Светлана Пономарёва

Николай  Пономарёв

ГОРОД БЕЗ ВОЙНЫ

Наши дети будут жить при коммунизме.

Н.С.Хрущёв

1.

«Бом-м-м… бом-м-м… бом-м-м…», – доносилось сквозь тишину. Перед глазами стояла белая пелена, которая то вилась, как дым, то переливалась, как молоко. Голова была словно обтянута ядовитым жгутом. «Где я?» – подумалось краем сознания. Это самое сознание то концентрировалось на колокольном звоне, то на пелене, через которую стали проступать какие-то очертания, но никак не хотело вспоминать, что произошло… Сашка попытался сконцентрироваться на зрительных ощущениях. Звон прекратился. Сквозь туман проявился белый потолок с чуть заметной паутинкой в углу, и Сашка решил, что это казарма. Потом туман рассеялся… Это была не казарма, а совсем небольшая комната: возле кровати стояла тумбочка, чуть дальше стол, табурет и ещё одна свободная кровать. За столом, склонившись над каким-то журналом, сидела толстая женщина в брючном медицинском костюме. Сначала и женщина эта, не виданная раньше, и комната, и жуткий запах хлорки вокруг существовали как-то отдельно, ничем между собой не связанные и ничего не значащие. Потом вдруг сложилось: санчасть. Он в санчасти Корпуса. Значит, случилось что-то серьёзное, значит – он ранен. Сашка с трудом оторвал голову от подушки. Жгут на голове оказался всего-навсего марлевой повязкой. За окном садилось солнце и протяжно свистел ветер…

Лежать было неудобно, и Сашка попытался повернуться на бок, чуть не вскрикнув от боли, пронзившей половину головы. Пружинная койка под ним заскрипела. Женщина оторвалась от своего журнала и обернулась.

– Скажите, – с трудом выговорил Сашка, – зачем я здесь? Я ничего не помню. Меня ранили? Чем?

– Поговоришь с доктором, когда он подойдёт, – нехотя отозвалась она. – Я сообщу ему, что ты очнулся.

Сашка посмотрел, как она уходит, и закрыл глаза. Голова всё ещё болела. И лезла в неё всякая чепуха: вспоминались учения их роты в степи. Пятые учения за год. Зачем их вспоминать? Все кадеты выезжают на учения. Все пробегают то по дождю, то по жаре бесконечные километры. Иногда налегке, иногда – волоча на себе кучу ненужного груза. Конечно, выматываются, устают, добираются до нужного блокпоста почти ползком… Это нормально, так было всегда. Он к этому привык. Почему же он здесь? Что-то произошло на учениях такое, чего он не запомнил. Он ударился головой. Только как? Никаких предположений… Ничего, кто-нибудь придёт и всё расскажет. Илья придёт… Сашка отогнал наваливающийся сон. Почему же он сразу не вспомнил? Была буря. Пыльная буря, суховей с южных пустынь. Они с лучшим другом Ильёй отошли в сторону от блиндажей. В поднявшейся пыли ориентироваться было сложно. А дальше Илья подвернул ногу и захромал. Значит, он тоже здесь, только в другой палате, он расскажет завтра всё. От этого стало легче…

Сашка пролежал всю ночь, то приходя в себя, то опять проваливаясь в забытье. За окном так же ветрило, как и в степи. Под потолком от скачков напряжения мигала, то тускнея, то ярко вспыхивая, одетая в нелепый стеклянный плафон лампочка. Пару раз приходил огромный мужик в белом халате, ставил укол в вену и удалялся, не разговаривая с Сашкой, хотя тот и пытался расспросить про ранение и про Илью. А потом вдруг наступило утро. Ветер за стенами санчасти улёгся, и, как ни странно, прекратилось у Сашки изматывающее головокружение. Он смотрел в потолок и ждал, что же будет дальше. После ранений, если они случались в Корпусе, кадетов обычно отправляли в отпуск. Значит, он на неделю-другую попадёт домой. Это было приятно, как будто получил неожиданный подарок. Целая сентябрьская неделя свободы…

Колокол на улице пробил утреннее построение, и вскоре пришла толстая медсестра, заспанная и хмурая. Принялась менять Сашке повязку.

– Мне ещё долго лежать? – спросил он.

– Если захочешь, можешь потихоньку встать. Только из палаты не выходи.

Он встал, подошёл к окну, опёрся на подоконник. Оказалось, что палата находится на втором этаже: внизу был виден кусок двора, поросшего чахлой пыльной травой, кустик шиповника и плотный деревянный забор, опоясывавший Корпус по периметру. Гвардейский Корпус был самым престижным учебным заведением в городе. И был совершенно от города отделён. Отделён не только высоченным забором и предупреждающими табличками: «Территория Корпуса. Стой! Посторонним вход воспрещён!», но и общим осознанием того, что гвардия – элита. Что только тут, за забором, можно жить настоящей жизнью, сделать хорошую карьеру и принести пользу Главе. Городские мальчишки мечтали стать офицерами гвардии. Сюда брали лучших. Отсюда отчисляли за любую мелочь. Сашка учился в Корпусе уже второй год и знал здесь каждый клочок земли. Плац, казармы, учебное здание, склады, подсобки… Вот теперь и санчасть, в которой бывать не приходилось… Корпус строился очень давно для обучения парадного полка президента тогда ещё огромной федерации и выстроен был на совесть: здания до сих пор не ветшали и выглядели внушительно. Первые ученики засадили территорию Корпуса тополями и голубыми елями, и теперь это были могучие красивые деревья. Да, почти всё здесь было не так, как в измученном войной городе…

Сашка пожалел, что окно палаты не выходит на другую сторону. Тогда можно было бы посмотреть на утреннее построение и на то, как марширует по плацу очередная рота. Или как более взрослые кадеты демонстрируют приёмы самообороны…

Он отстранился от окна и, повернувшись к медсестре, которая собиралась выйти, спросил:

– А в какой палате Илья Яснов?

– Я не знаю, кого как зовут. Много вас привозят. Ищи сам, – сказала она сердито, – только не сейчас.

Сашка пожал плечами, добрался до кровати и лёг. Перед глазами расплылся чёрный штамп на сероватой больничной наволочке… Их рота, наверняка, сейчас на теоретических занятиях. Решают задачки по алгебре, или переводят куски текста из какой-нибудь книги легенд, написанной пустынниками. А он будет валяться здесь неизвестно сколько из-за того, что каким-то непостижимым образом прошиб себе голову… А Илья, может быть, уже и выписался из санчасти. Вправили ему вывих и вернули в роту. Интересно, успеет ли он, Сашка, вылечиться до конца сентября? Сегодня ведь уже восемнадцатое число. А с октября начнётся новый блок занятий. Обещали снайперскую стрельбу и маскировку… И скоро зачёт по языкознанию. Сашка вспомнил, что одолжил свой учебник по языку пустынников кадету из другой роты. А учебник у него хороший – не по стандартной программе, а по университетской. Мама покупала. Сашка вздохнул. Всё-таки лазарет – очень скучное место, особенно если не пускают в коридор…

За дверью раздался шум, и в палату ввалился плотный невысокий мужчина, седоволосый и с забавными усищами. Это был один из лучших тренеров Корпуса – капитан Григорий Краев. Обычно подтянутый и аккуратный, сегодня он выглядел взвинченным и растрёпанным. Оглядев палату, он, наконец, взглянул на своего ученика.

– Здравствуйте, господин офицер! – вскочил и поднял руку вверх в привычном приветствии Сашка.

– Сядь! – скомандовал Краев. Сашка, глупо улыбаясь, сел, а тренер опустился на табурет и негромко продолжил: – У нас с тобой несколько минут. Я спрашиваю – ты отвечаешь.

– А что, что-то случилось? – удивился Сашка. – Нас повезут на войну?

– Нет, пришёл бы я из-за этого… – Краев нервно поводил рукой по волосам, как будто решая, стоит ли разговаривать или прямо сейчас повернуться и уйти, и, наконец, выпалил: – К тебе приходили из Управления Безопасности?

– Нет, – только успел вымолвить Сашка.

– Значит, придут. Как только медики им доложат, что ты оклемался. Придут или вызовут к себе… Не знаю, как там сейчас принято. Так вот… Я хотел тебе сказать – мне всё равно, что вы там с Ясновым задумали! В любом случае это бред и детство. Главное – ни в чём не признавайся. Понял?

Сашка смотрел на капитана большими бессмысленными глазами и ничего, совсем ничего не понимал. Краев это увидел.

– Ты вообще помнишь вчерашний день? Учения? – спросил он уже гораздо медленнее.

– Да, мы с Ильёй заблудились. Была буря… Подвернул ногу… – Сашка мучительно пытался вспомнить что-то, что являлось ключом к непонятным словам Краева, но ничего не вспоминалось. – Потом что-то ударило по голове…

– Не что-то, а Яснов. Это он ударил тебя, а потом убежал на юг. Его ищут, но до сих пор не поймали. Так что, выходит: Илья Яснов – дезертир и предатель города. Понял?

– Илья? – внутри у Сашки похолодело. – Он не мог убежать. Не может быть! Он ведь хромал…

– Ты ж не маленький, – невесело усмехнулся Краев, – всё понимаешь. Илья оказался предателем. Теперь его будет искать Контора. Знаешь это заведение? Не рекомендую туда попадать. Они найдут Яснова и расстреляют. Но это уже его беда. Сейчас я тревожусь за тебя…

Сашка молчал. Бежать в бурю через степь в другой город! Это не просто предательство, это самоубийство! Зачем Илье бежать?

– У тебя есть только одна зацепка, – Краев прикоснулся пальцами к повязке вокруг Сашкиной головы. – Ты пытался его задержать – он ударил тебя камнем. Ты кровью смыл подозрения…

– Я не пытался его удержать! – выдохнул Сашка. – Он никуда не собирался, правда! Мы отстали от группы из-за его ноги! А потом…

– А потом он ударил тебя, чтобы ты ему не мешал дезертировать, – чётко сказал Краев. Потом поднялся и добавил тише: – Ему ты теперь ничем не поможешь. Думай о себе. Допрос следователя из Конторы – не шутки…

Краев ушёл, как будто не хотел, чтобы его видели в санчасти, а Сашка остался один. Наедине со странными и страшными словами про дезертирство. Сказанное капитаном было настолько невероятным, что даже думать об этом было сложно. Как будто заявили Сашке, что мир вдруг перевернулся или что он сам вовсе не Александр Ерхов, а совсем другой человек. Сашка встал и снова подошёл к окну. Как будто вид из него мог что-то прояснить. Хотя и в самом деле – мог. Всё на прежних местах, значит, мир не рухнул. А раз так, то и Илья не может быть дезертиром. В самом деле, почему вдруг все решили, что он куда-то убежал? Наверняка, это ошибка. Илья заблудился. Да мало ли что в такой буре могло случиться. С чего взяли, что Илья его ударил? Он, Сашка, этого не помнит. А ведь он не слепой и не сумасшедший, чтобы не заметить, что на него напали. Сашка потрогал повязку. Голова почти не болела. Это было ещё одним доказательством того, что Илья его не бил. Да окажись у него в руке камень, да стукни он этим камнем человека в висок – неужели не убил бы?

– Санёк!

Сашка опёрся на подоконник и заметил то, на что, занятый своими мыслями, не обратил внимания – на газончике внизу стояли его приятели: Василь, Макар и Вовка. Сашка подёргал шпингалеты и распахнул окно.

– Нас исключают, – крикнул Вовка, – всех, кто был вчера в нашей команде, переводят рядовыми в бронечасть. Это на южной окраине. В Корпусе такой шорох! Офицеров опрашивают, везде обыски!

– Всё из-за Яснова, сволочи! – добавил Макар.

– А меня? Меня никуда не переводят?

– О тебе молчат. Может, оставят кадетом. Вон как тебе от этого психа досталось! Небось, больно?

– Больно, – пробормотал Сашка. – А что, Яснова не нашли?

– Нет. Вчера вертушки поднять не могли из-за ветра, только сегодня полетели. Да за ночь куда только не удерёшь! Санёк, ты слышишь?

Но он уже не слышал – он сел на кровать, обхватил колени руками и закрыл глаза. Неужели всё – правда? Неужели Илья действительно убежал?…

– Тебе кто разрешил окно открывать? – ворвалась в палату толстая медсестра и тут же заругалась на мальчишек: – Пошли вон, идиоты, не видите надпись: «Не шуми»!

Голос у неё был визгливый и раздражённый. Она грохнула створками так, что стекло зазвенело, и повернулась к Сашке:

– Тебя выписывают. Форма в приёмнике. Спускайся на первый этаж…

На первом этаже, в крохотной каморке, дежурный кадет-первогодок выдал Сашке его форму. Сашка кое-как натянул гимнастёрку со следами крови на воротнике и посмотрел в зеркало. Вид у него был теперь абсолютно не гвардейский: лицо бледное, чёрные глаза лихорадочно блестят, да ещё марлевая повязка вокруг выбритой головы. Сашка вздохнул, щёлкнул каблуками и заученным жестом отсалютовал отражению. Получилось так дурно, что передёрнуло…

В приёмнике врач, не отрываясь от заполнения бумаг, сообщил, что кадету Ерхову срочно велено явиться в кабинет начальника Корпуса.

– Вообще-то выписывать тебя рано, но есть такое распоряжение, – он отложил карандаш и подал Сашке стеклянный флакончик, – будешь пить эти таблетки утром и вечером, повязку поменяешь завтра. Конечно, лучше бы тебе полежать, но раз уж такое дело… Давай, держись.

Сашка сунул таблетки в карман и вышел на улицу. Неужели его тоже переведут рядовым в бронечасть? В команде вчера были десять человек. Как можно выгнать сразу всех?

Стоял тёплый сентябрьский день, в воздухе носились паутинки, и пахло хвоей. Сашка медленно пошёл в сторону административного здания. Форменные сапоги бухали по асфальтовой дорожке и казались невероятно тяжелыми, воротничок жал горло, Сашка мигом взмок и страшно устал… И всё-таки он верил, что ничего плохого случиться не может. Он ведь не виноват. Это сразу понятно. Значит, всё будет хорошо.

2.

В администрации было душно и людно. Сновали по своим делам секретари в отутюженных разноцветных костюмах, приносили документы офицеры в мундирах цвета хаки. Сашка присел в уголке и закрыл глаза, отстраняясь от человеческого круговращения. Вспомнилось, как больше года назад он сидел на этой же скамейке. Его привёл знакомый отца, посадил у окошка, а сам исчез в кабинете начальника. Сашка был тогда ещё малолетним – ходил в гимназию, дома из глины замок лепил, а об армии даже и не мечтал. Да и мама считала, что хватит уже в семье военных и её сын должен закончить университет. Даже факультет ему выбрала – медицинский. А он не возражал – медицинский, так медицинский. А потом, в странно душный для мая день, когда город был буквально придавлен серыми мрачными тучами, а воздух, казалось, не двигается, отец с работы не вернулся. Пришли какие-то люди в парадной офицерской форме, что-то долго объясняли маме на кухне, а Сашка стоял у закрытой двери и мучился от неизвестности… Отец погиб, защищая жизнь Главы. Вместо отца у Сашки теперь был только серый камень на офицерском кладбище. Того, кто стрелял в Главу, тут же поймала Контора. Только изменить это ничего не могло. И Сашке оставалось только недоумевать: как в их городе, лучшем из всех городов, мог появиться такой сумасшедший… Своей смертью отец заслужил венок, возложенный Главой на его могилу, и возможность для своего сына быть принятым в гвардейский Корпус. Об университете теперь не могло быть и речи.

Сашка приоткрыл один глаз – над ним наклонилась пожилая женщина.

– Тебе что, плохо? Ты к кому пришёл?

– Я к господину полковнику. Кадет Ерхов Александр.

– Сейчас сообщу, – женщина быстро ушла.

Сашка опять погрузился в воспоминания. Тогда, год назад, из кабинета тоже вышла женщина. «Хорошенький мальчик» – сказала она про него, как про куклу. Даже противно стало… Но, видно, она оказалась права, раз взяли Сашку именно в парадную роту.

«Тебя приняли, – сказал знакомый отца. – Не подводи!» И он не подводил…

– Ерхов, проходи! – крикнули из кабинета.

Кроме начальника Корпуса, полковника Белова, в кабинете находился Краев и незнакомый Сашке худой мужчина в сером костюме. Лицо у незнакомца было желтушно-измождённое, и посмотрел он на Сашку так, как будто тот является его личным врагом и виноват во всех его несчастьях.

– Садись, Ерхов, – полковник кивнул в сторону свободного стула у стены.

Сашка сел.

– Да-а, – протянул незнакомец, – бардак в вашем учебном заведении, господин Белов. И хуже всего, подозрительный бардак. Вы нам всё Управление на уши поставили своими сопливыми перебежчиками…

Краев чуть слышно кашлянул.

– Ну, займёмся делом, – незнакомец вновь посмотрел на Сашку, – я следователь из отдела дознания Управления Безопасности. Ты – Ерхов Александр?

– Да, – выдавил Сашка.

Следователь порылся в лежащей перед ним коричневой папке и стал зачитывать:

– Возраст – пятнадцать лет. Отец, Ерхов Александр, полтора года назад геройски погиб, защищая жизнь Главы; мать, Ерхова Клавдия, учительница в младшей школе, проживает по улице Братская, дом 8, квартира 6. Всё верно?

Сашка кивнул.

– У тебя и дед герой был?

– Да.

– Вот так… А ты, значит, предатель.

Внутри у Сашки похолодело.

– Я не предатель! Это ошибка.

– А я тебя ещё ни о чём не спрашиваю, – рявкнул следователь. И перевёл взгляд на Краева: – Совсем личный состав распустили. Я что сюда, за его оправданиями пришёл? Такой позор на Корпус, а все ведут себя, как будто ничего не произошло…

Сашка смотрел то на Краева, то на полковника. Те молчали и, похоже, вступаться за него не собирались. Краев рассеянно вертел в пальцах неприкуренную сигарету. Следователь встал, подошёл к Сашке вплотную и, наклонившись, спросил:

– Ты, сын героя, ты вообще соображаешь, во что ты вляпался?

Сашка вжался в спинку стула.

– Давно Яснов собирался в Энск?

– Не знаю.

– Это не ответ.

– Да я правда ничего не знаю! – Сашка с ужасом смотрел на следователя. – Мне Илья ничего не говорил!

– Понятно, – процедил следователь. – Мальчик решил задурить голову трём взрослым мужикам разом. Думает: соврёт и его отпустят… Думает: сможет и дальше спокойно учиться в Корпусе. А честь будущего офицера для него, видимо, пустой звук!

– Никак нет!

– Нет? – следователь приблизил своё лицо к Сашке настолько, что тот почувствовал его дыхание. Пахло от следователя дешёвыми сигаретами и чем-то сладковатым. Сашку затошнило. – Знаешь, что бы на твоём месте сделал человек, дорожащий воинской честью? – он сделал паузу и выдохнул: – Пустил бы себе пулю в лоб!

В кабинете повисла нехорошая тишина.

– Ну, теперь я хочу услышать от тебя что-то более стоящее, чем «я не виноват», – следователь вернулся на своё прежнее место за столом. – Итак, с кем чаще всего общался Яснов, кроме тебя, и кому он мог выдать свои планы?

Сашка подавленно молчал. Голова кружилась, мысли лезли одна на другую и никак не давали возможности ухватиться за какую-нибудь конкретную.

– Ерхов, тебе задали вопрос, – подал голос полковник.

– Он… – Сашка запнулся. – Яснов дружил только со мной. Он был из приюта, у нас тут не любят приютских…

– Кадеты не любят, или тренера тоже? – заинтересовался следователь.

– Нет, тренера нет… Тренера ко всем нормально…

– К примеру, тренер ориентирования? Вот он, перед тобой, – следователь кивнул на Краева. – Скажи при нём, как он относился к кадету Яснову? Плохо?

– Хорошо.

– А почему хорошо? Он выделял его из остальной массы кадетов?

Сашка кивнул, потом помотал головой и беспомощно уставился на Краева.

– Да, – сказал тот, не переставая крутить сигарету, – я выделял Яснова. И выделял Ерхова. Они способные ребята, и их трудно не выделять.

– Господин капитан, – внушительно проговорил следователь, – я сейчас задаю вопросы Ерхову, а не Вам. А Ерхов почему-то не хочет оказать мне помощь. Он всё время ожидает подсказки от Вас. Это можно рассмотреть как организованную вредительскую группу. Кто-то ведь внушает кадетам, что можно отправиться во вражеский город. Не сами же они до этого додумались, верно?

– У нас в Корпусе нет вредителей, – сказал Краев.

– Значит, они есть за пределами, – гаркнул следователь. – Яснов ходил в увольнения?

– Как все. Раз в месяц на два дня.

– Куда он уходил в последний раз?

– И в последнее, и во все предыдущие в этом году увольнения он уходил вместе с Ерховым к нему домой, – сказал Краев.

– Да, Ерхов… Куда ни глянь, везде всё сводится к тебе, – следователь вытащил из кармана блокнот, карандаш и стал что-то туда записывать. – Твоя вина настолько очевидна, что и доказывать нечего…

– Подождите, – вмешался Краев, – какая вина? Яснов ударил его по голове, чтобы он не мешал ему покинуть район учений. Если бы Ерхов был виноват, они бы ушли вместе…

Следователь посмотрел на него ледяным взглядом.

– Вы ведь не дознаватель. Вы всего лишь тренер по ориентированию. Даже, вернее сказать, бывший тренер… А про удар по голове разговор отдельный. Слишком уж аккуратно стукнул. Знаете, чтобы и не убить, и подозрения отвести… И потом, так не бывает, чтобы человек вынашивал план и никто вокруг ничего не знал. Тем более Яснов не сверхшпион какой-то и не сумасшедший,  чтобы раз – и убежать без подготовки. А что касается Ерхова… Если ему друг-предатель дороже карьеры, учёбы в Корпусе, выбор его. Посадить бы его по-хорошему в наше Управление, да улик маловато. Впрочем, я надеюсь, в гвардии он не задержится…

– Не отчисляйте меня, – прошептал Сашка, – я ни в чём не виноват.

– Ты, может быть, и нет. Но вот друг у тебя – враг города. Вот в чём беда-то… – следователь встал, спрятал блокнот в карман и кивнул полковнику: – Полагаю, на сегодня мы с Вами закончили. Если будет необходимость, кадетов будем вызывать. Всего хорошего.

Он вышел. Несколько секунд в кабинете было мертвенно тихо, потом полковник приблизился к столу, взял в руки папку, открытую следователем, и почти по слогам сказал:

– Твои документы, Ерхов. Ты отчислен. Казённое имущество сдай на склад.

– Вы его никуда не переводите? – спросил Краев.

– Чёрный штамп в личное дело. В профессиональной армии предатели ни к чему. Может быть, отряды гражданской обороны или штурмовые отряды…

Всё вокруг Сашки завертелось. Он вцепился руками в сиденье. Краев взял из рук полковника папку и почти выволок Сашку в коридор.

– Ничего, – сказал он, – ещё ничего не потеряно. Насчёт чёрного штампа тебя просто пугают. Пара лет – и можешь попытаться поступить в танковое училище, или в вертолётчики, – потом внимательно посмотрел на Сашку, – или вообще получишь гражданскую специальность. Так даже лучше. Ты у матери один. Зачем платить за учёбу там, где тебя в любую минуту пристрелят…

– Пристрелят? – Сашка поднял на Краева глаза. – Я сам должен застрелиться. Все теперь будут считать меня предателем.

– Не все, а Контора. Если бы стрелялись все, кого они подозревают, в городе жителей бы не осталось. Понял? Пошли.

Они вышли на улицу. Территория Корпуса выглядела как обычно: ели, дорожки, плакат: «Мы – на защите города». Жизнь в Корпусе, уставная, чётко расписанная, продолжалась. Роты маршировали в столовую и из столовой. Мимо Сашки и Краева то и дело проходили кадеты, вскидывали руки в приветствиях и спешили дальше. Сашка смотрел на кадетов, деревья, здания и думал, что никакой жизни, кроме этой, себе и не представляет. Как можно вдруг оказаться дома? Там, где он почти не бывал за последние полтора года. Что он будет делать? На учёбу в университете у них нет денег, а никакой профессии он не обучен. Его даже в мастерские не возьмут. А что будет с мамой? У мамы больное сердце, она вообще может не пережить, что его отчислили…

– Ты меня слушаешь? – откуда-то сверху донёсся голос Краева. – Я говорю: держись. В жизни бывает всякое. Может, оно и к лучшему повернётся. Как знать…

3.

Под вечер Сашка пришёл домой. Пока он ещё был в Корпусе, пока сдавал учебники, форму, прощался с ребятами, тоска была не такая сильная. Теперь же всё внутри болело, разрывалось на куски. Он знал, что не должен идти домой. Он должен умереть. Чтобы не позорить мать. Но ноги сами принесли его к дому. Он ещё немного постоял на улице и всё-таки вошёл в подъезд. Постучал в дверь сначала чуть слышно, потом – громче. В квартире послышались мамины шаги. Это был лёгкий шелест шерстяных следиков по деревянному скрипящему полу, только сейчас он казался тяжелее, скрип половиц громче, чем всегда. Вот мама остановилась у двери и спросила:

– Сашенька, это ты?

Сашка подпрыгнул от неожиданности. Этот обычный мамин вопрос вдруг прозвучал устало, даже безразлично, словно сын её давно застрелился и мама уже никого не ждёт. Сашка замер от неожиданности своего открытия, а мама повторила вопрос ещё раз. Потом наступило молчание, долгое молчание. Где-то за соседней дверью раздался шепоток, ничего не значащий, но тревожный, за другой дверью почудилось кошачье мяуканье, темнота становилась пугающей. Сашка готов был повернуться и сейчас же бежать прочь от двери, прочь из дома, прочь из города…

Замок медленно, опасливо начал проворачиваться, и вскоре дверь отворилась. Сашка зажмурился от неяркого, но неожиданного света керосиновой лампы, которую мама держала перед собой. Лицо мамы казалось бледным, измученным.

– Ох, Сашенька, – выдохнула она, неловко притягивая его к себе одной рукой. В квартире отвратительно пахло лекарствами. Сброшенные с вешалки валялись в прихожей вещи.

– Приходили из Конторы, – объяснила мама, – такие грубые, страшные люди…

Она всхлипнула. Сашка взял из её рук лампу, пошёл на кухню. Там тоже был беспорядок.

– Сашенька, – мама как будто только что его разглядела, – что у тебя с головой?

– Ерунда, – пробормотал он. Похоже, те, кто приходил к ним домой, не сказали маме всего, что произошло. – Ты лучше скажи, что им было надо? О чём они тебя спрашивали?

– Они что-то искали. А спрашивали про Илью, про то, как вы в увольнение приходили. Сказали, Илья что-то натворил… – мама сосредоточенно вспоминала. – Я хотела завтра ехать к тебе в Корпус. Такое горе… Илья – такой милый мальчик. Что он сделал? Ведь его теперь могут отчислить, да?

– Мама, – оборвал её Сашка, – что говорили обо мне?

– Ничего. Проверили твои вещи и всё.

Сашка сел на табурет, положил локти на стол. Вот оно что: мама ничего не знает об отчислении, да и об Илье тоже. А уже так расстроилась. Что же будет дальше?

– Сынок, что у тебя с головой? Это опасно?

– Нет, – Сашка выдавил из себя улыбку и принялся врать: – На учениях из грузовика выпрыгивал – стукнулся. Вот отпуск дали. Недельку дома побуду.

Мама стала разжигать плиту. Сашка смотрел, как она устало двигается, и лихорадочно размышлял: Контора сюда больше не сунется – зачем он им нужен, да и из Корпуса выгнали и забыли. Значит, маме вообще ничего можно не говорить. Так для всех будет лучше. Только надо за неделю что-то придумать. Найти, куда можно уйти, как будто в Корпус. Попробовать сунуться на завод, там работникам дают койку в бараке, или в какую-нибудь охранную службу… Можно найти выход…

– Сынок, а Илью держат в Конторе? Может, сходить, попросить за него? Он не может быть виноват.

– Мама, не надо! Только не ходи в Контору! – Сашка вскочил. – Он… он на самом деле виноват. И… мы с ним больше не друзья!

Мама ещё что-то говорила, но Сашка прошёл мимо неё в комнату и стал расстилать себе на полу. Надо было лечь спать, чтобы не разговаривать с мамой. Надо было лечь и всё хорошенько обдумать. К тому же голова гудела от всего этого безумного дня…

Мама грела чай, предлагала ему поесть, потом ещё долго сидела за проверкой тетрадей, вздыхая и шелестя страницами. Сашка лежал неподвижно и думал. Думал о том, что совсем, оказывается, не знал Илью. Не знал того, с кем год стоял в шеренге рядом, спал на одной двухъярусной койке, сидел за одной партой.

А ведь они с Ильёй даже не ругались. Сашка вспомнил, как на одно из первых построений приятель притащил драного котёнка, подобранного у забора Корпуса, и за это загремел в карцер. Сашке показалось несправедливым такое наказание, и он стал пререкаться с офицером, за что его тут же посадили рядом с другом. Тогда они поклялись никогда не расставаться.

– Вот смотри, – говорил тогда Илья, – мы постоянно попадаем в одно и то же место, вот в Корпус, в одну роту, в один карцер. Ты думаешь просто так? Нет, это не просто так. Мы, наверно, как-то связаны.

– Да, – ответил Сашка, подумав. – Конечно, мы связаны. Давай поклянёмся дальше никогда не разлучаться, даже если нас пошлют на войну.

– Давай, – согласился Илья. – Только клятву нужно скрепить кровью. Чтобы всё было серьёзно.

Илья, найдя в кармане гвоздик, расковырял себе палец, потом то же самое сделал Сашка.

– Ну, вот, – сказал Илья, когда они перемешали кровь, – теперь мы никогда не расстанемся…

Наконец, мама погасила лампу и легла. Сашка, кусая губы, подождал, пока она уснёт, и только тогда всё-таки разревелся. Теперь было можно. Раньше он и не подозревал, что в нём такой запас слёз: он плакал и плакал, а слёзы всё не кончались. На улице было совсем темно, когда обессилевший Сашка не то заснул, не то потерял сознание…

Утро было унылое: по крыше барабанил мелкий дождик, ветер трепал пожелтевшие листья старых клёнов. Сашка проснулся и долго не мог сообразить, что же произошло и почему он дома, а когда вспомнил, стало совсем плохо. Мамы в комнате не было – наверное, уже ушла на работу. Он встал, пошёл в душ. Из зеркала на него смотрел худой бледный подросток, почти ничем не напоминающий прежнего Сашку. Слишком усталый и измотанный был у него взгляд. Повязка за ночь сбилась, обнажила затянутую кровавой корочкой рану. Сашка отвернулся, встал на цыпочки и достал с полочки старенькую аптечку. Раньше родители хранили там бинты, йод и прочие медикаменты для первой помощи непоседливому сыну, который то падал с дерева, то повисал на колючей изгороди. Бинт в коробке был. Морщась от боли, Сашка туго перебинтовал себе голову, потом проглотил пару таблеток, которые ему дали в санчасти, умылся, вышел в подъезд и постучал в соседнюю дверь. У соседей тёти Лизы и дяди Вити был единственный в доме телефон.

– Привет, солдат, – сказала тётя Лиза, увидев его, – какая у тебя повязка симпатичная!

– Мне бы позвонить, – вздохнул Сашка…

Телефон стоял в кухне на маленьком столике. Сашка взял справочник и набрал номер агентства караванной торговли. Спросил, не требуются ли там охранники караванов. «Позвоните через месяц», – попросили его. Службе бытовых услуг при правительстве города сотрудники его возраста не требовались. В организации охраны «Сириус» трубку не взяли, а в кадровом агентстве завода предупредили сразу: «Мест нет, и больше не звони». Вздохнув, Сашка позвонил в военизированную службу обороны «Штурм»:

– Чего надо? – спросил грубый голос на том конце провода.

– Не требуются ли вам молодые люди в группы обороны?

– Что, парень, совсем в дерьме? – участливо поинтересовался неизвестный собеседник.

– Да, дела неважно.

– Приходи в службу вербовки: улица генерала Пиотковского 6. Всегда рады, приятель. У нас ты понюхаешь, чем воняет порох. Полное обеспечение жилищем, жратвой, обмундированием, девками. Гы-гы, – собеседник чрезвычайно развеселился.

– Можно прийти через несколько дней?

– Валяй, приятель, надеюсь здоровье у тебя лошадиное? А то сдохнешь, не доходя до места!

– Бывший кадет гвардии Главы, –  вздохнул Сашка.

– Ну тебя там, видно, здорово по башке съездили, если ты из такого классного места идёшь к нам. Загляни на днях к психиатру, гы-гы-гы…

Сашка положил трубку. Конечно, штурмовая бригада – это последнее, на что можно было согласиться. В городе ходили слухи, что все штурмовики воры и проходимцы… Но там совершенно точно давали жильё. И, в конце концов, если там будет слишком плохо, никогда не поздно уйти… Он поблагодарил тётю Лизу и вернулся домой. Надо было навести порядок: подобрать выброшенные из его шкафчика и с полок вещи. В комнате было сумрачно и тихо. Тишина и бездействие нагоняли тоску. Ещё немного – тоска накроет с головой, начнёт душить, заставит плакать. Этого никак нельзя было допустить. Сашка включил радиоприёмник, откуда тут же понёсся знакомый марш. Так-то лучше…

Удивительно, сколько всякой ерунды, оказывается, накопилось у него за последнее время. То есть, правильнее сказать, сколько ерунды он притащил со старой квартиры, где жили ещё с отцом. Тогда ему казалось, что сохранив для себя эти гимназические тетрадки, флакончики с краской и клеем для моделей, винты от разнокалиберных конструкторов, он будет жить хорошо – устойчиво и понятно. Так, как было раньше. Теперь это показалось смешным. Сашка притащил из кухни мусорное ведро, сгрёб тетради туда. Верхняя оказалась не гимназической – уже из Корпуса. Сашка осторожно взял её, открыл – пространственная геометрия. А в конце – клеточки игры-лабиринта, в которой они с Ильёй искали клад. Сашка отшвырнул тетрадь и старательно подумал: «Илья – предатель города. Один из таких, которые хотят, чтобы наш город захватили бандиты из Энска. Из таких, которые стреляют в Главу. Он ничуть не лучше того подонка, который застрелил моего отца. И я не стану о нём больше вспоминать». Сашка разыскал тряпку, старательно вытер полки, поставил на них книги, пару фотокарточек в деревянных рамках: на одной отец в форме, на другой – мама с совсем маленьким Сашкой на руках; положил окаменевший зуб слона, подаренный отцом. Глиняный замок, стоявший тут раньше, при обыске разбился, и Сашке осталось только собрать в ведро обломки. Странно, но замка было почти не жаль. Какой замок, когда жизнь переворачивается! По радио началась передача о славных героях предыдущей войны за независимость. Сашка сделал погромче… Когда с уборкой было покончено, он решил почитать, но оказалось, что электричество до сих пор отключено, а керосину на кухне осталось совсем чуть-чуть. Сашка взял жестяной бидон и отправился на рынок.

Идти предстояло мимо площади Свободы. Давно, когда Сашка ещё учился в гимназии, он и его друзья бегали сюда играть. И ещё в более давние времена, которые сам Сашка не помнил, на площади бил фонтан. Теперь от фонтана остались только несколько ржавых труб, а чаша потрескалась, и из неё кусками выкрашивался бетон. Раньше Сашка добегал сюда за пару минут, но сегодня шёл гораздо дольше. Шёл, считая одинаковые кирпичные трёхэтажки – одна, вторая, третья. Через дорогу от пятой и находилась площадь. Сашка перешагнул невысокую ржавую ограду и сел на скамейку. С места, на котором он сидел, были видны высокие дома из пластика и стали. Ему показалось странным, что в стёклах не отражается вдруг выглянувшее из-за туч солнце. Наверное, оттого, что стёкла грязные. Память услужливо подкинула эпизод, в котором они с Ильёй и Макаром мыли окна в казарме. Совсем недавно. Сашка помотал головой и приказал себе не думать об Илье. Взгляд с домов переместился левее. Там стоял памятник какому-то полководцу: мрачный офицер в фуражке, шароварах, сапогах и с мечом. Раньше Сашка считал, что так выглядели рыцари из книжек, а потом оказалось, что они ходили в латах. Надпись на памятнике давно стёрлась, но суровый взгляд выдавал большого героя древних войн. За памятником был разбит небольшой парк, засаженный чахлыми берёзками и тополями, в котором, как и вокруг площади, стояли скамейки. На ближайшей сидели несколько пацанят в гимназической форме и обменивались фантиками. На следующей покуривал пожилой мужичок, ещё на одной целовалась парочка: парень в камуфляже и пухленькая девчонка с выбритыми волосами. Солнце поднималось всё выше и стало даже припекать через свитер. Сашка поднялся и пошёл дальше. Почти все дома, мимо которых он проходил, были связаны с какими-то событиями в его жизни: где-то жили его одноклассники из гимназии, где-то знакомые по Корпусу или мамины знакомые. И почти все окрестности он обошёл с Ильёй. Илья любил ходить по городу просто так – наугад, и иногда они всё увольнение бегали по каким-то закоулкам. «Представь, Санька, что ты здесь первый раз, – вспомнил Сашка голос Ильи. – Или представь, что мы ищем опасного шпиона». Сашка представлял всё, что хотел Илья. Ему было очень интересно с таким другом. «Ловили шпионов, – он невесело усмехнулся. – А теперь ты сам шпион. А я вроде как твой помощник». Он остановился, пережидая приступ головокружения, и понял, что уже дошёл до рынка. Очень захотелось есть. Сашка купил у старушки пирог с картошкой, а у молодого человека – керосин, сел на доску, прибитую к двум пенькам и считающуюся скамейкой. Пирог пах резиной. Ну и пусть. Сашка жевал его и смотрел через дорогу. Там начинались рабочие кварталы, застроенные ветхими кирпичными зданиями, частными домиками и бревенчатыми бараками с осыпавшейся штукатуркой. Там было много наркоманов, хулиганов, просто бездомных… Ещё дальше находились Южные развалины – оплот штурмовиков. Место, куда ему предстояло попасть совсем скоро. Однажды, ещё в младшей школе, он уже бывал там, но после того, как за ним погнались пьяные парни, ходить туда больше не хотелось. Да и мама не позволяла…

Сашка встал и, подхватив бидон с керосином, пошёл домой. Парочка на площади всё ещё сидела, только теперь парень орал на подружку: «Дура! Ты всегда это делаешь, свинья!» Девчонка плакала, вытираясь рукавом. Сашка подумал, что нельзя так говорить девушке… Прислонившись к памятнику, он отдышался и опять пошёл мимо трёхэтажек, считая наоборот – пять, четыре, три… Когда он добрался до своего дома, голова гудела, как колокол в Корпусе. Нетвёрдым шагом он зашёл на кухню, поставил на стол керосин, и лёг на мамин диван. Первый раз пребывание дома не радовало. Трудно было врать, трудно было ничем себя не выдать…

4.

Прошло ещё пять дней. Сашка как мог избегал общения с мамой, притворяясь то спящим, то страшно занятым. А мама ничего особенного не заметила, тем более повязки он менял аккуратно, таблетки глотал и чувствовал себя всё лучше и лучше. Депрессия отступила, и Сашка уже совсем бодро думал о предстоящей жизни в группе обороны. Он надеялся, что как-нибудь выкрутится. И там люди живут. Какие люди, и как они там живут, Сашка представлял слабо. Друзей-штурмовиков у него никогда не было.

Наконец, он твёрдо решился идти на вербовочный пункт. Встал пораньше, взял рюкзак и сложил туда то, что, по его мнению, могло пригодиться: запасную одежду, ножик, спички, маленькую фляжку для воды. Натянул брюки, рубашку и свитер, огляделся, что можно ещё прихватить, вытащил из картонной копилки свой запас – восемь марок. Сумма была не очень и маленькая, но мелкими монетками. Сашка рассовал их по карманам, потом туго затянул шнуровку на рюкзаке и приоткрыл дверь в коридор. На пороге стояла мама, непонятно зачем вернувшаяся с работы:

– Сашенька, – сказала она, – я как почувствовала, что ты уходишь. Уже в Корпус?

– Да, пора, – он пнул рюкзак под диван. – Отстану, потом с зачётами будут проблемы.

– А со мной даже поговорить не захотел перед уходом?

– Я тебя расстраивать не хотел, – сказал Сашка честно. – Ты же вечно волнуешься, когда я ухожу. Я записку собирался оставить.

– Саша, Саша… – мама обняла его, – ты у меня такой взрослый стал!

Он с трудом подавил желание тяжело вздохнуть и улыбнулся:

– Я тебе позвоню, если смогу. Постараюсь, в общем.

– Осторожней там с грузовиками вашими, – мама прошла на кухню и вернулась с двумя голубыми бумажками в руках. – Вот, возьми две марки. Купишь себе что-нибудь…

Сашка махнул рукой и вышел в подъезд. Взять рюкзак теперь не было никакой возможности…

Недалеко от площади Свободы располагался жестяной навес, возле которого останавливались автобусы нескольких городских маршрутов. Нужный Сашке автобус оказался старым, дребезжащим и лишённым половины стёкол. Вместо сидений в нём были грубо сколоченные лавки. На боку автобуса гордо красовалась надпись: «Работа маршрута оплачена организацией «Штурм». Вступай в «Штурм» – кузницу героев!». А чуть ниже было криво выведено мелом: «Труповозка». Шёл автобус точнёхонько до Южной окраины. В салоне сидело несколько рабочих в запачканных комбинезонах, лоточник со сложенной тележкой, и дюжина сварливых тёток различной комплекции, но с неизменным навязчивым запахом лука и сала. Сашка устроился на лавке в самом углу, автобус тронулся, и дома за окном побежали, становясь к окраинам всё хуже и облупленнее. На редких остановках в автобус заходили небритые мужики, напоминавшие бомжей, а недалеко от конечной в салон набилось два десятка парней, громко оравших и смеявшихся. Сашка внутренне напрягся, но они не обратили на него никакого внимания.

Вскоре автобус прибыл и остановился на заросшей лебедой и полынью площадке. От площадки в разные стороны разбегались несколько кривых улочек, редкие обветшавшие дома на которых почти по окна вросли в слой земли, пыли и мусора. Сашка с трудом разобрал ободранные таблички и пошёл по улице Пиотковского. Дом номер шесть несколько отличался от соседних: высокая деревянная ограда скрывала небольшой ухоженный дворик, стены были покрашены, дверь обита новой клеёнкой.

Сашка толкнул эту дверь и оказался в тесном помещении. У стойки наподобие бара стояли трое молодых людей в чёрной униформе.

– Тебе чего, бритый? – спросил один из них. Остальные даже не повернулись.

– Хочу завербоваться, – ответил Сашка.

Самый высокий и, видимо, самый старший из парней, покопался за стойкой и протянул ему серый листочек.

– Возьми, заполни. Документы у тебя есть? Давай сюда.

Сашка торопливо передал парню ненужное теперь удостоверение кадета Корпуса и сел заполнять анкету. Он и не заметил, что все парни внимательно смотрят в его сторону.

– А ты хоёшо подумай, пьиятей? – спросил штурмовик со значком, на котором было написано: «Все – козлы». Он так смешно картавил, что Сашка с трудом подавил желание улыбнуться.

– Хорошо.

– Добро пожаловать в штурмовики, – сказал высокий, пряча Сашкино удостоверение. – Возьми подарок поступающему: «Кодекс штурмовика». И подожди, мы справимся, куда тебя послать.

Сашку отвели в соседнюю комнатушку. Тут, на широком дерматиновом диване с массой неприличных надписей, сидело ещё двое ребят его возраста. Один из них курил отвратительно воняющую самокрутку. Сашка отвернулся, стараясь не дышать – к горлу подкатила тошнота. Через несколько минут зашёл высокий и сказал:

– Есть три места: группа сорок пятая Воронцова в высотке № 31 пятый этаж, туда пойдёшь ты, бритый. И группа восемьдесят восьмая Чернова в высотке № 24 третий этаж, туда вы оба. Получите форму на складе, и Эдик Кролик вас проводит. Вот, возьмите удостоверения штурмовиков. Да, и не вздумайте вместе с новой формой в центр удрать: поймаем – так вздрючим, мама не опознает. Понятно?

Эдиком Кроликом оказался картавый парень со значком. Он быстро объяснил двум парням, где найти Чернова – те были местные и в сопровождении не нуждались. А потом подошёл к Сашке:

– В хоёшую гьюппу ты попадаешь, пьиятей. Витька, он непьёхой. Пьявда, с гоёвой не всегда дьюжит. Его так все и зовут: Витька Шиз.

– А почему не дружит?

– Не знаю, упай может быть когда. Иногда ему кажется, что за ним съедят.

– Как сьедят?

– Ну, сьежка. Чёйный язум. И вообще, шиза она и есть шиза. Но пайни в бьигаде пьявийные, – Кролик кивнул Сашке на дверь. – Тут в саяе скьяд, баяхьё поючишь и пойдём.

В сарае Сашка получил чёрные брюки, гимнастёрку, куртку, поношенные кирзовые сапоги с металлическими набойками на подошвах и выгоревшую фуражку с едва различимой надписью «Штурм». Всё это ему завернули в толстый слой обёрточной бумаги.

– Ну как фойма? – иронично осведомился Кролик. – Кьюче, чем в вашем Койпусе?

Сашка вздохнул:

– Сойдет. А что, в этом всегда ходить обязательно?

– Ну ты даёшь! – закатился Кролик. – Это тойко дья боёвок, а то пьёносишь до дый, а новую хьен дадут. Ну, может, чеез паю ет, но ты язве стойко жить собияешься?

– Хотелось бы, – мрачно сказал Сашка.

– Кому сийно жить охота, в наше деймо не езет! – наставительно пробурчал Кролик.

Они прошли через частный сектор Южной окраины, и оказались в развалинах. Раньше здесь был спальный район из довольно престижных, но ещё в начале бесконечной войны бомбардировщики забросали этот район бомбами. Теперь уже и война не та, и авиации ни у кого нет, а полуразвалившиеся высотки зловеще смотрят на город пустыми глазницами. Сашка поёжился от неприятного чувства.

– Смотьи, – опять заговорил Эдик, – на всех домах номея. Ну, то есть не на всех,а натех, где жить не очень опасно. В остайные ючше не заходи, ну есьи тойко по нужде пьиспичит.

Сашка старался запомнить, куда его ведут, но это было нереально – приходилось всё время смотреть под ноги. Они с провожатым шли по кучам строительного мусора, обломкам мебели, непонятным ржавым железякам. Между всем этим хламом то там, то тут торчала арматура, блестели на солнце осколки битого стекла. Иногда Сашка слышал какие-то крики, ругань, собачий лай, изредка им попадались плохо одетые парни.

– Гьяди не вьяпайся, – дружески посоветовал Кролик. – Эти бьяди, что здесь живут, не очень чистопьётные. И… это, у тебя сигаеты не найдётся? Тут гниёт кто-то уже дней восемь. Тут ючше куйить. Нет? Жай, тогда пьёсто дыхание задейживай.

Действительно, откуда-то из развалин потянуло противным запахом разложения. Сашка с Эдиком почти перешли на бег.

– Это, небось, сатанисты язвьекаются. Мы на них обьяву устьяиваи, да этих сук всех не пееёвишь. Здесь вообще всякого сбьёда хватает, по одному тойко днём ходим и то озияемся. Хоёшо бы тебе, пьиятей, пушку заиметь. На боёвки оюжие выдают, конечно, но ючше иметь своё. Стьеять умеешь? А, забый! Ты же у нас из Койпуса.

Наконец, они остановились перед бывшей двенадцатиэтажкой с жирно намалёванным красной краской номером 31. От бомбёжки пострадали только верхние этажи здания, а низ выглядел вполне надёжно.

– Нам сюда, – сказал Кролик. – Это очень хоёший дом, тут сьязу пять гьюпп живут, так что ночью по одному вас не пееежут.

Сашка покорно полез за Кроликом в пробоину, служившую входом. Подъезд выглядел как надёжная баррикада и общественный сортир одновременно. У лестницы на мешках с каким-то мусором лежал худой долговязый парень в очках и каске. Увидев Сашку с Кроликом, парень лениво направил на них грязный обрез:

– Куда прёшь?

– Не узнай, бьёха пьётивотанковая? – Кролик засмеялся. – Я вам новенького пьивёй.

– Узнал, – отозвался парень. – А ты всё скачешь?

– Пойзаю, – Кролик подтолкнул Сашку в спину. – Езь чеез мешки.

Сашка быстро преодолел препятствие и стал подниматься по лестнице. Через выбитые подъездные окна проникало достаточно света, чтобы можно было заметить, что все стены густо исписаны как неприличными словами, так и множеством имён. Рядом с именами стояло по две даты: видимо, дата рождения и дата смерти. Сашка почувствовал, что ему сюда совсем не хочется, но шёл дальше.

На четвёртом и пятом этажах почти не было хлама, и все двери были целые. На одной было выцарапано: «Тут живёт Кузя», на другой были изображены огромные фаллосы, а под ними красиво, с завитушками, выведено: «Вот вам всем!» Эдик подошёл к самой неприметной двери на пятом этаже и громко постучал.

– Пошёл вон! – крикнули из-за двери.

– Откьивай, пьидуёк, – крикнул Кролик, – замену прьивёй!

Дверь нехотя приоткрылась. На пороге стоял рыжий вихрастый парень с оттопыренными ушами.

– Это Ёва, – важно пояснил Кролик. Этим, видимо, было сказано всё.

– Лёва, а тебе так и Лев, – поправил его рыжий хриплым голосом и, почесав волосатую грудь под грязно-белой майкой, добавил: – Заходите, сволочи, всё равно уже разбудили.

Квартира оказалась неожиданно большой и, по сравнению с подъездом, чистой. На стенах ещё сохранились остатки обоев с приятным геометрическим узором, а там, где обои были содраны, новые обитатели понаклеили журнальных вырезок с крутыми ребятами и голыми девицами. Сашка вздохнул – из Корпуса за такие картинки выгнали бы в момент… Большая комната, служившая в нормальных квартирах гостиной, была переделана под пункт питания: половину её занимал огромный стол, явно сколоченный из пары-тройки своих собратьев, вокруг стола стояли разнокалиберные стулья, табуретки, просто ящики, сверху стол был накрыт грязным листом фанеры. На фанере валялись огрызки, окурки, стояли немытые алюминиевые миски и гранёные стаканы.

– Осмотьейся? – осведомился Кролик. – Садись к стою. Сейчас я тебе командоя добуду.

Сашка осторожно присел на деревянный ящик. Лёва уже исчез в одной из комнат, а больше им никто не интересовался.

– Всё в поядке, – донёсся откуда-то голос Кролика. – Жди, с тобой язбеються, а я пошей.

– Будь здоров, – ответил Сашка.

– И ты не кашьяй!

Эдик скрылся. Тут же в комнату вошёл огромный светловолосый парень с устрашающего вида мускулатурой, одетый в аккуратную серую куртку и такие же брюки, встал напротив Сашки и протянул ему руку:

– Олег. Бери своё тряпьё и иди за мной.

Он провёл Сашку в узкий коридорчик позади гостиной и распахнул перед ним одну из четырёх дощатых дверей.

– Живём по двое. Твой сосед Кеша, парень без заскоков, так что поладите. В комнате напротив – командор, я по соседству. Располагайся.

В комнате, куда направил Сашку Олег, стояло два деревянных топчана, шифоньер с одной дверцей, тумбочка и стол с красивыми резными ножками и исцарапанной крышкой. На столе – разобранный магнитофон, грязный чайник и набор отвёрток. Стены комнаты были оклеены плакатами с неизвестными Сашке танками и автомобилями, на полу – цветастый линолеум. На дальнем топчане дремал парень в танкистском шлеме.

Сашка бросил свёрток с формой на пол и улёгся на свободное место. Новую жизнь предстояло начинать с десятью марками в кармане.

– Слышь, ты кто? – спросил его сосед, поворачиваясь.

– Я? Сашка.

– А я Иннокентий Янсен, бывший курсант бронетанковых сил, – парень посмотрел на Сашку раскосыми коричневыми глазами и приветливо улыбнулся. Лицо у него было скуластое, загорелое и, как показалось Сашке, доброе.

– Выгнали?

– Ага, я у них хотел ходовую часть танка бате на ферму угнать. Случайно влетел. На батарейках попался.

– На каких батарейках? – не понял Сашка.

– Ну, я несколько батареек на продажу хотел унести – они дорогие, – пояснил Кеша. – Неправильно я сделал. Надо было взять пяток и всё, а я взял двадцать. Ну, они в шкафчик и не влезли. Утром смотрят, а у меня полный мешок батареек под кроватью стоит. Вот и выперли. Но я у них, гадов, всё-таки набор отвёрток умотал, – тут Кеша пальцем показал на стол и продолжил, – и ещё шлем свой на память взял. И спать в нём мягко и уши не мёрзнут.

Видимо, шлем был не единственной частью униформы, унесённой Кешей на память: на нём была тёплая кожаная куртка и приличные кожаные же сапоги – гордость всех танкистов.

– Ты не дрейфь, я у своих кентов не тырю.

– А у меня тырить нечего.

– Ничего, наживёшь, – Кеша встал и начал копаться в магнитофоне.

– А у вас тут электричество есть? – без особой надежды спросил Сашка.

– Какое там! – Кеша так энергично махнул рукой, что шлем сполз ему на глаза. – А вот вода течёт помаленьку. Только если ты её пить собираешься, сначала спирту хлебни, а то с кишками замучаешься.

Через пару минут пришёл Олег с небольшой жестяной коробкой в руках, протянул Сашке:

– Держи, набор новичка.

Сашка раскрыл коробку: внутри она была поделена на два отделения. Слева лежала зубная щётка и брикет самого дешёвого порошка, кусок серого мыла, коробка спичек и презерватив в мятой бумажной обёртке; правое отделение было больше – в нем Сашка нашёл вату, бинт, пластиковые ампулы с неизвестными лекарствами и несколько одноразовых шприцев.

– Вот-вот, – со значением проговорил Кеша. – Я тоже сначала ничего не понял, а на самом деле во всех ампулах одно и то же: что-то обезболивающее, на спирту. Но эту дрянь ребята живо используют: кто высосет, кто уколет ради смеха. Я своё, конечно, спрятал, вдруг пригодится!

Сашка закрыл коробку и молча смотрел, как сосед чинит магнитофон.

– Твоя техника?

– Не, что ты! Командору делаю. А ты музыку любишь?

– Смотря какую.

– Ну и ладушки, пошарим вечерком по развалинам, я тут одно место приглядел, детали бесхозные, – Кеша мечтательно зажмурился. – Прошлый-то мой сосед вообще какой-то неживой был, свалится и спит – ничего ему не надо. Я говорю, Андрюха, давай картон собирать, окна к зиме заделаем, а ему всё по барабану! А ты как считаешь насчёт зимы?

– Я мёрзнуть не люблю, – признался Сашка.

– Прав! – совсем обрадовался Кеша, уже собирая корпус…

5.

К вечеру Сашка знал всех парней в бригаде – их было всего шестеро. Они то выбирались из своих комнат к столу, то опять исчезали. Командором оказался высокий, непомерно худой парень с выгоревшими на солнце волосами. Вид у парня был то ли задумчивый, то ли равнодушный и, когда Сашку ему представили, посмотрел он как будто насквозь и сразу отвернулся. «Его все зовут Шиз», – Кеша многозначительно повертел пальцем у виска. Впрочем, на самом деле бригадой руководил Олег. К обеду и ужину Олег выдавал ребятам консервы и крупу в бумажных пакетиках. Он же распоряжался флягой с колоночной водой, которую наполняли дежурные. Все продукты хранились у него в комнате. «У кого же ещё? – пояснил Кеша. – Остальные или схавают всё разом, или на водку поменяют, а я бы, допустим, в частный сектор продал». День для Сашки проходил как в тумане: он запоминал кого-то, слушая бесконечную болтовню Кеши, куда-то ходил, даже умудрился поесть застывшей тушёнки из жестяной баночки, но ему постоянно казалось, что это сон, что ему здесь не место и правильнее будет убежать прямо сейчас. А тем временем наступил вечер. В выбитое окно комнаты потянуло холодком. Сашка сидел на лежанке, обхватив ноги руками, и размышлял, переживёт ли он эту ночь или раньше замёрзнет. Чёрная форменная куртка с жиденьким утеплителем внутри почти не согревала. Кеша меж тем то заходил в комнату, то куда-то исчезал, но вскоре, наконец, пришёл окончательно. Оглядел дрожащего Сашку и участливо поинтересовался:

– У тебя что, другой одежды нет?

– Нет.

– Сирота что ли? Нет? Ладно, надо будет тебе у падальщиков что-нибудь купить. Завтра сходим.

– У падальщиков? – Сашка от удивления даже рот открыл. – У них что, и тут магазин? Но они же… Они с трупов вещи продают. Я не могу к ним идти!

– С трупов. Ну и что? – Кеша косо усмехнулся. – У них же всё постиранное. А ты что, предпочитаешь околеть из-за своих дурацких принципов? Брось! Да и потом, у них просто ворованного гораздо больше. А то кто сейчас дохнет? Бомжи. Чего с них снимать? А в форме ходить не надо.

Сашка пожал плечами. Караванному агентству «Красные братья», попросту падальщикам, казалось, уже принадлежал весь город. На самом деле, конечно, и Сашка в это верил свято, городом управлял Глава. Но Главу мало кто мог видеть, а магазинчики «Красного братства» встречались на каждом углу. Служить у падальщиков было прибыльно, потому что платили они хорошие деньги, но также рискованно, потому что их ненавидели и могли при случае даже убить. Разумеется, руководителей «Братства» никто не трогал, так как жили они в хорошо укреплённых загородных посёлках, а в город приезжали только с большой охраной, состоящей из наёмников-пустынников. Но то руководители, а рядовые пацаны-падальщики подвергались постоянной опасности. Впрочем, выбора у них не было: «Красное братство» набирало ребятишек из самых бедных семей. Из таких, для которых кроме приюта падальщиков был, пожалуй, только один исход – голодная смерть. «Красное братство» не гнушалось ничем: пока взрослые занимались торговлей и перевозкой грузов между городами, мальчишки обирали трупы после боёвок и в бедных районах города, разрывали развалины в поисках пригодных вещей и просто воровали. Сашка, как и все его друзья по Корпусу, презирал падальщиков, но не мог не понимать, что, если бы они не торговали в городе лекарствами, его матери нечем было бы снимать сердечные приступы – городская аптека давно продавала только вату и бинты.

– Да, – сказал Кеша через несколько минут. – В форме ходить нельзя. Особенно если чего-то задумал, как мы сегодня. Возьми на моём лежаке фонарик, а я пока окно заделаю. И сразу пойдём.

Кеша достал из-за шифоньера плотный лист фанеры и принялся закреплять его в оконном проёме. Стало очень темно. Сашка включил фонарик. Кеша порылся в тумбочке и вытащил оттуда револьвер.

– Видел какой! – похвастался он. – Хороший ствол, я его почти весь сам собрал. Правда, патрона всего два, но если чего, то отобьёмся…

Они долго брели среди развалин прошлой эпохи. Когда-то, до войны, здесь жило множество людей, ездили машины, бегали дети. Теперь остался только мёртвый камень и крысы. Горожане остерегались селиться рядом с таким опасным местом, штурмовики с наступлением темноты затихали, поэтому и тишина ночами здесь стояла просто нечеловеческая. Сашка, наверное, только сейчас как следует убедился, что война была на самом деле. И не такая вялая, как сейчас. Конечно, и сегодня продолжаются стычки между городами, а чаще – просто между бандами, и парни гибнут сотнями, но здесь-то погибли тысячи, и не военных, которые, в конечном счёте, предполагают для себя такой финал, а вполне мирных жителей. Сашка родился и вырос в центре города, где многие и не знают, что война продолжается. То есть знают, конечно, но живут мирной жизнью. Там работают гимназии, рестораны, завод и мастерские, есть университет и гвардейский Корпус.

Сашка поёжился. Кеша, всю дорогу деловито молчащий, вдруг остановился.

– Тс-с-с, – шепнул он. – Здесь где-то коммуна «Злых хиппи».

– Кого?

– Ну этих уродов, которые за мир во всём мире. Они, если встретят, то непременно отпинают. Конечно, хиляки, но ходят всегда такой кодлой, что сразу убегай и всё. У них хорошо коноплёй разживаться. Они её где-то выращивают. Вот бы это место найти…

Сашка с Кешей тихо прошмыгнули мимо обвешанной фонарями пятиэтажки, откуда доносились крики «Харе!!!», «Свободу!!!», женский смех и визги.

– Вон обкурились как, – шепнул Кеша. – Они совсем тронутые, если кислоты нажрутся. А богатые, блин! Столько электрического света ночью во всех развалинах не сыщешь.

Дальше парни, как тени, сновали от развалин к развалинам, шарахаясь от редких пьяных голосов.

– Вот где-то здесь, – вдруг остановился Кеша, зачем-то принюхиваясь. – Здесь в подвале магазин радиотоваров был до бомбёжек, его здорово засыпало, но мы проберёмся. Его падальщики начали откапывать. Они тут вечно роют… Там ничего целого, конечно, нет, но детали попадаются полезные.

Кеша нагнулся, посветил фонариком и нырнул в совсем неприметный лаз. Сашка полез следом. В одном месте лаз стал особенно узким, и дышать стало трудно.

– Сюда, сюда, – крикнул из глубины Кеша. – Почти пришли. Тут подвал.

Сашка дёрнулся, пролез дальше и очутился на лестнице, ведущей вниз. Впереди едва различимо подсвечивал себе дорогу Кеша.

– Я здесь где-то упаковал транзисторов и микросхем немножко. И ещё несколько динамиков. О чёрт, где же они?

Сашка присел на кусок арматуры, а Кеша шумно принялся перерывать окрестности.

– Вот ящик, только один почему-то. Сволочи падальщики, пронюхали, – вдруг заругался он. – Говорил Хныку, гадине, в прошлый раз – давай побольше возьмём, так он упёрся. Приду – убью.

Кеша подошёл к Сашке, держа в руках какую-то коробку.

– Ладно, дома проверим, годное или нет.

Парни полезли на поверхность. Наверху стало очень холодно, со степи дул пронизывающий ветер. Собирались тучи. Луна то скрывалась за ними, то выглядывала. Кеша фонарик включать категорически отказался, поэтому пришлось идти на ощупь. Не успели они пройти и ста метров, как недалеко показалась группа, освещающая себе путь большими круглыми фонарями.

– Ух, это охранный отряд падальщиков, – шепнул Кеша и тотчас бросился в сторону. Однако группа заметила их.

– Стойте! – крикнули они. – А то будем стрелять!

Сашка с Кешей спрятались за ближайшей грудой камней.

– Не стреляйте, пацаны, – крикнул Сашка.

– Это наше место! Вам сюда нельзя ходить!

– Нам здесь ничего не надо!

Стало тихо. Падальщики, видимо, соображали, что им делать с незнакомцами.

– Мы вам не верим! – крикнули они и тут же начали стрелять. Стреляли в темноту, наугад, не совсем понимая, где прячутся противники. Сашка вжался в серые камни и протянул к Кеше руку:

– Давай ствол!

– Ты сдурел, – шепнул Кеша. – Там два патрона всего. Лежи тихо, может, постреляют и уйдут.

Падальщики прекратили стрельбу и стали переговариваться. Сашке это совсем не понравилось.

– Сейчас они пойдут искать наши трупы, и, если мы ещё и живы, они это исправят, – зашипел он. – Давай пушку, быстро.

Кеша молча протянул револьвер. Падальщики разделились на две группы: двое пошли дальше к засыпанному магазину, а двое действительно направились в сторону каменной груды. Сашка с Кешей лежали, не шевелясь и не дыша. Теперь и Кеша понял, что без стрельбы не обойтись, и боялся только одного: что Сашка зря истратит драгоценные патроны. Но Сашка промахиваться не собирался и, когда один из падальщиков поравнялся с их укрытием, выстрелил тому точно в голову. Парень мешком свалился на камни.

– Стреляй во второго, – не выдержал Кеша. – Уйдёт!

Но второй действительно уходил. Петляя как заяц, он бежал по кучам мусора в сторону своих и орал во всю глотку.

– Сваливаем, – Сашка быстро выдернул из рук убитого оружие и, пригибаясь, помчался в сторону их высотки. За ним, тяжело дыша и отплёвываясь, ломился Кеша. Ящик с деталями он так и не бросил.

В своё жилище парни ворвались мокрые от пота. Кеша свалился на пол в большой комнате и тихо постанывал. Сашка сел рядом и только сейчас, при свете тусклой коптилки, рассмотрел трофей – неплохой пистолет-пулемёт, начищенный, с почти полным боекомплектом. На клейме было написано «Р. BERETTA _ ARMY ROMA». Буквы эти прыгали перед глазами, перемежаясь зеленоватыми полосами, и Сашка подумал, что это от сотрясения.

– А ты хорош побегать, – наконец выдавил Кеша. – Я чуть не помер.

– Кто там чуть не помер? – донеслось из коридорчика. В комнату вошёл Олег со свечкой в руках, оглядел ребят с ног до головы и приказал:

– Рассказывайте.

Кеша виновато опустил глаза и забормотал что-то не совсем вразумительное. Олег махнул рукой и повернулся к Сашке:

– Теперь ты.

В комнате собирались парни.

– На нас напали падальщики, – сказал Сашка. – Они начали стрелять первые. И оружие у них неплохое.

– Та-ак, – недобро протянул Олег, – ты хочешь сказать, что в форме штурмовика ввязался в стычку с падальщиками?

Сашка посмотрел на свою теперь уже грязную куртку и промолчал. Вспомнились слова Кеши, что в форме ходить нельзя.

– Ты «Кодекс штурмовика» читал, придурок? – разозлился Олег.

– Нет, не читал.

– Иди в комнату и читай, а ты, Янсен, останься, у нас с тобой особый разговор будет.

Сашка встал и под косыми взглядами группы пошёл к себе. Добытая «Беретта» осталась на столе. «Не хватало, чтобы меня выперли ещё и отсюда», – тяжело подумал Сашка. В комнате было настолько темно, что «Кодекс штурмовика» нельзя было не только прочитать, но и найти. Сашка залез на подоконник, вытащил фанеру. В глаза ударил бледный лунный свет, подул ветер. Сашка с опаской посмотрел вниз – высота показалась нереальной и… почему-то зовущей. Чуть наклонись – и всё. Все проблемы решены, всё позади. Сашка, не отрываясь, смотрел в тёмную пропасть, а мозг автоматически анализировал то, что только что произошло: выгонят – не выгонят, что там написано в «Кодексе», что он сделал не так… Нет, всё было правильно. Сашка вспомнил своего тренера по стрельбе. Даже он бы не придрался. Выстрел в темноте, в бегущую на тебя мишень, с расстояния примерно пяти метров… Сашка не промахнулся, всё сделал правильно. Всё, как учили. Тогда что же не так? Он вспомнил короткий хлопок выстрела, то, как дёрнулся в руке револьвер. Револьвер? Сашка достал из кармана Кешино оружие. Машинально вытащил оставшийся патрон. Калибр 10,4 мм. Такие в городе не так просто достать, чаще пользуются «девятками»… Патрон лежал на ладони. Небольшой и вполне безобидный. Только вот такого патрона вполне достаточно, чтобы его, Сашки, не стало. Никогда он не разглядывал патроны. На учениях их выдавали упаковками. Взял, зарядил, выстрелил… Мишени из крашеной фанеры натягивались на тросах, неожиданно поднимались то слева, то справа от стрелка. Некоторые из мишеней могли даже довольно правдоподобно двигаться на человека. Кусок фанеры, несущийся на тебя. Силуэт в каске. Стандартный рост – метр семьдесят… А этот падальщик? По спине у Сашки пробежал противный холодок. Падальщик был ниже, гораздо ниже, даже если считать, что шёл, пригнувшись. «Ерунда, что мне до его роста», – старательно подумал Сашка. Но мысль, уже родившаяся, не давала себя заглушить. Пацан был малолетний. Не старше двенадцати. И упал так по-мальчишески – калачиком, как будто отдохнуть ложился… Сашке стало страшно. Сильный, безотчётный страх, от которого леденеет всё внутри и начинают дрожать руки, охватил его. А он ещё не мог понять, что сделал неправильно! Да ведь никогда, ни разу ему не приходилось стрелять в человека!

«Надо было целиться по ногам, – лихорадочно размышлял Сашка, – одному в ногу и второму, убежать бы мы успели». Как наяву встали перед ним развалины. И вышло, что можно было вообще не стрелять. Просто перебежать за другую кучу камней, потом чуть левее… Или правее… Можно было попытаться. Стрельба падальщиков была хаотичной и бестолковой. Никакого вреда она им с Кешей не нанесла бы… Не надо было стрелять, не надо… А если надо, то по ногам… Сашка с трудом перевёл взгляд вверх и понял, что голова кружится. Можно было в любую секунду упасть. Он разжал ладонь, в которой стискивал патрон, и тот ускользнул в темноту. Даже звука падения слышно не было. Сашка бросил следом револьвер, спрыгнул с подоконника и лег на лежанку, закрыв голову руками. Картинка перестрелки крутилась снова и снова. Он как будто решал задачу. И всё время находился новый способ, как можно было поступить по-другому. Это были нелепые и нереальные способы, но всё равно они выглядели лучше, чем то, что произошло на самом деле…

Вошёл Олег, уселся по обыкновению на тумбочку и неожиданно сказал:

– А ты молодец, не ожидал… Только ствол, который подобрал, поменяй, может он меченый. И «Кодекс» почитай, а то ещё раз облажаешься…

Олег ушёл, а Сашка продолжал лежать, вглядываясь в темноту. Рука всё ещё как будто ощущала отдачу от револьвера. «Одним из главных достоинств револьвера является его постоянная готовность к стрельбе. Не нужно производить никаких дополнительных действий – достал и стреляй», – вспомнились слова тренера на первом занятии. Сашка почти ясно почувствовал, как его ладонь тянет вниз деревянная рукоять: «Сразу ты не попадёшь, – заранее успокоил тренер, – этот револьвер весит почти килограмм, да плюс отдача. При стрельбе ствол будет ощутимо дёргаться, потом привыкнешь». Яснов стоял рядом, с таким же револьвером в руке. Илья набрал самое большое количество очков на первых стрельбах. И что ему вечером сказал Краев? «Это не главное, если ты, конечно, не собрался в снайперы. К примеру, из автомата палить может и полный дебил. Вы же у нас скорее охранники, чем убийцы, для вас главное – голова…» Зачем вспоминать всё это сейчас, здесь? Здесь, похоже, правила другие. Олег вон сказал – молодец… Утешение было слабое. «Любой бы выстрелил на моём месте», – сказал Сашка сам себе. И сам себе не поверил. Было страшно. Даже сумрак в комнате пугал. Сашка вжался в холодную стену. За дверью слышался какой-то шорох, потом что-то упало. Но это было где-то там, как будто очень далеко. А здесь, кроме него и тусклого лунного света, ничего не было. Точно так же луна светила и в центре. Точно так же пробивался её свет через лёгкие шторы в квартире, где Сашка жил с родителями. Иногда, в ранних зимних сумерках, когда в квартире отключали электричество, мама садилась проверять тетради рядом с Сашкиной кроватью. Отблески от керосинки и лунные квадратики мешались, путались на обоях. И от этого маленькому Сашке казалось, что спать хочется немыслимо, только коснись щекой подушки. И всё-таки сквозь сон он ещё успевал почувствовать, как мамина рука гладит его по волосам, как мама поправляет на нём одеяло. Это было так давно… И теперь никогда уже не будет. Он вырос. А после того, что он сегодня сделал, маме и прикоснуться к нему будет противно. Она ведь мечтала, что сын станет медиком и будет жизни спасать, а он… Сашка почувствовал, как устал за этот час. Лунные блики на стене стали колыхаться, менять свои очертания, превращаться в мертвенно-бледные лица. Сашка зажмурился. Лица не исчезали. Они закружились в хороводе, и на каждое их движение Сашкин мозг реагировал мгновенно: расстояние, скорость и траектория пули, поражающая сила… Как будто не осталось в Сашке ничего, кроме чётких гвардейских инструкций. Сашка засмеялся. Сначала слабо и негромко, потом сильнее и сильнее, ударяясь головой и локтем о стену. Как будто развернулась в нём таившаяся до сих пор пружина и вытолкнула наружу этот смех. Скрипнула дверь. Темнота шарахнулась в разные стороны, словно опасаясь за себя. Но Сашка не слышал скрипа, не видел свечного света – его колотило, и остановиться он не мог. Лицо… Траектория… Отдача в руке… Сашка закашлялся, захлебнулся смехом и слезами. В груди заболело. Кто-то поднёс свечу к самому его лицу, и Сашка увидел над собой Витьку Шиза.

– Привыкай, – произнёс командор…

6.

Проснулся Сашка от холода: за ночь погода окончательно испортилась, в наспех заделанное окно дуло, и влетали мелкие капли дождя. Кеша спал, отвернувшись к стене. Конечно, он не мёрз в своей утепленной куртке, к тому же под ним лежало свёрнутое вдвое армейское одеяло и какой-то рваный полосатый плед, наверняка, добытый в развалинах. В квартире царила тишина. Сашка встал, выглянул в большую комнату – никого. Пустота и беспорядок. Сашка поёжился, покрепче запахнулся в форменку и втянул руки в рукава. Однако теплее ему не стало. Холодно было в комнате, холодно было в душе. Даже голова была какая-то на удивление пустая и холодная. И мысли в ней перекатывались вяло, как стылые камни. Что-то надо было делать. Двигаться. Жить обычной жизнью, как раньше. Тогда всё наладится. Сашка кое-как вытащил из себя воспоминание о том, с чего начинался день в Корпусе. Конечно, с толчеи в умывалке… Он прошёл к маленькому закутку, где из стены торчали водопроводные трубы, открутил вентиль. В подставленное снизу мятое ведро потекла тонкая струя буроватой воды, Сашка тронул струю пальцем – она была ледяная. Мыться и чистить зубы не захотелось. В бывшем санузле он обнаружил полуразвалившийся унитаз и ванную, покрытую почти новой голубой эмалью. Ни тем, ни другим ребята почти не пользовались – для всех целей больше подходили соседние развалины. Сашка сел на край ванной и тупо уставился перед собой. Прежней жизни не получалось. Ни в целом, ни в мелочах. Может, он просто не годится в штурмовики? И вообще в военные? А на что он тогда годится?

