупость».

Но глупость не отступала. И тогда Вика сдалась, желая выспаться без тревожных снов про колючку. А действовать для Вики означало одно: паковать чемодан. На этот раз Вика кидала в чемодан вещи с такой поспешностью, словно убегала от преследователей.

Но она собиралась не к черепахам. Черепахи подождут, они ведь живут долго, говорят, триста лет. К ним всегда успеть можно – было бы желание. Вот с желанием как раз и были непонятности. Вика чувствовала себя перегоревшей лампочкой, которую ее бабушка использовала для штопки. Засунет в носок прямо под дырку и натягивает нитки поверх, скользя иголкой по гладкому стеклу, пока не нарастит нитяную пленку. Бабушки давно нет. Теперь нужно самой штопать разодранную жизнь. Перегоревшая лампочка уже есть, дело осталось за малым.

На этот раз Вика бежала к Лесе, на большую землю, к маме, к холодным сумеркам и котлетам с картофельным пюре. Ей хотелось спрятаться в обычной жизни, как в окопе, защищающем от одиночества.

На пирсе она встретила Сергея. Он ждал ее. Новость о Викином отъезде уже долетела до него. Ах да, она ведь отдавала ключи от бунгало Вене и Феде, даруя им целый месяц оплаченного жилья. Великовозрастные обалдуи тут же разнесли весть по острову.

– Ты насовсем? Викуль… – очень бережно сказал Серый.

– Наверное. Не знаю, Сережа, я вообще ничего не знаю, – тихо ответила Вика.

– В принципе, это правильно. Потепление идет, ледники тают, скоро острова затопит на хрен, – пошутил Сергей. Но как-то невесело…

– А ты успеешь спастись? – подхватила игру Вика.

– Думаю, что да. Я вообще много думаю. От подруги твоей заразился. Вик, передай там… Ну Лесе. Ты же ее встретишь? – и он протянул небольшой холщовый мешочек.

– Встречу, Серега. Мимо нее ни мне, ни тебе не пройти. Я правильно тебя поняла?

– Вообще-то да. И прости, если что. Оптом прости, подруга.

Они обнялись, как когда-то при первой встрече. Он покачал ее, будто баюкая, и сказал такое обнадеживающее: «Ну все-все, все образуется…» И Вика ему поверила.

* * *

Впервые, ночуя у Леси, Вика не встретилась во сне с колючкой, которая ободралась об острые грани песчинок. Она проснулась с предчувствием счастья.

Но счастье повело себя странно. Вместо того, чтобы забить на работу в честь приезда подруги, Леся предложила пойти к ней в институт. Она впустит ее в свой мир: познакомит с коллегами, сводит в институтский буфет, покажет библиотеку. Из предложенной программы Вика с удовольствием ограничилась бы буфетом.

Вообще-то такую работу, как у Леси, можно пропустить. Никто не заметит. Это же не уборка в отеле. Вика даже немного обиделась. Все-таки она считала свой приезд исключительным событием. Но напомнила себе, что и она водила Лесю убираться в отеле, когда та приехала на остров. Похоже, это у них традиция такая: совместный трудодень вместо гостевого застолья.

Леся провела подругу по кабинетам, всюду в тишине сидели люди и стучали по клавишам компьютеров. Очевидно, им было скучно, они радовались возможности прерваться и наперебой предлагали чай. Свободный от компьютера стол занимали чашки, ополовиненные банки варенья и пакетики с печенюшками и пряниками. На стенах висели детские рисунки и грамоты, взятые в рамочку. Облупившиеся подоконники прогибались под тяжестью керамических горшков с геранями и традесканциями, вечными алоэ и фикусами. Прямо как в их школьных классах.

Вика поняла, что это не просто работа, а филиал дома. Она бы в отель варенье не понесла. Она вообще туда ничего бы не понесла, только оттуда. Побыстрее помыть пол, прибраться в номерах, поменять белье – и домой. Работа для нее измерялась деньгами и затраченным временем. Временем, вычтенным из жизни. А тут, похоже, другая история. Здесь люди проживают часть жизни, стуча по клавишам, болтая за чаем, поливая цветы, объясняя, что нарисовал их гениальный карапуз. И им за это еще платят. Нет, зря Леська на работу бочку катит. Она просто полы мыть не пробовала.

Библиотека начиналась со стеллажей, где от пола до потолка громоздились ящички, на которых были написаны буквы. «Представляешь, все еще бумажным каталогом пользуемся. Только-только начали переходить на электронный. Как при царе Горохе», – посетовала Леся. А Вика подумала, что это сильно напоминает регистратуру в поликлинике. Отвратительное место, нелюбимое с детства. И еще она подумала, что в этих ящичках могут завестись тараканы. Нет, права Леся, электронный каталог лучше, тут она была с ней солидарна.

Буфет оказался стремным. Колченогие пластиковые столы были какие-то неопрятные, что отбивало желание облокотиться. Вика присмотрелась: публика интеллигентно поджимала локти. Одно неясно: это от избытка культуры или от недостатка чистых столов? Но еда вкусная. Вика лакомилась картофельным пюре. По островным меркам картофель стоил дорого. А брусничный морс вообще могли позволить себе только островные олигархи. Вика решила повторить трапезу.

Но Лесе надо было бежать. Странно, но тут многие торопились. Очередь из пяти человек проявляла нетерпение. Вика так и не поняла, куда тут можно опоздать? Что случится, если стук по клавишам возобновится чуть позже?

Леся убежала, а Вика осталась. Жмурясь от удовольствия, подаренного брусничным морсом, стала рассматривать людей. Забавные. Многие в очках. Молодежи почти нет. Женщины в туфлях, на которых крупными буквами написано «сменка», как привет из школьного детства. Пожилой мужчина в очках, удерживаемых на голове бельевой резинкой. Словом, публика без лоска. Но какая-то приятная, не хабалистая. Почему-то Вика подумала, что так выглядела белая эмиграция, у которой не было фамильных бриллиантов для продажи.

Тут в буфет зашел мужчина, выгодно отличающийся от окружающих. Он был в костюме и хорошем настроении. Пройдя через процедуру рукопожатия со всей очередью, он пристроился в конец и начал что-то обсуждать с соседом. До Вики долетали обрывки фраз: «Публикации вне Скопуса скоро не будут учитывать», «С ридами нужно поторопиться», «Индекс Хирша еще не показатель». Вика слышала хорошо, но понимала плохо. Это была непереводимая игра слов. Она допила морс и пошла искать Лесю.

В коридорах института было прохладно, несмотря на летнее время. «Казематный холод», – подумала Вика и сама удивилась замысловатости сравнения. Видимо, в стенах института была особая аура, обрекающая на умность и словесное изящество. Вика решила прогуляться по улице, чтобы согреться и переварить обед. Наверное, зря она двойную порцию приговорила.

А когда вернулась в институт, легко пройдя мимо задремавшего вахтера, то поняла, что заблудилась и не знает, как найти Лесю. Все коридоры оказались одинаковыми, с прорезями стандартных дверей. На каждой двери, правда, была прибита табличка с фамилиями постояльцев, то есть сотрудников. Но так можно весь день в чтении провести. Вика читать не любила, поэтому придумала, как сократить поиск. Она искала дверь с табличкой посолиднее. И нашла. Золотое тиснение букв «Руководитель…» и дерматиновая обивка ясно указывали, что ей – сюда.

Вика толкнула дверь. В просторном кабинете не было стола с печенюшками, зато стояли кожаные кресла и красивые часы в виде вскрытого черепа, внутри которого шестеренки тянули время. За столом сидел мужчина в костюме и хорошем настроении – тот самый, из буфета. Вика ему обрадовалась, как старому знакомому.

– Здрасьте, вы не знаете, как найти Лесю? Она ваша сотрудница.

– Знаю, – обалдело сказал мужчина. У него было такое лицо, как будто к нему в кабинет влетела шаровая молния.

– Верю, что знаете. Я еще в буфете заметила, что вы много всего знаете. Например, что такое риды.

– В буфете? Вы заметили меня? – Улыбка расползлась по лицу начальника.

– Ну да, – уклончиво ответила Вика. – Так вернемся к ридам. Что это?

– Это результаты интеллектуальной деятельности, – смущенно сказал мужчина.

Вид у него был такой, как будто он подросток, а завуч заставляет его повторить неприличное слово, которое он написал на заборе.

– Какой-какой деятельности?

– Интеллектуальной, – еще тише ответил мужчина.

– Скопус – ваш друг? – продолжала допрос Вика.

– Скорее недруг. В этой базе мало российских журналов, в основном англосаксонские, – мужчина смотрел на Вику, как кролик на удава.

– Допустим. А индекс Хирша здесь при чем?

– Ни при чем. Это показатель цитируемости. То есть сколько раз коллеги сошлются на ваши работы.

– А-а… А то я бог весть что подумала, – милостиво улыбнулась Вика. – А у вас большой Хирш?

– Сообразно возрасту, так сказать. Не то чтобы очень… Но приличный.

– Ну что же вы? Я еще даже пытать не начала, а вы уже все секреты сдали.

Мужчина расслабил галстук. Он смотрел на Вику не мигая. Это был уже освежеванный и маринованный кролик.

– Ну? – вконец обнаглела Вика. – Так и будем молчать?

– В смысле? Что вас еще интересует?

– Где Леся?

– По коридору, третья дверь от моего кабинета. Вас проводить?

– Нет, я до трех считать умею.

И она повернулась к нему спиной. В спину прилетело:

– А вы ее подруга? Странно, она никогда о вас не рассказывала.

– Что она могла рассказать? – Вика развернулась на каблуках. На обалденных, высоких и тонких каблуках.

Освежеванный кролик полил себя сметанным соусом. Вика это заметила, но не подала виду:

– Что у нее есть подруга с во-о-от таким индексом Хирша? Так его у меня вовсе нет.

– А вам идет. В смысле, без Хирша. Я хотел сказать, что вы очень красивая, – торопил слова мужчина. Он боялся, что шаровая молния улетит.

– Странно услышать такое от ученого мужа.

– Я, собственно, не муж, то есть не женат, то есть холостой, ну, в смысле, разведенный, – кролик прыгнул в духовку.

И Вика плотно прикрыла дверцу духовки, согласившись на предложение этого забавного мужчины «вечером сходить куда-нибудь».

* * *

Но Хирши и Скопусы не ждут. У начальника нет времени, он не может надолго оставлять их без внимания. Поэтому, как только ученый муж после двух недель непрерывного ухаживания вернул себе дар речи, он, не теряя ни минуты, сделал Вике предложение. Сделал он это фантастически коряво, чем окончательно подкупил Вику.

– Можно я буду твоим мужем? Не ученым, а самым обычным, то есть настоящим, в смысле – супругом. А ты, соответственно, моей женой.

– А еще мы поженимся. Я правильно поняла? – помогла ему Вика.

Ольга Петровна, пораженная очередным фортелем дочери, пошла в церковь и поставила свечку. Ведь за чудеса по-прежнему несли ответственность иконы.

Уже стоя на пороге Лесиной квартиры с вечным спутником-чемоданом в руках, Вика вдруг сказала: «Знаешь, Леська, а ведь стаи не находят, а создают. Мне бы детей нарожать и маму подольше сохранить. Мужа не потерять. Тебя, дурынду любимую, почаще видеть. Чем не стая?»

Леся не поняла, при чем здесь стая? Но Вика всегда была со странностью. «Оторви да брось», – как говорила о ней Лесина мама. «Брось ее в счастье, пожалуйста!» – попросила Леся небесного дискобола.

Вкус пихатайи

Серега ненавидел шахты. Нет, не за темноту и духоту, и даже не за болезни и опасность обвалов. Он ненавидел их за отца.

Отец был в числе бастующих шахтеров летом тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Тогда весь Кузбасс встал, подав пример Донбассу и Воркуте. Сереге всего четыре годика было, он ничего не помнил. Но зато все последующие годы, пока отец не умер, все разговоры «за жизнь» так или иначе скатывались к этой теме. Отец рассказывал сотни раз, как началась забастовка: в душевых не было мыла. Купить его было негде. Мыла не было, а маразм был, и в огромных количествах. Тонны угля лежали не отгруженными, а шахтеров гнали в забой, чтобы доложить о перевыполнении плана. Так мыло и маразм объединились в одну гремучую смесь, которая рванула, еще как рванула. «Коммунистическая хрень достала всех, по горло в ней стояли, а жрать нечего было», – в сотый раз объяснял отец. «Да понял я, батя, понял», – примирительно говорил Серега.

Но отец не успокаивался. По сотому кругу говорил про мыло, про неотгруженный уголь, про пустые полки магазинов. Серега понимал, что отец специально себя распаляет, хочет доказать сыну, а главное, себе, что другого выхода не было, что правильно они тогда вышли на забастовку. Говорил отчаянно и зло. И с каждым годом все отчаяннее и злее. Потому что нужно было добавлять градус, чтобы потушить растущие сомнения в правильности тех дней. Со временем у отца появилось чувство, что их забастовка была тараном, свалившим СССР. Отец не мог себе этого простить.

До конца жизни вспоминал, как он с друзьями в Москву рванул. Целый поезд шахтеров, оккупировавших половину гостиницы «Россия». И как они шеренгой стояли на Васильевском спуске, а депутаты мимо них на работу шли – будто сквозь строй проходили. Руки шахтеров с въевшийся угольной пылью держали плакаты «Ельцин – наша надежда!». Тогда-то Ельцина и избрали председателем Верховного Совета России, с перевесом всего-то в четыре голоса. Отец эти четыре голоса на себя повесил, под этим грузом и жил.

Потом, уже в тысяча девятьсот девяноста восьмом году, отец снова в Москву ездил, каской стучал на Горбатом мосту. Это уже Серега помнил. Еще бы не помнить! Он на пороге пижонского возраста был – целых 13 лет. Непрерывно хотелось жрать, и кроссовки новые хотелось. Даже не поймешь, чего сильнее. А шахты стояли, отцу получку несколько месяцев не выдавали. И как мать кричала отцу: «Что? До чего достучались? По голове лучше себе постучи!» Но стучали по мостовой. А кто не стучал, тот плакат держал «Ельцин – наш позор!». Теми же руками, с въевшейся угольной пылью.

Шахта отравила жизнь отца. Он умер озлобленным. Разве что не швырялся в телевизор, когда показывали передовых демократов.

Тогда Серега сказал себе, что он и политика – две вещи несовместные. А если политика ему дорогу пересечет, то он огородами пробираться будет, в обход пойдет, лишь бы ничего общего с ней не иметь. Хватит с его семьи одного отца. Налог на политическую активность, можно сказать, уплачен сполна. С каждого двора по одной голове, хватит историю кормить.

И на шахту работать не пойдет.

Он еще совсем мальчишкой был, когда хоронили шахтеров после завала. Гробы стояли в ряд, и у каждого – кучка ребят, облепивших мать. Матери выли, дети плакали. Серега тогда подумал, что ночью в город приходили немцы, фашистский десант. Он ничего страшнее немцев не знал, благодаря советскому кинематографу. Но немцев не было видно. Тогда Сережа осмелел и спросил отца: «Все-таки наши победили?» Отец не понял, но кивнул. Только спустя годы Сережа понял, кто кого победил.

В их семье под строгим запретом было оставлять включенной лампочку. Это было серьезное прегрешение. Как-то Серега убежал из дома, не выключив свет. То ли на школьную дискотеку опаздывал, то ли еще куда. Но, видно, повод был исключительный, отбивающий память. Когда вернулся домой, на отце лица не было. Нет, отец не орал, не ругался, а усадил сына решать задачку. Простую задачку – в одно действие. За год Кузбасс добывает сколько-то тонн угля и хоронит столько-то шахтеров. Вопрос: сколько тонн угля стоит одна шахтерская жизнь? Это как производительность труда считать, только делить надо не на живых, а на мертвых.

Сергей потом всю жизнь выключателями щелкал, как привидение ходил, охотился на зряшную лампочку. Его даже на смех поднимали. Но как поднимут, так и опустят. Он продолжал тушить свет, где только можно. А от городской иллюминации морщился, как от боли. Для шахтера оставить лампочку напрасно гореть – это как для ленинградца хлеб выбросить.

Но как обойти шахту, если она – главный гвоздь, на который вешается жизнь их городка? Здесь быть мужчиной и быть шахтером – одно и то же. Других вариантов нет и не предвидится. Шахту ни обойти, ни объехать. Исключение составляли старые, больные и дети начальников. Выходило, что богатые родители сродни инвалидности, только со знаком плюс. У Сереги не было солидных родителей, не было болезней и пока не было пенсионного возраста. Выходило, что ему – прямая дорога в забой.

Но он нашел лазейку. Серега решил стать «шибко умным», чтобы попасть на бюджетное место в институте. Правда, эта спасительная мысль пришла к нему поздновато, когда в его знаниях было столько же пробелов, сколько дырок в рыболовной сети. Но Сергей не хотел быть ни рыбаком, ни шахтером. Он планировал быть студентом. Неважно, какого вуза, лишь бы бесплатно учиться. И начал вгрызаться в учебники, как червяк в молодое яблоко. Но червяк получает от этого удовольствие. А Сергей тихо бесился, скрипел зубами от натуги. Впрочем, что мы знаем о червяках? Только то, что у них нет зубов. Может быть, поэтому они не скрипят зубами.

Сергей вглядывался в лица Ньютона, Галилея, Паскаля и вопрошал: «Ну не мудилы?» Но те безмолвствовали. Не отвлекали Сергея от учебы своими возражениями. И скрип зубов продолжался. Он готов был сточить их до десен, лишь бы продраться через эти дебри.

Дебри не бесконечны, свет в конце тоннеля обязательно проглянет. Через какое-то время в голове Сергея наступило просветление. Наверное, то же чувствует человек, который долго молится и вдруг чувствует нечто снизошедшее на него. На Сергея снизошло понимание. Ему начали сниться формулы, функции, уравнения, химические реакции и физические опыты. Во сне это было как-то очень гармонично обставлено, как фильмы со своей фабулой, интригой и развязкой. Он решал задачи во сне и точно знал, что решает правильно. А утром забывал, снова бесился от бессилия. И снова скрип зубов и въедливое рассматривание лиц великих старцев от науки.

Но пришло утро, когда он принудил задачки выкинуть белый флаг. Они сдались. Сергей стал первым в классе, его ставили в пример, им гордились учителя. Но бог с ним, с первым номером. В его игре важнее было быть последним – последним в очередь в шахту. И за это последнее место он готов был побороться.

* * *

В начале двухтысячных годов все хотели стать менеджерами и юристами. Любой, не знающий математику и физику, объявлял себя гуманитарием. Но гуманитарии традиционно нищие – так уж повелось. Дескать, им пристало рифмами и умными словами питаться. На этом фоне менеджеры и юристы выглядели весьма привлекательно. Почти гуманитарии, но не нищие. Математика им нужна только для того, чтобы собственные доходы считать. На это и простой арифметики хватит. Да и утомления не вызывает. Разве можно устать, считая свои деньги? Поэтому на эти специальности был пиковый конкурс. Сергей на пику не полез.

Он пошел в политехнический вуз, куда конкурса практически не было, и честно проскрипел зубами первые два курса. А потом то ли зубы стерлись, то ли в голове резервный блок заработал, но он начал получать от учебы удовольствие. Как червяк, вползающий в сочное яблоко.

Хотя удовольствие – это слабо сказано. Для удовольствия достаточно вкусно поесть и сладко поспать. А тут другое. Это было высшее наслаждение, какое-то звенящее чувство восторга, когда Сергей начал понимать, как формулы и закорючки из учебников переползают в чертежи, просачиваются в технологические схемы, застывают в красивых и точных линиях машин, готовых крушить и молоть все, на что укажет человек. И он, Сергей, такой человек.

Горьковское «Человек – это звучит гордо!» Сергей однозначно приписал к инженерной профессии. Правда, потом Сергей доискался, откуда эта фраза. Даже обидно стало. Зачем-то писатель доверил эту крылатую фразу сущему балбесу, вечному искателю «приятной работы» Сатину. Серега к тому времени таких повидал. И на дух не выносил.

Родина пухла от нефтяных денег, которые, как и положено нефти, скапливались на самом верху. Но что-то и вниз просачивалось. Страна напоминала пропитанную нефтью губку. Образовалась прослойка молодых людей, считающих, что за наличие диплома им должны платить. Просто по факту того, что они отсидели сколько-то лет в аудиториях, вполуха слушая разных лекторов. Сергей не понимал, откуда такая уверенность. И бесился от обилия Сатиных, витиевато рассуждающих о смысле жизни и не умеющих, а главное, не желающих работать головой и руками.

Для себя он вывел простую философию: есть Сатины, а есть Сизифы. Сатины вечно ищут работу, которая им приятна, часами трындят про свою нереализованную креативность и нераскрытый потенциал. Во всем виновато, разумеется, государство, с которым им не повезло. Они умные и бесполезные люди. Толку от них нет. А Сизифы не спрашивают, что, зачем и почему. У них есть своя глыба и есть вершина, на которую эту глыбу надо затащить. И это весь их мир. У них получается только толкать камень, но не выходит его там закрепить, их труд бесконечен и тяжел. Но они честно трудятся, хотя и без результата. Шахта представлялась Сергею скопищем Сизифов. Он их жалел и уважал, а Сатиных ненавидел. Однако и Сизифом быть не хотел.

А чего хотел? Он не знал. Но в студенчестве так легко откладывать серьезные вопросы на потом. Отсрочка серьезных решений – это самый большой дар, который преподносит человеку молодость.

Пока Сергей воевал с серьезными науками, у него выработался жесткий график, привычка читать, не покладая рук и не смыкая глаз. И по мере того как точные науки выкидывали белые флаги, стало освобождаться время. Он заполнил его новыми книгами. Появились Ницше и Шпенглер, Бердяев и Флоренский. К ним добавились Толстой и Тургенев, Чехов и Куприн. Серега с удивлением обнаружил в них красоту и мощь. Несчастная русская словесность, отравленная воспоминаниями об уроках литературы, была реабилитирована. Эти книги пробили брешь, и в образовавшийся пролом потекли другие книги, авторы, идеи. Сергей соскочил с иглы математики. Мир стал объемным и каким-то уж очень сложным, не подлежащим исчислению. Но зато загадочно-многомерным и заманчиво цветным.

Он думал, что контролирует этот процесс. Что это всего лишь книги. Они могут скользить по поверхности его разума, развлекать и изумлять, давать пищу для размышлений – не более. Но книги были подобны бацилле, которая, не проявляясь до поры до времени, подтачивала его прежние убеждения и формировала новые желания.

Сергей понял, что недооценил свой книжный запой, когда, словно наблюдая за собой со стороны и удивляясь себе, выбрал специализацию – горное дело. Внутри двинулся огромный пласт, как огромная льдина, сметающая на своем пути прежние обещания держаться подальше от шахты. Тонюсенькие и хилые странички книг оказались мощными жерновами, перемоловшими его. Он выбрал быть рядом с Сизифами, обреченными на нескончаемый труд. Чтобы подхватить камень на вершине горы.

* * *

Личная жизнь Сергея была его личным делом. То есть он периодически впускал в свою кровать стройные женские тела, некоторым даже позволялось хранить косметичку в его прикроватной тумбочке. Но недолго. Тумбочка была маленькой, а кровать узкой. Сергею это быстро надоедало. И как только женское тело начинало намекать, что к нему прилагается еще и душа, которая страдает, чего-то там хочет и на что-то надеется, наступал конец. Тело вместе с душой получало отставку.

К тому же он ведь жил не один в общежитской комнате. В очереди стояли три соседа: Леха, Петька и Паша. И все периодически переживали микророманы. Система оповещения была незатейливой, но работала безотказно. Если приходишь с занятий, а на дверном косяке лежит пустая пачка «Явы», то это условный знак, который означает: «Простите, ребята, но сегодня вы тут не живете». Ребята все понимали, матерились, но не вслух, чтобы не сбить романтический настрой по ту сторону двери. И шли уплотнять соседей. В ответ соседи периодически уплотняли Сережину комнату. Так и жили.

Когда их соседа Пашку отчислили по итогам сессии, Серега понял, что могли чувствовать жильцы коммуналки, провожая соседа в долгий путь. «Меньше народа, больше кислорода», – такая детская присказка могла родиться только в стране, где многие поколения выросли в коммуналках с одной уборной в конце длинного коридора. Но Паша был свой, проверенный боец, совладелец пустой пачки «Явы», и ребята решили: в тесноте, да не в обиде.

Отчисленный Паша продолжал жить студенческой жизнью, как будто ничего не изменилось. Он жил в общежитии, ходил на студенческие дискотеки, курил на лестничных клетках общаги, складывая окурки в банки от кабачковой игры, подсунутые под батарею. И даже горячо поддерживал тех, кто считал, что теория вероятности с высокой вероятностью взрывает мозг. Словом, оставался нормальным студентом. Только на занятия уже не ходил. Освободившееся время от тратил на обустройство быта их общежитской коммуны. Научился готовить постные борщи без мяса, по поводу чего любил повторять: «И деньги, и здоровье экономим». Хотя Сергей подозревал, что деньги тут играют главную роль. Их здоровью мясо явно бы не повредило.

Комендант общежития поначалу пытался пригласить Пашу «с вещичками на выход», попросту выдворить его. Но потом отстал. То ли в силу душевной чуткости, то ли потому, что Пашкины друзья щедро одаривали пьющего коменданта выпивкой и закуской. Верзила Леха, сын потомственного браконьера с Приморья, выделял в пользу коменданта красную икру, которую накладывал в банку из-под икры кабачковой. Не в ту, что шла под окурки, но в точно такую же. А Петька, сын потомственного самогонщика, регулярно облегчал склад отца в пользу коменданта, привозя из дома живописные бутыли с первоклассным первачом. Серега ничего не вносил в общий выкуп. Не кусок же угля дарить? Зато он был посредником, уговаривая коменданта принять эти скромные дары, а тот делал вид, что кочевряжится под грузом чувства долга. Долг предписывал гнать Пашу из общежития, но плоть просила не делать этого. Сергей, как искуситель, выступал на стороне плоти. Комендант сдавался под ритуальное «чтоб это было в последний раз», не уточняя, когда этот последний раз наступит. То есть когда готовить новую бутыль и банку икры. Так три друга – славные сыны браконьера, самогонщика и шахтера – выкупали свободу балбеса Пашки. Пикантности ситуации придавало то обстоятельство, что Пашка был сыном ответственного партийного работника.

Да, отец Паши был партайгеноссе регионального масштаба. Нет, не самым главным человеком в партии, но к главному он стоял неизмеримо ближе, чем к рядовому партийцу. То есть Пашка был с хорошей родословной. Но то ли звезды криво встали в момент его зачатия, то ли случился вероятностный мутационный сбой, только Пашка получился какой-то не породистый. Его так и тянуло к простолюдинам. Родители сначала списывали все на несмышленый возраст, потом на переходный период и надеялись, что само пройдет. Не проходило. Родители обеспокоились. Определили сына к тренерам по гольфу и теннису, свозили его в Англию. Но Пашка пропускал тренировки, ломал клюшки для гольфа и терял мячи для тенниса. И убегал гонять мяч с дворовой шантрапой. А Англия ему вообще не понравилась, только шапки у королевской охраны из медвежьего меха показались прикольными. Словом, он не умел ценить то прекрасное, что давало высокое положение его отца, заметного представителя партии, пришедшей на смену КПСС.

Иван Фомич, партийный отец непутевого Паши, долго терпел, а потом озверел. И поставил вопрос ребром: или элитный колледж в Англии, куда за хорошие деньги можно было попасть практически без знания английского языка, или российский вуз, самый зубодробительный и напрочь лишенный признаков элитарности. Отстойник для тех, кто не дорос до юристов и менеджеров. Так Паша с твердым знанием таблицы умножения, но не более, оказался в политехе. От семейных финансов его – в порядке наказания – отлучили. Были оставлены ежемесячные транши, которые, по мнению родителей, могли обеспечить бедную жизнь рядового российского студента. «Хочешь, как все, – получай!» – вынес вердикт отец. А по ощущениям самого Пашки, этих денег хватало на веселую студенческую жизнь. И на постные борщи. Он был вполне доволен.

Ну разве могли ребята сдать такого друга? Они выкупали Пашку у коменданта отчасти из любви к незлобивому и незадачливому товарищу, у которого не было способностей к математике, но были явные кулинарные таланты, а отчасти из чувства протеста против его отца, не желая тому дать повод порадоваться Пашкиному облому.

Но облом случился. И не по вине коменданта, а по воле случая. Паша перепутал четные и нечетные дни – с математикой у него всегда было плохо – и спустился в душ в женский день. Душ располагался в подвале, но визг девушек стоял до потолка, причем до потолка последнего этажа. Паша вылетел красный, как рак, с закрытыми глазами, сильно приложившись об косяк дверного проема, потеряв по дороге один тапок. Вечером в их комнату пришла девушка Люся, чтобы вернуть раскисший тапок незадачливому Паше. Тапок водрузили на батарею сушиться, а Люсю за доброту и отзывчивость усадили пить чай с икрой. Другой еды в комнате не было. Люся пила чай вприкуску с икрой, скрашивая вечер звонким смехом. И Паша поплыл. Он раскис, как тапок, но в хорошем смысле. То есть ему было хорошо.

А вскоре стало еще лучше. Теперь друзья, вернувшись с учебы, натыкались на закрытую дверь, над которой на дверном косяке лежала пустая пачка «Явы». Из-под двери тянуло звонким смехом и запахом икры.

Так счастливо совпало, что в ближайшую сессию Люсю тоже отчислили. Зато ее зачислили в реестр беременных в местной женской консультации. Паша посчитал такие совпадения знаком судьбы и сделал сразу два предложения. Люсе он предложил выйти за него замуж, а своим родителям – полюбить Люсю как родную. Люся согласилась, а родители почему-то нет. Тогда Паша сказал: «Один – один, то есть ничья». Считать голоса он умел.

На Пашиной свадьбе, проведенной в институтском клубе молодежных инициатив, собралось много народу. Кроме икры и самогона, было полно разной еды. Свадьба игралась в складчину, студенты дарили ветчину и шпроты. Ну и так, в дополнение к ветчине, разные чайники и плошки. Родители Паши на свадьбу не пришли. Оно и к лучшему. Подвыпившие студенты вели не вполне политкорректные разговоры, и Паше было бы неудобно перед отцом. А так все прошло весело и громко.

Серега не очень любил веселую громкость студенческих сборищ. Он был искренне рад за Пашу, что у того есть жена, а скоро будет и ребенок. И еще больше был рад за себя, что у него ничего подобного нет и не предвидится.

* * *

Серега продолжал практиковать пустую пачку от «Явы», вклиниваясь между растущими аппетитами Лехи и Петьки. Он дорожил этой пачкой, убирал ее в свою тумбочку, стряхивал с нее пыль и даже обернул скотчем, чтобы не истрепалась. И категорически пресекал попытки друзей заменить ее на более дорогую и яркую пачку «Мальборо». Эта «Ява» была талисманом, символом пустоты его сердца. Он туда никого не впускал.

Между тем Паша с Люсей обживали выделенную комендантом из «личного фонда» крошечную комнатушку, которую им на свадьбу подарили Серега, Леха и Петька. Подарок обошелся им недешево. Комендант потребовал заменить натуральный оброк денежным, что говорило о возросшем уровне его экономического сознания. В этой комнате округлый живот Люси едва помещался. Кроватку ребенку некуда было поставить, и молодые решили соорудить колыбель, прицепив ее к потолку. Паша с искренней радостно рассказал родителям о таком чудном эргономичном решении. Он сказал и забыл, пошел варить свой постный борщ.

А его мать, Вера Самойловна, не забыла. Она проплакала всю ночь, представляя, как люлька падает с потолка. Ведь закреплять ее собирался сам Паша. Люлька представлялась деревянным корытом, как в фильмах про дореволюционное прошлое. Самое страшное, что это корыто могло задеть спящего Пашу и даже разбить ему нос. Про содержимое люльки почему-то не думалось.

Наутро Вера Самойловна поставила перед Иваном Фомичем новую задачу – вернуть Пашу и Люсю с животом в лоно семьи. Незамедлительно. Партийный босс и сам в глубине души страдал от семейного разлада, тем более что на знаменах его партии крупно цвели слова про семейные ценности, но он не хотел идти на поклон к строптивому сыну. Решено было послать на переговоры Свету, Пашину сестру, которая, в отличие от брата, достойно представляла своих породистых родителей. Для успешности миссии ей в дорогу купили тортик, который должен быть сыграть роль трубки мира.

* * *

Сергей увидел Свету, когда та, обремененная тортом, поднималась по обшарпанной лестнице общаги. Она шла ровно по центру, чтобы не касаться ни лестницы, ни перил. И Сергею пришлось посторониться, плотно прижавшись к стене. В долю секунды он заметил нацарапанное на стене матерное слово и был рад заслонить его от этой странной гостьи. То, что Света – гость, было очевидно. Слегка изумленный взгляд, едва тронутые брезгливостью губы, напряженные и скованные движения чужака, ожидающего разоблачения и подвоха, и вместе с тем любопытство и удивление, придирчивое разглядывание нового для нее мира – все это выдавало в ней нездешность, отчетливую потусторонность. И Сергею захотелось представить свой мир более презентабельным, хоть матерное слово прикрыть.

Впрочем, это он потом, минутой позже, придумал себе такое объяснение, чтобы унять беспокойство от несвойственной ему поспешности, даже суетливости, с которой он шарахнулся к стене, уступая девушке дорогу. Это было объяснение, которое выдерживало проверку разумом, но опрокидывалось чувствами. Внутри противно сипело: «Не-е-ет, не то, не обманывай себя». В его поспешном жесте было что-то не свойственное ему, какое-то пораженчество, намек на капитуляцию.

Девушка поднималась вверх, а Серега спускался вниз. На улице он постоял, словно прислушиваясь к себе, и решительно закурил. Нет, курить совсем не хотелось, но Сергей себя заставил. Потому что хотелось совсем неправильного и ненужного ему: стоять и вспоминать едва уловимый аромат, исходивший от девушки. Этот аромат словно привязался к Сереге, окутал его облаком. Как будто он в скафандре, и в шлем, напоминающий круглый аквариум, закачан этот запах.

Обычно Сережины девушки пшикались духами прямо перед свиданием или даже в его присутствии. Это был удар по его носу, но он терпел, потому что жалел. Ведь что может быть жалостливее, чем излишне надушенная девушка?

А тут запах тонкий, пунктирный, какой-то остаточный, как будто в прошлой жизни, будучи наложницей фараона, эта девушка натирала свое тело ароматными маслами старательно, искусно и обильно. Это были запахи прошлого, в них мерцали золото и могущество, угадывались жестокость и сила, рисовались пирамиды и тысячи рабов. И теперь девушка, оказавшись в новом веке, понимает его неуместность, старается избавиться от этого аромата, скрыть его под одеждой, спрятать под новыми парфюмерными ухищрениями. Но не выходит, восточные нотки въелись в кожу. Едва угадываются, а все равно пьянят.

Нужно перебить этот запах, прочистить легкие сигаретным дымом, освежить голову никотином. Поэтому Сергей старательно выкурил сигарету. А потом еще одну. Перебил, прочистил, освежил. Словом, разбил скафандр и выпустил аромат гулять по ветру. Буквально выкурил его.

Купил кефир и вернулся в общагу.

* * *

В комнате был переполох. Такой, что никто особо не заметил застывшего в дверях Серегу. Три стула занимали гости: Паша, его пузатенькая Люся и лестничная гостья. А хозяева суетливо передвигались по комнате, заталкивая носки и разный мусор под кровати. При этом в воздухе витали возбуждение и радостная приподнятость. И ясно, что не Паша с Люсей были тому виной.

Сергей кашлянул.

– А, вот и наш Серега пожаловал, – сделал приветливое лицо Петька. И тут же без паузы продолжил: – Давай мой руки, сейчас за стол садиться будем, тортик есть.

Сергей понял, что девушка с тортом не только на него производит оглушительное впечатление. Петька говорил как контуженный. В здравом уме никто в их комнате не говорил «пожаловал» и «мойте руки, сейчас за стол садиться будем». Было бы чего на стол поставить, а с руками каждый сам разберется, не маленький. Вообще приход человека, когда в общежитии собираются что-то есть, называется не «пожаловал», а «приперся». И Петька, потомственный самогонщик, это прекрасно знал. Значит, сильно его контузило.

Сергей, чтобы вернуть друзей на привычную тропу, съязвил:

– Как? Сразу с тортика? Даже без икры?

И получил в ответ только ему предназначенную зверскую гримасу Лехи. Лехе хотелось праздника, когда посередине стола стоит торт, а не трехлитровая банка икры. И чтобы девушка разрезала тортик, накладывала куски и – обязательно – облизывала испачканные взбитыми сливками пальцы. Медленно облизывала, тягуче. Он бы даже мог помочь ей в этом. Нет, не позволит, убежит мыть руки. А он следом, прямо как коршун, потому что там один вентиль надо правильно открывать, иначе сорвет на фиг. И там, в благодарность за спасенный вентиль, она, может быть, как-то особенно улыбнется ему, прислонится, поцелует. Вот какие могут быть последствия тортика. А тут икра, икра!.. Накаркает еще.

– Нет, ребята, спасибо, – Сергей впервые услышал ее голос, – оставьте себе икру, это довольно дорого… – и осеклась.

Сергей понял, что она проглотила «для вас». Но понял не только он, потому что Петька тут же распушил перья:

– Какой дорого! Дорого! Да мы ее ложками едим. У Алексея отец сам рыбу ловит. Забесплатно. – Пожалуй, впервые он назвал Леху Алексеем.

– Ага, а потом мы ее бесплатным бренди запиваем, – мстительно сдал друга Леха. – У Петра собственный семейный бизнес, так сказать, алкогольной направленности. Сибирское шато, можно сказать.

Незнакомка покровительственно улыбнулась шутке.

– А вы чем примечательны? – Ее глаза отсекли Леху и Петьку, оставив для беседы только Сергея.

Она умела организовывать пространство вокруг себя, словно очерчивая магический круг. И Сергей сразу понял, что она взяла его с собой в этот круг. Даже не взяла, много чести. Скорее позволила ему постоять в кругу, пока не выгонит.

– Вообще-то я без примечаний иду. Налегке. Сам по себе.

– И куда же вы собираетесь вот так, налегке, дойти?

– Сергей у нас умный, он до полной учености дойти хочет. – Леха попытался шуткой разорвать магический круг.

Но его отбросило назад. Его шутку не заметили.

– Кстати, нас не познакомили. Я – Света, сестра Павла, – и она протянула Сергею руку.