– Что, желторотик, купаться собрался?

Сашка вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Лёва с пустой бутылкой в руках.

– Я когда трезвый, всегда бесшумно хожу, – похвалился он. Сашка поморщился.

Лёва был некрасив: рыжие немытые космы свалялись, длинные худые руки неуклюже торчали из рукавов засаленного ватника, лицо с узкими отёкшими глазами казалось землистым и помятым. А ещё он был, несомненно, опасен – это Сашка почувствовал ещё вчера.

– Чего скривился? – Лёва смотрел на него бледно-зелёными глазами. – Новые друзья не нравятся?

– Давай потом поговорим, – тихо сказал Сашка, –  а пока я пойду.

Но рыжий вдруг заслонил дверь.

– Куда? Так не положено. Надо бы это, – он щёлкнул пальцами по горлу, – пузырь друганам поставить. За вчерашнего ханурика. Замочил – обмой.

Сашка встал и попытался отодвинуть Лёву с дороги. Но тот ухватил его за рукав.

– Ты что, глухой, салабон? Я говорю, возьми тару, принеси бухла. Ты ведь не особый здесь и не дома.

– Отвали, – грубо сказал Сашка.

Лёва такого ответа не ожидал, но отреагировал быстро. Левой рукой он схватил Сашку за форменку, а правой, с бутылкой, замахнулся. Сашка перехватил эту его руку, дёрнул вниз и коленом сильно ударил Лёву в живот. Тот захрипел, пытаясь вдохнуть. Сашка выкрутил у него бутылку, отбил днище о край ванной и спиной, закрываясь получившейся «розочкой», попятился в большую комнату.

– Уделаю гниду! – наконец, заорал ему вслед Лёва.

«Чушь, – спокойно подумал Сашка, – На осколки ты не полезешь!»

На крик Лёвы выбежали Олег со своим малолетним соседом Хныком и Кеша. Сашка расслабился. Сейчас Олег во всём разберётся. Олег разобрался. Он в одну секунду оказался у Сашки за спиной и вывернул его руку так, что у Сашки слёзы выступили на глазах, а бутылка упала и разлетелась на мелкие кусочки. На Лёву Олег направил пистолет.

– Тихо, – сказал Олег. – Тихо, успокоились все.

– Вы что, суки! – Лёва удивлённо смотрел на парней. – Я, ё-моё, воевал, а он – он из Корпуса! Они там, как что, так за нами прячутся. Только Главе задницу лизать способны! Вы что, отморозка этого пожалели?

– Ты всё сказал? – Олег немного ослабил захват, и Сашка стал потихоньку распрямляться. – Я не стану разбираться, кто из вас отморозок. Ещё одно нарушение правил – заявлю в спецотряд. Понятно?

Лёва скривился, но возражать не стал. Олег медленно опустил пистолет и повернулся к Кеше:

– Объясни своему нервному соседу, что такое спецотряд.

Олег ушёл, а Сашка машинально растирал затёкшую кисть и думал, какой же тот всё-таки сильный.

– Я тебя всё равно замочу, тварь! – пробормотал Лёва и убрался в свою комнату.

Сашка посмотрел под ноги, наступил на один из бутылочных осколков. Осколок противно хрустнул.

– Ну что, идём? – осторожно спросил Кеша.

Они вошли в комнату, и только тут Сашка увидел, что у Кеши огромный синяк на лице.

– Кто это тебя?

– Да парни отпинали, – невозмутимо отозвался Кеша и как ни в чём не бывало уселся зашивать распоротый шлем. – Представляешь, я вчера так скоро за камни прятался, что аж шапку порвал. Ну зато сам жив.

– Они – звери, – шёпотом сказал Сашка.

– Они не звери, они правы, – Кеша улыбнулся и поморщился от боли. – Я ведь тебя в форменке повёл. А если бы падальщики это разглядели? Они ведь знают, где штурмовики живут. Вычислили бы нас да шарахнули в окно из гранатомёта. Вот все бы и накрылись, а я виноват. Да и в магазин лазить не стоило – это их территория. Всё, что здесь гниёт и валяется, их собственность. Если бы Олег знал, куда мы собрались, обоих прибил бы. Даже до спецотряда дело бы не дошло. Это, кстати, нашего патрона Тоффельта расстрельная команда. Считается, что они преступления и всякий беспредел расследуют, но это так, фигня. На кого им заявили, считай, подох.

– Кеша…

Кеша обкусил нитку и выжидательно смотрел на Сашку.

– Я пойду, погуляю, – наконец выговорил Сашка. – Один. Ты не ходи за мной.

– Да? – Кеша вздохнул. – Хорошо. Кстати, а куда ты вчера мой револьвер дел?

– Потерял, – соврал Сашка…

На улице накрапывал противный осенний дождик. Ветер дул с севера и приносил какие-то фабричные угарные запахи. На фоне туч, напоминающих клочки застиранных серых кителей, разбросанных по небу взрывом, дом смотрелся совсем угрюмо. Он казался дырявым каменным мешком. Разнокалиберные дыры были затянуты плёнкой, забиты досками, в некоторых торчали стёкла. Из одного окна шёл дымок. Такой же серый, как и всё вокруг. Каменный мешок был мёртв: ни вздоха, ни движения. Куда-то исчез даже часовой, которому надлежало находиться у выхода. Сашке вдруг захотелось уйти отсюда навсегда, забыть развалины, как гадкий сон. И никогда, ни за что не связываться больше с войной… Потому что так, как живут штурмовики, не могут жить нормальные люди. Может, человеку вообще не свойственно стрелять в себе подобного? Сашка остановился. Мысль была странная. «Город окружают враги. Они должны быть убиты!» – это элементарно, правильно и ясно. Иначе враг убьёт тебя. Вчерашний паренёк снова встал перед глазами, и Сашку мучительно затошнило… «Никакой я не солдат, – подумал он горько, – почему я не понял это раньше, в Корпусе?»

Он пошёл по развалинам в ту сторону, откуда привёл его Эдик Кролик. Он не очень хорошо помнил дорогу, поэтому постоянно спотыкался и проваливался в кучи мусора. Дождь усилился, и вскоре под ногами вспенивались мутные лужи. В такую погоду лучше всего было бы сидеть дома у зажженной плиты или в тёплой казарме Корпуса. Сашка обернулся. Возвращаться под крышу не хотелось. Развалины вызывали только одно желание – уйти как можно скорее. Желание, которое не могло родиться в Корпусе. Никогда Сашка не хотел покинуть Корпус. Даже во время изматывающих учений, ночных тревог и ежедневных пробежек по десять километров в жару и дождь. Даже тогда, когда в наказание лишали редких увольнений и запирали в тёмной подвальной комнатушке. Ничего не могло случиться в Корпусе такого, чтобы бросить всё и убежать… Опять выплыло воспоминание об Илье Яснове. Ильюхе всегда легче давались тренировки, занятия, соблюдение дисциплины. Может потому, что он был немного старше Сашки. А может потому, что два года прожил в приюте и привык во всём полагаться только на себя. Наверное, и в развалинах Илья прижился бы. Впрочем, теперь он, наверное, уже в другом городе. В Энске. Там, куда и собирался. Это возможно. Хотя вероятнее другое – Илья просто погиб. Потерялся в буре и умер от жажды. Или дикие пустынники отрезали ему голову и выставили на пике всем на устрашение. Или его нашли уроды из Конторы, поставили к стенке, расстреляли… А может, он вернулся. Не смог никуда уйти. Где-нибудь сейчас прячется в развалинах… Прячется. Стоп! Сашка остановился, озираясь.

Оказалось, что он дошёл до остановки автобуса. Той самой, на которую вчера принесло его по недоразумению и собственной глупости. Сашка уставился на нацарапанное углём на куске фанеры расписание. Дневной рейс отправлялся в 14.40. Если сесть в автобус, то через полчаса он окажется дома…

– Эй! Эй, слышишь?!

Сашка огляделся, и под козырьком одного из деревянных бараков на противоположной стороне площадки увидел парня, который приветственно махал рукой:

– Давай сюда!

Сашка ускорил шаг и, уже подходя, узнал парня: это был Женька Коньков из их группы. Женька был беловолосый, голубоглазый, с ямочками на щеках и выглядел так, что мог бы играть в спектаклях умного и воспитанного подростка из очень-очень благополучной семьи. Только шрам на подбородке его слегка портил. Сашка вспомнил, что вчера Женька всё время крутился возле Лёвы. Наверное, они были друзьями.

– Чё, заблудился? – осведомился Женька, выбрасывая окурок. – А я смотрю: торчишь тут, как вошь на лысине. Куда тебе надо-то?

Сашка пожал плечами.

– Тогда заходи. Это наша забегаловка. Только для штурмовиков. Можно выпить, погреться. Идёшь?

Внутри забегаловки было сыро и темно. Окна заколочены, на полу – подозрительные лужи. Под потолком висело несколько керосиновых ламп, освещавших разве что самих себя. Разношёрстно одетые штурмовики сидели за столами в дальнем углу. Пили они тихо, и это было удивительно. «Помер, наверное, кто-то, – решил Сашка, – а это поминки». Женька меж тем направился к стойке, заставленной пустыми стаканами. За ней стоял немолодой мужчина в сером вязаном свитере и, лениво стряхивая пепел себе под ноги, курил.

– Что, пацаны, – поинтересовался он, – пить будете? Спирт, водка, вино?

Сашка увидел за его спиной чёрный телефонный аппарат.

– Позвонить можно?

– Полмарки, – кивнул мужик.

Полмарки было дорого, но выбора не было, и, бросив на стойку мелочь, Сашка пошёл к аппарату. Телефон был старый, громоздкий и солидно блестел лакированными боками. Сашка снял трубку, медленно набрал номер соседей. Зачем он собрался звонить, сказать было трудно. Но если бы мама хоть что-то заподозрила, позвала бы его домой, он бы, наверное, не задумываясь, побежал отсюда. Пешком.

– Слушаю, – сказал женский голос на том конце провода.

– Это Саша Ерхов, – Сашка облизнул внезапно пересохшие губы. – Мне маму…

– Саша, говори громче! Ты из Корпуса? Мама ушла в больницу. Они неважно себя чувствует после всей этой истории с Конторой. Что-нибудь передать?

– Не надо, – сказал Сашка уже разборчиво. – То есть скажите, что у меня всё хорошо. Что я приду в увольнение, как только смогу. Пусть не беспокоится…

Сашка повесил трубку на рычаг. Домой было нельзя. По крайней мере, сейчас. Он вышел в зал. Народу там явно прибавилось, стало шумнее. Женька с бутылкой какого-то пойла сидел за крайним столиком. Сашка подошёл и сел рядом.

– Будешь? – спросил Женька, кивнув на бутылку.

– Нет.

– Тогда давай так поболтаем. Слышал, вы с Лёвкой сцепились? Вся этажка про это гудит. А чего, если не секрет?

– Много хочет, – сказал Сашка. – Я  ему не нанимался спирт покупать.

Женька задумчиво свистнул:

– А у тебя что, друзья крутые? Или ты думаешь: один свои проблемы разгребёшь?

– Какие проблемы?

– Жить надо по правилам, – объяснил Женька. – А по правилам вновь пришедший должен понравиться уже живущим. Вот Лёвке ты очень не понравился.

– А я не девушка, чтобы ему нравиться, – оборвал его Сашка.

– Ну-ну, – Женька покачал головой. – Только ты не думай, что ты такой сильный и тебе всё сойдёт. Тут не Корпус, захотят – уделают, и вякнуть не успеешь…

– Я понял, – Сашка встал. – Ты меня напугать хочешь. Только у меня времени на это нет.

Он вышел на улицу. И, стараясь перешагивать лужи, отправился назад в этажку. Домой вернуться никак нельзя, а значит, придётся терпеть всё, что угодно: холодные ночи, отвратительный паёк, соседа Лёву, который не упустит случая ему отомстить за сегодняшнее. А может, он и привыкнет. Привыкли же другие. Может, всё проще, чем ему показалось. Просто мир вокруг слишком резко изменился, и он не успел освоиться. А для всего нужно время. «Неужели я и правда привыкну к тому, что натворил вчера?» – с ужасом подумал Сашка.

Высотка с номером 31 нашлась на удивление быстро. Сашка вошёл в подъезд и сразу увидел часового – бледного маленького подростка в огромной ватной куртке, которая болталась на нём, как на вешалке. Подросток курил самокрутку и поминутно сплёвывал на пол через выбитый передний зуб.

– Куда? – спросил он без энтузиазма.

– Я из группы Воронцова, – ответил Сашка и полез через мешки к лестнице.

– Стой, – раздалось сзади. Из тёмного угла показался здоровенный детина, бритый наголо и с автоматом в руках. – Дай-ка тебя запомнить.

– А ты кто? – насторожился Сашка.

– Это ты кто? А я комендант здешней общаги, зови меня Волк, – детина внимательно рассмотрел Сашку со всех сторон и, кажется, остался доволен. – Сойдёшь, а то в последнее время всё доходяг каких-то присылают, – и он с усмешкой кивнул на бледного. – Правда, Шакал?

Бледный пожал плечами и отвернулся.

– Так это ты утром на Лёву с бутылкой кинулся?

Сашка напрягся: слишком много сегодня об этом говорилось, но Волк закончил неожиданно:

– Правильно сделал. Но теперь не боись – я этого рыжего предупредил, что, если к тебе сунется, ответит по полной. Нас и так мало, чтобы друг друга по дурным поводам убивать. Вообще Лёва – трус и слабак. Я ему давно уже говорил, чтобы уматывал хоть к дьяволу, хоть к падальщикам… Правда, раньше он нормальным парнем был, но сломался. Запил. Такое бывает. Вообще в «Штурме» парни разные. Есть группы, где говнюк на говнюке. Там бы тебя сегодня уже закопали. Но в нашей этажке – всё по понятиям. Пока я живой. И братва вроде пока нормальная. Вот Шак, например, я его сам подобрал, рылся тут в отбросах, а теперь Родину грудью защищает! Защищаешь, Шакал?

– Да, Волк, защищаю, – ответил Шакал, продолжая курить.

– Так что Лёву не бойся, – закончил разговор Волк, – но и сам его не трогай. И не дай Бог тебе кого-нибудь из бригады убить. Тогда хана тебе…

В комнате пахло соляркой – Кеша чистил трофейный пистолет.

– Ты мой револьвер потерял, я тогда этот возьму, – сказал он Сашке. – А ещё Шиз с тобой хотел поговорить. О душе, понял? Он и со мной говорил, всегда под руку, а потом я его послал, потому что однажды микросхему из-за него загубил. Толку-то от его разговоров…

К командору Сашка пошёл только вечером. Весь день он провалялся на лежанке, стараясь ни о чём не думать и не слушать, как Кеша что-то бубнит себе под нос. Но мысли о душе и без Шиза лезли в голову. Даже скорее не мысли, а их смутные обрывки: чувствуешь, что что-то не так, а что – не понятно. И копаешься, копаешься в себе, с надеждой определить и устранить этот источник боли. Ныло внутри ничуть не меньше, чем вчера.

Наконец, Кеша стал разогревать на примусе тушёнку, а Сашку погнал к Олегу за водой. Олега дома не оказалось, зато дверь в комнату Шиза была приотворена, и Сашка решил, что надо всё-таки зайти. Вдруг командор хотел с ним разобраться по поводу сегодняшней драки. Тогда не прийти – значит признать, что виноват…

В комнате командора было много странных вещиц непонятного назначения: развешанные по закопченным стенам колокольчики, картинки в полукруглых деревянных рамочках, плетёная циновка на стене возле одной из лежанок. Эта лежанка была покрыта разноцветным лоскутным одеялом. Вторая – пустая, деревянная. На полу мелом был выведен небольшой круг, а по его краям прилеплены тонкие стеариновые свечки. Внутри круга лежала толстая книга в плотном коричневом переплёте. Сам Шиз сидел на подоконнике и смотрел в распахнутое окно.

Сашка аккуратно перешагнул круг, стараясь ничего не задеть и не нарушить.

– Командор…

– Наконец-то ты пришёл, – сказал Шиз, не поворачиваясь. – Я хотел кое-что показать тебе. Подойди.

Сашка приблизился к Шизу и опасливо посмотрел на него. Лицо Витьки было худым, в темноте похожим на череп с пустыми чёрными глазницами. К тому же влетающий в окно дождь, казалось, абсолютно его не задевает. Шиз сидел ровно, вглядываясь вдаль.

– Отсюда очень хорошо виден мир, – сказал командор чуть слышно. – Погляди сам, это важно.

Сашка выглянул в окно. В сумерках можно было рассмотреть несколько соседних этажек да трубы расположенного неподалёку завода. Сашка пожал плечами.

– Ничего не понял, – кивнул Шиз. – Это не удивительно. Ты никогда не смотрел на мир раньше. Даже в полглаза. А зря. Мы с тобой в редком месте. Тут легко достичь просветления. В городе нигде, а здесь – где угодно. Человек тут становится свободным от всей дурной морали. А истинно свободный человек чем-то сродни Богу. Ты знаешь, что есть Бог?

Сашка помотал головой.

– Немногие уже помнят это слово. Это беда, но сейчас я говорю не о том. Мне жаль тебя. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты делаешь что-то не ради своей души, а потому, что так получилось. Ты не духовен…

Шиз замолчал, как будто потерял всякий интерес к разговору. Сашка стоял рядом и не знал, как быть: можно уже уйти или нет. Командор был явно сумасшедший, и поэтому, как вести себя с ним, Сашка не знал.

– Ты хотел уйти отсюда? Хотел в центр? – вдруг спросил Шиз. – Зря. Этим ничего не изменишь. От себя не уйдёшь. А кто ты есть, ты понял вчера и сегодня. Тобой управляет чёрный разум.

– Никто мной не управляет, – отмахнулся Сашка. – А уйти я и, правда, хотел, и ушёл бы, если бы было можно…

– А зачем?

– Там город, – немного подумав, сказал Сашка. – Там мама. И дома там целые.

– Дома, – Шиз не то хрюкнул, не то усмехнулся. – Дома – это мир? Так разве? Ну, ты и глупый! Развалины – чушь. Мир – это души! Когда крошится камень – это ерунда. Когда крошатся души – это конец. Хорошо, если ты это поймёшь…

Сашка молчал. Никогда не доводилось ему слушать таких версий о существовании мира.

– Иди, – наконец, разрешил Шиз. – Ты несёшь беду. Себе и другим. Ты здесь навечно. Но я буду молиться за тебя…

7.

Ночью, ворочаясь в холодной комнате, Сашка вспоминал слова Шиза. Он не хотел их вспоминать. Но они то ли во сне, то ли наяву всплывали и навязчиво лезли в голову: «Ты здесь навечно», «Ты несёшь беду», «Мир – это души». И сам Витька как будто стоял рядом и улыбался своей странной улыбкой. Это было страшно, и, как только в комнате начало светлеть, Сашка уселся на Кешин топчан, похлопал соседа по плечу и спросил:

– Слушай, а почему Воронцов – командор? Он же больной на голову, мало ли…

– Командор он по блату, – сонно отозвался Кеша, – у него какой-то родственник – начальник. Да он и сам с образованием: два года на философа учился в университете.

– Так чего его сюда-то принесло? – ещё больше удивился Сашка.

– С больных мозгов, чего ещё! И вообще, сдался он тебе среди ночи, старикашка наш…

– Старикашка?

– Ну да! Тут до восемнадцати редко доживают, – уже спокойнее объяснил Кеша. – Олег дотянул, потому что умный, а Шиз – потому что дурак. Не соображать ничего – оно легче. И это, если ты так уж замёрз, ложись вот рядом. Подрыхнем ещё, а потом пойдём тебе тряпки покупать, а то проснусь как-нибудь, а вместо тебя твой застывший труп. Знаешь, как противно рядом с трупаком спать!

К падальщикам за Сашкой и Кешей увязался Хнык – замурзанный пацан, живший в одной комнате с Олегом. Он хотел выменять себе перочинный ножик и тёплые носки. Для обмена Хнык припас чекушку самогона, которую спёр у какой-то бабульки на окраинном рынке.

Днём северный ветер разогнал тучи, и температура упала ниже нуля. Ребята ёжились, дышали на руки, стараясь хоть как-то согреться. Кеша беспрестанно болтал. Все истории, которые он рассказывал, были о различных происшествиях в соседних этажках и варьировались от трагичных до скабрезных. Хнык шёл молча. Высказался он только один раз, заискивающе, заглядывая Сашке в лицо своими жёлтыми в редкую тёмную крапинку глазами. Ещё в первый день Сашка решил, что Хныковы глаза напоминают слитый чай. Сейчас он подумал, что взгляд у Хныка какой-то щенячий.

– Классно ты, Саша, стреляешь, – сказал Хнык. – Из пистолета и в лоб сразу. Так не все могут. Я бы испугался…

– Ну, – вмешался Кеша, – это оттого, что он в Корпусе учился. А это место крутое, там и стрелять научат и драться…

– Я тоже драться учился, ещё когда маленький был, – обрадовался новому повороту разговора Хнык. – У меня дядька был, его, как меня, Костей звали, так он классно дрался. Он меня научил всяким приёмам.

– Не свисти, – усмехнулся Кеша, – у тебя один приём: как бить тебя, так ноешь: «Пожалейте сироту». Ты, Сашка, не поверишь, он один раз тётку какую-то обокрал почти в центре, его мужики поймали. Только отпинать – а он как разнылся, так эта дура его сама отпустила, да ещё и жрачки дала на дорогу.

– Она меня усыновить хотела, – Хнык мечтательно вздохнул. – Но без документов трудно.

– Тебя – усыновить?! – Кеша остановился и громко рассмеялся. – Ой, я умираю! Сыночек Хнык! Мамина курочка!

– Ну и не верьте! – не обиделся Хнык. – Мне и здесь хорошо. Так я и пошёлк этой тётке! Да в центре одни придурки живут!

Магазинчик падальщиков располагался в подвале одной из целых пятиэтажек. Пятиэтажка была обитаема, окна проклеены белой бумагой или плотно зашторены, на одном из балконов сушились вещи. На длинном флагштоке перед домом трепыхался красный флаг, на самой пятиэтажке было смонтировано несколько рекламных слоганов, а так же указания на то, кто является хозяином дома. Подход к магазину был укреплен и огорожен так, что даже знавший толк в обороне Сашка открыл рот от удивления: у входа в подъезд пятачок расчистили от хлама, обложили по периметру мешками с песком, из окна над подъездной дверью торчало дуло пулемёта. Наверняка кто-то дежурил и на крыше. У самого входа стояли парни в камуфляже с красными повязками, по виду запросто ломавшие чужие шеи одним взглядом.

– Боюсь я их, – тихо заскулил Хнык. – Как иду, так боюсь. Они сильно крутые.

«Крутые» быстро обыскали идущего впереди Кешу, затем ощупали Сашку и, наконец, мелко дрожащего Хныка. Только после этого парни смогли спуститься в подвал. Хорошо освещённое и протопленное помещение от стены до стены было заставлено всевозможными ящиками, коробками и мешками. Посреди этого великолепия сидели на корточках два падальщика в дорогих кожаных куртках и курили. Сашка отметил, что сигареты не местные и дым от них идёт не противный.

– Купить или поменять? – спросил у ребят один из падальщиков.

– Купить, – сказал Кеша.

– И поменять, – добавил Хнык.

Оба парня встали. Один взял у Хныка бутылку и повёл его куда-то за коробки, а второй подошёл к Кеше.

– Одёжу?

Кеша кивнул.

– Новую или с трупа?

– С трупа, – быстро глянув на Сашку, ответил Кеша. – Вот у него десять марок.

– Девять с половиной, – поправил Сашка.

Падальщик покачал головой и показал на груду лохмотьев в дальнем углу подвала.

– Тебе только туда, дружище.

Вещи были чистые, но изрядно заношенные. Сашка вопросительно посмотрел на Кешу.

– Выбирай быстрее, – посоветовал тот, – не в гостях.

Торопиться не хотелось. Уж очень здесь было тепло. Последняя уличная дрожь выходила из тела. Тут бы лечь за мешками и никуда не уходить. Заснуть. Сашка с трудом подавил в себе желание опуститься на пол и задремать, и стал разбирать одежду. Тёплая куртка его размера нашлась довольно быстро. Сашка отвёл глаза от заплатки на уровне сердца и сказал себе, что размышлять, откуда она взялась на куртке, глупо. Размышлениями не согреешься.

– Восемь марок, – сказал падальщик.

– Нормально, – кивнул Кеша, – ещё на одеяло хватит? Давайте.

Падальщик порылся в одном из мешков и извлёк что-то неопределённо-серое.

– Чувака какого-то прямо под ним шлёпнули из большой пушки, поэтому дёшево так. Не берут, суеверные все стали. Но на ваши деньги ничего другого нет.

В головах у одеяла была дыра. Большая, с подпаленными рваными краями. Сашка на минуту представил себе, что же могло остаться от человека, спавшего под этим одеялом, и ему стало страшно. «Тут редко кто доживает до восемнадцати, – вспомнились Кешины слова. – Получается, в лучшем случае мне осталось два с половиной года, – непроизвольно подсчитал он. – А самому Кеше и того меньше». Падальщик меж тем взял одеяло, кое-как свернул и сунул его Сашке в руки…

– Ну как, Санёк, согрелся? – спросил Кеша, когда здание «Красных братьев» скрылось за развалинами. – Тебе повезло: за восемь марок редко что приличное попадается…

Сашка молча кивнул. Остался неприятный осадок после этого магазина. Целая груда вещей с убитых. С таких же парней, как он. Кто-то ходил в этой куртке, кого-то она спасала от холода и ветра. Кто был тот парень? Теперь уж не узнаешь. Да и не важно. Важно одно: гарантируя защиту от холода, куртка эта не защитит от другого. От пули в сердце. Прежнего хозяина не защитила…

– Скоты жадные эти падальщики, – вздохнул Хнык. – За бутылку самогона – одни носки. Ну, две пары, конечно, но я-то хотел ножичек!

– Вернись, попроси. Может, подарят, – посоветовал Кеша. – А может, сразу усыновят.

– Пошёл ты, – произнёс Хнык, сразу отбежав на безопасное расстояние.

Кеша махнул рукой:

– Если бы не Олег, быть бы Костику краснобратым. Куда бы делся! Сейчас бы степь брюхом протирал…

Хнык издалека показал Кеше неприличный жест и скрылся из виду.

– Э-эх, – Кеша пнул подвернувшуюся под ноги пластиковую бутылку, потом подумал и подобрал её, – а вообще «красным» быть неплохо, если не салабоном, конечно. Вот торговать, к примеру, или в караваны ходить. Правда, они только своих берут, кто на них долго пашет. Надо с малолеток начинать. А я трупов боюсь. А ты боишься?

– Не знаю, – честно признался Сашка, – я ведь ещё не воевал. Ну в Корпусе фильм один раз видел учебный, там каких-то пленных из Энска расстреливали… Противно, конечно. А штурмовиков часто на войну посылают?

– Да нет, – Кеша усмехнулся, – за боёвки ведь деньги платить надо, а начальство жадное. Вот в мае было классное сражение. Энских поубивали – немеряно, а наших только человек двести. И штурмовиков, и других. Правда, наша бригада в запасе была, на случай прорыва. В окопах два дня просидели. А Энских уделали танкисты. Я тогда им пузырь бормотухи продал втридорога…

– Всё-таки это свинство – мёртвого человека обирать, – вздохнул Сашка. – Если бы я был Главой, я бы этих падальщиков вообще запретил. Только город позорят.

– И передохли бы у тебя все с голоду, – засмеялся Кеша. – А вообще, чего ты себе голову забиваешь, мало тебе своих проблем? Вот сейчас придём и будем доски на растопку ломать, мне парни с четвёртого этажа обещали. Каждая доска – пять грошей. Потом половину отдашь. Раз в месяц нам тридцать марок дают каждому, и консервов, сколько по норме положено. Опять же, квартира халявная, так что и тратиться особо не на что. Я за полтора года уже четыреста марок скопил. Вот накоплю ещё столько же и поеду на ферму к бате или поступлю учиться куда-нибудь. А ты-то учиться будешь?

– Обязательно.

– А на кого?

– На медика, – немного подумав, сказал Сашка. – На кардиолога. Это такой врач, который сердце лечит.

– Ладно, – кивнул Кеша. – Тогда деньги зарабатывай и копи, как я.

Сашка кивнул. На самом деле он ещё не задумывался о будущем, слишком много забот навалилось одновременно. Но не будет же он всю жизнь в штурмовиках, тут Кеша прав. Значит, надо что-то делать, что-то, чтобы выбраться отсюда…

Однако свои рассуждения о будущем Сашка вскоре оставил. На них просто не было времени. Приходилось решать уйму бытовых проблем: как растянуть на день паёк, где добыть деревяшек на растопку, умываться ли ледяной водой или отложить до лучших времён. Темнело всё раньше и раньше, и каждый день был менее тёплым, чем предыдущий, поэтому пора было позаботиться об отоплении. Целыми днями парни копались в развалинах, там, где не стояли огораживающие знаки падальщиков. Находили в основном ненужную рухлядь, но иногда кому-нибудь везло, и найденная рухлядь могла гореть. Тогда её тащили в дом. Во время одного из походов к частному сектору Сашка заметил, что кто-то содрал фанерку с расписанием автобуса. Ещё бросилось в глаза, что тут почти не было деревьев, кроме совсем уже хилых, зато торчало много пней. Наверное, местное население тоже испытывало трудности с топливом… Бесконечное таскание добытого в развалинах хлама изматывало, но зато не оставалось сил и времени думать о чём-то другом. Каждое утро Сашка доставал из кармана календарик с эмблемой Корпуса – единственное, что от учёбы в нём осталось – и зачёркивал вчерашний день. Он даже научился, как Кеша, ежедневно прикидывать, сколько осталось до пятого числа – дня, когда в бригаде выдавали получку. Ему должны были заплатить целых двенадцать марок. Тогда можно будет сходить домой, как будто в увольнение, повидаться с мамой, переночевать в нормальной постели, может даже посидеть при электрическом свете и почитать книжку. Одну из тех наивно-захватывающих повестей, которые он любил читать раньше…

Часто Сашка вместе с Кешей и Хныком крутился около остановки. Это был, пожалуй, центр жизни в Южных развалинах. Здесь располагались бар, вербовочный пункт со складом и общественная баня, куда с удостоверением штурмовика можно было пройти за символическую плату в полмарки. Чуть дальше находился лазарет. А ещё дальше, где Сашка пока не бывал, а только слышал, управление организации «Штурм» и плац для построений. Многочисленные парни в  гражданской одежде и чёрных мундирах с утра до вечера сновали по пятачку остановки. Некоторым был нужен автобус, отъезжающий в город, некоторые приходили сюда, чтобы купить что-нибудь у местных лоточников. Лоточники продавали продукты, курево и алкоголь, который пользовался особым спросом. Многие штурмовики умудрялись пропивать все выданные им деньги. Впрочем, Кеша с Сашкой выпивкой не интересовались, а Хныка периодически угощали какие-то пацаны, но наливали ему совсем немного, скорее ради смеха. Даже от крошечного глотка спиртного Хнык моментально пьянел и начинал нести несусветную чушь, хвастаясь вымышленными боевыми подвигами и успехом у девушек…

Однажды, когда Сашка с Кешей выходили из бара, где грелись перед очередным походом за топливом, к остановке подъехал автобус. Это была та самая «Труповозка», которая привезла сюда Сашку не так уж и давно. Сегодня пассажиров, желающих уехать в город, было немного: трое парней и пара местных мужиков. Сашка посмотрел на автобус, сделал несколько шагов и вдруг, сам не понимая зачем, забрался на подножку. Кеша что-то удивлённо кричал вслед, но Сашка его не слышал. Автобус, дребезжа, потащился по улицам в центр. Туда, куда Сашке было нельзя и не надо… Сашка сидел в уголке, прислонившись к стене, и не мог себе объяснить, почему он здесь. Он ведь шёл с Кешей. Сейчас они должны были разгребать холодную бетонную крошку в поисках древесины. Ерунда какая-то получалась: собирался сделать одно, а вышло совсем другое. Как затмение нашло. Сашка вздохнул: «Ничего, проеду по кольцу и вернусь к Кеше…»

Однако когда автобус дополз до городской конечной, находившейся недалеко от Корпуса, выяснилось, что назад он сегодня больше не идёт. Сашка постоял в нерешительности и отправился в сторону Корпуса. Знакомую проходную было видно издалека. Там, в бетонной «коробочке» с узкими окошками, сейчас находился дежурный наряд – четыре человека. Может быть, даже из его роты. На секунду Сашку охватило желание зайти, поговорить, посидеть там с ребятами. Но, мгновенно возникнув, эта мысль так же быстро исчезла. О чём ему теперь говорить с кадетами? Не о чем. Сашка сел на железную оградку около соседнего здания и просто смотрел. Жизнь в Корпусе продолжалась: вот в ворота, натужно урча, въехал грузовик, затянутый зелёным брезентом, а дежурный кадет, лопоухий первогодок, выскочил поднимать заградительную планку, не накинув шинели, и, пока грузовик въезжал на территорию, успел замёрзнуть и бежал назад, втягивая голову в плечи; вот ещё один кадет, постарше, вышел на крыльцо дежурки и что-то объяснял женщине в пушистой шали, после чего женщина ушла; вот из проходной показались несколько офицеров, зашагали по улице… Сашка встал и побрёл прочь. Одно дело было вспоминать о Корпусе там, в развалинах, другое – вновь увидеть эти знакомые стены. В горле перехватило, и Сашка часто задышал, чтобы не разреветься. Не надо было сюда ехать… Что ему теперь Корпус? Его отсюда просто выкинули. Без вины, а так – на всякий случай. И теперь он штурмовик. И, видимо, надолго. «Надолго? Ну и пусть, – зло подумал Сашка, – я уже привык! Вы, гвардия, элита, можете жить в разбомбленном доме, есть два раза в день холодную тушёнку и спать на голых досках, когда вокруг шуршат крысы? Нет? Так чем вы лучше нас?»

Из центра Сашка вернулся только к вечеру, прошагав весь путь пешком, и так устал, что не сразу понял, что в их с Кешей комнате непривычно тепло.

– Обогреватель, – гордо сказал Кеша, показывая на странную конструкцию из бывшего шашлычного мангала. – Первое время дымить будет, но я знаю, как сделать трубу. Главное, чтобы искры не летели, а то сгорим на хрен к чёртовой бабушке!

– Где взял? – только и смог выговорить Сашка.

– В карты у соседей из 15-го дома выиграл. Да ты челюсть-то подбери: я на пушку трофейную играл, её не жалко, если что, вдруг она меченая! У нас теперь класснее всех будет! Захотим – натопим, захотим – жрать сварим. Всё не в ведёрке ветки жечь.

И правда, их «печка» да «буржуйка» в комнате Олега оказались почти что роскошью – остальные ребята разводили костерки в чугунных ящиках, помятых детских ванночках, жестяных вёдрах. Поэтому пожаров, по словам Кеши, в развалинах случалось достаточно.

–  Зато сгоришь, не сгоришь – ещё неизвестно, а топить не будешь – точно загнёшься, –  заключил Кеша, – вон в прошлом году тут половина народа передохла – грипп…

8.

Пятого октября ребята собрались за столом в большой комнате, ожидая командора. В этот день на складе выдавали пайки, и Витька должен был назначить, кто пойдёт за ними, а кто будет затаскивать в этажку. Шиз вошёл и, бесстрастно оглядев сидящих, сказал:

– Пока харчей не будет. Не привезли. И денег нет. Дали каждому авансом по три марки, а Ерхову – марку и двадцать грошей. Но кто хочет, можете получить уголь. Мешок на человека, под расписку.

Кто-то свистнул, Лёва выматерился.

– Это как же? – заскулил Хнык. – А что же мы жрать должны?

– Поголодаешь, – отрезал Шиз. – Я, когда дома жил, одними отрубями питался. Это и организм очищает и душу.

– Я тебе что: свинья, отруби жрать? У меня ноги болят. Я, может, умру скоро!

– Смерти нет, – спокойно пояснил Витька. – Есть переход в другой мир. Там жизнь лучше.

– Вот я тебе сейчас кирпичом звякну по башке, посмотрим тогда, – озлобился Хнык.

– Дело – дрянь, – вздохнул Кеша. – Ладно, уголь так уголь. Пошли, Санёк, скорее, а то у нас по жизни так: вроде завезут на всех, а последним обязательно не хватит…

Направляясь на склад, Сашка с Кешей прошли мимо остановки. Там всё было, как обычно: видимо, отсутствие пайка пока никого не взволновало. Несколько парней тащили на себе заполненные углём мешки, торговцы предлагали свой обычный ассортимент. Сашка, глядя на это, решил, что продукты выдадут совсем скоро, ничего серьёзного…

В ходку решили брать по мешку. Поэтому после второго раза, когда Кеша вытер рукавом вспотевший лоб и заявил, что надо снова идти на склад, Сашка удивился.

– Надо, – Кеша подмигнул.

У кладовщика он попросил выдать мешок угля в счёт какого-то Валеры, которого Сашка не знал. Кладовщик полистал списки, вычеркнул нужную фамилию, и Кеша расписался напротив неё неразборчивой закорючкой. Сашка решил, что это какой-нибудь Кешин приятель, у которого не хватает сил самому волочь мешок. Всю дорогу уголь тащили молча, вымотавшись за предыдущие ходки, к тому же у Сашки начала кружиться голова. Добравшись до своей этажки, парни бросили мешок на землю. Кеша, тяжело дыша, сел на него.

– Где он живёт, это Валера? – поинтересовался Сашка.

– Не знаю, – простодушно ответил Кеша.

– Постой, – удивился Сашка, – разве мы не Валере несли этот уголь?

– Чудной, – Кеша улыбнулся, – стал бы я этому дураку тащить полный мешок. Да ни в жизнь. Этот мешок теперь наш. Сообразил?

– Ну ты и сволочь, – возмутился Сашка. – Нужно его обратно отнести. Ведь парень замёрзнет, Кеша. И потом, ты сам говорил о гриппе.

– Я – не сволочь, – медленно сказал Кеша. – Я просто уже зимовал тут, а ты нет. Прошлой осенью у нас два мешка было, и израсходовались они очень быстро. Я второй год мёрзнуть не хочу! Понял?

– А Валера? – крикнул Сашка. – Как он?

– Кто успел – тот и съел. – Кеша тоже закричал. – Понял? Этот мешок наш! Мы его принесли, сейчас занесём и всё. А если этот парень такой недоумок и за углём вовремя не ходит, то это его вина.

– А может он болеет?

– Да хоть при смерти! – глаза Кеши сузились до совсем маленьких щёлочек, и зрачки оттуда смотрели враждебно. – Мне плевать. Всё! Хватайся и пошли. Потом вся бригада нам спасибо скажет, все будут ходить и греться.

– Чё орёте, придурки, – из подъезда вышел высокий парень с помятым не то со сна, не то с перепоя лицом и наставил на Кешу обрез. – Хрен уснёшь!

– Ладно, Уксус, – заискивающе улыбнулся ему Кеша. – Уголь таскали и устали. Сейчас дальше понесём.

– Сейчас мы понесём этот мешок обратно, – сказал Сашка, хватая мешок.

– Иди домой и там командуй, – Кеша дёрнул мешок в свою сторону. – Или возвращайся в Корпус!

– Кеша! То, что ты сейчас делаешь, просто убийство! Из-за тебя человек может погибнуть! – попытался объяснить ему Сашка. – Ты что, потом спать спокойно сможешь?

– Ну ты же спишь! – огрызнулся Кеша. – А я не малолетке в голову стреляю!

Сашка выпустил мешок из рук. Больше всего хотелось броситься на Кешу, ударить его посильнее, свалить в грязь. Даже дыхание от злости сбилось. Но этого делать было нельзя: во-первых, рядом стоял Уксус и с интересом наблюдал за ними, во-вторых, Кеша был не так уж и не прав… Несколько секунд Сашка и Кеша смотрели друг другу в глаза. Потом Кеша вдруг смутился и сказал:

– Да ладно, чего ты психуешь. Я этого Валеру знаю. Он живёт тут рядом, в частном секторе, только на боёвки в бригаду приходит. Пацану, кроме травки, ни фига не надо, он бы или вовсе не пришёл, или на наркоту уголь сменял.

Сашка отвернулся, потом сел на мешок и, чтобы окончательно успокоиться, поднял и принялся вертеть в руках кусок кирпича.

– Я понял, – вдруг хрипло заявил Уксус, – спёрли и поделить не можете. – Он хохотнул и ткнул Кешу в плечо обрезом: – Я тебя спасаю. Бери уголь и тащи ко мне в комнату. Понял, урод?

Кеша растерянно поглядел на него и схватился за мешок.

– А ты-то тут при чём? – не понял Сашка.

– Это ты тут не при чём, – Уксус угрожающе покачал обрезом. – Ты кто, недоносок? Рядовой? А я командор. Так что оторви свою задницу от мешка и вали отсюда.

– Тогда я к Волку пойду, – Сашка встал. – Пусть он разбирается.

– Иди, – Уксус противно заржал, – я слышал, на тебе труп – раз, драка – два, теперь будет воровство. Хана тебе, засранец!

Сашка швырнул кусок кирпича в стену и молча пошёл вверх по лестнице. Сзади, сопя и шёпотом ругаясь, надрывался Кеша…

Утро следующего дня не принесло радостных вестей. Олег, ещё затемно ходивший на склад, вернулся раздражённый и растерянный. Судя по всему, раньше задержек с пайками не было. Хнык, раздобыв где-то карты, ходил по комнатам, настойчиво предлагая всем сыграть «на жрачку».

– У вас, Кешенька, наверняка, ещё осталось, – твердил он. – Давай сыграем!

– Иди степь подметай, – сказал Кеша, за воротник вытаскивая Хныка из комнаты. – Тебе-то играть не на что. Да и мухлюешь.

Хнык громко выругался и пошёл в комнату к Женьке, откуда вылетел ещё быстрее. Сашка лежал, отвернувшись к стенке. С Кешей они почти не разговаривали. Сам Кеша периодически принимался ворчать по поводу потерянного угля и Уксуса-скотины, на которого нет управы в этажке, но Сашка этих разговоров не поддерживал, и Кеша замолкал. Из продуктов в комнате осталось лишь немного кукурузной муки, припасённой Кешей, но жевать эту муку всухую было противно. Ближе к вечеру Сашка с соседом и вовсе пошли в разные стороны, чего не бывало до сих пор. Кеша отправился на остановку купить что-нибудь у местных, а Сашке Олег выдал мятую железную канистру и послал за водой для всей бригады. Сашка волок канистру и думал, что то, что они с Кешей сделали, всё-таки подлость. Вдруг Кеша наврал про того парня, только чтобы не драться. А на самом деле он никакой не наркоман. Впрочем, теперь уже не разберёшься. Надо было или драться вчера с Кешей и тащить мешок назад, или теперь уже молчать и не выпендриваться. А драки бы вчера не вышло. Сашка вспомнил довольную физиономию Уксуса и подумал, что всё-таки хорошо, что он не попал в его бригаду. У склада Сашка остановился отдохнуть. Рядом с ним на металлическом ящике, покрытом дерюжкой, разложила товар бабулька-лоточница. Торговала она махоркой, спичками и варёной кукурузой. Сашка вытащил полученные вчера деньги, купил початок и принялся грызть. В кармане у него осталась одна голубая бумажка. Сашка прикинул, и выходило, что хватит ему на один поход в местную баню и звонок матери…

– Ерхов, – Олег удержал его за рукав, когда Сашка поставил канистру на порог и собрался уйти, – зайди, поговорить надо.

В комнате Олега с Хныком было очень чисто: на столе и на смешной деревянной этажерке полный порядок, кровати с металлической сеткой застелены ватными одеялами, окно наглухо забито прозрачной плёнкой, печка-буржуйка с трубой на улицу, угол, заполненный растопкой, огорожен. «Стараются жить по-человечески» – подумал Сашка. Вот Лёва с Женькой не старались: Сашка проходил мимо их двери и видел, что в комнате, кроме пустых пивных бутылок, рваных газет и фанерных ящиков, ничего не было. Спали, наверное, прямо на полу.

Олег полез в ящик стола, извлек пачку дешёвых сигарет, затянулся, предложил Сашке.

– Я не курю.

– Не пьёшь, не куришь, мата от тебя не слышно. За что из Корпуса выперли?

– Да так, друг у меня был один… Рванул в Энск. А я вроде как с ним заодно был. Контора и вышибла.

– Ни хрена себе, – задумчиво протянул Олег. – Ну хоть родители у тебя живы?

– Мать жива.

– И у меня мать жива. А отец умер. Он у меня хорошим плотником был. Всё, что хочешь, из дерева делал. Мать потом снова замуж вышла, да только зря. Теперь вот мучается со своим новым. Этот гад пьёт по-страшному. Братишку жалко, Павлика. Он маленький ещё. Я думал его сюда взять, да чему он тут хорошему научится… – Олег стряхнул пепел и продолжил: – Жизнь сволочная пошла. Куда только кондоры деньги умудряются деть? Они нормально живут, в центре. А мы тут мудохаемся, как крысы. А тебе я вот что хотел сказать: вернись домой. Если есть хоть малейшая возможность, вернись. Карьеры ты здесь не сделаешь, денег не заработаешь, а сдохнуть – это запросто.

– Мне нельзя, Олег. Мать не должна знать, что я здесь оказался, у неё сердце больное.

– Дурак! – Олег посмотрел на Сашку раздражённо. – Ты не видишь, что здесь творится? Ещё пару дней не дадут пайки, тут такой беспредел начнётся! Я слышал: нас тут даже огородить могут.

– Как огородить?

– Поставят вокруг развалин кордоны, автобус отменят. Чтобы мы тут сидели и к порядочным гражданам в город не ломились. Понял?

– Понял, – Сашка кивнул. – Только уйти всё равно не могу. Может, всё наладится.

Олег махнул рукой.

– Думаешь, матери легче будет, если ты тут погибнешь? Ладно… Иди к себе… Дурак ты всё-таки.

Сашка вышел в коридор. Может, он и дурак, если посмотреть со стороны, только он всё делает правильно. Город не допустит, чтобы целая армия долго оставалась голодной. Это, в конце концов, для города и опасно. Завтра пайки обязательно выдадут. Иначе и быть не может.

9.

Несколько следующих дней прошли в тревожном ожидании пайков, бесконечном нытье Хныка и поисках съестного. Каждый день, просыпаясь, Сашка глядел в окно: ясное небо, ни облачка, только солнце красноватым светом освещает развалины.

– Сегодня уже точно дадут, – говорил он Кеше, который тем временем разводил едва живой огонёк, быстро наполнявший дымом всю комнату.

– Надо трубу сделать, – вздыхал Кеша, но не делал. Вместо этого они отправлялись к складу, куда стекалось по утрам множество штурмовиков.

– Ни хрена не предвидится, – простуженным голосом гавкал кладовщик. Но толпа не разбредалась, а с идиотским упорством, не желая ему верить, всё стояла и ждала. Только к полудню, извергая множество проклятий, парни расходились. Те, у кого в городе были родственники, ездили к ним занимать продукты и деньги. Те, у кого никого не было, сначала покупали еду у местных, но мизерный аванс очень скоро закончился, как и все заначки. Тогда торговцев стали просто грабить, и те больше не решались выходить со своим товаром на остановку.

Марка, которую Сашка хотел потратить на баню и звонок маме, была потрачена на кулёк чечевицы. Немного денег оставалось у Кеши, и он кормил Сашку в долг. О ссоре они оба уже не вспоминали.

– Говорят, «Красные братья» подогнали к своему магазину бронетранспортёр, – делился новостями Кеша. – Потому что боятся штурмовиков. А ещё в городе шумят и наших обходят стороной, а на рынках стоят солдаты, охраняют. Это потому что наши городской магазин ограбили, правда, их поймали и отправили в Контору. Один только удрал на развалины, думал, спасся. Только он всем про себя рассказал, сегодня утром его спецотряд сцапал. Теперь повесят. А наш патрон, Тоффельт, запретил нам ездить в город. Дескать, потерпите, завтра будет пища. Только никто не верит.

– Слушай, Кеша, – перебил его Сашка. – Мы ведь тоже город защищаем, почему же нас не кормят? Мы же так и без врага передохнем.

– Не знаю я, что они думают. Только не нравится мне это всё…

На следующее утро всех созвал Олег.

– Волк был у начальства, и нам нашли работу. За это будут продукты.

– На кого ишачить? – поинтересовался Женька.

– На падальщиков, у них какая-то эпидемия, рабочих мало. Кто хочет жрачки, через час со мной идут на погрузку каравана. Предупреждаю, работа тяжёлая, кто ослаб, пусть лучше не идёт. Командор уже отказался.

Из бригады пошли Олег, Лёва, Женька и Кеша с Сашкой. День был просто отвратительный: ветер пронизывал насквозь, пыль и мелкие камешки били по лицу. Солнце, показываясь из-за туч, немножко согревало, но когда оно скрывалось, становилось просто нестерпимо. Сашка подобрал с земли какой-то прутик и всю дорогу жевал его – так казалось, что что-то ешь.

– А в девятой этажке, – сообщил Кеша, – парень притащил кусок гудрона, так несколько человек его нажрались, и один из них помер.

Кеша теперь каждый день рассказывал о том, как кто-то помер. Смертей от голода пока не было, гибли по глупости: отравившись чем-нибудь не подходящим в пищу, в драках и перестрелках. Стреляли в голубей, собак из частного сектора, иногда промахивались, попадали друг в друга, калечились из-за употребления самодельного оружия… Эти беды пока обходили дом, где комендантом был Волк, но всем было понятно, что рано или поздно что-то случится и у них…

Уже у самого агентства Сашка заметил, что за ними осторожно крадётся Хнык.

– Я с вами, ребята, – заговорил тот, когда его увидели, – я не могу дома сидеть, мне кушать хочется.

– Всем хочется, – Олег мягко развернул Хныка. – Иди домой.

– Я помогу, Олег, пожалуйста, я вам правда помогу!

– Тебе нельзя тяжелое поднимать, придурок! – Олег замахнулся на Хныка, но не ударил.

– Да я потихоньку!

Казалось, что Хнык сейчас разревётся.

– Пусть идёт, – тихо сказал Олег. – Ему нервничать тоже нельзя.

В караванном агентстве «Красных братьев» ребят встретил толстый улыбчивый мужичок в добротном бордовом комбинезоне. Он осмотрел прибывших со всех сторон и почему-то развеселился:

– Что, детки, силы лишние?

Сашка понял, что смеяться мужик мог только над ним и Хныком. Но это уже было неважно. Очень хотелось есть, и было наплевать, как обзовут, лишь бы заплатили.

– Ну ладно, пупсики, – продолжил мужичок приветливо, – в день загружаете один караван, плачу по пять марок на брата. Не загружаете – искалечу! Да вымойте рыла, продукты таскать будете.

Парни помылись в душевой для грузчиков, напялили мешковатые красные комбинезоны.

– Штаны держите крепче, малолетки! – гоготал мужик в бордовом, а потом поймал Сашкуза рукав и сказал: – Ты, шантрапа, сопрёшь хоть грамм – руки выдерну!

Сашка опасливо отскочил, понимая, что так оно и будет. Грузили мешки с гречневой крупой в раздолбанные грузовики, выкрашенные в красный цвет. Всего машин в караване было десять, а мешки были тяжёлыми, и забросить их наверх оказалось делом непростым. Приветливый мужик несколько раз выбегал из конторы, ругался и забегал обратно, но быстрее погрузка не шла. Сашка и Кеша работали парой, а Хнык, забравшись в кузов, укладывал мешки поровнее. Вскоре Сашка был насквозь мокрый от пота, несмотря на тонкий комбинезон. Несколько раз он хотел сесть и отдышаться, но было страшно, что они не успеют загрузить караван. Кеша тоже взмок и даже, вопреки обыкновению, молчал. За их спинами на скамейке сидели шофёры и лениво курили самокрутки. Олег, загружающий соседний грузовик на пару с каким-то незнакомым парнем, изредка останавливался и выглядывал, всё ли в порядке с Хныком. Потом Сашка понял, что Олег смотрит и на него. А он уже еле двигался: перед глазами крутились чёрные точки, в голове бухало. «Ничего, – решил Сашка, – день как-нибудь доработаю. Зато дадут еду».

– Стоять! – крикнул вдруг один из шофёров и, забравшись в кузов, схватил Хныка за воротник: – Ты, сучонок мелкий, карманы выверни!

– Ой, дяденька, не бейте меня! – застонал Хнык. – Пожалейте сироту!

Мужик со всего размаха ударил его по лицу.

– Гнида, воровать вздумал!!!

Олег удивительно быстро оказался в грузовике, и перехватил руку шофёра, занесённую для следующего удара.

– Не трогай его, он сейчас всё отдаст…

Хнык, капая кровью из разбитого носа, принялся высыпать маленькие зёрна на пол.

– Что здесь происходит? – спросил вышедший на крыльцо улыбчивый мужичок.

– Ворует, вот этот, – сказал шофёр.

– Пойдём со мной, – кивнул Хныку мужик. – А вы работайте, чего встали?

– Он никуда не пойдёт, – Олег покачал головой. – Мы или доработаем все вместе, или все уйдём.

– Вы никуда не уйдёте, пока не будет завершена погрузка, – мужик вытащил из-за пояса пистолет, – и если один из твоих щенков ещё хоть зёрнышко возьмёт, я стреляю! А этого мы забираем.

– Так не годится! – Олег тоже вытащил пистолет.

Но к месту разборки от здания агентства уже спешили дюжие парни с автоматами. Лёва заматерился, а Женька пробормотал что-то вроде: «Хорош, Олег». Хнык сидел на холодной земле и ревел, развозя по лицу слёзы, сопли и кровь.

– Ладно, парень, – сказал мужик, опуская пистолет, – оставьте себе этого ублюдка. Будете дальше вести себя спокойно, уйдёте живыми. Будете воровать – нет.

Олег отошёл к своему грузовику. Сашка ещё несколько секунд смотрел на него и взялся за очередной мешок. Ему уже казалось, что в его теле не осталось ни одной целой косточки, а гора мешков только ненамного убавилась.

Закончили в сумерках. Сашка кое-как переоделся, вышел на улицу и сполз по стене конторы. Небо прояснилось и на нём то тут, то там стали появляться редкие звёзды. Сашка смотрел на них, и хотелось ему только одного – не двигаться. Сидеть на земле и смотреть на небо. Вышел Кеша и тоже рухнул рядом.

– Сейчас Олег деньги получит, и пойдём домой, – устало сообщил он.

Неподалёку закашлялся Хнык. Сашка медленно повернулся в его сторону и подумал, что всё-таки Хнык самый несчастный в их бригаде: больной, хилый, кто угодно его обидеть может. Ну и унёс бы он сегодня горсть гречки. Что, «Красные братья» обеднели бы? Кинулись с автоматами на малолеток. Не зря их в городе ненавидят, не зря… А, может, что-то сделать? Взять вон камень и проломить голову уроду-охраннику. А потом? Потом его, Сашку, непременно убьют. Но всем будет всё равно. Кому здесь до кого дело? Ребята гибнут так часто, что бригада не успевает сжиться как следует. Вот с Кешей в комнате раньше жил какой-то Андрюха, жил, а теперь его нет. И ведь не на боёвке убили, а в дурацкой драке со «Злыми хиппи». А Кеша и не грустит совсем и рассказывает об этой драке почти с восторгом…

– Пойдём, – Сашку подёргали за плечо. Это был Женька. – Чё на холодной земле расселся? Простынешь и сдохнешь.

– Дали еду? – спросил Сашка.

– Дали, как же, хрен на блюде. Кулёк гречки сунули, и валите…

Парни шли по тёмной уже дороге, тихо переговариваясь, кляня жадность падальщиков и гадая о том, что будут есть завтра.

– Сейчас хоть гречки налопаемся, – рассуждал Кеша. – У меня уже кишки все поперевернулись в брюхе. А завтра поеду на добычу в город. А тебя, Сашка, не возьму. Ты честный, как дурак. Зато ты можешь съездить домой и чего-нибудь принести пожрать. Съездишь?

– Не знаю.

– Ох, – вздохнул Кеша, – а ребята снизу вчера крыс наловили, жарили на костре, так пахло! Ты дрых, не помнишь. А ты бы стал крысу жрать?

– Стал бы.

Они уже приближались к автобусной остановке, когда Сашка остановился: на ней стояло несколько человек в привычной по Корпусу мышиного цвета форме. Он закрыл и открыл глаза – наваждение не исчезло. Чуть правее,  у вербовочного пункта, он разглядел ещё пару фигур и крытый брезентом грузовик, в котором тоже копошились люди.

– Да, Олег прав, – пробормотал Сашка, – нас, кажется, тут оцепят. И в центр теперь не выберешься.

Кеша недоверчиво на него посмотрел:

– А что это за мужики?

– Это, Кешенька, старшекурсники из гвардейского Корпуса, – Сашка усмехнулся. – И если они тебя в город не пустят, ты, пожалуйста, не дёргайся.

– Как не дёргаться? А как без еды?

– Если мы им не понравимся, еда нам уже не пригодится.

Кеша задумался:

– А что, у тебя среди них друзей нет?

– Это старшекурсники, – уточнил Сашка, – думаешь, они в Корпусе нас вообще замечали?

– Уроды, – с чувством сказал Кеша, хотя его никто ещё не останавливал, – ну ничего, вот соберёмся ночью и нам по хрену будет – из Корпуса они или нет. Пусть только попробуют в город не пустить…

Сашка промолчал, но подумал, что дело плохо. Раз уж поставили кордон, то, наверное, не один. К утру обнесут развалины по всем правилам. И, значит, выдача еды пока не предвидится. И сходить домой, как в увольнение, у него не получится. А Кеша, дурак, думает, что с кадетами можно договориться или устроить ночную перестрелку. Вот уж бред. У тех, наверняка, приказ стрелять при малейшей опасности. А стрелять они умеют. И вооружены автоматами, а не всякой ерундой, как обитатели развалин… А всё-таки здорово, что среди этих кадетов, наверняка, нет ни одного его знакомого. Было бы стыдно показаться перед ними в таком виде: грязным, измученным, шатающимся от голода. Стыдно признаться, что попал в штурмовики…

При тусклом свете угольков в мангале Сашка достал календарик. Сегодня было уже 11-е октября, семнадцатый день в группе. Семнадцать дней. А чувство, будто год прошёл… Когда-нибудь Сашка мог себе представить то, что здесь происходит постоянно? Как будто это не его город…

10.

Проснулся Сашка рано. Неприятное сосущее ощущение в животе, лёгкое головокружение и боль во всех мышцах, сложившись вместе, мешали спать и давали непривычное чувство беспомощности. Чувство, которое не должно возникать у солдата. Тем более у гвардейца. Беспомощный мужчина – уже бред, беспомощный военный – бред вдвойне. Военный, который вместо того, чтобы преодолевать трудности, думает, не сбежать ли ему домой? Сашка усмехнулся. А может то, что сейчас происходит, не так уж ужасно. В конце концов он, Сашка, собирается в будущем воевать. А на войне трудностей куда больше. Подумаешь, голод… Однако, как Сашка себя не уговаривал, организм с разумом не соглашался и есть хотелось всё больше. Если бы в комнате осталась хоть горсть крупы или муки, хоть полгорсти…

– Кеша, – Сашка приподнялся и позвал приятеля. – Кеша!

– Отвали, – отмахнулся Кеша, не открывая глаз. – Вскочит чуть свет и вопит. Подсунули, блин, соседа.

– У нас гречки совсем не осталось?

– А ты её оставлял? – рявкнул Кеша, переворачиваясь на другой бок.

Сашка всё-таки поднялся, почиркал отсыревшими спичками и кое-как развёл огонь. Пришла в голову мысль накипятить воды и так обмануть голод. Не успела комната прогреться, как в дверь просунулся парень из соседней бригады. Звали его, кажется, Максимом, а кличку Сашка знал точно – Пёс. Кличка показалась Сашке странной, но Кеша объяснил, что это от поговорки «Пёс его знает», а Пёс, по утверждению парней, знал и правда всё. Выглядел Пёс, по мнению Сашки, нелепо: долговязый, худой, в больших круглых очках и облезшей каске, которую натягивал на вязанную шапочку. Зачем постоянно носить каску вне боя, Сашка понять не мог. Так же странной казалась манера Пса ходить в распахнутой шинели, из-под которой выглядывал самовязаный свитер, и ежедневно чистить сапоги.

Пёс вошёл в комнату и, кивком обозначив приветствие, спросил:

– Гостей принимаете?

– Ещё один, – простонал Кеша и встал. – Чего вам не спится?

– Я насчёт еды, – сообщил Пёс, присаживаясь к огню и вытягивая озябшие, в цыпках, руки. – У меня табак лишний, так хотел на продукты поменять. Вы как, ребята?

– Засунь себе этот табак, – сказал Кеша. – Самим жрать нечего.

– Печально, – Пёс вытащил из кармана бумажку, насыпал туда немного табаку, помял в пальцах и вскоре уже попыхивал самокруткой. – А чего ваш командор говорит?

– Наш командор, – Кеша фыркнул, – душу очищает, ему не до жрачки.

– Я Олега имел в виду.

– А командор у нас Шиз.

– Я про реального командора, а ты про формального, – терпеливо разъяснил Пёс. – Чувствуешь разницу?

– Брось свои учёные штучки, – отмахнулся Кеша. – Говори по-человечески.

– Что я, виноват, что вы нормальной речи не понимаете? А опускаться мне ни к чему, а то приду в университет и заматерюсь в приёмной.

– А ты что, в университет поступать собрался? – спросил Сашка. – А на кого?

– Я там уже учился, – важно сказал Пёс, – два семестра. На инженерно-строительном факультете. А потом выбыл по причине временной неплатёжеспособности. Вот заработаю и вернусь. Профессия нужная. А то вдруг война закончится, тогда строителей с руками станут отрывать.

– Да, – кивнул Сашка, – профессия нужная, ты прав.

– Вы прямо сейчас в университет собрались? – почему-то ещё больше разозлился Кеша. – Тогда вставайте и валите и нечего других своими проблемами грузить.

– Ты, Иннокентий, то ли не с той ноги сегодня встал, то ли что, – вздохнул Пёс, – вот, важность образования отрицаешь…

Ответить Кеша не успел. За стеной раздался крик.

– Помогите!

В соседней комнате слышалась возня и как будто драка. Сашка и Кеша выскочили в коридор.

– У Хныка припадок! – кричал Женька Коньков.

Откуда-то мигом появился Олег. Они ввалились в комнату. Сашка остановился на пороге и с ужасом смотрел, как парни прижимают к полу худого, маленького Хныка. Тот странно дёргался и хрипел.

– Ерхов, – крикнул Олег. – В столе ампула. Давай!

Хнык рвался из рук парней с ненормальной для такого пацана силой. Он уже в кровь разбил себе затылок о доски пола, и не собирался успокаиваться. Сашка кое-как набрал содержимое ампулы в шприц и протянул Олегу. После укола Хнык подёргался ещё минуту и затих.

– Готово, – Кеша поднялся. – Фу-у… Я думал, он мне в пузе дыры протрёт.

– А мне он палец прикусил, сука! – выругался Коньков. – Ты, Олег, держи ложку на видном месте, я больше ему руки в пасть совать не буду.

Сашка стоял, глядя на лежащего на полу Хныка. Тот был совсем не похож на живого.

– Иди, чего застыл, – устало сказал Олег и поднял Хныка на кровать. – Припадков не видел?

– Не видел, – ответил Сашка, не двигаясь с места. – А что это с ним?

– Эпилепсия, или как там её, – тяжело дыша, пояснил Кеша. – Что-то часто это у него стало. Вот перед твоим приходом приступ был. Так никаких лекарств не хватит!

Сашка подошёл к кровати, на которой лежал Хнык, вгляделся в мертвенно-бледное лицо.

– А он живой?

– Живой, чего с ним сделается! – Кеша ушёл.

Олег укрыл Хныка одеялом и показал Сашке на стул:

– Садись, отдохни. Это эти сволочи, падальщики. Горсти гречки пожалели! А ты молодец, я думал, ты тоже день не проработаешь, свалишься.

– Я почти свалился, – признался Сашка. – До сих пор всё болит и мушки перед глазами.

– А я тебе говорил: уходи. Ты сам остался.

– Конечно, сам. Только, Олег, что же теперь будет? Как будто город про нас забыл.

Олег нервно засмеялся, а потом сказал:

– Это тебе в Корпусе внушили, что город в тебе нуждается? Забудь. Всем, кроме тебя самого, да, может, матери твоей, на тебя насрать! Скребись сам, как можешь. А сдохнешь – городу, может, и лучше. Ни жилья тебе тогда не надо будет, ни жрачки, ни места рабочего. Да если мы тут все околеем, знаешь, что людям в центре наплетут? Что мы бандюги были и туда нам и дорога. Никто и не усомнится!

– Неправда, – возразил Сашка не очень уверенно, – если бы мы были не нужны, нас бы тут не держали.

– Ты в Корпусе сколько проучился?

– Год.

– Был нужен? А потом? Так и тут. Никогда не знаешь, что там Главе на ум придёт, а Тоффельту и подавно. Он сам бандит ещё тот! Сегодня он с Главой, а завтра поднимет нас и на Главу же поведёт. Понятно?

– Ерунда, – сказал Сашка, – у Главы гвардия, танкисты, вертолётчики, отряды гражданской обороны. Они нас за полдня всех перестреляют.

– Поэтому мы и сидим здесь, а не воюем с Главой, – кивнул Олег. – Но это я к примеру сказал. Чтобы ты не думал, что тут будешь воевать только с Энском и только за город. Ты теперь наёмник – куда скажут, туда и будешь стрелять…

Тут начал приходить в себя Хнык, и Олег замолчал. Сашка вышел в коридор, пытаясь определить, правду ли сказал ему Олег или всё-таки он преувеличивает. В коридоре, рядом с дверью в комнату, стоял Витька Шиз. Он посмотрел на  Сашку своим странным взглядом и сказал:

– Что, излечили Костю? Сволочи вы, а не ребята! Не дали человеку перейти в мир лучшего.

Сашка попытался обойти командора, но тот неожиданно сильно схватил его за руку.

– Своими слезами и жалостью мы держим человека на земле, мы не даём ему раствориться в пространстве. Мы замахиваемся на судьбу, думаем обмануть её… Но ничего не выйдет! Судьбу не обмануть. Если он не должен жить, то и не будет. Понятно?

Сашка вырвался из Шизовых рук и быстро проскользнул к себе. Пёс, оказывается, уже ушёл, оставив после себя только окурок на полу. Сашка уселся на подоконник и посмотрел на улицу. Несколько парней что-то искали в развалинах, кутаясь в тёплые фуфайки. Сашка подумал, что сегодня у склада толпы уже нет совсем. Продукты не выдадут ни сегодня, ни позже, и все потеряли надежду на лучшее. Неслышно зашёл Кеша, закутался в одеяло и лёг.

– Суки, – сказал он, застёгивая шлем. – Сейчас бы все свои деньги за жрачку отдал, да спрятал уж больно хорошо, чтобы лишний раз не соблазняться. Давай всё-таки спать, Санёк, когда спишь, жрать не хочется. А потом сходим, настреляем крыс.

Сашка отыскал на лежанке несколько крупинок вчерашней гречки, сунул их в рот и тоже улёгся. Как можно прятать четыреста марок и ходить голодным, понять он не мог. Впрочем, сейчас даже с деньгами идти некуда: оцепление не пустит. Сашка представил кадетов на остановке. Ведь не случись с ним эта жуткая история, не побеги Илья в Энск, он тоже мог бы оказаться в кордоне. Пусть не тут, ближе к центру. Но всё равно: его тоже могли поставить на пост с приказом стрелять, если кто-то из штурмовиков окажет сопротивление. И он бы стал стрелять в этих голодных парней. И даже не подумал бы, что неправ… И Глава не думает, что неправ? Может, его ввели в заблуждение? Как говорил Олег: сообщили, что тут какие-нибудь бандитские беспорядки. Глава ведь не может знать всё, что происходит: город большой, сложный, а ещё война с Энском…

Крыс на развалинах Сашка с Кешей не настреляли, хотя Сашка один раз выстрелил в сторону подозрительного шуршания, но промахнулся. И Кеша запретил зря расходовать патроны. Другим бригадам везло больше. Обитатели соседней квартиры каким-то образом крыс наловили и теперь жарили. Соблазнительный запах доносился до самой подъездной двери, охраной которой теперь никто не занимался. В подъезде стояли Шакал и оклемавшийся Хнык. Они жадно вдыхали воздух, почти прижавшись носами к замочной скважине.

– Сволочи! – выругался Кеша. – Хнык, быстро домой!

Хнык медленно повернулся и посмотрел на парней невидящим взглядом.

– Я хочу есть, – чётко сказал он.

– Если здесь долго стоять, – добавил Шакал, – может, нам тоже дадут.

– Да ладно, – Сашка подтолкнул Кешу к их квартире. – Пусть стоят, тебе-то что?

– Сволочно мне, – объяснил Кеша. – Стоят как попрошайки, а тем, кто жрёт, насрать…

Вечером группу ждало неожиданное потрясение: в большую комнату, где все собрались в ожидании, когда Олег раздаст оставшуюся воду, ввалился Женька, держа в руках форменную куртку, завязанную узлом. Под удивленными взглядами ребят он бросил куртку на стол и развязал рукава. На вылинявшей ткани лежали крупные грязные картофелины.

– С поля упёр, за колючкой. Там, где этих уродов гвардейских нет, дедки с утра копают. Ну что, хотите картошечки?

Сашка почувствовал жестокие голодные спазмы и согнулся, прижимая живот руками. Ребята не двигались с места, глядя на невиданное сокровище. Первым опомнился Хнык, он выхватил картофелину и тут же впился в неё зубами.

– Не цапай! – заорал Женька. – Я продаю! Картошка – марка.

Сашка встал и, слабо соображая, что делает, наотмашь ударил Женьку по лицу. Они сцепились, катаясь по полу, и Сашка впервые в жизни почувствовал, что очень хочет убить.

– Мразь ты, Женька, – злобно сказал Олег, когда Сашку всё-таки оттащили от Конькова. – Тебя бы всей бригадой отметелить, да ладно, живи пока…

Картошку ребята испекли на костре и ели, обжигаясь, пачкаясь золой и хохоча.

– Ничего весёлого, – говорил Сашке Олег. – Теперь все начнут воровать. А я отговаривать не стану.

Сашка глотал горячую рассыпчатую мякоть вместе с кровью, сочившейся из разбитой губы, и смотрел на Хныка – тот натолкал полные карманы сырой картошки и тихо пробирался к выходу.

– В заначку потащит, – объяснил Олег, – или Шакалу. Хнык пацан неплохой, просто безвольный. Но это от болезни, наверное…

Сашка тяжело молчал и думал, что был не прав, решив, что здесь никому ни до кого нет дела. Вон, Олег Хныка этого несчастного за свой счёт в группе держит, ещё и лекарства ему где-то достаёт, Серёга Волков Шакала подобрал. Сильные помогают слабым. Есть, конечно, и Лёва с Коньковым, и Витька шизанутый, но нормальных ребят тоже хватает. А он-то думал, что здесь бродяги одни. А они, может, лучше, чем его знакомые по Корпусу. Там каждый цепляется за своё место в парадной роте, поубивали бы друг друга за это место…

На следующий день в бригаду с развалин не вернулся Кеша. Сашка заметил его отсутствие только к вечеру – весь день он провалялся в подъезде на мешках, изображая часового. Но Олег успокоил его. Сказал, что Кеша, наверняка, отправился на промысел, и это хорошо – принесёт еду и себе, и Сашке. Теперь воровали уже почти все штурмовики, тайно пробираясь мимо постов в частный сектор. Но погреба старичков и старушек, доживавших свой век на окраинах, совсем не ломились от продуктов. Добычу не делили на всех, как раньше, а каждый съедал в своей комнате, а то и просто там же, где украл. Пара групп ночью пытались пробиться в центр города, но кадеты из оцепления открыли огонь, несколько штурмовиков были убиты. Правда, штурмовики тоже стреляли, но уложили ли они кого-нибудь, сказать наверняка было нельзя. Всё было очень серьёзно: оцепление усилили, а к главной дороге, ведущей в центр, утром подогнали два грязных броневичка. Это не могло произойти без особого распоряжения Главы. Олег сообщил это Сашке со злой усмешкой.

– Вон он, твой обожаемый Глава, – сказал он. – Что скажешь? А вдруг он вообще захочет нас всех перестрелять? Мы же станем обороняться. Будешь стрелять в кадетов?

Сашка не ответил. Олег был прав, опять прав. Но ведь Сашкин отец служил именно Главе. Не мог же он служить плохому человеку, погибнуть за него… Сложить и обдумать всё вместе не получалось. Мысли разваливались, разбегались. Тогда Сашка стал думать, что ничего не будет. Никакого штурма. И ему не придётся ни в кого стрелять. Так становилось легче…

11.

После того, как пропал Кеша, прошло два дня, во время которых Сашка совсем ничего не ел: у него не было сил даже выбраться из комнаты. Он лежал, закутавшись в свои и в Кешины тряпки, и то приходил в себя, то снова терял сознание. Наверное, Сашка должен был думать, что его все бросили, но в редкие минуты просветления в голову лезли совсем другие мысли: вспоминалось то хорошее, что было в Корпусе. И тогда он глупо улыбался закопчённому потолку. Потом потолок вдруг сказал:

– Чувствуешь радость?

«Я сошёл с ума. Чокнулся от голода», – понял Сашка и протянул к потолку руку. Рука наткнулась на что-то, на ощупь напоминающее шинельное сукно. Сашка с трудом приподнял голову и увидел над собой Витьку. Того пошатывало, но говорил он довольно громко:

– Я понял, зачем ты здесь. Чтобы испытать меня. Ты моё последнее испытание. Тебе нужно пить. Когда голодаешь, без воды никак. Мы будем вместе голодать и очистимся. Тогда мы достигнем истинного счастья.

Витька налил из бутылки в стакан какую-то жидкость.

– Пей, это с сахарином, для того, чтобы оставались силы.

Сашка выпил. Витька взял стакан и налил себе.

– Ничего нет в этом мире вечного, даже камень высоток рушится, только дух вечен. Покой – это хорошо.

Шиз выпил воду и встал возле Сашки.

– Я научу тебя, как достичь нирваны, – Витька набрал воздуха и затянул. – Аум-м-м, Аум-м-м, Аум-м-м…

Он стоял, шатаясь, с посеревшим лицом, чёрными кругами под глазами, освещаемый лучами солнца, тянувшимися из окна, и всё твердил эту фразу. Сашка отключился. Перед ним, переливаясь всеми цветами радуги, плыли волны, в ушах молоточком стучал Шизов «Аум-м-м»…

Так продолжалось долго. Витька то падал, ударяясь о стол и лежанку, то, сделав глоток воды, снова принимался тянуть своё слово. «Он очень крепкий парень, может, даже сильнее всех нас», – краем сознания решил Сашка. А он то проваливался куда-то, то снова возвращался в комнату…

Потом показалось, что и комнаты больше нет, а Сашка парит в мире одного звука, мерного, важного и очень странного. И уже не в городе был Сашка, а неизвестно где. Место это было необыкновенным, потому что дома вокруг оказались целыми, вокруг ходили люди, одеты они были легко, наверное, из-за дневной жары. Сам Сашка лежал на траве возле одного из домов. Трава была не сухая, степная, а ухоженная и сочная, даже немного влажная, несмотря на ослепительно сияющее солнце. Вставать с неё совсем не хотелось. Подошли какие-то совсем маленькие девчонки, в простых голубых платьицах, и долго смотрели на Сашку, словно недоумевая, как он мог очутиться здесь. Сашка улыбнулся, и девчонки, хихикнув, словно разоблачённые в какой-то шалости, убежали. Сашка повертел головой и увидел прохожих: вот мужчины – офицеры, торговцы, рабочие; вот женщины: с детьми и без. И уже дети, одни, идут, жуют конфеты. Вот родители медленно ведут за руку карапуза, а он упирается, вредничает, стучит ботиночками по асфальту. Карапуз этот похож на Сашку с совсем давнишней фотографии… Сашка закрыл глаза. Звук прекратился – и это насторожило. Сквозь щель ресниц Сашка увидел Илью. Тот сидел на траве рядом и смотрел куда-то в сторону. Потом повернулся и сказал: «Привет! Не думал, что здесь тебя увижу». Сашка приподнялся. Он помнил, что Илья в чём-то виноват перед ним, но в чём конкретно – забылось. «Здесь хорошо, – улыбнулся Илья, – здесь воды много. Хочешь пить?» «Нет. А где мы?» «Ну ты даёшь! – Илья рассмеялся, – Да ты оглядись получше!» Сашка ещё раз огляделся. И понял, что дома вокруг такие, каких давно не строили в их городе – из белых блоков с большими окнами. В чистых стёклах блестело солнце. «Я ведь умер, – тихо сказал Илья, – я от жажды умер. А ты от голода. Вот мы тут и встретились. А тут всем хорошо». «Ты врёшь, – Сашка сел, – посмотри на меня. Я живой!» «Нет. Я тебя предал, ты попал в развалины, а там умер от голода. Ты мёртвый!» Сашка вскочил. Сердце заколотилось в груди, и уже по этому стуку можно было понять, что Илья врёт. Ему вообще нельзя верить – ведь он предатель! Сам только что сказал! «Ты мёртвый», – спокойно повторил Илья. «Нет! – закричал Сашка. – И ты живой, но тебя я убью! Ты предал город!» Всеми силами он потянулся к горлу бывшего друга, но почему-то упал. «Я убью тебя!!!» – кричал он, катаясь по траве. «Держи его за руки, – закричал Илья голосом Олега. – Шприц, давай шприц». Какая-то женщина в серой шинели наклонилась над ним и грубым прокуренным голосом сказала: «Успокойся, дурень…» Что-то кольнуло в локтевом сгибе. Илья стал сворачиваться и расплываться, комья воздуха падали ему на голову и плечи. Город с целыми домами померк, стал очень маленьким, превратился в каплю, и эта капля вдруг исчезла. «Это сон, – решил Сашка, – очнусь я дома…»

Он открыл глаза. В ушах шумело, болела уколотая рука. Рядом сидел Хнык.

– Саша, я тебе навар из-под крысы принёс, – радостно сообщил он, протягивая алюминиевую миску. – Он хороший, мы все его пьём, кроме Витьки. А крысу я сам сожрал, почти полностью. Ребята пошли ловушки на развалинах ставить, завтра опять поедим от пуза!

Потом Сашка увидел Олега.

– Ты уж извини, – сказал тот, – мы тебе с перепуга этой гадости накололи,из аптечки. Ну да ведь помогло, а то бросился на Хныка как сумасшедший.

Сашка хотел ответить, но из горла вырвалось только слабое сипение.

– Да я не в обиде, – продолжал Хнык. – Это ты меня с кем-то с голодухи перепутал. Если бы ты знал, что это я, ты бы не стал, мы ведь одна команда?

Сашка слабо кивнул и потянулся к миске. Крысиный отвар был теплый и легко проскальзывал в горло. Сашка глотал его и думал, что если сейчас и умрет, то только от счастья…

Вечером неожиданно вернулся Кеша. Он приволок гречневую крупу в пёстрой наволочке и овощные консервы. Крупу тут же рассыпали в бумажные пакеты и разнесли по всем комнатам, консервы Кеша оставил себе.

– Во повезло, – захлёбываясь от радости, рассказывал Кеша. – Я такое место нашёл, закачаешься, правда, пролезть трудно. Тут на окраине бронечасть базируется, так у них подвал рядом со столовкой. Конечно, он на замке, но старый сильно – сверху доски подгнили. Я там по ночам надрывался: шифер малёхо разобрал и досок оторвал пару. Я бы быстрее мог, но инструментов не было. Хочешь, завтра вместе пойдём, возьмём побольше?

Однако назавтра Сашка был ещё слабо пригоден для длительных путешествий, и парни пошли без него. Дома остался только Шиз, он слонялся по квартире, что-то невнятно бормотал, поедая сырую крупу из пакета. Сашка тоже поел и устроился на подоконнике в ожидании ребят. Они вернулись поздно, с пустыми руками: Кешина кража обнаружилась, и танкисты накрепко заделали крышу подвала.

– Придётся в городе воровать, – сокрушался Кеша, уже лёжа в постели. – Но идти чертовски опасно! Твои же кореша пристрелить могут! Но другого выхода нет. А то сдохнем.

«Воровать, – подумал Сашка, засыпая. – Неужели я смогу?»

С утра пораньше Сашка и Кеша начали собираться. Провожала их почти вся бригада: все понимали, что в случае неудачи они могут не вернуться.

– Если в городе поймают, ори во всю глотку, плачь, дави на жалость, – советовал Олег. – Не вздумай драться. Ты ростом маленький, Санёк, а сейчас ещё и тощий, как свечка, тебя пожалеют.

«Я иду красть, а если меня поймают, должен делать то же, что делает Хнык», – с ужасом думал Сашка.

– С оцеплением не связывайтесь. Оружие не берите, – продолжал Олег. – Ну, чтоб вернулись!

На улице Кеша огляделся и махнул Сашке рукой.

– Я знаю, как оцепление обойти. Там, где бронечасть, за колючку вылезем, а залезем севернее. Только кое-где ползти придётся, вот что противно.

Колючая проволока считалась официальной чертой города. Сначала город хотели отгородить капитально и даже начали возводить стены, но то ли денег не хватило, то ли отпала необходимость, и теперь стены были только на севере – за гвардейским Корпусом, а весь остальной периметр обозначала колючка и противотанковые «ежи». Сашка глянул на землю. Ползти по ней, по-осеннему стылой, и правда, было противно. Но всё же лучше, чем напороться на кордон.

– Там канавы и даже окопы кое-где, – почти виновато добавил Кеша, – в них сыровато…

Сырость, однако, оказалась не самым тяжёлым испытанием. Из ворот бронечасти вдруг выбежали и начали строиться танкисты, и Кеше с Сашкой пришлось лечь и не шевелиться добрых полчаса. Сашка замёрз и только чуть слышно ругался застывшими губами. Зато оцепление гвардейцев они миновали относительно легко. Никто из кадетов не заглядывал в старые полуобвалившиеся окопы. Сашка отметил, что и сам бы не подумал, что кому-то придёт в голову там пробираться. Влезая через колючку севернее последнего, по утверждению Кеши, поста, Сашка зацепился плечом и вырвал клок куртки. Это его, как ни странно, рассмешило. Вся ситуация была страшная и вместе с тем до того невероятная и нелепая, что он нервно расхохотался. Кеша глянул на него с опаской:

– Ты ржёшь не хуже Шиза. Лучше отряхнись и ботинки травой сухой ототри, а то как бомж, в самом деле…

На остановке у университета пыхтел относительно целый городской автобус. «Если сесть в него и проехать одну остановку, можно попасть в Корпус», – подумал Сашка равнодушно. О том, что тут недалеко его дом, думать было нельзя.

– Зайдём в магазин, если толпа будет, я у кого-нибудь кошелёк потяну. Ты только рядом стой, прикрывай, – Кеша настойчиво дёрнул Сашку за рукав. – И сделай лицо попроще. А то сразу видно, что что-то замышляешь. Кстати, если меня бить начнут, сразу сваливай. На пару куда больше достаётся!

– А ты что, уже кошельки воровал?

– Воровал. Хныку на лекарства. Меня тогда не поймали. И сейчас, кстати, кроме жратвы надо будет этих ампул купить, тут Олег мне название написал.

Кеша замолчал и решительно затолкал Сашку в двери продуктового магазина. Там и вправду была очередь. Наверное, продавали что-нибудь дефицитное, завезённое из другого города. Сашка смотрел, как Кеша ловко ввинчивается в толпу, как будто хочет поближе рассмотреть прилавок. Через минуту тот так же ловко вынырнул обратно.

– Валим!

Они выскочили из магазина и нырнули в подъезд соседнего дома.

– Не смог? – тяжело дыша, спросил Сашка.

– Это ты бы не смог, – Кеша держал на ладони небольшой матерчатый кошелёчек. – Дуры, как мясо увидели, варежки пораскрывали – никакой бдительности.

В кошельке оказалось восемь марок.

– Надо ещё попробовать, – сказал Кеша, – когда такая пруха, останавливаться ни к чему.

Сашка подумал, что лучше, наоборот, остановиться, пока их не поймали, и не рисковать лишний раз.

– Нам ведь на лекарство уже хватит, а если сою купить, или манку, то вся группа налопается!

– Сегодня налопается, а завтра ноги протянет, – уточнил Кеша. – Кордоны-то, поди, не сразу снимут. Пока везёт, надо брать. И не красней, как девственница!

– Ты вон батареек в части уже набрал, – проворчал Сашка, но Кеша его уже не слушал.

Парни пересекли проезжую часть, прошли пешком пару кварталов и снова оказались в магазине. Здесь тоже была очередь: давали масло по диетическим карточкам. Пахло так, что Сашка почувствовал, что сейчас упадёт в обморок.

– Смотри, – шипел Кеша ему на ухо, – вон у бабки деньги прямо из кармана торчат. Я её отвлеку, а ты хватай и живо на улицу.

У щупленькой бабульки в потертом пальто действительно что-то торчало из кармана. «Это не деньги» – хотел сказать Сашка, но Кеша уже протиснулся вперёд и вдруг свалился прямо у кассы.

– Мальчику плохо! – испуганно крикнул кто-то, старушка наклонилась, и Сашка быстро вытащил у неё из кармана свёрток. Что это, правда, деньги, завёрнутые в газету, он подумал уже на бегу.

«Украл, – стучало у него в голове. – Я, бывший кадет Корпуса, обокрал беззащитную старуху». Сашке стало так противно, что он и не заметил, как выскочил на дорогу. Раздался визг тормозов, тупой удар, и он упал прямо под капот большого красного автомобиля. «Всё, – подумал он, – пора в нирвану». Но сознание не пропадало. Вокруг останавливались машины, кто-то крикнул с тротуара: «Вызывайте медпомощь». Водитель – молодой мужик в отглаженном костюме выбрался из автомобиля, нервно огляделся и заорал на Сашку:

– Очумел, что ли, придурок? Тротуара тебе мало?

Сашка стал осторожно подниматься.

– Вали давай быстрее, – продолжал орать мужик, и Сашка подумал, что тот, наверное, куда-то опаздывает. Как только он сделал пару шагов с дороги, машина сорвалась с места и на бешеной скорости понеслась по проспекту.

– А им на людей наплевать, – философски заметил старичок в длинном замызганном плаще. – Им своя техника дороже. Ну что, парень, ходить-то можешь, или медиков вызвать?

– Не надо, – сказал Сашка. Идти он, кажется, мог. Только рёбра болели, и из носа текла кровь. Он вытер нос рукавом, зашёл за угол – в переулок, сел на корточки, прислонившись к серой шершавой стене, и вытащил из кармана газетный свёрток. Там оказалось четыре марки и пенсионная книжка. «Я чуть не сдох за четыре марки», – подумал Сашка равнодушно. Ему уже не казалось, что его жизнь стоит больше.

12.

Сидеть на асфальте, несмотря на холод, шедший из его глубин, хотелось бесконечно. Пусть идёт время, пусть что-то происходит вокруг, пусть начнётся война, бомбёжка, землетрясение – он не встанет. Потому что так жить нельзя. Должно быть что-то, чего человек не должен делать ни при каких условиях. А если делает – он не человек…

– Саша, это ты? – послышался вдруг знакомый голос.

Сашка испуганно поднял голову. И увидел над собой удивлённое девичье лицо с жёлто-зелёными глазами и редкими веснушками.

– Катя, – сказал он.

Это было как будто сотню лет назад. Вспомнился Корпус. Экскурсия старших гимназических классов к кадетам первого года обучения: какие-то полудетские конкурсы, показательные стрельбы, вечером – танцы. Катя Краева. Дочь капитана Краева. Бант в длинной косе, глупое хихиканье с подружками и упорные, завороженные взгляды на Сашку. На танцах, когда девочки приглашали, она сунулась было к Сашке, но он разгадал её намерения и поспешно удрал из зала на улицу. Потом Катя стала по поводу и без приходить к отцу на работу. Вдруг оказалось, что у неё проблемы с правописанием, а она собиралась поступать в университет. Краев попросил Сашку вечером помочь Кате разобраться с какими-то правилами. Они сидели в пустом полутёмном классе: Катя и Сашка с учебником, а через две парты, улегшись на скамеечку, дремал Илья, без которого Сашка уже никуда не ходил. У Сашки от общения с Катей осталось впечатление, что не правописание её занимает, а он сам, и огромное чувство неловкости, потому что как общаться с девушками, он не знал. Но всё это было давно, и уже месяц он Катю не видел. И не должен был видеть никогда. Когда ты не из гвардейского Корпуса, когда ты голоден, грязен и разбит, нормальным девушкам не зачем с тобой общаться.

– Я видела, как ты под машину попал, – сказала Катя. – Сильно ушибся?

– Нет, не сильно, – буркнул Сашка.

– Не ври, – она вытащила из кармана платок, – на, а то у тебя кровь носом идёт. И вообще, в случае аварии у человека шок бывает. И он тогда даже с переломами может некоторое время ходить. Ты уверен, что у тебя ничего не сломано?

Сашка был не уверен. Он молча взял платок и приложил к носу.

– Пойдём ко мне, я недалеко живу, – лицо у Кати стало решительным. – Там и разберёшься, что с тобой.

– Катя, я не могу к тебе пойти. Понимаешь…

– Да всё я понимаю. Папа про тебя дома рассказывал. Тебя выгнали из Корпуса. Все подумали, что ты в Энск хотел убежать.

– Хотел, – Сашка усмехнулся, – а ещё я хотел весь город отравить, а из центра сделать южные развалины. А ещё…

– Саша, – прервала его Катя, – успокойся, пожалуйста. Я не верю, что ты мог предать город. Мне папа всё рассказал. Это всё твой друг виноват, Илья. Мне он, кстати, никогда не нравился, – Катя протянула ему руку. – Пойдём, сейчас у меня дома никого нет. Мама на дежурстве в поликлинике, а папа в части. Придёт поздно. Пошли, не бойся.

Сашка вздохнул и, проигнорировав протянутую руку, поднялся сам.

– Телефон у тебя есть? – делать у Кати ему было нечего, но от неё можно было позвонить домой.

– Да, идём, – подбодрила его Катя.

Он пошёл за ней, стараясь не очень хромать, и придерживая одной рукой окровавленный платок, а другой рёбра.

– А где ты сейчас устроился? – спросила Катя.

– В танковом училище, – соврал Сашка.

– Да-а? – Катя с сомнением покачала головой. – А чего ты без формы и одежда у тебя дымом пахнет?

– В самоволку ушёл. Надел, что подвернулось, – Сашка разозлился. – И вообще, я к тебе домой не просился. Не веришь – не веди.

– Ладно, ладно, – заторопилась Катя, – подумаешь, обиделся сразу.

Они шли по длинной улице, названия которой Сашка не мог вспомнить, хотя бывал здесь. Просто было это давно, а может, и вовсе не было. Не было у него никакого дома, никакого Корпуса, а девочка эта, что идёт рядом, ошиблась и приняла его за другого.

Катя, между тем, всё время говорила, взволнованно всплёскивая руками:

– А папа долго переживал свой перевод, даже сейчас ещё переживает. Только он нам ничего не говорит, но я вижу, он сам не свой. Пятнадцать лет в Корпусе служил, а его выгнали. Ведь он не виноват! Получается какая-то несправедливость. А ещё он о тебе вспоминал. Жалеет, что так получилось. Хотел даже место тебе подыскать, но друзей у него теперь почти не стало. А это ему очень обидно!

Сашка кивал, поддакивал и даже пытался улыбнуться.

– Пришли, – наконец сказала Катя.

Сашка осмотрелся: они оказались на улице, застроенной красными двухквартирными домами. Катя открыла калитку у одного из них.

– Заходи.

Сашка прошёл в комнату через крохотную полутёмную прихожую. Комната оказалась длинной и мрачноватой. Может быть, из-за тёмно-коричневых обоев, может из-за тяжёлых штор на окнах. А может, просто день такой был: хмурый и неясный… Стояли в комнате диван, кресло, низкий столик с разбросанными по нему газетами и шкаф. Ещё из комнаты вели три облупившиеся двери. Две из них были приоткрыты, и Сашка увидел кусочек кафельного пола в ванной и книжные полки от стены до стены в другой комнате. В кухню вела полукруглая арка. Над аркой болтался мохнатый помпончик на верёвочке.

– Это Кузька, домовёнок, – объяснила Катя, проследив Сашкин взгляд. Она подошла к помпончику и повернула его: к серой шёрстке были пришиты пуговицы-глаза, – он приносит удачу. Ты давай, заходи.

Сашка разулся, и боком, стараясь, чтобы не видно было дырок на носках, приблизился к дивану. Над ним висела картина – нарисованный масляными красками гвардейский Корпус, и несколько фотографий. Одна из них Сашке была знакома: Краев в аудитории Корпуса. Снимали совсем недавно.

– А это кто? – спросил Сашка, увидев фото незнакомого молодого человека в форме парадной роты.

– Это мой брат, – Катя вздохнула, – только он погиб пять лет назад. Его как тебя, Сашей звали… А я уже на курсы хожу при университете. Чтобы уж точно на тот год поступить. Только папа меня всё на факультет права отправляет, а мама на медицинский. А я не хочу. Хочу на естественный. У меня и подруга там есть. Они сейчас крыс разводят. Ты видел крыс? Они такие животные забавные! Человека совсем не боятся. Слушай, а ты чего в университет не поступишь? Ты ведь так хорошо учился.

– Я поступлю, – сказал Сашка, не сводя взгляд с погибшего сына Краева. – Потом.

– Поступай на философа, – предложила Катя. – Самый интересный факультет. Я бы сама пошла, но туда оценки все отличные нужны. У меня там тоже знакомый учится. Он мне на день рождения книгу редкую подарил. Представляешь, ещё довоенную. Библия называется. Там такие имена смешные! Навуходоносор, например. Ха-ха.

– Да, очень смешные, – подтвердил Сашка.

– Ну ладно, – Катя показала ему в сторону ванной, – ты сходи, посмотри, что у тебя там ушиблено и помойся заодно. А то мало ли, заражение какое-нибудь. Я тебе полотенце дам.

Сашка взял полотенце и покорно поплёлся в ванную.

В ванной его поразило огромное зеркало во всю стену. Он включил воду и стал медленно раздеваться. Больше всего он боялся увидеть себя после стольких приключений. Под рёбрами действительно был большой кровоподтёк, да ещё синяки на руках и ногах не то от драки с Женькой, не то от мешков, которые они грузили у падальщиков. Но страшнее всего было лицо. Сашка выглядел ничуть не лучше Витьки Шиза: те же ввалившиеся щёки и круги под глазами. Да ещё из носа течёт. Увидев себя со стороны, он удивился, как Катя вообще не побоялась вести его домой… Тёплая вода уже наполнила ванну до краёв – Сашка погрузился в неё и закрыл глаза. Ему казалось, что он уже много лет не был в тепле… Время шло, а он всё лежал и грелся.

– Ты скоро? – крикнула из-за двери Катя. – Ты там живой?

– Живой, – нехотя отозвался он.

– Ну, давай быстрее, я уже чай приготовила!

Сашка выдернул пробку и мрачно смотрел, как убывает вода, серая от грязи. Потом он долго стоял под душем, думая, как всё странно. Выходит, Краев всё-таки не поверил в то, что Сашка предатель. А как тогда с Ильёй? В то, что предал Илья, поверили все. А может, всё-таки это неправда, и Илья погиб в буре, не собираясь бежать в Энск…

– Наконец-то, – Катя сидела на диване перед маленьким столиком и прихлёбывала чай. – Я думала, ты там жить останешься. Садись, ешь. Я тебе хлеб маслом намазала. А хочешь колбасы? Представляешь, в семь часов пошла за колбасой, три часа стояла и мне последней досталась. А если бы после вышла, уже бы и не досталось. Раньше папе в Корпусе выдавали паёк, а там всё было. И колбаса, и соевое масло, и жир. А теперь стало сложно – платят только деньгами…

– Я колбасу не люблю, – соврал Сашка и взял хлеб.

Он изо всех сил старался есть не торопясь, но ничего не получилось. Катя дала ему второй бутерброд, потом третий:

– Ты, Саша, не обижайся, но вид у тебя всё-таки какой-то беспризорный. Вас что, в танковом училище совсем не кормят?

Сашка чуть не подавился:

– Я болел просто.

– А в самоволку зачем побежал?

– К маме, – Сашка отвёл глаза, – она всё с сердцем мается, ей надо меня видеть почаще…

– Ну и отпросился бы у своего начальства. Что они там у вас, звери что ли? Отпустили бы! – Катя подозрительно прищурилась. – Мне один знакомый сказал, что из любой ситуации можно разумный выход найти. Нужно только хорошо подумать.

– Может быть, – Сашка вздохнул.

– А мы недавно строение головного мозга проходили… – Катя принялась разъяснять Сашке особенности строения мозга. Сашке стало тоскливо. Конечно, Катя над ним не насмехалась. Но, почему-то говорила только на темы, которые Сашку задевали. Прострелил голову парню, ел крыс… И если бы Катя знала, кто он на самом деле и сколько зла сделал, никогда не стала бы общаться. Прошла бы мимо, старательно отворачиваясь. И все люди: и в магазине, и на улице отвернулись бы. И мама. Что бы она сказала? Сашка поёжился. И делать у Кати ему нечего. Нужно бежать, сейчас же… Только вот бежать не было сил. Сашка вдруг почувствовал себя таким слабым, что встать со стула самостоятельно, пожалуй, сейчас не смог бы. Бутерброды и чай сделали своё дело, подарив ощущение сытости, безразличности. Ничего делать, говорить, думать больше не хотелось. Нужно было бежать, а хотелось остаться подольше, нужно было говорить правду, а хотелось лгать, нужно было вслушиваться, а слух атрофировался…

– Тебе плохо? – спросила Катя, прервав свой монолог. – Ложись-ка на диван. Вдруг у тебя какое-нибудь сотрясение мозга.

Какое-нибудь… Самое настоящее. Иначе объяснить всё происходящее вокруг невозможно. У него сотрясение ещё с бури в степи, и всё остальное он набредил… Сашка устроился на удобном диване, свернувшись комочком. Катя подкатила кресло и села рядом. «Кресло на колёсиках… – лениво подумал Сашка. – У нас тоже такое было. Давно. И я на нём катался, пока от колёсиков ничего не осталось. А ещё папа хотел купить дом. Купить дом и родить ещё одного ребёнка. То есть ребёнка мама хотела. Девочку. Она бы выросла и стала как Катя, а я бы стал офицером…» Сашка задремал, а проснулся, когда вновь услышал Катин голос.

– Смешно, – сказала Катя, – а ты мне нравился больше всех в Корпусе. Ты такой был… Не как все кадеты. А помнишь, ты мне стихи читал из учебника. Здорово читал. Помнишь?

Сашка пожал плечами:

– Стихи – ерунда. Их я сейчас ещё лучше читать могу. Хочешь?

Катя кивнула. Сашка помолчал минуту и на языке пустынников прочитал стихотворение, смысл которого заключался в том, что маленькая мышка радовалась жизни, потом её съел коршун и тоже радовался. Так чья же радость справедливее?

– Это про любовь? – спросила Катя, когда Сашка замолчал.

– Про любовь к естественному факультету университета.

– Ты вырос, – сказала Катя задумчиво. – Какой-то взрослый стал… А про Энск – это ведь неправда? Я папе верю, но лучше ты мне скажи!

– Конечно, неправда.

– Тогда надо было объяснять. Надо было доказать, что ты прав, – глаза у Кати заблестели. – Если человек прав, он всегда это доказать может. Надо только постараться.

– А папа твой почему доказать не смог? – оборвал её Сашка.

– Ах да, папа, – глаза погасли, Катя отвернулась.

– Мне надо позвонить.

– Звони. Телефон в прихожей.

Он вышел в прихожую, снял трубку, помедлил, и стал набирать свой номер:

– Дядя Витя, это я, Саша, – заговорил он бодрым голосом, как только на том конце ответили. – У меня всё хорошо, я как-нибудь заеду к маме. Передайте ей, ладно?

– Саша, ты откуда звонишь? – спросил дядя Витя серьёзно.

– Из Корпуса.

– Ты должен сегодня приехать домой, слышишь?

–  Сегодня? – Сашка растерянно помолчал. – Но я не могу.

–  Парень, не дури! Все уже знают, что ты не в Корпусе. Тебя, между прочим, полиция ищет. Так что давай бегом домой.

Сашка испуганно повесил трубку. Сердце колотилось как сумасшедшее. Значит, мама всё знает! Значит, ей кто-то рассказал. А она подумала, что он потерялся и заявила в розыск… Стало страшно, а потом сразу очень легко: теперь не придётся идти в развалины. То есть придётся, но только для того чтобы сдать форму и удостоверение. И попрощаться с Кешей. А потом можно будет спокойно вернуться домой. Опять всё хорошо! Он опять станет прежним, будет жить нормальной человеческой жизнью и ему никогда не придётся воровать. А мама его простит. Конечно, простит… Вернувшись в комнату, Сашка понял, что тупо улыбается.

– Чего сияешь? – подозрительно спросила Катя.

– Я выбрался из такого дерьма, – на языке пустынников ответил он, и добавил: – Мне так повезло!

– Видно, тебя всё-таки сильно машиной ударило. Ты себя странно ведёшь. Тебе нужно к врачу обязательно.

– К врачу? – он начал было смеяться, но вдруг перед глазами встал бьющийся в судорогах Хнык, Витька с его бредом, другие ребята из бригады, а главное – тот, убитый им месяц назад. Сашка бегом понёсся в туалет. Приступ рвоты мучил долго, потом он упал на пол и заплакал. «Мама, ты думаешь, что всё знаешь.., – подумалось с горечью. Солёные слезы капали на голубой кафель, и Сашка видел всё, как сквозь увеличительное стекло: – Мама, ты, конечно, волнуешься, напридумывала себе, что со мной могло случиться. Но представить, где я был на самом деле, ты не сможешь никогда»… Он встал, умылся и осторожно приоткрыл дверь. Катя стояла рядом.

– Тошнит? – заговорила она. – Это у тебя точно сотрясение. Я знаю, сама в детстве с турника падала – рвало жутко. Давай ты хотя бы дождёшься маму. Она всё-таки медик.

– Лучше бы меня пришибло насмерть, – грубо отозвался Сашка. – А ждать мне некогда.

В тягостном молчании он натянул куртку. А потом Катя сказала:

– Ты приходи, как захочешь.

– Если получится, – Сашка взялся за тяжелую металлическую ручку. – До свидания.

Он вышел на улицу и шёл, стараясь не оглядываться, хотя почти физически чувствовал, что Катя стоит на крыльце и смотрит ему вслед. Наивная, добрая девчонка. «Ты видел крыс? – он усмехнулся. – Варёных или жареных?»…

Идти обратно в развалины совершенно не хотелось. Тем более дом был так близко. Стоило, наверное, просто пойти домой. Пусть Кеша разбирается с его формой. Но… шаг в сторону дома, и Сашку накрыла ледяная волна страха. Уверенность, что мама простит, вдруг пропала. А что если начнёт упрекать или тяготиться им, предателем? Да и даже если простит, что делать дальше? Устраиваться уборщиком в её школу?

Сашка шагал в сторону оцепления. Нет, надо успокоиться, привыкнуть к тому, что придётся вернуться домой… Ближе к первому кордону Сашка остановился. Здесь могли стрелять. Все мысли сразу вылетели из головы. Осталась основная: как пробраться живым. На удивление, было тихо и даже фигур в мышиной форме нигде не было видно. Сашка пролез через колючку… Ни здесь, ни южнее ему так никто и не встретился.

В их комнате вкусно пахло, а Кеша помешивал в кастрюльке какое-то варево.

– Ты где там застрял? Я тебя, между прочим, полчаса по городу искал. Думал, ты потом без меня оцепление не обойдёшь. А вернулся, оказывается, его сняли.

– Я девчонку знакомую встретил, – Сашка подвинулся ближе к огню. – Кеша, я домой ухожу.

– Совсем? – ничуть не удивился Кеша.

– Совсем.

– Ну, всего хорошего. А всё-таки, это тебя твоя девица надоумила?

– Нет, я сам.

Кеша лёг на свою постель:

– Ну ты сегодня, надеюсь, не попрёшься? Автобус ещё не ходит.

– Сегодня не попрусь.

Потом Кеша рассказывал, как сначала поискал Сашку, а потом решил идти домой. Украденные деньги он потратил на ампулы для Хныка и большой куль перловой крупы.

– Тащил и радовался, – рассказывал Кеша, – а пришёл, оказывается, пайки выдали. Мы их ещё долго наверх заносили. Видел в комнате у Олега с Хныком нишу в стене? Там раньше кладовка была, и сейчас кладовка, только дверь мы прочную навесили, и замок там теперь хороший, а то мало ли – растащат только так!

Сашка думал, что Кеша уже забыл о многодневном голоде и радуется жизни, как всегда.

– Ох, и житуха теперь пойдёт, – мечтал тот. – Ты, конечно, уже дома будешь. Оставь адрес, кстати, может зайду.

В большой комнате стоял шум и гам – туда набилось человек пятнадцать из нескольких бригад. Спорили, курили, матерились. Пьяный Лёва уже валялся под столом. Несколько других парней тоже выпивали.

– Чего сидите там, как отбросы, – со смехом кричал Хнык Сашке с Кешей, – айда в карты играть!

– Неохота смотреть, как водку жрут, – отмахнулся Кеша. – Я трезвенник. Давай, Санёк, тут по-тихому смахнёмся на марку?

– Я не умею, – признался Сашка.

– В карты не умеешь? – Хнык из коридорчика ввалился в их комнату и разглядывал Сашку, как невиданное животное. – Правда, не гонишь?

– Не гоню, – Сашке стало неловко. – Ну не умею, что здесь такого?

– Он у нас правильный, – объяснил Кеша, – он не пьёт, не курит, в карты не играет и к девушкам не пристаёт. И красть ему стыдно.

– А мне не стыдно, – простодушно сказал Хнык и вдруг достал из кармана горсть слипшихся карамелек. – Вот, украл. Хотите?

– Жри сам, диабет зарабатывай! – засмеялся Кеша.

– А что такое диабет? – Хнык опасливо посмотрел на карамельки.

– Страшная болезнь это! Весь язвами покроешься и сдохнешь, как собака. Такое часто от ворованных конфет случается.

– Ты врёшь, – решил Хнык и сунул конфеты в рот. – От жрачки не дохнут, дохнут с голоду.

– Вот и я так решил, – вспоминал Кеша. – Мне мама говорила: не воруй конфеты, это плохо. А кому плохо? Мне от этого только хорошо было.

Они молчали, пока прожевавший конфеты Хнык не спросил:

– А ты, Саша, правда, ещё не того, ну с бабой…

Сашка посмотрел на Хныка круглыми глазами. Только таких разговоров ему и не хватало!

– Пошёл вон, урод, – расхохотался Кеша. – Пни его, Сашка, а то он тебе такого наплетёт про свои подвиги! Ему бы книжки писать – врёт, как жрёт!

Буйство в квартире продолжалось почти до самого утра – Сашка слышал пьяные голоса, короткие драки, смех. Потом все уснули кто где, и он тоже смог закрыть глаза.

13.

Утром Кеша разбудил Сашку, немилосердно дёргая его за воротник:

– Вставай, задрыга! Общий сбор объявили, наверное, боёвка будет!

– Какая боёвка, мне же домой…

– Скорее, Олег разберётся, кому куда, – Кеша натянул форму и стал какой-то взрослый и непривычный. – Шевелись, разлёгся, как трупак!

Сашка тоже напялил форму и сунулся в комнату Олега. Тот доставал из ящика стола какие-то списки.

– Олег, я сегодня домой собирался!

– Домой? – Олег подумал. – Я на тебя пайку на месяц получил. Так что сегодня тебе надо присутствовать. А когда эта ерунда закончится, сразу и уйдёшь. Только ты на боёвке не сильно высовывайся, а то ещё пристрелят напоследок.

Сашка хотел что-то сказать, но понял, что бесполезно…

– Бежим на запад, – объяснил по дороге Кеша, – помнишь, я тебе говорил: там немного места расчищено, типа плаца и дорога есть. Туда кондоры на тачках могут подъехать. Сейчас получим задание и оружие. Если хорошая боёвка, денег не хило дают, может, даже по сотне на брата!

Площадка когда-то была широкой дорогой, возле неё сохранилось несколько кирпичных трёхэтажек, одна из которых была выкрашена в чёрный цвет. На табличке у входа золотой краской было выведено: «Штаб военизированной службы обороны «Штурм». Вокруг штаба были разбиты клумбы с уже засохшими цветами. На площадку стекались массы штурмовиков в чёрных одеждах. Некоторые выглядели даже щеголевато в аккуратной форме, у других форма была заношенная, выцветшая, несколько групп появились на площадке в рваных куртках неопределённо-серого цвета.

– Это самые обсосы, – пояснил Кеша. – Бухают по-чёрному и маковой соломкой балуются. Таких, бывает, спецотряд подчищает, чтобы заразу какую не разнесли.

К площадке, на которой спешно выстраивались парни, подкатил новенький синий джип. Оттуда вылез маленький невзрачный человечек с усиками и бородкой. Одет он был в чёрный костюм из кожи, фуражку и превосходные сапоги. На груди у него болтались какие-то медали. Рядом с ним были здоровенные парни с автоматами и несколько мужчин в штатских костюмах. «Не голодают», – отметил про себя Сашка.

– Видел, – прокомментировал Кеша, – это и есть Тоффельт. Говорят, он из простого штурмовика выслужился до генерала. Мужик классный, речи нормальные толкает, сейчас послушаешь. Он только гвардию не любит, говорят, его из Корпуса со свистом вышвырнули.

Бригады выстроились, всего штурмовиков было человек восемьсот. Рядом с Витькиной группой оказались группа Серёги Волкова и громадного цыганистого парня с длинными нечесаными волосами.

– Это – Горилла Тим, – продолжал трепаться Кеша. – Он одной рукой три кирпича сразу ломает, а однажды ворону живую разорвал на две части. Вот с таким дружбу водить классно!

Тем временем Тоффельт забрался на балкон третьего этажа штаба и молча встал, глядя на толпу из-под густых бровей. Все, как по команде, затихли.

– Защитники нашего города! – голос патрона был негромкий и вкрадчивый. – Настали тревожные времена! Чуждые нашей культуре секты заполонили окраины! Эти секты ведут разлагающий образ жизни, а порой и опасный для нас! Разве мы можем выйти на улицу, не опасаясь за свою жизнь? Разве мы не боимся за своих матерей? Разве мы не боимся за своих подруг? Вы можете не обращать внимания на мои слова! Пусть! – Тоффельт говорил уже громче. – Но эти сектанты придут к вам и вырвут ваше сердце! Вы были голодны! Вы мучались от холода и страха! У вас не было денег, чтобы кормить семью, чтобы купить себе хорошую одежду!

– Да-а-а!!! – раздалось на площади.

– Вы знаете, кто виноват во всём этом?

– Не-е-ет!!!

– Я скажу вам! Проклятые сатанисты и хиппи – вот наши враги! Они опасны для города! Они опасны для свободы! Они опасны для нас! Они предали нас! Они не хотят нашей победы и проповедуют мир! Мы пойдём и разорим их отвратительное логово!!! Все они умрут!!!

– Да-а-а!!! – кричала толпа.

– Надрать сукам жопу!!! – заорал Витька.

– Однажды утром мы выйдем на улицу и вдохнём полной грудью чистый воздух! Мы увидим чистое небо! Мы услышим песни победы! И тогда мы узнаем счастье! Мир будет нашим и никаких выродков на нём не останется!

– Да-а-а!!!

– Мы очищаем город от всякой сволоты! Мы чистильщики!!! Мы штурмовое братство – самое свирепое братство на свете!!!

– Да-а-а!!!

– Если я струшу – я сдохну!!! – Тоффельт свесился с балкона и посмотрел на толпу. Взгляд его был дик и ужасен.

– Сдохну!!! – радостно закричали штурмовики.

– Если струсит мой друг – он сдохнет!!!

– Сдохнет!!!

– Кто за, покажите мне свои руки!!! – Тоффельт перешёл на громкий крик, голова его дрожала от напряжения, ноздри раздувались.

– Да-а-а!!! – орали все, поднимая руки.

– Да-а-а!!! – Сашка сообразил, что он кричит вместе с другими.

– Получите оружие и приступим! Кондоры расскажут каждой группе, кого им убивать! Командоры получат оружие, и очистка города начнётся! А после каждый получит по тридцать марок!

– Ура-а-а!!! – раздался дружный крик.

– За дело, ребята! – Тоффельт вскинул над собой сжатый кулак и ушёл. На площади творилось нечто невообразимое: парни продолжали орать что-то, глядя на уже пустой балкон. Потом ринулись в разные стороны – каждый к своему командору, и Сашка понял, что его запросто могут затоптать.

– Клёво! – Кеша волочил Сашку за собой. – Вставим этим тварям!

Сашка побежал за другом, слабо соображая, что они сейчас должны будут делать. Он ничего не имел против хиппи и не понимал, чем они угрожают лично ему. У одной из трёхэтажек вполне вменяемый Витька раздал им оружие: изрядно поцарапанные автоматы Калашникова и гранаты.

– А гранаты зачем? – спросил Сашка.

– В подвалы стучаться, – злорадно пояснил Шиз. – Увидишь, что в подвале хипаны логово свили – кидай.

Сашка сунул гранату за пояс, перебросил автомат за плечо и отошёл.

– Ну, – крикнул Кеша, – айда к магазину, помнишь, проходили? Они там жируют, твари обкуренные! Вон Хныка летом заловили – отметелили, как тряпку. Отомстим за другана!

Но Витька повёл отряд в другой район. Там находился притон «Злых хиппи», который необходимо было вычистить.

– Там человек сорок, – сообщил Витька. – В основном девки, так что надолго это не затянется.

– Что с девками будем делать? – спросил Женька Коньков. – Неужели грохать?

– Конечно, грохать! В девках самое зло! – пояснил Шиз. – Мы должны помочь обрести их мятущимся душам покой.

– Витька шутит, – добавил Олег. – Сказали, если сдаются, то в плен брать. Их потом пустынникам продадут, или «Красным братьям» на плантации.

Сашка мрачно молчал всю дорогу. Происходящее совсем перестало ему нравиться. На окраинах стало очень шумно. То и дело где-то происходили перестрелки, рвались гранаты. При приближении к притону перестрелка стала слышнее: где-то близко строчил пулемёт.

– Хорошая у хипанов пушка, – сказал Кеша со знанием дела. – С броневика сняли!

– Там уже группа Гориллы, – сказал Олег.

– На чердаке двухэтажки засел хипан с пулемётом, – сказал подбежавший парень из группы Тима. – Там у них как бы крепость. Надо гранатомёт.

– Есть гранатомёт, – сказал Олег. – Что ещё?

– А ничего, – продолжил парень, – мы хранилище быстро взяли – там только один урод сторожил, старикан, так ему Тим так вмазал, что тот, кажись, уже дуба дал. Потом побежали в общагу. Ну, общага у них маленькая, в один этаж. Там, короче, мужики стрёмные, зачуханные, и бабы тоже такие. Тим заходит – первого хрясь: зубы на пол, второго – бац! Там мы, короче, позабавились. Ну остальных заперли в подвале. Они, наверное, до сих пор ничего не поняли, такие закумаренные. А вот в клуб уже не прорвались – нас засекли, кричат: «Чего надо?», а Силос наш, придурок, шарах туда из гранатомёта. Они, короче, очухались. Кричат нам: «Псы, свиньи, хрен нас возьмёте», и давай из пулемёта шпарить.

– А Тим где? – спросил Олег.

– Он в общаге.

– Ещё чего-нибудь есть?

– Есть у них ещё типа магазина за общагой сразу, только мы пока туда не полезли, надо сначала здесь всех замочить.

– Командор берёт гранатомёт и вместе с Янсеном идут к Горилле, – скомандовал Олег. – Я, Лёва и Коньков сейчас полезем на развалины, пощупаем их с юга. Ерхов идёт в хранилище и оттуда прикрывает нам задницу. Бери пару гранат и, если там есть подвал, то «постучись».

Сашка пожал плечами и пошёл в хранилище, которое было рядом. Пулемёт, молчавший некоторое время, снова начал стрелять, из развалин донеслись автоматные очереди, потом прогремел взрыв, и пулемёт замолк. Хранилище оказалось зданием с одним подъездом. У двери лежал человек с пробитой головой. Наверное, тот самый старик сторож. Сашка перешагнул через труп и, хрустя стеклом побитых лампочек, зашёл в подъезд. Подвала не было. В подъезде пахло сыростью и коноплёй. Сашка немного потоптался у порога и нерешительно направился вверх по лестнице. Отворив дверь, он прошёлся вдоль по коридору и, наконец, подняв автомат, заглянул в одну из комнат. Окна были плотно заколочены. В углу лежало несколько матерчатых тюков. Чуть в стороне стояло пианино с выломанными клавишами и шкаф с какими-то железками. Сашка пошёл дальше. В других комнатах также ничего существенного не обнаружилось: пёстрые футболки со знаками «Пацифик» на полпуза, жёлтые куртки с надписями «Мир и дружба», прочая ерунда. Тут же лежали различные радиодетали, куски железа, цветочные горшки и много шприцев – одноразовых и стеклянных… В конце концов Сашка присел на тюк в комнате с единственным открытым окном. Стрельба практически прекратилась. И тут в коридоре послышался чуть слышный шорох. Подняв автомат, Сашка осторожно подошёл к двери. Там кто-то очень тихо крался. Сашка, открыв дверь плечом и не глядя, дал очередь так, как их учили – на уровне груди предполагаемого противника. Раздался громкий плач. Плакал мальчишка лет семи. Он лежал на полу у самой двери. «Промахнулся, – облегчённо вздохнул Сашка. – Совсем нервы плохие. А если бы свой кто шёл?» Он медленно вышел к пацану и наклонился.

– Пожалуйста, дяденька, не убивайте!!! – крикнул тот.

– Ты какого фига здесь делал? Ты что ли хиппи? – спросил Сашка, но ребёнок твердил только одно: «Не убивайте».

– Да на кой ты мне сдался! – Сашка поднял пацана за грязный свитер и собрался втолкнуть в комнату, но тут на лестнице послышался громкий топот.

– Стой, – закричал Сашка, – застрелю!

– Свои, скотина! – раздался в ответ голос Лёвы.

Сашка облегчённо опустил автомат.

– Какого хера ты тут застрял? Мы уже закончили! – рыжий появился в конце коридора и, увидев пацана, спросил. – Это что за обсос?

– Не знаю, – сказал Сашка. – Наверное, его к пленным надо?

– К пленным, – Лёва подошёл совсем близко. Выглядел он странно. Как будто выпил или накурился перед боёвкой. – Лев пленных не берет!

Сашка с ужасом увидел, как рыжий прицеливается, и заорал:

– Ты что!

Но Лёва не шутил. Пацан упал на пол, закрыв голову руками, и громко закричал.

– Стой! – Сашка вцепился в «Калашников», отводя его дуло в сторону. – Стой, урод!

Они боролись не больше минуты – Лёва то опять прицеливался, то дуло автомата было направлено в сторону. Наконец, раздался выстрел и наступила давящая тишина.

– Может, и тебя замочить, сука? – идиотски хохотнул Лёва. – А я замочу, я таких как ты, маменькиных сосунков, знаешь сколько… И спишем на хипанов.

Сашка медленно поднял свой автомат и дал очередь. Потом ещё одну. Лёву отбросило в сторону – на обломки кирпича в углу коридора. Сашка перевёл «Калашников» на одиночные, подошёл к лежащему Лёве и выстрелил ещё один раз – в голову. Потом бросил автомат на Лёвино тело. У подъезда послышался разговор: разговаривали Олег с Кешей. Сашка метнулся в комнату и выпрыгнул в окно. Никого из ребят поблизости не было. Только в клубе хиппи раздавались нечеловеческие крики. Да то ли существуя в реальности, то ли лишь в Сашкином сознании, звучал над развалинами Витькин «Аум-м-м»…

14.

Весть о победе как будто гналась вслед за Сашкой. Он бежал от этой победы как от чумы, но то тут, то там слышались крики «Ура», хохот, стрельба в воздух. Потом он был пойман незнакомыми парнями в чёрной форме с тёмными пятнами на рукавах. Ему орали в лицо: «Победа!», а он вырывался и снова бежал. Бежал от этой победы, победы над злом, которое сейчас лежало в коридоре хранилища в луже крови. Победы над злом, которыми якобы были эти несчастные хипаны, ныне безжалостно добиваемые Гориллой Тимом. Спрятаться было некуда, оставалось только убегать…

Недалеко от выхода из развалин Сашка поскользнулся и упал. «Может, и тебя замочить, сука?» – снова и снова хохотало рядом. Зачем? Зачем было убивать этих наркоманов? Зачем было убивать Лёву? Кому это было нужно? Зло победило зло?  «Кузница героев… Если я струшу – я сдохну… Проклятые хиппи и сатанисты! Дяденька, не убивайте!» С неба вдруг посыпалась мелкая снежная крупа. Налетел ветер и закрутил вокруг Сашки белую спираль, словно стараясь спрятать его ото всех. Он вжимался в землю и понимал, что сходит с ума. Вокруг грохотал невозможной силы звук. Вокруг неслись чьи-то крики и его собственный крик. «Аум-м-м», «Там всего человек сорок», «Ты теперь наёмник и станешь стрелять, куда прикажут!» «Мама! Мамочка!!! Где ты?! Спаси меня! Я буду вести себя хорошо! Я буду…»

– Эй, братан! Тебя чё, подстрелили?

Сашка с трудом поднял голову.

– У тебя все ноги в крови.., – над Сашкой возвышался усатый мужик в штурмовой форме с нашивкой «Спецотряд». – Я думал, хипаны ранили.

– Нет… Я убил… – сказал Сашка. Мужик внимательно осмотрел его и улыбнулся.

– Работа у нас такая, братан.

Мужик ушёл. Поднялся и Сашка. Он действительно был в грязи, штукатурке и Лёвиной крови. Мрачно посмотрев туда, где штурмовики праздновали победу, он пошёл прочь.

В центре снег посыпал сильнее. Белая крупа падала на грязь и превращалась в грязь. В этом законе была самая большая справедливость: нельзя оставаться белым в грязи. Ещё больше замешивая городскую грязь сапогами, поскальзываясь и проваливаясь в лужи, Сашка шёл домой. Туда, где мама. Уже было всё равно, что она скажет. Пусть испугается, поплачет, осудит. Потом всё равно простит. Прохожие смотрели на Сашку с удивлением, ненавистью, страхом, расходились в стороны, переходили на другую сторону дороги. Прохожие жили в другом мире, таком же грязном, но по-своему уютном. Они мало что знали о сегодняшней боёвке. Мама, наверное, тоже ничего не знает.

Памятник воину на площади Свободы, заснеженный и безмолвный, гордо смотрел на север, отвернувшись от развалин. У этого воина было героическое прошлое. Он не убивал детей, он не унижался перед «Красными братьями», не воровал. Он побеждал в честном бою, за это его и воссоздали в камне. Сашка вскинул руку в приветствии кадетов. Памятник посмотрел грозно и не ответил.

Идти оставалось совсем не долго. Дойдя до угла своего дома, Сашка остановился. В окне их комнаты горел электрический свет. Сашка стоял и смотрел, почему-то ожидая, что вот-вот мама выглянет и увидит его. Потом подбежал соседский кот, который узнавал Сашку безошибочно и тут же принимался тереть спину об его ноги. Кот недоверчиво нюхнул чёрные форменные штаны, заляпанные грязью и кровью, и поспешно скрылся в подъезде. Сашка вошёл за ним.

В подъезде было мрачно и тихо. Тётя Лиза снимала с подоконникагоршки с цветами.

– Здравствуйте, – тихо сказал Сашка.

– Сашенька! – горшок с пыльной традесканцией щёлкнул об пол и разбился. – Саша, нашёлся!  Ты не ранен? Где ты пропадал? – ещё множество обязательных женских вопросов понеслось Сашке в спину, но он отвернулся и пошёл к себе, на второй этаж. Дверь открыл незнакомый молодой человек в утеплённой тельняшке. За его спиной Сашка увидел чужое зеркало, чужую полочку для обуви, и толстую рыжую собаку.

– Тебе чего? – спросил парень.

– Мне? – Сашка тупо помотал головой. – А я…

– Саша, – осторожно сказала из-за спины тётя Лиза, – пойдём к нам.

Потом он сидел на кухне, на большом мягком диване и, как будто сквозь вату в ушах, слушал, что рассказывает ему дядя Витя:

– Все думали, ты совсем пропал, парень. Позавчера и похоронили. Не хотел тебе по телефону говорить…

Сашка смотрел на треснувшую чашку на столе и глотал слёзы. Тётя Лиза обнимала его и, кажется, покачивала, как ребёнка. «Это я виноват, – подумал он. – Я долго не звонил».

Он вымылся в душе, застирал форму, поел – куски странно застревали в горле, и тётя Лиза отвела его в маленькую комнатушку, переделанную из кладовки. Там помещался только узкий диванчик. Сашка упал на него, уткнулся в домашнюю, с цветочным узорчиком подушку, и продолжал плакать.

– Что теперь будем делать? – говорила за стеной тётя Лиза. Дядя Витя отвечал глухо и неразборчиво. «Что со мной делать… – Сашка ещё больше сжался. – Какая теперь разница»…

Когда за окном уже стемнело, а Сашка лежал совсем тихо, отрешенно разглядывая узор на обоях, в комнату вошёл дядя Витя.

– Пойдём, парень, в твою квартиру сходим.

– Зачем? – почти с ужасом спросил Сашка.

– Ну, они вещи ваши держат, возьмёшь чего надо.

– А кто они? – Сашка вытер остатки слёз рукавом.

– Не знаю. Их позавчера вечером вселили. И вот что: я бы рад тебе предложить побыть пока у нас, да не могу. То тобой полиция интересуется, то Контора, сам понимаешь… Тем более ты, я так понял, штурмовик?

Сашка кивнул.

– Вот видишь… Что-то я не слышал о том, чтобы там нормальные парни жили. Там человеком не станешь. А станешь сволочью и убийцей. Я в этом уверен. Хочешь совет? Уходи оттуда, пока не стало поздно. Куда угодно уходи. Слышишь?

– Да. Спасибо за совет, – Сашка отвернулся, – пойдемте туда, к нам…

В комнате многое изменилось, но некоторые вещи так и стояли на своих местах – Сашка старался не смотреть на привычную мебель, часы на стене, светлые квадраты на обоях там, где раньше висели фотографии.

– Там всё в углу, в кладовке, – сказал парень – сын новых хозяев.

Сашка сел на корточки перед их с мамой вещами: вещей было немного, две не очень большие коробки. Посидел, не двигаясь, потом осторожно приоткрыл одну. Сверху лежала всякая ерунда: учебники, книжки про шпионов и рыцарей, альбом с корабликами. Сашка поморщился, вытряхнул содержимое на пол, нашёл замшевый кошелёк с деньгами, пересчитал – двадцать четыре марки и ещё мелочь, сунул всё в карман. Из альбома выпала пачка фотографий. Сашка хотел убрать их, не глядя, но не смог. Рассматривал пожелтевшие черно-белые снимки: мама с папой молодые, свадьба, он сам в забавной детской колясочке, он в первом классе – лопоухий от короткой стрижки, с большими блестящими пуговицами на гимназической форме… Тогда у него выпали два передних зуба и, на все просьбы фотографа улыбнуться, Сашка только сердито хмурился. Потом фотографии их класса, а вот и Корпус – парадный отряд на центральной площади, они с Ильёй в первой шеренге. Сашка собрал карточки, сложил на самое дно коробки, закидал книжками. Во второй коробке были вещи. Сашка снял с гвоздя на стене свой рюкзак, – значит, мама нашла его под кроватью, разобрала и поняла, что сын куда-то собирался, – сунул туда тёплую одежду, подумал, положил то, что уже было мало. «Хныку» – решил, как будто уже точно собрался назад в развалины. Когда поднимался, задел локтем небольшой пакет, лежащий на полочке у стены, на пол посыпались его пузырьки с реактивами, вывалился окаменевший слоновий зуб. Сашка постоял молча, потом снова сел, вытер навернувшиеся слёзы, собрал всё в пакет, а зуб слона положил в карман.

В комнате парень включил магнитофон, полилась медленная тихая музыка. Сашка встал, затянул рюкзак потуже, прошёл в коридор. Дядя Витя курил на лестничной площадке.

– Собрался? – спросил он. – А остальное?

– Мне все равно, – сказал Сашка.

Они спустились на первый этаж, остановились у двери.

– Скоро ночь, ты ведь не собираешься уходить прямо сейчас?

«Он бы рад, чтобы я ушёл», – понял Сашка. Очень захотелось уйти как можно быстрее, но вышла тётя Лиза, что-то заговорила, повела к себе. Сашка послушался.

Больше к нему не заходили. Он промаялся всю ночь то засыпая, то вскакивая в холодном поту. Мысли крутились возле одного: «Это я виноват. От меня одно зло». Как только рассвело, Сашка тихо выскользнул из комнаты и, не попрощавшись, ушёл. На улице потеплело, снег таял, и под ногами чавкало серое месиво. Мимо Сашки проехал автомобиль, обдав его талой грязью, но он даже не заметил этого. Ему казалось, что надо быстрее бежать назад, в развалины. Здесь, в центре, теперь не осталось никого, кому он был бы необходим. А там? А там его, вероятнее всего, сдадут спецотряду и расстреляют. И, может быть, так будет лучше. И для него и для всех остальных… Зачем он вообще живёт? Чтобы по указке какого-то полоумного вояки кидаться с автоматом на людей? Чем так, лучше уж не жить…

На мешках в подъезде высотки лежал Гога, парень из бригады Уксуса.

– Присаживайся, – сказал он добродушно. – Я слышал, ты своего угрохал? Бывает, паря.

Сашка молча сел.

– Хочешь выпить? – спросил Гога. – Когда холодно и фигово – лучше выпить.

Сашка кивнул. Гога достал из брезентовой куртки с надписью «ANARCHIA» початую бутыль.

– Вот, бормотуха. Может, и трудно пить, зато потом ништяк, – пояснил он, разливая в маленькие деревянные стаканы противно пахнущую жидкость. – Наш командор разрешает греться, он классный. Ну, давай за нас.

Бормотуха оказалась тошнотворно гадкой на вкус и обожгла горло. Сашка закашлялся, на глазах выступили слёзы.

– Ну, ну, не кашляй, – сказал Гога. – Мочишь пацанов профессионально, косорыловку тоже надо пить по-штурмовому. Мы всё-таки не хипаны какие-нибудь, а настоящие волки развалин. Понял? Мы теперь хозяева.

Они помолчали. Гога посмотрел на бутылку, быстро отхлебнул из горла и спрятал её обратно в куртку.

– Но ты Лёвку все же классно уделал. Ваши парни, что его хоронить уносили, чуть не обрыгались. А этот, в шлеме, Кеша, сразу с копыт свалился…

Бормотуха очень быстро дошла до Сашки. Руки стали непослушными, по ногам бежали мурашки.

– Я ведь не хотел убивать, – схватил он Гогу за рукав. – Он пацана маленького застрелил. В упор, из «калаша». Тот ему ничего не делал, просил не стрелять!

– Фигня, – спокойно сказал парень. – Это же боёвка. На боёвке можно. Да тем более, Лёвка нарковал. Он бы и сам сдох от передозы. Не, ты не прав. Просто тебе Лёвка не нравился… Вот если я тебе сейчас не понравлюсь, ты меня убьёшь?

– Не знаю, – ответил Сашка.

– Ну и дурак.

Сашка слабо покрутил головой – стены вокруг расплывались, потолок покачивался. Показалось, что мешки плавно стекают куда-то вниз. Гога ещё что-то говорил о том, что своих мочить нельзя, а то никаких своих не напасёшься, что у Сашки теперь будут проблемы с начальством.

Потом откуда-то из темноты появились Олег с Волком, за ними маячил бледный Кеша.

– Никак ты? – мрачно спросил Волк.

– А мы тебя искали, – добавил Олег. – Подлянку ты нам сделал. Убил своего и смылся. Да ещё автомат кинул. Мы еле от спецуры отвертелись. Сдать бы тебя им…

Волк подошёл к Сашке и, схватив за грудки, рывком поставил его на ноги:

– Ты, психопат, твой дом дурка! Чего ты вообще вернулся? Думаешь, опять простим? Шёл бы к предкам. Кто там они у тебя: алкоголики, наркоши, шизики?

– Заткнись! – тихо сказал Сашка, и Волк удивлённо посмотрел на него. – Не смей говорить так про моих родителей. Они хорошие люди. А ты… А вы все – убийцы, просто убийцы. Никакие не солдаты…

– Чё? – переспросил Олег.

– Мальчик считает, – пояснил ему Волк, – что мы – быдло, а он – не такой. Чистый и белый. А я ещё с ним нормально говорил.

Он разжал пальцы и Сашка, не удержавшись на ногах, упал на мешки.

– Ты, пацан, не понимаешь, на кого нарываешься, – Олег сильно ударил Сашку ногой в грудь. – Задиристый стал. Тебя всей бригадой пинать надо…

Дыхание у Сашки перехватило. «Пусть убьют» – подумал он. Олег бил его, стараясь попасть  в живот, а Сашка почти не закрывался.

– Ладно, Олег, хватит, – донёсся, наконец, голос Волка, – сдохнет ещё. Хватит Лёвы.

Волк и Олег ушли, остался Кеша, да Гога. Сашка лежал, желая только одного – умереть. Болело всё, а особенно живот, куда так старательно метил Олег.

– Легко отделался, – сказал Гога. – Уксус бы убил, это точно.

– Пойдём, Санёк, в комнату, – вздохнул Кеша, всё это время стоявший в стороне. – Ты подняться можешь?

Сашка молчал, тогда Кеша с Гогой с трудом подняли его.

– Там, рюкзак, – прошептал Сашка.

Кеша, ухватив одной рукой рюкзак, а другой придерживая Сашку, поковылял по лестнице.

– Ты правильно сделал, – сказал он. – Если бы ты тоже на них полез, убили бы точно, а синяки заживут, куда они денутся!

«Лев Линдман» – среди чёрных и цветных пятен разглядел Сашка надпись на стене рядом с их квартирой. Рядом почудилась другая: «Александр Ерхов». Потом надпись исчезла, как и все остальные, смешавшись в серых пятнах, прихотливо разбросанных в пространстве…

– Да всё нормально, – послышался голос Кеши. – Это Олег сгоряча. Он парень неплохой, потом остынет, и всё будет, как раньше. Тебе повезло, что по лицу не били. Мне вон Олег как в глаз засветил, так я несколько дней плохо видел!

«У них это нормально. То есть не у них, а у нас, – Сашка укрылся своим простреленным одеялом. – Почему я думаю о них со стороны? Теперь я – это они. И бежать мне теперь некуда»…

15.

Дальше события воспринимались кусками. Неподалёку сидел Кеша и невнятно что-то бубнил. Сашке казалось это важным, но различить слова он не мог. Изо всех сил прислушиваясь, он мог уловить только обрывки фраз, слов, которые рассыпались на звуки, словно колода карт, упавшая на пол. «Консервы, деньги, одежда, продал», – подобные слова носились в воздухе, но сами теперь ничего не обозначали. Потом приходили парни из их и из соседней бригады: кто погреться, кто поболтать с Кешей. Говорили парни тоже непонятно и долго… Всё внутри Сашки болело, и из-за этого он лежал молча, боясь пошевелиться. Он бы рад был уснуть, потерять сознание, умереть… Только не так-то это просто… Вспомнился мальчишка на заплёванном полу притона хиппи. Мальчишка, который из-за Лёвы никогда не вырастет. Вспомнился Лёва, который тоже теперь никогда не станет настоящим солдатом. И вдруг стало так жалко… Жалко мальчика, жалко себя, и даже жалко Лёву. Словно они были друзьями, прожили много лет рядом, а теперь Сашка совершил вдруг немыслимое предательство… Нет, Лёва был враг. Озлобленный, несправедливый человечишко. Он ведь наслаждался чужой смертью. Так почему же Сашке жаль его? Почему Сашка уверен, что Лёва должен был жить? Все должны были жить: Лёва, Сашка, тот мальчишка, старик сторож… А остался только Сашка. Почему? Зачем? Надо было узнать это у кого-то. Найти того, кто всё объяснит…

– Где он? – спросил Сашка у Кеши.

– Кто? – спросил Кеша.

И Сашка больше ничего не спрашивал. Он всё понял. Никто ему ничего не объяснит. Он всё должен понять сам. Понять, что лишил человека жизни. Даже двоих – ещё застрелил того падальщика. Нет, даже троих: не смог спасти малолетнего мальчишку… Нет, четверых… Мама тоже умерла из-за него… И тогда он заплакал. Не мог сдержаться и ревел в голос. Сквозь слёзы в сознание пробивался Кеша с идиотским: «Всё нормально. Не плачь, Санёк»… Потом появился Витька, как и всегда, со свечой в руке. И как всегда равнодушно сказал:

– Ты не умер, дух. Ты приносишь несчастье, разве я был не прав? Молчишь? Молчание помогает нам мыслить о вечном. Стодневное молчание даёт просветление. Нужно только говорить «Ом»…

Витька был самым нормальным среди всех. Витька единственный не казался сейчас идиотом. Такая простая и эффективная месть миру – наплевать на него. И тогда мир исчезнет…

– …И тогда дух обретёт силу.

– Я хочу умереть, – сказал Сашка Шизу.

– Умереть нельзя, – вздохнул Шиз. – Душа бессмертна. И в этом наша беда. Тысячи лет в этой грязи, разрухе, тлене. Тысячи лет мучений, пока не обретёшь себя…

– Я не хочу!!!

Шиз не ответил, только хлопнула за ним дверь. Застучала кровь в висках. Сашка закрыл глаза и услышал, как за окном свистит ветер. Ветер высвистывал мелодию. Знакомую и очень приятную. И вдруг, из далёкой дали принёс этот ветер отзвуки колокола…

В последний раз Сашка слышал колокол в санчасти. «Почему он звонит? Здесь нет колокола. Я – штурмовик. Я – мразь и сволочь. К чему эта сказка?» – совершенно равнодушно подумал Сашка. Звон прекратился. Сашка открыл глаза и вдруг вместо закопчённого потолка увидел потолок неправдоподобно белый. В углу за столиком сидела медсестра. Увидев, что Сашка приподнялся, она отложила журнал:

– Очнулся? Ну наконец-то! Ох и бредил же ты!

– Где я? Это сон? – пробормотал удивлённый Сашка.

– Нет, это не сон, – сказала медсестра. – Сейчас я мать позову. Если она не ушла, то внизу сидит, ждёт.

Хлопнула дверь, и Сашка поднялся с постели. В палате было светло. Очень сильно пахло миндалём, а на столе стояла ваза со степными цветами. Одевшись, он подошёл к зеркалу – оттуда смотрел он сам: смуглый, черноглазый, с повязкой вокруг головы…

В коридоре послышались торопливые шаги. Сашка напрягся: так могла идти только мать. Наконец дверь открылась, и мать зашла. Она была чем-то озабочена, подошла и обняла Сашку.

– Что-нибудь случилось, сынок? Что у тебя с головой? Приходили какие-то люди…

– Да ничего… Поцарапался, отдохну,  и всё будет нормально.

«Что произошло?» – попытался вспомнить Сашка. Вместо недоверия и восторга в душу просочилась тревога. «Неужели я опять сделал что-то? Что-то такое, что направлено против города? Против его безопасности и существования?»

Неслышно в палату вошёл следователь из Конторы. Он остановился и, презрительно осмотрев Сашку, усмехнулся.

– Ну здравствуй, предатель, – сказал он, присаживаясь на табурет. – Мы решили взяться за тебя очень серьёзно, поэтому я здесь. Садись на кровать, разговор будет длинный. Посторонних попрошу не давать никаких сигналов подозреваемому, и вообще очистить…

Следователь зло посмотрел на мать, но она не двинулась с места.

– Что я такого натворил? – удивился Сашка.

– Ты предал Корпус, – спокойно ответил следователь. – Ты убил много людей. Кстати, ты читал «Кодекс штурмовика»? Что там говорится насчёт убийств? Не знаешь?

– Зачем мне читать «Кодекс штурмовика»? Я кадет гвардии…

– Ты чмо и мудак, – взвизгнул следователь и, вскочив, ударил Сашку. Сашка упал, а следователь, размахнувшись, ударил его в живот. Потом нагнулся над ним и, выравнивая сбившееся дыхание, произнёс:

– Ты должен застрелиться. Я принёс тебе пистолет, – он бросил Сашке пистолет со знакомым клеймом «Р. BERETTA_ARMY ROMA». – Ты ведь хотел, правда?

Сашка осторожно взял оружие, поднёс к виску. Рука его дрожала, и дуло неприятно ёрзало по коже.

– Быстрее, – скомандовал следователь, – ты опорочил свою честь и честь своего отца. Как у солдата это твой единственный шанс смыть позор.

Сашка положил палец на спусковой крючок, выдохнул и нажал. Грохнул выстрел. Перед глазами закачалась побелевшая мать.

– Прощай, сынок. Ты уже не приедешь…

Сашка открыл глаза и огляделся: сырая грязная комната. Кеша на соседней лежанке спал, негромко похрапывая. «Сон», – понял Сашка. Казалось, в комнате нестерпимо жарко и от этого страшно хотелось пить. Воды в комнате не было, пришлось идти к трубам. В большой комнате при тусклом свете стеариновой свечи сидел Шиз. Сашка обошёл его, как предмет, глотнул отвратительной ржавой жидкости. Пить захотелось ещё больше, затошнило. Он сел на пол, глубоко дыша, переждал приступ дурноты.

– Чёрный дух, – позвал Шиз, – все спят, а ты ходишь. Я молюсь за тебя. Ты не выдержал испытания. Лёва был твоим испытанием, но ты слаб, ты пошёл по лёгкому пути. И теперь Лёве хорошо, он в чистом мире, а ты бродишь без сна и покоя.

– А что мне делать? – спросил Сашка, как будто Витька был нормальным.

– Медитировать и молиться. Тогда твоя душа успокоится.

– Сам молись, – огрызнулся Сашка. Вдруг захотелось ударить Шиза, будто это он всё портит в жизни, а если ударить – всё наладится.

– Ты не верующий, – заметил Шиз. – У верующих не бывает такой чёрной кармы.

– Пошёл ты! – Сашка направился к себе, зло на Шиза прошло само собой. Возразить убогому было нечего.

Лежанка за время его отсутствия уже совсем остыла, он пошевелил угли в мангале, завернулся покрепче в одеяло. Почему-то вспомнилась степь, в которую вывозили кадетов на учения. Летом там было очень здорово: пахло травами и вольным ветром. Вспомнились друзья: Вовка Бауэр, Макар Стеценко, Василь Авдеев, Илья… Они сидели на привале и мечтали о будущем: о том, как они станут гвардейцам, как будут водить солдат в атаки, как будут дружить всю жизнь. Сашка, усмехнувшись, отогнал эти воспоминания подальше.

Друзья исчезли. Теперь перед ним была только степь. Ещё желтоватая, до того как она расцветёт. Сашка сидел на броне старого ржавого броневичка и смотрел вдаль, туда, где горизонт. Рядом сидел Витька и, громко швыркая, пил чай.

– Ну что, чёрный дух, ничего не видишь вдали? – вдруг спросил он.

Сашка напряжённо посмотрел по сторонам. Чуть левее, там, где была небольшая возвышенность, вдруг появилась точка, которая стала приближаться.

– Это – карма, – наставительно сказал Шиз.

Точка медленно приближалась. Это был человек. Одет он был в чёрную вязаную шапку, грязную майку, толстенные ватные штаны и огромные валенки с калошами. Человек медленно брёл в сторону броневика, поминутно спотыкаясь, отчего руки его, безвольно болтавшиеся, подлетали вверх, как у тряпичной куклы. Шиз перестал пить чай, поёрзал на броне и полез внутрь. Тем временем человек подходил всё ближе и ближе и, чем больше этот человек приближался, тем сильнее замирало Сашкино сердце, и быстрее бежали мурашки по его спине. Этот человек, приближающийся к Сашке, этот человек с серым лицом и белыми неживыми глазами, этот человек с рыжими усами на верхней губе и рыжими вихрами, выглядывающими из-под шапки, этот человек был Лёва… Сашка хотел спрыгнуть с броневика, но ноги от страха подкосились, поэтому он только сумел поднять руки и закрыть глаза. Когда он открыл глаза вновь, Лёвы не было. Сашка вытер вспотевшее лицо и слез с броневика. И там стояло ОНО. Это был парень в красной куртке, в хороших ботинках, только вместо лица у него была кровавая рана. Лоб был разворочен, превращён в серо-красную массу, правый глаз вытек, и на его месте сидела жирная зелёная муха, левый смотрел на Сашку, обнажённые клыки сложились в жуткий оскал. Пахло от парня сладковатым запахом разложения. Громко закричав, Сашка побежал. Он пытался бежать быстро, но теперь ноги стали словно свинцовые и очень замедляли движение. Запах разложения преследовал и подгонял его. Сердце колотилось, одежда насквозь промокла от пота, но остановиться Сашка не мог. Впереди показалась колонна людей в гвардейской форме. Люди шли через степь унылой вереницей, еле волоча ноги.

– Ребята! – крикнул Сашка и вдруг понял, что все эти люди мертвы. Ничего живого не было в их облике.

– Это карма, – откуда-то сверху крикнул Шиз.

Сашка уткнулся в пыль.

– Иди к нам, – позвал один из кадетов, – мы тебя давно ждём.

Сашка увидел перед собой протянутую руку трупа и закричал нечеловеческим голосом…

– Тихо, тихо! – появился откуда-то Кеша. – Это я! Приснилось чего?

Сашка открыл глаза. В комнате светлело. Кеша сидел рядом и крепко держал его за руки:

– Не ори! Всю бригаду перебудишь!

Потом потрогал ему лоб:

– Ты заболел, Сашка, точно заболел. Наверное, от Хныка заразился. Тот тоже вчера больной свалился.

– Кеша, я же не виноват! – скороговоркой заговорил Сашка. – Тот, падальщик, нас убить хотел, и Лёва меня убить хотел! Стоял с автоматом. Я бы никогда первый не выстрелил. Мне так плохо, Кеша! Я бы домой ушёл! Ушёл уже, а там теперь другие люди живут! И из Корпуса меня выгнали! Просто так – ни за что. У меня отец погиб. Главу защищал. Я ему, правда, даже завидую. Лучше так умереть как он, чем тут с крысами…  А пока я здесь торчал, у меня мать умерла. Это я её убил, Кеша, я ничего не сказал, куда иду!