Он пожал тонкую, изящную руку, от которой тянуло египетскими маслами, и в ту же секунду понял, что от него ожидалось другое: ему позволено было поцеловать руку.

– Я – Сергей, – повторил он ее формулу.

Обычно девушки при знакомстве говорили: «Меня зовут Светой». Это Серега точно помнил, опыт какой-никакой у него был. И лежит на этой фразе тень неуверенности: дескать, меня так все зовут и ты зови, а кто я на самом деле – и не знаю. А тут: «Я – Света». Как гвоздь вбила. «Я есть Света». Точка. И никто мне не указ.

– Сергей, простите, что вас напрягаем, но у Павла в комнате нет лишнего стула. Так что мы всем табором к вам. Не прогоните? Вы ведь суровый мужчина, – то ли пошутила, то ли похвалила Света.

– Не прогоним, конечно, даже рады весьма, – опять встрял Петька.

Он очень старался, даже слово «весьма» откуда-то откопал. И опять не был удостоен даже взгляда.

– Надо стол передвинуть, иначе не поместимся, – сухо скомандовал Сергей. Высокое звание сурового мужчины надо было оправдывать.

Компания шумно задвигалась. Все встали, расступились, потянули стулья в разные стороны. Света тоже встала, обвела глазами комнату и пересела на кровать. Это была кровать Сергея. И как пересела! Подобрав длинные ноги наложницы фараона и проводя рукой по подушке, словно разглаживая ее, как будто приглашая присоединиться.

Сергей почувствовал, как сужается магический круг, вжимая их друг в друга.

* * *

Результатом похода Светы в общежитие стало сразу два обстоятельства. Первое и ожидаемое – Паша с женой вернулся в лоно семьи. Родители приняли Люсю как неизбежность, как осенний дождь или зимний грипп. То есть радости, конечно, от этого было мало, но трагедии тоже особой нет: несмертельно, жить с этим можно. Чего уж теперь… К тому же сын всегда был дворняжкой, так что особого мезальянса не просматривалось. Это утешало и примиряло Пашиных родителей с Люсей. Кроме того, была надежда, что внук унаследует внешность и богатый внутренний мир бабушки и дедушки, минуя своих непосредственных родителей.

Второе следствие было более масштабное и неожиданное, можно даже сказать, взрывное. Света привела в дом некоего Сергея. Привела на чай, ненадолго, как бы между прочим. Потом на кофе. Потом на рождественского гуся. Родители не на шутку напряглись, ведь прежде такого не бывало.

Света, как и положено девушке с хорошей родословной, заканчивала факультет иностранных языков в местном университете. Учиться ей было нескучно. Она пребывала в круговерти романов, потому что была самой желанной девушкой курса. Яркая внешность, повышенный статус семьи и манкость фантастического масштаба могли пленить фараона, чего уж было говорить о простых студентах. Бурные романы вспыхивали, угасали и вновь затевались. Словом, личная жизнь Светы не была ни спокойной, ни пуританской.

Родители об этом догадывались по засилью цветов в ее комнате, по долгим телефонным разговорам, по затяжному кручению у зеркала, по темным кругам под глазами после ночевок у подружек, с которыми она готовилась к занятиям. После этих ночных вахт на шее Светы проступали темные пятнышки, которые она не особо маскировала, считая их естественным проявление молодости.

Когда Вера Самойловна впервые заметила овальное покраснение, то, не подумав, ахнула: «Что это? Раздражение? Аллергия?» Света небрежно бросила: «Так, ерунда, засос». Мать почему-то застеснялась и не знала, как к этому относиться. С одной стороны, засос не аллергия, угрозы здоровью не представляет, проходит без следа, без шрамов. Но с другой стороны, как-то неправильно это: до свадьбы и все такое… Но Света так легко и спокойно к этому относилась, что Вера Самойловна успокоилась. Ей захотелось присоединиться к настроению дочери, поверить в легкость бытия, снять с себя груз ответственности и сомнений. Раз умная Света так считает, то, может, так оно и правильно? Проще научиться смотреть на мир глазами дочери, чем пытаться навязать ей свой взгляд. Тем более что провал на этом пути был гарантирован, ведь мать знала Светин характер. Дочь шла по жизни, как гвозди забивала.

Родители лишь иногда робко любопытствовали, что за мальчики у Светы, просили познакомить. На что Света жизнерадостно отвечала, подтягивая воротничок модного свитера повыше, чтобы прикрыть пятнышки: «Зачем? Это не те мальчики, с которыми нужно знакомить родителей». Родители, затаив дыхание, ждали появления «того мальчика». И дождались: «Знакомьтесь, это Сергей». Приплыли!

Сергей произвел тревожное впечатление на родителей. Вроде парень устойчивый, не мотылек на ветру, основательный и упертый. Опять же: неглупый, неболтливый, несуетливый. Иван Фомич таких ценил. Но есть в нем какая-то дерзость и резкость, даже жесткость. Кажется, что он держит клинок в ножнах, и чувствуется, что клинок не бутафорский. Есть в нем противная пролетарская нервозность, отвратительное качество, совершенно неуместное для родственного чаепития. Это проявилось сразу, в первый же его визит.

– Вам чай покрепче? – суетилась Вера Самойловна. – Видите, какой насыщенный цвет? Рыжим отдает, совершенно рыжим. В Китае только в одной провинции такой чайный куст растет. Мы каждый раз привозим, когда там бываем. У нас не продают, к сожалению.

– Да, красиво, – скупо отреагировал гость.

«Вообще-то мог бы и про Китай расспросить. Мы бы ему фотографии показали, а то не знаешь, чем его развлекать», – подумала хозяйка. На помощь пришел Иван Фомич:

– Светочка, когда маленькой была, такой чай «лисьим хвостом» называла. Однажды пришла на кухню и просит: «Дайте лисий хвост!» – и все тут. Мы и то и се, понять ничего не можем, а она в слезы, ногами топает. Еле разобрались, что к чему. Надо же, придумала! Лисий хвост!

Разговор о маленькой Свете, по мнению Ивана Фомича, сокращал дистанцию, делал чаепитие более родственным, теплым, интимным. И тут вдруг:

– Я тоже в детстве лисьи хвосты любил.

– У вас тоже этот чай пили? – с нотками недоверия и ревности поинтересовалась Вера Самойловна.

– Нет, у нас так облака называли. Это когда выброс с предприятий шел, появлялись рыжие облака, солнце их подсвечивало, очень красиво было. Если лисий хвост низко лежал, значит, утечка хлора, а если высоко поднимался, то аммиачные выбросы.

Ну к чему это? Неужели не понимает неуместность таких детских воспоминаний? И непонятно: глупит или дерзит парень.

– Да, экология Кузбасса – большая проблема, – попытался исправить ситуацию Иван Фомич. – Наша партия прилагает большие усилия для ее решения. И усилия будут только возрастать, смею вас заверить.

– Может, не в усилиях дело? А в точке их приложения?

– Не понял, молодой человек.

– Вообще-то результативность усилий зависит не столько от силы, сколько от выбора точки ее приложения. Партийцев физике не учат?

Повисла пауза. Иван Фомич обиделся за партию. Вера Самойловна обиделась за мужа. И только Света оставалась в приподнятом настроении, она была равнодушна и к партии, и к физике. Ей было любопытно, не более. И даже немного возбуждающе, как будто начинается семейная коррида. Она отметила, что Сергей ведет в счете, и это укрепило ее во мнении, что он незаурядный парень, не похожий на прежних ухажеров. Те бы радостно хлебали редкий чай, напросились бы на идиотские фотоальбомы, начали бы рассуждать о партийном строительстве в период догоняющей модернизации.

Нет, все-таки она не ошиблась, есть в Сергее что-то штучное, самостийное. И она – незаурядная девушка. В этом Света не сомневалась. Стало быть, они – пара. А пара должна быть вместе.

* * *

Решив что-то, Света шла к цели бодро и неуклонно, не отвлекаясь от курса и не обращая внимания на побочные эффекты. Как танк. В данном случае на пути к цели стоял лишь сам Сергей. Он не делал предложения. Держал ее в руках, как жар-птицу, дышал ее духами и туманами, блестел восторженными глазами, но молчал.

Уже и Люська родила орущего племянника, Пашка надулся гордостью и, как гелиевый шарик, вплыл в купленную отцом для молодоженов квартиру. А Сергей все молчал.

Света жила под знаком вопроса «Когда?». Сергей не давался в руки, и поэтому не было более желанного мужчины, чем он. Кажется, уже сам фараон женился бы на такой наложнице. А тут ситуация почти обратная. Она – фараонша местной губернии, дочь партийного рулевого, без которого область может свернуть на кривую дорожку правого или левого уклона. А он? Простой сын шахтера, с перспективой всю жизнь разглядывать лисьи хвосты аммиачных выбросов. Да он должен языком дорогу в загс перед ней вылизывать.

Бросить бы его! Но это невозможно по двум причинам. Во-первых, он штучный, умный, сильный и какой-то притягательный. И бабочки в животе от него стаями разлетаются. Свете было с чем сравнивать. А во-вторых, Света не могла не победить. Потому что не победить для нее означало проиграть. Бросить Серегу – это вариант поражения, отказа от своих планов. Нет, она его дожмет, даже если для этого нужно будет кусать собственный кулак, которым так хочется ударить этого штучного молчуна.

Но Света не дожала. Она дождалась. Все произошло как-то буднично и просто, без лепестков роз и звуков фанфар. Сергей пришел к ней поздно вечером и сказал, что им надо серьезно поговорить. Света перестала дышать, чувствуя, что разговор пойдет о главном. Сейчас он скажет, что учеба заканчивается и им надо определяться. Небось, тоже хочет, как Пашка, влететь в собственную квартиру. Ну не на шахту же ему возвращаться? Дураков нет, даже среди самых штучных мужчин.

Она не могла скрыть победной улыбки, когда Серега начал свой серьезный разговор:

– Вообще-то я за тебя с крыши общаги спрыгнуть готов. Но только этот детский сад закрывается, прыжки откладываются. Мы – взрослые люди, и нам надо думать о будущем, будет оно общим или нет.

Света покровительственно подумала: «Ну вот ты и сдался на милость здравого смысла», но внешне сохранила заинтересованное молчание. Все было невыносимо серьезно. Даже смешно. «Тоже мне, дилемма: на шахту или под партийный навес. Дураков нет, даже среди беспартийных», – продолжала ликовать ее душа. Стало жалко его усилий, захотелось помочь ему веселым «Расслабься!» или небрежным «Да не загоняйся ты так». Но Сергей болезненно дернулся, дескать, не мешай говорить. И продолжил:

– Я возвращаюсь на шахту, я так решил. Если ты готова поехать со мной, то мы можем вернуться туда мужем и женой.

Вернуться? Света чуть дара речи не лишилась. Это кто куда собирается возвращаться? Она? Света? На шахту? Как можно вернуться туда, где ты ни разу не был? Что она потеряла в этом сером и дохлом шахтерском городке?

Света уже набрала воздух, чтобы сдуть со своего жизненного пути этого наглеца, этого зарвавшегося сына шахтера, но в долю секунды она представила все, что будет дальше. И представила это вполне отчетливо, как в кино. Вот она произносит первые возмущенные слова, Сергей молча разворачивается и, не говоря ни слова, уходит. И продолжение гневной фразы она размазывает уже по его спине. Он уходит, оставшись при своем, а она остается с крушением надежд, в полном обломе, в проигрыше, со ртом, полным крика и брани. Отвратительная сцена! Унизительная до невозможности. И уже набранный для крика воздух был тихо выпущен на свободу. Что ж, если у победы такая цена, то она сделает эти ставки. И все равно победит! Шахта – не каторга, с нее в любой момент можно уехать. Главное, не потерять этого штучного парня, видеть его лицо, а не спину.

Она любила Сергея, точнее, испытывала по отношению к нему самые сильные чувства, какие только изведала за свою короткую, но насыщенную жизнь. Просыпаясь, она думала о нем. Засыпая на лекциях, представляла его рядом. Фыркая на родителей, воображала, как бы он мог поставить их на место. Вся ее жизнь была пропитана этим человеком, без него ей было скучно и бесцветно. Правда, ее любовь росла из состязательности, азарта покорить и захватить, получить целиком и безраздельно. И держалась эта любовь на его способности ускользать от нее, быть не вполне ее, жить вместе, но всегда отдельно.

Сергей готов был спрыгнуть ради нее с крыши, в этом она не сомневалась. Она вообще не сомневалась в его словах, зная им цену. Он мог расстаться ради нее с жизнью. Но пока жизнь оставалась при нем, он проживал ее по собственному усмотрению. И это заводило Свету, питало ее любовь токами азарта, не давало расслабиться и заскучать. Это состязательное возбуждение Света принимала за любовь.

Впрочем, это и была любовь. Одна из ее разновидностей. Ведь любовь бывает разной. Нет эталона, который, как платиновый метр, хранится в палате мер и весов в Париже. Рассуждать про это бессмысленно.

Света не рассуждала. Она собрала вещи, выдирая свои кофточки и сапожки из рук рыдающей матери, пытающейся таким нелепым способом удержать дочь, и поехала с Сергеем на его малую родину. По дороге они заехали в загс, где Сергею выдали свидетельство о браке, а Свете – сертификат о ее победе, гарантийный талон обладания самым притягательным мужчиной. Свадьбу решено было сыграть у него дома.

Родители Светы, отпаиваемые валерьянкой, на свадьбу не поехали. Игнорировать свадьбу детей стало их семейной традицией.

Правда, опыт Пашки обнадеживал, примирял с ситуацией. Помыкавшись в общаге, сын разумно решил, что растить ребенка лучше в отдельной квартире. Без икры, зато с работающим вентилем в санузле и пространством для кроватки.

«Ничего-ничего, пускай! Время работает на нас, вернутся как миленькие. Приползут, как припрет. Вот увидишь», – утешал жену Иван Фомич. Но в глубине души сомневался. Все-таки Сергей – не Паша. Совсем. Даже сравнивать смешно. Но ведь и Света – не Люся! Свету на кривой козе не объедешь. Ее вообще ни на какой козе не объедешь. Она рулит. Правда, пока у нее какое-то экстремальное вождение получается, но она вырулит, выправит руль. Родители верили в дочь.

Прощально всхлипнув вдогонку своим несчастьям, Вера Самойловна утерла слезы и начала хлопотать по хозяйству. Она плотнее прикрыла коробку с «лисьим» чаем и задвинула подальше, с глаз долой. Да еще для верности прикрыла банкой с гречневой крупой, замаскировала, чтобы невзначай Иван Фомич или Пашка, не говоря уже о недостойной Люське, не воспользовался. А то вернется Светочка, а чая-то любимого и нет. Когда еще в Китай съездить выпадет. Нет, приберечь надо.

* * *

Приезд Сергея со Светой в шахтерский городок произвел фурор. Соседи и друзья Сергея с уважением и удивлением отнеслись к его выбору. Обществом было замечено, что Сергей совсем не изменился, но при этом как-то неуловимо преобразился. Видимо, это был отсвет знаний, который проглядывал в спокойных манерах и рассудительных словах, во взвешенных суждениях и тяжеловесной уверенности, исходившей от Сергея. Ум вообще идет мужчинам, но особенно к лицу молодым.

Свету окрестили Шамаханской царицей, признавая в ней обольстительную красоту и иноземную соблазнительность. Это случилось с легкой руки одноногого соседа Егора, который когда-то еще с двумя ногами дошел до Горбатого моста, чтобы постучать каской вместе с отцом Сергея. Впрочем, рука у Егора, как у всех передвигающихся на костылях, была вовсе не легкой. И язык тоже мог довести до белого каления. Но он любил Сергея, помнил его отца и поэтому не стал оттачивать юмор на его невесте, ограничившись многозначительным сравнением с детищем Пушкина.

Свадьба была многолюдной и шумной. Каждый хотел отметиться, принося подарки «со смыслом» или «с пользой». В результате оказалось пятнадцать комплектов постельного белья, два комплекта для новорожденных, восемь чайников, совокупно десять литров геля для душа и примерно семь килограммов ложек и вилок. И некоторая сумма денег, которые в пояснении не нуждались. Деньги – они просто деньги, в них смысл и польза неразрывны и самоочевидны.

Света была благосклонна к толпе. Она улыбалась искренне и радостно. Происходящее напоминало ей визит в этнографический музей, где специально обученные люди воспроизводят быт и традиции малых народностей. В данном случае перед ней была народность шахтеров. Интересно, занимательно, познавательно и безумно колоритно. Чего стоил танец одноногого соседа, такого вообще нигде больше не увидишь.

Мать Сереги стеснялась невестки и поминутно извинялась за все, на что падал ее взгляд: за низкие дверные косяки, за аляповатую клеенчатую скатерть, за вид из окна, откуда проглядывал мрачный террикон. Казалось, она готова просить прощения даже за моросящий дождик. Хотя никто ей никаких внушений не делал.

Наоборот, Света была подчеркнуто демократична, доверчиво вовлекалась в затеи гостей, пила и танцевала, пыталась петь. Она демонстрировала тот энтузиазм, который иногда прорывается у скучающих отдыхающих в санаториях, куда вдруг приезжает массовик-затейник или филармонический куплетист. Ей было забавно слиться с толпой людей, которые, на ее вкус, плоско шутили и громко смеялись, много пили и некрасиво ели, собирались танцевать, но тут же уходили покурить. Новизна происходящего ей импонировала, у нее было такое чувство, будто она попала в павильон киностудии, где снимают фильм про простых людей, которые наделены интуитивно верным представлением о веселье. К тому же было приятно осознавать свою душевность, великодушную расположенность к этим простым людям, готовность сжечь мосты социальных условностей и воссоединиться со своим народом на базе духовных скреп. Света чуть не плакала от умиления своей народностью. И не замечала, что Сергей хмуро наблюдает за ее весельем и много пьет.

Когда они остались одни, Света с великодушной снисходительностью сказала:

– Слушай, я даже предположить не могла, что с простыми людьми может быть так здорово.

– А ты?

– Что я?

– Ну они простые. А ты какая? Сложная?

– При чем здесь сложная. Просто другая.

– А я? Меня ты куда определила?

– Сереж, ты чего? Перепил?

– Я с ними, то есть простой в твоей классификации, ты это усвой, чтобы потом разочарований не было.

У Светы чуть было не вырвалось, что это «потом» они уже проехали, что им поздно «потом» говорить, потому что Света беременна. Она сдержалась, чтобы объявить эту новость в другой, более мирной и торжественной обстановке.

* * *

Через три года в активе этой семьи была тоненькая болезненная девочка, Милочка, вокруг которой крутилась жизнь двух взрослых людей, больше ничем друг с другом не связанных. Это была единственная ниточка, удерживающая их вместе. Света и Сергей были похожи на каторжан, закованных в одни кандалы.

На табло семьи было семь попыток развода и столько же примирений. И после каждого примирения их совместность съеживалась, как шагреневая кожа. Зато разрасталась зона отчуждения, соблазнительная ничейная земля, зовущая целина, куда каждый мог уйти после развода. Но ниточка не пускала.

Они старались не шуметь, выясняя отношения. Сначала – чтобы не расстраивать Сережину мать, а потом, когда мать уже почти привыкла к скандалам, – чтобы не пугать дочь. И несколько лет сдавленных воплей переросло в привычку. Света и Сергей молчали или сипели друг на друга, им лень было повышать голос. Их неприязнь притупилась, а претензии выцвели. Даже на скандалы не хватало ни сил, ни желания.