Кеша продолжал держать Сашку за руки, как будто боялся, как бы чего не вышло.

– Теперь этот Лёва мне сниться будет, не даст он мне жизни! – говорил Сашка. – Зачем я здесь, Кеша? Может мне лучше подняться повыше – да и вниз. Вы меня закопаете, и ничего плохого больше не случится! Что мне делать, Кеша? Что мне теперь делать?

– Тебе – не знаю. Я бы, конечно, к матери на кладбище сходил. Её ведь на городском кладбище похоронили?

– Наверное, – Сашка с ужасом понял, что даже этого не спросил у дяди Вити. Сашкин отец был похоронен на офицерском кладбище, но мама-то не была военной.

– Знаешь, Санёк, – Кеша отпустил его, повертел в руках свой шлем, надел, – я тебя понимаю, у меня ведь тоже мать умерла. Три года уже прошло. Она от гриппа умерла, а я даже не знал сначала. Мы тогда все этим болели, но меня батя умудрился в город привезти, в больницу. А я тут как начал болеть: одно за другим, грипп прошёл, желтуха началась, потом ещё дрянь какая-то, я уж и названия не помню. Батя думал, что и меня хоронить придётся, ну и не стал говорить о матери. Выписали меня, а тут на тебе: сирота ты, Иннокентий. Как я ревел! Ты, Санёк, ещё молодцом держишься, а я совсем расклеился. Да ещё батя попивать стал. Вместе и страдали. Но он у меня хороший: собрал последние деньги, мы на них трактор хотели купить, маленький такой, знаешь? Вот, вместо трактора заплатил за меня, идиота, чтобы я в танковом училище учился. А меня выгнали. Теперь к бате нельзя, пока деньги не соберу, ну уже немного осталось: пара боёвок и домой. Хочешь, со мной поедем, тут к югу от города фермерское поселение, там хорошо, там даже озеро есть. Будем хлеб выращивать, это ведь лучше, чем из автомата палить, верно?

Сашка кивнул. Кеша казался таким близким, как брат, и Сашке хотелось ткнуться ему в плечо и заплакать.

– Ну ладно, – распорядился Кеша. – Давай с тобой вместе на кладбище съездим. Только мне кажется, что ты болеешь.

Сашка криво улыбнулся.

– Это я вчера бормотухи с Гогой налакался, да ещё Олег побил. Ты бы себя как чувствовал?

– Я бы сдох – как любит говорить наш Хнык, – Кеша встал. – Ладно, пойду Олега разбужу, надо же ему знать, куда мы собрались, а то решит, что ты опять убежал.

– Я сейчас тоже подойду, – сказал Сашка. – Я вещи в рюкзаке принёс, где они?

– Да вон, я на подоконник рюкзак бросил. Ты себе или продавать притащил?

– Дарить.

Кеша пожал плечами, явно не понимая, как можно добровольно с чем-то расстаться и ничего не получить взамен, и вышел.

Сашка развязал рюкзак, достал вещи для Хныка, а когда поднял глаза, увидел за окном привычные развалины. Всегда выглядящие одинаково, что бы ни случилось. Просто груды щебёнки, да железных прутьев. В которых, как говорил Шиз, нет души, и поэтому ничего им не страшно…

16.

В комнате Олега было холоднее, чем у Сашки с Кешей. Хнык лежал под двумя одеялами и дрожал.

– Олег ушёл с утра, – застучал он зубами, как только увидел Сашку, – а Шиз мне опять говорит, что я сдохну. И молиться заставляет, а я не люблю его молитвы. Мне от них страшно становится.

Сашка сел рядом, потрогал Хныку лоб – тот был горячий. «Ещё и правда помрёт», – испугался Сашка. Ему очень не хотелось, чтобы Шиз снова оказался прав. Ему не хотелось, чтобы рядом умер ещё хоть кто-то…

– Кеша, – сказал он тихо, – здесь где-нибудь лекарства можно достать?

– Можно, –  Кеша усмехнулся. – У падальщиков всё, что хочешь есть. А ты что, собрался нашего доходягу на свои деньги лечить?

Сашка посмотрел на скорчившегося на кровати Хныка и подумал, что это и есть самое страшное – когда тебе нужна помощь, а всем наплевать.

– Кеша, может, ты сходишь к падальщикам?

Кеша пожал плечами.

– Давай марки, схожу. Что я, зверь? А ты уверен, что у него всё так серьёзно?

– Уверен, раз Шиз говорит, – Сашка опять глянул на Хныка и стал говорить ещё тише. – Этот ненормальный как будто предсказывать умеет. Я его уже боюсь.

– Боишься? – Кеша взял из Сашкиных рук мятые бумажки. – Да не бойся, с Шизом справиться можно, он только морально сильный, а так дай по шее, не стесняйся. Чего покупать?

– Не знаю. Скажи, что от простуды, может, сами дадут.

Кеша ушёл, а Сашка сел рядом с Хныком.

– Не бойся, я сюда Витьку не пущу.

– Хорошо, – вздохнул Хнык. – А то Олег только уйдёт, как Шиз тут как тут! А вчера говорил, что ты много мучиться будешь, что жизнь у тебя будет плохая. А ещё чёрным духом обзывал! Ты, Сашка, побей его!

Сашка смотрел на Хныка и чувствовал острую жалость, такую, что слёзы на глаза наворачивались.

– Ты мне как брат, – говорил Хнык, кашляя. – Олег как брат, Кеша как брат, и ты теперь тоже. Мне повезло, а то в других группах маленьких знаешь, как бьют! Просто ногами пинают! А меня только Лёва колотил, и Женька как увидит, так по голове стукнет. А Шиз хочет, чтобы я сдох.

Хнык кашлял, ворчал и, наконец, заплакал.

– Ну что ты? – разволновался Сашка. – Не реви, побью я Шиза. И Женьке по голове дам.

– Ты сильный, – опять заговорил Хнык, – и у тебя мама есть, тебе хорошо. А я умру скоро, у меня живот болит и голова, и никто не пожалеет.

«У тебя мама есть, – Сашка смотрел на Хныка. – Он мне завидует, а завидовать уже нечему».

Когда вернулся Кеша, Сашка и Хнык плакали оба, уткнувшись в драное Хныково одеяло.

– Вы чего? – удивился Кеша. – Сдурели? Я тут таблетки принёс какие-то, а от температуры, говорят, надо спиртом растереться. Спирта я тоже принёс маленько. А это сдача.

Сашка встал, вытер слёзы и стал выволакивать Хныка из-под одеяла.

– Вылазь, мы тебя разотрём.

Хнык стонал и упирался, но парни быстро раздели его, натёрли пахучей жидкостью и одели в новые, принесённые Сашкой вещи. Хнык удивлённо щурился, разглядывал пёстрый свитер, трогал себя руками.

– Что, красиво? – засмеялся Кеша. – Эх, дурак ты, Санёк, такому сопливому – такой прикид! Может, отберём, пока не поздно!

Хнык испуганно полез под одеяло.

– Он всё равно не моется и лазит по всякой грязи, – продолжал Кеша.

– Я помоюсь, Кешенька, вот потеплеет, и обязательно помоюсь!

– Да ладно, мы тебя уже спиртом почистили. От него эти самые дохнут, как их?

– Микробы, – подсказал Сашка.

– Кто дохнет? – не понял Хнык.

– Никто, – Кеша махнул рукой. – Ты уж теперь точно заживёшься… Санёк да Олег – теперь у тебя две мамаши. Гордись, придурок! Кстати, скажи Олегу, что мы ушли, скоро вернёмся.

Сашка впихнул в Хныка таблетку, укрыл потеплее. Когда выходили из комнаты, вошёл Шиз.

– Не помер ещё Костик? – спросил он, глядя на кровать.

– Не слушай этого идиота, – сказал Сашка снова задрожавшему Хныку, – человек до семидесяти лет доживает.

– Так то человек… – протянул Шиз и медленно удалился.

Сашка было дёрнулся ему вслед, но Кеша удержал его за рукав:

– Да хрен с ним, придурком. Руки только марать. Пошли, куда собрались.

Парни вышли на улицу. Снег совсем стаял, и вокруг дома была привычная уже грязь. Кеша застегнул шлем, и, наступив сапогом в испражнения, выругался.

– Совсем с перепою одурели, – громко сказал он Сашке. – И погода гадкая. По такой погоде пешком до кладбища добираться себе дороже. Нужно к остановке идти…

Хлюпая по грязи, они перебирались через канавки, кучи мусора, соскальзывали в лужи, которыми изобиловала дорога. Кешины сапоги вряд ли боялись такой погоды, а у Сашки насквозь промокли ботинки. «Надо носить сапоги от формы», – подумал Сашка, хотя после боёвки к форме даже прикасаться не хотелось.

Возле остановки встретился Олег, шедший из штаба. Сегодня он оделся уже по-зимнему: ватник и штаны защитного цвета, шапка-ушанка. Ещё издали Олег помахал рукой, а подходя, сразу сообщил:

– Радость, мужики! Только что деньги выдали, за боёвку и прошлый месяц. Получайте. Тебе, Янсен, пятьдесят семь марок.

Несколько бумажек и мелочь перекочевала из ватника Олега в руки Кеши. Кеша тут же спрятал их во внутренний карман. Олег повернулся к Сашке.

– Вижу, очухался. Извини, брат, за вчерашнее. Сам, наверное, понимаешь, что не прав. Хотя, я думаю, это Лёва на тебя бросился, а ты защищался. Не любил тебя Лёва, да и вообще сволочной он был. А поучить тебя, Санёк, нужно было, иначе – не порядок. Ну да ладно, не убил – уже хорошо, так ведь? Получай деньги.

Олег вручил Сашке пятьдесят марок и горсть грошей.

– Подожди, – Сашка повертел бумажки. – Это очень много. Олег, ты ошибся?

– Зарплата – раз, – Олег принялся загибать пальцы, – это десять восемьдесят, за боёвку – тридцать, ну и за героизм и обезвреживание опасного врага – червонец. Всё правильно.

– Какого врага?

Олег скривился, сощурился и сквозь зубы процедил:

– Взял деньги и пошёл отсюда. Понял?

– Олег…

– Вали, вали, – Олег тяжёлой рукой похлопал Сашку по плечу и повернулся к Кеше. – Как Хнык?

– Мы его подлечили, – сообщил Кеша.

– Нормально, – Олег развернулся и пошёл к этажке.

– Что ты выёживаешься? – спросил Кеша. – Лёва парня ухлопал, ты Лёву. Чтобы деньги не пропали, Олег на тебя их выписал.

– Мне не нужны эти деньги, – Сашка разжал ладонь и бумажка в десять марок упала в грязь.

– Ну и дурак, – Кеша поднял десятку и, бережно обтерев об штаны, положил в карман.

Автобуса не было. Кеша поинтересовался у торговцев, будет ли он и, услышав отрицательный ответ, повернулся к Сашке.

– Может завтра? – спросил он.

– Нет, Кеша, сегодня.

– А ты дойдёшь? Вчера вроде неживой валялся.

– Дойду, – сказал Сашка.

Кеша кивнул, и они пошли дальше. Сашка чувствовал себя совсем неважно. Гораздо хуже, чем утром. Хотя он и взмок, его знобило, болела голова и горле противно царапало. Шагалось всё тяжелее и тяжелее. Грязь была глинистая и, налипая на ботинки, делала их неподъёмными.

Когда начался частный сектор, Кеша свернул на вскопанные картофельные поля.

– Тут если напрямик, то не очень далеко.

Сашка покорно шёл рядом – он не знал, где у них в городе кладбище для гражданских лиц, все его знакомые были похоронены на офицерском…

Кладбище открылось Сашкиному взору совершенно неожиданно. Сразу за чахлыми акациями, обрамлявшими очередное поле. Оно оказалось большим, но на удивление не ухоженным. Под ноги то и дело попадались обрывки бумаги, окурки, жестяные банки, пакеты. Оградки на большинстве могил были облезшие, а некоторые могилы были и вовсе не огорожены, и непонятно было, холмик ли это на тропинке, или ты наступаешь на захоронение…

– Новых хоронят там, – Кеша махнул рукой в сторону крайней аллейки.

Сашка увидел вереницу свежих могил, несколько только что вырытых ям, и ему стало жутко. Показалось, что яма – это широко открытая пасть какого-то гигантского животного, и что это животное замерло в голодном ожидании. Подойдёшь – схватит. Сашка вспомнил сегодняшний сон. «Иди к нам», – зазвенело в ушах.

– Санёк, иди сюда! Я, кажется, нашёл. У твоей матери фамилия, как у тебя?

Сашка кивнул и очень медленно, с опаской обойдя пустую могилу, подошёл к Кеше. Памятник был совсем маленький – каркас из четырёх сваренных между собой железных прутьев и латунная табличка с фотографией и датами. Сашка сел на корточки, смотрел в молодое мамино лицо, чувствуя странную пустоту внутри. Можно было подумать, что из него вынули все внутренности разом и он – это не он, а кукла, поразительно на него похожая. Куда-то пропали все заботы, впервые за много дней у Сашки ничего не болело, впервые он не ощущал холода, голода и страха.

Кеша понимающе отошёл подальше, а странно заторможенный Сашка так и остался сидеть. «Я останусь здесь, – думалось лениво. – Здесь мне будет хорошо». Серые тучи стали ещё ниже, и вдруг из них гигантскими хлопьями повалил снег. Он падал, размокал в грязи и исчезал, он попадал Сашке за шиворот, таял на его горячих губах, но ему было всё равно. «Я очень устал, – думал он о себе равнодушно, как совершенно о другом человеке. – Я устал мёрзнуть и бояться. Шиз прав. Смерть – вот успокоение, я лягу прямо здесь и умру».

– Ты что, спятил! – Сашка услышал дикий Кешин крик и как будто очнулся: оказывается, он вплотную подвинулся к соседней, пустой ещё яме, и чуть не упал туда.

– Пошли отсюда, – Кеша тащил его за воротник. – Поплачь дома и успокойся, нечего с ума сходить! Довольно с нас одного Воронцова!

«Да он среди вас самый нормальный», – подумал Сашка.

На остановке Сашка опустился на землю и сидел молча, глядя перед собой. Кеша забеспокоился всерьёз:

– Ну что мне теперь с тобой делать? У тебя в городе больше никого нет? Знакомых хоть каких? А то я с тобой, психом, боюсь назад идти. Вдруг ты там полбригады перемочишь! Соседи у тебя есть? Друзья? – Кеша хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! Давай адрес этой своей девчонки… Может она тебя в чувство приведёт!

Сашка назвал Катин адрес, удивляясь, как он его запомнил, и полез в подкативший автобус. Ему совсем не хотелось уезжать с кладбища. Опять заболели все его синяки и раны, опять стало холодно и тоскливо. Автобус тронулся с места и Сашка, наконец, сделал то, чего так давно хотел – уткнулся в Кешино плечо и заревел… В центре Кеша повёл его, как ребёнка, за руку. Сашка спотыкался, у него перед глазами всё плыло от слёз. «Это я виноват», – опять думал он. Себя было очень жалко.

– Смотри под ноги, придурок, – незло ворчал Кеша.

Придурок? Так в бригаде обычно называли Хныка. А чем он, Сашка, сейчас от него отличается? Идёт и ревёт, как девчонка. К тому же непонятно куда идёт… Сашка уже совсем забыл о Кате…

– Вот, вроде пришли. Здесь эта, твоя живёт?

Сашка поднял голову и увидел знакомый дом:

– Ты что, Кеша! Я туда не пойду!

– Пойдешь как миленький, – Кеша решительно постучал в дверь.

Катя открыла сразу. Мельком глянула на Кешу, потом на Сашку:

– Саша, что с тобой?

– Он к тебе в гости собирался, – Кеша взял инициативу в свои руки, – а зайти стесняется.

– Заходите, конечно.

Кеша толкнул Сашку в дверь и остановился у порога:

– Я, наверное, проходить не буду. Ещё напачкаю здесь.

«Можно подумать, я чище», – Сашка пошатнулся.

– Ой, – сказала Катя Кеше, – ты не уходи, пожалуйста. Вдруг с ним что-нибудь случится!

– Всё, что могло, с ним уже случилось, – проворчал Кеша, но остался.

Потом Сашка сидел на табурете и смотрел в пол. «Не упасть» – вертелось у него в голове, перед глазами всё плыло, перехватывало дыхание. «Болеет сильно», «С кладбища», «Нет» – слышались обрывки фраз, смысла и порядка которых он не мог уловить. Ему даже стало казаться, что в комнате уже человек пятнадцать и все советуют ему, как выздороветь. Даже Олег, почему-то оказавшийся рядом. Явно различался его басок: «Подлянку ты нам сделал…». Потом в нос ударил резкий неприятный запах. «Нашатырь» – послышалось Сашке. Он посмотрел вверх. Над ним наклонился бледный Кеша:

– Тебе лучше? Вот как мы обратно поедем? Вдруг автобуса не будет? Я-то доберусь, а вот ты…

– И ты не доберёшься, – запротестовала Катя. – Вас в вашем танковом училище не хватятся? Тогда я вам вечером постелю на полу. Ничего?

– Ничего! – Кеша явно обрадовался. – А твои родители против не будут?

– Папа с частью за город уехал. А маме я сейчас на работу позвоню.

Сашку уложили на узкий диванчик в комнате, где было много книг. Кеша ещё что-то говорил Кате, но Сашка не понимал что. Потом Кеша куда-то ушёл, а Катя сидела рядом и держала Сашку за руку. Он мельком подумал, что рука у него грязная, но выдернуть её из Катиной ладони не было сил… А в очередной раз приоткрыв глаза, Сашка обнаружил, что рядом сидит не Катя, а какая-то немолодая женщина.

– Я тебя узнала, – сказала она. – Ты учился в Корпусе, у Григория. Вы как-то с учений к нам в городскую больницу приезжали. Там у вас что-то взорвалось, да? Ты мальчика оглушенного привёл.

«Привёл. Я Илью привёл. Катькина мама – врач! Вера Ивановна… А Илья, гад, всё из-за него. Знал бы я тогда…» – у Сашки сильно закружилась голова.

– Ты горишь весь! – Вера Ивановна подняла на Сашке футболку. – Господи, а это что такое? Откуда такие синяки?

– Ногами пинали, – прошептал Сашка.

– Какой ужас! – она достала откуда-то ампулу с прозрачной жидкостью. – Сейчас я поставлю тебе укол от температуры, а потом вызовем медпомощь. Мало ли что у тебя там отбито…

В соседней комнате она о чём-то разговаривала с Катей и Кешей, но Сашка уже ничего не слышал – подействовало лекарство. Уже в темноте Кеша вошёл в комнату, постелил на полу одеяло:

– Ну ты попал, Санёк! Похоже, ты этой девчонке шибко нравишься, а вот мать её меня прямо допрашивала… Я заврался насмерть. А Катька классная! Я таких симпатичных давно не видел. Нет, чтобы мне с ней познакомиться! А ты, дурак малолетний, всё равно в женщинах ничего не понимаешь! Везёт, кому не надо! – Кеша шутя щёлкнул Сашку по лбу, потом вспомнил, что тот больной, добавил: – Эта тётка сказала, что тебя срочно в больницу надо, но нас ни в какую больницу не примут, имей в виду. У нас документов нет!

Кеша уснул очень быстро, а Сашка засыпать боялся. Боялся, что снова приснится Лёва. Или – мама. Вдруг она явится к нему во сне и скажет, что он виноват в её смерти? Как жить после этого? Да и надо ли?

– Ты не спишь? – Сашка понял, что на пороге стоит Катя. Она осторожно прошла в комнату, перешагнула через спящего Кешу и села рядом: – Я всё поняла. Твой Кеша врун, второго поискать, но он путается часто. У тебя мама умерла?

Сашка кивнул и обрадовался, что в комнате темно – если опять потекут слёзы, она, наверное, не заметит. Катя протянула руку и погладила его по волосам, он даже вздрогнул от неожиданной ласки.

– Ну, успокойся, всё наладится. Всё пройдет. Главное – пережить горе и всё снова будет хорошо.

Сашка слушал Катины слова, прижимался к её рукам, и так и заснул…

Наутро оказалось, что приезжавшие ночью медики Сашку забирать отказались из-за отсутствия документов. Впрочем, сам он этого не помнил. Запомнился только какой-то нелепый разговор про социальный госпиталь, куда свозят бездомных и то, что Катина мама сказала, что там он точно умрёт. Градусник, который периодически приносила Катя, упорно показывал больше тридцати девяти, всё внутри у Сашки болело, каждый вдох давался с трудом.

– Воспаление лёгких, – сказал кто-то.

Потом комната растворилась в непонятном зелёном вихре. И Сашка кружился в нём, пытаясь отыскать там кого-то и поговорить с ним. Потом Сашка вспомнил про Кешу и позвал его, но Кеша не пришёл. Вернулась комната. Возникла из зелени, плавно покачиваясь. И Сашка вдруг подумал, что так, как он сейчас, чувствуют себя матросы на корабле. Раньше, ещё до гимназии, он видел море на картинке и очень захотел стать моряком, но шла война, и в город, находящийся у моря, уехать было нельзя. «Всегда война. Когда я родился, шла война. Я рос, а война не кончалась. Теперь я умираю, а война остаётся и, может быть, будет всегда» – Сашка услышал, как хлопнула входная дверь, и почти сразу понял, что рядом сидит Катя.

– Твой друг ушёл домой, а ты пока полежишь у нас. Мама тебя вылечит, не бойся. Она хороший врач.

«Вера Ивановна хороший врач, а Краев хороший офицер. Катя станет, наверное, учительницей ботаники в гимназии. Зачем меня лечить? Какая от меня польза? Я умею только стрелять, но не хочу этого делать, – Сашка понял, что если бы его сейчас позвали назад в Корпус, он бы уже не смог вернуться. – Охранять Главу? Кому он нужен? Все копошатся в своём дерьме, и плевать хотели друг на друга! Кто-нибудь думает о Главе не по праздникам? А эти угрозы Конторы: будьте наготове, а то вас захватят бандиты из Энска. Неужели от этого что-то изменится? Куда бежал Илья? Везде одно и то же…»

Сашка почувствовал на своём лбу холодную Катину руку и открыл глаза.

– Ты не спишь? Я испугалась.

Он хотел ответить, но мучительно закашлялся.

– Тихо, тихо. Где ты так простыть ухитрился?

Он смотрел на неё, не отрываясь: она не была поразительно красивой, так, обычная девчонка, таких сотни. Вот только странные глаза и коса до пояса. Мама тоже ходила с косой. Давно, ещё до его рождения.

– Ну что ты так смотришь? Я это, я. Ты меня слышишь?

Сашка кивнул, и всё вокруг опять поплыло. Потом он услышал два голоса – Веры Ивановны и какого-то старичка. «Не жилец пацан. Вы тоже хороши – такую пневмонию на дому лечить…», «Катеринин друг, под машину попал… Сирота… Вы правы». Сашка понял, что раздет, и чьи-то сухие руки быстро его ощупывают. Стало страшно. «Ты нас слышишь, мальчик?», «Что будем делать?»

– Мама! – позвал Сашка.

Потом ему показалось, что он лежит в большом стеклянном пузыре, и никто не может его услышать: он звал кого-то, просил, кричал, но всё было бесполезно. Люди проходили мимо него длинной унылой вереницей, но никто не оборачивался на его крик. Даже Кеша прошёл рядом, помахивая магнитофоном. «Это не пузырь», – испугался Сашка. Сейчас он точно знал, что это гроб. Кривой, наспех сколоченный Кешей из гнилых досок. «Почему я в гробу? А, это я умер». Вокруг гроба толпой стояли ребята: Олег, Женька Коньков, Хнык, Пёс. Кеша опирался на лопату, Витька Шиз бормотал какую-то молитву. В вырытую для Сашки яму тяжелыми хлопьями валился снег. «Они хотят положить меня в такую сырую могилу, – подумал он абсолютно спокойно. – Почему я не умер летом?» Над ним наклонилась мама, поцеловала в лоб, отошла. Подошёл Кеша, потом Олег, потом Лёва. «Значит, я его не убил», – решил Сашка. Крышка стала медленно закрываться. «Но я же вижу их», – вдруг подумал он. «Тебе хорошо, – раздался Шизов голос. – Тебя живым похоронили, ты сможешь лежать и думать». Крышка закрылась, и сверху по ней забарабанили куски мёрзлой земли. Темнота окружила Сашку…

17.

– Уникальный мальчик, – сказал маленький седой старичок, поправляя на Сашке одеяло. – Вы, коллега, можете диссертацию писать. Сколько раз мы его похоронили? Вот они, скрытые резервы человеческого организма. А где, кстати, Катерина Григорьевна?

– В гимназии. Скоро вернётся.

– А Вы, молодой человек, в рубашке родились. Неслыханное везение! Ну и, конечно, Вере Ивановне да Катерине Григорьевне должны всю жизнь благодарны быть.

Сашка наконец-то понял, что лежит у Кати дома, а кроме старичка рядом стоит Катина мама и сам Краев.

– Ну, здравствуй, Саша Ерхов, – сказал он. – Я вижу, теперь ты меня слышишь.

– Здравствуйте, господин офицер.

Старичок галантно поцеловал Катиной маме руку и ушёл, а Краев сел рядом с Сашкой.

– Значит, ты теперь штурмовик?

Сашка хотел ответить, но Краев только махнул рукой.

– Не оправдывайся, ты в бреду тут столько нам рассказал – что надо и что не надо. Такого за три дня наслушались!

– Три дня? – Сашка не мог даже представить, что он провалялся здесь без памяти целых три дня. – Я тут так долго?

– Да, приятель, сегодня уже 24-е октября. Ты себя как чувствуешь?

– Хорошо.

– Повезло тебе – организм молодой, сильный. Такой с чем угодно справится. А помирать тебе, кадет, как ни крути, было рановато, – Краев усмехнулся. – Ну ладно, после поговорим. Когда совсем подлечишься. Надо же думать, куда тебе деваться дальше…

Краев снова улыбнулся и вышёл, а Сашка стал медленно подниматься. Чувствовалась слабость, но нигде ничего не болело. Сашка подошёл к окну. На улице лежал снег и, наверное, было очень холодно. Тяжёлые шторы по бокам окна мешали свету проходить в комнату. Сашка отодвинул их, с удивлением обнаружив на своих венах синяки и точки от инъекций. Потом приблизился к полкам с книгами, пробежал взглядом по корешкам, наткнулся на старинный том в золочёной обложке, вытащил. «Библия» – было написано на переплёте.

Сашка сел на диван и открыл книгу: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста и тьма над бездною». «Как у нас на развалинах, – подумалось. – Тоже пусто и безвидно». Дальше неведомый Сашке Бог творил твердь и море, растения и животных, солнце, луну и звёзды, человека. «Это он промахнулся. Мог бы уж такую тварь и не придумывать, – Сашка поставил книжку на место и усмехнулся. – Человек произошёл от обезьяны. Никто не мог создать такое недоброе животное по своей воле».

– Саша!

Он удивленно посмотрел на дверь и увидел радостную Катю. Она быстро подошла к нему, обняла, отошла опять. Он стоял с широко открытыми глазами, ничего не понимая.

– Наконец-то! Мама вчера сказала: или сегодня очнёшься, или точно умрёшь. Знаешь, как я эти дни переволновалась: на уроках не могла спокойно сидеть! Приду из гимназии – и сразу к тебе. А у тебя жар, постоянно компрессы менять нужно. А однажды ты задыхаться стал, я так напугалась, что плакала. Хорошо, что мама была дома. Ты хоть помнишь, что чуть не умер?

– Я думал, что уже мёртвый, – признался он. – Я даже видел, как меня хоронят.

– А какую чепуху ты нёс всё это время! Тебе каждый день успокоительное кололи.

– Сделаете наркоманом, – проворчал Сашка. Ему было неловко – мало ли что он успел тут наговорить.

– Нет, это не опасные уколы, – пояснила Катя. – К ним не привыкают.  А ты красивый… У тебя черты лица  правильные. И зачем ты в штурмовики пошёл? Там же одни убийцы. Тебя вон как избили, до сих пор синяки видно. Не ходи туда больше. Тебя там совсем убьют или станешь наркоманом. Там, говорят, одни наркоманы. А ещё, говорили в гимназии, что там голод был страшный и даже людоедство. Как раз, когда ты ко мне приходил. А ты ничего мне не сказал… Ты ведь голодный совсем был, а я и не знала.

Сашка подавленно слушал эту болтовню. Зачем Катя всё это говорит? Она ведь совсем ничего не знает. Живёт в хорошем месте и невдомёк ей, что места есть другие. Там другие законы и живут по-другому. А судит она об этих местах только по сплетням, да официальным сообщениям, в которых почему-то всегда говорят про жизнь в городе, о том, как всё хорошо, а о развалинах ничего. И если штурмовик, то непременно убийца. Хотя… Он, Сашка, был самым настоящим убийцей.

Кажется, последнее слово Сашка произнёс вслух, потому что Катя вдруг прервала свой восторженно-озабоченный поток слов и внимательно смотрела на него:

– Нет, ты – не убийца… Я так не говорила. Какой же ты убийца: ты добрый и справедливый… Папа о тебе только хорошее говорит.

Сашка раздражённо отвернулся. Когда-то он действительно был добрым, справедливым. Очень давно и теперь вспоминать об этом не хотелось. Теперь он совсем другой. Ничего хорошего в нём не осталось, от него лишь вред и неудобства.

– А скоро, – донеслось до Сашки, – Кеша придёт, он каждый день ходит. Из кожи вон лезет, чтобы мне понравиться! Только он не в моём вкусе.

– Он хороший, – задумчиво пробормотал Сашка.

– Ну уж не лучше тебя, это точно, – засмеялась Катя. – Он меня вчера до гимназии провожал. Только о ферме какой-то да о деньгах и разговаривал. Будто тем никаких больше нет. С ним скучно. И шлем у него такой дурацкий…

– Кеша мой друг.

– Ладно, ты не обижайся. Ты его, конечно, лучше знаешь…

В дверь настойчиво постучали.

– А вот и он, – сказала Катя. – Пойду, открою.

Кеша появился на пороге комнаты бледный и обеспокоенный. И сразу заявил:

– Дурак ты, всё-таки, Сашка! Так всех перепугал. Я вот иду и боюсь, что ты помер.

Сашка пожал плечами:

– Я же не специально. А Хнык там как?

– Сдохнет он, как же… Походил пару дней с соплями, да и всё. Олег тебе, кстати, спасибо передавал. За то, что ты этого шпенька таблетками накормил. Носится со своим Костиком, будто делать ему больше нечего…

– Я пока пойду, – неуверенно сказала Катя, – чайник поставлю. А ты бы, Саша, лёг. Тебе нельзя ещё долго ходить.

Когда Катя вышла, Сашка лёг, а Кеша сел рядом и приглушённым шёпотом сообщил:

– Этот дядька, Катькин отец, классный мужик. Узнал, что ты штурмовик и не выгнал. И тётка здоровская. Сколько я хожу, она меня всегда кормит. Я у неё ложку спереть хотел, да передумал: хорошие люди, неохота им гадости делать…

– Кеша, я, наверное, наболтал тут… Ты не знаешь? Про Лёву, или ещё про что.

– Да не, – Кеша старательно подумал, – ты про Лёву не вспоминал. Только про Илью какого-то. Всё его звал. Но я вообще-то тут не всё время кантовался. Ты лучше у Кати спроси, она возле тебя часто сидела, свечки зачем-то жгла. А ты, дурик, ей даже стихи читал. Только имей в виду, она ни фига не поняла, она этих ваших пустынников никогда не видела и ни слова по-ихнему не знает…

– Стихи? – Сашка поморщился. – Не помню.

– А-а… А я решил, что у вас с ней любовь. Ты за неё так в бреду цеплялся, как за мать! Ой, прости.

– Кеша, я совсем ничего не помню!

– Так, значит, Катя свободная? Ну так даже лучше. А то бы отбивать у тебя пришлось. Возни чёрт знает на сколько…

Пришла Катя, принесла чай и печенье, поставила поднос рядом с Сашкой на диван:

– Ну что, поди о войне говорите?

– О ней, конечно, – согласился Кеша. – О чём ещё мужчины говорить могут? Или о войне или о женщинах, но с Санькой о женщинах не очень-то поговоришь, он у нас не дорос до таких интересов.

Кеша болтал и болтал, и никак не мог остановиться. Сашка сначала незаметно толкал его локтем, потом перестал – и толкать перестал, и слушать. «Дурак ты, Кеша. Сидишь, лапшу девчонке на уши вешаешь, а зачем? Ну, влюбится она в тебя и что? Женишься и приведёшь к нам в развалины? Или к бате твоему на ферму? Ей другая жизнь нужна»…

Но Кеша, похоже, этого не понимал. Он просидел у Кати до самого вечера и обещал явиться и завтра. Катя утомлённо вздыхала, старательно не обращала на Кешу внимания, но тот оказался на удивление упрямым. Сашка, ещё слабый после болезни, засыпал и просыпался, а Кеша всё торчал в комнате. Сашке было стыдно за такого болтливого и бестактного приятеля, стыдно за себя, принёсшего, наверное, столько неудобств семье Краева. Вот, валяется тут, Катин диван занимает, а она спит в общей комнате. А если посчитать, сколько на него перевели лекарств… Да он никогда не рассчитается! Надо было скорее уходить в развалины. Правда, он ещё кашлял и, даже добравшись всего лишь до кухни, чувствовал усталость, но ведь лежать можно и в развалинах, никого не стесняя…

На следующий день с утра Катя ушла на занятия, а Краев по делам. Сашка остался с Верой Ивановной. Он полистал книжки из шкафа, но, как ни странно, читать не захотелось: что такого могло оказаться в книгах, что могло бы ему сейчас помочь?! Сашка выглянул в большую комнату, подошёл к фотографии Катиного брата. Поднялся на цыпочки и посмотрел внимательнее, решая, похож парень на Краева, или на его жену. Подумал, что на Краева.

На кухне чуть слышно звякала посуда. Сашка вошёл туда. Вера Ивановна мыла тарелки.

– Вам помочь?

Катина мама обернулась:

– Спасибо, не надо. Сядь, посиди. А может, ты кушать хочешь?

– Не хочу.

– Совсем ничего не ешь, – покачала она головой. – Так ослабнешь и чуть что, заболеешь снова. И кто знает, чем это кончится в следующий раз.

– Простите меня, – сказал Сашка, – и я хотел Вам сказать, что мне надо вернуться в бригаду.

– В бригаду? – Вера Ивановна всплеснула руками. – В разбомбленный дом? Ты с ума сошёл? Там нельзя находиться! Вас всех оттуда надо увести в город! Дети с автоматами, какой ужас!

– Я не ребёнок, – Сашка встал. – У меня контракт, я обязан быть там, в бригаде. Собственно, за это мне платят деньги.

– И много? – послышалось с порога.

Сашка обернулся. Краев стоял, опершись о дверной косяк и скрестив на груди руки.

– Тридцать марок в месяц, плюс боёвки.

– Огромная сумма…

– Зачем Вы надо мной смеётесь, господин офицер? – обиделся Сашка. – Конечно, мне не заплатят столько, сколько Вам. Но у меня ведь нет образования, нет звания и, наверное, не будет никогда. У меня даже родственников никаких нет. Что мне остаётся делать?

Краев прошёл к столу, налил себе воды из кувшина, затем поставил кувшин на стол и снова взял.

– Я не смеюсь, – сказал он, наконец, – я хочу, чтобы ты обдумал одну вещь: почему в прекрасном городе, за который ты готов воевать почти бесплатно, человек не может, допустим, поехать в гости в город соседний. Почему ни у кого нет выбора, где находиться, и почему шестнадцатилетнего мальчика, который пытается этот замечательный город покинуть, Контора ищет с помощью вертолёта. А потом подумай, за что друга этого мальчика выгоняют из нормального учебного заведения и просто суют в помойную яму. Где, кстати, уже находится тысяча ему подобных. И так ли уж хорош тогда этот город?

– Вы про нас с Ильёй говорите, – догадался Сашка. – И про наши развалины. Только странно… Вы сами в Корпусе нас учили город любить. И жизнь за него отдать, если надо.

– И ты сейчас город любишь? Вот если совсем честно? Я тебя Конторе не сдам.

Краев смотрел на Сашку и, как тому казалось, ехидно улыбался.

– Да сдавайте, пожалуйста. За меня и плакать не кому. А люблю ли я город, я не думал. Но я ему присягу давал. И не предавал его, как Илья. И не сделаю этого…

– А-а… – Краев вздохнул так, как обычно вздыхал, когда на его занятиях неправильно отвечали на вопросы. – Я думал, ты эту историю, что с нами произошла, обдумал… Ты ведь умный парень.

– Я-то умный, – зло сказал Сашка, – а из-за таких, как Вы, господин офицер, мы до сих пор не победили. Потому что солдат не должен сомневаться. Сами так учили. А выходит, не верите в то, чему учите… А я Вас больше всех уважал.

– Да, я не верю, – согласился Краев. – А сомневаться и солдат имеет право, иначе он не человек, а механизм какой-то…

Они немного помолчали. Потом Сашка встал и сказал:

– Я ухожу в бригаду. Скажите, сколько я вам должен за лечение, я заработаю и принесу.

– Не говори ерунды! Никуда ты не пойдёшь!

– Пойду, – Сашка улыбнулся. – Я понимаю, вы мне жизнь спасли. Но Вы мне всё-таки не отец и теперь уже не учитель. Так что я пойду. Думаю, мне повезёт. Я дослужусь до командора, а может, и до кондора. А другого выхода у меня и нет…

– Выход всегда есть. Просто не нужно торопиться. Нужно ждать и думать. Поторопишься – снова окажешься в таком месте, откуда пришёл к нам… Не лучшее место в городе, верно?

– Господин офицер, – сухо сказал Сашка, – Вы ещё напомните мне, что у нас одни бандиты. Расскажите что-нибудь про вшей или про людоедство. Только я это всё знаю сам. Лучше ответьте, Вы возьмёте меня прямо сейчас в часть, где служите?

– Нет, – Краев, наконец, вспомнил про наполненный стакан, глотнул из него воды, – я не могу этого сделать. Во-первых, для регулярной армии ты маловат, во-вторых, кандидатов к нам проверяет Контора, я и сам там почти незаконно.

– Вот видите… так чего мне ждать?

– Останься у нас, – сказал Краев, – хотя бы пока холодно, а там будет видно.

Сашка засмеялся:

– У нас в бригаде есть один пацан, который очень хочет, чтобы его усыновили… Только это не я. Я как-нибудь разберусь сам. И с городом, и с собой… Разрешите идти, господин капитан?

Он вышел из кухни и услышал, как Вера Ивановна говорит мужу:

– Гриша, он же ещё ребёнок. Ну зачем такие разговоры?

«Плохой город, хороший город, каждый говорит своё, – думал Сашка. – Но в другом городе я не окажусь. И кто сказал, что там лучше? А здесь у меня друзья, соседи, Катя вон в конце концов. Вдруг Энские войдут в наш город и начнут убивать всех подряд? Кто защитит ту же Катю? Её надо защищать. Её, мать её, других женщин. Пусть мне не нравится Глава, всё равно я солдат. И Краев тоже. Это же так просто. Защищать то, что вокруг тебя…»

Сашка ушёл вечером. Несмотря на возмущённые возгласы Катиной мамы о том, что он ещё кашляет и непременно заболеет опять, несмотря на сдержанные попытки Краева поговорить. Говорить, по его мнению, было не о чем. Да и опасался Сашка, что Краев в чём-то прав, а он, Сашка, малолетний дурак и ничего не понимает. Катя отдала Сашке одежду, в которой он пришёл – теперь выстиранную и поглаженную. Сашка порылся в карманах куртки. Слоновий зуб и календарик лежали на своём месте. Рисунок на календарике облез, но числа различить ещё было можно. Разгладив вещицу, Сашка аккуратно положил её обратно.

Краев молча пожал Сашке руку, а Катя вышла вместе с ним во двор.

– Вот, возьми, – протянула она ему небольшой свёрток.

– Что там?

– Понимаешь, там свечки. Настоящие свечки, восковые. Если их зажечь и смотреть на огонь, то можно от любой болезни очиститься. Так один мой знакомый с философского факультета сказал. Я, когда ты болел, зажигала.

– Спасибо, – Сашка сунул свечки в карман. Надо было ещё что-нибудь сказать, но ничего не приходило в голову, и он пошёл к калитке.

– Саша, – позвала вдруг его Катя, – Саша, я давно хотела сказать… Ты мне нравишься. Очень.

– Ты, наверное, самая лучшая девушка на свете, – ответил Сашка, стараясь улыбнуться, – но я тебе нравиться не должен. Прости.

Потом он пошёл очень быстро – чтобы не остановила, не сказала что-нибудь ещё. Они не должны были общаться. Они были теперь слишком разными людьми…

Первый, кого Сашка встретил в развалинах, был Хнык: тот сидел на мешках в подъезде, одетый в чёрную форменную куртку, из-под которой выглядывал яркий Сашкин свитер, теперь уже изрядно испачканный, и держал в руках обрез.

– Ой, Саша! Вылечился! А Кеша мне по уху дал. Сказал, что ты от меня заразился.

– Да нет, я сам простыл.

– А меня в бригаду приняли, – гордо сообщил Хнык. – Я теперь вместо Лёвы, у меня даже форма есть! Знаешь, как мне Шакал завидует! Вот скоро бой будет, так я себе денег заработаю. Жрачки куплю, может, даже конфет, и ножик обязательно! Как ты, Саша, думаешь, хватит мне и на хавчик и на ножичек?

– Смотря сколько жрать будешь, – сказал Сашка и пошёл наверх.

Дверь в квартиру была закрыта. Сашка постучался, открыл Шиз.

– Ты, чёрный дух?

– Я, – согласился Сашка.

– Видел белых духов, – сказал Шиз. – Они сказали, что ты не готов. Поэтому ты и жив.

– А мне одна девчонка сказала, что я живой остался, потому что она свечи жгла. Вот такие, – Сашка развернул свёрток.

– Это хорошие свечи, – покивал Шиз. – У тебя целых четыре.

Свечи были насыщенно-жёлтые, тёплые, и ещё они были напоминанием о Кате. «Мы не должны общаться», – вспомнил Сашка.

– Хочешь, командор, такую свечку? – предложил он. – Меняю на пистолет. У тебя ведь есть?

– На пистолет? – Шиз подумал. – Две свечки. – Он пошёл к себе в комнату и вернулся со старым браунингом в руках: – Давай.

«Меняю любовь на ствол», – мелькнула мысль. Сашка улыбнулся.

– У тебя ещё две, что будешь с ними делать?

– Молиться буду этому, как его, который нас сотворил.

– Ты на верном пути, дух, – сказал Шиз. – Я тоже за тебя помолюсь.

Сашка прошёл в свою комнату, лёг на лежанку. После дивана доски казались жёсткими и неудобными. «Где Кеша? Куда этого трепуна унесло?» В мангале горели мелкие угольки. «Можно на них смотреть, тоже огонь. Смотреть и молиться? А как? Шиз просто уставится в одну точку и сидит, а что он при этом думает, никто не знает. Может, он и не молится, а думает, какие мы все козлы и уроды». Сашка смотрел перед собой на край порванного одеяла и понимал, что ему всё-таки очень не хватает Кати. Вспоминалась её забота, её прикосновения. Только продлить эту сказку было нельзя. Сашка вздохнул и принялся разбирать нуждающийся в чистке пистолет…

18.

Сашкина очередь дежурить в подъезде подошла 3-го ноября. Он оделся потеплее, взял у Волка обрез и устроился на мешках. Был обычный для местной осени сырой пасмурный день, ребята грелись по квартирам, и мимо него не бегали. От нечего делать он достал из кармана одну из свечек, зажёг. Огонёк казался маленьким и весёлым, Сашка смотрел на него и с удивлением замечал, что ему действительно становится хорошо. Так, как не было уже давным-давно. Если прищуриться, пламя как будто заполняло собой пространство и отсекало всё, что было вокруг. И, казалось, ничего и нет. Только он, Сашка, и тёплый огонёк у него в руке…

– Колдуешь?

Сашка вздрогнул.

– Я думал, у вас в бригаде один профессиональный шаман, – из угла вышел Пёс без обычной каски. В руках у него была грязная книжонка в газетной обёртке. – Не помешаю?

– Нет, садись, – Сашка задул свечу и сунул обратно в карман. – К университету готовишься? Учебники читаешь?

– Да нет, – Пёс посмотрел на книгу у себя в руках. – Это, Санёк, так сказать, криминальное чтение. Запрещённая литература.

– Разве в нашем городе есть запрещённые книги?

– Конечно, в городе нет, – усмехнулся Пёс. – А на развалинах – есть. У нас тут полиция не шарит, поэтому подлинная демократия и свобода мысли. Правда, здесь книги читать некому. Народ сам понимаешь, какой. Так что властные структуры в относительной безопасности.

– А откуда она, книга?

– В буквальном смысле от верблюда. Мужик продавал, горбатый. Горб метр на метр, смешно. И просил всего двадцать грошей. Ну я и взял для самокруток сразу пять экземпляров. Четыре скурил, эта последняя. Хотел тоже скурить, а потом оставил. Написана душевно. Правда, она на языке пустынников. Ты знаешь этот язык?

– Знаю, – сказал Сашка. – Только, Максим, это, наверное, неправильная книга, вредная.

– Да брось, – Максим почти насильно вручил книгу Сашке. – Вредных книг не бывает, только если очень мелкий шрифт, то для глаз вредно. А так набор букв и всё. Тут главное: как книгу понимать, какая у тебя точка зрения. Если ты дурак дураком, то одного «Кодекса штурмовика» на всю жизнь хватит, а все остальные будут вредными казаться. А если в голове мозги, то читать можно всё. Понял?

– А там про Бога есть? – поинтересовался Сашка, открывая первую страницу.

– Если принять идеал за Бога, то да. Почитай, и узнаешь. Тут тебе всё равно делать нечего. Только к вечеру верни в таком же состоянии.

Пёс ушёл, а Сашка удивленно подумал, что испортить эту книгу сильнее никак нельзя. Имя автора на обложке кто-то зачеркал чёрным карандашом. Сашка вздохнул и, осторожно перелистывая ветхие страницы, стал читать. Это была нелепая и странная повесть о пятнадцатилетнем подростке, который родился в прифронтовом городе на глухой окраине, и никогда не видел ничего, кроме крови и смерти. Правил городом царь, который хотел воевать. На первых страницах были так красочно описаны бомбёжки, от которых пытался спрятаться главный герой, что Сашку передёрнуло. Мальчик из книжки забыл своё имя, почти ничего не слышал и, наверное, умер бы, если бы на улице не познакомился со странным стариком. Старик рассказал ему, что далеко к югу, за Энском и Степноградом, есть город, где никто никогда не воюет, где нет голода, страха и болезней. Мальчик бежал туда из их военного города с этим стариком. Они долго шли через степь, без еды и воды, прячась от армий воюющих сторон. Старик умер, а мальчик дошёл. Город этот был красив. Он описывался так, будто автор побывал во сне Сашки. В том сне, где он видел белые дома, ровный асфальт, зелёную сочную траву, голубое небо… Люди в городе жили в достатке и были счастливы. Никакой войны они не знали уже сотни лет. Мальчик тоже стал горожанином и выучился на архитектора, чтобы строить красивые белые дома.

Сашка прочитал книжку взахлёб, не отрываясь. Его пугало и завораживало сходство воюющего города и города, где сейчас жил он. «От нас к югу находится Энск, – вспомнил он занятия по общей географии. – А что там дальше, знает только Контора. Нам это знать не нужно. Да, где-то ещё южнее степь переходит в пустыню, а потом должно быть море. Те, кто рос до войны, ещё хранят старые карты мира, хотя Глава приказал сжечь их, как не отражающие действительность. Конечно, он прав, многие города за время войны были сметены с лица земли, кое-где поселения пустынников выросли в города. За полвека непрерывных боёв мир изменился, но море-то никуда не делось! Никуда не исчезла степь и пустыня. Неужели где-то есть не воюющий город, нормальная мирная жизнь? А что такое мирная жизнь?» Сашка не мог себе этого представить. Конечно, в их центре не было боёв, но Сашка рос среди офицеров и сам готовился стать военным. Да и все знакомые пацаны только и мечтали попасть в гвардию. «А этот их книжный царь так похож на нашего Главу – тоже толстый и в очках» – Сашка улёгся на мешки. Он пытался отогнать от себя другую мысль: как этот мальчик из повести похож на него самого. «Или на Илью? Может, Илья не в Энск бежал? Зачем ему было бежать в Энск? Это тоже военный город. Какая разница, где воевать? – Сашку даже пот пробил от неожиданной догадки. – Илья что-то знал, он всегда был недоволен Корпусом и Главой. Может, он хотел бежать туда, гораздо южнее Энска? Илья, почему ты мне ничего не сказал? Мы ведь были друзьями! Я бы понял». Сашка повертелся на мешках: «Нет, ничего бы я не понял, начал бы тебя отговаривать. Ты, Илья, уже был сиротой, а у меня была мама. Я бы никуда с тобой не пошёл, а если бы стали допрашивать – всё рассказал бы. В Конторе умеют допрашивать…» Сашка то вставал, то опять ложился на мешки, от непонятных и неожиданных мыслей кружилась голова. Когда начало темнеть, пришёл Пёс:

– Ну что, не очень сложно?

– Пёс, а ты думаешь, есть такой город? Где совсем не стреляют?

– Не знаю, – Пёс вынул из Сашкиных рук книгу. – Литературное творчество – явление загадочное: или чего не бывает, так опишут, что поверишь, или настоящее так извратят… Что с них возьмёшь, с сочинителей…

Ночью дежурному на мешках спать было нельзя, и раньше Сашка крепился, как мог, но всё равно дремал под утро, а в эту ночь сон не приходил. Сашка смотрел в чёрное зимнее небо и в голову лезли мысли про город без войны, про Катю, про Илью и Кешу… Под утро Сашка услышал снаружи осторожные шаги. Он поднял обрез и лёг за мешки. Было ясно, что нормальные люди в такую пору не ходят.

– Дежуйный, не стьеяй! – услышал Сашка через мгновение и расслабился: так картавить мог только Эдик Кролик.

– Заходи смело, я стьеять не собияюсь, – усмехнулся Сашка.

– Дьязнишься, заяза! – догадался Кролик. – Тащусь в вашу дыю сьеди ночи, а он ещё пьикаивается.

– Не надо ночью по дыям таскаться!

– Ядно, я же по дею! Война начаясь, пьиятей! Дейжи! Ечь Гьявы, новенькая.

В руках у Сашки оказался листок с заголовком «Боевая газета». Кролик подсветил фонариком и Сашка прочитал:

«Жители нашего славного города! Беда уже на пороге. Полувоенный режим Энска начал агрессивные действия против наших сил. Значительные стычки произошли недалеко от Южного Форпоста. Наши доблестные силы адекватно ответили бандам из Энска и их наймитам пустынникам. Настала пора начать активную контратакующую операцию, направленную на уничтожение враждебных нам банд агрессора. Весь народ как один выражает негодование, растёт наше единение. Все армейские соединения приведены в полную боевую готовность. Наши победоносные бронетанковые силы при поддержке вертолётов начали наступление. Готовится выступить военизированная служба обороны «Штурм». Сотни жителей записываются в добровольческие батальоны. Я верю, мы победим. Да здравствует победа!»

У Сашки похолодело в груди: вот оно и началось!

– У нас на юге потейи бойшие, наш кондой сказай, чтобы все утьём быи в степи, – продолжил Кролик. – Давай, Войка буди: надо быстьё, а то до сойнца не успеем!

Сашка схватил обрез и побежал будить Волка. Кролик всю дорогу до четвёртого, Волкова, этажа шёл следом и ворчал о том, что никто на лестнице не убирается. Тем временем Сашка постучал в дверь. Её долго не открывали, прислушивались. Потом раздался испуганный голос Шакала:

– Кто там?

– Откьивай, нехьен высьюшивать тут. Свои, – громко сказал Кролик.

Дверь отворилась. На пороге, освещённый Кроликовым фонариком, стоял Шакал в штанах с начёсом и тёплом свитере.

– Все спят, – шепнул он.

– А мне один хьен, – ответил ему Кролик очень громко. – Буди Войка.

Шакал шмыгнул в комнату Волка, а Сашка тем временем осмотрелся. Коридор почти  ничем не отличался от их коридора, только в углу, в полутьме, стоял шкаф, в котором лежали книги, наверное, принадлежавшие Псу. Из комнаты, освещая себе путь керосиновой лампой, вышел Волк, а за ним хнычущий Шакал.

– Я, блин, думал Шакал офигел совсем, шарах его по башке, а оказывается зазря, – улыбаясь, пояснил он.

– Ну что, готов кьёвь пьёйивать? – спросил его Кролик.

– Да пошёл ты, со своей кьёвью, – ответил Волк и широко зевнул. – Что, на войну поедем?

– Непьеменно, будет штуйм Южного Фойпоста, – сообщил Кролик. – Нужны все, даже самые зачмоенные.

– На что намекаешь? – грозно спросил Волк.

– Ядно, забудь, – тон Кролика был весьма миролюбивым. – Коёче, чеез пять часов быть в фойме и полной выкьядке на пьяцу дья выезда на место дисьёкации. Хойошо взять жьятвы побойше, может затянуться. ПОняй?

– ПонЯй, понЯй – иди и не воняй, – заржал Волк.

– Ну-ну, – неодобрительно сказал Кролик. –  Пойду Воёнцова пьедупьежу. Пока, не кашьяй.

Кролик пошёл с четвертого этажа на пятый, а Сашка спустился на своё место. «Нас выводят из запаса, – думал он, ложась на холодные мешки. – Скоро бой. В сущности, это моя работа». «Штурмовик должен быть всегда готов к войне», – таковы были слова в «Кодексе штурмовика». «И ещё что-то про честь, храбрость», – думал Сашка. Странно, но он больше не смог вспомнить ни единого слова из кодекса. «Почему так? Наверное, я сильно болел. Говорят, иногда это влияет на память. Вот и повлияло».

Совсем скоро вышел Кролик, а за ним Витька в форме. Командор присел рядом.

– Пока, пьиятейи, – на прощание крикнул посыльный кондора.

– Слушай, Витька, почему ты стал командором? – спросил Сашка, когда Кролик скрылся за развалинами.

– Это не имеет никакого значения, – безмятежно глядя на звёздное небо, ответил Витька.

– Ты вообще воевать умеешь? – поинтересовался Сашка.

Витька покивал головой и, чуть помолчав, сказал:

– Я умею так же петь песни при жертвоприношениях, но я не хочу больше петь их. Я знаю и волшебные заклинания, но не хочу больше произносить их. Я читал священные книги.

– Библию? – спросил Сашка.

– Не только, – ответил Витька, – я дам потом почитать тебе «Сидхарту» и ты поймёшь меня.

– А я начал читать Библию, только мне она не понравилась, – сказал Сашка. – Не верю я ей. А ты веришь?

Витька не ответил. Он вообще в течение часа ничего не говорил, только смотрел на звёзды. Сашка попробовал тоже на них смотреть, но ему вдруг захотелось спать. Он вышел на улицу, обтёр лицо снегом и, устроившись на мешках, снова задумался о Кате. Когда начало светать, из подъезда вышел Кеша. Позёвывая, он подошёл к Сашке и сообщил:

– Сейчас уже будем уходить, заканчивай дежурство. Я твои вещи собрал.

В квартире был жуткий беспорядок и толкотня. По большой комнате гордо расхаживал Хнык, прикрутивший к воротнику формы истёртый значок в виде пятиконечной звезды с улыбающимся в центре малышом.

– Крутой знак, – с ухмылкой пояснил Кеша. – Ему его как нагрузку дали к полкило махорки. Цена ему пять грошей, а он свистит, будто это старая медаль за отвагу. Фуфлогон.

Олег в штурмовой куртке и ватных штанах, дожёвывая бутерброд, объяснял Женьке, куда примерно их повезут. Только Сашка успел надеть форму, как зашёл Волк в сопровождении Шакала.

– Вперёд, братва. Нужно будет идти быстро. Грузовики могут прийти раньше.

На площади, где когда-то патрон штурмовиков призывал их уничтожать хиппи, сейчас торчало несколько отрядов. Парни мрачно курили и сплёвывали. Оружие им уже выдали, поэтому на каждом висел автомат, граната, фляжка и несколько рожков с патронами. Некоторые, помоложе, пригибались к земле под тяжестью толстенных рюкзаков и тюков с палатками.

– Вовремя мы пришли, – сказал Кеша. – Сейчас стволы получим и тотчас поедем.

Отряду Волка палатки выдали двухместные, но с расчётом, что в каждую поместится ещё и третий. Кеша взялся нести палатку сам. Сашка тащил только одеяло, котелок, пяток банок с консервами и браунинг. Ещё летом он нёс бы эту поклажу сколько угодно, но теперь, после болезни, нести вещи ему было тяжеловато, и он быстро вспотел. В штабе им выдали стандартное оружие и зимнюю форму: чёрные телогрейки с нашивками «Штурм» на рукавах, шапки-ушанки и даже рукавицы с брезентовым покрытием, которые почему-то пахли плесенью. Вскоре подкатили грузовики. Они были очень старые, скрипящие бортами, но с отличным пологом сверху. Сашка забрался в самый дальний угол, сел на скамью и, привалившись к холодному пологу, почти сразу заснул.

Проснулся он оттого, что его толкал в бок Кеша.

– Вставай, приехали. Тут теперь перевалочный пункт будет, сейчас там наверху поразмыслят, кого куда везти, а мы пока в палатках покайфуем. Этим, кстати, вообще войнушка может закончиться. Правда, говорят, энские близко совсем, подвижной корпус прорвался к нам в тыл, а теперь бежит обратно, но ничего, поди, всё обойдётся.

Возле грузовиков со штурмовиками стоял танковый корпус. Это были старые уже танки, некоторые сделанные из тракторов, упакованных в броню, и несколько разведывательных броневиков с лёгкими пулемётами.

– Привет, карлики! – приветствовали штурмовиков высунувшиеся из люков танкисты.

– Привет, пылесосы! – отвечали им штурмовики.

– Я тоже мог быть пылесосом, – гордо сказал Кеша. – Мы, когда выезжали за город, то в танках ездили, вон в тех, что из тракторов. В них летом пылищи – не продохнуть.

К лагерю штурмовиков, тем временем, подъехало несколько неплохих джипов. Из одного вылез кондор, худощавый мужчина с крючковатым носом, и несколько парней в новёхонькой униформе со значками отличия. Был среди них и Кролик. Он помахал отряду рукой.

– Тьфу, пейхоть кондоёва, – зло сплюнул Олег.

Группа Шиза расположилась в небольшой балке. Внизу было много снега, поэтому палатки разбили у самого края, где сквозь снег пробивалась жухлая трава. В палатку к Кеше с Сашкой третьим попросился Хнык.

– Не хочу я с Олегом. Он Витьку пустил, а тот на меня смотрит, я боюсь его, – пожаловался он. – Вдруг он ночью меня задушит. У меня вон ноги болят. А он говорит – это к смерти.

Когда они закончили устанавливать палатку, Кеша предложил Сашке с Хныком пойти к танкистам.

– Там свистнуть чего-нибудь можно, а потом своим загнать, – пояснил он.

До обеда было ещё время, поэтому Сашка согласился при условии, что воровать Кеша ничего не будет. Кеша дал слово и они пошли. Оказалось, что многие танкисты, особенно помоложе, Кешу прекрасно помнят. Он тотчас же настрелял много сигарет и, довольный, беседовал с долговязым парнем в таком же, как у Кеши шлеме о починке двигателей. «Сколько ходим, – ворчал долговязый, – воздухоочистители не меняли. Ты бы видел, какие они засорённые». Что Кеша на это ответил, Сашка уже не расслышал, потому что рядом взревел мотор танка. Сашка немного постоял рядом и направился к своей палатке.

И тут он вдруг услышал, что его окликают по имени и фамилии. Кричал какой-то знакомый и в то же время забытый голос. Сашка повернулся, и увидел сидящих на броневике Вовку Бауэра и Макара Стеценко. Они показывали на него пальцами и смеялись. Нерешительно потоптавшись на месте, Сашка пошёл к бывшим друзьям по Корпусу.

– Я смотрю, опа, вижу, что кто-то знакомый идёт в чёрной форме, – смеясь, пояснял Вовка. – Говорю Макару, смотри, типа это наш Ерхов, а он мне не верит.

– Как ты здесь оказался? – спросил Макар.

– Война ведь, – сказал Сашка, смутившись. Ему совсем не нравилось, что его увидели в форме штурмовика.

– Так чё, из Корпуса всё-таки попёрли? А мы тебе завидовали, думали, повезло: получил по башке и в гвардии остался, – Вовка достал из кармана зажигалку и сигарету. – Мы сегодня в первый раз по нормальному в степь попали, раньше броневики совсем у стен обкатывали, а сегодня раз – на войну. Куришь?

Сашка отрицательно покачал головой, потом опять посмотрел на ребят:

– А Василь вроде с вами в бронечасти был.

– Был, да сплыл, – Вовка с удовольствием затянулся, выдохнул сизый дым. – Нервишки подкачали.

– Он пить стал, – пояснил Макар, – его и выгнали. Теперь никуда не устроится, разве что грузчиком каким-нибудь. А тебе, Сашка, кроме штурмовой бригады ничего не предлагали?

– Нет.

– Зря ты, Сань, с этим Ясновым водился больше всех. Он всегда какой-то подозрительный был, – сказал Вовка.

«Илья подозрительный, – подумал Сашка. – Весёлый синеглазый Илья, лучший мой друг…»

– Ладно, ребята, я к своим пойду.

– Ну, давай, пешеход, не печалься, – сказал Вовка.

Не печалься… Кто им сказал, что ему плохо? Может, ему повезло больше, чем им. Ездят в этих пыльных жестянках, степь полируют…

Кеша уже наговорился со своими знакомыми. Точнее, знакомые устали от его болтовни и попрятались в танках.

– Пошли отсюда. Куда этот Хнык, задрыга, подевался!

Хнык сидел за одним из броневичков и курил. Увидев Сашку с Кешей, спрятал самокрутку.

– Олегу не говорите. Он совсем озверел: увидит у меня махорку и по морде! Самому-то можно!

– Он потом по полу не валяется и лекарства ему не нужны, – проворчал Кеша. – Но мне-то по фигу, дыми, сокращай продолжительность жизни.

Было видно, что Хнык понял только разрешение курить. Вернувшись, они распаковали рюкзаки, и Кеша деловито открыл банку консервов.

– Говорят, в тушёнку крыс кладут, – сообщил он, с аппетитом уписывая жирное мясо. – А баранину сами жрут. Представляете, у моего папаши на ферме были бараны. Вот это класс! Я барашков сколько угодно есть готов, особенно с картошкой.

Тушёнка быстро закончилась, Кеша бросил банку на снег и полез в рюкзак за ломтём кукурузной лепёшки. Сашка, поглядев, как Кеша уплетает свой паёк, тоже вытащил лепёшку. Неподалёку показалась нелепая фигура Пса.

– Приколитесь, пацаны, – сказал он, усевшись и бесцеремонно отломив кусок Сашкиной лепёшки. – Наш Шакалина как-то проник на грузовик и приполз в палатку к Волку. Чуть ли не в трусах. Вот шибанутый-то! Если бы моя воля, то я бы никогда сюда не полез. Но что поделаешь, олигофрения даёт о себе знать. Кеша, дай сигаретку, у тебя есть, я видел.

– Тридцать грошей, – ответил Кеша.

– Костян, дай хоть ты махры, – повернулся к Хныку Пёс. – Оставим этого жадного субъекта с его подозрительной шмалью.

Хнык насыпал из кисета немного махорки.

– Гумаги у меня нет, – сообщил он.

– Бумаги, мой недалёкий, это называется бумага, а впрочем… – Пёс вытащил из-за пазухи какую-то книжицу и вырвал листок. Поделив его пополам, протянул часть Хныку.

Скрутив самокрутки, они долго пускали дым с блаженным видом. Большую часть дыма относило в сторону Сашки и он, бросив недоёденную лепёшку в вещмешок, поднялся и отошёл. Повсюду суетились штурмовики. Возле палаток развели костры, вырвав почти весь кустарник и всю сухую траву, проглядывающую сквозь тонкий слой снега. Возле одного из костров что-то праздновали, пели песни и смеялись.

– Мы тут недалеко расположились, – сообщил Пёс. – Там у нас хоть кустарник погуще, не так продувает, а у вас тут голо, как на лысине. Я вообще степь не люблю. Глазу остановиться негде. Нет радующих взгляд развалин.

Из танковой части донёсся рёв. Пёс поднялся, отряхнул снег, и усмехнулся, глядя вдаль.

– А броники, кажись, уезжают. Теперь, если что, мы тут оборону держать будем. Между прочим, известно, что штурмовики – самый дешёвый боевой материал. Вот трактора с пукалками, так называемая бронетехника, она стоит денег, порядка пяти тысяч марок каждая, а мы каждый стоим тридцать марок премии и ни гроша компенсации родным и близким в случае преждевременной кончины.

– Преждевременной чего? – ошалело спросил Хнык.

– Короче, задёшево сдохнем! Лучше махорки отсыпь, я к своим пойду, да не жмоться, – Пёс, покуривая, ушёл.

– Чмошный Псина, – сказал Кеша, обиженный на «жадного субъекта», – да каждый трактор такой можно загнать за шесть тысяч как минимум. Я, когда танк угонять собирался, у меня покупатель был. Он мне трёшку сразу давал. Не люблю я Пса. Не давай ему, Хнык, больше махорки.

Сашка не понял, как можно не любить степь и любить развалины? «Странно, – думал он. – Но в одном Пёс прав: жизнь наша дешёвая. Кондору проще сюда сто пацанов согнать, чем пару танков. Перевалочный пункт называется, ни окопов, ни фига. Если что – только в балку и можно спрятаться». Сашка повернул голову, примеряя глубину балки, и увидел Волка с Шакалом. Шакал смотрелся очень жалко: без шапки, в перевязанных верёвочкой ботинках, огромной ватной куртке, из которой смешно торчала тоненькая шея. Нечёсаные выгоревшие добела волосы сосульками свисали с головы. Он прятал посиневшие от холода руки в рукава и никак не поспевал за Волком.

– Устроились? – спросил Волк у Кеши с Сашкой.

– Ничего, жить можно, – кивнул Кеша. – Долго нам тут загорать?

– Сколько скажут.

Шакал уже уселся около Хныка и лез в его банку с тушёнкой самодельной деревянной ложкой.

– Ну что, нервный, – Волк подмигнул Сашке, – давай, гаси чужих, как своих. Не слабо?

Сашка молча смотрел себе под ноги, но Волк, похоже, и не ждал от него ответа. Он взял Шакала за шиворот, тряхнул и сказал:

– Пошли, скот. Врезать бы тебе как следует!

– Не надо, – попросил Шакал. – Я тоже воевать хочу. Против энских.

– Заметят они такую вшу…– пробурчал Волк, отходя. – Ну, удачи, парни!

– Удачи, – ответил Сашка.

Хнык с Кешей ещё поболтали и отправились по бригадам продавать набранные Кешей у танкистов сигареты. Сашка посмотрел им вслед, и сел чистить автомат – оружие штурмовикам выдавали в жутком состоянии. «А Кешка точно разбогатеет, – думалось лениво. – Мастерскую откроет, женится, детишек нарожает. Если конечно, нас сегодня-завтра тут не перебьют. А я, наверное, жениться вовсе не стану. Зачем? Ну, родится у меня сын и что? Вырастет и будет, как я, мучиться, или грохнут его». Сашка поймал себя на том, что думает о семье – никогда с ним такого не было. Потом мысли переключились на Катю. Стало интересно, где её отец. Ведь, наверняка, его часть уже выехала в степь. А может, он уже участвовал в ночном бою. А Катина мама сидит дома, на том самом диване, где Сашка спал несколько ночей, и читает книжку, а строк толком не видит, потому что ждёт мужа… Сашка знал, как это бывает. Помнил, как всегда волновалась за отца его мама. А Катя? Она волнуется за своего отца? А может, она и за него, Сашку, волнуется? Хотелось, чтобы это было так. Чтобы хоть кто-то думал о нём, ждал его…

Кеша с Хныком вернулись уже в сумраке. Кеша пересчитывал марки, Хнык жевал что-то:

– Зря Максим тут гнал, что Кеша жадный, – сказал он Сашке, – вон он мне семечек у ребят обменял. На сигарету – аж кулёк вышел, если с кожурой жрать, так надолго хватит.

– Щедрее Кеши зверя нет, – вздохнул Сашка и кивнул на брезентухи. – Может, спать завалиться, я со вчера не выспался?

Ребята легли, завернулись в одеяла, закрыли полог палатки. На степь наваливалась зимняя ночь.

19.

Как ни странно, сны Сашке снились самые мирные: сначала про то, как они с Кешей и Катей купаются в озере, а вода такая тёплая, что даже не хочется выбираться на берег, и Катька очень красивая в пёстром купальнике, а Кеша не болтает непрерывно, потом как они с Ильёй едут через степь на чистеньком рейсовом автобусе. «В другой город, – говорил Илья. – Там хорошо, там все мои родственники живут». Город тоже начал сниться: высокие белоснежные дома со сверкающими на летнем солнце стёклами, смешные малолитражные машины на улицах, ребятишки-велосипедисты. И они с Ильёй выглядели как приличные подростки: в чистых голубых рубашках от гимназической формы, улыбающиеся. «Сейчас пойдём ко мне в гости пить чай, – позвал Сашку Илья. – Я живу вон в той двенадцатиэтажке на пятом этаже. Видишь, мои окна»… Тут Сашка почувствовал, что кто-то трогает его за плечо. Он обернулся и увидел стоящего сзади следователя Конторы. «Ты – предатель и мерзавец!!!» – сказал он и ударил Сашку в живот. Сашка проснулся и резко встал. Рядом сидел Женька Коньков и, отчаянно ругаясь, тормошил его:

– Вставай, падла! Твоя очередь дежурить. Олег сказал.

Позёвывая, Женька убрался в свою палатку, а Сашка, бросив под себя рюкзак, пристроился вместе с автоматом недалеко от балки. Была безветренная погода, правда со вчерашнего дня натянуло туч, поэтому звёзд и луны видно не было. Рядом с палатками стоял броневичок из вчерашних, разведывательных. Их единственная подмога. Сидеть было даже приятно. Сашка очень любил степь: воздух был здесь особенным. Он был свободным, его могло нести куда угодно, хоть на край света, а в городе, будучи раз задутым в подвал, он навсегда оставался там, портился, становился ядовитым. Сашка даже немного завидовал диким пустынникам – людям, далёким от мерзких развалин, кладбищ, магазинов. Вот бы уйти к пустынникам и кочевать по бескрайним просторам. Обходить города за сто вёрст. Сидеть вечером возле своего шатра и смотреть на звёзды…

– Сидишь? – окликнули его.

Сашка схватил автомат:

– Кто?

– Свои. От кондора хожу, посты проверяю, как вы, сволочи, тут врага караулите. Фигово! Те лохи у кустов дрыхнут, ты вот тут уши развесил, ни хрена не видишь, – посланец кондора, ругаясь, пошёл дальше.

Не успел он отойти далеко, броневик вдруг ожил и, тарахтя мотором, покатил в степь. Через несколько минут оттуда, куда он уехал, донеслись выстрелы, потом грохот танковых орудий, взрывы, потом пулемёт затих. Из темноты доносился теперь только гул танковых моторов. Сашка всё понял и бросился к палатке.

– Вставайте, быстро!!! – крикнул он и уже бежал к палатке Олега. Вскоре вся группа уже лежала близ края балки.

И тут показались вражеские  танки и бронетранспортёры. Танков было всего два, но они были очень хорошие: поджарые, с длинными пушками. Ехали они быстро, как будто на марше. На полном ходу один из танков снёс палатку, где недавно спали Кеша и Хнык. Рядом с балкой остановился бронетранспортёр, и из него стали вылезать вражеские солдаты. Сашка опустился на колено и дал очередь, затем отпрыгнул в сторону и, добежав до чахлого кустика, залёг за ним. Из бронетранспортёра стали стрелять по тому месту, откуда Сашка только что стрелял. Он дал ещё очередь и снова перебрался на другое место. Перестрелка разгоралась, стреляли уже со всех сторон. Пули свистели рядом с Сашкой. Несколько тёмных силуэтов бежало в его сторону из темноты. Сашка дал ещё одну очередь. Тридцать патронов кончились. Сашка попытался заменить рожок, но он всё отчаянно не лез. Тут рядом грохнуло, в Сашку полетели комья снега и земли. Грохнуло ещё и ещё раз. Он попытался ползти, но перед ним поднялись снежные фонтанчики. «По мне из пулемёта» – и тут Сашка увидел странную картину: рядом с ним сидел Витька, держа в руках автомат, и целился в люк бронетранспортёра. Бронетранспортёр, взревев мотором, двинулся в сторону Сашки и Шиза. Сашка из последних сил подпрыгнул и бросился бежать в сторону. Он прыгал по снегу, пока не столкнулся с кем-то в темноте. И тут Сашкины пальцы всё сделали за него. Тёмную фигуру переломило очередью и откинуло назад. Сашку кто-то схватил за ногу и он, кувыркаясь, покатился на дно балки.

Очутившись на дне, он вдруг почувствовал, что спасён. Он лежал – перестрелка затихала, шум танков становился тише. Сашка полез наверх и вдруг споткнулся об какое-то тело. Он потрогал – это был Хнык, который дрожал и всхлипывал. Оставив его, Сашка полез дальше. В сумерках первое, что он увидел, был Кеша. Тот сидел и мрачно курил. Несколько тёмных пятен лежали на снегу. У одного из лежащих были удивительно знакомые ватные штаны. Бронетранспортёр стоял на краю балки с развороченной пулемётной башней. Рядом с ним сидел совершенно живой Шиз и раскачивался вперёд и назад. Из балки вылез Женька Коньков.

– Ну, ты дурак, – сказал он удивительно скрипучим голосом. – Ты тут под пулями как кролик метался. Я гранату кинул и в балку. Хорошо, что всё нормально.

Из темноты выбежали несколько парней в форме штурмовиков – они были в крови, за спинами болтались автоматы. Вылез трясущийся Хнык. Он громко икал.

– Олег… Меня в балку откинул… А сам… – слёзы текли по щекам Хныка.

Сашка пошёл к Кеше.

– Дай закурить.

Кеша машинально сунул руку в карман и достал мятую папироску.

– Я всегда, когда трупы вижу, курю. Тогда не так тошнит, – сказал он, давая Сашке прикурить.

Пробежавшие штурмовики возвращались, таща парня с пробитыми ногами, в котором Сашка узнал проверявшего его на часах. «Мужики, больно, мужики» – стонал тот и пытался вырваться. «Терпи, Гера, терпи» – сквозь зубы цедил один из них.

Начинало светать. Бронетранспортёр с развороченной башней стоял как исполинский мёртвый зверь бегемот, про которых писали в научных книгах, и которых уже нет на Земле. Вокруг него лежало несколько молодых парней из Энска, и один пожилой, наверное, их начальник. Чуть дальше дымили ещё два бронетранспортёра, видимо, в них попали из гранатомёта.

– Вон тех ты сразу срезал, – показал на мертвецов подошедший Женька. – Они сразу попали. Потом уже мы с Кешей стали стрелять. Потом я кинул гранату, и башню с пулемётом разнесло. Тут ты бежишь, кричишь чего-то, я тебя цап за ногу… Они там в башне ни хрена не видели, палят наугад. А Витька, он чокнутый, он вообще очередями не стреляет, он сразу. Но меткий, зараза. Это он водилу уложил?

Сашка кивнул.

– А я уже в транспорт их слазил, – продолжал Женька. – Там только стрелок из башни, без руки, и водила их. Ничего полезного нет. Я посмотрел. Пойду тут посмотрю.

«Кеша молчит, а Женька, наоборот, рот заткнуть не может. Как после боя люди меняются, – думал Сашка, вертя в руках дымящую папиросу. – Олега жалко, он справедливый был». Сашка посмотрел в ту сторону, где лежал Олег. Теперь уже он отчётливо был виден. Рядом Женька обшаривал карманы мёртвого бойца из Энска. Сашка отвернулся и подумал, что он мог бы лежать где-нибудь рядом с Олегом, но ему повезло, очень повезло.

Кеша поднялся с земли.

– Пойду, – сказал он, – тошнит меня что-то.

Сашка сидел на снегу. Странно, бой длился несколько минут, а он так чудовищно устал. Штаны промокли от мокрого снега, становилось холодно. Где-то рядом плакал Хнык. Женька, ругаясь, ворошил трупы. «Лучше всех Витьке: убил человека, теперь сидит себе и ему плевать, на себя, на других, – решил Сашка. – Хуже Олегу, а впрочем…»

– Коньков, ты что делаешь? – Сашка встряхнулся, сообразив, что Женька выворачивает карманы кому-то из убитых. – Как ты можешь?

– Сиди, урод, – огрызнулся Коньков. – У них курево и монеты бывают.

– Ну ты и падальщик!

– Не гавкай, не напугаешь!

Сашка вздохнул, обжёгся о свою папиросу, и с удивлением подумал, что первый раз в жизни курит и ему не плохо. Женька обыскивает трупы, а он не может встать и дать ему в морду. Что-то произошло… Подошёл Шиз, посмотрел на Сашку, сел рядом:

– Что, дух, тяжело тебе?

– Нет, – ответил Сашка равнодушно, – мне никак.

– Это хорошо, твоя душа закрылась от мира и может самосовершенствоваться. Мир не должен мешать нам. Всё внешнее – ничто.

– Ты классно стреляешь.

Шиз пожал плечами:

– Не это главное в жизни.

– Витька, – Сашка выбросил окурок, – объясни мне, что случилось? Жили парни, может также как мы, в развалинах каких-нибудь, мечтали о чём-то, думали, а потом их послали на войну, и мы перестрелялиих из автоматов. Зачем? Кому это всё нужно? Я когда маленький был, над каждой букашкой ревел, если задавят, а теперь при мне человек на куски разлетается, а мне всё равно. Это ведь ненормально, да?

Витька опять пожал плечами:

– Реши, важно ли что-то в мире для тебя и ты узнаешь, важно ли для тебя то, что происходит сейчас.

Сашка молчал. Ему не очень были понятны Шизовы слова, не очень понятно своё странное равнодушие. Неужели Шиз прав? Неужели для него это всё ничего не значит и теперь ему будет всё равно: живой перед ним человек или мёртвый. Вон Витьке точно всё равно.

Подошёл Коньков, потряс горстью мелочи:

– Что, брезгливые мои? Западло трупаков щупать? Ну и ходите без денег.

Сашка отвернулся от него и почему-то подумал о Кате. Как там она?

– Слушай, Шиз, а если бы у тебя была девушка, и её бы убили, ты бы тоже наплевал? – спросил неожиданно.

Витька быстро посмотрел на него и вдруг встал и пошёл прочь.

– Ну ты и скот! – сказал Коньков. – Ты его что, специально вывести решил?

Сашка смотрел вслед Шизу и ничего не понимал.

– У него невесту хипаны убили, давно ещё. Поэтому он их и убивает со злости, а других просто так. А ты чё, не знал?

– Откуда? Я думал, он так просто тронутый.

– Почему он тронулся, сказать трудно, но мы с ним в одном квартале жили – девчонка у него классная была, а потом связалась с этими хиппи, на дозу подсела, ну и замочили за что-то. Я раньше его в группу пришёл, ещё при том командоре, – Женька закурил. – Зря ты, Санёк, подбирать ломаешься, у энских курево куда лучше, около Энска табак растят, а мы тут такой парашей дымим!

Сашка смотрел в ту сторону, куда ушёл Воронцов и думал, что даже у непробиваемого Шиза есть слабое место. Потому, что он живой, не может живой человек ничего не чувствовать, даже если он совсем ненормальный…

Вернулся Кеша, начал снова устанавливать палатку, ему помогал замурзанный, красный от слёз Хнык.

– Наверное, дальше будем здесь держаться, – сказал Кеша, увидев Сашку. – Вдруг опять энские попрут или за мертвяками своими придут, кто их знает, некоторые подбирают.

– А мы? – спросил Сашка.

– Как кондор решит, но Олега, конечно, надо увезти. Скоро грузовик будет, ребята по рации связывались. Раненых возьмут, и мертвых, если место будет.

Сашка взялся помогать с палаткой, та была теперь грязная, мятая и ставить её было неприятно.

– Как представлю, если бы мы с Костей там остались, так выворачивает, – признался Кеша тихо. – Не, Сань, получу боевые и домой, к бате.

– Как же ты раньше воевал?

– В такую переделку мы первый раз попадаем. В мае отрыли окопы, где-то южнее, отсиделись в них. Женька с Лёвой ещё к блядям бегали приезжим. Один раз ночью постреляли, а потом нас погрузили и увезли, а войнушка затихла. Интересно, сколько нам заплатят?

Вскоре появился Эдик Кролик, за ним понуро шёл Тим Чернов и ещё несколько ребят.

– Чего, пьиятеи, тьюпы не убияите? – поинтересовался он.

– Куда их убирать? – спросил Сашка.

– В кучу, конечно. А за бьёник спасибо, моядцы, не ястеяись, – сказал Кролик и ушёл.

Остался Горилла Тим и один парень из их группы.

– А Волка накрыло, – сказал Тим, почёсывая свою грязную руку. – И всех его парней тоже к чёрту накрыло.

Тим смачно плюнул, порылся в карманах и достал оттуда кусок хлеба, обдув с него табак, откусил и мрачно посмотрел на лежавшие трупы.

– И вам тут досталось. Ещё повезло, что гонят всяких лохов, хороших солдат мало, хорошие все в нашем Южном Форпосте сидят, а на вылазки кого попало шлют. Я их голыми руками бы всех переломал, но мы немного в стороне были.

– А что с Волком? – поинтересовался Хнык.

– Что, что, долбанули из танка по кустарнику, где у них палатки были, и кранты всем, – равнодушно сообщил Горилла. – Только мяса ошмётки.

Горилла с таким же мрачным видом, жуя хлеб, посмотрел на Сашку, и того передёрнуло – настолько дикий и неприятный был взгляд.

– Ну ладно, там у кондора пленных собирают. Пойдём, Силос, посмотрим, – сказал Тим и они с парнем пошли дальше.

– Пойдём, посмотрим… – заворчал Кеша, когда Тим отошёл подальше, – Считай, что у кондора пленных нет, этот обязательно паре-тройке головы свернёт. Ему к моему бате на ферму, баранов бы кулаками убивал.

Тем временем вернулся Витька, и они с Женькой аккуратно положили Олега недалеко от своей палатки, которая уцелела. Сашка и Хнык пошли проститься.

– Его на военном кладбище похоронят. Всё-таки он почти командор наш был, – сказал Женька. – А остальных закопают где-нибудь в общей яме.

Подъехал грузовик, обтянутый алой материей. Оттуда высыпали с десяток ребятишек в красных комбинезончиках и принялись стягивать с мертвецов одежду.

– Вон видишь, – показал на падальщиков Женька, – если бы я не вывернул у них карманы, этим зачморышам бы досталось. Одно слово, падальщики. Они одежду выстирают, а потом продают. Хорошо, мы успели Олега сюда принести, а то бы его, пожалуй, тоже бы раздели. Вон, суки, как шуруют.

– Очередью бы их, – сказал Сашка и удивился своей злости. Это всё выглядело отвратительно. Впрочем, вся эта война стала вдруг отвратительна.

Вслед за падальщиками приехала трофейная команда, которая подцепила бронетранспортёр к вездеходу и потянула в ремонтные мастерские. Потом пришли за Олегом. Сашка проводил его взглядом, полез в карман, ничего там не нашёл, но понял, что сейчас очень хочет курить. Хотел попросить у Женьки, но тут из-за грузовика вышел Пёс. Он выглядел как обычно, только очки треснули, а чёрная телогрейка запачкалась кровью.

– Максим! – испуганно сказал Хнык. – Вас же…

– Ребята, – тихо сказал Пёс, подходя, и Сашка увидел, что тот бледен как полотно, – надо идти энских грузить. Тех, которых обобрали.

– Я не могу! –  всхлипнул вдруг Кеша и скрылся за палаткой.

– Тошнотик хренов, – Женька встал. – Ерхов, пошли. Кто-то должен…

Сашка поднялся и медленно пошёл за Псом и Женькой. За ними – Хнык и Витька. Хнык с Псом залезли в кузов, Шиз устроился на снегу, подогнув под себя ноги, а Сашка с Женькой стали таскать трупы к грузовику. Трупы были тяжёлые, окоченевшие, некоторые совсем голые, некоторые в одежде. На многих остались куртки – они были прострелены и прилипли кровавой корочкой к телу. Сашка и Женька тащили их по мокрому снегу, грязи, и Сашка понимал, почему стошнило Кешу, но сам сейчас ничего не чувствовал. Потом они с трудом покидали тяжёлые трупы в кузов и сели возле грузовика.

– Из них удобрений наделают, – сообщил Хнык.

– Дурак ты, – сказал Коньков.

«Не всё ли равно, – думал Сашка. – Куда человека денут после смерти». Женька достал из-за пазухи помятую синюю фляжку, отхлебнул, молча протянул Сашке. Глотнулось с трудом, но ни слабости, ни опьянения Сашка не почувствовал.

– А мне спирта? – заныл Хнык.

– Рылом не вышел, – Коньков, демонстративно спрятал фляжку.

«А я вышел», – подумал Сашка. Как во сне взял из рук Женьки сигарету, прикурил. Из грузовика раздались какие-то странные звуки. Сашка поднялся и увидел плачущего Пса. Тот сидел среди трупов, вертя в руках треснувшие очки и, кажется, сдерживался, чтобы не завыть в голос.

– Максим, не плачь, – сказал Хнык и посмотрел на Сашку. – Шиз говорил, что всю его группу на куски порвало, а он в это время за водой ходил. Тут в балке натаяло, вот он и пошёл. Он потом своих только по частям видел. Я бы испугался, если бы вы – по частям. Это очень страшно бы было.

– Заткнись, придурок, накаркаешь! – рявкнул Женька.

Пёс вылез из грузовика, постоял рядом, шатаясь, потом повалился в талый снег и закричал. Сашка смотрел на него, не зная, что теперь делать.

– Ничего, – мрачно сказал Коньков. – Так часто бывает, ты не смотри, на, лучше ещё выпей.

Сашка опять взял фляжку и опять не ощутил никакого действия. Пёс замолк, но не вставал.

– Бляди, – выругался Женька, – как деньги за боёвки брать – все первые, а трупаки стаскивать – их тошнит. Ты, Сань, отпинай Янсена, чё он всё на тебя перекладывает!

Отпинай Янсена… Сашка усмехнулся. Все ему предлагают кого-то пинать, а оно надо? Кеша не виноват, что ему плохо. Когда Сашке было плохо, он помог – вон к Катьке приволок. И Сашка бить его никогда не будет.

Женька подошёл к Псу, почти насильно влил ему в рот спирт. Пёс закашлялся и стал подниматься. А Женька потряс пустой фляжкой и сказал Сашке:

– Ну мы с тобой и насосались, развезёт теперь!

Сашка поднялся и пошёл к Псу. К его удивлению, путь оказался не таким простым, каким представлялся в начале. Ноги почему-то плохо слушались хозяина, и его заносило в стороны. «Вероятно, я уже совсем пьяный» – решил он. Подойдя к Псу, Сашка крепко обнял его.

– Не плачь, Максимка, все люди умирают. И мы с тобой тоже загнёмся, может завтра, может через месяц. У тебя мама есть?

Пёс покивал.

– Во-о-от, – продолжал Сашка. – Есть. А у меня нету. У меня вообще никого на хрен нету. А всё из-за нашей гадской жизни.

Сашка впервые очень громко заматерился и продолжил:

– Дай я тебя обниму, Пёсонька, дай. Ты тоже откинешся. Точно я тебе говорю. Мы здесь все, как крысы. Так что забудь о Волке и других пацанах. Лучше пойдём Шизу бить морду. Он сидит, молчит, думает всякую дрянь. Про нас.

Сашка шагнул вперёд, но, не удержавшись, упал лицом в грязь. Он попытался подняться, но сообразил, что на четвереньках теперь передвигаться будет сподручнее, и пополз. Он полз, кажется, очень долго, пока не упёрся лбом обо что-то. Подняв голову, увидел Женьку Конькова.

– А я ещё спиртяги раздобыл, – идиотски улыбаясь, сообщил тот и протянул флягу.

Дальше мир полетел кувырком. Сашка целовался с Женькой, пытался обнять Кешу, наливал выпивку Хныку, плакал, падал возле палатки. Возле него ходили незнакомые люди, которые смеялись и что-то говорили. «Почему этот тьюпак не убьяи?» – слышался голос Кролика. «Это наш друган» – отвечал ему Женька. «Кеша-а-а» – кричал Сашка, «Кеша-а-а» – вторил ему Хнык, казалось, что Сашка кричит недостаточно громко и он кричал ещё громче. Потом мир погрузился в темноту и посветлел, когда Сашка почувствовал, что его тащат. Он приоткрыл глаз – это были Кеша с Псом.

– Мы куда? – спросил он.

– Меняем дислокацию, – мрачно ответил Пёс.

– Ништяк, – пробурчал Сашка и мир снова погас.

20.

Он обнаружил себя уже в кузове грузовика. Грузовик отчаянно трясся, дребезжал плохо закреплёнными бортами и натужно ревел мотором. «По грязи едем» – догадался Сашка и стал осторожно оглядываться: рядом, конечно, сидел Кеша, дальше, привалившись к Кешиному плечу, спал Хнык, сидели ещё несколько не очень знакомых пацанов, напротив полулежали Пёс с Женькой. У самого края, свесив ноги за борт, расположился Шиз. Женька курил.

– Алкоголик, – сказал Кеша, увидев, что Сашка проснулся, – настоящая замена Лёвке.

– Не, – протянул Коньков. – Он нормальный пацан, не то, что ты, отрыжка!

Сашка покрутил головой – та раскалывалась, во рту горело.

– Кеша, я пить хочу!

Женька опять достал фляжку:

– На, от сердца отрываю.

– Не надо, – слабо отказался Сашка.

– Да пей, урод, там вода талая! Спирт вы у меня весь выцедили, я его не произвожу!

Сашка хлебнул противной воды с привкусом степных трав и опять повалился на пол:

– Хорошо!

– Это тебе, друг, сейчас хорошо, – мрачно сказал Пёс. – А в талой воде, между прочим, амёбы дизентерийные бывают, наглотаешься и сдохнешь засранцем.

– А ему всё равно, как дохнуть, – усмехнулся Кеша. – Он у нас уже созрел, вон как Шиз.

– Не созрел он, – подал голос Витька. – Он ищет успокоение в веществах, туманящих разум, а успокоение – в чистоте этого разума.

Парни заржали, а Сашка всё не мог понять, о нём ли идёт речь. Наконец, грузовик остановился. Первым из кузова выпрыгнул Шиз, присвистнул, озираясь.

– Вылазь, пьянчуга, – Кеша стряхнул с себя Сашкину голову и дал пинка Хныку, – и ты вали, разлёгся тут, как на лежанке!

Ребята полезли наружу. Место, на которое привезли группу, было очень похоже на то, из которого их увезли: та же степь без конца и края, только посреди степи стояла крепость из железобетонных блоков какой-то разобранного городского дома. Здесь были окопы с блиндажами и ежи с колючей проволокой. У каждого входа лежали мешки с песком. Рядом с крепостью виднелся колодец и несколько чахлых акаций. Чуть в стороне стояла слегка покосившаяся наблюдательная вышка.

– Вот в таком месте мы прошлый раз воевали, – сообщил Кеша. – Тут есть, где спрятаться, это тебе не два куста на ровном месте.

Сашка огляделся и пошёл к колодцу.

– Не пей сразу, – предупредил Пёс. – Набери вот в мою каску и присмотрись: если это место энские занимали, там вполне трупак может болтаться, ну или кровяки много, знаешь, они такие штучки любят.

Сашка посмотрел на колодец, протянутую Псом каску, и пить ему расхотелось.

– Ладно, кончай базар, – распорядился Женька, – заселяемся.

Парни из других групп уже таскали снаряжение в крепость. Сашка подумал, что их тут двадцать человек, да стены неплохие, так что, вероятно, можно будет отбиться без потерь, и полез осматривать окопы.

– Он здесь жить собирается, – хохотнул ему вслед Кеша.

«Собираюсь, – подумал Сашка. – Не подыхать же мне собираться. Хотя это у нас запросто. Что за война такая, схватят тебя за шкварку, привезут в степь, под чужие танки, если уцелел – опять схватят и на новое место. Чую я, что нами в штабе какие-то дыры затыкают, с кадетами бы так не обращались»… Окопы оказались довольно приличными: немного размокшими, с грязью на дне, но глубокими. Сашка прошёлся по одному из них до блиндажа, залез в блиндаж, посмотрел через щель на степь и окончательно успокоился. В крепости уже горел костёр, парни расположились кто где. Сашкина бригада поставила две палатки снаружи у самой стены, другие – подальше, и теперь пацаны ели консервы.

Через узкое отверстие в панели, служившее не то окошком, не то бойницей, Сашка посмотрел, как уезжают привезшие их грузовики и сел к огню.

– Братва, а кто теперь за Волкова будет? – спросил Женька. – Вы хоть с кондором связывались?

– Связывались, – спокойно ответил невысокий крепкий парнишка, везде таскавший с собой мини-радиостанцию, за что все его называли Радист. – Он говорит, выбирайте пока самого разумного. А потом помех в эфире много, не насвязываешься.

– Ну, выбирать по правилам надо одного из командоров, – сказал Женька, – только нашего не считайте.

Командоров кроме Витьки было трое – все взрослые парни. Сашка никого из них толком не знал, и ему было всё равно, кто займёт место Волка. Лишь бы не пинал без причины. Ребята спорили, размахивали руками, а двое чуть даже не подрались, но, в конце концов, выбрали Уксуса.

– Хана, – сказал Кеша, когда споры закончились. – Этот убьёт и имени не спросит. Второй Горилла Тим.

Сашка пожал плечами и залез в палатку. Снаружи было слышно, как Уксус назначает порядок караулов…

Они промаялись на позициях два дня, а боёв даже не было слышно. На следующий день на грязном джипе приехал от кондора Эдик Кролик с бумагами и ещё одним парнем. Когда бумаги были подписаны, гонцы на радостях напились, и лежали в одном из блиндажей. Сашка с Кешей с утра до вечера играли в карты на сигареты, Пёс читал тощую книжонку, где не хватало уже половины страниц, Шиз лежал на мешках с песком и часами таращился в небо, а на Хныка напала тоска: он ныл, как ему не хватает Олега, ревел, размазывая по лицу слезы и грязь, и так всех достал, что получил от Женьки по шее.

Вечером второго дня до ребят стали доноситься далёкие раскаты.

– Танки стреляют, точно вам говорю, – клялся Кеша.

Караулы на ночь были удвоены, и Сашка опять оказался в окопе. Рядом в блиндаже сидел Пашка Радист и непрерывно пытался выйти на связь с кондором.

– Ни хрена никто не слышит, – жаловался Пашка. – Техника – дерьмо, помехи одни, или это нас энские глушат.

– Южный Форпост штурмуют, – сказал сидящий рядом с Радистом Уксус.

– Грузовики! – крикнул с вышки наблюдатель.

– Кого везут? – спросил Уксус.

– Навейное, энские наступают! – выполз из своего блиндажа Кролик. – А что в эфие?

– Глухо.

– Энские! – закричал наблюдатель совсем громко. Парни похватали оружие и рассыпались по окопам.

– Ну вот, опять, – бормотал Кеша рядом с Сашкой. – Начинается!

– А они что, – удивленно спросил Сашка, – на грузовиках прут? Мы же их порвём!

– Точно, – Уксус заматерился и сам полез на вышку. – Какие энские! Ты, сучок слепой!

Наблюдатель оправдывался, пытался спрятаться от разозлённого Уксуса.

– Говнодавы! Салага знает, что грузовики в атаку не ходят, пообосрались тут! – Уксус пнул наблюдателя и спустился вниз. – Это наши отступают, уроды!

Грузовики приближались, Сашка насчитал их шесть штук.

– Яненых везут, – предположил протрезвевший от страха Кролик. – Ийи пьенных с юга.

Парни подождали, пока грузовики подъедут совсем близко, и вышли из укрытия. Уксус и командоры говорили с шоферами, а Кролик бегал от одной машины к другой и что-то озабоченно высматривал.

– Ну, пацаны, – протянул Женька, вернувшись к группе, – дела на юге туго идут. Эти борта мёртвых везут, а вон в крайних двух – раненые. Сейчас грузовики дальше поедут. Ну, блин, там заварушка.

Грузовики, дымя и урча, поехали дальше, а парни потянулись в палатки. Все, кроме дежурной группы.

Утром те же грузовики вернулись, на этот раз они везли подкрепление и провиант. Кролик деловито экспроприировал из запасов несколько ящиков дополнительной тушёнки отряду и небольшую канистру медицинского спирта – для себя и напарника. До вечера всё было тихо. Витька сидел на корточках у погасшего костра и шептал что-то себе под нос.Сашка пытался прислушаться, но ничего не понял. Хозяйственный Кеша приволок откуда-то несколько коротких досок и, прежде чем отправить их на отопление, выдирал оттуда ржавые гвоздики. Хнык весь день пролежал в палатке и выбирался только постонать о своих больных ногах. Сашка смотрел в бойницу и думал о степи, о Краеве, о Кате. Когда начало садиться солнце, все парни собрались по бригадам на ужин. Витькиной группе повезло больше других: они сегодня не были в карауле и могли спокойно поесть внутри крепости. Сашка развёл костёр, лениво хлопнул по шее Хныка, который тут же попытался от этого костра прикурить, и присел на ящик у стены. Ящиков в крепости было довольно много: в деревянных и картонных подвозили продукты, в алюминиевых – боеприпасы и лекарства. Ящики из-под продуктов тут же шли на отопление. Сашка сонно глядел на то, как Кеша ставит банки с тушёнкой к огню, подбрасывает топлива, и думал, что сейчас здесь не так уж плохо. Сухо, тепло и тихо. Чего ещё надо человеку? Потом Сашка повнимательней посмотрел на скрючившегося в уголке Хныка, Женьку, который методично чистил свой автомат, на Кешу с Максом, тесно сидящих у костра и понял, что пытается угадать, кто же вернётся живым с этой боёвки.

– Согрелось, – сказал Пёс, – где только командора носит?

– Он на закат чего-то ноет, – сообщил Кеша, зачерпывая ложкой тушёнку. – Давайте, что ли, его пайку сожрём, чтобы ушами не хлопал.

– Ну-ну, – усмехнулся Пёс, – значит, призываешь нас употребить за Шиза его долю этой серой пищи. Мне, может, и своя уже не доставляет радости.

– Отдай мне, раз такой разборчивый! Сашка, чего он выпендривается?

Сашка пожал плечами и тоже подсел к огню. Парни замолчали и принялись за тушёнку. Подошёл Хнык:

– Я тоже чего-нибудь ещё бы съел. Картоху вот хочется.

– Да, если бы кто-нибудь угостил меня картофелиной, я б ему сейчас десять марок подарил, – со вздохом произнёс Кеша.

– Это очень не рациональное желание, никоим образом не соответствующее действительности, – сказал ему на это Пёс.

– А мне по фиг, понял, – Кеша бросил банку с тушёнкой и несильно стукнул Пса в грудь.

– Ты чего? – удивился тот.

– Чего? – закричал Кеша. – Чего? Я давно тебя спросить, суку, хотел: где ты был на самом деле, когда Серёгу Волкова из танка убивали?

Пёс резко побледнел, поднялся и с такой силой толкнул Кешу, что тот, не удержавшись, отлетел в дальний угол.

– Пацаны! – Сашка встал, чтобы растащить Кешу и Пса. – Не надо!

Он даже не заметил Хныка, несущегося на Пса с доской. Доска со всего размаха въехала Максиму в живот, и тот упал на пол. Кеша подбежал и принялся пинать его. Хнык тоже. Женька, лениво наблюдавший за схваткой, вытащил из-под себя алюминиевый ящик и, размахнувшись, бросил его в сторону дерущихся. «Убьют» – с ужасом подумал Сашка, метнулся к автомату и, сорвав его с предохранителя, дал очередь вверх.

– Прекратите!!! – закричал он.

То ли крик подействовал, то ли автомат привёл парней в чувство, но схватка тот час же прекратилась. Ревел Хнык в углу, матерился Кеша. Женька Коньков деловито открывал свою банку с тушёнкой. Сашка подошёл к Псу и помог ему встать.

– Сильно тебе досталось?

– Эквивалентно интеллекту, – прошептал Максим, не решаясь разогнуться. – Мне всегда достаётся.

Вбежали парни из других групп. Пришёл Уксус.

– Что случилось? – спросил он у Женьки.

– Пёс с автоматом баловался – он выстрелил, – жуя, ответил Коньков.

– Пёс – это ваш очкан? – уточнил Уксус.

– Ну, Псина, кранты, – ядовито прошептал Хнык. – Сейчас тебя, суку, замочат!

– Это я стрелял, – сказал Сашка.

– Зачем? – Уксус пристально посмотрел на Сашку. В его взгляде было что-то от Гориллы Тима.

– Случайно, – внутри у Сашки похолодело.

– Дай автомат, – спокойно сказал Уксус.

Сашка осторожно протянул ему «Калашников» под испуганным Кешиным взглядом.

– Отойдите все.

«Убьёт» – безнадёжно подумал Сашка. Как будто в подтверждение этого Уксус отбросил автомат в сторону и достал из-за пояса пистолет. «Всё, – решил Сашка, – конец».

– Уксус, не надо! – пробормотал Кеша.

Сашка видел, как Уксус медленно поднимает ствол на уровень его лица, и думал о том, что у него за поясом тоже есть пистолет, но доставать его уже поздно.

– Ну что, псих сраный, повоевать захотелось? – холодное дуло упёрлось Сашке в лоб. – Патроны у тебя лишние? Ну тогда и у меня найдется.

Сашка поразился, какая вокруг тишина. Только Женька продолжал звякать ложкой, как ни в чём не бывало. Как будто то, что сейчас при нём застрелят человека, не могло испортить ему аппетит. Сашке казалось, что тишина длится очень долго. Так долго, что он устал стоять. Захотелось закричать: «Стреляй, не мучай!»

– Выстрелить, что ли? – Уксус обращался к Псу, стоявшему рядом. – Как думаешь, выблядок?

– Не надо, – ответил Пёс.

– Не надо, – сказал Кеша.

Женька молчал, Хнык продолжал всхлипывать. Сашка стоял, не дыша, и хотел только одного – чтобы всё это скорее кончилось. Как это кончится, было уже неважно.

– Ладно, – Уксус так же медленно начал опускать руку с пистолетом. – Прощаю последний раз.

Сашка облегченно выдохнул воздух и тут же получил пистолетом по лицу. Из носа закапала кровь.

– Это тебе вместо пули, – сказал Уксус и вышел.

Сашка мешком свалился на пол, закрыл лицо руками, потекли слёзы.

– Чё ты сунулся, урод? – спросил Женька. – Этот очкарик сам нарвался – нехрен от своих бегать, ну и попинали бы его, труса и предателя.

«Предателя, – подумал Сашка. – Вот и меня в Корпусе посчитали предателем. Я знаю, что это такое». Сашка посмотрел на Женьку ненавидящим взглядом, встал, сел в угол. Кеша и Пёс подошли одновременно.

– Он бы не выстрелил, – сказал Кеша. – Он против тебя ничего не имеет.

– Саша, не плачь, – Пёс поправил очки. – Тебе не надо было меня защищать. В этой среде если раз прискреблись – пиши пропало.

– Вы чокнулись! – заорал Сашка. – Ты озверел, Кеша! Мы же не люди!

– Не люди, не люди, – успокаивал его Пёс. – Люди все в городе остались. А мы так – военный контингент.

– Почему всё так! – орал Сашка, словно желая высказать всё, что накопилось за те несколько дней, что он воевал. – Почему про хорошую жизнь пишут только в книжках! Почему все мы такие сволочи!

– Успокойся, Саша, успокойся, – Пёс схватил Сашку за плечи и хорошенько тряхнул. – Написать книжку про хорошую жизнь проще, чем её построить. Такая книга называется утопия. То есть фигня, которой никогда не будет. Мы, во всяком случае, не доживём. А если ты сейчас не замолчишь, то вернётся Уксус. Я его видеть не хочу, да и ты, наверное, тоже.

Сашка отстранил Пса, подошёл к ящику и сел. Кеша заботливо подал ему недоеденную банку тушёнки.

– Будешь курить, Сашка? – как ни в чём не бывало поинтересовался Женька, выбросив свою пустую жестянку и вынимая кисет. – Табак ещё трофейный, со жмуров.

Сашка кивнул, был угощён самокруткой, которую тут же раскурил. «Всё как и раньше, – успокаивал он себя. – Всё как и раньше». Не успокаивало. Тревога, обида не исчезала, всё явственней и явственней возвращались эпизоды, происходившие с ним ранее. И пистолетное дуло в лицо, и ощущение готовности самому убивать. Убивать таких, как Уксус. Убивать этих нелюдей с нечеловеческими бесстрастными глазами. Тех, из-за кого, возможно, никогда не будет в их городе хорошей жизни. Пёс не прав. Город с белыми домами возможен. Надо только победить энских и начать строить белые дома. Только Уксусу, Горилле, Силосу там будет не место…

Сашка сидел с потухшим уже окурком и равнодушно смотрел, как расходятся парни по палаткам. Он остался один, если не считать Шиза, который зашёл в блиндаж, открыл банку и принялся есть. Взгляд его был пуст, словно командора не было здесь, а только его оболочка. Сашка, стараясь не глядеть на Шиза, отправился в палатку. Лёг, долго вертелся и не мог заснуть, потом очень захотелось на свежий воздух.

– Может, мне с тобой пойти? – спросил Кеша.

– Отстань, – рявкнул на него Сашка.

Всё. Больше так жить было нельзя. Нельзя жить с желанием убивать. Он уже желает чужой смерти. Он уже готов радоваться хотя бы гибели Уксуса. Он уже представляет, с каким бы удовольствием увидел бы того, распростёртого на земле, с дыркой во лбу и остекленевшим взглядом. Сашка подумал, что сходит с ума. Или уже сошёл. Он посветил спичкой у календарика. Сегодня было 8 ноября. Недолго он пробыл в группе. Сашка поднёс спичку к календарю и тот нехотя загорелся. Вот и всё, завтра уже не будет. Завтра не будет Александра Ерхова. То есть, его уже нет. Нет давно, ещё с прихода в бригаду. А тот, кто живёт в его теле теперь, жизни не достоин. «Я уже умер, – подумал Сашка, – поэтому умереть ещё раз мне будет не страшно»… На улице, как всегда, было сыро и холодно. Сашка осторожно обошёл крепость, наблюдательную вышку, отошёл на сотню шагов в степь, аккуратно вытащил из-за пояса браунинг… Так просто: надо приставить дуло к виску, нажать на курок и больше ничего не случится.  Из-за рваного края тучи выглянула луна, осветила степь неясным светом. Сашка смотрел на лужи, остатки не стаявшего снега, на их крепость так, как будто видел всё это в последний раз и хотел запомнить, потом поднял руку, приставил пистолет к виску. Рука была холодная и какая-то непослушная. «Надо нажать на курок, – медленно подумал Сашка. Пальцы не слушались. – Я совсем не боюсь… Или боюсь? Неужели я хочу жить? Такой жизнью?» Луна опять скрылась, а Сашка всё стоял. «А больно ли это? – мелькнула мысль. – Вдруг я промахнусь?» Секунды шли. Палец, лежащий на курке, задрожал. Сашка хорошо чувствовал это. Он весь стал этим пальцем. Дрожь разливалась от пальца по всему телу, и вот уже озноб достиг головы. Воздух вокруг наполнился каким-то шуршанием, шёпотом, неясными голосами. Как будто кто-то хотел отговорить его от задуманного, как будто кому-то он был ещё дорог и нужен… Могло ли это быть правдой? Нет. Он один, совсем один в этом городе. Без семьи, без настоящих друзей, без будущего… Так что и сомневаться нечего… Дрожь усиливалась… Сашка напрягся, выгоняя её из тела. На счёт три… Раз… Два… Три…

Ничего не произошло. Он стоял и дрожал. Потом резко опустил руку, уронил браунинг в грязь и пошёл к крепости…

Когда рассвело, Сашка всё ещё сидел около мешков с песком и совсем ни о чём не думал. Мимо него проходили дежурные, один раз прошёл сам Уксус, но Сашка не шевелился. Наконец, подошёл Витька Шиз, сел рядом, протянул браунинг. Сашка взял ствол холодной рукой, повертел в руках.

– Ты слабый, – сказал Шиз. – Я видел тебя вчера, я ждал твоих действий, но тебе ещё рано. Ты не выполнил своего предназначения здесь.

– Пошёл ты, чокнутый! – Сашка замахнулся на Шиза, но Витька равнодушно перехватил его руку и продолжил:

– Настоящая смерть должна быть мучительной. Ты хотел сделать всё просто, но нет, дух, ты так легко не освободишься.

– Уйди! – Сашка вывернулся из рук командора и сильно пнул того под коленку. Шиз охнул и крепко схватил Сашку за плечи. «Какой он сильный» – еле успел подумать Сашка. Шиз повалил его на землю, прижал своим весом и продолжал говорить:

– Нет, дух! Ты будешь умирать долго и проклянёшь день, когда родился.

– Мама! – закричал Сашка с ужасом и потерял сознание.

21.

На следующий день мимо опять проезжали грузовики с офицерами и солдатами. Сашка видел среди них знакомых по Корпусу, но не подходил. Он сидел на краю окопа, свесив в него ноги, курил самокрутку и думал, что завтра, возможно, те же грузовики повезут назад тех же солдат, но только ранеными или убитыми. В окопе на ржавом железном ящике расположился Пёс, читать ему было нечего – книжку уже скурили, а в крепость он идти не хотел. «Не уживутся они с Кешей в одной бригаде, – подумал Сашка. – Как я с Лёвой не ужился. И что будет? Ну, Пёс, конечно, Кешу убивать не станет, а у Кеши на Пса, пожалуй, не хватит сил. А я что буду делать? Нет уж, теперь хоть перережьте друг друга, я и не пошевелюсь».

– Слушай, Саша, а в Корпус очкариков берут? – неожиданно спросил Пёс.

Сашка посмотрел на него задумчиво.

– Нет.

– Жалко. Вас там, наверное, многому учили. Хорошо много знать, знания в жизни защищают.

– Особенно они меня защитили, – усмехнулся Сашка. – Но ты же, вроде, опять в университет собирался.

– Да нет, я же думал здесь заработать, а теперь вижу, заработаю я тут приблизительно граммов десять в лоб. Ну, или в другое место. Со средней скоростью 700 метров в секунду.

– Это если из автомата, – уточнил Сашка. – Некоторым больше везёт, в них из танка попадают.

Пёс вылез из окопа, сел рядом, посмотрел Сашке в глаза.

– Скажи, ты тоже думаешь, что я от своих от испуга убежал?

Сашка пожал плечами.

– Нет, я не понимаю, зачем ты тогда вчера?

– Ну я же правду сказал, стрелял-то я, а почему, меня не спросили.

– Спросили, – сказал Пёс. – Ты сказал, что случайно. Сделал для меня доброе дело, а теперь не хочешь этого признавать. Хочешь быть как они.

– Я хочу попасть в город без войны, – Сашка выбросил окурок. – На всё остальное мне наплевать. Они, я – какая разница?

– Я тебе говорил: это книжка. Не надо так доверять печатному слову, – Пёс встал. – Никому не известно, есть ли такой город на самом деле…

– Пошёл ты, – отвернулся Сашка. Отчётливо представились белые дома, зелёная трава. Такое должно существовать, обязательно должно.

Мимо окопа с фляжками прошли Шиз и Хнык.

– Саша, – крикнул Хнык, – айда к Эдику за спиртом, он так усосался, что раздаёт.

Сашка проводил Хныка взглядом и подумал, что за тем после смерти Олега никто не следит, и теперь Хнык может в любое время умереть во время припадка. Шиз шёл мрачный и на Сашку даже не взглянул. Сашка встал и полез в палатку. Там уже лежали две фляжки, наполненные, наверное, Кешей. Сашка взял одну, отхлебнул, ощущая приятное тепло. Стало смешно. «Эй, родители! – подумал он. – Я, ваш любимый сын, сижу здесь грязный, пью спирт, курю какую-то мерзкую махорку, а ночью я чуть не застрелился. Вы могли себе такое представить?»

– Придурок, ты что делаешь?

Сашка обернулся и увидел Кешу, тот выхватил у него фляжку и сунул под телогрейку.

– Ошизел совсем? Это я на продажу налил, когда опять подкрепление повезут, мы им загоним. Не вздумай вылакать!

– Зажал?

– Зажал. Хороший ты мальчик, нечего сказать! Прошлый раз как свинья упился, мы тебя на себе таскали. С меня хватит, – Кеша выглядел очень рассерженным.

– Крохобор! – сказал Сашка. – Пёс прав, ты жадный субъект!

– Ну и вали, целуйся со своим Псом! Я думал, ты мне друг, а ты…

– Кеша, – Сашка встал. – А ты со мной ругаться не боишься? Я ведь псих – вдруг стрельну.

Кеша смотрел на Сашку снизу вверх удивленными глазами и, наверное, думал.

– Ладно, забудь, – Сашка достал из-за пояса браунинг, вытащил патроны, убрал в разные карманы. – Так надёжней будет. Я уже сам себя боюсь.

– Сашка, это пройдёт, это нервы. На войне бывает.

– А у тебя было?

– Нет, – Кеша покачал головой, – но я вообще туповатый насчет переживаний. Меня только от трупов тошнит, а на остальное я плевать хотел с высотки. И ты наплюй. А пить не надо, от этого только хуже. Вон Лёва тоже потихоньку начинал.

– Да ладно, не буду. Раз уж ты так за меня трясёшься. Ты, да Шиз с его чистотой мысли!

– Ты Шиза не ругай, он тебя, между прочим, вчера на руках сюда приволок, когда ты в обморок свалился, а мог бы и бросить.

Сашка вспомнил над собой страшное Витькино лицо и его слова о мучительной смерти, усмехнулся: «Шиз – спаситель. Нагнал чего-то ребятам. Спасибо, хоть про пистолет ничего не сказал, вот бы все ржали. Сачок – застрелиться испугался». Сашка снова ощутил противную дрожь.

К ночи с юга опять стала доноситься стрельба.

– Готовьтесь, цуцики, – сказал ребятам Уксус. – Если там наших уделали, скоро сюда придут.

Но никто не приходил, не было больше и грузовиков с наступающими и ранеными. Связь тоже не восстановилась, и парни в крепости не знали ни кто побеждает, ни чего ожидать дальше. От незнания, страха и скуки многие пили. Спирта на всех не хватало и его начали разбавлять талой водой. Ещё через два дня стала ощущаться нехватка продовольствия, но Сашку это не заботило: он уже привык часами лежать на мокрых мешках и смотреть в небо. «Второй Шиз» – ворчал Кеша, которому не с кем было поговорить. С Максимом Кеша так и не общался. Коньков всё время пропадал в другой бригаде, а с Хныком опять случился припадок, после которого тот так и не мог прийти в себя: лежал в палатке, бормотал что-то себе под нос и, кажется, не узнавал, кто к нему подходит. Шиз валялся на тех же мешках, только по другую сторону крепости – с Сашкой они старались не встречаться. Только Сашка почти непрерывно курил, а Шиз также непрерывно молился.

13-го ноября резко похолодало: грязь и лужи мигом промёрзли, окопы обледенели так, что если в них залезть, вылезти было нереально. Парни разожгли костры в самой крепости и вокруг, и грелись. Сашка с Кешей дежурили на наблюдательной вышке. То есть дежурил Сашка, а Кеша пришёл просто так.

– Сколько можно тут торчать? – ворчал Кеша. – Насрали все на нас, ни на передовую, ни домой. Замёрзнем мы на хрен! Вон Хнык, доходяга наш, совсем умом поехал. Лежит, Олега зовёт, отправим мы его с первым кузовом! Ты вот тоже ненормальный какой-то, молчишь и молчишь. А Шиз, падла, уже с парнями спирт пил, где же его вера? Дай закурить. Откуда у тебя столько махры?

Сашка посмотрел на полотняный мешочек в своих руках, вздохнул:

– Поменял на патрон. Мне всё равно с пушкой ходить опасно.

– А её можно на свечки махнуть, – подмигнул Кеша. – Это тебе ничего не напоминает?

– Свечка у меня ещё есть.

С севера донёсся звук работающего мотора и Сашка встал. Приближалось несколько машин: два джипа и один грузовичок.

– Свои! – закричал Кеша.

Приехал кондор. Эдик забегал, приводя себя в человеческий вид. Прошёл Уксус вместе с командорами.

– Пойду посмотрю, чего нового, – сказал Кеша и побежал к палаткам.

Командор что-то объяснял Кролику и Уксусу, причём первый постоянно козырял, а второй почёсывал затылок. Потом он быстро сел в машину, и джипы покатили дальше на юг, а грузовик остался. Затем Сашка увидел, как командоры разбежались по палаткам, и из них выбегают парни с автоматами, всего человек десять. Среди них были Витька и Кеша. Потом в кузов залез сам Уксус, и грузовик покатил на север. Он был уже очень далеко, когда к Сашке на вышку влез Пёс.

– Знаешь, чего приезжал кондор? – спросил он с таинственным видом.

– Нет, – ответил Сашка совершенно равнодушно.

– Глава с нашим патроном Тоффельтом поругались, чуть было не до боевых действий. Глава сказал: «Штурмовики должны быть одними из первых на штурме Южного Форпоста». А Тоффельт нас не пустил, оставил вторым эшелоном. Зачем-то он войска накапливает. Знаешь, я тут размышлял на досуге, может, он как-то с «Красными братьями» связан? Может, они хотят весь город захватить?

– Да, ерунда, – сказал Сашка. – Лучше скажи, куда Кеша поехал.

– Вот я и говорю: какая-то перманентная связь всё же существует между падальщиками и нами. Вот и наши субъекты куркуль вместе с шизофреником поехали жечь коммуну хиппи. Тут недалеко маленькая – там они конопельку растят, мачок. Так вот, они – конкуренты наших «Красных братьев». У падальщиков вся эта наркота дороже. Вот они и стремятся к монопольной торговле. А мы сейчас на них работаем. Они каждому из добровольцев заплатят по тридцать марок.

– А Кеша, значит, доброволец?

– Конечно.

– Ну а ты чего не поехал?

– Зачем? – удивился Пёс. – Я против хиппи ничего не имею, у них даже неплохие идеи есть. А ты бы поехал, если бы не дежурил?

– Не знаю.

Пёс посидел ещё немного, покурил и убрался назад в палатку. Грузовик, в котором уехали Витька и Кеша, вернулся часа через три. Сашка уже так замёрз на своей вышке, что прыгал по непрочному деревянному настилу и громко матерился. К его удивлению, парни скрылись в палатке, а потом вместе с Максимом полезли к Сашке.

– Мёрзнешь? – радостно спросил Кеша. – А мы оттянулись! Спалили ихнюю коммуну под ноль! Правда, Шизу не повезло: стрельбы почти не было. Хипаны, как нас издалека увидели, так на тачку и в степь, только самые косые остались.

– Ты траву-то продаёшь, коммерсант? – спросил Пёс.

– У тебя столько бабок нет!

– Что у меня есть, тебе не известно, я ведь тебя по-хорошему спрашиваю: почем трава?

Кеша хотел, наверное, поругаться, но жажда выгоды перевесила.

– Гони марку, а я тебе два косяка.

– На, – Пёс протянул Кеше мятую купюру. – Только мне два ни к чему, давай один.

– У меня сдачи нет, – огрызнулся Кеша, – бери в запас.

Пёс вздохнул, достал из кармана жёлтую газетку, набил два косячка, посмотрел на Сашку.

– Угощайся. В состоянии депрессии и нервного истощения это очень помогает.

– Санёк, не слушай его. Ты что, нариком стать хочешь? – Кеша попытался оттолкнуть руку Пса с самокруткой, но Пёс отодвинул его:

– Если эту траву изредка курить, кроме пользы ничего не случится, от этого бывает и просветление наступает. Многие приверженцы древних религий употребляли так называемую анашу для познания своего духа.

– Правильно, – поддержал его Шиз.

– Ну и кури! – крикнул Кеша и полез вниз. – Вот пойду и Уксусу стукну, чем вы на вышке занимаетесь, пусть он тебя, дурака, застрелит наконец-то.

– Хороший у тебя, Сашка, друг, заботливый, – усмехнулся Пёс, затягиваясь.

Сашка взял косячок, поднес ко рту. Было немножко страшно: а вдруг он привыкнет?

– Давай, дух, – сказал Витька, – не бойся, это не из браунинга стреляться.

Сашка затянулся. Вкус у курева был немного необычный, но куда лучше, чем у дешёвой махорки. Несколько минут ничего не происходило, и Сашка расслабился. Ничего особенного, та же сигарета. А потом вдруг что-то случилось: всё вокруг стало ярким и цветным. Даже снег уже не казался совсем белым: он переливался то голубым, то розовым, то вообще не виданными раньше оттенками. Сашка посмотрел на Шиза и ему вдруг стало весело: какой Витька в форме смешной! Вышка начала плавно покачиваться, над ней искрами замелькало что-то похожее на фейерверк. «Пёс» – позвал Сашка и поразился, какой у него громкий голос. Максим что-то ответил, но от его слов у Сашки совсем заложило уши. «Говори потише» – зашептал он, отодвигаясь. Настил под ним окончательно поплыл, вокруг загрохотала канонада, Витька и Пёс куда-то пропали. Сашка вцепился в обледеневшие доски, лёг, чтобы не упасть вниз, и ему стало очень страшно. Так страшно, что захотелось скатиться с вышки и бежать в степь, куда глаза глядят. Он встал, шагнул и почувствовал, что летит.

– Стой, идиот! – кто-то дёрнул Сашку за куртку и тот понял, что сидит у лестницы. Сильно затошнило.

– Я сейчас, – слабо сказал Сашка и, промахиваясь мимо ступенек, полез вниз. Рвало долго и мучительно. «Никогда не буду эту дрянь курить!» – думал он между спазмами. Когда рвота прекратилась, оказалось, что дико болит голова. Сашка набрал горсть снега, обтер лицо и шею, начал подниматься назад на вышку. Каждая ступенька давалась с трудом. Пёс и Шиз сидели на прежних местах. Пёс закинул голову и смотрел в небо ненормальным взглядом, а на Шиза травка, похоже, вообще не подействовала.

– Ну что, дух, организм далёк от нирваны? – спросил он спокойно.

– Я тебя побью, командор, – сказал Сашка. – Зачем ты мне эту пакость подсунул?

– Ты сам взял. Насильно не толкали, – Витька встал. – А кто кого побьёт, вопрос сложный.

Сашка посмотрел, как Шиз уходит, и привалился к бортику вышки: «Вот попёрли бы сейчас энские, я бы и не заметил. Да и Уксус мог проверить караулы. Теперь бы он меня точно пристрелил бы, Кеша прав».

Пёс как будто проснулся, помотал головой, увидел Сашку.

– Ну как оно?

– Хреново, – признался Сашка.

– А мне весело было, знаешь, глюки такие разноцветные. Только теперь жрать захочется – это тяжко, консервы когда ещё дадут…

Сашка вздохнул и подумал, что ему есть совсем неохота. Да и глюки эти – ничего хорошего. Он, похоже, чуть с вышки не свалился. Шиз вовремя поймал. Опять этот Шиз!

– Ладно, я пойду пошукаю продукты питания, – Пёс протёр очки и удалился.

Сашка сидел на холодных досках и чувствовал себя отвратительно. Когда на вышку пришёл сменщик, он вполз в свою палатку и первым делом сказал Кеше:

– Ты прав, дерьмо эта травка. Больше не закурю.

– Я всегда прав, – заулыбался Кеша. – Ты меня почаще слушай!

Утром всех разбудил Уксус.

– Наши захватили Южный Форпост! – сообщил он громко, когда все группы вышли из палаток. – Сегодня мы поедем зачищать там катакомбы, уже с утра сапёры работают. Глядишь, к нашему приезду взрываться будет нечему.

Сашка поёжился: он очень не любил взрывчатые вещества, и на занятиях по сапёрному делу у него обычно дрожали руки.

– Нюхом чую – скоро конец войне, – радостно говорил Кеша, пока парни складывали палатки.

К обеду подъехали грузовики, в которых приехала всего одна группа, все в ней были совсем малолетки. Парни быстро погрузились, и грузовики тронулись на юг. Путь до Южного Форпоста занимал полтора часа. По пути попалось несколько остовов машин и несколько совершенно обгоревших танков, похожих на те, что сопровождали бронетранспортёры. Теперь они были грязно-серые, безжизненные. Потом попалось пара сгоревших ферм.

– Хорошо, – сказал Кеша, – у моего бати ферма близко к городу, здесь их строят только лохи. Хотя земля тут хорошая, жирная.

Форпост на плоской, как стол, степи был виден издалека, как безжизненное нагромождение кирпичных, железобетонных обугленных стен. Деревянный форштадт возле него выгорел дочиста, и целыми остались только железные столбы и кирпичные печи. Возле дороги стояло несколько танков. Танкисты, выбравшиеся поглазеть на подкрепление, курили сигареты. Изнутри Форпост оказался довольно большим. У него были высокие, местами целые стены, окружали его огневые точки, бункеры и вкопанные танки. Внутри стен стояли несколько многоэтажек, из которых степь простреливалась вдоль и поперёк. Некоторые были разрушены от прямых попаданий из орудий. Возле высоток пахло гарью.

– Здесь подвалы очень обширные. Система бомбоубежищ, подземных складов, дурацких ангаров неизвестно под что, – сказал кондор, когда расписывал задачу на день. – Здесь раньше какой-то закрытый городишко был, ещё до войны. Мы его потом приспособили под Форпост. Он самый сильный на юге. Поэтому энские так хотели его захватить. Но мы-то уж посильнее их будем. Точно вам говорю. Армия сегодня ушла. Нам осталась зачистка подвалов – там может прятаться много вражеских тварей. Зачистку начнём с утра, а пока надо расположиться. Тройное дежурство командоры обеспечат. По Форпосту по одиночке не ходить, встречу – останетесь без зубов. Ясно?

– Да уж, – огорчённо сказал Кеша. – А я хотел в высотках полазить, там патроны от автоматов могут случайно остаться. Сань, пойдёшь со мной?

– Нет, не пойду, – тащиться с Кешей на верхние этажи по разваленным лестничным пролётам совсем не хотелось.

– Ну и чёрт с тобой, вон Хныка возьму. Костя, пойдёшь? Наберем патронов, ножичек себе купишь. Ты ведь хотел ножичек?

Хнык тупо покачал головой. Сашка подумал, что Косте нельзя давать ничего острого, а потом подумал, что зря они его на боёвку взяли: теперь тот выглядел совсем больным и несчастным.

– Ну и классно, – обрадовался Кеша, – поедим и пойдём. До ночи ещё успеем.

Сашка посмотрел, как Кеша с Хныком уходят, и улёгся в палатке – со вчерашнего дня у него ещё болела голова и иногда подташнивало. Не успел Сашка задремать, как рядом лёг Пёс.

– Куда это наш буржуй Костю малахольного поволок? Ему бы лежать в уголке, грузовичка дожидаться.

– За патронами они, по одному же нельзя ходить, – сказал Сашка и почти сразу уснул.

Проснулся он от громкого мата: около палатки стоял Женька Коньков и орал на Кешу. Сашка высунулся из палатки, разглядел Кешино лицо и понял, что что-то произошло. Кеша был бледный и заплаканный. Сашка вылез из палатки и сразу услышал голос Шиза:

– Да брось, Женька, ему так лучше.

Потом Кеша согнулся пополам и, рыдая, бросился за палатки. Женька плюнул и ушёл, а Шиз повернулся к Сашке.

– Витька, что случилось? Что с Кешей? – быстро заговорил Сашка.

– С Кешей ничего. А вот Костя наш отмучился.

– Как отмучился? – испугался Сашка.

Шиз посмотрел задумчиво.

– Кеша! – Сашка побежал между палатками, но Кеши нигде не было.

– Максим! – Сашка увидел Пса. – Где Кеша?

– Оставь его, дай поплакать, – Пёс удержал Сашку за рукав. – Ты ему сейчасне помощник.

– Да что случилось?

– Пока ты дрых, Кеша с Костей за патронами пошли, и не знаю, что там у них произошло, но упал наш Хнык с восьмого этажа. А Янсен, получается, виноват.

Сашка стоял, оцепенев от страха. Упасть сверху. Как глупо! Хнык, дурак, чего его туда понесло? Да это же он, Сашка, виноват, он с Кешей не пошёл!

– Что, думаешь? – Пёс закурил. – Знаешь, как ребята струсили: если бы кондор узнал, Уксусу бы нагорело, а потом Шизу. Но вроде всё тихо, мы Хныка ко всем отволокли, там непонятно, кто от чего помер. Но вид у него был, конечно…

– Пойдём, посмотрим, – неожиданно сказал Сашка. Ему показалось, что обязательно надо увидеть Хныка в последний раз.

– Зачем?

– Попрощаемся. Всё-таки из нашей бригады и меня братом называл.

– Он всех братьями называл, это патология такая, бывает при психических расстройствах.

– Всё равно, пойдём.

Пёс пожал плечами и повёл Сашку куда-то вдоль стены. В одном из зданий обнаружился подвал, в который и приносили всех погибших.

– Ну что, будешь искать? – спросил Пёс. – Ну, удачи.

Он вышел, и Сашка остался один. Он остановился у входа, не решаясь пройти вглубь, слишком неприятным было зрелище. Трупов было множество: в одном из углов были сколочены трёхярусные нары, на которые складывали офицеров, а простых солдат сваливали в кучи вдоль стен. Делали это неаккуратно, видимо, торопясь отсюда убраться, поэтому тела лежали как попало: целые, изуродованные взрывами, просто чьи-то руки и ноги… Кое-где успели поработать падальщики, но большинство покойников были в форме – штурмовой и пехотной, в танкистских куртках. Воздух в подвале был сырой, тяжёлый. Пахло кровью, плесенью, заношенной одеждой. Сашку затошнило. Он поглубже вдохнул и, прикрывая нос ладонью, медленно пошёл вдоль нар, боясь смотреть в серые лица погибших, но не в силах оторвать от них взгляд. Искал знакомых и боялся их увидеть. Он уже хотел отвернуться, но одно из лиц показалось ему знакомым. Сашка приблизился и присел. Дыхание вновь перехватило. Но теперь не только от запаха, но и от ужаса: окоченевшее, изуродованное тело на нижних нарах принадлежало капитану вооружённых сил Григорию Краеву. Сашка уставился в пол. Смотреть туда, на нары, не было сил. На секунду показалось, что это ошибка, что Краев не может быть мёртвым, но даже, чтобы убедиться в ошибке, Сашка глаз не поднял. Страх не давал ему ни смотреть, ни думать, ни встать и выбежать из подвала. Потому что то, что происходило, произойти не могло. Потому что, даже находясь на войне, даже теряя знакомых ребят, Сашка всё равно чувствовал, что пока он не абсолютно одинок, что есть ещё в городе хорошие люди. Есть кто-то, к кому можно будет прийти после боёвки. Сашка оказался готов к смерти командора, других парней, но только не к смерти Краева. Не к смерти человека, который звал его жить у себя, который и в Корпусе относился к нему почти как к сыну… Сашка вытер рукавом вспотевший лоб, стал медленно поднимался. Тошнило, кружилась голова. И было всё ещё страшно. Только теперь он боялся за Катю. Как теперь к ней прийти? Как сказать, что видел её отца здесь, в этом страшном месте? А может, не придётся ей ничего говорить? Может, он тоже не вернётся в город? Тоже погибнет?

Оставаться здесь было нельзя. Сашка подошёл к груде солдатских тел и попытался найти Хныка. Это было очень трудно. Наконец, Сашка узнал Костю по рукаву своего свитера, торчащего из-под формы. Сашка хотел подвинуть Хныка из-под других тел, но понял, что боится увидеть то, что с ним стало.

– Пока, Костя, – тихо сказал он. – Пока, братишка.

– Тебе там не плохо? – раздался снаружи голос Пса. – Я жду.

Сашка взял холодную руку Хныка в свою, подержал, и быстро вышел на улицу. Ледяной воздух ворвался в лёгкие, только усиливая головокружение. Сашка задышал часто-часто, чтобы не вырвало, чтобы не рухнуть в обморок прямо здесь. Стало чуть легче и, наконец, Сашка сказал:

– Пойдём, поищем Кешу, ему, наверное, так фигово!

– Сам виноват, – начал Пёс.

– Ни фига он не виноват! Никто не мог знать, что Хнык упадёт! Мы для него с Кешей лекарства вместе покупали, деньги крали для этого! У нас дружная группа была, – закричал Сашка.

– Особенно вы с Лёвой дружили, – уточнил Максим и пошёл прочь.

– Убил бы тебя! – Сашка схватился за пистолет, но вспомнил, что тот не заряжен. – Сука!

Кеша лежал в палатке, отвернувшись к стене, и до сих пор вздрагивал.

– Кеша, – Сашка положил ему руку на плечо, – ты не виноват, он оступился, наверное, ты ведь его не толкал!

– Нет, конечно, у него припадок начался, а я не успел, – Кеша всхлипнул. – Я его схватить не успел, он упал и к краю покатился. И всё… Зачем я его с собой повёл, он ведь ещё после того припадка больной был. А мне патронов захотелось! Гад я, да?

– Нет, Кеша, ты не гад. Ты же не специально! – Сашка вздохнул. – Может, Шиз прав и Косте так лучше. Кому он был нужен? Коньков его бил постоянно, а Олег умер, и потом, может, это больно – эпилепсия. А теперь у него ничего не заболит. Я, Кеша, тоже иногда так думаю, чтобы мне помереть и ничего не видеть, не ощущать.

Кеша повернулся:

– Ты это брось, если ты загнёшься, в нашей бригаде одни уроды останутся.

– Видишь, какой я ценный. Покурим?

– Не хочу, – Кеша посмотрел, как Сашка закуривает, и сказал: – Никогда мне так сволочно не было! Веришь, сам сдохнуть хотел!

– Верю, – Сашка тяжело вздохнул. – Мне тоже хреново… Я Краева видел, он мёртвый.

– Это Катин отец? – уточнил Кеша.

– Да, – Сашка затянулся. – Последний хороший человек в нашем городе.

– Последний хороший человек, – эхом повторил Кеша. – Мы с ним чай пили, когда ты болел. Он всё про нашу жизнь расспрашивал. Удивлялся, как мы, здоровые головой парни, в штурмовиках очутились. Эх, жалко Катю.

– Никогда не думал, что война настолько хреновая вещь, – сказал Сашка, прикуривая от старой сигареты новую.

– Расстройства одни, – подтвердил Кеша. – Накоплю денег на ферму и буду баранов разводить. Куда спокойнее.

Сашка с Кешей ещё долго лежали рядом. Сашка курил мятые папиросы, а Кеша рассказывал о смерти Хныка с новыми и новыми подробностями, перемежая их воспоминаниями о Кате. А потом, выговорившись, заснул. Сашка отодвинулся подальше, на место, где раньше спал Хнык, уткнулся в его одеяло и ощутил странную пустоту: «Вот и нет Кости, а одеяло осталось, и фляжка его, и махорка. Вещи нас переживают. Хнык и Шакал так радовались, что увидят бои. Теперь их нет, а я живой, хотя я сюда совсем не хотел. Всё-таки несправедливая это штука – жизнь».

22.

Наутро пошли на зачистку. Шиз выдал каждому по пять гранат и рожок к автомату.

– Сначала в подвале должен оказаться ствол, а потом уж рожа, – объяснил он. – А если покажется, что там кто-то есть, лучше кинуть гранату.

Сашка забросил автомат на плечо и побежал за Женькой Коньковым. За палатками мелькнул огромный черноволосый парень. «Горилла тоже тут, – подумал Сашка, – вот кому охота пленных взять, моя граната им в кайф покажется по сравнению с этими кулаками».

Бригаде Воронцова, как самой малочисленной, досталась сеть небольших подвальчиков с переходами. Сашка с Кешей шли парой, выбивали ногами двери, палили в темноту на всякий случай, сзади шёл Пёс и светил фонариком. Прикрывали Женька с Витькой. Через десять минут Кеша осмелел – входил просто так.

– Никого тут быть не может, – говорил он. – Какой дурак в подвал полезет? Нет, эти твари в ангарах прячутся, а ходы так, для отвода глаз.

– Смотри, Кеша, замочат нас тут напоследок, – предупреждал Сашка.

В одном из подвалов недавно кто-то жил: парни нашли остатки костерка, котелок, бутылку со спиртным.

– Самогонка кукурузная, – определил Кеша.

– Не пей, вдруг отравили.

– Да я и по запаху чую, нужно мне пить всякую гадость! Давай Уксусу продадим, сдохнет – не жалко.

– Любишь ты начальство, – пробурчал Сашка. – Иди осторожнее, вдруг тут хозяин костра недалеко.

– Хватит вам Олега с Хныком, вы свою дань войне отдали, – поддержал Сашку Пёс.

– Поплевать, – огрызнулся Кеша и вошёл в следующий подвал. – Вот видите – никого.

Тотчас от стены отделилась большая тень. Человек, отшвырнув Кешу, бросился на Сашку и Пса, но добежать не успел – Витька точным выстрелом в грудь отбросил его обратно в темноту.

– Пёс, урод, свети! – скомандовал Женька.

Пёс посветил в комнату. Мертвец оказался заросшим человеком лет тридцати в ядовито-зелёной форме с белыми нашивками на воротничке. Вероятно, он прятался в темноте подвалов и теперь пытался бежать.

– Ещё одна мятущаяся душа переродится сегодня, – сообщил Витька равнодушно. – Она не попадёт в руки чёрного разума. Это счастье.

Перепуганный Кеша поднялся на ноги.

– Что, Янсен, облажался? – Женька стукнул Кешу прикладом. – Чтобы без самодеятельности, гад!

Теперь первыми пошли Пёс с Сашкой. Остальные подвалы оказались пусты: кроме брошенных впопыхах одеял, фляжек и боеприпасов в них ничего не оказалось. Через полчаса выбрались наружу. Сашка зажмурился от дневного света, привалился к стене. Кеша брякал полными карманами патронов.

– Неплохо набрали. Хорошо, меня этот урод не пришиб!

– Думать надо не тем, чем обычно, – сказал Сашка. – Он нас всех положить мог бы, если бы с автоматом.

– Да, Иннокентий, надо бы тебя побить маленько, – согласился Пёс. – Но твой импульсивный друг может опять начать бряцать оружием, а сейчас у него в руках АКМ. Так что я удаляюсь.

Вечером кондор собрал группы, чтобы отметить хорошую работу.

– Всё, ребята, через три, максимум четыре дня война для нас уже кончится. Только транспорт освободится. Дальше пусть воюет регулярная армия. Хочу отметить, что группы, воевавшие на юго-западном направлении и оборонявшие Серебряный Форпост, имеют меньше потерь. Очень надеюсь, что у нас потерь тоже больше не будет.

– Классно, – радостно сказал Кеша. – Теперь марки заплатят. Здорово, да?

– Здорово, – угрюмо сказал Сашка. – А Хнык хотел ножик купить…

Весь оставшийся день Сашка ни с кем не разговаривал. Он залез на третий этаж высотки и смотрел, как облака затягивают небо, и из них летят снежинки. К вечеру уже началась вьюга: снег бил по лицу, залеплял глаза, дул противный ветер, пробиравший до самых костей. Продрогнув, Сашка спустился в палатку. В палатке были все парни, и ещё Эдик Кролик. Кролик был уже пьяный и выпрашивал у Кеши выпивку.

– Я знаю, что у тебя всегда есть. Дай, мы пьязднуем победу нашего штуймового бьятства!

– Что бьядство, то бьядство. А ты, Эдик, гьявная штуймовая бьядь, – вмешался Пёс, а Кеша безжалостно сказал:

– Покупай.

Картаво ругаясь, Эдик купил у Кеши бутылку кукурузной самогонки из подвала и вышел, но тут же забежал обратно.

– Там стьеяют!!! – визжал он. – Там, навейное, энские!

Снаружи действительно послышались выстрелы. Схватив автоматы, ребята выбрались наружу. Мимо пробегал парень, в котором Сашка узнал Гогу из соседней группы.

– Что там? – крикнул Женька, схватив его за руку.

– Силос, урод из группы Гориллы Тима, совсем попятил! Схватил «калаш» и всех из своей группы положил, а первым Гориллу. А сейчас палит во всех подряд.

Тут раздались несколько взрывов и выстрелы затихли. «Гранатами закидали, – подумал Сашка. – А был, поди, нормальный парень. Вон Шиз-то наш как поедет совсем – перегасит нас к чёртовой бабушке. Или не Шиз?» Сашка остановился возле палатки: «Я сам от этого не далеко. Ещё что-нибудь произойдёт, схвачу автомат и начну стрелять, куда попало. И меня тоже закидают гранатами».

– Вот, пацаны, – сказал Коньков, как будто прочитал Сашкины мысли. – Так и бывает с теми, кто по мелочам за пушку хватается. Гориллу жалко, путёвый мужик был, не то, что вы, уроды.

На следующий день грузовики с постоянными войсками не приехали. Сашка опять забрался в многоэтажку и смотрел на падающий снег. Тот валил уже так густо, что за его пеленой не было видно даже соседнего здания. Сашка сидел на подоконнике, свесив ноги наружу, и ему казалось, что в мире он остался один. «Никого нет, – внушал он себе. – Никого и ничего». От таких мыслей становилось легко и спокойно. Из оцепенения его вывели только громкие крики: внизу ссорились Пёс с Кешей. «Пусть, – подумал Сашка. – Какое мне дело! Я устал разбираться, кто прав». Такие мысли кадету Ерхову показались бы раньше странными и неправильными. Сашка вспомнил, каким он был ещё летом: справедливым, добрым, весёлым мальчишкой в чистом кадетском мундире. Мама гордилась, что у неё такой замечательный сын: симпатичный, спокойный и умный, учится в таком хорошем месте и отлично учится. Соседи ставили своим детям в пример, девчонки со двора только и мечтали дружить. «Ну и дураком же я был! Забили мою голову какими-то знаниями, патриотизмом, чёрт знает чем. Что теперь с этим делать? Ничему полезному не научили, – Сашка поправил автомат, так и болтавшийся у него за спиной. – А, забыл, научили из этой бандуры людей в лучший мир отправлять. Молодцы… А мы с Ильёй в Корпусе ворчали: думали, что нам, охранной службе Главы, тупая пальба из автомата вовсе не пригодится, а она пригодилась больше всего. Мне, по крайней мере. Шиз правильно мыслит: есть что-то, зачем я тут оказался, какое-то предназначение. Может, Бог так придумал? Там, наверху». Сашка поднял голову и пристально посмотрел в небо: «Тучи и снег, какой Бог вытерпел бы такую канитель! Бегом бы со своего неба удрал! Может, он как Шиз, психический? Какой нормальный разум мог допустить то, что творится в нашем городе? Шиз молится, говорит, что Бог всё видит. Видит и сидит сложа руки? Наверное, Бог очень слабое существо. Сотворил нас, и вся энергия пропала». Сашке стало смешно, так отчётливо он представил себе, что на облаке сидит замёрзший, заснеженный старик с большой бородой и со слезами смотрит вниз.

– Эй, Бог, страшно тебе? Смотришь на нас и плачешь? Поздно! Думать надо было, когда творил!

Сашка покричал ещё немного и удовлетворённо кивнул: «Не отвечаешь, значит, нет тебя. Так я и думал».

Вечером Сашка поменял Шизу оставшуюся свечку на пачку энских сигарет, которую Витька нашёл в подвале во время зачистки. Шиз, довольный, тут же ушёл медитировать, а Сашка лежал в палатке и мучился от какой-то непонятной тоски. Кеша также тихо сидел в уголке, прихлебывал воду из Хныковой фляжки, вздыхал.

– Пара меланхоликов, – сказал Пёс, увидев парней, – с сильно развитым чувством вины.

Кеша запустил в него фляжкой и отвернулся:

– Ох, Санёк, если нас завтра не вывезут, свихнусь я!

Сашка молчал, но чувствовал то же самое…

Однако назавтра грузовики наконец-то приехали. Из них повыбрались огромные мужики в камуфляже, вооруженные так, что у Сашки от удивления перехватило дыхание.

– Ерхов, варежку закрой, – крикнул Женька. – Начинаем погрузку!

Ребята с дикой скоростью скатывали палатки, собирали вещи, бегом запрыгивали в грузовики. Было видно, как они рады окончанию боёвки.

– Кто яненый, сто маёк поючит, кто нет – восемьдесят, – по секрету сообщил Кролик. – А гьюппе Воёнцова ещё и пьемию дадут, за бьёник.

– Вот облом, – вздохнул Кеша. – Надо было пораниться малёхо, сто марок лучше, чем восемьдесят.

– Ну давай я тебе ногу прострелю, – усмехнулся Сашка.

– Или я челюсть сломаю, – поддержал беседу Максим.

– Пошли вы оба, – Кеша устроился в кузове поудобнее. – Ну, скоро там поедем? Домой хочу!

Грузовики плавно тронулись и стали один за другим исчезать в снежной кутерьме.

– Мимо города бы не промахнуться, – сказал Пёс. – Вон как метёт!

– Мимо нашего города я бы и проехал. Представляешь, уедем на юг, а там другая жизнь. Войны нет, университет бесплатный и можно дома жить, а не на нашей свалке, – Сашка предложил Псу сигарету. – И конопля твоя прямо на улице растёт.

– До такого города у нас бензина не хватит, – задумчиво отозвался Пёс. – И вообще, Александр, что-то тебя часто стали непотребные мысли посещать. Смотри, Контора заинтересуется.

– Контора к нам в развалины лезть побрезгует. Ты сам говорил, демократия.

Сашка надвинул шапку почти до носа, привалился к пологу грузовика и приготовился спать. Рядом с одной стороны дремал Кеша, с другой – Пёс. Было относительно тепло, мягко покачивало. Шиз пролез к краю, уселся по обыкновению у самого бортика, всматривался в снежную завесу… Когда грузовик резко затормозил, Сашка ничего не понял. Он решил, что уже приехали в город. С трудом разлепив глаза, Сашка обнаружил, что вокруг так же ничего не видно из-за метели, а Шиз разбил прикладом автомата заднее стекло в кабине, и водитель громко матерится.

– Ну, чего встали, – недовольно сказал проснувшийся Коньков. – Витёк, домового увидел?

– Там пацаны в чёрной форме, – отозвался Шиз. – Наверное, свои.

– Галлюцинации у Вити, – вздохнул Пёс.

– Может, наш кузов впереди застрял, – спокойно сказал Шиз и, не выпуская из рук автомата, вылез наружу.

Коньков заматерился и тоже полез в снег.

– Ни хрена не видно, – пожаловался Кеша. – Какие свои! Никуда я не пойду!

– Эй, бригада, давайте вываливайте, – крикнул Женька, очевидно, всерьёз собирающийся замещать командора вместо Олега. – Пригрелись там, суки!