Однажды в раннем детстве Серега отдыхал в лагере на Черном море. Местные ребята научили его делать чучело из краба. Пойманного краба надо положить в муравейник, а через несколько дней палочкой вытащить его. Краб станет легким, почти невесомым. Останется один хитиновый панцирь, все внутренности будут съедены муравьями. Такого краба можно покрыть лаком и поставить в сервант между рюмок, чтобы гости завидовали невозможной красоте.

Тогда Сергей краба не поймал, очень расстраивался, даже плакал по малолетству. Зато спустя годы он обзавелся таким крабом. Его семья была полым панцирем, внутренность которого выели прожорливые муравьи. Не семья, а дохлый краб в серванте для умиления гостей и сбора пыли. Сергей часто задумывался об этих муравьях: откуда они, какой породы, какого рода-племени? Крутил в голове одно и то же кино, отматывая пленку назад, к самому началу. Но начала найти не удавалось. Это как ворошить снежный ком, чтобы докопаться до первой снежинки, от которой все пошло. Нет, не найти. Все слиплось, все едино.

Горячей точкой в их отношениях стали частые простуды Милочки. Врачи говорили: «Слабые легкие». А как им быть сильными? Шахты сильно отличаются от курортов, это всем известно. Не известно только то, как сильно отличаются. Слово «экология» не в чести у шахтеров. Это как в доме повешенного говорить о веревке.

Виновным в Милочкиных болезнях был назначен Сергей. Разговор шел по кругу:

– Когда мы уедем из этого проклятого места?

– Вообще-то это проклятое место – мой дом. И ты знала, куда едешь. Это был твой выбор.

Не мог он ей объяснить про Сизифов, про свою работу, в которой видел смысл и долг. Про шахту, которую хотелось сделать современной. Про начальство, которое, похоже, начинает шевелиться, устав жить под страхом новых обвалов и новых бунтов. Про отца, который боролся, победил и умер побежденным. Про соседа Егора, который пролежал в завале несколько дней с придавленной ногой, а потом на одном колене стоял перед внуком, чтобы тот с шахты ушел. Но внук остался, потому что идти было некуда.

Свете такое не объяснишь. И потом он, как ни крути, сам виноват. Нельзя было ее сюда везти. Получается, что вся эта история – его глупость, его вина, его и наказание. Неужели не замечал ее высокомерную снисходительность, ее брезгливое недоумение, когда она, ничего не говоря, рассматривала Сережино окружение? «Нет, Серега, врешь! Ты все видел! Видел еще тогда, когда она в общежитие приходила. Видел, как она Леху с Петькой гасила. Просто тогда тебе льстило, что на тебя по-другому смотрят. Вот и получай, идиот тщеславный. Зачем стал этот огород городить?» Куда ни кинь – сам виноват.

Отчаявшаяся Света вызвала на подмогу отца. Иван Фомич приехал проведать внучку, а заодно сделать зятю деловое предложение. Впрочем, главной целью его визита был разговор с Сергеем, а заодно он проведывал внучку.

Суть предложения состояла в том, чтобы переехать в областной центр и перейти на работу в аппарат партии. Разумеется, за хорошие деньги и с перспективой получения квартиры. Нет, конечно, ничего общего с ненавистным совком партия не практикует и квартиры бесплатно не раздает. Только покупка, и только на честно заработанные деньги. Правда, по декоративной цене, которая, оказывается, есть в природе, но предлагается только самым проверенным бойцам партийного фронта. Мэр достает такие квартиры из своих загашников по настойчивой просьбе партийных товарищей. Потому что мэр тоже вступил в эту партию. Точнее сказать, не он вступил, а его приняли. Порядки такие, сам понимать должен, не маленький. А пока квартиры нет, вместе поживут, одной дружной семьей. Китайский чай лисьего цвета попьют.

– В тесноте, как говорится, да не в обиде, – подвел итог Иван Фомич. У него было такое лицо, как будто он только что показал аттракцион небывалой щедрости.

– А что я буду делать, когда вашу партию расформируют? – невинно спросил Сергей.

– Как это? Расформируют? – не почувствовал подвоха тесть.

– Как сформировали, так и расформируют.

– Тогда в другую партию перейдешь. Хочешь секрет? Партии приходят и уходят, а аппарат остается, он любую партию переживет. Аппарат – он, можно сказать, вечный. В философском смысле, можно сказать, в метафизическом. – Иван Фомич любил умные слова.

А Сергей не любил умных слов. Он любил умных людей. Поэтому оборвал резко:

– Нет, Иван Фомич, я за вами не пойду. Боюсь, заведете вы меня в болото. В метафизическом смысле.

Это был первый случай, когда откровенная неприязнь тестя и зятя вышла на поверхность. Лобового столкновения удалось избежать, но искры от тормозов и запах паленой резины были такие отчетливые, что притворяться, будто ничего не произошло, стало глупо. И очень скоро взаимная неприязнь стала общим местом их отношений.

Сергей не учел только одного. Партийные боссы являются очень умными людьми. Не в метафизическом смысле, и не в онтологическом, и не в гносеологическом, а в обычном – бытовом, сермяжном. Проще говоря, с ними лучше не ссориться.

По приезде домой Иван Фомич посоветовался с Верой Самойловной, и они приняли поправки к прежнему плану. Поправок было всего две, но кардинальных. Во-первых, от режима ожидания решено было перейти к активным наступательным действиям. Не ждать, когда «приползут, помыкавшись», а поспособствовать этому. Во-вторых, возвращать следовало не всю молодую семью, а только Свету с Милочкой. То есть ограничиться женской, лучшей частью, отрезав Сергея как неудачный опыт, как экспериментальное доказательство того, что из мезальянса ничего путного не получается. Отныне в их разговорах поселились «наши девочки» и «этот нахал». Нужно было найти способ устранить последнего.

* * *

И этот способ нашелся сам собой, и довольно скоро.

На шахте, где работал Сергей, случилась авария. Это бывает на любой шахте, такова цена угля. Но эта авария была особенно страшной. Погибло около сотни шахтеров и горноспасателей. Городок замер от ужаса.

А потом взорвался от гнева.

Авария случилась ночью, накануне национального праздника, к которому украсили столицу и готовили ряд торжественных репортажей с участием первых лиц страны. Денег было потрачено немало. То ли денег стало жалко, то ли решили не омрачать раннее утро первых лиц государства, но посеревшие от горя шахтеры видели по федеральным каналам радостные праздничные картинки. И только когда запланированные торжества прошли, был передан экстренный выпуск о случившейся аварии. Шахтеры сказали: «Наконец-то», – и попытались задавить в себе обиду, дескать, страна-то большая, на любое горе внимания властей не напасешься. Не простили, но смолчали.

Но когда директор шахты дал интервью в том духе, что да, аварии случаются, но эти риски входят в оплату труда шахтеров, и для подтверждения своей правоты назвал среднюю заработную плату по шахте, городок взорвался. Цифра была фантастическая, просто астрономическая в понимании шахтерских семей. Видимо, на среднюю цифру сильно повлияли заработки руководителей шахты. И тогда на площадь, щедро унавоженную журналистами, потекли люди с квитками из бухгалтерии. К шахтерам присоединились их жены, матери, которые не видели таких денег. Но пока все удерживалось в рамках видимого спокойствия. Люди с квитками в руках воевали с ложью директора, ничего не требуя, кроме правды.

Сергей очень встревожился. Он чувствовал, что собирается облако событий, каждое из которых не является ключевым, но вместе они могут превратить толпу в разъяренного зверя. Сначала задержка экстренного выпуска на федеральных каналах, потом эта неуклюжая попытка директора спрятаться за ложью о средней зарплате. Еще немного, и облако событий превратится в грозовую тучу. И грянет буря. Серега помнил эту литературную красивость Горького. И точно знал, что только тот, кто никогда не жил среди шахтеров, мог экзальтированно призывать: «Пусть сильнее грянет буря!» У Сереги было другое мнение, прямо противоположное: «Не дай бог!» Он ненавидел политику и любил людей. Вместе это привело к тому, что он пошел на площадь подстраховать своих Сизифов. Правда, без квитка.

С утра шли похороны, и город покрылся сетью поминальных столов. В каждом районе, квартале, микрорайоне были накрыты столы с ритуальными блинами и водкой. К вечеру на площадь стали прибывать пьяные люди. Это возвращались с поминок друзья и родственники погибших. Сергей почувствовал, как облако событий начинает темнеть и в его грозовом чреве проблескивают молнии.

Люди двинулись к мэрии. Это была уже толпа, о которой мечтал Горький. Сергей шел с ними, не зная, зачем и почему. Он не был настолько наивен, чтобы мечтать о роли громоотвода, усмиряющего толпу. Но оставить их, пойти домой читать Милочке детскую книжку он не мог. Он шел и мрачнел, осознавая растущую ярость толпы.

В мэрию их не пустили. Мэр изъявил готовность разговаривать только с группой представителей. Тогда впервые прозвучало слово, режущее слух какой-то революционной романтикой, – «стачком». И народ начал выкрикивать имена. На одни толпа реагировала одобрительным ревом, на другие отмалчивалась или смеялась. Здесь кандидатов утверждали не единогласно, а громогласно. Например, как дядю Егора, которому вдогонку какой-то местный остряк дал указ: «Если что, так хоть накостыляй им там своим костылем!»

Сергей, твердо решивший в память об отце держаться подальше от всех этих революционных заморочек, смотрел на все происходящее с беспокойством стороннего наблюдателя. И как будто со стороны услышал свое имя и поднявшийся вслед одобрительный рев толпы. Так он стал членом стачкома.

Он не смог умыть руки, отойти в сторону, оставить этих людей, рассерженных и разгоряченных, наедине с их наивным бунтарским куражом, который непонятно во что выльется и неясно во что им обойдется. Сергей ругнулся и пошел спасать ситуацию, проклиная себя за это.

Мэр принялся было толковать людям, жизнь которых шла по схеме «мойка – койка», азбучные истины про законы рынка и священность прав собственности в том смысле, что городские власти не могут повлиять на хозяев шахты. Тогда люди решили, что с этой властью им говорить не о чем, нужна власть настоящая, которая на самом верху. Сергей не успел понять, как так вышло, как произошло, что из недр толпы, из ее разгоряченных пор и отчаянной удали выплыли слова «железная дорога». Он почувствовал холодок внутри, поскольку знал, что это статья. Не газетная, а самая настоящая, уголовная. Посягательство на бесперебойную работу железной дороги означает судимость со всеми вытекающими последствиями. Он также знал, что если это случится, то тоненькая ниточка, связывающая его со Светой в подобие семьи, будет разорвана.

Но люди смотрели на него как на вожака – молодого, умного, трезвого и здравого. Он не мог их остановить. И бросить не мог. Хотя понимал, что должен. Перед Светой и Милочкой должен. Но перед дядей Егором, перед матерью, перед отцом обязан стоять рядом с этими людьми, среди которых есть пьяные, грубые и необразованные, крикливые и сумасбродные, отчаянные и отчаявшиеся.

Все, от чего Сергей отгораживался годами упорной учебы, догнало его, накрыло с головой, подхватило и понесло, смывая прежние табу. Он почувствовал, что не может пихнуть ногой камень, который взвалил в гору этот разномастный и многоголосый Сизиф. Нужно было отправить домой самых нетрезвых борцов за права трудящихся, выработать требования, договориться о сроках их исполнения – словом, направить этот выплеск протестной энергии в конструктивное русло. Сергей пошел с толпой блокировать железную дорогу, чтобы власть обратила на них внимание. Настоящая власть, а не этот дурачок мэр.

И власть обратила. К утру на счету бастующих было две стычки с ОМОНом, который пока только разминался, ожидая более конкретных указаний, и телеэфир, в котором губернатор объяснил стране, что кучка забастовщиков пошла на поводу у криминальных элементов, пытающихся дестабилизировать ситуацию в регионе. Далее шло про политических конкурентов губернатора, про мировое зло в обличье иностранных агентов и прочее, на что Сергей не обратил внимания, поскольку губернатор начал показывать фотографии «деструктивных элементов» и называть их фамилии. То были члены стачкома. Специальные службы дело знали, что и требовалось доказать. Правда, фамилии прикладывались не к тем фотографиям, тут службы сплоховали или губернатор напутал. Серегина фамилия досталась дяде Егору, а тот дал ему свою, как будто усыновил. В другой ситуации можно было бы посмеяться, но сейчас было не до смеха.

Кончилось все быстро, как только ОМОН получил соответствующие указания и перешел к решительным действиям. Человек сорок были задержаны, включая Сергея.

Ночью накануне суда в квартире ответственного партийного работника Ивана Фомича раздался телефонный звонок. Прокурор, в голосе которого намертво сплавились воедино солидность, сила и сознание собственной правоты, поинтересовался, что делать с зятем.

– Иван Фомич, мы с тобой не первый день знакомы. Считал своим долгом позвонить. Ситуация, сам понимаешь, нештатная. Зять все-таки… Не хочу, чтобы ты на меня зуб отрастил. Каково твое мнение?

– Натворил – пусть отвечает. По закону, так сказать.

Иван Фомич убил сразу двух зайцев: удвоил сумму очков на своем репутационном табло и отрезал «этого нахала» от своей семьи. Не хватало еще им с уголовником один хлеб-соль делить. Тем более лисий чай пить.

* * *

Суд был милостив, и бунтовщики получили сроки условные. Да еще такие мизерные, что они погасились временем ведения досудебных следственных мероприятий. То есть отделались страхом. Таково было указание свыше. Власти решили, что лучше не дразнить людей и спустить эту историю на тормозах.

Пожар в городе залили деньгами, отремонтировав все, что только можно. Хозяевам шахты, невзирая на священность частной собственности, дали по шапке, и те щедро расплатились с семьями погибших за потерю кормильцев. Руководители шахты засыпали и просыпались с думами о технике безопасности, что сделало их сон нервным и зыбким. Словом, шахтеры остались в плюсе, так что все было не зря.

В минусе был Сергей. От него ушла жена, забрав все, что у него было, – дочку. Их история была исчерпана. Света больше не пыталась сохранить хитиновый панцирь их семьи. Прежде от окончательного разрыва ее удерживало простое соображение. Уж лучше быть женой умного и неплохо зарабатывающего мужчины, хоть и с дурацким комплексом верности малой родине, чем вернуться к родителям матерью-одиночкой, разведенкой, что, как ни крути, пахнет сиротством и поражением. К тому же в ней до последнего жила надежда на искоренение этого комплекса.

Теперь расклад в корне изменился. Отныне в разговорах, которые Света репетировала перед зеркалом, готовясь к встрече с подругами и многочисленной родней, Сергей обозначался исключительно как «этот уголовник», с которым Света жила с риском для жизни. При этом фантазия Светы с каждым разом утяжеляла статью и увеличивала срок Сергея. Пикантная подробность про условность срока была отринута как несущественная. Света была так убедительна в своих воображаемых интервью, что любой слушатель должен был умыться слезами сострадания, слушая рассказ про адскую жизнь с «криминальным элементом». В общем, появился шанс вернуться не несчастной разведенкой, которая банально не сошлась характером с обычным мужиком, а жертвой, поплатившейся за собственную доверчивость и безумную любовь к тому, кто до поры до времени скрывал свою уголовную сущность. И Света воспользовалась шансом такого эффектного возращения.

* * *

Сергей остался один. Он думал, что готов к такому исходу, прокручивал его мысленно давно и часто. Но выяснилось, что представлять и проживать одиночество – это совсем разные вещи. В действительности оказалось намного больнее. Разница как между воображаемым ожогом и реальным.

Чтобы не видеть дорогу, по которой он с Милочкой ходил на детскую площадку, чтобы не слышать соболезнования друзей и ночные всхлипы матери, чтобы не давать дурацкие ответы на дурацкие вопросы типа «Ты как?», Серега однажды открыл чемодан, набросал туда полтора килограмма трусов, носков и рубашек и выдвинулся в сторону вокзала. Железная дорога работала бесперебойно, новых беспорядков не предвиделось.

Сергей подошел к кассе и убедительно протянул купюру.

– Один плацкартный, можно верхнюю полку, можно у туалета.

– Куда?

– Что – куда?

– Билет куда? Вы не сказали, куда билет выписывать.

И тут Серега понял, что не додумал мелкие детали. Например, куда он может податься. Страна, конечно, большая, а ехать некуда…

– Раз не сказал, значит, не важно. Девушка, выберите на свой вкус. Я вам доверяю.

– Что, и в Надым можно?

– Можно.

– Молодой человек, в Надыме железной дороги нет.

– Надо же, а такое красивое название…

– Вы по названию выбираете?

– Типа того.

– Тогда уж лучше по именам. По именам друзей. Ну есть же у вас друзья?

Серега задумался. Понял, что у него большой выбор – Леха и Петька. А если он выбирает, значит, его еще не загнали в угол. Настроение слегка подняло голову.

И Серега выбрал Петьку. Точнее, город, где тот живет. Потому что выпить ему сейчас хотелось больше, чем закусить.

* * *

У Петьки все было хорошо: жена, сыновья-близняшки, теща с химией на голове и тараканами в голове. И все это в малометражной двушке. Словом, нормальная жизнь пролетария умственного труда, которому подумать о вечном еще хочется, но уже не можется.

Уплотнять Петьку было немыслимо, и на семейном совете, экстренно созванном по случаю приезда Сереги, было решено искать ему работу, предоставляющую жилье. Не в перспективе, а с первого рабочего дня.

Теща, покорившая своей химией не одну консерваторию, взялась поговорить с тетей Розой, у которой сынок Марк дружит с неким Левой, у которого дядя Иосиф работает в местной филармонии. Предложение тещи сводилось к тому, что ночевать можно в оркестровой яме. Серега попытался увильнуть, дескать, музыкальных школ не кончал. Но теща предложила экстерном освоить бубен. Тогда Серега сослался на то, что храпеть в храме искусств считает недопустимым. Этот аргумент на тещу почему-то подействовал, и она успокоилась.

Жена Петьки, испуганная возможностью уплотнения, предложила обсудить карьеру ночного сторожа. Но там сутки через двое. А где ночевать в выходные дни? К тому же ее предложение не опиралось на конкретные варианты и было отклонено как голословное.

Малыши, уловив контуры проблемы, закричали «песочница», но были отправлены спать. Серега поежился и торопливо взъерошил волосы, как будто вытряхивая набившийся туда песок.

Петька сидел молча, глубоко задумавшись. Вариантов у него не было. Решено было взять тайм-аут на обдумывание проблемы. А пока Сереге постелили на балконе, среди трехлитровых банок и старых лыж.

– Спишь? – через форточку спросил Петька.

Открывать дверь на балкон было нельзя, чтобы не напустить в комнату холодный воздух. Все-таки дети в комнате спят.

– Да. Спокойной ночи, Петь.

Петька продолжал нависать над форточкой.

– Петь, ты не волнуйся, я завтра уйду.

– Серега, ты кончай это. Мы найдем вариант. Завтра тяжелую артиллерию подтащим.

– То есть?

– Батю поспрошаю. Он со своим самогоном знаешь какой авторитет имеет? У него связи везде, он что-нибудь придумает.

Петька помолчал и продолжил в явном миноре:

– И вообще…

– Что вообще?

Петька замялся.

– Серега, это же я тогда уговорил Пашку с Люськой и сестрой к нам прийти. Ну с тортиком тем, помнишь?

– Ну и?

– Я тогда к Пашке за чем-то забежал, а там эта Светка сидит, такая вся… Ну я и поплыл. То-се, пойдемте к нам, у нас места больше… И стульев.