Парни начали вяло выбираться из грузовика. Сашка попрыгал, разминая затёкшие ноги, окончательно проснулся.

– Где ты их видел? – спросил Пёс у Витьки.

– Теперь уже за нами, – Шиз отвернулся и направился прочь от грузовика.

– Так, – задумался Уксус. Он вылез из кузова последний и, наконец, понял, что руководить всё-таки придётся. – Воронцовские придурки пойдут туда, где видели свои глюки, а мы и здесь покараулим.

Парни, тихо ругая Шизову бдительность, пошли за ним в снег.

– Ну, если показалось, уроем на месте, – пообещал Витьке Кеша.

Они прошли метров пятьдесят по колее своего грузовика, которую прямо на их глазах заметало.

– Выстрели, Женька, в воздух, – посоветовал Сашка. – Услышат, отзовутся.

Коньков посмотрел на него, поднял автомат и дал очередь. Тут же послышались ответные выстрелы.

– Пацаны! – заорал Коньков. – Вы где?

Теперь стали стрелять отовсюду: и от их грузовика, и откуда-то сбоку.

– Уроды! Вы нас положите! – Сашка обернулся к своим. – Не слышат!

– Они в воздух палят, – предположил Кеша. – Думают, мы заблудились. Нам просто кажется, что со всех сторон, это в метель бывает.

Несколько минут было тихо. Парни стояли рядом и оглядывались по сторонам, потом Женька сплюнул:

– Приведение ты видел, Шиз, не хрен тут париться!

Шиз забросил автомат за плечо и молча пошёл назад к грузовику. И тут Сашка услышал слабый стон. Он схватил Кешу за рукав и потянул в сторону с колеи.

– Куда, – заворчал Кеша. – Заблудимся!

Сашка приложил палец к губам и продолжал вести Кешу туда, откуда слышал звук. Через несколько метров Сашка буквально запнулся о человека. Тот лежал на снегу лицом вниз и, кажется, не дышал.

– Форма наша, – Кеша наклонился над лежащим. – Он что, мёртвый?

– Пацаны! Сюда! – Сашка хотел стрелять, но парни прибежали быстро.

– Трупак, – равнодушно сказал Женька.

– Но я же слышал стон, – Сашка осторожно развернул парня к себе. Лицо у того было залеплено снегом, телогрейка в крови. Сашка взял парня за руку. – Пульс есть. Живой.

– В машину, – распорядился Женька.

Кеша и Пёс поволокли штурмовика к грузовику, а Сашка сказал Женьке:

– Ничего не понимаю. Он не мог идти один, и стреляли из нескольких стволов.

– Показалось, – Женька толкнул его в спину. – Шевелись давай, никого тут больше нет.

Бригада вернулась к своим, погрузили раненого в машину, устроились сами. Пёс осмотрел пацану рану:

– Я, конечно, не профи, но, наверное, тут всё серьёзно. Если довезём, надо в лазарет обратиться.

«Если довезём, – подумал Сашка. – Откуда он взялся, этот парень? Его явно кто-то вёл, или нёс. Почему они убежали? Испугались, что энские стреляют, бросили раненого и смылись. А пацан-то моего роста и лёгкий совсем. Наверное, из салаг». Сашка аккуратно отодвинул Пса, чтобы внимательней рассмотреть найденного. Тот опять застонал и вдруг открыл знакомые ярко-синие глаза. «Илья!» – чуть не закричал Сашка. Парни потихоньку заснули, а Сашка всё смотрел на снова потерявшего сознание Илью, и голову прямо-таки распирало от мыслей. «Ты меня узнал? – думал Сашка. – Откуда ты здесь, почему в нашей форме? Кто в тебя стрелял – мы или энские? Куда делся тот, кто тебя привёл, ты ведь не можешь идти сам. Илья, не умирай, я должен с тобой поговорить! Мне так много не понятно! Не умирай, пожалуйста!»

– Заткнись, Ерхов, – услышал Сашка голос Конькова. – Заладил: не умирай, не умирай. На хрен тебе этот доходяга сдался?

– Он у нас человеколюбивый, – сказал Пёс, приваливаясь к пологу. – Вот и пусть с ним сидит, а я посплю.

Сашка посмотрел на дремлющих парней и стиснул зубы, чтобы опять не заговорить вслух. По-хорошему надо было всем сказать, что это Илья Яснов, предатель, но его бы и везти дальше не стали, а расстреляли бы прямо в поле. «Из-за Ильи я оказался в штурмовиках, – размышлял Сашка, глядя на бледное лицо бывшего товарища. – В лазарете его, конечно, допросят, кто он, почему он здесь, а потом придёт спецотряд и…» Сашка помотал головой, чтобы не представлять, что будет с Ильёй. «А может, так ему и надо? Может, даже лучше самому его кончить, а потом ребятам сказать, – решил Сашка и посмотрел на Илью через прицел. – Вот в ту точку чуть повыше глаз полетит пуля и сделает из твоих мозгов мешанину… Интересно, а ты бы смог выстрелить в меня, если бы я вот так лежал без сознания?»

Сашка представил на месте Ильи себя, но тут же прогнал этот образ. Слишком уж это было неприятно. «Предал ты нас всех, Илья. Краев умер, я считай тоже, а всё ты. Впрочем, и тебе не сладко. Удрал, стал сволочью энской, а что изменилось? Мы могли быть кадетами, даже не воевать в этот раз, быть гордостью города, его главной надеждой… А теперь ты полудохлый пленный, а я штурмовик – быдло и мразь». Сашка навёл прицел чуть ниже – на переносицу Ильи. На чуть заметный шрам. Илья стукнулся носом на горке в ту самую прошлую зиму, когда в Южных развалинах толпы пацанов умирали от гриппа. Тогда они с Сашкой не могли знать о таком. Они даже радовались необычайно холодной зиме. Настоящая горка, настоящие перестрелки липкими снежками… Илья поскользнулся тогда и рассёк переносицу и бровь. Хлынула кровь, а они с Сашкой всё смеялись, не в силах остановиться. Это ведь так весело, когда человек катится с горки на ногах, а потом летит носом вперёд. Вечером Сашкина мама охала, промывала Илье порез и предлагала намазать зелёнкой, а он отказывался. Боялся, что в Корпусе станут смеяться, что он как дурак, весь в зелёнке пришёл. Ночью в темноте Сашка нашёл-таки пузырёк с зелёнкой и, пока друг спал, намазал ему и переносицу и бровь. А утром они, хохоча, носились друг за другом по дому, пока Илья не догнал Сашку и не повалил на пол, требуя извинений. Сашка смеялся, извинялся и смеялся снова…

Грузовик тряхнуло, и вместе с этим из прицела исчезла переносица. Сашка словно очнулся и, ошалело осмотревшись, увидел, что на него широко раскрытыми глазами смотрит Женька. Коньков сглотнул и, с большим напряжением, не сводя глаз с «Калашникова», сказал:

– Ты так больше не делай. Ты это неправильно делаешь.

Сашка опустил автомат, кивнул, привалился к борту грузовика, опять задумался: «Илья не мог знать, что меня выкинут из Корпуса. Надо поговорить с ним. Поговорить и всё выяснить. Застрелить его проще всего, это я всегда успею».

– Сань!

Сашка посмотрел на Женьку.

– Давай, я твой автомат подержу.

«Боится, что я тронулся. Он почти прав».

– Я в порядке.

– Ну смотри, – Коньков, похоже, успокоился.

Грузовик трясся по обледенелой степи, парни спали. Сашка взял руку Ильи в свою, нашёл пульс. «Только останься жив, мы поговорим и всё выяснится, я почти не злюсь на тебя, я не смог бы тебя убить. Кто бы сказал мне раньше, что я буду смотреть на тебя через прицел… Раньше стрелять в тебя для меня было почти то же самое, что стрелять в себя. Мы были братьями, Илья. А теперь ты враг. Враг? Как ты мог! Может тогда, в степи, ты хотел меня убить, просто не рассчитал силы?»

Илья опять открыл глаза, посмотрел на Сашку.

– Это я, – сказал Сашка шёпотом. – Илья, это я, Сашка Ерхов. Ты меня слышишь?

Но Илья его, конечно, не узнавал. Если вообще понимал, где находится. Сашка аккуратно приподнял на нём гимнастёрку, посмотрел на рану, и ему стало страшно. Показалось, что не из Ильи, а из него самого потихоньку вытекает кровь, и ему самому осталось жить считанные часы…

Наконец, их грузовик подкатил к плацу. «Вот и закончилась боёвка. Почему энские наступали, зачем захватывали Южный Форпост, если у них ничего не получилось. Зачем им нужна была война?» – подумал Сашка, выпрыгнув из машины. Парни сдали автоматы кондору, и ушли по своим квартирам. Женька отправился в штаб получать для всех деньги, Шиз укрепил на каком-то камне огарок свечки и принялся молиться. Сашка и Кеша сидели около Ильи, Пёс ушёл за носилками.

– Чё-то я этого пацана ни разу не видел, – сказал Кеша. – Вот, тащи теперь его в лазарет.

– Сами потащим? – удивился Сашка.

– Да нет, сейчас тачка придёт. Попрут в нашу больничку. Там лечат классно, только дорого.

– А когда я у Катьки лежал, там про какой-то социальный госпиталь говорили. В нём, наверное, бесплатно?

– Бесплатно, – согласился Кеша. – Но насмерть. Туда только бомжи и попадают.

Сашка закурил и опять стал смотреть на Илью. Зато в социальном госпитале документы не нужны. А у них могут понять, что Илья не штурмовик. Или не успеют этого понять, он раньше умрёт. Сашке показалось, что Илья уже умер, он в ужасе схватил того за руку, убедился, что бывший друг жив. Пришёл Пёс и какой-то мужик в белом халате, они ловко подняли Илью на носилки, и унесли в медицинскую машину. Сашке очень хотелось ехать вместе с ним, но повода не было.

– Пошли домой, – сказал ему Кеша. – Сейчас Женька деньги будет давать. И это, Сань, давай в баню сходим, помоемся, постираемся и завтра к Кате…

– Кеша, я не могу ей про отца сказать. Вдруг она не знает. Я не могу.

– Наоборот, надо сходить, – решил Кеша. – Мало ли, может им чего помочь придётся. Если не мы, то кто?

«Ладно, – подумал Сашка. – Мы сначала сходим к Кате, а потом в лазарет к Яснову. Мне надо с ним поговорить раньше, чем им займётся Контора».

23.

В квартире было холодно. Бездомный мужик, живший по соседству и стороживший этажку, сообщил, что ничего серьёзного не случилось. «Приходили какие-то дураки, – сказал он. – Дескать, давай, дед, отпирай квартиры, а то убьём, но я направил обрез ваш, они сразу и удрали. Потом ещё малец какой-то был здесь, но сразу ушёл». Мужик ещё немножко походил за парнями, получил от каждого по марке за труды, и пошёл отдавать обрез Уксусу.

Кеша, растопив мангал оставшимися кусками досок и картоном, принялся выправлять гвозди. Шиз на своём магнитофоне на всю квартиру завёл какую-то музыку, сплошь состоящую из скрежета, щелчков и неприятного, почти крысиного писка.

– Где он эту кассету только достал, – ворчал Кеша, стуча кирпичом по гвоздям. – Я бы эту плёнку порвал бы на клочки, да Шиз её прячет хорошо. Спасибо, хоть он свою шарманку заводит редко.

Сашка прилёг на лежанку и, укрывшись одеялом, почти уснул, но тут пришёл Пёс и попросил помочь перенести его вещи в новую комнату, где жили раньше Олег и Хнык. Кеша демонстративно промолчал, а Сашка, поднявшись, поплёлся за Псом.

В квартире, где раньше жила группа Волка, уже во всю работали парни из группы Уксуса. Пёс громко вздохнул, зашёл в свою комнату. Оттуда спешно выбежал хилый паренёк по кличке Хрипач. Он потёр ушибленное место пониже спины и пожаловался:

– Чего ваш Макс дерётся, я и не взял у него почти ничего, и вообще думал, что это Волка.

Тем временем Пёс вытащил из комнаты два небольших тюка и, бросив на пол, пошёл на кухню.

– Ё-моё, чуть не утащили мои вещи, хорошо, мы вовремя успели, – сказал он раздражённо.

Хрипач сразу же благоразумно удрал в другую комнату. Из кухни Пёс взял полиэтиленовую плёнку и принялся швырять на неё книги из шкафа в коридоре. Сашка помог её завязать, потом взвалил на плечи и понёс на свой этаж.

– Как только эти варвары не сообразили, что книги – лучший источник самокруток, – говорил Пёс, сгибаясь под своими баулами. – А плёнку я вторым слоем в комнате натяну, поверх Олеговой. И тепло держать будет и читать светло.

– А откуда ты книг столько достал? – поинтересовался Сашка.

– Часть из дома, часть купил здесь. Иногда бомжи продают или на сто грамм меняют. В общем, по-разному.

Положив тюки посреди комнаты, Пёс принялся их разбирать. Сашка помогал ему. Оказалось, что одежды у Пса довольно много, особенно тёплой. «Мать вяжет», – охотно пояснил Максим. Из остальных вещей Сашка выделил красивую картинку в рамочке и письменный прибор: огрызок карандаша, потёртую тетрадь, новёхонькую резинку для стирания.

– Иногда мысли записываю, – пояснил Пёс. – Иначе совсем писать разучусь, а может, и думать тоже.

Кеша в комнате сразу сообщил, что приходил Витька и звал Сашку молиться под очищающую музыку во славу чёрного и светлого разумов.

– У него там, небось, холодрыга, – говорил Кеша, пытаясь попасть по гвоздику. – Вот и зовёт, дескать, надышим вдвоём. Дурачина он, хоть бы костёр развёл, дак нет же, дух закаляет.

– Слушай, Шиз хоть когда-нибудь болеет? – спросил Сашка.

– Да чёрта с два, он как-то почти умер от холода в своей комнате, зимой, когда я ещё только пришёл. Ничего, его Олег положил к себе. Смотрим, а он уже свой «Ауммм» затянул. Нос, уши обморозил, но даже не заболел нисколько. Тогда он вообще сильно сдвинутый был. Сейчас и то получше.

Тут в комнату заглянул Женька. Вид у него был весьма злой.

– Вы, скоты, – грубо начал он, – расселись тут, берите свои деньги и марш на склад за пайками. Я больше не пойду, нашли вола!

Когда Женька ушёл, Кеша заворчал:

– Заборзел Женька, раньше сам ходил за жрачкой, не возникал. Если Олег сказал, то всё. А теперь… В командоры метит.

Парни, матерясь, отправились к остановке…

Поздно вечером в комнату зашёл Пёс. В руках у него был старый бежевый рюкзак.

– Это вещи от Олега с Хныком остались, – начал он. – Что с ними делать? Я как-то с ними спать не могу.

– Может, их отдать Сашке, у него одёжи мало, – сказал Кеша.

– Не надо мне! – почти закричал Сашка.

– Ну, давайте их загоним Уксусу, или ещё кому, – предложил Кеша. – А на вырученные деньги купим плиту на могилу и завтра к Олегу сходим. А то знаю их, воткнут там палку пластиковую с табличкой, и будь здоров!

– Добро, – согласился Пёс. – Только я рюкзак у вас оставлю.

На следующий день Сашка проснулся очень рано и понял, что больше всего хочет немедленно увидеть Илью. Сходить, пока парни ещё на кладбище не собрались. Он тихо вылез из-под одеяла, переоделся в гражданскую одежду и вышел в подъезд.

На лестнице Витька Шиз макал деревянную палочку в банку с чёрной краской и выводил на стене «Константин Любимкин 175 – 190 г.г.». Имя Олега он записал выше, чуть левее той же краской была перечислена вся группа Волка. Последняя надпись была самая короткая «Шакал. Убит в 190 г.» Сашка вздохнул и понёсся вниз, прыгая через несколько ступенек.

Лазарет был приземистым одноэтажным зданием грязно-серого цвета. Вокруг здания торчали голые тополя и берёзки, у крыльца одиноко стояла медицинская машина. Сашка толкнул деревянную дверь и оказался в небольшом коридорчике. У стены он увидел стол, за ним – женщину неопределенного возраста, которая сосредоточенно что-то вязала. Увидев Сашку, она отложила вязание и вооружилась ручкой.

– Ты лечиться пришёл или к кому-нибудь?

– Вчера пацана привезли с ранением в грудь, – Сашка говорил очень медленно, боясь услышать, что Илья уже умер.

– А, это хорошо, что ты пришёл. Ты его командор?

Сашка промычал что-то нечленораздельное, но женщина уже встала, цепко схватила его за локоть и куда-то повела. Они шли по мрачным коридорам, открывая то одну, то другую дверь и, наконец, оказались в кабинете врача.

– Вот, пришёл к нашему прооперированному, – сказала женщина и тут же исчезла.

– Чудненько, – сказал врач. – Садись на стульчик.

Сашка, холодея внутри, присел.

– Меня зовут Игорь Иванович, а тебя?

– Александр Ерхов.

– Так и запишем, – врач записал в тетради Сашкину фамилию. – Ты командор этого молодого человека?

Сашка хотел ответить, но не успел.

– Операция прошла удачно, ваша бригада должна лазарету семьдесят марок. Сами будем платить или через кондора?

Сашка торопливо вытащил из кармана деньги.

– Хорошо, – Игорь Иванович пересчитал бумажки и смахнул их в ящик стола. – Но есть одна проблема. Ваш подчинённый вряд ли выживет даже после моей операции. Ему требуется срочное переливание крови. Препараты крови сейчас очень и очень дорогие, так что без кондора нам всё равно не обойтись. Значит, запрашиваю дополнительное финансирование на группу Александра Ерхова.

– Не надо, – быстро сказал Сашка. Ему стало очень страшно. Сейчас все узнают, что Илья не штурмовик. – Не надо, я не командор. Это мой брат, он сам полез на боёвку, без разрешения. Командор нашей группы ничего об этом не знает.

– Очень хорошо, – врач пристально смотрел на Сашку. – Так как зовут нашего раненого?

– Илья Ерхов, – сказал Сашка. – Пожалуйста, не сообщайте кондору, нас могут оштрафовать. Я найду деньги сам.

Игорь Иванович встал, начал ходить по комнате, заложив руки за спину. Сашка сидел ни живой, ни мёртвый от страха: «Сейчас он сообщит кондору, тот – в Контору, нас обоих заберут, допросят и расстреляют».

– Ну ладно, – наконец, решил врач. – Если вы братья, это снимает половину проблем – сделаем прямое переливание, и ты заплатишь только за систему. Всего три марки. Крови-то для брата не жалко?

Сашка энергично замотал головой. Врач усмехнулся:

– Ну, посиди здесь. Сейчас возьмём анализ, определим твою группу.

Игорь Иванович ушёл, а Сашке опять стало страшно. В Корпусе им выдавали маленькие брелки, где была указана и группа крови и резус, но это казалось настолько неважным, что Сашка никогда не спрашивал у Ильи, что выбито на его брелке. А сейчас, с перепуга, забыл и свои данные. «Сейчас наша кровь не совпадёт, врач обратится к кондору за деньгами и всё откроется. Что же мне делать?» Пришла медсестра, повела Сашку в лабораторию, быстро взяла анализ. Сашка остался сидеть на обитой клеенкой кушетке и чувствовал, что ещё несколько минут, и он бегом убежит отсюда. Наконец, вошли врач с медсестрой.

– Группы крови у вас разные, – сообщил врач. – Но для переливания подходят.

Сашку переодели в белый балахон, тошнотворно пахнущий лекарствами, привели в отделанную голубым кафелем операционную, уложили на кушетку. Пока медсестра доставала какие-то непонятные трубки, на каталке привезли Илью. Тот был белый, как мел. Сашка отвернулся, чтобы не смотреть – ему было страшно и очень жалко друга. Потом их соединили системой, и Сашка опять повернулся. «Странно, – думал он. – Я то убить тебя хочу, то спасти. Дурак ты, Яснов! Какой ты всё-таки дурак!»

Сашка вдруг понял, что на него смотрят. Смотрел и Игорь Иванович, и медсестра, и Илья каким-то непонятным взглядом.

– Голова не кружится? – спросила медсестра.

– Нет, – сказал Сашка, глядя Илье в глаза.

– Ещё немного осталось.

Кровь по трубочкам медленно переливалась из Сашки в Илью. «Ну вот, – подумал Сашка. – Теперь мы точно братья».

– Мальчик, ты нас видишь? – врач наклонился над Ильёй. – Скажи что-нибудь.

Илья молчал, не сводя с Сашки глаз. «Он меня узнал», – понял Сашка…

Из лазарета его сразу вывели на улицу, сказали, что всё будет хорошо, и что можно приходить хоть каждый день, а сегодня лучше полежать. Сашка дошёл до небольшого магазинчика в частном секторе, купил пачку дешёвых сигарет и большую кукурузную лепёшку. Потом вернулся в развалины.

24.

– Ты где ходишь? – с порога заругался Кеша. – Собрались к Олегу на могилу, значит, нечего шляться, где ни попадя. Я вон уже все продать успел, сидим с Максом, как два дурака – тебя ждём.

– Ладно, ладно, я не думал, что ты так быстро успеешь, – начал оправдываться Сашка.

– О чём ты вообще думаешь, – махнул рукой Кеша. – Только о Катьке, поди.

Сашка промолчал, но поймал себя на том, что со времени возвращения в город о Кате совсем не вспоминал…

Офицерское кладбище было Сашке хорошо знакомо: здесь были похоронены его дед, отец, мамин брат, несколько друзей отца. Сашка, Пёс и Кеша направились по главной аллее вглубь.

– Штурмовиков там хоронят, – сказал Кеша, – в самом углу. Там земля похуже, почти болото. А если всё время прямо идти, к мастерской придём, где памятники делают. Я мастера знаю, он меня даже в напарники хотел взять, только я здесь ночью помер бы от страха, а он живёт в сторожке – ничего.

Сашка остановился, свернул в боковой проход, прошёл к знакомому серому памятнику, Пёс автоматически свернул за ним.

– Ну, где вы застряли, коматозники? – заорал впереди Кеша.

Сашка промолчал, а Максим, внимательно посмотрев на могилу, сказал:

– Иннокентий, не кричи на кладбище. Это не очень хорошо.

Сашка благодарно глянул на Пса.

– Александр Ерхов, это мой отец, а если туда дальше пройти, к старой части, там будет Александр Ерхов, который дедушка.

– Так ты у нас потомственный военный. Офицерское дитя, так сказать, – задумчиво произнёс Пёс.

К ним вернулся Кеша.

– Ну? Долго вы?

– Идём, – сказал Сашка, уже не глядя на памятник: «Зачем мне теперь сюда приходить? Сказать папе, что из-за меня мама умерла? Хорошо, что мёртвые ничего не слышат».

Они сходили в мастерскую, Кеша долго договаривался о надгробии для Олега, а может, просто болтал со стариком. Пёс с Сашкой сидели на ступеньках и курили.

– Слушай, Макс, а у тебя отец где?

Пёс пожал плечами.

– Мы с этой безответственной личностью не знакомы. Он отвалил, как только узнал, что намечается моя персона. Вообще я у бабки жил, она женщина мудрая, с образованием, чего хочешь без учебника объясняла. Только померла рановато, пришлось матери одной со мной канителиться.

– Как она только тебя в развалины отпустила? – удивился Сашка.

– Ну, я-то мальчик взрослый уже. И потом, со мной спорить сложно, если я чего-то решил. Не привязывать же ей меня было.

– И что, тебе домой не хочется совсем?

– А толку? Тут ведь, Санёк, и разницы особой нет. Весь наш город – сплошные развалины, только у нас это грубо и наглядно, а в центре – покрашено и замаскировано.

– Ну, вперёд, – бодро сказал Кеша, выходя на ступеньки сторожки. – Я договорился. Завтра мастер сам и поставит. Пойдёмте, помянем. Вот, бутылку я тоже у него купил.

Могила Олега действительно оказалась в самом углу кладбища и на самом деле на ней торчала пластиковая палка с табличкой. Сашка вгляделся в даты и непроизвольно посчитал, что прожил Олег ровно восемнадцать лет и десять месяцев. Кеша присел на корточки, сорвал зубами пробку с бутылки, отхлебнул, поморщился и протянул Сашке. В бутылке оказалась настоящая водка. Сашка сделал несколько глотков и почувствовал головокружение.

– Макс, возьми.

Пёс тоже глотнул, вздохнул:

– За Олега, хорошим он был человеком, ребята. Не часто таких хороших людей в нашем долбаном крысятнике встретишь.

Со стороны главной аллеи приближались две фигуры. Сашка вгляделся и понял, что это тучная женщина в сером пальто и маленький пацан, одетый в куцую курточку и резиновые сапоги. Пацан шёл, сунув руки в карманы, и пинал подворачивающиеся под ноги жестяные банки. Потом поднял голову, увидел парней и заорал:

– Кеша!

Кеша повернулся, объяснил Сашке:

– Павлик, брат Олега. А это мамашка, поди, его.

Павлик был совсем не похож на старшего брата: маленький, с испуганными голубыми глазами, бледный до синевы. Он обогнал мать, подбежал к Кеше и быстро заговорил:

– А меня мамка в приют падальщиков отдаёт. А я туда не хочу. Там бьют и на войну возят. Соседского Петьку отдали, так он в поле на мине подорвался. Я так боюсь! Возьмите меня к себе в штурмовики.

– Ты маленький ещё для бригады, – сказал Кеша. – Никто не разрешит тебя взять.

Тем временем мать Олега тоже подошла. Сашка поразился, какой старой и некрасивой она оказалась: одутловатое лицо, немытые волосы, кое-как стянутые аптечной резинкой, неприятный запах спиртного и какой-то гари…

– Здравствуйте, – сказал Пёс, как самый культурный.

Женщина не ответила. Она почему-то смотрела на бутылку в руках у Сашки. Потом подалась чуть вперёд, неуклюже приобняла его за плечи и жалобно попросила:

– Сынок, мне бы глотнуть. Такое горе у меня! Сыночка убило… Глотнуть бы…

Сашку передёрнуло. Он отшатнулся, сбрасывая её руки.

– Деточка, ну дай, ты же добрый мальчик.

– Может, нам уйти, Санёк? – предложил Пёс. – Посидели, да и хватит.

Остатки водки в бутылке плескались в такт дрожанию рук. Маленький Павлик смотрел на Кешу, ожидая ответа. Кеша не мог ему ничего ответить. Кеша рассматривал табличку на могиле Олега. Сашка вспомнил ребятишек в красных комбинезончиках. Самым маленьким из них было лет по семь-восемь. Как и, наверное, Павлику. Семь лет – первый класс гимназии. Только Павлик в гимназию не попадёт. Не попадёт из-за этой пропитой тётки в сером пальто. Сашка закусил губу, чтобы не заорать на всё кладбище. Снова не заорать о том, как несправедливо всё, что происходит. Как несправедливо то, что эта толстая тётка жива, а его мама умерла… Как несправедливо, что погиб Олег… Как несправедливо, что у Олега такая мать…

– Дай, дай глотнуть, – снова послышался просящий голос, – такое горе у меня…

Сашка ещё раз глянул на Павлика, потом допил остатки водки крупными глотками и выкинул бутылку.

– Ты это, давай, приходи, как захочешь. Будешь с нами жить. На хрен тебе такая мать, что на мины отправляет! Пошли отсюда, парни.

Кеша и Пёс одновременно поднялись и пошли за Сашкой. Через несколько метров Кеша открыл было рот:

– Всё-таки…

– Заткнись! – заорал Сашка. – Жил у нас Хнык? Пусть этот живёт! Олег бы такого маленького не бросил! А она… Она просто сволочь!

– Да я бы и сам Павлика позвал! – разозлился Кеша. – Только зачем ты так напился? Мы же к Катьке собирались!

– Не твоё дело! – Сашка понял, что и в самом деле сильно опьянел. Но чувствовал, что прав, что не имеет права Кеша ему указывать: – Не ваше дело, сколько мне пить! Меня из-за вас, козлы, чуть не пристрелили! И даже на могилу ко мне никто бы не пришёл. Не командор я потому что! А ты, Кеша, к Катьке собрался? Да на хрен ты ей, штурмовик зачуханный! Она себе и в центре найдёт, не такого вшивого!

Кешины глаза стали совсем узкими от злости, он вцепился Сашке в куртку, тряхнул его, бросил на землю и быстро пошёл прочь.

– Вали, вали, – Сашка сел, – придурок!

– Сашка, не ругайся, – Пёс поправил очки. – Ты прав, конечно. Пошли домой.

Сашка, цепляясь за оградку какой-то могилы, встал и, удивившись, как всё вокруг вращается, пошёл по аллее. Пёс помог ему забраться в автобус и, наверное, довёл по развалинам, но этого Сашка уже не помнил. Проснулся он у Максима в комнате. Сам Максим ел что-то из консервной банки.

– А Кеша где? – спросил Сашка.

– В город подался. Тебя вспоминал трёхэтажным матом. Голова не болит?

– Нет, – хмуро сказал Сашка. – Спасибо за ночлег.

– Ты с Янсеном вчера поругался, – напомнил Пёс, продолжая есть.

– Помню.

Сашка зашел в свою комнату, затопил печку, поставил на огонь чайник, закурил. «Кеша, придурок, сам к Кате пошёл, чего он ей там наболтает? А я бы поехал с ним?» – Сашка выдохнул синеватый дым и понял, что совсем не собирался в центр, что ему абсолютно всё равно, что Кеша скажет Кате. Потому что всё будет ложью. Потому что правду говорить нельзя… «Эх, Катька, Катька, дура ты всё-таки! – подумалось с неожиданной злостью. – Все вы одинаковые! Только бы замуж выскочить, а там хоть трава не расти. Только любовь на уме. Сашенька, Сашенька… А друзья мои ей не нравятся. Ни Кеша, ни Илья. Илья… Ты хоть понимаешь, что жизнь поломал и себе, и мне за компанию? Зря я тебе кровь отдавал, ты ведь меня убить хотел! Вот пойду и пристрелю тебя. Хотя зачем? Донесу на тебя в Контору, пусть они тебе кости переломают!» Сигарета кончилась, обожгла пальцы. Сашка громко выругался, налил в кружку кипятка, взял рукавами, ладони сразу приятно согрелись. «Нет у меня никого. Никого и ничего. Была мама, и нет, был Илья, и нет… – Сашка глотал горячую воду и чувствовал, как согревается и успокаивается. – Ладно, сволочи, живите. Но ты, Яснов, всё мне объяснишь. Я тебя достану! Ты всё расскажешь, и я подумаю, что с тобой делать. А к Кате точно не пойду. Кто я для неё?»

К вечеру вернулся Кеша. Сашка услышал, как он заходит, но не повернулся, лежал, разглядывая облезлый плакат с танком над своей лежанкой.

– Слушай, Ерхов, тут недалеко продают сою по дешёвке, давай скинемся и купим сразу несколько мешков или ещё лучше гречку. Я когда на ферме жил, мы с батей эту гречку часто с бараниной ели. Баранину тоже продают, только мясо нынче дорогое. А ещё у Кати затарился картонками, растапливать наш обогреватель. Кстати, Катя про тебя спрашивала, где ты, то-сё. Я сказал, что тебе лениво сегодня к ней идти и всё такое. Она дала мне картонок, а сама грустная. Я ей говорю: не грусти, чего там, все помрём, вон у нас тоже кое-кого поубивало. И одета она в какой-то чёрный платок. Он ей так не идёт!

Кеша пошуршал картоном, разорвал его, и принялся растапливать мангал. За окном орали подвыпившие парни:  празднование штурмовиками взятия Южного Форпоста продолжилось в городе. «Женька пьёт, небось, со всеми, – подумал Сашка. – Кеша треплется о гречке. Витька, наверное, молится. Как будто не было никакой войны. Только Хнык больше покурить тайком от Олега не прибежит».

– Ну, чего ты, Сашка, такой кислый? Жалеешь, что к Кате не пошёл?

– Мне по фигу, – признался Сашка.

– Ну и дурак! Смотри, раз не придёшь, другой, и она в меня влюбится. Я тоже симпатичный, не хуже некоторых!

Сашка посмотрел на Кешу, и ему стало смешно.

– Красавец! Модель! Герой женских фантазий!

А потом опять стало грустно: «Кеша, Кеша… Толку-то с красоты. Зачем она нужна? Вон Илья действительно красивый, его и на парадах всегда в первую шеренгу ставили. И что? Получил пулю в грудь, лежит там теперь один, даже я, гад, о нём плохо думаю. А может, он и умер уже?» Сашка встал и нервно заходил по комнате: «Конечно, Илья умер. Неужели моя кровь могла его спасти, если не спасла операция! Я идиот, думаю о чём с ним говорить, а говорить-то, наверное, не с кем».

– Давай чаю попьём, – предложил Кеша. – Я у Шиза чуть-чуть заварки свистнул, пока он там краской малевал. Он её, Санёк, курит иногда. Представляешь, надо же таким кретином быть!

Утром только рассвело, как Сашка опять поднялся и, стараясь никого не разбудить, покинул этажку. Внизу на мешках мирно спал пацан из группы Уксуса. «Постовой хренов», – усмехнулся Сашка. Путь до лазарета он проделал бегом. Было страшно, что он может не успеть увидеть Илью, и того похоронят неизвестно где. В том, что Илья мертв, Сашка был почему-то абсолютно уверен. Дверь в лазарет оказалась закрыта, Сашка забарабанил по ней кулаком, потом ногами.

– Чего стучишь? – на улицу высунулась заспанная физиономия медсестры. – А, это ты, донор. Заходи.

Сашка вошёл в коридор.

– Твой брат очнулся ещё вчера, теперь его жизнь в безопасности. Только он совсем ничего не говорит, наверное, контузия. Пойдёшь в палату?

Сашка торопливо закивал. Медсестра дала ему халат, тапочки и повела по коридору совсем не в ту сторону, куда он ходил вчера.

– Вот, сюда.

Сашка открыл дверь и вошёл. Комнатка была маленькая: с двумя кроватями и тумбочкой между ними. Одна из кроватей пустовала, на другой лежал Илья, до подбородка укрытый белой больничной простыней.

– Илья! – Сашка сел на тумбочку и аккуратно потрогал друга за руку. – Ильюха, проснись, это я к тебе пришёл!

Илья открыл глаза, посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Я понимаю, – шёпотом заговорил Сашка, – ты не хочешь с ними разговаривать, боишься, что они про тебя всё узнают. А меня из Корпуса выгнали, подумали, что я с тобой заодно. Илья, ты мне должен всё объяснить…

В коридоре послышались шаги, и Сашка замолк. Илья смотрел на него, не мигая. Шаги затихли, и Сашка опять стал говорить. Он говорил, почти как Кеша, без пауз:

– Ильюха, расскажи мне всё, я пойму, мы всё всегда рассказывали друг другу! Мне так хреново, я ничего не понимаю. Я стал штурмовиком, когда меня выгнали, а потом так много всего произошло. Знаешь, одно хуже другого! Я никогда не думал, что столько может случиться с одним человеком. Я тебя убить хотел, Ильюха, как это могло произойти? Мы же друзьями были, зачем ты всё испортил? Что теперь делать, а?

Илья так и смотрел на Сашку, и не отвечал. За окном опять пошёл снег. Сашке стало тоскливо. Илья молчал… Шаркая ногами, прошли санитарки, болтая о чём-то своём. «Он не хочет со мной говорить, – решил Сашка. – Навсегда…»

– Тебя убьют здесь, придут уроды из спецотряда и тебе кранты. Они даже не станут стрелять, просто ударят прикладом… А я тебе кровь свою отдал, что бы ты жил. Мы теперь братья, ты и я.

Илья не ответил, только закрыл глаза.

– Тогда прощай… А я ведь хотел как лучше… Я верил, что ты не виноват…

Снег всё падал и падал. Такой же немой и равнодушный, как Илья сейчас. Сашка опустил голову. Похоже, говорить здесь о чём-то было так же бесполезно, как и выкрикивать свою обиду Богу… Всё продумано заранее, всё идёт по чьему-то неведомому плану и тот, кто его составил, забыл учесть то, что Сашка живой человек. Он просто написал в своём плане: «Ты потеряешь друга» или, вернее: «потеряешь брата». И ничего, ничего с этим не поделать. Сашка встал и вышел…

Кеша и Пёс на удивление мирно играли в карты посреди гостиной. Сашка прошёл мимо них, заглянул в комнату Конькова. Женька перетащил к себе кровать Олега и застилал её грязным полосатым матрасом.

– Стучать надо, урод, когда заходишь, – спокойно объяснил он, увидев Сашку.

Сашка кивнул и поёжился: у Женьки стояла страшная холодина, комната совсем не отапливалась. Как и раньше, на грязном заплеванном полу валялись какие-то обрывки газет, щепки, жестяные пробки от бутылок. В углу в деревянном ящике как попало были скиданы вещи. Окно Коньков всё-таки затянул полиэтиленом, но теплей и уютней от этого не стало. Сашка удивился, как можно спокойно жить в такой грязи, но ещё больше его удивило то, что Женька был трезвый и находился дома: все, кто мог выпить, в эти дни пили, не просыхая, благо на деньги за боёвку можно было купить немало отвратительной бормотухи.

– Ну, чего шары расставил? Чё надо?

– Женька, – быстро сказал Сашка, – у тебя выпить чего-нибудь есть?

Коньков усмехнулся:

– Ты же, Ерхов, не пьющий. Ну, мне-то по хрену, покупай.

Женька взял деньги, достал из ящика свою походную фляжку, отлил немного в стакан, остальное протянул Сашке.

– Флягу вернуть не забудь! Да это не какая-нибудь параша, спирт разведённый. Сам бы пил…

– А чего не пьёшь?

– Да в гости к предкам собираюсь. Папахен перегар унюхает – сляжет. Он у меня бухарик. Будет стонать, чего не принёс.

– А у тебя что, родители есть?

– Есть, есть, – сказал Женька и начал подталкивать Сашку к выходу. – Ну, ты вали, тебе-то не всё равно?

– Нет, – Сашка остановился в дверях. – А почему ты дома не живёшь?

– Задолбали потому что: на кой родился, да на кой родился. Скоты они, родители мои. А здесь я сам себе хозяин. Ну всё, иди, соси своё бухалово.

– А ты со мной всё-таки не выпьешь? Я как-то один не умею.

– Иди, иди, Лёва когда со мной жил, тоже говорил: давай выпьем. А потом утром всю опохмелку, сука, сам выжрет. Ему ништяк, а я страдай. Может, ты такой же.

Сашка зашёл к себе, уселся на лежанку, держа в руках Женькину фляжку, и ничего не мог понять. У человека есть родители, пусть хоть какие, а он предпочитает валяться тут в грязи, жрать крыс и стаскивать трупы на боёвках! Это что, свобода? «Да я бы от этой свободы бегом убежал, прямо сейчас, скажите только куда, – Сашка отхлебнул из фляжки, поморщился. – Интересно, что Женька врёт дома про то, где деньги зарабатывает? Или он даже врать не затрудняется? Я бы, наверное, не смог обмануть папу с мамой… Не смог? Обманул один раз». Спирт, хоть и разведённый, оказался достаточно крепким. Сашка выхлебал его крупными глотками и сразу повалился на бок. «Мама, прости меня, – подумал он. – Я тебя так обманул! Ты думала, что я пропал, и волновалась. Ты меня всегда любила. Илья мне даже завидовал. А теперь мы с ним враги. Для него теперь все враги, он ведь тоже сирота». Сашка почувствовал опьянение, но мысли об Илье не исчезали. Он вспомнил, как Илью привели в Корпус, как раз на следующий день после него самого, и Сашка подумал, что Яснов, наверное, эгоист и воображала. Нельзя быть с такой внешностью и с хорошим характером, этого не может быть. Но Илья оказался и добрым, и весёлым, и вообще лучшим во всём. Они с Сашкой подружились как-то сразу, мгновенно, и с тех пор всегда были вместе. Оказалось, что у Ильи нет никаких родственников, и в Корпус его взяли из приюта. «К нам Глава приходил, раздавал конфеты тем, кто хорошо учится, – рассказал Илья. – Потом ко мне его охранник подошёл и говорит: тебя Глава заметил, теперь будешь в его парадной роте. Собирайся, завтра поедешь в Корпус».

Сашка помотал уже кружащейся головой: «Не надо об Илье думать, он со мной теперь даже разговаривать не хочет». Мысли действительно исчезли, стало легко и весело. Сашка разглядывал танк на плакате, и ему казалось, что тот приветливо машет дулом, а из люка высовывается Кеша и кричит: «Теперь я твой друг, Санёк, я уж тебя никогда не предам!»

– Кеша, ты мой лучший друг! Прости меня! – тоже закричал Сашка и вдруг понял, что кричит вслух, а Кеша действительно рядом.

– Я-то друг, – проворчал Кеша. – А ты алкоголик! Почём выпивку покупал? Я тебе могу по пятаку фляжку загнать, если хочешь. У меня осталось.

Сашка не ответил, он закрыл глаза и перед тем, как заснуть, почувствовал, что Кеша укрывает его одеялом.

25.

Так прошло несколько дней. Сашка, проснувшись, тотчас шёл на остановку покупать себе самогон и курево. Что происходило после обеда, он не помнил. Однажды утром он обнаружил, что денег у него совсем не осталось, а выпить опять хочется. «Это так просто, – подумал он. – Напиться и спать весь день, и никто тебя не тронет, и ничего с тобой не случится». Сашка пошарил в своём рюкзаке, достал сменную рубашку, поймал щуплого пацана из соседней группы. Пацан сначала сопротивлялся, но потом Сашка больно ударил его по шее и тот, причитая и ругаясь, отправился к падальщикам. Вскоре он принёс две зеленоватые бутылки неизвестно с чем. Одну Сашка спрятал подальше от Кешиных глаз, а вторую почти сразу выпил. Пойло было отвратительное: он отключился и обнаружил себя в нетопленой комнате уже к вечеру. «Хорошо, что Кеши нет» – подумалось с трудом. Кеши, наверное, не было весь день. «К Кате ушёл» – решил Сашка, встал и направился к трубам – попить воды. За столом сидел Пёс и, к вялому Сашкиному удивлению, Эдик Кролик.

– Пьивет, пьиятей, – кивнул Кролик. – Пьязнуешь победу?

– Ловит кишечную инфекцию, – уточнил Пёс.

– Спийт всю инфекцию убьёт, – Кролик встал. – Ну, пока, пайни, пойду, пока не стьяшно.

– Эдик новенького привёл, – сообщил Пёс. – Тот сейчас у Уксуса. Ничего так парень, с мускулатурой.

Сашка поглотал ржавчины, умылся и поковылял к себе.

– Кеша ушёл к девушке, – опять заговорил Пёс. – А тебя обещал сам запинать, потому что ты у него не покупаешь бухло, а покупаешь какое-то дерьмо у падальщиков. И потом, ему тебя просто жалко. Он, конечно, ворчит, но не из-за денег только. В общем, есть вероятность, что ты от него рано или поздно получишь.

– Кто кого, – проворчал Сашка.

– Нет, Санёк, я думаю побить тебя надо, иначе допьёшся до делирия. Можешь и того… Летальный исход. Нельзя так со своим организмом обращаться.

– Да на хрен мне мой организм? Пользы от него… – Сашка добрался до лежанки и открыл вторую бутылку.

Как вернулся Кеша, Сашка, конечно, уже не заметил. Его придавил такой плотный сон, что совсем ничего не снилось и не мерещилось. Он не мог ни видеть, ни слышать, ни думать. Всё пропало вокруг.

Когда Сашка проснулся, было уже даже не утро, а полдень. Глаза долго не открывались. В комнате слышался голос Кеши, который рассказывал про то, как он пытался угнать танк, и ещё один неизвестный голос. Наконец, Сашка разлепил веки. Кеша отвёртками разбирал какой-то агрегат, а рядом, на тумбочке, сидел невысокий курносый парень с широкой улыбкой и насмешливыми серыми глазами.

– А вот и Санёк очухался, – сообщил Кеша. – Когда не в запое, и не хворый, мировой мужик. Стреляет как надо. Из засады сразу в лоб. На прошлой боёвке с десяток энских положил.

Неизвестный парень подошёл к лежанке Сашки и, подавая руку, представился:

– Юра Рощик. Бывший обитатель двадцать второй этажки.

– У него всю группу нафиг накрыло, – добавил Кеша.

Сашка вяло протянул дрожащую руку и парень пожал её.

– А что у вас за Витька такой? – спросил Юра. – Вчера Женька ваш поселил к нему. Я поговорил с ним, ну он и мастер по ушам ездить. Какой-то Сидхарта, дух мёртвого Лёвы и этот, подожди, чёрный разум. Про тебя, Сашка, вообще чего-то нёс, я не разобрал. Это нормально?

– Нормально, – буркнул Сашка и, пошатываясь, пошёл умываться.

Вода была ледяная и очень отрезвляющая. Если её держать у висков, то немного легче становилось голове, и она уже не раскалывалась так сильно, как раньше. Хотя вода была ржавая, Сашка опять сделал несколько глотков, пока не заломило зубы. Наконец, обернувшись, он увидел Витьку. Шиз, прищурившись, не мигая, смотрел на него.

– Ты плохо поступаешь, – сказал он холодным голосом. – Затуманив внутренний взор, никогда не достигнешь просветления и не освободишься от чёрной кармы. Ты уже почти достиг его, но теперь тебя влечёт в пучину безрассудства. Не нужно идти лёгким путём, достигая вечности. Только тяжёлая болезнь, пост и отсутствие мысли могут привести тебя к очищению. Помни: лёгкое не есть истинное.

– Слушай Шиз, тебе не всё равно, куда меня запучит? Ты бы налил опохмелиться или дал сигарету, мы бы тогда поговорили, – сказал раздражённо Сашка.

– Как ветер, несущий облако на север и несущий облако на юг, наступает неотвратимо момент истины и просветления. Он уже идёт. Он будет здесь через двадцать или тридцать. А пока думай, – сказал Шиз и ушёл.

Когда Сашка вышел из ванной, коридор был уже пуст. Голова опять сильно заболела, может, от выпитого вчера, может, от слов Шиза. В комнате тот же Кеша раскурочивал свою железку, Юра сидел всё там же.

–…И вот эта девка начала, как бы, меня загружать: давай, кончай курить, а то я тебя не люблю – ну я плюнул, растёр и пошёл к другой. Я вообще не люблю, когда командуют мной всякие кобылы. Только сиськи у неё хорошие были. А так дура дурой.

Кеша, который слушал монолог Юры со скептической улыбкой, повернулся к Сашке и сказал:

– Я тебе рассола огуречного припас. Вчера спёр банку огурцов. Огурцы мы уже стрескали, а рассол я тебе оставил. Как другу, всего за два гроша. Потом отдашь.

– Слушай, механик, – спросил Юра. – Ты чего-нибудь просто так даришь?

– Я тебе потом скажу, что он исключительно бесплатно раздаёт, после сытного обеда, – буркнул Сашка, шаря в карманах в поисках грошей.

Рассол не очень помог, хотя жажду немного утолил. Кеша ещё немного повозился с техникой и отправился за какой-то резинкой к Женьке.

– А что, у вас этот, в шлеме, всегда такой? – спросил Юра. – Я ему сегодня предлагал к девкам пойти в центр. У меня там знакомые проститутки. Обслужат за пять марок как надо. Главу так не обслуживают. А этот ваш Кеша, кислый какой-то, нет, говорит, я деньги экономлю, на фирму.

– На ферму, – поправил Сашка.

Вернулся Кеша. Посмотрел на Юру, потом на Сашку, прошёл к столу и опять занялся починкой. Сашка поворочался ещё немножко, слушая непрерывную болтовню парней – оказалось, что Юра такой же словоохотливый, как и Кеша, и наконец, не выдержал:

– Лажу гоните, как бабы базарные. Вам бы вместе жить – не затыкались бы.

– А ты иди у Пса поспи, – предложил Кеша. – Он только книжками шуршит. Хотя, нет, ради тебя он, пожалуй, тоже молчать не будет. Лекцию прочтёт о вреде бухания.

Сашка встал, посмотрел на Кешу злобно и действительно отправился к Псу.

– Чё-то не в себе твой сосед, – сказал за спиной Юра.

– Да нет, он нормальный пацан, просто у него мать померла недавно, – вяло возразил Кеша.

Пёс книжкой не шуршал – он сидел на кровати и пытался попасть ниткой в иголку. Наверное, ему было плохо видно игольное ушко через треснувшие очки, поэтому все попытки оканчивались неудачами.

– Вот, – сказал он, увидев Сашку, – штаны распорол на боёвке, а зашить никак руки не дойдут. Ты мне нитку не вденешь? Я бы Янсена попросил, но вдруг он за такую услугу грош потребует? А мы с ним вроде только примирились.

Сашка молча взял иглу, потыкал ниткой мимо ушка, заматерился.

– Руки дрожат? – поинтересовался Пёс. – Нехороший признак. Шиз бы сказал, что к смерти. А ты, кстати, зачем пришёл?

– Нотации твои слушать, – буркнул Сашка, укладываясь в уголке на полу. – Будешь мне спать мешать, урою!

Пёс вздохнул и продолжил своё занятие… Когда Сашка сквозь сон опять услышал голос Юры Рощика, он подумал, что это ему снится, перевернулся на другой бок, но голос никуда не исчезал, а, наоборот, становился всё более отчётливым:

– …А эта сестричка говорит: «Давайте я вам здесь помассирую». Я говорю: «Давайте». Ну она стала мне массаж делать. Я её хвать за руку…

Послышался гогот Пса и сдержанные смешки Кеши.

– Мы с ней давай так и эдак. То я сверху, то она, – продолжил Юра. – Потом встали, поели. Она мне весь обед в постель принесла. А после прыг сама в неё. И мы дальше стали кататься.

– Да ты, Юрик, просто мастер «Камасутры», – сказал Пёс.

– Чего? – не понял Юра.

– Ну «Камасутра», это такой древний трактат о любви, ещё довоенный, – просветил его Пёс.

– Точно, Камасутра и есть, – поддержал Пса Кеша. – Готовая кликуха.

– Ну, Камасутра, так Камасутра, – простодушно согласился Юрик. – Мне всё равно, как зовут, лишь бы девки любили.

Сашка поднял воротник куртки, пытаясь заткнуть себе уши, но парни хохотали слишком громко.

– Ну, ты талант заливать! – наконец сказал Кеша. – Это же всё неправда, да? Ты ведь сочиняешь! У нас Хнык о бабах тоже трепался, но тот так – без подробностей.

– Хнык врал, конечно, – поддержал Пёс. – Кому он был нужен? У него и зрелость-то половая ещё не наступила.

«Про Хныка, и ржут, – подумал Сашка и начал злиться. – Твари, спать не дают. Уроды!»

– А эта книжка довоенная, она с картинками? – спросил Юра. – Ну, которой ты меня обозвал.

– «Камасутра»? – Пёс, наверное, собирался рассказать про картинки, но этого Сашка уже слушать не захотел. Он встал, чуть не взвыв от головной боли, и несильно толкнул Юру в плечо.

– Камасутра, камасутра, сифилис ты, сука, ходячий!

Юра посмотрел на парней, и было видно, что он не знает – стукнуть Сашку или не связываться. Сашка не стал дожидаться его ответа и вышел из комнаты. На мешках в подъезде сидел Гога с обрезом. Сашка улёгся рядом, спросил без особой надежды:

– Выпить есть? Только мне надо бесплатно, я совсем пустой.

– Я бы дал, но мы всё высосали, победа же! – Гога сочувственно посмотрел на Сашку. – Сам вчера с бодуна маялся. Вот травки есть чуток, если только в долг.

– Сам кури, – отказался Сашка, – я не нарик.

– Да? – Гога на самом деле извлёк из кармана косячок. – А по виду не скажешь.

Сашка отвернулся от него и попытался уснуть, но сон почему-то не приходил. Тошнило, голова гудела так, как не гудела даже после травмы, во рту был отвратительный привкус, кости ломило. «Сдохну, – подумал Сашка. – Прямо сейчас сдохну». Мимо то и дело проходили парни, кто еле держась на ногах, кто злой с похмелья, кто вполне нормальный. Сашке казалось, что они ходят не просто так, а специально, чтобы не дать ему спокойно поспать.

– Дрыхнешь? – спросил вскоре Гога. – Подержи обрез, по нужде сбегаю.

Сашка взял ствол, положил прямо под себя и опять закрыл глаза. Наверное, после этого он всё-таки заснул, потому что из темноты его вытащил голос Кеши:

– Тебя, Гога, на пост посадили, ты и сиди. Мог бы вон в уголке помочиться, а то понесло куда-то…

– Ему в дурку пора, а ты ствол доверил, – поддержал Кешу Юра. – Вон, пацаны, говорили, он уже своих гасил! Вы бы, парни, сдали его, пока не поздно.

– Заткнись, секс-машина, – неожиданно вмешался Пёс. – Ты человека не знаешь, а высказываешься.

«О чём они? – удивился Сашка и понял. – Я же на обрезе лежу, а пацаны боятся его забирать». Он открыл глаза, вытащил обрез из-под себя, и протянул Гоге.

– Пойдём домой, Санёк, – позвал Кеша. – Здесь холодно спать.

– Разлёгся на пушке, как собака на сене – ни себе, ни людям, – вздохнул Пёс.

Сашка встал, мрачно посмотрел на Пса, потом на Юру с Кешей и сказал:

– Вот, как стало мне плохо, так и начали вы со мной, как с собакой! Особенно ты, Янсен, жадная твоя рожа!

Сашка пошёл по лестнице, а ребята остались внизу:

– Видишь, Кеша, – сказал Пёс. – А вроде вы друзьями были.

«Нет, хватит, – думал Сашка уже на своей лежанке. – Что-то сильно мне фигово. Никогда бухать больше не буду. Сдохну, а не буду. Потому что если буду – то сдохну». Сашка ворочался, матерился, и чувствовал себя всё хуже и хуже.

Вечером пришёл Юрой с кучей тряпья, стал расстилать на полу.

– Спасибо, Кеша, что ты меня пускаешь на сегодня. Этот ваш Воронцов там свечки по всей комнате расставил, мелом на полу чего-то чертит и в астрал меня зовёт. А чё такое астрал, не объясняет. Как я спать должен?

– А ты с ним про женщин поговори, – посоветовал Кеша. – Не пробовал?

– Пробовал, а он тогда про стодневное молчание чё-то лепит. Трудный человек! Кстати, он за этого твоего Ерхова молился вчера, говорит, недолго пацану кирять осталось, через двадцать дней откинется.

«Откинусь… Обойдётесь, – подумал Сашка. – Кто вперёд ещё». Парни ещё немного поговорили и заснули. Заснул и Сашка.

Утром оказалось, что голова почти совсем не болит. Юра с Кешей сидели у печки и пили чай.

– Ну вот, – говорил Юра, – это значит, не местная была, я как узнал, что из пустынников, офонарел! Но там-то они все одинаковые, какая мне разница! Только плохо, что непонятно, что говорит. Я того, молча не привык с бабами…

– Здорово, болтуны, – сказал Сашка и полез в рюкзак за кружкой. – Чаю не жалко?

– Жалко. На фиг тебе чай теперь? Ты у нас по другой жидкости спец, – проворчал Кеша.

– А может, я завязал?

– Может, и завязал, но пока не заметно. Переселяйся ты к Шизу, Санёк, он тебя и отпоёт за разом, когда подохнешь. Мне с тобой в напряг жить становится.

Сашка налил в кружку кипятка.

– Ну что, переселяешься? А мы с Юриком, – Кеша смотрел на Сашку, и было непонятно, серьёзно ли он говорит.

– Хрен вам, – сказал Сашка. – За тебя, Кеша, страшно, вдруг он тебя изнасилует.

– Ну чё ты? – обиделся Юра. – Лаешься и лаешься, кто с тобой жить захочет!

– Тебя и даром не надо, – отрезал Сашка.

Юра встал, поставил свой стакан на стол и вышел.

– Кеша, ты не уходи, ладно? Я с тобой не хотел ругаться, – Сашка потянул Кешу за рукав. – Я, правда, не буду бухать.

– А мне, по фигу, Санёк. Ты ведь нормальным пацаном пришёл, мы дружили даже, но теперь я не знаю, друг ты мне или нет.

– Знакомо, – тихо сказал Сашка. – Меня вот из-за лучшего друга в эту помойку занесло. Кто он мне теперь?

– Я бы забыл уже. Ты мог и здесь нормально жить, никто тебе спирт в рот не наливает, – Кеша пил чай и злился. – Свиньёй легче всего стать. Ты сейчас прям как Лёва, покойничек.

– Да ладно тебе…

– Не ладно, или завязывай, или вали к Шизу, я с Юриком буду жить.

– Там из жрачки чего-нибудь можно найти? Я есть хочу, – сказал Сашка.

– Конечно, хочешь, – согласился с ним Кеша. – Ты, пока пил, ничего не ел почти. Мы на тебе такую экономию развели. Сам откроешь банку, или мне потрудиться?

– За пять грошей? – поинтересовался Сашка.

– Дурак ты и чмошник, – сказал Кеша. – Я как лучше хочу.

– Спасибо, – ответил Сашка и дрожащими руками сам открыл банку с тушёнкой. Вскоре банка была пуста, и он попросил ещё.

– Ты бы умылся, что ли, от тебя такой перегар прёт! Во рту бы пополоскал. Тебя Катя звала в гости, а я ей сказал, что ты простыл на боёвке. Не тащить же такое уродище к девушке. Если дня за три оклемаешься, мы к ней вместе сходим.

Сашка с набитым ртом кивал ему. Кеша ещё чего-то поворчал, а потом протянул руку.

– Мир…

«Конечно, чего это я, – думал Сашка, сидя на подоконнике и глядя на развалины в дырочку посередине фанерки. – Чуть совсем не спился из-за Яснова. Обиделся, что он со мной говорить не хочет. Да и пусть сдохнет там один. Кеша куда лучше».

Кеша кивнул Сашке:

– А может прямо сейчас в баню и пойти? Куртки постираем. До завтра высохнем, и, может, сразу поедем. Я уже по Кате соскучился.

– Ромео, – фыркнул Сашка.

– Это ты ругаешься?

– Да нет, так в одной книге звали влюбленного идиота. Не веришь, у Макса спроси.

– Нет, я верю, – Кеша подумал. – Ну и что с этим Ромео случилось?

– Помер, – серьёзно сказал Сашка.

– Помер? – Кеша подбросил в мангал картонок. – Не, это не про меня книга. А Кате мы сейчас нужны. Ты вот не пошёл тот раз, а зря. Знаешь, мать у неё плачет всё время. Говорит, сына убили, мужа убили, зачем жить теперь. Кате-то всё это слушать приходится. Ты бы пришёл, хоть отвлёк…

После бани парни сидели у мангала, приглядывая, чтобы не загорелась развешанная над ним одежда. В комнате было тепло и кроме Сашки и Кеши с Юрой, сюда пришёл Пёс и даже Шиз со своим чайником.

– Слушай, Сань, – спросил вдруг Кеша тихо. – Я в бане посмотрел… Чего у тебя на вене синяк такой? Ты чё, кололся?

– Кровь сдавал за деньги, – отмахнулся Сашка.

– Фу! А я как увидел, думал, ты уже наркуешь. А чё, много платят?

– Мало.

– Ну и не сдавай больше! Лучше чего-нибудь спереть и продать, так здоровье не портится.

– Не буду, – Сашка смотрел в огонь, и ему казалось, что у него начинается новая жизнь.

– Ну что, опять будем слушать нашего сексуально озабоченного приятеля? – спросил Пёс. – Или Ерхов опишет нам чёртиков, которых ловил всё это время?

– Отвали от него, – сказал Кеша.

Пёс пожал плечами.

– Ну тогда ты, Камасутра, может, что-нибудь на своей домбре сыграешь? А то принёс, она у меня в комнате так и валяется.

– Это не домбра, это балалайка, – Юра, надувшись, вышел и вернулся с балалайкой. Сашка никогда раньше не видел таких инструментов. Балалайка была вся в надписях: «Тащусь от Юрика», «Вован, 10 мая», «Штурмовики – лучшие». Рощик побренькал немного и вдруг запел дурным голосом:

– Дует ветер с севера, а потом и с юга. Приходи ко мне скорее, голая подруга.

– Пошлость не украшает страдальца, – сказал Витька и вышел.

Юра, не расслышав слов Витьки, проорал под треньканье ещё слова о дятлах, коне в пиджаке, бабах в озере и рояле. Потом он отбросил свой инструмент и, гордо посмотрев на парней, сказал:

– Ну и как?

– Впечатляет, – заметил Пёс не без ехидства.

Сашка поморщился – Юрино пение не вызвало у него ничего, кроме головной боли. Парни ещё долго трепались, пили чай, играли в карты. Сашка немножко посидел со всеми, а потом тихо убрался к себе на лежанку.

26.

Два следующих дня он провёл в полусне, вставая, только чтобы поесть, да набрать в кружку воды. Пить хотелось постоянно, голова была тяжёлая, кидало то в жар, то в холод. Пёс сказал, что так и должно быть. И теперь главное, сдержаться и не покупать опохмелку. Сашка сдерживался. Кеша смотрел на мучения приятеля с сочувствием, но не переставал напоминать, что Сашка сам виноват и сам себе такую жизнь устроил. А утром третьего дня, наконец, не выдержал:

– Ну всё, хватит бока отлёживать, давай со мной к Кате! Имей совесть. Девчонка спрашивает про него постоянно, а он развалился здесь и не почешется!

– Ладно, я уже иду. Не ворчи.

– Заворчишь тут, – Кеша поправил шлем. – Валяешься мертвяком второй день, что есть ты, что нету! Вставай, умывайся, да форму надень, в ней ты на человека больше похож.

– А что, Катька будет парад принимать? – огрызнулся Сашка, но форму достал и принялся натягивать. – Командуешь тут, лучше бы пожрать дал.

– У Кати поешь, – сказал Кеша. – А то, пока есть будешь, автобус уйдёт, топай с тобой потом по грязи.

– Да фиг с ней, с жрачкой, я курить хочу дико, – признался Сашка. – Только у меня денег нет. Купи в долг.

– Куплю, только шевелись активней.

Город со всех сторон обложило грязно-серыми непроницаемыми облаками, которые казались настолько тяжёлыми, что, упади, раздавили бы всё на земле. Южный сырой ветер пытался разогнать эти тучи, но они нисколько не двигались. С крыш высоток капало, снег потемнел, раскис, и ноги постоянно вязли в нём. Кеша и Сашка пошли к остановке. Кеша купил махорки, газетный листок и коробок со спичками. Посмаковать ловко свёрнутую самокрутку Сашке не удалось – подошёл автобус. Забычковав своё богатство, Сашка залез в автобус, сел с Кешей на самую лучшую скамейку, ногой отодвинув сопливого штурмовика, похожего на Хныка. Потом автобус, скрипя, повёз их с окраины в центр.

В центре, где Сашка не был, казалось, вечность, стояли те же дома, деревья. Только вот люди, встречавшиеся им, теперь почтительно расходились. Как будто это были не те же самые люди, что когда-то смотрели на штурмовиков с презрением. Правда, раньше это были лощённые, самоуверенные горожане, а эти люди словно выцвели, лишились всей своей уверенности. Им не хотелось завидовать, как это было раньше, их было немного жаль, за их слабость. Эти люди не воевали, не знали, что такое смерть, никогда не ходили в подвалы, набитые смертью, и не бросали смерть в грузовики. Это были другие люди, жившие спокойной размеренной жизнью: рабочие, охранники порядка, врачи, учителя, бездельники. Кто-то когда-то рассказывал им, что воюют на войне солдаты, которых убивают. И ещё, что солдат нужно уважать, поэтому и смотрели эти люди на Кешу и Сашку теперь по-другому, с почтением.

Кеша шёл молча, спрятав руки в карманы своей танкистской куртки. Сашка бестолково улыбался каждому прохожему. Он даже подошёл к двум парням, по виду студентам, потребовал сигарету и, получив, с удовольствием закурил. Кеша смотрел на Сашку удивлённо, не понимая и десятой доли случившегося. А Сашка и сам только что понял, что начал себя уважать. В конце концов, штурмовик он или нет – не так важно. Важно только то, что он воевал. Важно то, что они недавно победили. И то, что он не годится в военные, было неправдой, было просто давней слабостью. Он ведь выжил. Выжил в таких условиях, которые его давним знакомым по Корпусу и не снились.

– Ты хоть у Катиного дома свою сигарету выброси, – попросил Кеша. – Ей курящие мужики не нравятся.

Сашка дёрнул плечом.

– А я к ней и не клеюсь.

– Ну и дурак, – Кеша вздохнул.

Сашке стало смешно. Так всегда – когда Кеше нечего сказать, он говорит, что Сашка дурак…

Катя увидела их в окошко и выбежала на крыльцо. Она очень изменилась с тех пор, как Сашка её видел: осунулась, лицо потемнело. Она стояла на крыльце и не говорила не слова, только всматриваясь в Сашкино лицо, будто он тоже стал вдруг незнакомым.

– Простынешь, – первым нарушил молчание Кеша. Тут Сашка обратил внимание, что одета Катя совсем легко: в сиреневую рубашку и штаны военного образца, перешитые из формы. И на голове у неё черный вязаный платок. Всё это смотрелось на ней нелепо и даже безобразно…

– Я тебя ждала, – сказала она, глядя, как Сашка бросает в лужу окурок.

– Вот мы с Кешей и пришли, – выдавил он из себя, наконец. – Пойдём, а то правда простынешь.

– Я тебя ждала, – повторила Катя, – я боялась, что ты погиб, а Кеша мне врёт… Я так боялась…

Она шагнула с крыльца, вдруг прижалась к Сашке и заревела.

– Скотина, довёл девчонку, – пробормотал Кеша чуть слышно.

Сашка стоял, чувствуя себя теперь действительно последним дураком. Всё, на что его хватило, это неуклюже обнять Катю одной рукой, а другой отчаянно делать знаки Кеше: мол, придумай что-нибудь. Кеша потоптался рядом, потом стал оттаскивать Катю от Сашки, подталкивать к двери.

– Иди, иди, на улице холодно, мы тоже зайдём. Мы тебе помочь пришли, если надо чего. Что ты сейчас делаешь? Ну, что ты делала, пока нас не было?

Катя вытирала слёзы и продолжала реветь. Потом сообразила, что от неё требуется, и сказала:

– Я… Мы с мамой потолок белили…

– Чего? – удивился Кеша.

– Папа… Когда уезжал, сказал, вернётся – будет делать в их с мамой комнате ремонт… Краску купил… Мама говорит, раз папа хотел, надо сделать…

– Конечно, надо, – Сашка, наконец, вышел из ступора, – раз папа хотел, то надо. Мы поможем. Верно, Кеша?

– Верно, я этих потолков перебелил, – обрадовано заговорил Кеша, – и дома, и в школе поселковой, и в казарме… Я умею!

– Мы уже побелили, – вздохнула Катя, успокаиваясь, – надо ещё покрасить пол.

Сашка повесил форменную куртку на крючок, снял свитер, чтобы не испачкать краской и пошёл за Катей в комнату, где до этого не был. В комнате приятно пахло известкой, а тяжёлая люстра со стеклянными сосульками по ободку была кое-где в белых потёках. В углу стоял шкаф с приклеенным к нему календарём, рядом – стремянка, которой пользуются маляры. Вдоль другой стены: письменный стол, застеленный клеёнкой и диван, сложенный для того, чтобы занимать меньше места и не мешать ремонту. Ещё в комнате стояла этажерка – точно такая же, какая была у Олега с Хныком. Катина мама сидела на табурете у окна, опустив руку с кистью, с которой редкими каплями срывалась известь.

– Здравствуйте, Вера Ивановна, – сказал Сашка, – мы с Кешей пришли вам помогать. Что нам делать?

Катина мама не ответила, зато ответил Кеша:

– Надо вымыть пол, а потом, как подсохнет, красить. Кать, вы краску размешали?

Катя помотала головой.

– Найди мне палку, что ли, какую, а ему ведро с тряпкой дай.

Сашка даже обрадовался тому, что Кеша принялся руководить. Ему осталось только выполнять. Это, как оказалось, избавляло от мыслей и значительно облегчало существование. Он взял у Кати ведро и принялся старательно возить тряпкой по половицам. Когда он приблизился к окну, Катина мама вдруг взяла его за плечо и повернула к себе:

– Саша, ты ведь там был. На Южном.

Сашка кивнул.

– Ты не видел Гришу? Вы там не встретились?

– Нет, – сказал Сашка, отворачиваясь и вновь принимаясь тереть пол.

– Жалко. Он очень хотел с тобой поговорить. Он хотел, чтобы ты остался у нас, а ты ушёл…

Сашка молчал.

– Привезли уже в запаянном гробу и поглядеть не дали, – вдруг сказала Вера Ивановна. – А если ошибка? Так ведь бывает на войне. Ошибка, а человек живой. Может, раненый, может, без памяти, или в плену. Ведь я не видела его мёртвым. Почему же он не может быть живым?

Сашка замер. Краев был мёртв, и это было абсолютно точно, но ведь нельзя это сказать сейчас, вслух. Сказать вот этой женщине, которая спасла Сашке жизнь. Сказать про взрыв, который погубил её мужа, сказать, почему гроб запаяли…

– Бывают и ошибки, – кое-как выговорил Сашка и добавил, – я схожу воду поменяю.

Он вышел на крыльцо, выплеснул из ведра, достал из кармана сэкономленную самокрутку, закурил. Глаза намокли, и Сашка принялся часто моргать, чтобы не разреветься. Почему хотелось плакать, он и сам не мог понять. Ведь только что казалось, что всё хорошо, всё, как надо. Сашка курил, дрожа от холода, и думал, что лучше бы не приходил сюда. Две плачущие женщины – что может быть страшнее. Нет, больше он не придёт. Катя попереживает, да и забудет его, а может, ей понравится Кеша, и всё будет у них хорошо.

Сашка вытер глаза, прошёл в ванную, сунул ведро под кран и, пока оно набиралось, смотрел в зеркало. То самое, что показало ему в прошлый раз, какой он замученный и тощий. Теперь он выглядел, пожалуй, ещё хуже. Хоть хорони. Сашка старательно себе улыбнулся. Но растрескавшиеся на постоянном холоде губы сложились в какую-то нехорошую ухмылку, а глаза так и остались тоскливыми. Что Катя вообще в нём нашла?

– Ты чего, за водой в Энск ходишь? – послышался голос Кеши. – Я бы уже сто раз помыл.

– Ну и мой! – огрызнулся Сашка.

Кеша отыскал вторую тряпку, и они принялись за пол вдвоём.

– Надо бы шкаф двинуть, – предложил Кеша, – под ним покрасим и перетащим. Кать, шкаф тяжёлый?

– Тяжёлый. Да ещё на нём чемодан. Сними, а то на голову упадёт.

Кеша полез на стремянку, стащил со шкафа вытертый рыжий чемодан.

– Это надо выкинуть, мальчики, – чуть слышно сказала Катина мама, – вместе с чемоданом, если вам не трудно. Мусорка тут близко, прямо за домом. А я пока пойду, приготовлю вам поесть.

– Я схожу, – сказал Сашка и потащил чемодан к выходу.

Мусорка действительно оказалась прямо за домом. Её вывозили раз в полгода, и сейчас это была большая дурно пахнущая куча, полная очисток от картофеля, какой-то слизистой массы, обглоданных собачьих скелетов. Сашка хотел забросить свою ношу прямо на вершину кучи, но почему-то остановился и стал расстёгивать блестящие замки. В чемодане оказалась ношеная одежда, дырявые полотенца, вытертое шерстяное одеяло. «Мечта падальщиков, – подумал Сашка. – Нам бы это в развалины. Только куда спрятать?» Подумав минутку, он огляделся – не  видит ли кто, потом отбросал сапогами грязные куски целлофана, рванину и угольную золу, бережно положил чемодан и закидал его отходами.

Когда Сашка вернулся, Кеша размешивал краску, а Катя сидела рядом на табуретке, смотрела перед собой пустыми глазами и кусала губы.

– Ну вот и размешал, – прервал молчание Кеша. – Давай, Сашка, красить. Тут вот кисть мочальная есть. Только аккуратно.

Потом они с Кешей отодвинули шкаф и стали красить выцветшие доски. Катя куда-то делась, стёрлась из сознания. Она появлялась и исчезала, а перед глазами был пол, покрываемый липкой, свекольного цвета краской. Кисть была старая и растирала отвратительно воняющую субстанцию плохо, хуже всего, что руки испачкались и стали липкими, будто в крови, медленно засыхающей. Сашка оторвал взгляд от рук и посмотрел на комнату. Словно все мёртвые, что видел на войне Сашка, умерли именно здесь, испустили свою кровь, а люди назвали её краской. Голова у Сашки закружилась, комок подкатился к горлу, и он опрометью выскочил из комнаты, едва не сбив Катину маму. Стоило очутиться на улице, как он не сдержался, и его с громким выдохом вывернуло прямо на дорожку.

– Гадость, – простонал он. – Вот гадость.

Сашка хватался за стену и пятнал её вымазанными краской пальцами. Он хотел провалиться, никогда не возвращаться в этот дом. Здесь жил Григорий Краев, потом он погиб, сын Краева, его тоже убили, здесь живёт Катина мама, у которой убили мужа и сына, Катя, потерявшая и отца и брата и самая, наверное, несчастная. «Я мог бы здесь остаться», – подумал Сашка, и его снова вывернуло, желудочным соком, противно и больно.

– Саша, тебе плохо? – послышался Катин голос за спиной.

Сашка ничего не ответил, сидя на корточках, он тяжело дышал. В руке своей он заметил кисть и, разжав пальцы, уронил её дорожку.

– Я сама докрашу, пойдём, – Катя, подняв кисть, потянула Сашку за локоть. – Пойдём.

Сашка поднялся и поплёлся рядом с Катей, которая провела его на кухню, показала умывальник и ушла красить. Катина мама жарила картошку и сейчас чистила лук.

– Плохо стало? – спросила она. – Меня тоже от краски тошнит. Поэтому я не красила никогда. Григорий красил. Последний раз это было, когда Сашенька был жив. Они и обои переклеили. Коричневые, очень Сашеньке нравились. Он деревья любил. Сосны. У них стволы тоже коричневые. Так он говорил. И эту мебель они покупали вместе с Григорием.

Сашка сидел, но слушать это не было сил. Всё, что осталось от его бывшего тренера: шкафы, да слова Катиной мамы. А от Сашки и слов бы не осталось. Только лежанка, которую занял бы другой штурмовик. И тогда не осталось бы совсем ничего.

– …Катя только родилась, и мы ей купили кроватку, – говорила о чём-то Катина мама. – А Сашенька пришёл из гимназии, вытащил её из кроватки и таскал на руках. Я как увидела, отругала его. Кажется, ударила… – Она поставила сковороду на стол, подложив доску для разделывания хлеба. – Катя, вы закончили? – крикнула она, выглянув из кухни. – Если уже закончили, зови Иннокентия. Картошка готова.

– Сейчас, руки ототрём, – отозвалась Катя.

Потом они ели. Кеша, гордый собой, смотрел на Катю, а Катя смотрела в тарелку, без всякого аппетита ковыряясь в содержимом. Сашка глядел на неё и думал, что будь он постарше, она вполне могла стать его женой, даже была бы рада этому. Думал, что она любит его, Сашку, а он делает ей больно своим поведением, хотя она нисколько этого не заслуживает. Думал, что нужно сказать Кате, что она ему тоже нравится, но делать этого нельзя. Потому что Кеша гораздо лучше, и, по правде, нужно любить как раз Кешу, а вовсе не его. И всё складывается так несправедливо и ужасно глупо. Сашка съел всю свою порцию, получил добавки, а Катя всё сидела, не говоря ни слова. Зато принялся говорить Кеша. Он почему-то начал описывать подвиги их группы, привирая и перевирая всё. Отдельно Кеша описал получение денег, несколько завысив сумму.

– Кеша, – прервал его Сашка, – нам пора.

– Вы уйдёте? – удивилась мама Кати. – Я думала, вы заночуете.

– Дела, – сказал Сашка хмуро. – Консервы сегодня получать и всё такое.

Кеша посмотрел на него как на умалишенного, но промолчал. Молчала и Катя, кажется, она не поверила  Сашке. Впрочем, это было всё равно.

– Ну раз так, – сказала Катина мама.

– Мы придём завтра, – выдавил из себя Кеша.

– Катя, можно на пару слов, – сказал Сашка, поднявшись. – На улице.

Катя кивнула и, накинув куртку, вышла на улицу.

– Кеша, помоги пока посуду убрать, – распорядился Сашка, выходя следом.

– Катя, – сказал Сашка и, помолчал, не зная с чего начать. – Извини меня. Всё так хреново… – Сашка отметил, что описывая жизнь, нематерные слова подбирать сложно. – Эта война… Я очень изменился, я совсем не тот, которого ты знала. А ты помнишь меня с Корпуса… – Сашка замялся. – Ты не сможешь со мной встречаться, если всё про меня будешь знать. Вот так.

– Это ничего, – сказала Катя, – главное, ты живой. Я так боялась, что тебя убьют… Особенно когда сообщили про папу. У моей подружки парня на войне убили. Он кадет, только старше тебя, в этом году выпускается. Выпускался… Я всё думала, хоть бы не тебя. Меня один знакомый молиться научил. И я молилась.

– Я неубиваемый, – горько сказал Сашка. – Хотя, наверное, зря.

– Ты что, – зашипела Катя. – Тебе нельзя умереть. Я тебя люблю, понимаешь Саша. Я. Люблю. Тебя.

Последние слова Катя сказала раздельно, почти крича. Всё. Сашка замолк, не решаясь сказать самое главное. Это было хуже, чем убивать. Много хуже: сказать человеку, который сильно тебя любит, и молился за тебя, может быть ты и жив только благодаря этому, сказать: «Мы никогда не будем вместе». Он молчал.

– Пожалуйста, не умирай, – попросила Катя.

Сашка машинально кивнул. Потом Катя прижалась к его шее щекой, и он почувствовал, как ему за воротник скатываются Катины слёзы.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Извини.

– Ничего. А я знаю, что у тебя скоро день рождения, – всхлипнула Катя, – я ещё в Корпусе по документам посмотрела. Пятого декабря, верно?

Сашка кивнул.

– Ты меня, конечно, не можешь к себе позвать. Тогда приходи к нам. Ладно? Мама тоже будет рада.

– Приду, – сказал Сашка. – Конечно.

Потом Катя пошла звать Кешу, а Сашка, чувствуя себя неблагодарным идиотом, остался один на улице. Тучи всё так же висели плотной завесой, прикрывая небо и солнце, начинавшее уже клониться к закату. Там, за этими тучами и находился Бог, которому молилась Катя и постоянно молится Шиз. Огромный беспомощный старик… Хотя нет. Ведь Бог, которому молилась Катя, помог. Может быть, у неё и Шиза разные Боги? А может, даже у каждого человека свой Бог? А звёзды – это маленькие дырочки, через которые Боги смотрят на своих людей, чего там они за день натворили. Если это так, то сегодня Боги ничего не увидят. Тучи.

Хлопнула дверь. Кеша, а за ним и Катя подошли к Сашке.

– А ты теперь куришь? – спросила Катя. – Давай я тебе папины сигареты отдам, – и она протянула Сашке две початые пачки.

– Спасибо, – Сашка сунул их в карман.

– Пойдём, – сказал Кеша Сашке. Похоже, он злился, что надо тащиться на развалины. – Мы, Кать, ещё заглянем.

Едва отошли, Сашка оглянулся и, увидев, что Катя вошла в дом, повернул к свалке.

– Здесь чемодан, – пояснил он Кеше и принялся разгребать мусор.

– Хоть что-то хорошее сделал, – пробурчал Кеша, – А я думал, ты совсем дурак.

– Я, Кеша, совсем дурак, – согласился Сашка. – Мне этот чемодан теперь через весь город тащить.

Они нашли два куска верёвки и, перевязав чуть живую ручку, потащили чемодан вдвоём. Кеша почти всю дорогу молчал, только когда они подходили к остановке, спросил:

– Сань, ну чего ты ночевать отказался? Там тепло, хорошо, растопку бы сэкономили… Катя, опять же.

– Кеша, я ей ничего дать не могу. Понимаешь? А она на меня так смотрит… А я ведь знаю, каким должен быть настоящий мужчина. Он должен быть, как мой отец, как Краев. Только с такими следует встречаться. А я не такой… Она мне нравится, я не имею права ей жизнь испортить.

– Не могу… Права не имею… Тьфу! – Кеша разозлился. – Знаешь, как ты меня своей правильностью достал! Вот я, по-твоему, тоже не могу на ней жениться? Даже если мастерскую куплю?

– Ты можешь.

– Тогда сделай что-нибудь! Отвали от неё! Я ей про свои чувства, а она: Сашенька, Сашенька… Лучше бы тебя не было, честное слово!

– Кеша, но я же не виноват! – возмутился Сашка. – Хочешь, я сейчас пойду и скажу, что у меня другая девчонка есть?

– Не вздумай! – Кеша зашагал к остановке. – Не вздумай её расстраивать, а то я тебе так вделаю!

– Да вделай! Я не отвечу, честно…

– Ха, это ты сейчас не ответишь. А как выпьешь, застрелишь меня из Шизовой пушки. Тебе пьяному крышу крепко сносит. Нельзя пить, а туда же. Лучше бы Кате подарок какой купил. Я вот покупал. Ну или в комнату угля полмешка. Выдали деньги за боёвку, а он их пропил сразу же. Восемьдесят марок!

Они остановились, поставили чемодан на груду щебня и поменяли руки. Сашка подумал, что Кеша ничего не знает про то, как он заплатил за операцию для Ильи, а если бы узнал, тоже осудил бы. Так что пусть думает, что пропил…

– Катя умная шибко, – сказал вдруг Кеша. – Всё про ботанику рассказывала. Что где растёт. Она, когда мы вместе, всегда мне разную науку рассказывает. И ещё спрашивала сегодня, верую ли я в Бога. А я что, я его не видел. Как в такое верить? А всё остальное время говорит про ботанику. Когда не про тебя, идиота.

Они шли к своей этажке со старым чемоданом, набитый старыми вещами. Вещами человека, которого больше нет на свете. Но это не было уже удивительным или странным. Это было просто хорошей находкой, удачей, которой стоит только радоваться…

27.

Юра Рощик переезжал в комнату Пса. Он выволок свой рюкзак и балалайку и, через слово матерясь, пожаловался Сашке, сидящему с сигаретой в общей комнате:

– Вот, переселяюсь к Максу, меня Шиз заканал совсем! Он говорит, что я от чего-то венерического сдохну. Правда, идиот? Я же резинки покупаю всё время! А он говорит, что если Бог хочет человека прибрать, то ничто не спасёт.

– Знаешь, – серьёзно сказал Сашка, – у Витьки есть дар предвидения.

– Импотент ваш Витька! – Юра плюнул и потащил своё имущество дальше.

– Не «ваш», а «наш», – сказал ему вслед Сашка.

Юра не отозвался. Он вообще старался лишний раз с Сашкой в разговоры не вступать. Наверное, опасался. А может, его не устраивал такой молчаливый собеседник. За окном, затянутым мешковиной, уныло накрапывал дождик, словно вызванный такими же унылыми Сашкиными мыслями. Сашка размышлял, почему Кеша до сих пор сидит в комнате, а не идёт к Кате. Ведь, наверняка, она их ждёт. Уж Сашку-то ждёт точно. Он попытался представить, как должен вести себя парень с девушкой, которую любит: прежде всего дарить подарки, какую-нибудь милую ерунду, вроде самосшитых мягких игрушек, продаваемых старушками-лоточницами. Потом, по старой традиции, дарить цветы. Правда, цветов сейчас нет. Их только летом можно нарвать в степи. Некоторые кадеты постарше, у которых были знакомые девушки, так и делали. Степные цветы в казарме пахли так, что кружилась голова. Они перебивали даже извечный запах обмундирования и столовской каши… А ещё влюблённые парни ходят, держа девушек за руку или под руку, обнимают и шепчут на ухо всякую ерунду… Сашка представил Катю. А рядом – Кешу. Себя представлять не хотелось: глупая картинка. Но ведь Катя такая милая, симпатичная. Ему ведь было хорошо, когда она жалела его, больного… Ему и сейчас приятно видеть, слышать её. Почему же он до сих пор не влюбился так, как Кеша? Чтобы на всё наплевать и бежать к Кате. И не думать, можно ему с ней встречаться или нет? «Просто я не способен любить по-настоящему, – решил Сашка. – Потому что те, кто был мне дорог раньше, погибли или предали меня. А может, не я виноват, может, у нас такой город неправильный. Здесь любить нет смысла. Проще ненавидеть. Это привычнее. Вон, в центре не любят штурмовиков и ненавидят «Красных братьев», мы не любим «Братьев» и считаем отбросами тех, кто живёт в центре. Может, из зависти. У Главы есть Контора, которая ненавидит всех подозрительных людей, ловит и убивает. Каждый в городе ненавидит энских. Все кого-то ненавидят. В этом, может быть, смысл города: ненавидеть всех. А любовь – это мелочь. Если одной любовью обходиться, то захватят город энские. Только в сказках все любят друг друга»…

Вошёл Пёс и, пристально посмотрев на Сашку, спросил:

– А с Кешей всё нормально? Знаешь, что он у меня купил?

– Презерватив.

– Учебник биологии! Понимаешь, за семь марок! Как повезло, что я его скурить не успел. Просил ещё «Камасутру», но я её ещё летом на самокрутки пустил.

– Идиотина, – констатировал Сашка. – Влюблённый Кеша, наступивший на шею жадности!

– Любовь человека в лучшую сторону меняет, – Пёс увидел в руках Сашки пачку сигарет. – Возьму одну?

– Покупай. Ты теперь богатый.

– А ты жмот стал, как Янсен, – Пёс всё-таки выдернул из пачки сигарету, закурил. – Вообще непонятно, что с бригадой происходит. Вон, Витька утром заявил, что уйдёт из командоров, а Коньков на медкомиссию подался.

– На какую комиссию?

– Да в регулярную армию, а ты что, не знаешь?

– Нет. Откуда мне знать?

– Ну, он давно ждал, когда ему семнадцать стукнет. Вот, даже в день рождения не забухал. У него дядька какой-то в вертолётчиках, только старый уже. Он на пенсию, а Женька на его место. Будет с вертушки пустынников гонять. Повезло, да?

– Повезло, – мрачно сказал Сашка. Ему вдруг стало завидно…

День прошёл в ворчании Кеши, который пытался продраться сквозь текст в учебнике биологии, и Юрином тренькании на балалайке. А вечером заявился Шиз и, поскольку вся бригада собралась у мангала, предложил прямо здесь провести собрание. Сашка вспомнил, что Пёс говорил про Шиза утром, но вспомнил равнодушно. Кто станет командором, ему было всё равно.

– Я пришёл, чтобы объявить своё решение покинуть пост командора, – заявил Витька, дождавшись, пока ребята замолчат. – Командорство перестало совпадать с моими жизненными целями. На своём месте с этого дня я был бы не против видеть либо Конькова, либо Ерхова. Готов выслушать ваш выбор.

– Реально только Ерхова! – сказал Пёс. – Женька уходит.

– Уходит? – удивился Кеша.

– А вы думали, я с вами, уродами, тут до пенсии париться буду? – усмехнулся Женька, грея ладони кружкой с кипятком. – Хрен вам!

– А Макс, а Юра, а Кеша – они вообще не в счёт? – спросил Сашка.

– Я очкарик, – вздохнул Пёс, – кондор очкариков не уважает, Кеша проворуется сразу, а Юра новенький. Так что никакой альтернативы тебе нет. Принимай полномочия.

– Значит, теперь ваш командор – Александр Ерхов. Я так и думал. Ему это в самый раз, а мне уже надоело, – Шиз встал и ушёл в свою комнату.

– Ну всё, – громко произнёс Кеша, – пропала наша зарплата. Сашка пропьёт её. У него деньги в руках не держатся.

– Я завязал, Кеша, – сказал Сашка. – Всё. Ни грамма.

Юра громко хихикнул, а Кеша покривился.

– Лучше бы меня выбрали, – сказал он. – И вообще Шиз не прав. Какая его крыса укусила? Вон, как на хиппи кидался, а теперь сам как пацифик хренов. А Ерхову повезло. Командорам платят больше, и консервы будет выдавать.

– Слушай, Янсен, – прервал его Сашка. – Ты вот всё о еде, да о еде… А ты хоть город наш любишь?

– Срать на него хотел! – громко заявил Кеша.

– Эх любовь, фонарики, – Юра хлопнул себя по колену. – Ты с ума свела… Пошли, мужики, в баню сходим, да пострижёмся, что ли. А то тебе, Сашка, красиво лохматым ходить, а вот когда Кеша шлем снимает… Будь я бабой, сдох бы от ужаса!

Кеша смутился и даже немного покраснел.

– Ладно, – сказал он. – Я и сам думал постричься, да всё некогда было. У нас тут один парень, Джон кликуха, за пол-литра хоть кого оболванит. Считай, очень дёшево, и тащиться никуда не надо. Помоемся и прямо к нему.

– Вот и славненько, – обрадовался Юра…

Джон, опухший от излишеств парнишка из группы Уксуса, не дрогнувшей рукой почти под ноль оболванил Кешу, а пока Юра ржал над беднягой, подстриг и Сашку. Потом сам Юра попытался было возражать Джону, говорить о красивых стрижках, но тот только тупо поморгал, а потом всё равно его побрил. Выслушав грязные Юрины ругательства в свой адрес, он добродушно улыбнулся, сказал: «Иди ты на…» и, обняв свою добычу-бутылку, убрался в комнату.

– Ну ты, Кеша, удружил, – ругался в подъезде Юрик. – Классно стрижёт, классно стрижёт… Как теперь к девке сунуться? Ну, блядям-то, им всё равно, а вдруг приличная попадётся?

– А зачем ты надо мной прикалывался? – оборвал его Кеша. – И потом, совсем дёшево ведь: на троих пузырь…

Открывший дверь Витька осмотрел Сашку с Юрой, и, вопреки их ожиданиям, не засмеялся, а сказал:

– Вы сейчас на древних буддистов похожи. Такие же лысые… Ладно, к вам там гость явился. Идите, принимайте.

Гостем мог оказаться кто угодно, но почему-то сердце у Сашки ёкнуло. Он подумал, что это Илья пришёл. Пришёл извиниться и всё объяснить. Сашка бегом кинулся в комнату и обнаружил на своей постели зарёванного, очень грязного Павлика. Рядом сидел Пёс и мокрым полотенцем промокал тому рассечённую губу. Женька стоял рядом с кружкой воды.

– Ты откуда такой? – испугался Сашка.

Павлик хотел ответить, но только ещё сильнее заплакал.

– Он не говорит, – сказал Максим. – Но я думаю, его дома побили.

– Пацана надо в больницу отвезти, – Сашка сел рядом, – а самим в полицию заявить. Пусть с его предками разбираются.

Женька свистнул и покрутил пальцем у виска.

– Тебя что, Ерхов, мать в детстве неудачно уронила? Раз ты сам в полицию собрался. Тебя же, придурка, сразу и арестуют.

– Да я-то тут при чём?

– А кто тебе поверит, что не ты сам его испинал? Вон, вызовут его папашку, тот кулак покажет и пацан на тебя что хочешь наговорит. И посадят тебя, а то и повесят. Это какой судья попадётся…

Павлик переводил глаза с Женьки на Сашку и размазывал по щекам слёзы.

– Да ну, – сказал Сашка неуверенно, – разве так бывает?

– Нет, не бывает. Это я тебе, недоумку, сказку на ночь рассказываю! – разозлился Коньков.

– Женька, ты чего это на меня орёшь? Я вроде теперь командор, – напомнил ему Сашка.

– Да и хрен с тобой, – Женька со стуком поставил кружку на подоконник. – Сегодня вещи собираю и ухожу. Я вообще не штурмовик больше. Всё, рассчитался в штабе, вот тебе квиток, – Женька вручил Сашке бумажку и ушёл.

Юра глупо захихикал ему вслед.

– Ладно, хорошо, – сказал Сашка, пытаясь всё обдумать, – не надо полиции. Живи, Павлик, тут, с нами. Можешь вообще домой не возвращаться…

Кеша за Сашкиной спиной вздохнул и, вытащив из тумбочки ветхую книжку, принялся читать, подсвечивая страницы фонариком. Сашка осторожно погладил Павлика по голове. По жёстким и, наверняка, давно не мытым волосам.

– Ты прям как мама родная, – хмыкнул Юра. – Вот Витька, человек добрый, сразу сказал – не жилец мальчишка. Даже говорил, как лучше умереть…

– Кеша, надо будет Павлику тоже лежак сделать, – сказал Сашка. –  Где-нибудь ещё доски есть?

– Есть, – отозвался Кеша, не отрываясь от книжки. – Ой, у меня уже голова пухнет от этой хренотени. Папоротники какие-то, мхи, лишаи. На фиг это человеку знать, если у нас такое не растёт ни фига! И жрать-то поди нельзя такую заразу!

– Простой ты, Кеша, – усмехнулся Сашка. – Это знать затем, если ты, скажем, соберешься удрать из нашего великолепного города, на юг, например. А там исключительно лишаи, как ты говоришь, растут.

– Не хочу я никуда удирать, мне и здесь некисло. Чего я там на юге не видал? Там, говорят, песку по колено и жара, что танки плавятся. Кто в таком месте ферму заводит? Не, Сань, я не психический!

Сашка вздохнул и стал открывать банку с тушёнкой, чтобы накормить пацана. «Странно, – думал он, – мне кажется, что то, что я сейчас делаю, я должен делать ради Олега. А ведь мы не так долго знали друг друга, я с ним мало разговаривал и ничего ему не обещал. А чувство, будто Олег меня видит…»

Ночью Сашка проснулся от какого-то непонятного звука. Повертел головой и, наконец, сообразил, что рядом плачет Павлик.

– Ну чего ты? Чего ревёшь? Болит что-нибудь?

– Не, – всхлипнул Павлик. – Я боюсь. Ты меня выгонишь или папка найдёт. Они меня в падальщики сдадут. Кто сдаёт, тем двадцать марок платят. Как деньги надо будет, папка и сюда приедет.

– Не приедет, – Сашка снова гладил Павлика по голове и покрепче укутывал в одеяло. – А приедет, я ему так врежу! Не плачь, Кеша тебе завтра кровать сделает, он же обещал, значит сделает. Ты на него Хныков матрас постелешь и одеяло мы тебе дадим, мне один офицер почти новое подарил…

– А потом я вырасту и стану командором, – сонно пробормотал Павлик, – как Олег.

Сашка вздохнул, чувствуя, что согревается и засыпает…

На следующий день выяснилось, что командорство – это не только зарплата в пятьдесят марок вместо тридцати и нашивка с буквой «К» на рукаве, про которую ходила по развалинам шутка, что кто-то с ней командор, а большинство всё-таки козлы. Оказалось, это ещё и документы на бригаду, необходимость бывать в штабе и неприятный диалог с Уксусом, которому Сашка теперь напрямую подчинялся. Новое положение Уксус обрисовал Сашке несколькими фразами, из которых Сашка ясно понял, что нормальный закон в этажке закончился вместе со смертью Волка. Сидя в порядком уже загаженной Волковой квартире, задрав ноги на стол и попивая что-то из железной кружки, Уксус объяснил, что Сашка никогда ему не нравился, «потому что сильно выпендривается» и теперь он нравится ему ещё меньше, потому что «не место такому мудаку в командорах». Рядом с Уксусом сидели Гога и парень по кличке Зомби, который ухмылялся, демонстрируя гнилые зубы при каждой фразе коменданта. «Так вот, если кто из твоих выродков чего натворит, я тебя урою. Без всяких там законных разборок. Понял? Повтори», – завершил беседу Уксус. А когда Сашка сквозь зубы процедил требуемое, Уксус добавил: «Сходи на восьмой этаж в квартиру, что направо, и вниз погляди. Так вот, если чего – ты оттуда навернёшься. Устроим тебе несчастный случай по пьянке. И сами же от жалости обрыдаемся».

Сашка вышел от Уксуса злой и с чувством омерзения. Потому что такому командиру ему подчиняться пока не приходилось. А теперь придётся, потому что, как ни крути, другого не предвидится. Сашка постоял, успокаиваясь, на лестнице, а потом всё-таки пошёл наверх. В квартиру, названную Уксусом. Было видно, что поднимаются сюда крайне редко, а уж в комнаты и вовсе не проходят. Да и зачем? Одной стены в квартире не было – именно тут прошла бомба. На вывороченные доски пола недавно намело снега, а теперь он растаял, смешался с грязной бетонной крошкой. Ветер завывал, трепал остатки дранки и штукатурки на сохранившейся части потолка. В сыроватом тумане нечётко проступали контуры соседних этажек.

Сашка посидел у пролома, бросил в него кусок камешек, валявшийся под ногами. И вдруг вспомнил давнюю Шизову фразу: «Когда рушится камень – это ерунда, когда рушатся души – это конец». Тогда он ничего не понял, а ведь Шиз был прав! Вот почему всё так плохо. Потому что души вокруг разрушены. Поэтому никому не нужен город с белыми домами. О нём просто не думают. Даже он сам не думал о мирном городе уже давно. Сашка встал. Неужели это правда? Город не нужен никому. Иначе его бы построили уже давно. Тысячи здоровых людей, собрали бы по кирпичу и построили… И не воевали. Он просто им не нужен, как сырым тучам не нужен ветер.И ничего вокруг не изменится. И он, Сашка, будет просто командором в этих развалинах. Пока не погибнет на боёвке… Или пока Уксусу не покажется, что он выпендривается. Сашка встал. Захотелось напиться, чтобы дурные мысли не лезли в голову. Но он ведь обещал, слово дал. Да и зачем? Рано или поздно выпивка кончится и придётся снова видеть разруху вокруг…

28.

Пока Сашка разбирался с тем, что должен и чего не должен делать командор, бригада продолжала жить своей жизнью. Кеша с утра до вечера пропадал в городе, но клялся, что не у Кати, а занимается какими-то важными делами, Юра уходил вместе с Кешей, но в центре не задерживался, а довольно скоро возвращался, как правило, принося с собой что-нибудь съестное, прихваченное у одной из подруг. Павлик как привязанный ходил за Псом, по несчастью прочитавшим ему какую-то случайно сохранившуюся у него детскую книгу, и требовал почитать ему что-нибудь ещё. Пёс сначала отбивался, а потом нашёл сборник речей Главы и этим, пожалуй, совсем отбил у Павлика охоту слушать книжки. Читать сам мальчишка, естественно, не умел, да и букв не знал. Он оказался похож на Кешу стремлением стянуть то, что плохо лежит, и на Хныка – своим поскуливанием, если его разоблачали. Первые несколько ночей Павлик плохо спал, просыпался среди ночи от собственного крика, и Саше приходилось его успокаивать. Потом всё наладилось. Домой Павлик не просился совсем.

Ещё одной неожиданной привилегией командора оказался бесплатный доступ к телефону в штабе и в баре штурмовиков. И Сашка позвонил Кате. Разговор по телефону клеился ещё хуже, чем обычно, но Сашка, выслушав Катины тоскливые вздохи, вновь пообещал явиться в свой день рождения и похвастался, что теперь командор, чему Катя не обрадовалась, а начала просить его уйти из штурмовиков, на чём беседа скомкалась окончательно. Положив трубку, Сашка подумал, что Катя не уважает простых солдат, а это плохо. Неужели она такая же, как и все в центре? Зачем же тогда вешаться ему на шею? Он ведь штурмовик. «Странный народ – девушки», – решил Сашка.

Четвёртого числа Кеша вдруг вернулся из центра раньше обычного и гордо сообщил Сашке:

– Всё, договорился! Покупаю мастерскую в центре. Ремонт аппаратуры. Выгодное дело: новую-то не производят, а люди и радио хотят и магнитофоны. Мужик больше тысячи за неё требовал, но я цену сбил. И ещё там недалеко комнату можно снять задёшево.

– Поздравляю, – пробормотал Сашка, – так ты что, от нас тоже уходишь?

– Ухожу, – подтвердил Кеша, – я, Сань, после той боёвки чёртовой вообще больше автомат видеть не могу. И потом, Катя ведь не хочет, чтобы у неё муж был военный. А я на ней скоро женюсь.

– А ты уверен, что она согласится?

– Конечно. Сначала, может, поотпирается, а потом согласится, точняк! Тебе она не нужна, куда ей теперь? Опять же, отец у неё погиб, кто-то должен девушку обеспечивать. Они в такой ситуации быстро замуж выскакивают.

– Кеша, а тебе того, не рано жениться?

– Это тебе, Санёк, рано, а мне весной восемнадцать исполнится. Понял, малолетний?

– Понял, – сказал Сашка. – Только Катя за тебя не пойдёт. Спорю хоть на сто марок!

– У тебя таких денег нет, – отмахнулся Кеша и спросил: – А ты завтра чё делаешь?

– Вообще-то я Катьке прийти обещал, но, если ты её замуж звать собрался, не пойду.

– Да нет, сходи напоследок, у тебя вроде день рождения, – великодушно разрешил Кеша.

Кеша ушёл, а Сашка думал, что что-то не так. Хотя сам раньше хотел, чтобы Катя предпочла Кешу, всё равно что-то выходило неправильно. А может, он просто боялся остаться в бригаде ещё и без Кеши. Всё-таки тот был другом, а женится – даже в гости звать не станет. Точно, не станет. Чтобы Катю не волновать. Сашка поставил на огонь чайник, лёг, укрылся одеялом и представил Катю в красивом платье с фатой, а Кешу – в гражданском костюме. «А потом у них будут дети», – подумал Сашка, и стало совсем тоскливо.

В комнату зашёл Шиз, поставил свой чайник рядом с Сашкиным, достал немного травки и начал набивать косячок.

– Наглый ты, Витька, – равнодушно заметил Сашка. – Припёрся к командору без стука и на его глазах наркоманишь. Между прочим, скоро Павлик от Пса придёт.

Витька посмотрел на него задумчиво, закурил.

– Слушай, Шиз, а что такое любовь? – спросил Сашка, не особо ожидая ответа.

– Болезнь, – твёрдо заявил Витька. – И лекарство от неё – смерть. Ты, надеюсь, не влюбился?

– Не знаю, вот хотел у тебя спросить. Но думаю, что любовь – не то, что чувствую я.

– Не всякая мысль правда, – заметил Шиз.

– Витька, а ты будущее не предсказываешь?

– Я не гляжу в будущее, мне хватает и настоящего. В конце-концов будущее – это всегда смерть, а настоящее – это жизнь. Если ты понимаешь, конечно.

– Ты всё время нудишь о смерти, тот умрёт, этот. Ну и повесился бы сам, кто тебе не даёт, – усмехнулся Сашка.

– Не время. И мне не время, и тебе не время. Следующими будем не мы, мы будем последними.

– Нет, Шиз, если кто и следующий, это, наверное, я. Я жить не хочу, устал сильно.

– Молись, проси Бога забрать тебя, – Шиз докуривал косяк, но никакого действия не было заметно.

– Ты зря в него веришь, Витька, – сказал Сашка. – Я думаю, нет его.

– Господи, Боже, иже еси на небеси, да светится имя твое, да приидет царствие твое. К тебе взываю. Спаси, Господи, душу раба твоего Александра, – обратился Шиз к потолку. – Дай ему успокоения и подари забвение его разуму. Придай ему силы для веры и открой ему глаза, ибо он слеп. Направь его на путь истинный и огради от слабостей…

Сашка смотрел на Шиза удивлёнными глазами и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

– Спаси, Господи, нас грешников и помилуй, ибо не ведаем, что творим, – продолжил Шиз. Самокрутка в его повисшей руке тлела, и Сашке казалось, что это горит восковая свеча. Витька ещё что-то бубнил, но Сашка уже ничего не слышал, он как будто улетел из их облезлой комнаты. Ему было легко и спокойно, мысли куда-то пропали, и приятно кружилась голова…

– Понял, Ерхов? – громкий Витькин голос показался Сашке грубым и неуместным. – Вот так примерно и надо молиться, чтобы Бог тебя услышал. Смотри, у тебя чайник выкипает.

Сашка сдёрнул кипящую воду с огня, перенёс на подоконник и повернулся к Шизу. Тот налил кипятка в Сашкину кружку и начал пить из неё сам, шмыгая носом. «Он ненормальный или нет?» – в который раз подумал Сашка, забираясь на свою лежанку. Почему-то дико захотелось спать.

Проснулся Сашка уже среди ночи. Кеша с Павликом сладко посапывали в своих постелях. Ночной холод ещё не успел вытеснить из комнаты тепло, поэтому под одеялом было приятно. Сашка ещё немного поворочался и вдруг подумал: «Счастливый Кеша. Скоро женится». Он представил Кешу на заднем сидении в автобусе, который, рыча и вибрируя, ехал по степной дороге. Рядом сидела Катя и сам Сашка, на коленях у него сидел Павлик в гимназической форме. Кеша был в нарядном костюме: великолепный сиреневый пиджак, чёрные блестящие брюки. На голове был напялен танкистский шлем. Кеша глупо улыбался. Катя была в чёрном платье, голова была покрыта белой фатой.

– Куда мы едем? – спросил Павлик.

– На ферму, – ответил Кеша. – Там отпразднуем. Я уже пригласил всех: Женьку, Макса, Юрика, Хныка, Волка.

– Волк не придёт, – объявил водитель автобуса, и Сашка узнал бесстрастный голос Витьки. – Спаси, Господи, душу рабы твоей Катерины, дай ей успокоение и подари забвение её разуму. Осталось десять.

Кеша плакал, вытирая слёзы шлемом. Кати не было рядом.

– Она меня бросила!!! – кричал он. – Все вы меня бросаете!!!

– Не плачь, Кеша, – утешали его Сашка и Павлик.

Тут Сашка заметил, что автобус никуда не едет, а стоит посередине кладбища, того самого, где похоронена его мать. Точнее, стоял не автобус, а только остов от него, обгорелый и дымящийся. Всё кладбище было затянуто туманом, влажным и холодным.

– Свадьба!!! Свадьба!!! – радостно прокричал Павлик и убежал куда-то.

Подбежал живёхонький Хнык и, протянув ладонь, показал на ней перочинный ножик.

– Это мне Кеша подарил, – сказал он. Сашка порадовался вместе с ним, с удивлением заметив, что рука у Хныка вовсе не холодная.

Подошёл Краев в военной форме.

– Я тебе одно место присмотрел, – сказал он, улыбаясь. – Нужно тебе уходить из штурмовиков. Будешь жить у нас.

– Правда, Сашенька, оставайся у нас, – послышался голос Катиной мамы за спиной.

– Я не могу, – Сашка повернулся назад, но там никого не было. Исчез и Краев.

На окутанном пеленой тумана кладбище стояла тишина. Сквозь полумрак мутно проступали могильные плиты. Сашка, борясь со страхом, пошёл туда, где плит было особенно много. Явственно ощущая ногами грязь, он не слышал, как ноги по этой грязи ступают. Словно туман забирал все звуки. Жутковатое ощущение чего-то неприятного вдруг охватило его. Страх постепенно выбирался из закоулков сознания, до самых кончиков волос, до тошноты. Туман гостеприимно разевал свою липкую, водянистую пасть. Надгробья казались зубами, которые вот-вот начнут его жевать. Сашка крикнул, никто не ответил. Стояла тишина. Он медленно шёл дальше, под нависавший тяжёлой горой туман… Вдруг впереди показались тёмные пятна, которые шевелились. Сашка в ужасе остановился. Пятна тоже перестали шевелиться. Сашка сделал шаг, потом другой, третий. Страх начал отступать, стало даже любопытно: что же там впереди. Проступили контуры людей. Явно различимы были Витька, Женька, Уксус. Они стояли возле грубо сколоченного гроба, в котором лежал человек, скрытый от Сашки туманом.

– Всё по воле чёрного разума, – бубнил Шиз, а Юрик играл на балалайке очень печальную музыку.

– Иди, – сказал стоявший рядом Женька, указывая на гроб. – Тебя давно ждут.

Сашка стал очень медленно приближаться к гробу. Грязь под ногами неприятно скользила и громко чавкала. Вдруг из тумана стал проявляться знакомый профиль, знакомый лоб, знакомый нос, знакомые губы. Это была Катя. Она лежала в гробу в том же чёрном платье. Фата валялась возле – затоптанная, совершенно не нужная.

«Ты не можешь умереть, – подумал Сашка. – Ты сегодня выходишь замуж за Кешу». Катя лежала совершенно отстранённая. Сероватые руки были сложены на животе, чёрные туфли поблёскивали отражением невидимого света.

– Всё кончено, – сказал Шиз. – Наступило сегодня…

Сашке стало очень жалко Катю, и ещё больше почему-то – себя. Он вдруг вспомнил приятное тепло её тела, её рук, тихий печальный голос, какой был у неё в последнюю их встречу… «А я ведь так и не сказал тебе, что я тебя люблю. И теперь уже никогда не скажу…»

Слёзы катились по Сашкиным щекам, ужасно тошнило. Подошли Уксус с сигаретой и жующий Женька, и накрыли гроб крышкой.

– Не-е-ет!!! – вырвалось вдруг из Сашки напряжение. – Не закрывайте!!! Не-е-ет!!!

А потом оказалось, что это всего лишь сон, и на Сашкин крик сбежалась вся бригада, а Кеша навалился на него и опять крепко держит за руки.

– Уйди! – закричал опять Сашка. – Уходите все!

– Тихо, Санёк, это мы, – сказал Пёс. – Не надо всю этажку будить!

– Уйдите, – Сашка оттолкнул Кешу, взял с подоконника чайник, выхлебал остатки воды и опять почувствовал тошноту. – Идите спать.

Шиз, стоявший у двери, тут же ушёл, за ним поплёлся Юра.

– Санёк, у тебя проблемы какие-то? – Пёс поправил очки и задул свечку, которой освещал комнату. Стало темно и как будто пусто. Сашка испугался:

– Зажги, – нервно сказал он. – Зажги свет.

– Ты, командор, ребёнка перепугал, – вздохнул Пёс, чиркая спичкой. – Вон, плачет.

Павлик вытер слёзы и сказал:

– Я только сначала напугался.

– Прости, – подавленно пробормотал Сашка, накидывая на плечи одеяло. Почему-то его била крупная дрожь.

Кеша сел рядом с ним на лежанку, достал сигарету, прикурил от свечки, протянул вторую Псу.

– Давай расслабимся, я думал, помру, когда он так заорал.

– Да, ощущение непередаваемое, – согласился Пёс. – Тебе, Санёк, надо нервы лечить. Что приснилось-то?

– Ерунда какая-то, – сказал Сашка.

– Да ну, из-за ерунды, небось, так не завопил бы, – усмехнулся Кеша. – Я когда на танкиста учился, мне рессору от броневика на ногу уронили. Вот я тогда орал, почти как ты, Сашка.

– Ну ладно, – зевнул Пёс. – Я иду спать. После такого потрясения надо часов восемь или девять придавить, так что до обеда меня и не трогайте.

– Я свечку задую теперь? – спросил Кеша. – Можно уже?

Сашка кивнул. Теперь в темноте мигал только огонёк Кешиной сигареты.

– Чё вы тут с Шизом делали? Мы приходим, а ты дрыхнешь, да травкой пахнет. Ты, чё ли, нарковал?

– Нет. Это Витька тут дымить припёрся. Молитвы какие-то читал, мне от них спать захотелось.

– Ты его не пускай сюда, – сказал Кеша. – Он как с тобой поговорит, так ты ненормальный делаешься. Наверное, это у него заразно.

Сашка опять послушно покивал.

– Слушай, – Кеша выбросил недокуренную сигарету в мангал, – сегодня уже 5-е. Ты когда родился, ночью?

Сашка пожал плечами.

– Наверное, ночью, – решил Кеша. – Почти все дети рождаются ночью. Вот тебе уже и шестнадцать. Поздравляю!

– Спасибо, – тихо сказал Сашка и лёг. – Кеша, вы с Катей пацанов не рожайте, лучше девчонок. Ладно?

– Ну ладно, – удивленно отозвался Кеша. – Только какая разница?

– Спи, – Сашка отвернулся к стене и закрыл глаза. Страх постепенно уходил, Сашка согревался: «Это сон, такого не будет. С чего Кате помирать? Нет причин».

Проснулся Сашка с ощущением, что что-то случилось. Тоска наполнила его до краёв, хотелось опять заснуть и ни о чём не думать. Кеша у своей лежанки старательно чистил свои танкистские сапоги отвратительно пахнущей массой. То, что Сашка проснулся, он сразу заметил:

– Вставай, психозник. Ничё больше не снилось?

– Нет, – Сашка заставил себя слезть с лежанки, и поплёлся умываться. У труб стоял Пёс, протирал очки обрывком полотенца.

– Привет. С днём рождения! Отмечать-то будем?

– Будем, – пробормотал Сашка, набирая пригоршню ледяной воды: «Чего же мне так хреново? Не хочу, чтобы Кеша женился? Раньше же хотел… Завидно что ли? Да что я за человек такой?»

– Ну ты надолго тут повис? – спросил Пёс. – Замёрзнешь. Лучше бы за пузырём куда сходил, угостил свою любимую бригаду.

– Вот ты и сходишь, – огрызнулся Сашка. – Забыл, кто из нас командор?

– Конечно, нет, – хихикнул Пёс. – В нашей бригаде это всегда самый психологически травмированный.

Сашка плеснул Псу за шиворот холодной воды и тот, неприлично выражаясь, побежал греться. Кеша уже начистил сапоги до неестественного блеска и теперь отряхивал с куртки несуществующую грязь. Увидев Сашку, он сказал:

– Ты помятый, как из коровьей задницы.

– Не я же женюсь! – фыркнул Сашка.

– Ну что? – Пёс наконец отлепился от мангала. – Предаёшь ты, Кеша, наше штурмовое братство, меняешь нас на сомнительные половые удовольствия.

Кеша лениво стукнул Пса по затылку:

– Не с тобой же мне удовольствие получать!

– Вы куда-то уходите? – на пороге объявился Юра с литровой бутылкой в руках. – А я собрался выпить маленько, погреться. Да того, тёлок привёл. Вроде как у командора день рождения, а девкам всё равно день перекантоваться негде. Просят всего по две марки. Почти бесплатно: в центре меньше пятёрки не берут. Тем более малец ваш с Шизом ушёл, стесняться некого!

– Нам не надо! – за Сашку отказался Кеша. – Мы тоже уходим.

– Это ты уходишь, – уточнил Сашка. – А я могу и задержаться.

Пёс с Юрой вышли из комнаты, а Кеша сделал зверское лицо.

– Ты спятил? С Катей он общаться не желает, а с какими-то проститутками – пожалуйста!

– А нечего за меня решать, – огрызнулся Сашка и пошёл в коридор.

Пёс уже весело болтал с Юриными подругами. Те громко ржали от его баек. Одеты они были просто: в короткие юбки из кожи, короткие куртки, у одной на меху, у остальных летние, холодные. У одной, самой молодой на вид, на ногах были кроссовки, у двух других размокшие туфли. Те, которые стояли ближе и были хорошо видны, оказались отвратительно накрашены: губы жирно намалёваны, на щеках осыпавшаяся краска с бровей и ресниц. Одна была некрасива, большерота, и прямо липла к Псу, а тот плотоядно поглаживал её по бёдрам.

– Видал, Максим какой развратник, – подленько хихикнул Юра. – Ох, истосковались вы тут по бабам, гляжу.

Сашка прислонился к стене и смотрел на ту девчонку, которая стояла подальше в темноте коридора. Что-то в ней было неуловимо приятное, домашнее. Тем временем к ней направился Юра. Он протянул ей папироску, дал прикурить, и стал о чём-то рассказывать. Сашка подошёл.

– Ну что, решился? – Юра сунул в руку бутыль. –  Ладно, валяй. Дарю как другу и командору. И бутылку у себя поставь, выпьем позже.

Девушка была невысокого роста, совсем не накрашенная и с редкими, как у Кати, веснушками на переносице. За Сашкиной спиной Юра повёл одну девицу в пустую Женькину комнату, а Пёс уволок другую к себе. «В Женькиной комнате даже кровати нет» – почему-то подумал Сашка, и ему стало противно. Кеша прошёл мимо него, на ходу обронив:

– Я пошёл к Кате. Хочешь, догоняй.

Сашка молчал. Он понимал, что надо бежать за Кешей, но не двигался с места.

– Ну, чего ты на меня смотришь? – наконец спросила девушка. – Говори, куда идти.

– Сюда, – Сашка показал дверь в их с Кешей комнату.

Девушка прошла и почему-то села именно на Сашкину лежанку.

– Тебя как зовут? – спросил Сашка.

– А тебе не один хрен? – девушка расстегнула куртку. – Юбку снимать или так будешь?

Сашка смутился. Что делать дальше, было совершенно не понятно. Он вздохнул, сел на Кешино место и, спрятав под лежанку бутыль, предложил:

– Давай, поговорим, что ли.

– Поговорим? – девушка засмеялась. – Вы мне за разговоры две марки заплатили? Ты что, больной или маленький ещё?

– Я не могу так, я думал, нужны какие-то чувства, любовь что ли. Человек, он ведь не животное.

– Думал? – девушка засмеялась. – Ты ещё и думать умеешь? А любовь – это фигня полная. Вот ты разве влюблялся?

– Да, – сказал Сашка, – только зря. Она мне не пара.

– Не пара… Ну, если она из центра, то, конечно, штурмовику не пара. Только ты сильно не обольщайся, не такие уж они в центре все чистые и замечательные. Знаешь, вешают одному парню лапшу на уши, а потом перед каждым лавочником крутым ноги раздвигают… У них всегда запасной вариант есть. Мальчик-колокольчик типа тебя, который во всё верит.

– Не все девушки такие, – сказал Сашка.

– Да все! – она махнула рукой. – Все только о выгоде думают. А штурмовик – не выгодно.

«А ведь и правда, – вдруг подумал Сашка, – ведь Катя пойдёт замуж за Кешу, которого не любит. Потому что тот уходит из штурмовиков». То, что Катя ещё не согласилась, почему-то вылетело из головы. Сашка разозлился и сказал девчонке:

– Не суди всех по себе. Ты просто тупая шлюха.

– Я-то шлюха, – девчонка наклонилась над мангалом,  прикуривая очередную папироску, – а ты говённый штурмовик. Сдохнешь на боёвке и никто о тебе не вспомнит.

Сашка подскочил к девушке и дрожащими руками швырнул её к стене. Она, ударившись, ойкнула и, присев, закрыла руками голову. Сашка, схватив её за волосы, поднял, ощущая дикую злобу. Приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не ударить ещё.

– Вот ты как с командором общаешься! – глядя в испуганные глаза девушки, сказал Сашка. – Ты сейчас должна очень хорошо Бога попросить вместе со мной, чтобы живой отсюда уползти, ты это понимаешь? Сейчас я суну твою морду в мангал и увидим, кто из нас говённый. Или устрою тебе несчастный случай. И вечная память. Ну что, сука, поняла?

– Отпусти, – зло прошипела девушка, и Сашка, неожиданно легко разжав руку, отпустил её. Она молча отряхнула штукатурку и ушла в коридор. Стукнула дверь на лестничную клетку.

«Какая стерва, – думал Сашка, тяжело дыша. – Катя не такая. Это неправда всё… Сдохну на боёвке… Да, сдохну, но это не её дело. Лучше уж быть мужиком и пулю получить, чем как она… Надо успокоиться, чего я так распсиховался из-за какой-то проститутки?» Сашка закурил, заметив, что сигарета прыгает в руке: «Я ударил девушку и я прав… Да и не девушка это, скорее животное, если за деньги готова таким скотством заниматься. Неужели нельзя в нашем городе, какой бы он уродливый не был, найти приличную работу, хоть уборщицей, хоть в мастерских». Сашка посмотрел на противно дымящий красный уголёк на кончике сигареты: «Вот и жизнь у неё такая же – с виду красивая, а дымит отвратно. А потом наступят на неё и затопчут, или просто станет старой, никому не нужной, ничего делать не умеющей. Будет ночевать у нас на развалинах, просить на лепёшку, на горстку гречки грошей, а штурмовики будут проходить мимо и в протянутую руку плевать». Сашка выбросил сигарету и она, ударившись о стену, брызнула огоньками и тотчас погасла. «А пошли они все», – решил он и, откупорив бутыль, сделал большой глоток.

Через пять минут пришёл Юра и, почесав за ухом, сказал Сашке:

– Быстро ты оттянулся. Ну не переживай, это в детстве бывает. То есть, по молодости.

– Юра, давай пить, – предложил Сашка.

– Сейчас, кружки принесу, – засуетился Юра. – Да ещё Пса позову и девок…

– Зови, – махнул рукой Сашка. – Зови хоть Уксуса. Мне пофиг.

29.

Гостей набилась полная комната: Пёс с Юрой, пара шлюшек, Гога и ещё несколько малознакомых парней из соседних высоток. Юрин самогон хоть и оказался плохим, но действовал убойно. Уже после второй кружки комната вокруг стала покачиваться. Подсевшие к Сашке девицы лезли целоваться, обдавая его запахом дешёвого курева и дрянных румян. Сашка отворачивался, но потом не выдержал напора самой упитанной и был измызган слюной. Оторвавшись от липких губ, Сашка почувствовал, как все смотрят на него. Незнакомые парни с завистью, девица – победно, а у Пса, как показалось Сашке, взгляд был задумчивый.

– Ты, командор, сильно не напивайся, ты пьяный дурной, – через минуту напомнил Пёс.

– Я тоже дурная, – заступилась за Сашку одна из проституток. – Ой, блин, такая дурная.

– Хрен с тобой, – вздохнул Пёс. – Этот тип ещё из автомата может палить…

– А у меня автомата нет. Только вот, – Сашка помахал в воздухе браунингом и опять сунул его за пояс. – И то не заряженный. Так что вы в безопасности.

Все, кроме Пса, почему-то захохотали.

– На прошлой боёвке ещё был у нас Шурик, к фермершам ходили. Вот они сочные… – начал было Юрик.

– Ты всё про своих баб, – оборвал его Сашка, – Успеешь ещё рассказать. Мы тут мой день рождения празднуем, или что? Может, следующего не будет. Надо выпить.

– Точно, – согласился Пёс. – Это повод. Вот мы Волка день рождения праздновали, так он так и говорил: пейте последний раз.

– Ага, – припомнил Юра, – в моей группе тоже перед боёвкой у одного чувака справляли именины. Теперь степь удобряет.

– Давайте, – предложил Сашка, – выпьем за наших друганов погибших.

Сашка разлил остатки самогона по кружкам, открыл две банки тушёнки: свою и Кешину. Взяв кусочек, передал остальным. Последними были девицы, которые принялись пальцами выскребать жир со дна банки, громко чавкая и хихикая. Сашка представил на их месте Катю и отвернулся. Катя была не такая. Катя была милая и добрая. И ещё очень одинокая. «Ей сейчас нужна поддержка, помощь. Когда я болел, Краевы мне помогли. Катя свечки жгла, – думал Сашка. – А Кеша пошёл к ней сегодня один. Конечно, Кеша много лучше чем я. Он бережливый, всегда трезвый, может, станет богатым лавочником». Та, убежавшая от Сашкиного гнева проститутка, похоже, была права: лавочник – это выгодно. Так что Катя будет встречаться с Кешей, а потом выйдет за того замуж и родит ему детей. А у Сашки, штурмовика, пьющего и нервного, нет никакого будущего. Кроме, пожалуй, таких вот девиц, как эти, сидящие рядом…

В комнате стало почему-то тихо: ни тренькания Юриной балалайки, ни смешков шлюшек, ни болтовни незнакомых парней. Сашка обернулся и увидел только Пса, сидящего на Кешиной лежанке и почему-то сосредоточенно глядящего в каску, которую держал в руках.

– А все где? – спросил Сашка.

– Ушли, пока ты тут мечтал, закатив глаза, – сказал Пёс и отложил каску. – Алкоголь кончился, вот они и ушли. К Уксусу. Он тоже что-то празднует.

– Забавно, – хмыкнул Сашка. – А ты чего не пошёл?

– Мне хватит уже, – пояснил Пёс. – Да и тебе хватит. Ты собирался куда-то.

– Угу, к девушке. Ты, Максим, ходил к девушкам?

– К проституткам? – уточнил Пёс.

– Нет, к нормальным. К гимназисткам, например.

– Я некрасивый, – признался Пёс. – К шлюхам, ещё куда не шло, а нормальным я не нужен. Да ещё и штурмовик.

– А ты хоть раз любил?

– Любил, а что с того, – Пёс вздохнул и напялил каску. – Даже признался. Конечно, мой объект влюблённости меня послала. Сказала, что мои нездоровые чувства выводят её из себя. И вообще, мол, иди, Максим, на… Далеко, в общем. Наверное, она была права. Я так поразмыслил потом…

– Давно?

– Давненько уже, – Пёс пошёл к выходу из комнаты. – Пойду вздремну. И тебе советую.

Сашка, оставшись один, почувствовал вдруг себя совершенно потерянным и поспешил из комнаты, стремясь пойти куда угодно, пусть даже к Уксусу, лишь бы не оставаться здесь.

В коридоре Сашка столкнулся с Шизом, внимательно посмотревшего на него. Сашка остановился, ожидая каких-то обычных Шизовых слов, но тот молчал.

– Чего, Шиз, скучаешь? А у меня день рождения. Бери пузырь и айда к коменданту бухать.

– Тебе это не поможет, – произнёс Шиз.

– Кретин, – сказал ему Сашка, уходя.

Через десяток минут, раздобыв полбутылки ячменного пива, Сашка вошёл в квартиру Уксуса. С порога его обдало жарким, словно банным воздухом, в котором смешался пот и сивушный запах. Уголь здесь явно не экономили. С кухни раздавались стоны проституток, отрабатывающих водку, пищу и хорошее отношение. В коридоре валялся лицом в собственной рвоте какой-то парень. Перешагнув через него, Сашка оказался в бывшей комнате Волка, где собрались уже парни из соседних бригад, в их числе Гога с Джоном и Юра. Они приветливо помахали ему и усадили рядом, на продавленный мягкий диван, неизвестно откуда взявшийся здесь. Скоро появился сам Уксус, на ходу застёгивая штаны и, увидев Сашку, вдруг предложил на выбор несколько стаканов разной выпивки от бурды из картофельных очистков до чистого спирта.

– Давай, командор, выпьем, сучёныш. Хорошо, я тебя ещё не пришиб со зла, – сказал он.

Сашка пил и с каждым новым глотком чувствовал себя всё более раздражённым. Всё смешалось в голове: самогонка, пиво, слова Пса, слова проститутки, Катино «Я тебя люблю». Всё это слилось в какую-то неподъёмную, неохватную безнадёгу…

– А ты чё к бабе своей не пошёл? – поинтересовался подсевший Юра. – Чё к ней Янсен попёрся?

Юра был совершенно пьяный, гимнастёрка его была расстёгнута, лысина блестела от пота.

– Правда, – Сашка помотал кружащейся головой, – зачем он попёрся?

– Так ты проверь, – предложил Юра.

Сашка встал, махнул рукой, чуть не свалившись, и сказал:

– Ладно, пацаны, шикуйте, а я к своей тёлке пошёл.

Пьяный Гога и несколько Уксусов помахали ему руками.

– Я с тобой, – заплетающимся языком сообщил Юра.

Они вышли на улицу. Конечно, автобуса не предвиделось и в центр пришлось идти пешком.

– Зачем мы туда идём? – периодически интересовался Сашка.

– К твоей девке, – напоминал ему Юра.

Дорога казалась изрытой ямами, кочковатой, грязно-липкой. Сашку сильно тошнило и пару раз вырвало, но легче от этого не стало. Возле самого дома Кати стоял киоск, где Юра купил ещё выпивки. Сашка, преодолевая отвращение, сделал из горлышка несколько глотков, потом Юра тоже отхлебнул, а бутылку завернул в газетку.

– Спрячем от девушки, – сказал он, подмигивая.

Катя открыла сразу и улыбнулась:

– Я так и знала, что ты придёшь. Хоть Кеша и врал, что нет. А мама уехала. Мы с Кешей дома одни.

– Одни? – тупо переспросил Сашка. За длинную дорогу он несколько протрезвел, но всё равно соображал плохо.

За спиной Кати показался Кеша. Оглядел Юру и Сашку с осуждением и сказал:

– Наквасились, аж на ногах не стоите. Как не стыдно!

– Мне стыдно? – удивился Сашка. – А ты вообще, чего сюда приволокся? Я тебя отпускал? Ты чего, правил не знаешь? Уходишь – предупреди командора.

– Ты говно, а не командор, – заявил Кеша.

– Пойдёмте в дом, – предложила Катя. – Я чай поставлю. Проходите.

Юра подмигнул Сашке и шепнул:

– А чё это они тут делали одни? Ты подумай.

Сашка исподлобья оглядел Кешу и подумал, что на самом деле Кеша пришёл не просто так. Наверняка, он целовал Катю… И не только целовал. А она ему всё позволила, потому что он выгодный жених.

Сашку зашатало.

– Ты сукин сын, – зло сказал Кеша, хватая его за воротник, чтоб он не упал, – нализался так, что на ногах не стоишь! Я тебя как человека просил: пойдём вместе!

– Не надо, Кешечка, его ругать, он не специально, –  вмешалась Катя. – У него просто праздник.

– Да, суки, у меня праздник. У меня-то праздник. А у тебя и Кешечки твоего? – Сашка изо всех сил отпихнул от себя Кешу и прижал к стене Катю. Тоска и злость вдруг слились вместе и выплеснулись наружу в виде отдельных слов, фраз, ни одну из которых Сашка не решился бы произнести раньше. А теперь было всё равно. Хотелось сделать как можно больнее этой дуре, позарившейся на Кешу, Кеше, себе самому. И Сашка кричал: – Да, у меня праздник. Я сегодня жив. Завтра, может, меня на боёвке убьют. В любой день вызовут и убьют. Придёт Кролик и скажет: «Готов кровь проливать?» Что ты, Ерхов, скажешь? Скажешь: «Есть!» Мы же дохнем, как собаки. Олега вон очередью из броника прошило, от Волка вообще ничего не осталось, папе твоему ноги оторвало. Я видел его! Он ужасно умер! Поэтому и гроб запаяли, чтобы у тебя крышу не унесло, когда глядеть станешь! И многих так… Вы это ни черта не знаете! У вас, сук, всё хорошо! Никакой войны нет! Посмотришь, так всем в центре плевать, что нас там убить могли. Вас бы в степь! Вот что ты тут в войну делала? В свою мерзкую гимназию ходила? Крыс разводила? А ты их жрала? – По щекам у Кати покатились слёзы. – Что сопли распустила? Хреново тебе? А чаи тут пить пока других убивают не хреново, а от одного парня к другому перебегать не хреново? Сашенька, Сашенька, а теперь прыг – и Кешенька! – Сашка пошарил за поясом и вытащил свой браунинг. – А вот когда возле твоей рожи пистолетом махают – ты это хоть раз чувствовала? – он направил пистолет в лицо Кати. Катя молча плакала. – Не бойся, он не заряжен. Я, конечно, могу зарядить и выстрелить, но не буду. Молись своему Богу, который делает таких свиней, как ты. Кстати, спасибо за свечи. Я их на этот классный пистолет сменял.

Сашка опустил руку и повернулся к Кеше. Тот стоял совсем белый.

– Ну, давайте, целуйтесь, тыры-пыры, – сказал Сашка напоследок и, шатаясь, пошёл из квартиры вон.

Дорога до дома казалась очень долгой. К развалинам Сашка уже не шатался и не спотыкался. Он только ругал себя. Ругал последними словами. Конечно, он понял, что произошло, но изменять что-то было уже поздно. Войдя в развалины, он вытащил браунинг и зарядил его. Совсем неподалеку слышались вопли пьяных штурмовиков и их подруг. К Сашке опять вернулось то далёкое, почти уже забытое чувство одиночества. Сейчас он был один, в одночасье, по своей же глупости и несдержанности растерявший всех близких друзей. Вчерашний сон казался сейчас куда лучше, чем реальность. Под ногами вдруг послышался не то визг, не то хрюканье. Что-то чёрное бросилось бежать. Сашка вскинул пистолет и выстрелил. Потом выстрелил ещё раз. Небольшое чёрное существо упало неподалёку. Оказалось, что это была жирная крыса, вернее всё, что от неё осталось. «Для крысы сегодня уже наступило, – подумал Сашка. – Интересно, когда оно наступит для меня?» Послышались шаркающие шаги. Из темноты показался пьяный парнишка.

– Чего стреляешь? – спросил он.

– Да так, патроны лишние, – сказал Сашка.

– Ну так отдай мне, – хмыкнул парнишка.

– Держи, – Сашка отдал ему пистолет и быстро пошёл от этого места. Удивлённый парень ещё кричал вслед, но Сашка его уже не слышал.

На мешках сидел Зомби, вертел в руках самокрутку и плевал себе под ноги. Сашка хотел пройти мимо, но Зомби молча подставил ему подножку.

– Охренел? – заругался Сашка, свалившись на мешки. – В рыло хочешь?

– Не, – идиотски улыбнулся Зомби. – Хочу сигарету за новость.

– За какую новость?

– Сигарету гони.

Сашка достал из кармана немного махорки и газетный обрывок:

– Хватит с тебя. Новость?

– Тебя пацан какой-то чокнутый искал. Прикинь, холод такой, а он в одной гимнастёрке, а на груди дыра, как от пули. Я хотел его на хер послать, а потом подумал, может тебе интересно, – Зомби опять заулыбался наполовину беззубым ртом. – Он там, наверху.

Сашка удивленно посмотрел на лестницу и подумал: «Кто меня мог искать?». В кухне на разломанном кресле сидел Шиз и рассказывал Павлику что-то про домовых. Дверь в комнату Пса и Юры была открыта, Пёс спал на полу, а у порога поблёскивали совсем раздавленные очки. Сашка поднял оправу, бросил на кровать и пошёл к себе. У мангала спиной к нему сидел пацан в чёрной форменной гимнастёрке и совал в огонь ветки. Сашка сел рядом, смотрел на пацана непонимающе. Это был Илья, бледный, конечно, но вполне живой.

– Привет, – сказал Илья. – С днём рождения!

30.

Чай вскипел, и Сашка с Ильёй прихлёбывали его из мятых кружек. Илья, щурясь, смотрел в огонь, а окончательно протрезвевший Сашка – на него.

– Я думал, ты умер, – наконец, сказал он.

– Ну ты же меня спас.

– А Контора?

– Утром приходили мужики какие-то, да я не стал ждать, чего им надо – вылез в окно, и пусть ловят. Только ты, Сань, зря им сказал своё имя, теперь они меня смогут у тебя найти.

– А ты им что сказал?

– Я молчал всё время, врач решил, что я немой после ранения.

– Ну ты даёшь! – удивился Сашка. – Ты же в Корпусе полчаса помолчать не мог, даже на построениях вертелся, поговорить хотелось. А тут столько дней!

– Жить захочешь… – мрачно сказал Илья.

– А почему ты меня в степи тогда бросил? Стукнул и бросил. А если бы я умер?

– Я же специально не сильно стукнул, а потом ещё подождал немного, убедился, что тебя подобрали. Так что умереть ты не мог.

– Мог, – мстительно сказал Сашка. – Я потом знаешь, сколько раз чуть не умер! А виноват ты. Из-за тебя меня выгнали.

– Ну, Сань, я же не знал, – Илья занервничал. – Я не специально! Ты ведь меня простил, мог ведь и не подбирать в степи, а подобрал.

– Я же не ты, и потом тебя Витька Шиз спас, – Сашка закурил. – Дать сигарету?

– Нет. Мне дышать-то до сих пор больно иногда, куда уж курить! Мне вообще так плохо, Сань! Всё наперекосяк…

– У меня, думаешь, лучше? – Сашка невесело усмехнулся. – Ты меня так подставил… Да и не меня одного. Краева из-за тебя в пехотную часть перевели, а потом он на Южном погиб. Василя, Макара, Вовку – всех выгнали. К матери моей из Конторы приходили… Ради чего? Зачем ты в этот Энск побежал? Теперь-то можно сказать?

– Можно, – Илья кивнул, – только ты, Сань, не смейся. Я сам теперь знаю, что дурак. Только тогда мне казалось, что я всё правильно делаю…

Илья замолчал, поболтал в кружке остатки чая и, глядя в пол, сказал:

– Я к отцу своему бежал.

– К отцу? – Сашка оцепенел. – У тебя же нет его…

– Конечно, нет! – Илья встал, подошёл к окну, встал, отвернувшись от Сашки, и сказал в это окно: – Только когда мне сказали, что есть, я поверил.

– Кто сказал?

– Один офицер у нас в Корпусе. Тебе незачем знать, кто… Сань, ты не понимаешь… Ты не жил в приюте. У тебя мать не умирала…

Сашка промолчал.

– Она мне говорила, что отец был солдатом и пропал без вести. То есть погиб, а могилы не было. А в приюте знаешь, как к нам относились… Особенно к тем, у кого никаких родственников не было. Да что приют, – в голосе Ильи появилась обида, – даже в Корпусе. Никто не считал меня таким, как все. Потому что я был приютский. Хоть что бы я делал, хоть как бы учился, всё равно я был там не своим. А тут этот тренер… Он мне сказал, что всё обо мне знает, что мать мне врала от стыда, а родила меня от солдата из Энска, когда они в ту войну их посёлок взяли. Он сказал: хочешь отца увидеть?

– И ты захотел… – закончил за Илью Сашка.

– А ты бы не захотел? Он и просил-то ерунду: мол, ему пакет надо в Энск передать, так вот он мне карту даст, адрес в Энске, а я, как пакет отдам, могу там остаться и отца найти. Теперь я думаю, он сам перебежать хотел, только связей у него не было, вот и послал меня, дурака, наугад – авось получится.

– И что? Он тебя обманул про отца?

– Естественно. Пакет у меня забрали, пинков надавали – и в штрафбат. Там мне уж и приют за мечту показался. Вот, у Форпоста нас в бой кинули, когда уже понятно стало, кто победит. Так, считай на убой. Мы с пацанами двумя испугались, решили к вам перебежать. Я сказал, попытаемся в штурмовики записаться. Форму вот с трупов поснимали, да мне не повезло: как шарахнуло в грудь, думал, сдыхаю, потом очнулся – грузовик и ты на меня смотришь, второй раз очнулся – опять ты. Я думал, это бред такой. Думал, не может быть, чтобы мы встретились. А теперь я пришёл, чтобы всё объяснить. Мне теперь ни тут, ни в Энске места нет. Найдут – расстреляют. Так чтобы хоть ты зла не держал.

– Да пошёл ты, злиться на тебя, – вздохнул Сашка.

Он посмотрел на Илью. Тот был одет совсем легко и, добираясь сюда по развалинам, наверняка замёрз. А ещё, наверняка, Илье было очень страшно. Потому что только холод, боль и страх можно было получить в городе легко, а счастье и тепло приходилось добывать. И в Энске, наверное, тоже. И везде. Во всех-всех городах, разбросанных по земному шару… Кроме, пожалуй, только одного.

– Илья, а ты слышал про город счастья на юге? – поинтересовался Сашка.

– Слышал, – неожиданно сказал Илья. – В Энске, в бараке штрафбатовском пацаны болтали. Типа, развалин там нет, и никто друг друга не убивает…

– И конопля на улицах…

– Может быть, – Илья глубоко вдохнул, скривился от боли. – Вот зараза, болит и всё.

– Илья, – Сашка подошёл к другу и встал рядом, – ты вон до Энска добрался. Как думаешь, вдвоём мы добежим до того города?

– Нет. У нас ни карты, ничего. Мы подохнем в степи, Санька. Да и тебе-то зачем бежать, ты что, мать одну бросишь?

– Она умерла, – сказал Сашка. – Сердце.

– После того, как тебя выгнали? – сочувственно спросил Илья.

– Да. Я думал, скрою, что из Корпуса вылетел. Пошёл в штурмовики, а зря. Ещё и командор теперь. А какой из меня командор? – Сашка подвигал железным прутом угли в мангале. – И ещё… ты помнишь Катю Краеву?

Илья кивнул.

– Я её люблю, – Сашка первый раз сказал это вслух. Звучало странно.

– И это повод убегать из города?

– Да. Я ей таких гадостей сегодня наговорил, пистолетом напугал. Хуже Уксуса, нашего коменданта. А она не виновата нисколько, она любит меня. Любила… Теперь всё кончено, она меня ненавидит. И правильно, потому что я злой стал после войны. Я застрелиться хотел на боёвке. Испугался. А выпустил бы себе тогда мозги и не мучился бы сейчас…

– Может, просто объясниться с Катей? – спросил Илья. – Может, простит?

– Нет, такое, Илья, не прощают. Раньше мне казалось, что я Катю не люблю, а теперь поздно. И ещё мой друг собрался на ней жениться. Я не смогу, чтобы всё спокойно было. Я, как сегодня, чего-нибудь натворю. Поэтому нужно бежать…

Стало тихо, только огонь потрескивал, наполняя комнату теплом и дымом.

– Сань, ты не прав. Нельзя бежать куда попало. То, что ты говоришь, грустно, но не повод помирать…

– Идиот! – Сашка зашагал по комнате. – Мне теперь кажется, что ты дурней, чем я. Как ты не понимаешь! Тут больше ничего не будет! У тебя не будет, и у меня тоже! А там… Вдруг мы дойдём! Вдруг нам повезёт!

– Сейчас бежать – безумие, – сказал Илья.

– Безумие? – переспросил Сашка. – Конечно. Хочешь, я тебя познакомлю с одним парнем, он тебе всё о безумии расскажет…

– Мы погибнем.

– Мы погибнем, даже если не побежим.

Илья неопределённо пожал плечами и снова отвернулся к окну.

Дверь с громким стуком открылась, и в комнату вошёл Кеша.

– Ну, Санёк, ну, скотина! – заорал он с порога и только потом увидел Илью. – Чё тут у нас, новенький? Вроде рожа знакомая.

– Новенький, – сказал Сашка. – Мы его в бурю в степи подобрали, помнишь? Вот он к нам пришёл.

– Хорошо, что пришёл. А то бы я тебе, Сашка, сейчас так треснул!

– Да чего уж теперь, – вздохнул Сашка. – Кеша, я гад, я был не прав. Обидел хорошую девушку, она меня теперь ненавидит…

– Не угадал, – мрачно сказал Кеша. – Она потом полчаса ныла, какой ты хороший и как тебя наша жизнь блядская довела. А я ведь на тебя так разозлился, что Рощика оттуда пинками выкинул, и тебя отпинать решил, тебе повезло, что этот парень пришёл.

– Повезло, – подтвердил Сашка: «Мне очень повезло. Теперь мы с Ильёй уйдём из этой помойки. Туда, где люди – это люди, а не червяки».

– Говоришь тебе, Ерхов, говоришь, а ты ни фига не слушаешь… А потом получается ерунда, – Кеша вылил из чайника остатки воды в кружку, глотнул. Потом полез в карман, извлёк что-то, бросил на Сашкину постель. – Это тебе, алкоголику, подарок на день рождения. Катя передала.

Сашка поднял мохнатый попмончик с глазками.

– Кузька. Катя говорила, он счастье приносит… А вы жениться будете или нет?

– Нет, – Кеша вздохнул. – Я ей всё-таки не нравлюсь совсем. Зря учебник покупал. Может, тебе продам.

– Не надо, – усмехнулся Сашка. – Я с биологией знаком немного, в гимназии учил.

– Плохо мне, – Кеша снял шлем, отбросил его в сторону. – Я ведь Катю правда люблю. Хотел из-за неё из штурмовиков уйти, договорился мастерскую купить. А теперь…

Илья, всё это время стоявший у окна, громко закашлялся. Кеша осёкся, присел на свою лежанку, обхватив руками наголо стриженую голову.

– Давай, Илья, я тебя в Женькину комнату отведу, куртку тебе свою дам, да растопки, – предложил Сашка, – протопишь получше, да ляжешь. А завтра всё и решим. А то у меня голова от сегодняшнего празднования болит. И утро скоро.

Кеша сходил в комнату Шиза, приволок оттуда спящего Павлика и уложил его на свою лежанку. Затем улёгся сам.

Сашка, накрывшись одеялом с головой, долго лежал и прислушивался: остывающие угли тихонько потрескивали, за стенкой шуршала крыса, сопели Кеша с Павликом. Едва закрывались глаза, как перед Сашкой начинали пробегать все события сегодняшнего дня, начиная со злосчастной проститутки и заканчивая Ильёй. Спасение было только в одном: открыть глаза и снова прислушиваться. Сашка откинул одеяло и присел. Из мангала неслышной струйкой растекался по комнате дым. Сашка взмахом руки попытался разогнать струйку, но та, разлетевшись несколькими облачками, вскоре снова восстановила течение. «Повелитель мира», – улыбнулся себе Сашка. Он надел телогрейку и, тихонько затворив за собой дверь, вышел. В квартире было тихо настолько, что стук ботинок начал больно отдаваться в ушах. По лестнице Сашка побежал. Ноги вынесли его на улицу, на сквозящий ветер и только тогда стало легче. Сашка сел на корточки у подъезда. Сверху было небо, с которого вдруг исчезли все тучи, и тысячи звёзд. И все Боги смотрели на Сашку через тысячи щёлочек, зло смеясь над ним, отчего становилось всё страшнее и страшнее. Особенно, наверное, зол был Катин Бог. Может, он даже прицеливался, чтобы метнуть в Сашку какой-нибудь молнией. Сашка даже голову в плечи втянул, настолько реально представилось ему, как вот-вот раздастся гром и с неба шарахнет разряд. И спрятаться ему негде. Да и как спрячешься от Бога… Он сжал в кулак руку в кармане. Рука наткнулась на что-то мягкое.

– Кузька, – сказал Сашка растерянно.

А потом вдруг понял, почему Катин Бог медлит, и не убил его до сих пор. Потому что и теперь Катя его защитила. Защитила своим наивным талисманом. Сашка сжал домовёнка в руке и облегчённо вздохнул. Всё будет хорошо. Всё вот-вот наладится. Илья вернулся. Илья не виноват. Его просто обманули, а сам он не хотел никому зла… И он, Сашка, не хочет никому зла. Он пойдёт к Кате и попросит прощения, попытается всё ей объяснить… А если Катя его не простит, он пойдёт ещё раз и ещё… Столько, сколько понадобится…

Боги устали смотреть на Сашку и звёзды стали потухать, уступая место на небе солнечным лучам.

31.

Утром Сашка чувствовал одну только усталость. В квартире было тихо, но глуховато пробивалось сквозь стену моление Шиза. Без чётких слов Шизово бормотание было ещё заунывнее, чем обычно. Его неразличимая скороговорка то срывалась на знакомый «Аум-м-м», то вновь переходила в предложения. Спать под эту молитву не представлялось возможным, потому что тянуло разобрать фразы. Как будто Шиз мог говорить нечто, что позволило бы решить все проблемы… Отбросив одеяло, Сашка нырнул в холод комнаты и, обувшись, прошёл до Шизовой двери. Постучал. В комнате стихло. Сашка постучал снова. По второму стуку Витька всё-таки открыл.

– Витька, что ты сейчас бормотал? – спросил Сашка.

Шиз отчего-то нахмурился и, скрестив руки на груди, мрачно сказал:

– Это я не для тебя говорил. А если ты ко мне за советом, то обойдёшься. Мне не интересно за тебя придумывать твою жизнь.

Облезлая дверь захлопнулась перед Сашкиным лицом.