– Это ты к чему сейчас?

– Выходит, что я тебе жизнь испортил.

– Ты дурак? Петька, кончай это.

– Нет, ну правда…

– Петь, иди спать, – жестко сказал Сергей.

Форточка поспешно скрипнула. Петька ушел, а Сергей еще долго лежал с открытыми глазами. Лыжная палка упиралась в Полярную звезду, а мысли – в тот злосчастный тортик.

* * *

Отец Петьки оказался подвижным мужиком с умными глазами и трезвыми мыслями. Он понял суть проблемы раньше, чем Петька закончил объяснение. Слушал сына, а смотрел на Сергея. Внимательно смотрел. И дальше разговаривал только с Сергеем.

– Академиком не возьмут, парень.

– Да я в курсе.

– Тебе что нужно?

– Вообще-то работу за деньги и крышу над головой, – ответил Сергей.

– Нет, парень, тебе сейчас пауза в жизни нужна, чтобы отдышаться.

Сергей недовольно дернулся. Обсуждать свою жизнь с посторонним человеком он не имел ни малейшего желания.

Но Петр Ильич, отец Петьки, сделал вид, что не замечает ершистость Сергея.

– Значит, так, парень, работу тебе нужно такую, чтобы ты понял, что в жизни бывает худо, совсем худо, просто трындец. Чтобы себя жалеть перестал.

– Вообще-то я… – попытался вставить слово Сергей.

Но Петр Ильич провел ребром ладони по воздуху, будто отсекая вопросы Сергея, и продолжал говорить с видом человека, который не привык уступать слово, пока сам не закончит.

– Пойдешь работать к моему другу, завтра с утра. Я договорюсь, он мне не откажет. Насмотришься там всякого. Работаешь месяц, ровно один месяц, больше тебе не надо. После этого чтоб духу твоего там не было. Это мое условие.

– А что за работа?

– Платить будут мало, – продолжал Петр Ильич, игнорируя вопрос Сергея, – но кормить будут, койка у тебя будет, и даже с постельным бельем. Правда, скрипучая. Ничего?

– Ничего. Переживу. Так что за работа?

– Увидишь. Значит, договорились? Помни: месяц без права на побег.

– Договорились, – сказал Сергей, удивляясь своей безрассудности. Как можно соглашаться на то, о чем ничего не знаешь? Но он поверил Петру Ильичу.

На следующий день Сергей вышел на работу. В медвытрезвитель.

* * *

И началась новая, странная жизнь, о которой Сергей прежде ничего не знал. Он всегда брезгливо относился к потерявшим человеческий облик людям – алкашам, бомжам. Обходил их стороной. А тут не обойдешь. Надо подхватывать их под руки, раздевать, обмывать, укладывать, убирать блевотину, приводить в чувство, порой оказывать им первую медицинскую помощь. Сергей чувствовал себя в шаге от потери сознания, обмирая от ужаса и отвращения к своей новой работе.

Привозили пьяных, случайно попавших в дикую для них ситуацию и страшно стеснявшихся этой истории, и хронических запойных завсегдатаев, которые знали наизусть все трещинки на подоконнике этого заведения. Они возвращались сюда, как в дом родной, выговаривая персоналу за треснувшую люстру, которая «в прошлый раз» была как новенькая. Особо беспокойных клиентов с признаками белой горячки, которые гнались за кем-то или прятались от кого-то, отправляли в психушку и больше здесь не видели.

Были и свои любимые посетители – безобидные и веселые пьянчужки. И самым знатным и занятным был географ из местной школы, о котором ходили легенды, что он глобус пропил. Он всегда просил разбудить его пораньше, чтобы успеть привести себя в порядок к первому уроку. Будучи в подпитии, сам стучался в двери вытрезвителя, чтобы обезопасить себя от домашнего рукоприкладства. Его жена преподавала в той же школе физкультуру.

В подпитии географ рисовал в воздухе контуры сказочного острова, стирая ладошкой неточности рисунка и перечерчивая заново. Потом тыкал в точку воображаемой карты и кричал: «Вот тут бухта! Сергей, вы меня слышите? Бух! Та! У нас есть Ухта и Инта! А на черта? А там – бухта! Вы были в Ухте? Или в Инте? Не надо! Я вас умоляю, не надо туда! Ни в Ухту, ни в Инту! Надо в бухту!» И хохотал от игры слов. Иногда плакал: «Я не хочу картошку, я хочу карамболу, пихатайю, маракуйю. Вслушайтесь! Господи, мне умирать пора, а я этого ничего не ел. Зачем я это знаю?»

Сергей его утешал, говорил, что все впереди, но тот не верил и правильно делал. Успокаивался только тогда, когда Сергей в десятый раз соглашался записать название острова и его координаты. Бдительно следил, чтобы Сергей не выбросил бумажку, спрятал в карман, и только тогда спокойно засыпал, как будто передал наследство в надежные руки.

Сергей ночевал на свободных койках. Правда, по пятницам и в выходные дни их заведение пользовалось особым спросом. Пару раз бывало, что ему не хватало места, и тогда он с особым чувством клял зеленого змия. Но в целом бытовая сторона его не напрягала.

Напрягала близость тех, кто в его картинке мира стоял в самом низу пирамиды или даже не стоял, а был лишь помечен маленькими буквами, как сноска мелким шрифтом внизу страницы. Можно и не читать, от страницы не убудет. Он и не читал эти сноски, не замечал этих людей. И вдруг они притиснулись к нему так, что не замечать их стало невозможно. Их смрад, дикий вид нельзя было запихнуть в сноску внизу страницы, эти люди рвались в заголовки. Они стояли перед Сергеем в полный рост – пьяные, грязные, грубые, с идиотским смехом или нескончаемой бранью. И он стоял рядом. На одном уровне, на одной земле.

Как-то Сергей вышел прогуляться и поймал себя на мысли, что мир вокруг кажется ему каким-то неполноценным, приукрашенным, лубочным. Рядом шли чисто одетые люди, которые не шатались, не плакали, не ругались матом и даже не тосковали о вкусе неведомой пихатайи. И это было как-то неестественно, как будто жизнь припудрила носик. Странным образом он ощутил свое превосходство, своего рода полноценность, как будто знает о жизни больше, чем они все, вместе взятые.

По выходным он заходил к Петьке в гости. Забавно было замечать, как теща как бы невзначай прижимается к нему и принюхивается, а жена находит повод заглянуть в ванну, когда он моет руки. Проверяет, догадывался Сергей, достаточно ли тщательно он это делает. И Сергей спокойно относился в этому, не обижался. Он бы и сам так делал раньше. А сейчас ему стало не то чтобы наплевать на запахи и чистоту, за собой он по привычке следил, но порог его терпимости снизился, появилось чувство, что эти заморочки от дистиллированной жизни.

Однажды в гостях он пересекся с Петром Ильичом. Мужик тот был матерый, крупнокалиберный, хоть и плюгавый с виду. Это была какая-то внутренняя стать, которая не передалась сыну. Петька, который был выше отца на полголовы и шире в плечах, смотрелся щенком на его фоне. Так бывает.

Сергей искал повод поговорить с Петром Ильичом, его тянуло к этому самогонщику. Но повод не находился, навязываться в собеседники было неудобно, пора было уходить. Время позднее, дети начали поднывать. Сергей приуныл и поплелся в коридор разыскивать свою одежду. Вешалок не хватало, и одежду гостей складывали на полу в подобие стога сена.

Следом вышел Петр Ильич.

– Ты куда?

– Домой. Пойду я, поздно уже.

– Куда, говоришь?

– Домой, – громче ответил Сергей.

– А я думал, скажешь «в резервацию».

– С чего это?

– Место такое. Многим прокаженным кажется.

– А вам? Вам как кажется?

– А мне не кажется. Я эту привычку бросил.

– Привычку пить?

– Нет, привычку казаться. А пить я люблю, но только свое.

– Петр Ильич, а вам не бывает… – замялся Сергей. Он не хотел обижать отца Петьки, но вопрос крутился у него на языке.

– Стыдно? Что самогоном торгую?

– Ну типа того.

– Нет, Сергей. В моем бизнесе есть два «никогда»: никогда не продавать гадость и никогда не продавать тому, кто последний рубль принес.

– Вообще-то это ничего не меняет. Вы же зарабатываете на пороках человека, – начал горячиться Сергей.

– Нет, друг, меняет. Пороки есть простительные, а есть непростительные. Выпить, налево сходить – это простительные слабости наших мужиков. Наркотой не занимался, хоть и предлагали, большие деньги сулили.

– Вы прямо как Дон Корлеоне, – засмеялся Сергей.

– Такого не знаю. Но тебе скажу. Ты, Сергей, крепче моего Петьки. Его бы я в вытрезвитель не послал. Ему в жизни только в лужи наступать можно, это его предельная глубина погружения. А тебе можно в омут с головой. Ты выплывешь. Пора тебе на поверхность, Сергей.

– А в омут-то зачем было?

– Чтобы понятие было, где верх, где низ. Чтобы солнце ценил, а не цедил свое несчастье через тоненькую коктейльную трубочку всю жизнь.

– Да вы философ, – стандартно пошутил Сергей, чтобы скрыть смущение.

– Ага, мы, самогонщики, такие, – согласился на размен шутками Петр Ильич.

И вдруг обнял Серегу:

– Все, парень, вверх. Давай-давай.

На следующий день Сергей уволился из вытрезвителя и купил яркие летние шорты. Его путь лежал вверх, к солнцу, на остров, о котором говорил пьяный школьный географ.

* * *

Вот уже несколько лет Сергей жил на острове, где росли карамбола, пихатайя, маракуйя и еще множество трудно выговариваемых, но вкусных названий. Правда, произносить их было вкуснее, чем есть. Многие оказались довольно безвкусные и водянистые. Но все остальное из обещанного географом сбылось. Бухта была сказочной красоты. Сергей не мог привыкнуть к водяной лазури и песку, своей белизной похожему на снег. Выходил по утрам и сдерживался, чтобы не закричать от переполнявшего восторга.

Техническое образование пришлось весьма кстати. Он быстро освоил акваланг и даже носился с идеями его усовершенствования. Но главной его страстью стала фототехника. Подводная съемка оказалась смесью науки и искусства, что означало для Сергея и работу, и хобби. Он вылезал из воды, только когда счетчик разрешенных для погружения часов был на пределе.

Постепенно шахта, суд, тортик Светы, хрупкость Милочки, партийный аппарат, вытрезвитель, свадьба, развод, лисий чай – все черепки прежней жизни превратились в стеклышки, из которых, как в калейдоскопе, складывались его воспоминания. И, как в калейдоскопе, они не ранили, не позволяли прикоснуться к себе, их можно было лишь созерцать, перетряхивать и рассматривать заново. Сергей нырял, зарабатывал деньги, отсылал их матери и дочери и старался как можно реже смотреть в этот калейдоскоп. О будущем он старался не думать. На острове это было легко. Тут вообще была тирания настоящего. Большинство здешних приезжих сбежали от прошлого и боялись заглянуть в будущее. Серега ни у кого ничего не спрашивал, но все обо всех знал.

Здесь его окрестили Серым. От солнца у него выгорели волосы и брови, вроде как посерели. Хотя он думал, что не в этом дело. Здесь все молодились, придумывали клички, будто играли в больших детей. Серый не обижался. Он понимал, что многие так зализывают и заигрывают свои раны.

Взять ту же Вику, с которой Серый сошелся на какое-то время. Подранок, теплый человечек, щедрый и благодарный. Такую бы полюбить! Это было бы справедливо и правильно по неким высшим меркам. Но не вышло. Не завелась внутри машина. Расстались как-то само собой. Как, собственно, и сошлись. Без слов, по наитию.

Еще утром он не думал, что это была их последняя ночь, и она, проснувшись, не думала об этом. Но прошел день, пришел вечер, и ноги понесли его в свое бунгало. На следующее утро он боялся встретить Вику, где-то внутри саднило. Что он ей скажет? Но не пришлось подбирать слова. Умница Вика просигналила улыбкой, что все хорошо. У него как камень с души упал. Вика твердо стояла на ногах, в ней чувствовался стержень, и Серый долго любовался ею, оглянувшись ей вслед. Как бы он хотел полюбить такую девушку!

А полюбил другую… Леся, имя какое-то собачье, под стать ему, Серому. Подруга Вики с большой земли, жесткая и наивная, с яростным счетом к жизни, бескомпромиссная и беспомощная, перфекционистка и неудачница. Серый почувствовал с первой встречи, что машина внутри него заводится, урчит и требует простора, скорости, воли. Что сейчас рванет на полной скорости в любовь, в непонятность, в будущее. А этого Серый себе не позволял, категорически не дозволял во избежание новой жизненной аварии. Поэтому он испуганно отшил Лесю. Грубо вышло, но чего уж теперь.

Но машина толкала его вперед. Он томился без ее занозистых вопросов, без дерзости, под которой прячется такая слабость, что хочется взять ее, положить себе за пазуху и нянчить, как маленькую. Ну как таких в науку берут? Она же дурочка наивная. Борец за справедливость в отдельно взятом институте. Дуреха, самая лучшая! Даже пить не умеет…

И Сергей забрал Лесю к себе в бунгало. Он делал вид, что, как и раньше, живет одним днем. Но теперь в нем поселились часы, которые царапали его своими стрелками, протыкали отсечками времени и непрерывно тикали, тикали, тикали. Даже не тикали, а громыхали, как паровые молоты. У Леси подходил к концу отпуск. Он знал это и считал дни, которые остаются до взрыва. Ходил, как будто носил в себе бомбу с часовым механизмом.

В последнюю ночь Сергей тихонько вытащил руку из-под Лесиной головы, на цыпочках вышел на улицу и лег на песок у моря. Макушка пальмы, совсем как когда-то лыжная палка на Петькином балконе, уперлась в Полярную звезду. И, как по цепочке, события отмотались назад. Как он тогда был слаб, как его размазала история с судом и с разводом, как было больно и одиноко! И как страшно, что это может повториться!..

Сергей был пуган неравным браком. Тогда сошлись дочь партийного босса и сын шахтера. И что из этого вышло? Теперь он хочет повторить эксперимент? Соединить ученую дамочку с аквалангистом? Увезти ее на шахту? Показать похороны шахтеров? Или въехать в ее квартирку и пойти на биржу труда? Кому он нужен там, на этой большой и холодной земле? Только Лесе. И насколько ее хватит? Ответов не было. Точнее, они были, но неприятные. От этих ответов не хотелось жить.

Он отпустил Лесю. Стоял и смотрел, как она убегает, как вздрагивают ее плечи от слез. Она уехала, а он остался. Часы внутри сломались, машина заглохла, он чувствовал себя складом сломанных надежд. Но лучше склад, чем груда искореженного и дымящегося металла, остающегося после аварии.

Сергей жил под водой и отбывал срок на суше. Океан был милостив к нему, там не было Лесиных следов, ничто не напоминало о ней. Он бы предпочел стать человеком-амфибией, но оставался простым аквалангистом.

На суше у Сергея дел особо не было. Только одно, но важное. Он собирал плоды потверже, сушил их, прокалывал, нанизывал на нитку. Перепробовал массу плодов и семян, сушил их на огне, на солнце, в духовке. Но они трескались, крошились, некоторые противно воняли после усушки. Сергей облазил весь остров в поисках подходящего материала, чтобы сделать для Олеси бусы. И обязательно рябинового цвета, как у Куприна, чтобы они сказали то, на что он не отважился. О любви, конечно.

Искал долго, но нашел. Бусы получились такие, что Куприн бы позавидовал. Рябиновые бусы непонятного происхождения он передал с Викой, которая исчерпала этот остров, переросла его и пошла взламывать покой на большой земле.

Сергей почувствовал такое одиночество, что хоть вой. Зачем ему этот остров без Вики, без рябиновых бус и без Леси?!

На следующий день на деревянном щитке возле бара появилось объявление: «Продаются акваланг и фотоаппарат для подводных съемок. Срочно!»

Он торопился. Вместе со вкусом тропических фруктов к нему вернулся вкус к жизни.

Наивный роман командировочной женщины

В шкафу нашлась тетрадка. Женщина 40+ узнала свой почерк. Она не особо любила компьютер, писала по старинке – от руки. Хотела выбросить, но по дороге к ведру открыла наугад. Нырнула в старую историю. Так и просидела около мусорного ведра, пока не прочитала все до конца. А дочитав, передумала выбрасывать. Отдала мне, зная мое любительское писательство: «Может, сгодится? История-то банальная, командировочная». Мне текст понравился своей наивностью. Я вообще считаю наивность проявлением ума, не замутненного опытом.

Дневник – плохой рассказчик. В нем все подгоняется под свои желания: позлить, ублажить, пожалеть, обвинить… Но разве бывает другой взгляд на мир, кроме собственного? Я расскажу эту историю так, как поняла ее, листая тетрадку.

Чтобы в голове был портрет той, кому принадлежит дневник: женщина, хороша собой, но недолго осталось. Из тех, кто говорит: «Ничего с собой не делала», нарываясь на комплименты. И получает их. В том числе от тех, кто думает: «Оно и видно». Словом, наивный роман обычной командировочной женщины.

Банальная история

Она считалась странной. В молодости было как-то не до всего. Сначала училась, потом провалилась в бессонницу материнства, затем работала. Работала агрессивно и жадно. Поход в кино в ее глазах приравнивался к побегу с зоны, в которую она сама себя определила. Сначала пыталась доказать первому мужу, что проживет без его помощи. Он в это поверил, и вариантов меньше зарабатывать у нее уже не было. Наверное, она была красивой. Так говорили. Правда, ее мама эти разговоры пресекала: «Что вы? Какая красивая? Просто эффектная». Сама она в этой дискуссии не участвовала: как-то не до того было. Конвертацию тела на квартиру никто не предлагал. А квартира была нужна. Бывший муж, конечно, не пожадничал, крыша над головой была, но над этой крышей было небо провинции. А ей нужна была Москва.

Небо Москвы означало бездомность. Но она купила квартиру. Спустя годы, когда слышала разговоры про то, что это невозможно, не спорила. Пусть думают что хотят. Не пристало красивой женщине рассказывать, как стройность держится на овсяной каше, потому что на этой неделе надо заработать на квадратный дециметр крыши под этим долбаным московским небом. Вспоминая ту жизнь, удивлялась, как выдержала. Ей доставляло удовольствие дразнить других, возбуждать зависть. Да, она на каблуках, легкая, красивая (ну или эффектная), самостоятельная. Но в гости не звала, ни-ни. Там не было холодильника, и продукты покупались строго по площади подоконника, из щелей которого дуло. Потом все пришло. Но ушли годы.

Мужчины в эту картину мира не вписывались. Она быстро поняла, что не умеет их потреблять. Они означали для нее расход энергии, которая нужна была для другого. Чуть-чуть драйва, а потом мечтания, страдания, ожидания… Понимала, что надо с ними по касательной – слегка, в свое удовольствие, – но врубалась до упора. Вообще была топорной в этом смысле. Быстро поняла, что ничего не поделать, и тему закрыла. Знала, что ей не дано потреблять, а значит, потреблять будут ее. А нечего! Жила в режиме сбережения жизненной энергии.

Потом она вышла замуж – удачно, по общему мнению. Годы шли под знаком полного штиля. Если волну и гнала, то только она. В ответ молчали или хвалили. Терпение у мужа было какое-то библейское. Она понимала, что это любовь. С его стороны. Иначе откуда человек черпает силы? Подарила ему двух дочерей. Пожалуй, именно подарила. Вручила перевязанные атласной ленточкой орущие свертки, как красиво упакованные подарки.

Где-то глубоко жила мысль: что-то важное упущено. Нет, это была даже не мысль, а как бы ее прообраз, смутное чувство, которое приходило ночью. Наверное, подкрадывалось во сне, пользуясь ее беспомощностью. Она просыпалась и не понимала: все хорошо, а плохо. Не стала себя обманывать, созналась – душа просит любви. Но мало ли кто, что, о чем и почему просит. Знание свое держала при себе и ничего не меняла. Просто стало очевидно, что есть душа и у нее свои запросы. А у нее – свои.

Но запросы души не проходят бесследно. Они растворяются в воздухе, который пахнет весной. И из пропитанного мечтами воздуха, из ночных тревог, из оборванных мыслей появляется нечто, меняющее жизнь. Так в ее жизни появился он. Точнее, появилась она – приехала в командировку в Тбилиси. Нет, он не был красавцем. Но в нем оказалось то, что душа опознала: мое.

Потом – письма. Что с них взять? Крючки на экране. Но на этих крючках стала висеть ее жизнь. День проходил как материал для нового письма. Ценность любого события определялась тем, стоит ли об этом писать ему. Мысль о том, что он мало пишет о себе, а больше желает ей прекрасного дня, как-то не посещала ее. Это были не письма, а ежедневные дозы счастья. Она подсела на них.

Наконец-то удалось выслужить новую командировку. Мечты цеплялись за воспоминания: он резко разворачивает и целует, и не говорит, а захлебывается: «Какая красивая!..» Она пропускала сквозь себя эти мгновения вновь и вновь. Примерно с этой точки должно было, по ее мнению, начаться продолжение их истории.

Чемодан был неподъемный, она грузила наряды, как приданое счастливой встречи. Ведь впереди была неделя! И, конечно, все время, что не занято работой, они будут вместе. Вместе есть, вместе спать, вместе гулять. А как может быть иначе с мужчиной, который писал такие письма? Даже сапоги на низком каблуке забраковала. Выйдет с работы без каблуков, а там – он. А она не на высоте. На каблуках, конечно, целыми днями тяжело, но разве это втолкуешь ликующей душе. Джинсы впервые не полетели с ней в командировку.

Понять она не успела. Но чувство в аэропорту, где он ее встретил, было отчетливое: нет, она не вызывает былого восторга. И от ее усилий все наверстать выходит только хуже. Как будто сломалась волшебная палочка. Ее трясешь, а вместо ярких искр тухлый дымок. Упрекнуть его было не в чем, но она почувствовала: проиграла. Как это объяснить? Да никак. Чувство сродни тревоге. Он не захлебывался, дышал ровно. А она – нет. И это было больно, буквально физически. Оказывается, душа – не образ, она есть в плоти, она болит, ноет, просит лекарства. То есть его.

Их прежняя встреча завершилась у ворот гостиницы, он просил хоть чуть-чуть еще постоять, не уходить. Ровно на этом же месте закончился вечер их новой встречи. Может быть, она поэтому выбрала ту же гостиницу. Надеялась на дежавю. Но теперь они словно поменялись ролями: она не хотела уходить, а он был не прочь погреться дома. В действие вступил банальный, избитый, растиражированный в дешевых сериалах закон: чем больше желала она, тем меньше – он.

Всю ночь разбирала нашу встречу по секундам. Прокрутила взад и вперед. Может быть, я что-то не то сказала? Как-то не так себя вела? Наверное, не стоило про семью тему развивать. У человека тут рана, а я только разбередила. Зачем? «У тебя два варианта: снова жениться на бывшей жене или найти молоденькую девушку, чтобы успела тебе родить». Идея с реставрацией брака ему не понравилась. Ответил сухо: «Это трудно». Ну и ладно. Я же не всерьез. И потом он же говорил, почему развелся. «Никаких точек соприкосновения». А эти точки чернилами не нарисовать. Зря я этот разговор затеяла. Он нашел другую жизнь: «Так многие живут… Кошка, собачка…» Это его выбор, нельзя было туда лезть. А я лезла: «Что ты вечерами делаешь?» Он ответил: «Я поздно прихожу». Жалко его, приходит в пустую квартиру, одинокий и голодный. Зря я бередила, не имела права. Но не мог же он из-за этого обидеться.

Но ничего. Рано плакать, все наладится. Договорились встретиться завтра в шесть часов вечера на площади. Он немного как за стеклянным колпаком, но завтра все будет уже душевнее, я разобью это стекло.

Она писала слова надежды, как будто верила в магию чернил. Если сто раз писать, что все будет хорошо, то плохо быть не может.

Индийское кино

Однако дневник подвел: вкачанные в него слова надежды пробуксовывали. Встреча отменилась. Он написал, что приехали родители, и это без объяснений приравнивалось к невозможности встречи. Но как не хотелось верить в крушение мечты! Трусоватое сознание подкидывало спасательные круги: он – самый лучший сын! Конечно, надо только подождать. Ничего страшного, ведь он написал: «Давай завтра на том же месте в то же время».

Правда, тревожно била в висок мысль: раньше, опаздывая, он отбивал: «Бегу», а сейчас в аэропорту: «Иду». Мелочь, ерунда, пустяк. Это же просто случайно подвернувшиеся слова – бегу, иду, ползу, скачу… Но она не могла отмахнуться от этого пустяка.

От скуки отпустила фантазию, целое индийское кино сочинила.

Может, он меня с кем-то перепутал? Это единственное, что все объясняет. Он письма другой женщине писал, потому что спутались визитки. Сценарий такой: визитки перепутались, он писал другой, а получала письма я. Отвечала ему, а он думал, что это от другой женщины приходит. Ждал ту, а прилетела я. Короче, вышла чехарда с адресами.

Вечер провела в постели, перечитывая его письма.

«Душа все больше наполняется прекрасными чувствами. Жду с нетерпением. Приземляйся поскорее».

Как тут было не прилететь? Когда так ждут, пешком прийти можно.

«Я обожаю тебя и нуждаюсь не только в твоем внимании, но и – понимании».

Вот, это главное, его просто нужно сейчас понять, подождать.

«Если проблема во мне, то я всегда на твоей стороне». «Я никогда тебя не разочарую и не подведу». «Мой мир закрыт, и в него имеют доступ только самые близкие люди. Ты в их числе».

Нет, все наладится, потому что: «Меня так тянет к тебе. Прошу, дай шанс», «Если бы ты знала, как с первых минут нашей встречи я тебя почувствовал и захотел». Особенно ей нравилось: «Я много думал… Вина, честь, любовь… Я разложил тебя на миллиард кусочков и собрал». Плакать хочется, как красиво и нежно! Но если раньше эти слова дарили радость, то сейчас на них, как на дрожжах, росла обида и непонимание ситуации.

Сценарий индийского кино от скуки обрастал деталями.

Просто позавидовать можно той женщине, которой это предназначалось. Хоть розыск устраивай, чтобы письма по адресу передать. И как-то совестно: чужое читала. Нет, ну правда, индийское кино. Потому что если предположить, что приехала та, которой он писал, то вариантов только два.

Первый: я резко подурнела, ну очень. Разочарование полное. Конечно, надо соблюсти приличия, например, придумать приезд родственников, аврал на работе, тайфун, цунами, камнепад. Джентльмен, однако.

Второй вариант: у него проблемы. Но это вряд ли. Он мне сказал бы, по-человечески объяснил. Он же называл меня своим Ангелом, а перед ангелом душу наизнанку выворачивают.

Была догадка, что он просто не понимает значения слов. Все эти «родная» и «люблю» у него что-то не то обозначают. Ипостась дружбы? Нет, это исключено, он же не идиот так «дружить». Конечно, он горячий восточный мужчина, но ведь не персонаж анекдотов, который говорит «алмаз моей души, звезда моего сердца».

Но для фильма это неважно. Хорошая завязка – про перепутанные визитки. Комедийная середина – как он пытался ее не обидеть, но и не увидеть одновременно. И шикарная концовка – индийские песни и танцы в аэропорту города Тбилиси. Все счастливы. Она – потому что увидела его, он – потому что она улетает. Кассовый успех, мировое турне, лицо на обложке журнала. Его, разумеется.

Коньяк

Дождалась. Пришел. Нестрашно, что с порога обозначил лимит во времени. К этому моменту она уже поняла: мог вообще не прийти. Вариантов пойти погулять по ночному Тбилиси не оставил. Намерения были вполне конкретные. Презервативы были с идиотским названием «Неваляшка». В постели он был сильным, но не страстным. Не цедил ее, а пил крупными глотками, как водку – залпом, не чокаясь с ней. Она все почувствовала. Разрывалась между физическим удовольствием и душевным страданием. Это было не то, о чем мечталось. От бессилия, от невозможности все изменить, вернуть в точку, к которой стремилась, ее начала бить нервная дрожь, руки пришлось прятать под подушку.

Если пришел, значит, я ему нужна? Или ничего не значит? Он не может быть с женщиной только потому, что она этого хочет, – это как падалью питаться. Если я ему не нужна, он бы не пришел. Я ведь топорная: нужна – бери, не нужна – отойди в сторону. Это женщина может плыть по волне обстоятельства, а мужчина – другое животное, он рулит ситуацией.

Закрывая дверь, она уже все знала. Не будет ни писем, ни звонков, ни СМС. Откуда знала? Да из воздуха. Он не обернулся, закрывая дверь. И в лимит уложился, то есть счет времени не потерял. Молодец. Зачем она здесь?

Он принес ей коньяк – в подарок. Простое совпадение, мог подарить раньше или позже. Просто так совпало – помятая постель и коньяк. Как плата. Коньяк был хороший. А если бы оставил «три звезды», было бы обиднее? Вряд ли. У обиды нет степеней.

Да, плакала, пила кофе прямо под душем, покружила по городу. А что еще делать? Жить-то надо. Еще несколько дней жить в этом городе. И несколько ночей. Ничего нового. Банальная история. Потом посмеяться можно будет. Надо только дотянуть до этого «потом».

Кошка

Ночь успокоила и утро подарило новую надежду: может, зря она все драматизирует? Ведь пришел. В целом все было неплохо. И когда пискнула эсэмэска, она начала читать с блаженной улыбкой. «Спасибо за встречу. Ты просто безупречна». А то? А кто думал иначе? Но потом буквы стали складываться в какую-то абракадабру: «Сегодня не смогу…» Читала несколько раз, смысл доходил как сквозь вату. Было чувство физического удара – под дых, когда трудно вздохнуть. Но заканчивалось вполне традиционно: «…завтра».

Она ждала. А что еще оставалось? До конца верила в непреодолимые обстоятельства. Светило солнце, рука потянулась к телефону. Было чувство легкого разрешения всех проблем: она позвонит, он обрадуется. Длинные гудки. Значит, сейчас перезвонит. Но очередное сообщение защипало в глазах солью обиды: «У нас сегодня христианский праздник, уехал за город, увидимся завтра». Все это торчало, как острые углы, он не стал обкладывать их ватой слов о том, как он сожалеет. Тон письма выдавал легкое раздражение: хлопотно с ней, свалилась на его голову. Удара не было, она потеряла чувствительность.

И все-таки она была кошкой. Не в том смысле, что была гибкой и любила, когда ее гладят, хотя и этого не отнять. Главное, что она всегда приземлялась на лапы. Это происходило помимо ее воли. Ну не разбивалась, и все тут.

Так и сейчас. Серая, несчастная, свергнутая с высот, она летела вниз. До земли оставалось совсем чуть-чуть. Сейчас – бумс! и будет удар. Вдребезги! Но кошка подняла голову. Вдруг захотелось накрасить ногти ярко, сочно. Пружина распрямилась. Глаза, губы – она привела себя в порядок и вышла на улицу. Все, кошка спасла хозяйку. Она знала эту походку, когда шаги пружинят, идешь, чуть подпрыгивая, и улыбаешься. В конце концов, город пахнет весной и не надо ни о чем жалеть. Может быть, его – чуть-чуть. Была у человека мечта, образ Ангела. А она – блямс! – и все разбила, не вписалась в придуманный образ. Тут даже извиниться не лишне. Но не надо. Просто забыть. К черту!

Про акулу

Когда мысли выпустили пар обиды, она поняла, что все было очевидно с самого начала. Акула, когда открывает пасть, закрывает глаза. Так и она. Нет, она не кусала, но, как и акула, была в предвкушении счастья: просто у той – гастрономическое счастье, а у нее – типа душевное. Хотя у счастья нет прилагательного.

Закрыла глаза. А когда открыла, поняла, что все лежало на поверхности. Пазл собрался. Кошка в ней презрительно фыркнула.

Ну сколько можно себя обманывать? Набор уважительных причин выглядит как винегрет: дети, родители, гости, традиции, праздники… Пора раскрыть глаза. Взять тот же квартирный вопрос. Когда блюстители гостиничной нравственности обозначили, что «гостю пора уходить», ей было неловко спросить, почему нельзя пойти к нему. Ну вдруг человек угол снимает или в общаге живет? Ни-ни. Оказывается, у него все с этим нормально – трехкомнатная, но к себе не позвал. Еще бы: он к ней в гостиницу как на нейтральную полосу пришел, а его хата – это суверенная территория, туда чужим нельзя. А она чужая и есть. Ангел – на то и ангел, чтобы по небу летать, а не раритетный линолеум протирать. Господи, ну и сволочь эта акула! Какую мину в эволюционную цепочку заложила! Это же как закрыть глаза надо было? Не закрыть, а зажмурить, сжать так, что звезды видно.

О ее приезде он знал заранее и «с нетерпением ждал встречи». И вот итог: первый день – извини, дорогая, родители приехали; день второй – я по-быстрому, мне домой надо; день третий – опять извини, традиции такие, гости, не вырваться; четвертый день – надоело извиняться, просто не могу, уехал за город. Как там? «Быстрее приземляйся»? Приземлилась. Во всех смыслах.

Нет, по приезде домой первым делом – в океанариум. Посмотреть в глаза этой акуле. Ну не сволочь, такие гены передавать?! Хорошо хоть, кошка на помощь пришла. Вот такая биология, понимаешь…

Непонятки

Она сходила с ума от непоняток. Что она сделала не так? Почему он больше не приходит, не звонит, не пишет? Почему, пока она была в Москве, он ей писал каждый день? Это были письма, наполненные любовью. Так ей казалось. И она отвечала тем же. Просто переливала себя в эти письма. Вдыхала его письма и выдыхала свои в ответ. Это был ее ритм дыхания. Если случались перебои с письмами, она перечитывала старые, иначе наступало удушье. Приехала, чтобы вдохнуть это «обожаю и люблю» в реальности.

И все. Ничего. Вообще. Один раз пришел, смял постель и ушел. Ежедневные СМС со словом «завтра». Каждый вечер она ждала следующего утра, ведь он обещал позвонить. Для нее слово, сказанное мужчиной, было железным, но это железо оказалось с ржавчиной: вместо звонка пришло мутное письмо про «переломный момент». Правда, оно было про болезнь отца. И это хоть что-то объясняло: ему сейчас не до нее. Но внутри было – не то… И еще: впервые не прозвучало «завтра». Ждать стало нечего.

Так она не бегала давно. Такси встало в пробке, и она выскочила, чтобы было побыстрее. Надо успеть помыть голову, надеть самое элегантное платье, маленькую нить жемчуга, не забыть любимые духи и найти его, пока он на работе. Срочно, потому что так больше нельзя. Она не ела четыре дня и почти не спала, может быть, поэтому реакция была такой бурной. Через нее шел ток нежности, а заземления не было, ток бил по жилам. Она должна увидеть его – и все. Без «зачем» и «почему». Увидеть, а там видно будет. Увидеть любой ценой! Даже если для этого надо будет ждать на ступенях его офиса всю ночь. Она не уйдет, не поговорив.

Что она хотела услышать от него? Конечно, что это все – чудовищное недоразумение, что просто все навалилось, что завтра все будет иначе. Но понимала, что не услышит. Пока ждала, в голове прокручивала варианты: совсем плохо с отцом? Не хочет дальнейших страданий от расставания? Да мало ли что еще…

Не было только одной версии: к нему вернулась жена, а с ней он просто «дружил». И все его письма – это обыкновенные позывные дружбы. Она смотрела на него, как на чудо света. Впрочем, он на нее так же. Искренне не понимал или делал вид. Вершиной было: «Какие у тебя ко мне претензии?» У него налаживаются отношения с женой, он очень этим дорожит. И, видимо, не он хозяин положения. Решать будет не он. Поэтому главное сейчас – не проштрафиться. Поздно вернуться? Ни-ни.

Он встретил в аэропорту – по-дружески. Потом сообразил, что в постели теплее, комфортнее дружить, чем на улице. А дальше как честный человек хотел сказать, что продолжения не будет, но как-то неловко стало. Проще было расстаться, назначив встречу на завтра. Он знал, что на эту встречу не придет. Каждый раз, говоря «завтра», он знал, что вместо встречи будет новое послание с описанием непреодолимых обстоятельств. Ей становилось легче с каждым его словом. Боль уходила, подступала брезгливость.

Я его придумала. Приписала ему ум, честь, мужество, потому что средний род легко обрядить во что угодно. Есть мужчины и женщины, а он – средний род. Единственное, что жалко: Тбилиси – красивый город, Грузия – достойная страна, но для меня это душевный Чернобыль. Я сюда больше не приеду. Потому что для меня Грузия – это он. Впрочем, я ему об этом писала.

Примирение

С утра она еще кипела и страдала. Не хочу его видеть! Урод и трус! Сумасшедший! Она знала эти фазы: сначала цунами жалости к себе – потом терапевтическая агрессия. А потом жизнь как-то сама подставила плечо. Плечо было мягкое, уютное, округлое. И принадлежало психологу, с которой случайно познакомилась еще в прошлый приезд. Вообще-то всегда относилась к психологам с иронией, считала их дармоедами, но, кажется, это было исключение. Ей объяснили ситуацию. Это не Россия, здесь нет той цельности чувств и скупости слов, к которым она привыкла. Здесь действительно Восток, где сладкие слова мало что значат, речи и поступки живут отдельно, а семья является самоценностью: не важно какая, но она должна быть.

Ей стало стыдно. Ведь она сильнее, счастливее его. У нее дома мир и покой. Что она хотела? Искупавшись в любви, вернуться в крепкий дом, а ему остаться в своем одиночестве, стыдясь знакомых, что не растит собственных детей? Конечно, он должен был ей все сказать. Но у него не хватило духу. Он – слабый. Другу бы он сказал. Какая проблема – сказать другу, что вернулась жена? А ей не смог. И это лучший ответ на вопрос, кем она была для него. Нет, не просто другом. Или не только другом.

У него нет той витальности, той энергии, которая позволяет жить в нескольких измерениях. Он не потянет. Как это у психологов называется? «Трубное сознание». Это когда у человека нет периферийного зрения, и он смотрит на мир, как через трубу, и видит только то, на что в данный момент эта труба направлена. Он видит сейчас лишь свои проблемы, которые, навалившись скопом, высосали его. Ей просто ничего не осталось. Он – как пересохший колодец, а она гневно гремит своим ведром и требует воды. А нету!

И потом, в этой ситуации я осталась в плюсе, а он – в минусе. Ему захочется моих писем, сильно, до слез. Он нуждается в них, ему нужна я. Как кто? Неважно, он и сам не знает. И он ничего не может поделать, понимая, что теряет меня. Ему сейчас плохо. А мне? Тоже. Очень. Но я переживу, боль отпустит. Зато я любила. Разве мало? И чем больнее, тем больше буду ценить мужа за то, что он – реальный мужик с кучей недостатков, но в их числе нет трусости и вранья. Теперь я поняла, как это много.

Потом – визит к парикмахеру. Она вообще очень любила, когда трогают волосы, – так проявлялась ее кошачесть. Красавец парикмахер ее узнал. Это было приятно. Долго отрабатывал свой весьма нехилый, даже по московским меркам, гонорар. И когда она вышла на улицу, посмотрела в стекла витрин, то увидела не ту серую и несчастную женщину, что сползала в лифте на завтрак, а красивую и моложавую даму. Все, кошка приземлилась на четыре лапы.

Она пошла к нему. Если бы кто-то утром сказал ей, что это случится, – не поверила бы. Она шла не просить объяснений, как вчера, а простить, проститься, поддержать. Это было как дуновенье свежего ветра в душе. Полная уверенность, что поступает правильно. И делает это для себя, потому что вынашивать обиду сродни самоубийству, потому что он не совершит это вместо нее, как бы ему ни хотелось, – не посмеет, не хватит духу. Он милый, добрый, но слабый человек.

То, что она увидела, было страшно и стыдно: несчастный и трусливый мужчина, готовый сжаться от каждого взгляда. Он очень хочет иметь семью и боится всего, что может спровоцировать ревность жены. Какие уж тут прогулки по Тбилиси, где все друг друга знают? Когда он сказал, что дочь проверяет его телефон на предмет «чистоты помыслов», ей стало неловко за него. Хорошо хоть, в угол не ставят. Ему стыдно сознаться, что у него идет «испытательный срок». Что бы он ни говорил про ценность семьи, он не идиот, чтобы не понимать своего положения.

В ее семье даже брюки мужа стирались вместе с содержимым, если он забывал что-то вытащить. Потому что шарить по карманам, смотреть чужой телефон, заглядывать в чужую почту – нельзя. Без объяснений. Этого делать нельзя, и точка. Ее почта была общедоступна, но она была уверена, что никто из домашних не заглянет туда. Дочь могла оставить на столе раскрытый дневник, который закрывали, отвернувшись, чтобы не зацепить глазом чужое.

Мелкие штрихи его рассказа говорили ей о многом. Она была женщиной и чувствовала ситуацию безошибочно. Ревность жены была манией. Вокруг него должно быть выжженное поле. И он принял это – насколько сил хватит. Но она-то знала: ревнуют не из-за поступков мужа, а только из-за собственных комплексов, а значит, он не может этим управлять. Долгие годы жена жила одна, она не простит ушедших лет, ее обиды никогда не иссякнут. Любить его она не сможет, но будет стеречь. Это и станет ее местью за ушедшие годы. Да, будет семья, но семьи бывают разные. Он взваливает на себя бремя несчастливой семьи. И понимает это.

Вспомнилось, каким он был прежде: улыбка от уха до уха, рубашка в яркую клетку. А сейчас стоит прибитый ответственностью человек, одетый, как головешка, абсолютная чернота вокруг глаз, ни тени улыбки. От него все чего-то хотят. Он всем должен – денег, внимания, верности… И тут еще она, московская красавица с ее любовью.

Он тоже плохо спит. Сегодня приснилось, что я прихожу к нему на работу. Бывают же такие совпадения. Утром искал меня глазами. Был уверен, что я приду. А я утром была уверена, что не приду. Никогда. Ни за что. Видеть его не могу. Почему пришла? Потому что простила и отпустила. Я никогда не смогу относиться к нему, как прежде. Это не обидно, просто очень-очень грустно. Но забавно, что ему снилось будущее, которого еще не было в моей голове.

Первый раз за всю неделю поела в кафе. Еще один ее трофей: она сильно похудела. Ей это шло. Теперь можно дома отъедаться. Дома вообще все по-другому. Она уезжает в командировки, иногда возвращается домой за полночь – и это не проблема. Она как кошка, которая гуляет сама по себе, но всегда возвращается на место. Просто ей так хочется жить.

Наверное, она понимала, что мужу не очень приятно, когда она уходит «в ночное» с друзьями, которыми она не делилась, называя их «своими». Идею «дружить домами» не поддерживала. Могла сорваться на ночь глядя по телефонному призыву своих друзей. В стиле телеграммы сообщала, что будет поздно, чтобы ложились без нее. И ни разу муж не воспротивился, так как знал: пока ей доверяют, она не сможет обмануть, а если накинуть поводок, то выскользнет, потому что кошка. А она холодная с мороза будила мужа, чтобы сказать, что спектакль был так себе, что Николай опять перебрал, что у Витьки испортилось чувство юмора. Муж ворчал, но был счастлив.

Она не боялась соперниц, считая себя лучшей. Другие женщины существовали, по ее мнению, только для того, чтобы оттенить ее достоинства. Эта странность, доходящая до неадекватности, давала ей силу. Наивность помогала верить в собственные картинки мира, не сверяя их с реальностью.

Овощи на гриле

Ей осталось прожить в Тбилиси один день – последний. Завтра утром она улетит в Москву. Иллюзий не было, она знала, что он не позвонит, не появится. Вчера, правда, говорил, что «постарается», но это ничего не значит. Вообще ничего. И не только потому, что дома не отпустят. Ему самому не хочется видеться с ней. Конфузливо вышло. Таких свидетелей обходят стороной. Он понимал, что в ее глазах больше никогда не увидит восхищения. А зачем смотреться в глаза, в которых этого нет?

Но телефон проверяла бесконечно. Смотрела на часы. С надеждой? Скорее, с любопытством. Это раньше была надежда. Все дни, пока он не сказал про жену. Она сама удивилась слову «раньше». Всего несколько дней прошло, а как все изменилось. Были полная беспомощность что-то понять, поиск изъяна в себе, ожидания, слезы, но и надежда. А теперь – пустота, грусть, ясность, брезгливость. И любопытство: как он себя поведет?

Понятно, что он не придет. И не позвонит. Может, через пару дней напишет письмо в духе «Как ты? Прекрасного тебе дня!» Или напишет не скоро, когда станет совсем плохо. Или вообще не напишет.

Она вдруг отчетливо поняла, что он никогда не писал ей о себе, о своей жизни. Ее воображение питалось обрывками фраз. Картинка его жизни складывалась из малюсеньких клочков, нашиваемых на простор фантазии. Он не нуждался в письмах к ней, он нуждался в письмах от нее. Но нельзя только получать, нужно писать в ответ, что он и делал. Его ответы – это вынужденная плата за поддержку, которая была ему необходима. В ее письмах он топил свое одиночество, которое не стало меньше с приходом жены. Были дежурные ответы, а она придавала им значение, жила его письмами, наивная дурочка. Но ведь его письма, какими бы они ни были, делали ее счастливой. И за это ему спасибо.

Она вдруг все увидела в новом свете. Так ясно, что удивилась, как не понимала этого раньше. Это не была, конечно, дружеская переписка. Просто не было жены. А потом она появилась, и закончилось то, что едва началось. Могла бы догадаться, ведь в выходные дни он не писал. Она заметила это, было неудобно расспрашивать, решила, что в выходные он встречается с детьми. То, что они живут вместе, под одной крышей, он сказать не мог, предчувствуя, что тогда жанр переписки станет другим. А ему нужен был этот: когда от нее исходят потоки нежности и он может ласкать в ответ. И все было бы прекрасно, если бы не ее приезд. Ему проще было исчезнуть, спрятаться, но без секса было невозможно: слишком сильно оба этого желали. Вот и вся история.

Ладно, мне еще чемодан паковать. У меня в ванной куча баночек, как витрина для него. Чем хочешь, чтобы я пахла? Папайей или розой? Все для тебя, дорогой. Идиотизм полный. Такая дурочка раз в сто лет рождается. Юбилейная я, однако, женщина.

Она наблюдала за собой, будто со стороны. Было интересно, как оживает душа. Ей захотелось есть. И, делая заказ, уже думала о том, что надо сохранить рекордную стройность, которую здесь приобрела. Страдания уходят, а фигура остается. Поэтому овощи свежие, овощи на гриле.

Последний вечер

Вечером стало тоскливо. Совсем. Ее накрывала обида. Поняла, что болеть еще будет долго. Все-таки она себя обманывала. Надеялась, что они по-человечески попрощаются.

Прошлась по вечернему Тбилиси. Стало только хуже. Опять вернулась в точку обиды, которая засасывала, как черная дыра. Нет, не плакала. Просто подвывала, всхлипывала, даже испугалась: когда грудная клетка рвется рыданиями всухую, без слез, это, оказывается, очень больно.

Ну даже если он не смог приехать, то выйти из квартиры за спичками или солью, чтобы позвонить, он мог? Неужели его не хватило даже на это? Господи, ну почему у меня такая цепкая память? Я помню, как спросила его: «Ты детей часто видишь?» – «Конечно». Почему он не сказал тогда, что они живут вместе? Я приехала к свободному мужчине, а он не смог сказать, что восстановил семью. И почему это слабость? Это подлость, мерзость и гадость! Надо быть великодушной, но как трудно! Обидно, что мною воспользовались. Ненавижу!

Ненавидела за то, что все ее героические усилия простить, по-доброму расстаться с Тбилиси были опрокинуты этим вечером. Он не подхватил эстафету примирения, не позвонил. Эстафетная палочка упала в грязь. Хотя почему в грязь? В Тбилиси сухо. Там вместо снега в этом году упала она – московская дамочка.

Шла по Тбилиси и понимала, что исчерпала этот город. Ей больше здесь нечего делать. Круг замкнулся: она улетает тем же рейсом, что и в прошлый раз. Но тогда он умолял о возможности проводить ее, а сейчас она будет доживать до утра одна.

Возвратится в свой мир. В аэропорту ее будет ждать муж, без опоздания. Надежный и честный. А может, вся эта история была послана ей для того, чтобы она оценила свое счастье?

Уже сидя в самолете, вспомнила дорогу сюда. Как чистила зубы и красилась в туалете, когда самолет пошел на посадку. Как будто в другой жизни было. За неделю она прошла путь, на который у других уходит жизнь: любила, страдала, прощала, ненавидела, надеялась. Пожалуй, финальной нотой стала брезгливость. Зашла в дьюти-фри. Содрогнулась от всего, что увидела. В ее доме никогда не будет ничего, что напомнит Грузию: никаких тарелочек, магнитиков, специй. Его коньяк оставила в гостинице. Не домой же везти.

У них с мужем есть что выпить. И в этом будет ее ответ: она сядет в кресло, муж – у ее ног, и они выпьют в тишине и покое, согреваясь у камина. И пусть далеко-далеко, за четыре тысячи километров, кто-то гасит вражду в своем доме, изживает обиды. Ее это больше не касается. Ей все равно. Он не заслуживает ненависти. Только равнодушие. Но к нему еще надо прийти. А пока болит.

В Москве

В самолете она уснула – сразу, еще до взлета. Просто рухнула в сон. Проснулась уже в Москве. С ощущением, что все поняла. Так бывало и прежде. В сложные моменты, когда мозг плавился от неразрешимых вопросов, она вдруг однажды просыпалась с чувством, что знает ответ.

В этом нет мистики. В обычной жизни сознание оберегает от удара. Если правда очень колкая, то мозг обязательно извернется и подстрахует, призывая на помощь чувство юмора или возводя страховочную линию обид. А во сне разум отключается. И тогда наступает момент истины.

На этот раз истина была простой: она действительно была ему никем. И он не говорил про жену не потому, что не знал, как сказать. Просто зачем обсуждать что-то важное с совершенно посторонним человеком. И ласковые слова писал, не придавая этому значения. Она была ему не нужна, совсем. Он ее не понимал. Даже когда она сказала, что «проиграла», он не понял. А это было как в стихах Ахмадулиной: «Вся наша роль – моя лишь роль. Я проиграла в ней жестоко». Это была не их история, хоть и грустная, а только ее. Он не виноват, что она ему – чужая. А она ошиблась, приняв его за своего. Это ее ошибка. «Вся наша боль – моя лишь боль. Но сколько боли. Сколько. Сколько». Кажется, это из «Служебного романа». А у нее и был – служебный роман. И он закончился.

Дома она заглянула в холодильник и поняла, что ее ждали. Стояла любимая фаршированная рыба. Она сейчас поест, выспится и будет учиться жить, забыв о нем. И когда-нибудь у нее это получится.

Опять письмо

Каждый раз, заходя в почту, она делала глубокий вдох. Ждала и боялась вестей от него. Уговаривала себя, что та история закончилась, но надеялась на продолжение. И когда письмо пришло, ей стало страшно, как будто опять предстоит вытерпеть боль. Она не ошиблась.

Его письмо заканчивалось: «Ты нужна мне!» Это уже за пределами добра и зла. Человек, который принес ей столько страданий, который не нашел смелости объясниться и бегал от нее, вышел на связь, как только она отъехала на безопасное расстояние.

Он ни словом не обмолвился о случившемся. Ждет, когда рана не просто затянется, а рубец появится, омертвеет, полностью пропадет чувствительность. Письмо было совсем пустое: «Желаю добра, будь умницей». Наркотик не подействовал. Она «убила» письмо не назло, не в раздражении, а просто так, наводя порядок в почте.

Две недели спустя

…Все-таки хитро мы устроены. До конца кувыркаемся в своих фантазиях, расписываем роли: обольститель, герой-любовник, мачо, подонок (примерно в такой последовательности меняются амплуа). Но проходит время, и, устав играть, признаем: не было ничего, ну то есть вообще ничего. Мы втянули в эти игры совершенно невинных людей только потому, что не поняли вовремя: внутреннее не лечится внешним.

Она поняла это вдруг. Вообще самое важное она понимала именно «вдруг». Не потому что кто-то сказал ключевую фразу для отгадки ее внутреннего ребуса. И не потому что прочитала умную книжку. Это вообще исключено. Чужой опыт только запутывал ее, создавал помехи для понимания чего-то важного, что уже вызревало в ней. Просто вдруг, в один миг наступало прозрение: секунду назад не знала, а тут – знает нечто как истину. И ничего за эту секунду с ней не произошло. Просто тряслась в метро. И где-то в районе метромоста он, тбилисский герой-искуситель-сволочь-любимый, был реабилитирован. Полностью. Не прощен, а реабилитирован, потому что простить – это все же признать виновным.

Забавно: поезд выскакивает из тоннеля, из темноты. Ничего не предвещает, и вдруг – свет, река. Дети меняют позу, разворачиваются к окну, пачкая соседей обувью… Она видела эту сцену каждый день. И синхронно с вагоном выскочила из своего тоннеля, из того состояния, которое не проходило после Тбилиси: мрака, обиды, жалости к себе, припадков возвеличивающей готовности простить. Стало светло и свежо, появился воздух. Все-таки есть в этом совпадении какая-то эстетика. Она давно знала, что любая правильная мысль – красивая. И нуждается в эстетическом антураже. Ее мысль обволакивалась картинкой реки и простором. Потому что была верной.

В ее жизни что-то надломилось: то ли цель пропала, то ли паника возраста началась, то ли дефицит эмоций случился – не важно что. И она открыла ворота в свою жизнь для новых людей, событий, чувств. Широко открыла, нараспашку. Сделала это незрело, не понимая ни причин случившегося, ни новых желаний. Вот он и зашел. Проходил мимо и зашел. Хорошо еще, так получилось: мог бы кто и на танке въехать, вообще все разворотить. Она сама начала игру под названием «посторонним вход разрешен». Это все равно что открыть калитку, а потом кричать на козла, что он съел твою капусту.

Она поняла и про письма. Какая глупость искать в них доказательства того, что это не была дружеская переписка. Совершенно не важно, что это было для него. Важно, что это значило для нее. Ведь если бы он написал фразу: «Идет дождь», а потом поставил многоточие, то она читала бы исключительно это многоточие, в нем бы видела суть письма. Буквально, открывала бы письмо и медитировала над многоточием. Любую недосказанность, туманность она трактовала в свою пользу. А тумана было много хотя бы потому, что на русском он писал с трудом. И то, что он не подхватывал ее мысли, не реагировал на ее настроения, списывалось на языковые трудности. Она упорно не хотела признавать выдуманность этой истории. По ее огороду топтался случайный прохожий, а она обрядила его в рыцарские доспехи. И еще повезло, что он оказался настолько неадекватен этому образу. Ну то есть абсолютно. Иначе все тянулось бы дольше, уходило бы глубже и разрыв был бы больнее. А так – больно, но терпимо. Он – слабый, не очень умный и трусоватый мужчина. Таких большинство. И это не значит, что они – плохие люди. Просто – такие. Это накладывает ограничения на общение с ними, не более. Например, таких не берут в космонавты. Она не брала таких в друзья, не выходила за таких замуж и даже избегала заводить приятельские отношения. Но тут ворота распахнулись, и он вошел. А дальше она все сделала сама. Игра ее воображения привела его к выигрышу.

Ее страдания – простая ломка. Она подсела на эти письма, на свои мечты о встрече. Вся ее реальность схлопнулась до усилий по выбиванию командировки. Она вполне могла жить без него, но не могла – без мыслей о нем. Не он был нужен, а любой, кто согласится на спарринг, разгоняющий кровь. И хорошо, что он не справился с игрой, – она быстрее закончилась. Этот наркотик глушил отсутствие чего-то важного в ее жизни. Нужно его найти, заняться своей жизнью. Она пока не знала, где и как искать. Но это совсем другой вопрос. И она найдет ответ. Знать бы когда?

Спустя месяц, или Встреча в Москве

Нельзя радоваться чему-то, не постучав по дереву. Она знала, но не постучала. Самоуверенная идиотка, хвастливая дура. Только вчера кривлялась перед зеркалом, примеряя новое платье и заходясь от радости, что ей наконец-то все равно, увидит ли он эту картинку. Только вчера, открывая почту, мелькнула мысль, что отпустило: не страшно и не больно. Только вчера подумала, что прошло. Даже его вполне себе идиотское «Поздравляем с 8 Марта» аукнулось не болью, а шуткой: поздравляем? Это от имени семьи или трудового коллектива? И не постучала по дереву. А надо было. По самому настоящему для верности, на улицу выбежать, если что, всю округу обстучать.

Она открыла почту и увидела его новое письмо. Можно было удалить, не читая, но все высветилось сразу, он в тему сообщения вбил: «Можем встретиться на следующей неделе». Тут она вспомнила про дерево, но поздно было бежать и обстукивать.

Такого она от себя не ожидала. Гулко забило в виски, волной дошло до рук. Холодная вода, вдох-выдох, еще один глубокий вдох и, как нырнула, – открыла письмо.

Он приезжает на неделю. «Если хочешь, можем встретиться», – и в этом был весь он. Не написал: «Я хочу встретиться», опять перевел стрелки на нее, предоставив ей право решать.

Почему-то вспомнилось, как однажды в метро мужчина передал ей записку «Буду счастлив, если Вы позвоните мне». И телефон. Она не позвонила. А сейчас подумала: если бы позвонила, то кто был бы инициатором встречи? Никогда прежде за многие годы общения с самыми разными мужчинами ее не волновала тема инициативы. Она вообще не задумывалась об этом, делала что хотела. Потому что любой из ее мужчин либо считал себя инициатором, либо скрывал, что это не так. Под пыткой бы не признался. Потому что сказать: «Инициатором наших отношений была ты», – это признать: я – не мужчина, я – бычок, которого ты повела на веревочке. И потом они были умные. Все. Как на подбор. Других не берут в космонавты. А умный мужчина понимает, что инициатором отношений всегда выступает женщина. Так распорядилась природа. Мужчине достается имитация этой роли. Так распорядилось общество. Другое дело, что самые талантливые имитаторы сживаются с этой ролью и искренне думают, что это правда.

Она все понимала. Он – не умный, не сильный. Он – исключение из правил, которые она для себя выработала. Почему тогда ее так трясет? В ответ полетело рваное, клокочущее, на одном выдохе, как будто воздуха больше нет: «Домодедово? Рейс? Гостиница?» Хотела встретить.

Ответил только на первый вопрос: Шереметьево. Написал, что у него перегруженный график, и дал московский номер. Она сразу же его удалила, потому что без надобности. Знала точно, что звонить не будет. И не потому, что воля, обида и прочие правильные дела. Это-то как раз лопалось, будто мыльные пузыри. Просто она боялась. Позвонит, а там – холодный голос, общие фразы, призывы «быть умницей». И как с этим быть? А перегруженный график? Смотри, вот видишь: у него куча дел, и ни об одном, даже самом ничтожном он не забудет ради тебя. Смотри и впитывай: ты ему не нужна, только когда дела закончатся. Она вбивала в себя, втирала это слово, вводила себе под ногти, давила себя им. Перегруженный! Тебе не оставлено место, уйди сама. Но нутро просило: я тихонечко, на краешке посижу, на откидном стульчике, примощусь сбоку от его дел. Сознание презирало это нутро, шпыняло, взывало, корило и строило. А нутро вытирало плевки и ухмылялось, потому что знало: оно победит. Так и вышло.

Дальше было почти смешно. Ей нужно было сводить в театр коллегу из Германии. Сама приучила – каждый раз куда-то водила. И нарисовалась картинка: пойти втроем – Россия, Германия, Грузия. Интернационал, твою мать! В театре надо смотреть на сцену. Ухо к уху. Это лучше, чем глаза в глаза, терпимее. Она поехала за билетами. То, что ее ангел-хранитель упорно защищал от него, она знала, но тут просто разозлилась: «Ну хватит уже, разберусь как-нибудь сама!» Однако ангел не переставал трудиться: в ее кошельке не оказалось нужной суммы. Плутала, искала нужный банк. Ангел подогнал жуткий ветер (ему там проще с тучами договариваться). В ушах стало постреливать. Она понимала, что сражается с провидением, но не сдавалась. Банк нашла, билеты купила.

А он не пошел. Встреча с родственниками – полное дежавю. В Тбилиси тоже родственники подставляли плечо под его «не могу». И как в дурном сне: «Завтра буду свободен после 18 часов». Один в один.

Сознание праздновало свою правоту, пинало нутро, а то харкало, хрипело, кровило, но не сдавалось. И вместо разумного: «Пошел ты! Сиди со своими родственниками в своем перегруженном графике!» вышло беззаботное: «Не переживай, до встречи!» Правда, не удержалась, съязвила, дескать, не для тебя старалась, исключительно ради российско-германских отношений, и билет твой не пропал, изначально другой кандидат на примете был. Ответное «Отлично» вызвало желание его убить. Он идиот? Или ему настолько все равно?

Ее ангел-хранитель был одержим идеей увести ее подальше от него. Благодарности он не получал, скорее: «Отстань! Уйди! Сама разберусь!» Но ангелы выше обид, он не уходил. И продолжал трудиться. Самое преданное ей существо, самое доброе и разумное. Видя, что урок с театром не пошел впрок, ангел напряг свои связи в небесной канцелярии и заполучил для нее новую командировку. С юмором наверху хорошо, командировка была в Тбилиси. Вылет через два дня. И сидеть она будет там день в день, пока он не уедет из Москвы. Такие совпадения бывают только в жизни. В кино сценаристы вымарывают подобное, чтобы их не обвинили в излишне буйном воображении.

Когда ей сказали про даты, она поняла, что зря упорствует в своем атеизме. В году триста шестьдесят пять дней. Таких совпадений не бывает. Ангел отсылает ее в ссылку, чтобы она успокоилась. Потому что ходить по Москве и знать, что он где-то рядом, давясь прошлой мечтой, – это не просто. Так же не просто ходить по Тбилиси, когда он там. А тут – целый Тбилиси и без него.

Спасибо тебе, мой ангел, мой самый трудолюбивый! Тебе не повезло с подопечной, я неблагодарная, непослушная, строптивая, я иногда прорываю твою защиту, но спасибо, что не отказываешься от меня. Наверное, я тебе чем-то нравлюсь?

Сегодня вечером я должна встретиться с ним. Сто раз проверяла почту. Ждала письма. Была почти уверена, что он напишет: «Не могу, непредвиденные обстоятельства». Но он написал лишь, что может опоздать. Ангел, куда ты смотришь? Еще не поздно. Ну нет сосулек на крыше, чтобы на него сбросить, но можно же хоть за обедом рыбу ему подсунуть – карасей в сметане. Ну хоть что-то сделай, я же уеду послезавтра, ты только два дня его поотравляй, потравмируй, заблуди в переулках… Только держи подальше. Мне же плохо будет, и ты, и я это знаем».

Она молилась, чтобы встреча сорвалась. И бронировала столик в кафе.

Made in China

Как только она не представляла себе эту встречу. По-режиссерски ставила сцену. Что она скажет, как улыбнется? Или, может, не улыбаться? Тогда что изобразить на лице? Целовать ли при встрече? Или лучше кивнуть? Но жизнь – более талантливый драматург. Ей позвонили, и она ушла в разговор. Заметила в сторонке какого-то нерусского мужчину, но вроде староват для нее. Ага, да это он. Кивнула, пошли вместе. Он смирно ждал, пока она закончит разговор. Это была мелочь, но она задала тональность встречи: это ее город, ее мир, она тут хозяйка.

Прошлись по бульвару, зашли в кафе. Как-то сразу стало понятно, что она более адекватна этому антуражу – Москва, центр, кафе, официантки. Нет, он не дрожал от страха, не прятался под стол, не рыдал в туалете. Но был безупречно, безнадежно, как-то карикатурно провинциален. Самое точное слово – померк. Просто был собеседником, в меру интересным, не более. И даже пиво не разогнало ее воображение. Отметила машинально, что какие-то вещи он ей уже говорил. Пытался рассказать анекдот, она на старте напомнила, что уже слышала его и от него же. Не помогло: рассказал до конца. Вместо умиления это вызвало вопрос: а другие анекдоты он знает? Она начала сомневаться. Репертуар был безнадежно узок.

За стол заплатила она по праву приглашающей. Он посокрушался, но позволил. Дескать, ну и настырная же ты. И это ее не расстроило, даже развеселило, расслабило. Он не взмывал в небо в ее глазах, а на земле она как-нибудь разберется.

По дороге к метро свернули в темный переулок. Исполнили партию юных пионеров, знакомящихся со взрослой жизнью: обжимашки, поцелуйчики… Он искал угол потемнее, ей было любопытно, но холодно, и домой хочется. Презервативы не пропадут, у них большой срок годности. Предусмотрительный, однако.

Как-то непарадно все выглядело. Его перегруженный график оказался банальным частоколом встреч по линии международной организации труда. Она в эти игры с азартом играла лет десять назад. И поселили их в дурацком районе, в ведомственной гостинице профсоюзных органов. И билеты в метро, оказывается, сильно подорожали в последнее время. Она поймала себя на том, что ее чувство – мягкая снисходительность.

Он подарил ей кружку с грузинской символикой. На донышке привычное Made in China. Казалось, что и он сам того же производства: массового, дешевого, безвкусного и недолговечного.

Конечно, было чувство легкой гадливости: нехорошо так высокомерно к людям относиться, это постыдно – лечиться через унижение другого. Тем более что он авансом приписывал ей «огромную и добрую силу». Но что-то эта сила ей не помогла, когда она сопли-слезы размазывала. А стерва, которая живет в любой женщине, спасла. Эта стерва – дрянь, конечно. Отрицательный персонаж. Но иногда без нее никуда. Как крикливая подруга, которую стыдно показать на людях, но к которой идешь, когда хочется выпить не текилы с лимоном, а водки с огурцом, похотливо поржать, набраться лишнего и выблевать горе. Неприятно потом вспоминать, и еще полгода будешь на цыпочках проходить мимо ее двери, чтобы не позвала в гости. Но потом опять припрет – и пойдешь, побежишь.

Есть те, кого не хочется знать, пока все хорошо, но, когда плохо, именно они спасают. Спасают каким-то чуждым нам взглядом на мир, полным отсутствием рамок, за которые мы стараемся не выходить, очень простым и грубым членением жизни на примитивные категории, дерзким отрывом от детской памяти о том, «что такое хорошо и что такое плохо». И такой грубой товаркой была ее внутренняя стерва. Ну и пусть, что некрасиво думает. Пусть в ней сейчас не все прекрасно. Пусть даже все ужасно: и слова, и мысли. Зато не больно. Даже дразнила себя: закрывала глаза и вспоминала его руки, губы… Нет, ничего, внутри как деревяшка. Раньше колокольчики, а теперь – бум-бум! Глухо.

«Собачий вальс»

Она проснулась с офигительным послевкусием. Победа! Он ее больше не интересует. Правда, договаривались сегодня встретиться, но это же ерунда. Он и при лучшем раскладе неожиданно исчезал, а после вчерашнего его след испарится и травой порастет. Она его больше не увидит, в этом сомнений не было, и не расстроится. Голова кружилась от восторга: свободна! И не потому, что с глаз долой. Как раз наоборот: разглядела и освободилась. Сладкий десерт вчерашней встречи.

Но он неожиданно позвонил, готов приехать. Это ее озадачило. По законам жанра он должен был затаиться, а она – искать его днем с огнем. Ждать и трепетать на ветру, не выгонит ли, предложив дружбу. Ангел-хранитель, видимо, тоже растерялся и поэтому пропустил удар. В голове мелькнуло: «А может, и вправду он нормальный человек? Просто очень маленький, поэтому обстоятельства все время выше него. А маленьких надо прощать».

Она и простила. Как-то сразу и полностью. Показала ему Останкинский пруд, повела в кафе. Именно повела. Он сам ничего не предлагал, только перебирал ногами. Да и бумажник забыл дома, тем более выбор кафе за ней.

И вот тут чаши весов пришли в движение. Ее потянуло к нему. Если вчера она говорила, то теперь слушала. А тот, кто слушает, рано или поздно начинает слушаться. Она начала слушаться, подчиняться, плавиться. Ей показалось, что все начинается с самого начала, с нуля. Нет прошлых обид, нет ничего, а есть он, сидящий напротив мужчина. Только странно, что где-то далеко и давно она уже слышала этот голос. Но вспоминать не хочется. Кажется, там было что-то плохое, больное, но какое это имеет значение? Есть настоящее, которое она решительно отрезала от прошлого. Потому что все начинается снова, с чистого листа, не надо ставить на него кляксы прошлых обид.

Он говорил ерунду, как похудел после похода к диетологу, как возмутительно на широкую ногу живут российские профсоюзы. Еще вчера эти рассказы переплавились бы в стойкое пренебрежение: а без диетолога в зеркало посмотреть ума не хватало? Быть идиотом, не понимающим декоративность профсоюзов и нежелание слушать их вопли при раскулачивании, – это врожденное или приобретенное в ходе обучения? И где-то на изнанке ее сознания все это толпилось, но собиралось в кучку и отправлялось в мусорную корзину. Как будто кто-то водил невидимым курсором, зачищая весь негатив и оставляя на поверхности только блаженное внимание к его бытовым зарисовкам. Более того, она видела в них значительность, изобретательность, обаяние непосредственности и находчивость естества. Начинать бегать по одной минуте в день? Это же так интересно! И ведь справился! Ну а изумление по поводу профсоюзов – значит, не циник, верит в защиту прав трудящихся, не то что все эти скептики вокруг! Девственное сознание – почти так же пикантно, как мужская девственность.

Его планы уехать с семьей в Германию вызвали преклонение перед его ученостью и страх потерять его на просторах Евросоюза. Туда командировки ей не выбить. И занозой – он не подумает о ней, пакуя чемоданы.

На улице было холодно. Ей захотелось большего: его восторга, обожания, ну хотя бы плотского желания. Однако ничто не предвещало. До метро оставалась сотня метров. Не исключено, что он нырнет туда при первой возможности. Вчерашний расклад был перечеркнут, сегодняшний был категорически не в ее пользу. Настолько не в ее, что начало трясти от бессилия, от утери власти над собой, над ним, над ситуацией. Ангел явно обиделся и оставил ее одну. Или просто развел руками, дескать, все, что мог, сделал, прости, дальше сама.

А сама она не придумала ничего лучше, чем навестить квартиру подруги. Та с семьей уехала отдыхать, а ключи были даны на случай потопа, кражи и прочих экстренностей. Квартире нашли применение. Это было похоже на случку собачек, торопливую и небрежную. Впрочем, собачки это делают с большим энтузиазмом. Музыкальным сопровождением сгодился бы «Собачий вальс», лучше на расстроенном пианино.

Она не планировала такой исход встречи, иначе надела бы красивые чулки, при любом морозе. Но на ней были дурацкие колготки как алиби, как доказательство пуританских планов на вечер. В сексе она ценила красоту, как будто отлетала и видела происходящее со стороны. И даже поспешно содранные одежды должны разлетаться красиво, падать декоративно. На этот раз ничего не разлеталось. Экономия времени, однако. Она видела подушку, дрожащую перед глазами в такт его движениям, и свои руки, вцепившиеся в нее. Отметила, что на одном ногте надо подправить маникюр. Не улетела. Мысль о маникюре держала, как якорь.

На следующий день они должны были встретиться на общей профессиональной тусовке. Немалыми стараниями сошла за красавицу. Это отметили все. Кроме него. Он не пришел, не позвонил. На этот раз она расстроилась, но не удивилась. Это не было жестом с его стороны, он просто так жил: предельно бережно к себе и наплевательски к ней. Она была для него «большой девочкой». И он прав, она была больше него. В ней помещалось больше мыслей, больше чувств, больше желаний и сил. Он был карлик, вытянутый в длину и ширину. Или нет, он был нормальным, а она – прожорливой, агрессивно-жадной до жизни во всех ее проявлениях.

А что? Есть же люди-малоежки, им хватает горстки риса. А есть обжоры, они едят ради удовольствия, им всегда хочется есть. Секунду назад «недоел» и сразу – «переел». И с внешними параметрами это вообще не связано. Можно и с капустного листа жир откладывать, а можно тортики перерабатывать бесследно. Что она и делала: с вечера опустошала холодильник, чтобы ночью не вставать. При этом такую фигуру, как у нее, – поискать днем с огнем.

Но без тортиков жить можно. Ей важнее было другое: чтобы в избытке были чувства, чтобы знобило, трясло, леталось, кружилось, мечталось, страдалось… Она давно поняла, что человек питается эмоциями, но одним их надо мало, а другим – много. Она – обжора, ей нужны виражи, драйв, драмы, трагедии, грезы, потому что в них больше всего «эмоциональных калорий». А он – не ужинал, следил за весом. Также был разборчив в эмоциях. И ее он, видимо, опознал как «вредную» эмоцию, травмирующую психику. Как лишнюю, избыточную эмоциональную калорию. И отказался от нее, как от ужина. Как от чего-то чрезмерного.

Этой же ночью она улетела в Тбилиси, странный город, впитавший в себя столько ее чувств. Но то ли эмоции закончились, то ли сравнение с собачками стало слишком явным, но она вдруг остыла. Как вулкан внутри потух. И даже игра в реванш уже не заводила, ну и пусть последнее слово оказалось за ним. Плевать, не обидно и не горько. Не чувствительно. Внутри выболело и выгорело. Понятно, что он объявится когда-нибудь и у нее будет шанс отыграться. Лень даже думать об этом. Игра надоела. Совсем. Не в ее годы под «Собачий вальс» танцевать.

Особый город

Она помирилась с Тбилиси. Город не виноват в своем магнетизме. Просто это такой особый город, где можно влюбиться даже в дерево. Что она и сделала: влюбилась в дерево. Нет, не то чтобы он был туп. Возможно, даже умен. Только как это проверишь? Что-то было в нем деревянное.

Она шла по одному из самых дорогих и любимых городов мира, с которым так много связано. Пахло весной, радостью, силой. Она шла по своему Тбилиси, пропитанному ее эмоциями, ее воспоминаниями, но уже не по городу, где живет он.

Она улетала в Москву в день его возращения в Тбилиси. День в день. Такова ухмылка судьбы. Можно было задержаться на день, чтобы увидеться. Можно было взять билет до Шереметьева и встретиться с ним в аэропорту. Совсем недавно она бы так и сделала. Сколько раз ей мечталось: звонкие каблуки по гулкому аэропорту, обязательно распахнутый плащ, развевающийся шарф, сердце у горла, вытянутая шея, страх разминуться… Но по сценарию у него должны быть счастливые глаза. А этого не будет. Ни он, ни она уже не годились для такой сцены. Сценарий безнадежно устарел. Она точно знала: в прежнем раскладе ангел напряг бы все свои силы, чтобы билеты до Шереметьева были распроданы. «Аэрофлот» так бы и не узнал истинной причины своей бешеной популярности. Но тут все рейсы были доступны – лети куда хочешь. Она сама выбрала Домодедово. Спасибо, Ангел, за доверие. Отдохни, я справлюсь сама. Уже справилась.

P. S

От него пошли письма – гуртом. С нежными оборотами. Она досадливо морщилась, как при терзании слуха неумелым музыкантом. А от попрошайничества («Напиши хоть что-нибудь. Смотрел на твои фотографии и плакал») по ней пробежала волна брезгливости.

Неожиданно пришла новая командировка. Опять в Тбилиси. Любопытство подняло голову. И там, наверху, ей подыграли, расставили невидимые зеркала так, что ее прежние желания, как солнечные зайчики, запрыгали в его глазах. Он звонил, писал, встречал. А она не могла оторваться от коллег, с которыми искрила планами на вечер, на год, на вечность. Но встретились.

Исход встречи решила великая кавказская кухня. Она ела сочное мясо, запивала вином, хрустела огурцами… Вечер удался. Пора спать. И когда пришли в гостиницу, она поняла, что спать хочет одна, в широкой постели наискосок. Или как морская звезда. И еще обязательно горячий душ. Не тот, под которым она стояла, когда знобило от обиды, а просто чтобы уравновесить тепло вечера с теплом воды. Его планы на ночь были другие. Откуда-то появилась воля их реализовать. Но победил ее сценарий. Он ушел обозленный, и это был конец их истории.

Отомстила? Нет. Месть – когда делаешь в отместку и получаешь от этого удовольствие. Она не получила ничего. И подумалось: а может, и нет мести вообще? Когда хочешь мстить – не можешь, а когда можешь – уже не хочешь.

Content

Лана Барсукова
Любовь анфас

Женский квартет

Влюбленная Ворона

Конфетные фантики

Домик в деревне

Вкус мести

Трое на острове

Рябиновые бусы

Оторви да брось

Вкус пихатайи

Наивный роман командировочной женщины

Банальная история

Индийское кино

Коньяк

Кошка

Про акулу

Непонятки

Примирение

Овощи на гриле

Последний вечер

В Москве

Опять письмо

Две недели спустя

Спустя месяц, или Встреча в Москве

Made in China

«Собачий вальс»

Особый город

P. S