«Ну и пошёл ты», – с обидой подумал Сашка, Шиз же тем временем вновь продолжил бормотание.

Немного постояв, Сашка направился к соседней двери. Необитаемая Женькина комната давно выстыла, из многочисленных щелей поддувал ветер. Дверь, хотя Сашка и открывал её очень осторожно, скрипнула. Илья, свернувшийся калачиком на голой панцирной кровати, приподнял голову.

– Хотел проверить, не привиделся ли ты мне вчера с перепоя, – сказал Сашка. – Разбудил?

– Я не спал, – ответил Илья, через слово кашляя. – Холодно здесь. Да и думал. Ты хоть отдохнул?

– Нет, – признался Сашка. – Не могу заснуть. Столько вчера произошло…

– Не нужно было мне приходить, – сказал Илья. – Я уже понял. Я ведь могу снова тебя подставить…

– Ладно тебе, – Сашка сел на кровать рядом. – Устроишься в бригаду, никто и не найдёт тебя. А весной мы уйдём из города. Весной тепло, мы обязательно дойдём.

– Сань, я уже покойник, – грустно сказал Илья. – Знаешь, чего хочу? Поквитаться. У меня в городе одни долги: одним я должен, другие мне… Я многое узнал за три месяца. Знаешь, в Энске такие же люди, что и здесь. Зря нам в Корпусе болтали, что живут они хуже нас, что там только голод, зараза, да военный завод. Ничего подобного. Там всё то же самое, как тут. И развалины, и Корпус, и Глава, и фабрики, и лавочники, и старушки с авоськами. Даже «Красные братья» там есть. Одно отличие: они считают нас врагами, а мы их… Кстати, помнишь плакат: «Мы – на защите города»? В Энске я видел точно такой же. Я даже смеялся, правда… А в бригаду я не пойду. Навоевался уже по самое горло, комком стоит. Я поживу с недельку, а потом, может, устроюсь куда-нибудь. Так лучше будет и тебе и мне.

– Наверное, так лучше, – вздохнул Сашка. – Только как же Контора?

– Я так устроюсь, что мне Контора будет нипочём. Туда, откуда они меня не достанут.

– Они тебя и здесь не достанут.

– Ха, – Илья хотел было засмеяться, но вместо этого, видно, сделал себе больно и надолго закашлялся. – Вот блин, – ругнулся он, прокашлявшись. – Думаешь, Санька, здесь нет осведомителей Конторы? Может даже в твоей бригаде кто-нибудь им рапорты пишет. Ты не присматривался к своим?

– Да нет тут никого из Конторы, – принялся убеждать друга Сашка. – Думаешь, я в людях ничего не понимаю?

– Думаю, ничего, – Илья поднялся и посмотрел в окно. – Светает, кстати. Какие у тебя планы на сегодня?

– Не знаю. Надо бы сходить в штаб, там зарплату могут выдать. Пойдёшь со мной?

– Нет, я здесь посижу, – отказался Илья. – Хотел тебя попросить, если не сложно, купи мне лекарство, я тебе название напишу.

– Я куплю тебе. И лекарства, и одежду тёплую.

– Ты настоящий друг, Сань… Только я не знаю, когда смогу долг отдать. Извини…

– Я тебе не друг, а брат, – сказал Сашка. – Какие могут быть счёты?

Выйдя из комнаты, Сашка услышал где-то в этажке крики, а затем и стрельбу. Пальба была автоматная. Пёс, Кеша и Павлик выскочили из комнат.

– Что за беда? – спросил Пёс, напяливая на нос оправу от очков и близоруко через неё щурясь.

– Видать, Уксус с перепоя развлекается, – предположил Кеша. – Не к добру это. Думаю, разумнее всего будет на лестницу не соваться.

– Мне надо, – вздохнул Сашка, – мне в штаб, а потом к падальщикам.

– И мне надо к падальщикам, – поддержал его Пёс, – я без очков ни хрена не вижу. Поеду в центр, там они и оптикой торгуют.

– А в штаб ты за зарплатой? – поинтересовался Кеша.

– Да.

– Тогда я с тобой. На всякий случай.

Выстрелы прекратились. Сашка подождал минуту и предложил:

– Ну раз нам всем в одну сторону, пойдёмте вместе. Заодно заберёте сразу свои деньги.

Парни переглянулись.

– И я с вами, – обрадовался Павлик.

– Да ну тебя совсем, – Кеша отвернулся, – начнёшь у краснобратых скулить: Кеша, купи то, купи это… Вы, салаги, все такие. Или сопрёшь чего-нибудь, а они в нас дырок наделают.

– Кеша, я не буду, – заныл Павлик, – не буду ни скулить, ни воровать. Ты только купи мне конфетков. Хоть маленьких.

Сашка с Псом засмеялись. А Кеша засунул руки в карманы и сказал:

– Сдался ты мне, конфеты тебе покупать. Нашёл, блин, дурака.

Однако Павлик всё-таки увязался за ними. Дорогой к штабу Кеша, как обычно, говорил много, но старательно обходил вчерашние события, рассуждая то о ценах в городе, то о сапогах, которые кондоры тихо завезли на склад, но пока никому не выдают, то о Псе-растяпе, который теперь как минимум ползарплаты угробит на новые стёкла для очков. Пёс хихикал, запинался, прищуриваясь, определял более безопасную дорогу и запинался снова.

В холодном штабе, пропахшем сыростью, было тихо. Несколько гонцов играли в кости, ругаясь простуженными голосами. Кондор, курирующий их район, вызвал Сашку лично к себе и, через слово вставляя ругательства, говорил о недопущении пьянства в их этажке, а так же, тихим голосом, поведал о возможных провокациях со стороны внутренних войск и Конторы, и необходимости в любой ситуации выгораживать своих солдат. «Если что, никто из штурмовиков не виноват», – подвёл кондор итог разговору. «Какие провокации?– подумал Сашка. – Кому мы на фиг нужны, провоцировать нас!» После этого Сашке дали, наконец, подписать смету по выдаче бригаде продуктов, заявку на пополнение и выдали зарплату за предыдущий месяц. Парни радостно разобрали марки и отправились на остановку, а оттуда поехали в Торговый центр «Красных братьев».

Торговый центр был совсем не похож на тот магазин падальщиков, где покупали когда-то вещи Сашка с Кешей. Это был самый известный магазин в городе: большое трехъярусное здание с широкими площадями, заполненное всегда покупателями со всех городских районов. В этом месте можно было купить всё: от буханки хлеба до самых диковинных вещей. Сашкина мама сюда почти не ходила из-за дороговизны, только к началу учебного года покупала здесь гимназическую форму и, в канун Нового года, редкие игры вроде конструкторов из алюминия и сборных моделей самолётов и кораблей. Поэтому задолго до праздника Сашка принимался считать дни, а потом, получив заветную коробку, открывал не сразу и иногда – с закрытыми глазами, на ощупь пытаясь определить, детали какой конструкции находятся внутри…

Сидя в тряском автобусе, Сашка думал, что же купить в подарок Кате. Ведь не сегодня-завтра нужно идти мириться. Пёс с Кешей тоже были погружены в размышления, а Кеша даже что-то подсчитывал, загибая пальцы и шевеля губами. Павлик сидел тихо, как будто до сих пор не верил своему счастью.

Уже у самого Торгового центра Сашка решил, что купит коробку настоящих шоколадных конфет. Таких, какие ел однажды, ещё совсем маленьким. Стоил шоколад бешеных денег, но Сашка решил, что раз он так отвратительно себя вёл, то подарок непременно должен был хорошим.

Торговый центр, несмотря на ранний час, был набит народом. Кроме продавцов Сашка увидел множество охранников в красной униформе, старательно наблюдающих за людьми, одетыми победнее. Один из охранников явно стал следить и за ним. Конечно, такой парень, как Сашка, на взгляд охраны, скорее годился на то, чтобы стащить с полки кукурузную лепёшку, чем на то, чтобы покупать шоколад.

Пёс предложил разойтись по отделам и через полчаса встретиться у входа. Сашка пошёл в продуктовую часть центра. Глаза разбежались от разноцветных баночек и коробочек на полках. Пугали только ценники. Кусковой шоколад, который продавец откалывал ножом по просьбе какой-то дамочки в весьма приличной одежде, стоил пять марок за сто граммов. Рядом на полке стояло несколько коробок с конфетами. Четырёхсотграммовая коробка стоила уже сорок марок. Наверное, потому что лежавший в ней шоколад был не наколот как попало, а сформован в виде плоских цветочков и сердечек, и упакован в блестящую, прозрачную сверху коробку с сиреневой ленточкой. Сашка помялся несколько минут и, наконец, решил, что дарить шоколад, отрезанный ножом, просто неприлично… Продавец окинул его подозрительным взглядом, особенно задержавшись на командорской нашивке, и долго мусолил в руках марки, определяя их подлинность. Наконец, коробка оказалась у Сашки в руках и он сунул её за пазуху, чтобы не уронить, не помять и чтобы на него не пялились прохожие. В аптечном отделе с Сашки взяли ещё восемь марок. Лекарство было порошковое, запечатанное в пластиковый флакончик. Вместо пробки на флаконе было два слоя бумаги, перетянутых резиночкой. Бумага по краям вытерлась, и несколько крупинок порошка просыпалось Сашке в ладонь. Сашка слизнул их, поморщился от горечи и подумал, что такую гадость должны раздавать бесплатно… На одежду денег не оставалось и Сашка решил, что отдаст Илье насовсем свою куртку, а сам будет ходить в форме.

У входа Сашку уже дожидался Пёс в очках с новыми стёклами. Увидев командора, он выругался:

– Уроды эти братья! За два стёклышка двадцать марок! Чтоб им самим света не увидеть!

Потом подошёл Кеша с бумажным пакетом и Павлик, посасывающий леденец.

Всю обратную дорогу Сашка ловил себя на том, что то начинает глупо улыбаться, то придумывать слова, которые скажет Кате. Придумывать, как он объяснит ей всё, расскажет про чудесный город на юге, и Катя простит его. И, наверное, всё, о чём он размышлял, тут же отражалось на его лице, потому что Кеша не сводил с него настороженного взгляда. А потом спросил:

– Подарок Кате купил?

Сашка кивнул и продемонстрировал край коробки. Кеша присвистнул, но ничего говорить не стал, а старательно принялся пялиться в окно автобуса. «Ревнует», – с улыбкой подумал Сашка. Кешу было немного жаль. Но тут уж ничем не поможешь…

В этажке Сашка дождался, пока Кеша отлучится из комнаты, спрятал конфеты на самое дно чемодана со старыми вещами, а чемодан запихнул под лежанку и прикрыл своим рюкзаком. Посмотрел со стороны – не видно. Он не то что бы совсем не доверял Кеше, но опасался, что Катины конфеты тот может взять и, если не продать, то подарить сам. Сашка вышел из комнаты и вошёл к Илье. Тот всё-таки спал, съёжившись на кровати. Но, как Сашка вошёл, услышал и поднял голову.

– Уже вернулся?

– Да. Лекарство тебе купил, а одежду нет, – сказал Сашка, протягивая Илье флакон. – Деньги все на конфеты потратил. Пойду с Катей мириться. А ты пока в моей куртке ходи. Она тёплая.

Илья кивнул, высыпал на ладонь горстку порошка и ссыпал его в рот. Сашка вспомнил, какой порошок горький и скривился. Но Илья, похоже, не заметил этой горечи. Он снова сильно закашлялся, а когда приступ прошёл, спросил:

– А уходить из города ты уже расхотел?

– Почему ты так решил?

– Тогда зря миришься. Не потащишь же девчонку через степь. Так и пусть она думает о тебе плохо, легче тебя забудет.

– А может она тоже пойдёт? – спросил Сашка.

– Ты что, угробить её решил? Я бы на нас с тобой грош не поставил, что дойдём, а с девчонкой…

Сашка пожал плечами.

– Я не знаю. Мне просто кажется, что здесь плохо всем. И мне и ей. А там станет хорошо. Ты меня не торопи. Надо подумать хорошенько и что-нибудь придумаем. Может, договоримся с кем-нибудь из кадетов, чтобы до Южного подбросили. Говорят, их туда сменами возят охранять. А может, ещё как-то. Мы придумаем. Дай только время.

Илья опустил глаза. И по его виду Сашка понял, что тот уже ни во что не верит и ничего не ждёт. И время для размышлений ему не нужно: он не станет размышлять. «Ничего, – решил Сашка, – ничего, я сам всё устрою. Я вас отсюда вытащу. И тебя, братишка, и Катю».

32.

В подъезде должны были дежурить парни из группы Уксуса, но вечером Сашка узнал, что пьянка коменданта ещё не закончена, и сам Уксус с друзьями в этажке отсутствует, а Хрипач, который периодически дежурил за всех, кто посильнее, заболел какой-то кишечной болезнью и сидеть в подъезде никак не может. Пришедший с утра Кролик недовольно поцокал языком, сказал, что непременно доложит кондору, как отвратительно Уксус выполняет свои обязанности, а пока пусть дежурит бригада Ерхова. С этим Кролик удалился, а Сашка с удивлением обнаружил, что дежурить, видимо, ему придётся самому. Шиза на пост посадить было никак нельзя, Пёс отпросился в город к матери, Юра исчез, не отпрашиваясь, а Кеша ушёл на склад, проверять слухи насчёт выдачи новых сапог. Даже Павлик куда-то делся. В квартире оставались только Сашка с Ильёй.

Сашка сходил в незапертую квартиру Уксуса, обнаружил обрез, валяющийся в большой комнате, взял его и спустился вниз. Очень не вовремя была эта пьянка Уксуса, очень… Сейчас он мог бы пойти к Кате, а придётся сидеть здесь, пока хоть кто-то его не сменит. Только Сашка успел как следует разозлиться на дурацкие обстоятельства, как сзади послышались шаги и рядом сел Илья. Запахнул на себе Сашкину куртку и сказал:

– Маешься… Вижу, изошёлся весь… Хочешь всё-таки к Кате пойти?

Сашка кивнул. Илья усмехнулся и протянул руку за обрезом:

– Тогда иди. Я посижу, дождусь кого-нибудь из ваших.

Мимо прошёл Шиз с чайником. Он набрал талой воды в углублении одной из бетонных плит недалеко от подъезда и спокойно посмотрел на парней.

– В соседней бригаде все умрут. Там у одного брюшной тиф. Это всё из-за воды, а мы тоже её иногда пьём. Ты, дух, хотел освобождения, оно близко.

– Иди, дома кудахтай, – сказал Сашка, – я помирать передумал.

Шиз хмыкнул и, не торопясь, пошёл по лестнице.

– Ты правда посидишь? – Сашка отдал Илье обрез. – Спасибо. Я точно как на иголках тут. Так всё не вовремя… Сейчас подарок возьму и поеду.

Он успел подняться на несколько ступенек, когда Илья его окликнул:

– Сань, я тебе вот что хотел сказать… Если ты из-за меня когда-нибудь вдруг попадёшь в Контору, не защищай меня. Наоборот, говори, что я тебе угрожал. Что ты меня не хотел у себя в этажке прятать. Понял? Вали всё на меня. Мне уже всё равно, а тебя, может, и отпустят.

Сашка покрутил пальцем у виска.

– Тебя вроде не в голову ранили, а такую чушь несёшь! Что я в Конторе забыл? Сейчас с Катей договорюсь, чуть потеплеет, и мы отсюда убежим! И не думай о плохом! Знаешь, с нами уже столько всего случилось, что дальше обязательно всё будет хорошо…

Илья смотрел на Сашку всё тем же потухшим взглядом, что и вчера. И всё так же ему не верил.

В комнате Сашка вытащил чемодан, сунул в него руку. Плоская коробка не попалась. Сашка недоуменно пошарил среди вещей, потом вытряхнул из чемодана всё, что там было. Конфет не оказалось. Сашка сел на лежанку. Посидел, не двигаясь и пытаясь осмыслить, что произошло. Потом ещё раз перетряхнул своё имущество, что было, конечно, совершенно напрасно: коробка не нашлась. Сашка выбежал в большую комнату с единственным желанием: наткнуться на Кешу и врезать ему как следует. Потому что только Кеша мог своровать злосчастную коробку. Чтобы Сашка не помирился с Катей. «Хрен тебе! – подумал Сашка зло. – Всё равно я с ней помирюсь!» Он сбежал по лестнице, махнул рукой Илье и вышел на улицу. Недалеко от этажки его внимание привлекло что-то знакомое. Какой-то сиреневый лоскуток. Сашка подошёл и увидел у себя под ногами смятую конфетную коробку с разорванной ленточкой. Сашка аккуратно пошевелил её сапогом и огляделся. Нет, конфеты взял не Кеша. Кеша не стал бы сам их съедать. Продать мог, но не съесть. Тогда кто? Пёс? Никогда. Шиз? Ему не до таких примитивных радостей, как шоколад. Юры не было ни вчера вечером, ни сегодня утром. Оставался только Павлик. Он ведь был вчера с ними в торговом центре. Сашка пнул коробку. Надо было носить её с собой, раз уж купил. А теперь что? Бить малолетку? А толку с этого… Было только обидно, что так мог поступить брат Олега. Что-то было в этом неправильное, гадкое. Не просто какой-то беспризорник, попрошайка, а брат командора, хорошего человека. Сашка плюнул и зашагал к остановке. До следующей получки нечего было и думать о новом подарке, а извиняться надо было как можно скорее.

К дому Краевых злость на Павлика уже почти совсем пропала, но вместе с ней исчезла и уверенность в том, что сам Сашка поступает правильно. Вдруг стало страшно, и в страхе Сашка свернул к помойной куче, где недавно прятал чемодан. Обойдя припорошенную слегка груду мусора, Сашка посмотрел на Катин дом, едва различимый среди скопища подобных. И как будто увидел себя у открытой калитки и саму Катю, смотрящую зло и равнодушно. Катя сказала: «После того, что ты мне говорил, тебе здесь делать нечего». Сашка вдруг осознал, что не может вспомнить злой взгляд Кати, потому что так она никогда на него не смотрела. И всё больше нарастала в Сашке нерешительность… Обтоптав весь снег помойки, в калитку Сашка входил, уже едва передвигая ноги и подгоняя себя одним только словом: «Надо». В ограде он остановился, ожидая, не выглянет ли Катя в окно, но потом рассудил, что если и выглянет, на улицу может и не выйти. Мало ли зачем он пришёл. Вдруг опять пьяный и с оружием.

Сашка поднялся на крыльцо и постучал. А уже через полминуты с облегчением подумал, что Кати дома нет и всё откладывается. Но Катя открыла. И остановилась на пороге, закрывая собой дверной проём. Внутри у Сашки всё опустилось и в горле пересохло. Чётко понимая, что Катя его сейчас не простит, что она его ненавидит, Сашка опустил голову. Щека явственно ощущала не свершившуюся ещё пощёчину, только жгло и лицо и душу. Жгло от страха слова, которое вот сейчас сделает то, чего не успели пули на боёвке: войдёт в тело и лишит надежды на будущее, и всего, что оставалось ещё не затоптанным в Сашкиной душе жизнью его. Катя молчала и Сашка понимал, как она возненавидела его. И именно тогда, когда он, дурак, наконец понял, как любит её и хотел предложить ей всё, что мог: предложить мирный город.

– Проходи, – сказала Катя, – а то напустим холода в дом, а батареи нынче почти не топят.

Сашка мотнул головой, проверяя, не послышалось ли ему приглашение и, взглянув на Катю, осознал, что видит не злой взгляд, а только усталый. Он пошёл за ней. В доме действительно было прохладно, и сама Катя куталась в большую шерстяную кофту, которая доходила ей чуть ли не до колен, а на ногах у неё были тёплые штаны и вязаные носки. Сашка подумал, что, сняв телогрейку, тоже замёрзнет, но всё-таки снял. Чтобы не смущать Катю формой, которую она не любит.

– Я поставлю чайник, – сказала Катя, – только пить чай не с чем.

– Я не голодный.

Катя пошла на кухню, а Сашка подумал, что если Павлик вернётся, он всё-таки даст ему по шее как следует. Вернувшись, Катя молча села на диван и смотрела на Сашку, как показалось ему, чего-то ожидая. Тогда он заговорил:

– Катя, я знаю, что ты меня никогда не простишь. Но я пришёл просить прощения. Я сволочь, конечно. Но я не думаю так, как тогда говорил…

– Я знаю, – тихо сказала Катя, – я на тебя не сержусь.

– Правда? – Сашка чуть не подпрыгнул от радости и облегчения.

– Правда, – Катя помолчала. – Ты всё равно хороший. Был бы плохим, не пришёл бы, верно ведь?

Сашка молча смотрел на Катино лицо, показавшееся ему вдруг самым прекрасным из всех.

– А у нас хлеба второй день нет, – сказала Катя. – Хлебопекарня поломалась, а из других не завозят. А ещё скоро Новый год. Маме дадут на работе новогодний продуктовый подарок. Я вообще люблю этот праздник. А ты?

– Я тоже.

– А ты как его отмечал в прошлый раз?

– Я? – Сашка улыбнулся. – Дома. Нас отпустили в увольнение. Сосед помог маме где-то достать еловых веток и мы составили из них ёлку, а на ёлку повесили мои модельки, старые игрушки. А из ваты Илья сделал снег. Было весело.

– А ты загадывал желание?

– Желание? Да, наверное. Только я уже не помню, что. Наверное, чтобы учиться хорошо. Я теперь понимаю, что всегда чушь какую-то загадывал…

– А я после той экскурсии, когда осенью тебя в Корпусе увидела, загадала на Новый год, чтобы тебе понравиться, чтобы мы были с тобой вместе. Понимаешь? Жалко, не сбылось.

– Почему не сбылось? – Сашка повернулся к Кате, заглянул ей в глаза. Кажется, она собиралась плакать. – Как раз сбылось! Катя, ты мне очень-очень нравишься, правда! Я просто не сразу понял, потому что раньше никого не любил. Я не знал, как это бывает! А теперь знаю! И ещё я хотел тебя одну вещь рассказать. Это очень важно. Послушай, на юге, за Энском и Степноградом есть такой город…

Сашка рассказал Кате о книге, которую прочёл, о том, что ему снился мирный город, о том, как они пойдут весной через степь. Он путался, сбивался, торопился всё выложить и ничего не забыть. Когда он закончил, Катя встала.

– Вода на чай выкипит. Подожди.

Она вернулась с двумя чашками и сказала:

– Саша, то, что ты сейчас рассказывал – легенда о рае. Такое было ещё в Библии. Когда человеку очень плохо, он начинает верить в то, что скоро станет хорошо. Иначе он сойдёт с ума. Такого города на самом деле нет, Саша…

Сашка подавленно молчал. Она ему не поверила. Он предполагал какой угодно ответ, но то, что его вообще не примут всерьёз…

– Этот город есть. И я его найду. Ты пойдёшь со мной?

– Нет.

Всё кончилось. Надо было вставать и уходить. Но Катя вдруг осторожно взяла его за руку:

– И ты не ходи, Саша. Ты погибнешь, а я этого не хочу. Я хочу, чтобы у нас с тобой всё было хорошо здесь. Если бы ты ушёл из штурмовиков, нашёл бы работу, я бы тоже нашла. Мы могли бы просто жить, как все живут. Понимаешь? Тебе не надо воевать. И даже наш город тогда будет как будто мирным.

Сашка смотрел на неё. Сейчас она казалась взрослой. Гораздо взрослее, чем он. Он немного подумал.

– Нет. Я так не смогу. Это нечестно: жить и не видеть, что делается вокруг. И даже если я смогу, то как тогда наши дети? Ты ведь собираешься выйти за меня замуж, значит, собираешься рожать мне детей. Разве не так?

Катя кивнула.

– Здесь нельзя рожать. Это преступление.

– Это радость, – сказала Катя. – Ты посмотри на себя. Разве твои родители сделали преступление, что ты родился?

– Они не всё знали про наш город, – неуверенно сказал Сашка, – а я всё знаю…

– Какой ты всё-таки дурак, – улыбнулась Катя, подвинулась к нему ближе, обняла и зашептала прямо в ухо, согревая его своим дыханием: – Мне не нужна эта глупая сказка о рае, мне нужен ты. И ты это давно знаешь. Если ты хочешь, чтобы мне было лучше, просто будь рядом и всё. Мне ничего больше не надо!

Ничего кроме него? Неужели он может так много значить для неё? Сашка закрыл глаза. Теперь его поступок в день рождения стал ещё омерзительней. И захотелось сделать что-то очень-очень хорошее. Сашка, слегка покачиваясь, отчего пол поскрипывал, решал: что же? Из города Катя уходить не хочет. И, конечно, из своего опыта, она права. А вдруг они не дойдут? Вдруг она в степи умрёт? Как он будет жить дальше? Она права и Илья прав. Нужно просто не воевать. И всё! Сашка остановился. Тогда для него непременно настанет мир. Пусть видимый…

– Катя, – вымолвил Сашка, и снова замолчал.

Он молчал, старательно зажмуривался и хотел было сказать о том, что никуда он, конечно, не пойдёт, но что-то держало его. И веру в этот, может быть, не существовавший никогда город, предавать было тошно. Тут Катина рука прикоснулась к его переносице и он, выдохнув, сказал:

– Как ты захочешь, так и будет. Не хочешь – не пойдём. Я буду искать работу.

Катя прижалась к нему и почему-то заплакала. И Сашка понял, что совершенно не знает, как успокоить девушку. Он только потерянно бормотал: «Ну, перестань, всё хорошо» и гладил её по волосам, потом стал вытирать мокрые щёки, а она всё всхлипывала и пыталась улыбнуться сквозь слёзы.

– Катя, ну не плачь. Я всё, что хочешь… Я никуда не уйду… Ну, Катя…

Он взял её руку и она оказалась такой маленькой, такой белой и мягкой по сравнению с его руками, тёмными от въевшейся сажи, с обломанными ногтями и потрескавшимися от холода пальцами. Наверное, он вообще не имел права прикасаться к Кате, но она ведь совсем не возражала. Он поднёс её ладонь к губам, поцеловал.

– Я буду делать, что ты захочешь.

– Всё-всё?

– Конечно.

– Тогда почитай мне стихи. Какие-нибудь очень красивые стихи…

Сашка стал читать. Красивые и длинные стихи какого-то древнего поэта про прекрасную девушку, которую тот любил. Катя слушала и постепенно успокаивалась. Потом входная дверь стукнула. Стук показался Сашке громким и неожиданным, как выстрел. Он обернулся. В комнату вошла Вера Ивановна, улыбнулась, как будто не видела, что они сидят, обнявшись. Или как будто так и было нужно.

– Здравствуйте, – выдохнул Сашка.

– Здравствуй, Сашенька. Как твои дела?

– Мама, он уйдёт из штурмовиков, – ответила за него Катя, – он мне обещал.

Катина мама кивнула и ушла в комнату, а Катя вдруг вспомнила про остывший чай.

– Смешно, – сказал Сашка тихо, – я тебе конфеты купил, а их один пацан украл и слопал. Только коробка осталась. А я так боялся к тебе идти. Думал, не простишь…

Сашка просидел у Кати до темноты и только потом спохватился, что ночевать тут не имеет права. Всё-таки он пока что командор. И, несмотря на уговоры, ему пришлось выходить в стылый сумрак улицы и пешком добираться до развалин. На остановке Сашка подобрал камень потяжелее и сжал его в руке, чтобы применить, если вдруг кто на него нападёт. Но всё обошлось благополучно. Дорогой Сашка тихо насвистывал себе под нос. Сумасшедшая радость, вдруг охватившая его, требовала выхода. Хотелось не еле слышно свистеть, а орать на все развалины. Орать, кидать камнями в пробегающих крыс или, ещё лучше, палить из автомата в ночное небо. Туда, где Сашкин Бог, наконец, решил дать ему передышку и подарить счастье. «Я был прав, – думал Сашка, – прав! Прав! Больше ничего плохого не случится! Ни-че-го!»

33.

У подъезда никого не было. Наверное, Илье стало хуже и он ушёл с поста. Сашка почувствовал себя неловко: посадил друга, а сам убежал чёрти на сколько. Нужно будет зайти к Илье. Дверь в квартиру долго не открывали. Потом на пороге показался Пёс, чем-то сильно озабоченный. Увидев Сашку, облегчённо выдохнул, впустил его и снова запер замок на два оборота.

– Ты где ходишь до ночи?

– А что, что-то случилось? – Сашка глянул в темноту квартиры.

– Случилось больше, чем ты можешь представить, – серьёзно сказал Пёс.

Сашка прошёл в его комнату. Максим сел на кровать, зажёг керосинку и стал перечислять:

– Во-первых, пропал Олегов брат. Кеша его поискал по округе, но без толку.

– Я думаю, он домой убежал, – сказал Сашка, – он у меня украл кое-что. Ну и смылся, чтобы я его не побил.

– Хорошо, если так. Тогда дальше. Днём наш любимый Эдик приволок патруль от кондора на предмет проверки, как Уксус нами руководит. Уксуса нашли где-то в другой этажке пьяным. Кстати, редкая приятная новость: автомат, от Волка доставшийся, у него, говорят, не то украли, не то он его сам куда-то зашвырнул. Далее, дежурство в подъезде должен был установить командор Ерхов. Так вот, ни самого Ерхова, ни дежурного патруль не обнаружил. А так же пропал обрез охотничьего ружья, который являлся нашим оружием для самообороны. Уксуса патруль забрал с собой, а с Ерховым пообещали разобраться. Ясно?

– Подожди, – Сашка подошёл к Псу ближе, – ты чего городишь? Я оставлял дежурного. Вы же все поразбежались, я посадил новенького.

– Ну и где он, твой новенький? – спокойно спросил Пёс. – И потом, Сань, ведь в бригаду-то его никто не принимал. Так что выходит, ты дал оружие кому попало. И не свою пушку всучил, а за нами кондором закреплённую. А начальство у нас, сам знаешь, за ржавый патрон удавится, – Пёс подумал и добавил: – Но ты сильно не трусь, могут выговором ограничиться, поскольку нас сейчас мало.

– Плевать, – сказал Сашка. Его волновало другое: куда мог уйти Илья. Ведь у него никого в городе нет, ведь ему вообще опасно уходить. Да ещё с оружием. Он что, с обрезом в руках в центр поехал? Да нет, не может быть. Сашка пошёл к двери.

– Может, он вернётся, принесёт обрез и ничего нам не будет.

– Есть ещё одна опасность, – вздохнул Пёс, – что Уксусу, кроме смещения с комендантов, тоже ничего не будет. Тогда он тебя убьёт. За то, что ты его подставил. Был бы дежурный на месте, какая разница, пьян комендант или нет.

– А автомат тоже я у него стырил?

– Про это он может и позабыть. Не бить же рожу самому себе. Ты для этого куда больше подходишь.

Пёс потушил лампу и принялся укладываться, как будто сообщил уже всё, что хотел, и его миссия на этом закончена. Сашка прошёл в свою комнату. Огоньки в мангале ещё слегка освещали пространство. Сашка сел на лежанку, нащупал что-то под собой, вытащил. Оказалось – сапоги. Он взял их, потрогал: вроде целые, хотя, конечно, не новые. Выходит, Кеша принёс со склада. Сашка посмотрел на него, но в полутьме увидел только контуры одеяла, в которое Кеша был завёрнут. Сашка неожиданно для себя заулыбался. Всё-таки Кеша хороший друг, а Катя самая лучшая девушка. Значит, Сашка счастливый человек. А Илья вернётся. Может, он пошёл куда-то устраиваться, он ведь хотел. А обрез взял, потому что не знал, кому отдать… Сашка положил сапоги под лежанку и лёг, укрывшись одеялом. Вспомнилось, как он обнимал Катю сегодня. Как это, оказывается, здорово…

Ранним утром решительный стук перебудил всю бригаду. Барабанили так, как будто и не ждали, что откроют, а старались выломать дверь. Сашка с Максимом оказались в коридоре первыми. Потом выбежали Кеша и Шиз.

– Управление безопасности. Открывайте, – крикнули за дверью.

Шиз прошёл вперёд мимо остолбеневшего Сашки и повернул рычажок замка. В квартиру не вошли, а скорее ворвались пять взрослых мужчин в камуфляже и с автоматами. Автоматы были направлены на парней, и это было дико и для Сашки и для остальных. Всё-таки хозяевами здесь были штурмовики. За спинами мужчин стоял молодой, очень симпатичный человек с добрыми голубыми глазами и обаятельно улыбался. Одет он был в теплое кожаное пальто и фуражку. Он оглядел перепуганных спросонья парней и негромко сказал:

– Нам нужен ваш командор Александр Ерхов. Советую не прятать.

– Кто вы такие? – спросил Сашка, растерянно переводя взгляд с одного мужчины на другого, хотя яснее ясного было, что люди эти из Конторы.

Тогда симпатичный человек небрежным жестом достал из внутреннего кармана книжицу с блестящими чёрными корочками и золотистой вязью «УБ», продемонстрировал и, убедившись, что все её видели, убрал обратно.

– Ещё есть вопросы? Итак, где прячется Ерхов?

– А зачем мне прятаться? – сказал Сашка и попытался улыбнуться, только зря, выглядела эта улыбка жалко. – Я ничего не сделал.

Симпатичный кивнул.

– Вам, Ерхов, придётся проследовать с нами в отдел. Уточнить некоторые обстоятельства Вашей жизни. Волноваться пока рано, а сопротивляться глупо. Так что пройдёмте.

Сашка сделал шаг вперёд и услышал Кешин голос.

– Санёк, шапку возьми.

– У нас тепло в Управлении, – спокойно отозвался симпатичный, – и лишние вещи там ни к чему.

Сашка вышел на лестницу, за ним автоматчики.

– Руки за голову, к стене, – скомандовали здесь же. Холодный ствол упёрся в затылок, крепкие руки обшарили одежду, вытащили из кармана всё, что там было: пачку с двумя сигаретами внутри, несколько грошей, домовёнка Кузьку и слоновий зуб, бросили на пол и после этого: – Чист, – и новая команда: – Пошёл вниз!

Сашка подчинился. Всё было очень странно. В самом деле: он и процессия из пяти вооружённых амбалов, и вывернутые карманы, и что-то несбывшееся этим утром. Нелепость какая-то, недоразумение…

Сашка шёл по развалинам, не оборачиваясь, хотя и не требовал никто не оборачиваться. Ступая по смёрзшемуся заледенелому снегу, Сашка ожидал очереди в спину в одном из загаженных подъездов или просто на груде щебня. Потому что ничем хорошим эта процессия кончиться не могла. Встречные парни боязливо пятились, а то и сворачивали, обходя их, словно чёрных кошек, не к добру встреченных. У остановки их ждала машина: старый микроавтобус с матерчатым верхом, не спасавшим от холода и сырости из-за огромных щелей. Шофёр копался во внутренностях машины. Заметив, что пассажиры уже подошли, он закрыл капот и принялся заводить мотор, который чихал, но работать не собирался. Ругая свечи, карбюратор, жадность Главы, ему всё же удалось завести мотор. Рыча и подвывая, микроавтобус двинулся по грязной пустой улице. Сашку с двух сторон стиснули охранники, а когда он попытался сунуть замёрзшие руки в карманы, охранник напротив пнул его сапогом.

– Держите руки на виду и не делайте лишних движений, – посоветовал симпатичный.

Сашка затравленно огляделся. Он понимал, что то, что происходит, связано с Ильёй. Тот ушёл и его поймали в городе. Конечно, допросили. А, по слухам, допрашивали в Конторе так, что человек не только правду, а всё, что угодно на себя мог наговорить. Охранники молчали, машина дёргалась и тряслась на колдобинах, а Сашкин страх перерос вдруг в невероятный ужас. Если его сейчас станут допрашивать, он ведь тоже может рассказать всё: и про то, что Илья был в Энске, и про то, как Сашка подобрал его в степи. Или нет? Может, ему удастся то, что не удалось другим? Может, он будет молчать?

Машина остановилась в центре, у двухэтажного здания тускло-жёлтого цвета. У железных дверей здания стояли высоченные смуглые парни в зелёной форме и с автоматами в руках. Они молча расступились и пропустили Сашку внутрь. За ним неслышно вошёл симпатичный. В холле стоял стол, за которым дежурил ещё один здоровяк в такой же форме, что и у охранников на улице. Он ощупал Сашку взглядом и, не глядя на протянутые документы симпатичного, широко улыбнулся.

– Мы сразу ко мне в кабинет пойдём, – сказал симпатичный. – А вы пока ту сволочь готовьте. Может понадобиться.

Дежурный козырнул.

– Пойдём, подозреваемый, – сказал симпатичный добродушно, показывая на дверь в дальнем конце коридора.

Сашка поплёлся к указанной двери, прочитал табличку:  «Старший следователь Отдела Особых преступлений Ян Щетинкин»… Симпатичный открыл дверь и пропустил Сашку вперёд. В кабинете был полумрак, однако Сашка разглядел заваленный бумагами стол, мягкий стул за ним и твёрдый, обитый черной клеёнкой табурет, прямо около себя. Вдоль стены помещался шкаф с картонными папками внутри, выкрашенный голубой краской сейф и маленький холодильник на кривоногой тумбочке. На холодильнике висел портрет Главы, вырезанный из календаря за прошлый год. Такой календарь всегда вешали в казарме Корпуса над местом дежурного. Ещё один портрет Главы, но уже нормальных размеров, помещался в вытертой позолоченной рамке над столом следователя. Под цвет этой рамки были и узоры на задёрнутых шторах: бледно-золотые ромбы на изрядно полинявшем зелёном фоне.

– Садитесь, – симпатичный указал Сашке на табурет, а сам стал снимать пальто.

Сашка сел. Следователь повесил пальто на гвоздик за дверью, устало вздохнул, уселся за стол напротив и попытался включить настольную лампу. Лампа не включилась. «Опять, свиньи, свет вырубили», – обругал он кого-то тихо и, открыв холодильник, понюхал мясо на бутерброде. Видимо, запах вполне удовлетворил его, и симпатичный с удовольствием принялся жевать свой завтрак.

– Ну, что же, господин штурмовик, – сказал он наевшись, и сделал паузу. – Ерхов Александр, как я припоминаю. Я – Ян Щетинкин, следователь УБ. И сразу хочу сказать, что дела Ваши совершенно хреновы. Боюсь даже, что по тяжести вменяемых Вам деяний завтра Вас просто расстреляют, и мы не успеем как следует пообщаться. Ну да ладно. Вас ещё может спасти чистосердечное признание.

Сашка сидел, впав в какой-то ступор, и не в силах пошевелиться не то от страха, не то от неожиданности. Никак не предполагал он такого утра. Следователь же поднялся со стула и, подойдя к окну, отдёрнул одну штору, отчего в кабинете стало светлее, а на шторе остались пятна от его жирных рук, и полез за документами в сейф. Покопавшись в нём, Щетинкин вытащил тонкую папочку. Посмотрев на содержимое папки с некоторой неприязнью, он перевёл взгляд на Сашку:

– Хотите что-то сказать?

– Я не виноват, – сказал Сашка.

– У Вас, видимо, плохая память? – осведомился Щетинкин. – Знаете, у нас бывают люди с плохой памятью. У половины она налаживается самостоятельно, половину банально бьют. Лично я надеюсь на лучшее и Вам советую вспомнить. Вообще мы могли бы Вас сразу расстрелять, так, для очистки совести. На Ваше счастье, мы живём не в Энске, а в цивилизованном городе. За это надо ценить, и беречь наш город и защищать, а не наоборот. А то вот сейчас позову человека, он выведет Вас во двор и ага. А может сначала стоит всю Вашу бригаду расстрелять? За пособничество. Как думаете?

– В чём я виноват? – тихо спросил Сашка.

– Ой, в чём только не виноваты, – усмехнулся Щетинкин. – Начиная с того момента, как Ваш лучший друг покинул город с целью измены. Тогда от нашей службы Вы чудным образом отмазались, или Вас отмазали. Это уже теперь не так важно. Тогда и подумать никто не мог, что Вы договорились с господином Ясновым принять его, когда он вернётся…

– Мы ни о чём не договаривались, – сказал Сашка. Теперь всё было понятно. Илью действительно задержали. В городе и, скорее всего, с обрезом в руках. Если так, то никакое признание Сашку спасти уже не сможет, нечего и надеяться.

– Не договаривались? – Щетинкин сделал удивлённые глаза. – Да ну? И зачем же тогда Вы его в город привезли? А? Вот же у меня его показания. Такого-то числа такого-то месяца получил ранение, был доставлен в лазарет организации «Штурм». Скажете, случайно?

Сашка молчал.

– А вот ещё бумажечка, – Щетинкин двумя пальцами поднял густо исписанный корявым почерком листок, – опрос медперсонала вышеупомянутого лазарета. Вы, Ерхов, просто чудовище какое-то. Обманули доверчивых медиков, поместили в их учреждение врага города, да ещё под своей фамилией. Жизнь ему, можно сказать, спасли. И это вместо того, чтобы застрелить в степи за то, что он Вас так подставил… Выходит, не зря Вас из Корпуса-то выгнали? Выходит, не подставлял он Вас. Выходит, всё было продумано. Ну, чего молчите?

Сашка смотрел на Щетинкина и чувствовал, что больше всего хочет врезать по этой дружелюбной физиономии. Размахнуться и дать между глаз.

– Ну не смотрите на меня так, у Вас прямо на лбу написано, как я Вам не нравлюсь. Но Вы-то нравитесь мне ещё меньше, – следователь встал и прошёлся по кабинету. – Да и кому может понравиться предатель города?

– Я не предатель. Я за город воевал.

Щетинкин остановился у окна и, глядя в него, сообщил:

– Вы предатель, Ерхов, а вдобавок ещё идиот. Иначе уже сообразили бы, что раздражать меня не следует, а напротив, следует способствовать раскрытию Ваших преступлений. Чтобы хотя бы в гроб лечь, так сказать, наиболее похожим на себя. Хотите?

Сашка молчал.

– Итак, я даю Вам ещё пару минут, чтобы собраться с мыслями. А потом Вы начнёте с того времени, как учились в Корпусе. И подробно расскажете, как, когда и кто впервые подал Вам идею начать работать на Энск. Врать не советую, потому как показания Яснова у меня уже есть.

– Какие показания? – Сашка смотрел Щетинкину в спину. Тот не поворачивался, как будто продолжая говорить с кем-то, стоящим за окном.

– Подробные, естественно. Сдал Вас Ваш дружок. Это только Вы что-то за него переживаете. А зря. Редкая сволочь этот Яснов. Перебежчик, убийца, дружбу не ценит. Словом, ничего святого в человеке. Заплати ему, он и Вас, пожалуй, задушит, глазом не моргнув.

– Вы всё врёте! – крикнул Сашка. – Илья ни в чём не виноват! Он бежал в Энск искать своего отца. Его просто обманули!

– Вот это номер... – следователь повернулся и посмотрел на Сашку с любопытством: – А Вы, Ерхов, ещё и скандалист. Знаете, в нашем заведении принято говорить на полтона тише.

Сашка опустил голову. Всё было бесполезно. Всё, что он бы ни сказал, разбивалось об этого человека с добрыми глазами… Сашка почувствовал, что невероятно устал. Почему-то хотелось спать. Щетинкин стоял неподалёку, покачиваясь с пятки на носок, и как будто потерял всякий интерес к допросу. Но ведь так не должно быть! Его не должны обвинять в том, чего он не делал! Сашка мотнул головой, собираясь с мыслями. Нельзя расслабляться, нельзя впадать в панику. Даже Катя говорила, что когда человек прав, он может это доказать. Надо только спокойно и логично всё объяснить. И Сашка попытался сделать это.

– Вы всё перепутали, – сказал он следователю. – Вы заранее считаете нас преступниками, а это не так. У нас в Корпусе нашёлся какой-то офицер, я не знаю, кто, который обманул Илью. Илья вовсе не предавал город, он никаких секретов не знал, честно. И я не предавал. Просто он мой друг. Я его раненого в степи нашёл. Вот Вы бы бросили раненого друга?

– Ну, Ерхов, мои друзья по степи туда-сюда не бегают, – Щетинкин побарабанил пальцами по подоконнику.

– Но я ведь знал, что он не мог ничего плохого сделать. Поэтому пустил его в бригаду. Разве кому-то мешало, что он с нами в развалинах жил…

В дверь постучали, потом, не дожидаясь разрешения, открыли. Вошёл пожилой мужичок в сером лохматом свитере.

– Что, гнида штурмовая, попался, – накинулся он на Сашку. – Скоро вас всех, чернорубашечников, разгонят к чёрту.

– Да успокойся, Сёма, – сказал Щетинкин.

– Чего успокойся, дай я врежу ему по харе.

– Не надо пока. Лучше познакомься: Александр Ерхов, бывший кадет, ныне командор штурмовой группы. Во карьера, да, на зависть. Заметь, каких олигофренов Корпус выпускает: два слова без гона связать не может. Кроме: «Дяденька, я не виноват». Казалось бы, учат языкам, всякой такой мотне, а он…

– Издевается, поди, – сказал Сёма. – Дай я ему всё-таки за ухом кулаком почешу, а?

– Нет, я его ещё не допросил. Загнётся до протокола, потом мы Тоффельту замучаемся объяснительные писать, за что его собачонку пришибли, – объяснил Щетинкин.

– Тоффельту скоро крышка, – зло сказал Сёма, уже выходя. – Я тогда их, гадёнышей, всех руками разорву.

– Не обижайтесь на моего коллегу, – сказал Щетинкин, когда дверь закрылась. – У него дочь штурмовики изнасиловали. Поэтому он им мстит. Хотя, честно говоря, никто здесь вашего брата не любит… Ну так на чём мы с Вами остановились? Ах, да, на том, что вы с Ясновым честнейшие люди и никакого вреда от вас не было. Да… А вот врать-то Вы, Ерхов, не умеете… Вот у меня был один парнишка под следствием, проституткам пальцы отрубал, но зато как врал перед смертью, образованному человеку приятно послушать, а Вы… Сразу видно: штурмовик-дебил. Ни фантазии, ни, простите, ума.

– Я ни слова не соврал.

– Да-да, – покивал Щетинкин. – Это у Вас память плохая. Мы уже на эту тему беседовали. Хорошо, придётся мне за Вас всё рассказать. Итак, некий тренер по рукопашному бою Герман Медков решил установить связь с Энском и выбрал для этого двух кадетов: Яснова и Ерхова. Те, конечно, согласились. Не знаю, за деньги, или просто шпионской романтики захотелось. Во время учений на территории, максимально приближенной к позициям Энских войск, Яснов с пакетом, содержащим важную информацию, покинул роту. А Ерхов его подстраховывал. Про сомнительную отмазку с помощью якобы сильного удара по голове рассказывать? Вижу, сами помните. Тогда далее. В Энске Яснов сотрудничал с их властями, готовясь быть заброшенным обратно к нам. Я уж не знаю, как вы с ним связывались, но это надеюсь как раз услышать от Вас, Ерхов. Во всяком случае о том, чтобы встретиться в районе Южного форпоста, вы договорились. Яснов даже форму штурмовика надел. Подстраховался. Но тут ему немного не повезло. Шальная пуля. Бывает… Но Вы погибнуть своему коллеге не дали. Привезли в лазарет, а позже привели в бригаду. И даже вооружили обрезом, когда Яснов собрался застрелить Медкова. Вот тут у меня ещё один вопрос: с какой целью? Только сказку о ненайденных родственниках не надо повторять. Слышал не раз. Дохлая история. Вы же не думаете, что в УБ идиоты работают, всему подряд верить?

Сашка замер. Илья застрелил тренера по рукопашному бою. Вот какие счёты были у него в городе! Но всё остальное! Какой бред!

– Ну, Ерхов, – напомнил о себе следователь, – я дождусь от Вас связной речи? Про все Ваши, хм, контакты. Мы, кстати, некоторые из них просчитали. Кто там ещё входил в вашу преступную организацию? Капитан Краев, верно? Ну, не вздрагивайте так энергично. Думали, не догадаемся? Напрасно. Вы, кстати, не так давно были у Краевых дома. Хотя сам капитан погиб. С какой целью? Кто ещё Вам помогал? Его жена? Дочь? Я, кстати, уже написал им повестки. Приглашаю завтра к себе.

– Не надо! – выдохнул Сашка. – Они тут ни при чём! Я ходил к Кате Краевой, потому что она мне нравится. И всё.

– Нравится? Ещё лучше. Тогда Вы, несомненно, не допустите, чтобы она к нам попала. Знаете, рассказывают о нашей организации всякие страсти, девушка может разволноваться...

– Я не знаю, что говорить. Я ничего не делал, – повторил Сашка безнадёжно. – Вы хоть скажите, в чём я должен признаваться.

Щетинкин вздохнул.

– Вы ерунду, Ерхов, говорите. Так можно подумать, что я злодей какой-то, а Вы невинный агнец. Нет, господин штурмовик, Вы всё вспоминать и рассказывать будете самостоятельно. Вот переночуете в камере, всё обдумаете и изложите. А чтобы лучше вспоминалось, я Вам сейчас организую одну интересную встречу.

Щетинкин выглянул в коридор, что-то крикнул и зашёл обратно. Сашка смотрел на него, ожидая уже чего угодно. Хотя, одно, пожалуй, стало ясно: пока он, Сашка, ничего не рассказывает и не подписывает, его не расстреляют. Потому что у Конторы и Тоффельта какие-то счёты. Только вот выдержит ли он? Приведут Катю, начнут задавать свои вопросы, она станет плакать… А вдруг её ударят? Сашка помотал головой. Это было слишком ужасно, чтобы об этом думать.

Дверь открылась и охранник ввёл Илью. Вид его заставил Сашку содрогнуться. Сашкина куртка, в которой ходил Илья, была разорвана, во многих местах перепачкана кровью и грязью. Кисти рук, будто переломанные, безвольно болтались. Вместо знакомого лица Сашка увидел сплошную черно-красную кровавую корочку. Только глаза были такие же синие, как и раньше. Кажется, Илья не понимал, куда его привели и зачем. Он отрешённо смотрел на штору и молчал.

– Вот, – гордо сказал Щетинкин, – смотрите, как работает наша служба: бьют жёстко, но бережно. У человека живого места нет, а он своими ногами ходит, даже говорить, наверное, может. Ясно-о-ов, – позвал он Илью, тот вздрогнул и пошатнулся, потом оторвал взгляд от шторы и посмотрел на следователя. – Знаете Вы этого человека? – Щетинкин показал на Сашку.

Илья долго смотрел на него, словно пытаясь припомнить, кто же это такой, потом одними губами шепнул:

– Санёк…

– Ну вот, господин Ерхов, это Ваш, так сказать, друг. Хотите стать на него похожим? По глазам вижу, не хотите. Так что в камере думайте старательно.

«О чём думать? Что вам от меня надо? Илью вы всё равно уже не отпустите и меня, наверное, тоже. Расстреляете или просто забьёте? Хоть бы расстреляли…» – Сашка чуть не задохнулся от ужаса.

– Жора, пожалуйста, уберите эту гниль отсюда, – сказал Щетинкин охраннику, указав на Илью.

Илья последний раз посмотрел на Сашку. Казалось, он хочет сказать, что-то очень важное, может быть, самое важное в жизни, но не может. Рука его дрогнула, но тут же опустилась. «Прощается», – Сашка точно знал, что расстаются навсегда и больше никогда не увидятся. По щекам сами собой потекли слёзы.

– Не плачьте, – сказал Щетинкин. – Огорчились, что я не предложил Вашему другу присесть? Напрасно. Сидеть он уже не может.

– Заткнись, мразь!!! – крикнул ему в лицо Сашка. – Заткнись!!!

– Но-но, что это здесь за истерики? – Щетинкин встал и ладонью ударил Сашку по щеке. – Молчи, крыса штурмовая, иначе и с тобой то же самое будет, понял?

Сашка молча всхлипывал. «Скоты… – вертелось у него в голове. Изменить ничего было нельзя. Илья погиб. – Я тоже погибну. Я тоже умру. Хорошо, если они меня быстро убьют, без мучений. Не так, как Илью».

Тем временем Щетинкин позвал ещё одного охранника и сказал:

– Отведи мальчика в камеру. Только сильно не бей. Ему ещё думать на досуге.

Охранник хмыкнул и грубо сказал:

– Пошли, тварь.

Сашка пошёл впереди охранника по слабо освещенному дневным светом коридору, потом тот толкнул его на лестницу и зажёг фонарик:

– Тебе вниз, сучонок.

Сашка покорно пошёл в подвал. Там, по обе стороны от тесного сырого коридорчика располагались одинаковые ржавые двери с большими засовами. Некоторые из них были приоткрыты.

– Подними руки, – охранник быстро вывернул Сашке карманы, обшарил его цепкими сильными пальцами и скомандовал: – Снимай ремень.

Сашка выполнил приказ. Охранник сунул его ремень в свой карман, потом вдруг взял Сашку за воротник и изо всех сил стукнул о стену. Сашка больно ударился плечом и головой. Перед глазами потемнело.

– Это тебе авансом, – пояснил охранник, – завтра получишь остальное. Ну, хватит таращиться, иди сюда.

Мужик махнул рукой на одну из дверей, а потом взял Сашку за рукав и резко толкнул в камеру.

– Сиди, жди.

Сашка посмотрел, как перед ним закрывается выход на волю и сел на пол. В камере была теперь кромешная темнота и тишина. Охранник ушёл, соседей, очевидно, не было. Сашка пошарил вокруг себя руками и понял, что пол мокрый и грязный. Ну вот и всё. Теперь он точно умрёт. Странно, почему рядом нет Шиза? Шиза, который так много говорил и о смерти, и о том, что умереть нельзя. Что бы он мог сказать сейчас? «Хоть бы быстрее расстреляли, – подумал Сашка, – Да ведь им сначала помучить надо. Илья, наверное, тоже мечтает о расстреле», – при этой мысли Сашка опять заплакал. И, словно в ответ на его слёзы, под потолком загорелась тусклая лампочка. Сашка закинул голову и смотрел на неё изумленно и испуганно. Света в таком месте не должно было быть. Его зажгли по ошибке. Сашка огляделся: камера оказалась каменным мешком размером два на два метра. По стенам периодически стекали мутные капли, но было холодно. Так, что изо рта шёл пар. Сашка сидел у самой двери, а к противоположной стене была привинчена ржавая металлическая скамейка. Ещё в комнате было отверстие в полу, служившее туалетом. Сашка встал, чтобы перебраться на скамейку, и пошатнулся от сильной головной боли. Всё вокруг запрыгало, в горле перехватило. Сашка упал на колени, сжав голову руками. «Меня же только один раз ударили, – с трудом подумал он. – Почему же так больно?» В голове что-то пульсировало и дёргалось. Стало жарко. Сашка с трудом вдохнул, стянул телогрейку, свитер и остался в одной рубашке. Тошнота и боль немного утихли. Сашка поднялся, расстелил свои вещи на скамейке, лёг сверху и стал смотреть на лампочку под потолком, как когда-то на свечку. Но этот свет не давал облегчения и спокойствия. Напряжение прыгало, и проволока в стеклянном шарике то начинала полыхать, то становилась едва различимым червячком. С темнотой подкрадывался холод, со светом – духота и дурнота. И ощущение, что он сходит с ума. Хотелось то одеться потеплее, то раздеться, то лежать, не шевелясь, то вскочить и бегать по камере и стучать в дверь, чтобы услышали, чтобы открыли. Пусть будет что угодно, только бы уйти отсюда. Стены камеры плавно покачивались, и в какой-то момент Сашка отчётливо понял, что они сближаются. Сближаются, чтобы раздавить его. Так просто. И не надо тратить патроны. Так было и с Ильёй. Стены сдавили его, поэтому он так выглядел. Сашка вспомнил лицо Ильи и его вырвало. Он упал на пол, не замечая, что пачкается, и подумал, что так немного прохладней. Приступы стали повторяться: сначала темнело в глазах, потом он начинал задыхаться, кататься по полу от боли в голове, потом его рвало. После наступала передышка, во время которой мучил только страх. Жутко было до одури: когда его расстреляют, сегодня или потом? Как они это делают? Из чего? А может, не расстреляют? Что с ним будут делать тогда?… И Сашка готов был кричать от этого страха, несравнимого ни с чем, испытанным прежде. И боялся он даже не пули, не того, что жизнь его вдруг оборвётся. Он столько раз уже был готов к этому… Он боялся того, что сделают это с ним какие-то люди, сделают не по справедливости, а лишь по своему желанию. И он ничем не сможет им помешать. Он не сможет ни убежать, ни сопротивляться. И это будет не смерть на боёвке, а смерть глупая и несправедливая, даже какая-то позорная. И ни единого шанса её избежать. Только болезненно-жуткое ожидание. Только время, которое ему не нужно, а он должен его пережить… Сашка начинал ходить по камере: три шага в одну сторону, три в другую. Время шло, но никто не появлялся ни за тем, чтобы вывести его и расстрелять, ни за тем, чтобы допрашивать. Мир забыл про него. Хоть плачь, хоть смейся, хоть умри. Мир не нуждался в предателях. А Бог, который мог бы, наверное, спасти, ничего не видел сквозь бетонные стены подвала…

Охранник пришёл, наверное, только на следующий день. Сашка лежал на полу, уже не понимая, спит он или нет, и мечтал только об одном: умереть как можно скорее.

34.

– Ну что, недомерок, пойдём, побалуемся? – услышал Сашка сквозь тягучую головную боль. – Вставай, оглох?

Он не шевелился, плохо соображая, действительно ли дверь открыта, или это очередной бред. Но сильный удар в живот подтвердил реальность происходящего.

– Вообще я люблю по роже бить, – гордо сказал охранник.

Когда Сашка вставал, охранник ловко подсёк его и толкнул на пол, потом, хихикая, схватил за руку и, до хруста сжав, дёрнул вверх.

– Пошли, пошли, ишь, полежать захотелось.

Подталкиваемый в спину, Сашка пошёл по подвалу. Впереди ржали охранники. «Куда меня ведут? Уже на расстрел? Или нет? Могут просто прикладами забить. Это так больно будет…» – Сашка непроизвольно шёл всё медленнее, от страха всё тело заболело, как будто его уже избили.

– Ты скорее шевелиться можешь, выкидыш овечий? – Сашка получил ощутимый удар в плечо.

Привели его в тот же кабинет, что и вчера. Щетинкин сидел и пил из чашки то ли чай, то ли кофе, размачивая в нём чёрствое печенье. Молча посмотрел на Сашку, на его испачканную одежду, и брезгливо отвернулся.

– Судя по Вашему виду, – сказал он, ставя чашку на стол, – наши охранники не слишком с вами забавлялись. Цените?

Сашка отчаянно закивал. Сейчас он был готов на всё, только чтобы его, наконец, расстреляли, но больше бы не издевались.

– Не надо резких движений. Знаете ли, раздражает, – поставил его на место следователь. – Впрочем, я сегодня в хорошем настроении. Вот, например, Вы курить хотите?

Сашка очень хотел курить и опять кивнул. Щетинкин, порывшись в столе, вынул оттуда пачку хороших сигарет, подал одну Сашке и щёлкнул зажигалкой, терпеливо ожидая, когда тот прикурит.

– Сегодня, я вижу, у Вас не такое агрессивное настроение, как вчера, – сказал он, положив зажигалку. – Но неудивительно. Вот у нас был случай, привели мы папашу одной преступницы, а потом её завели. Папашка тот как увидел, упал со стула, и давай в истерике кататься, биться об стены. Да так неудачно ударился: измарал угол стола в крови. А Вы молодец. Очень хорошо держались. Да Вы садитесь, – показал он на табурет. – Там специально клеёночка прибита, для посетителей, так что не запачкаете, не стесняйтесь.

Сашка сел. Дрожащей рукой он подносил сигарету к губам и втягивал жгучий дым.

– У Вас, наверное, внутри всё болит, знаете ли, с голоду, с нервов, часто бывает.

Сашка кивнул. Внутри действительно всё болело. Особенно под рёбрами: то ли от рвоты и голода, то ли от пинка охранника. Боль была тупая и очень неприятная.

– Ладно, – сказал Щетинкин. – Давайте, что ли, будем по делу общаться. Рассказывайте, что надумали за ночь.

– Я виноват, – Сашка потушил окурок и сунул в карман, – расстреляйте меня.

Щетинкин опять усмехнулся:

– А зачем же Вы заначку делаете? По-моему, не разумно.

– Да, – машинально согласился Сашка. Всё, что говорил Щетинкин, было правдой. Конечно, Илья лгал ему, и на самом деле никуда не убегал, а, наоборот, специально встретился на пути их колонны в снежный буран, чтобы Сашка подобрал его и дал своей крови. Конечно, Илья был главным преступником против города, а Сашка не донёс, не выдал власти. И уж совсем из злого умысла передал ему обрез, для новых убийств. И всё это было подстроено специально чем-то сверхъестественным, чем-то, разозлившимся на Сашку и решившим его покарать. И вот время для расплаты подошло. Сашки на земле больше не будет. На той самой Земле, которую Бог создал пустой и безвидной. Такой она и останется всегда. И будет только снег и тучи. И развалины. Шиз говорил, что смерти нет. Как же нет, когда сегодня Сашка умрёт? Когда-то совсем недавно умерли Лёва, и Волк, и Олег... И все, кто жив сейчас, тоже умрут. Даже Шиз, хотя он говорил, что они будут последними. Нужно только говорить «Аум-м-м».

– Что? – Щетинкин удивлённо посмотрел на Сашку, вдруг принявшегося раскачиваться на табурете. – Решили молиться? Это верно.

Сашке было уже всё равно, что будет дальше. Больше сказать ему было нечего. Щетинкин вздохнул.

– Я одного не понимаю. Зачем Вы вообще этим заговорщикам понадобились? Я вот второй день за Вами наблюдаю и ничего, кроме умственной отсталости, в Вас не нахожу… А?

– Да, – снова сказал Сашка, – я спрятал от Конторы перебежчика и дал ему оружие. И меня теперь расстреляют.

В комнате потемнело. А может, потемнело у Сашки перед глазами. Туман обступил его со всех сторон. И в этом тумане что-то говорил следователь. Говорил долго и монотонно. Сашка его не слышал. Только последняя фраза прозвучала чётко:

– Андрюша, уведи этот маятник, ветер создаёт.

Охранник поднял Сашку за шиворот и пинками отправил в коридор. На лестнице в подвал Сашка запнулся и упал, охранник разозлился, стал бить ногами. Сашка почти задохнулся от рвотных спазмов и потерял сознание. Очнулся он уже в камере на мокром полу. Было тихо, но лампочка горела. Сашка равнодушно посмотрел на неё, облизнул разбитые губы. Страшно хотелось пить. По стене скатилась очередная капля, упала на рукав рубашки. Сама рубашка была жутко грязная. Сашка вспомнил одежду на Илье и подумал, что сам такого, конечно, не выдержит. Надо что-то сделать самому. В детстве была у Сашки книжка, где преступник, приговорённый к смерти, вешался в камере. Ремня у Сашки теперь не было, зато был свитер, который можно было распустить. «Верёвку я сделаю, а куда закинуть? Некуда…» Сашка лежал и тупо глядел на лампочку. «Это свет, – думал он. – Везде темно, а здесь свет. Если я выберусь отсюда, я сразу уйду. Туда, где свет. На юг. К солнцу. К городу, где нет войны. Где никого не убивают. Где все братья». Свет тусклой лампы проникал в больное тело Сашки, разливаясь сверхъестественным теплом, дарил чувство спокойствия. Он как будто поднимал ввысь. Город, в котором вырос Сашка, оставался где-то внизу, с его разбомбленными высотками окраин, серым снегом, прогнившим центром. Внизу оставались бомжи, нищие штурмовики, чванливые солдаты Главы, пьяные рабочие. Сашка летел по небу, хватал руками облака, дышал полной грудью. Все раны на солнце затягивались. «Это – счастье, – думал Сашка. – Счастье!!!» Потом он летел по большой чёрной трубе, летел в сияющую даль. Это был тот самый город без войны. Там все были готовы принять его. Он слышал далёкий шёпот, приятное пение и летел. Всё ближе к свету. Всё ближе. Всё ближе… Потом он вдруг почувствовал, что сияние удаляется, а чёрная труба расширяется, засасывая его в себя. «Ты ещё не готов, не готов, не готов. Ты вернешься позже, позже, позже…» – слышался голос Шиза. Сашка попробовал вырваться, но темнота слишком крепко облегала его тело, держа и не давая лететь. Со всего размаха темнота бросила Сашку в камеру, только мельком он успел заметить себя, скрюченного на полу. «Кто же я?» – подумал он, врываясь в своё тело. В ту же секунду боль дала о себе знать. Свет оказался лампочкой, вокруг которой летали хлопья воздуха. Тьма оказалась холодом, который проник во все клеточки. Сашка встал, облокотился на стену и с ужасом услышал шаги в коридоре. Звякнули ключи.

– Ты ещё не сдох, шизик? – спросил охранник Андрюша, входя в камеру.

Из Сашки вырвался сдавленный стон.

– Что, мразь, боишься? – охранник мерзко ухмыльнулся, и сейчас для Сашки это была ухмылка Смерти. Андрюша схватил его за шиворот так, что ткань рубашки затрещала, разрываясь, встряхнул и поставил на ноги. Сашка медленно сполз на пол. Охранник мрачно посмотрел на лежащего Сашку, вероятно, размышляя: поднимать его или порешить здесь, потом больно наступил ему на руку.

– Если не встанешь, я тебя на твоих кишках повешу, понял? – угрожающе прошипел он.

Сашка попытался встать, но не смог. «Теперь я никогда не увижу город счастья», – подумал он. Охранник брезгливо сгрёб его в охапку и поволок по коридору. На лестнице, ведущей наверх, стоял Эдик Кролик и рядом ещё несколько штурмовиков. Часть в приличной форме с нашивками спецотряда, часть – такие же, как Сашка: полураздетые, грязные, избитые. Охранник молча отпустил Сашку, и тот упал.

– Пьивет, пьиятей, – сказал Кролик дружелюбно, а двое парней помогли подняться. – Я за тобой. Эти бьяди тебя тут зазья дейжат.

– Куда меня? – хрипло спросил Сашка.

– Отпускают. Кондой договоийся, шевеись живее.

Сашка пошёл за гонцом кондора. Каждый шаг давался ему с трудом, всё тело болело и плохо слушалось. Они беспрепятственно вышли на крыльцо. Охраняющие здание солдаты смотрели на штурмовиков презрительно. Один из них громко кашлянул и Сашка, отшатнувшись, почти скатился с крыльца. За оградой стояли Пёс, Кеша и почему-то Катя с серой бумажкой в руках.

– Саша, – сказала Катя, с испугом глядя на него, – тебя насовсем отпустили?

– Насовсем, – ответил за него Кролик.

– Пойдёмте скорее отсюда, – попросил Кеша. – Вон как они на нас смотрят, как будто разорвать хотят.

– Солдаты не любят штурмовиков, это факт, – сказал Пёс.

– Они тебя били? – спросила Катя испуганно.

Сашка не ответил. Он очень боялся сейчас упасть. Здесь, на глазах у охранников. Пёс это понял и подхватил его под руку. С другой стороны взялся Кеша.

– Тут гьюзовик стоит наш, – сказал Кролик. – Поехаи на язваины. До остановки довезём.

Под тент грузовика выпущенные штурмовики-заключённые грузились медленно, то ли слабые от побоев, то ли от неверия в своё спасение. Пёс тяжело вздохнул, снял шинель и накинул Сашке на плечи. Кеша бережно подал руку Кате, которая тоже зачем-то залезла в кузов.

Ехали молча, лишь один штурмовик из бывших узников на кочках начинал постанывать и что-то бормотать себе под нос. Сашке, сидящему рядом, вдруг начало казаться, что происходящее всего лишь мистификация, а везут его расстреливать. Иначе почему не разрешили забрать свои вещи? Он попытался найти среди сидящих Щетинкина, но ничего не получилось. Вместо этого взгляд натыкался на Катю, с ужасом наблюдающую за ним. Всех их везли расстреливать. Все они предали город. И Катю тоже везли расстреливать. Сашка попытался вспомнить, за что будут расстреливать Катю, но не мог припомнить её приговора. Как она была связана с организацией? Приходил ли к ней Илья? Ей ли отнёс Сашка пропавший обрез, или просто из-за того, что Сашка предлагал ей уйти вместе, убьют её? Если из-за этого, то всё происходящее несправедливо. Голова закружилась и Катино лицо закружилось вместе с кузовом, вместе со штурмовиками.

– Это совсем не больно, – успел шепнуть напоследок Кате Сашка и стал падать на того парня, что сидел сзади и стонал. Раздался сдавленный матерок. Тысячи рук протянулись изо всех уголков неожиданно оказавшейся огромной машины.

– Это не больно, – повторил рукам Сашка.

– Сашенька, – донёсся чей-то знакомый голос.

– Твою мать, – ругнулся Пёс.

Потом была тишина. И в этой тишине чужие руки опускали Сашку из кузова, ставили на снег. Кролик постучал по плечу рукой и предложил «не кашьять». Катя выглядела такой, словно плакала половину дороги, а Пёс очками пускал ему в лицо зайчиков.

– Курить хочу, – сказал Сашка Псу, и тот с готовностью протянул самокрутку.

– Тебя хоть там кормили? – спросил Кеша.

– Видимо, не успели покормить, – сказал Пёс вместо Сашки. – Да и вряд ли кормёжка входит в перечень услуг нашей Конторы.

– Ты бы, Макс, заткнулся, – оборвал его речь Кеша. – Смотри, вон Сашка зелёный весь от твоей махры. Держи его, понял.

Пёс пожал плечами и подхватил Сашку, смотрящего на них слезящимися от махорочного дыма глазами, не совсем понимая, что же происходит.

– Ему бульон нужен, – сказала Катя, – а вовсе не махорка.

– Тушёнку разогреем, будет бульон, – сказал Кеша, отнимая у Сашки самокрутку, и забрасывая её подальше. – Двинулись, что ли?

– Где они? – спросил Сашка. – Когда нас расстреляют?

– Чокнулся… – удивлённо сказал Кеша.

– Психоз, – пояснил Пёс, так громко, что в ушах Сашки ещё долго звучало эхом: «Психоз, психоз, психоз-з-з»

– Это пройдёт, – добавил Пёс. – Наверное…

Сашку волокли по дороге к этажке. Где-то позади остались те люди в зелёном камуфляже, так ненавидяще смотревшие на него. Где-то позади остался Щетинкин – следователь УБ, но воля его преследовала Сашку везде. А Щетинкин хотел одного – смерти. Кто-то из них троих прятал пистолет за спиной. Кто-то должен быть расстрелять Сашку. Очень гуманный способ придумал Щетинкин. Выпустить, а потом расстрелять… И сделать это должен был Кеша или Пёс.

– Стреляй, Кеша, – просил Сашка, – стреляй сейчас, что ты мучаешься. Стреляй.

Кеша громко матерился, но почему-то не стрелял. Может быть, должен был застрелить Сашку Пёс? Он был самым умным и всё знал. И о том, что Сашку расстреляют, он уже давно прочитал в какой-нибудь книге. А может, с пистолетом ждал Шиз.

– А Шиз, Шиз стрелять будет? – спрашивал Сашка, но только бесчувственная ругань неслась в его сторону. Никто не хотел признаваться.

– Катя, хоть ты скажи, когда меня расстреляют? – взмолился Сашка.

– Никогда, Сашенька, – ответила Катя и она врала.

– Тяжёлый, – сказал Кеша, и Сашку опустили на снег.

Теперь он мог умирать. Спокойно лежать на снегу, замерзать… Наверное, это и приказал Щетинкин. Кто-то тяжело дышал справа. Кто-то нервно пускал дым Сашке в лицо. Все хотели бросить, оставить его. И здесь он должен был, наконец, умереть. Нужно было только говорить «Аум-м-м». Сашка так и сделал. Но тут же его снова подхватили и понесли.

– За что? – жалобно спросил Сашка, но ему уже никто не ответил…

35.

Несколько дней прошло в странной круговерти. То казалось, что приходят солдаты и Щетинкин, чтобы начать всё сначала, то казалось, что больше никто никогда не подойдёт и Сашка навеки один. И снова появлялся человек, успокаивающий, лезущий с расспросами и подносящий пить воду. Человек этот приходил к Сашке в двух лицах: одно, перепуганное, принадлежало Кате, другое – спокойное и уверенное – Шизу. Шиз давал Сашке какие-то таблетки. Ещё Шиз зажигал свечи, которые двоились у Сашки в глазах, а бывало, и распадались на тысячи огоньков. Тогда Сашка думал, что это звёзды. Катя плакала. Всё время плакала. А может, так Сашке лишь казалось. Может, он запомнил её последний раз плачущей, и только плачущей теперь она ему представлялась. Ещё они говорили на два голоса, перебивая друг друга, о Боге и жизни. Всё что они говорили, Сашка слышал много раз. На самом деле было не так. Властвовал над миром не Бог, с небес он мог послать на землю только дождь, снег и тучи. Властвовал над миром и не Глава, человек, которого Сашка видел давно и теперь уже практически не помнил. Миром владел Щетинкин, ведь никого больше Сашка так не боялся. И это был великий страх, страх всемогущего существа, которое всё знает про Сашку и про остальных людей в этом городе. И он, только он, может карать и миловать. А вовсе никакой не Бог. Здесь и Шиз и Катя были не правы. Просто они не были там и не знали… Что они не знали, Сашка не мог вспомнить, словно кто-то специально стёр все воспоминания и остался только страх, образ Ильи и город без войны, который так отчётливо видел Сашка и куда вдруг решительно стал стремиться. Этот великолепный город был единственным местом, где Сашка смог бы жить. Лето, и небо, и трава, и чистые дома, и настоящая дружба. Далеко, через много испытаний в степи. Только такой город нужно заслужить, оттого и будут сложности. А уйти нужно было как можно скорее. Даже если всемогущий Щетинкин будет против. Уйти самому и забрать с собой других, тех, что хотят жить. Согласится даже Катя, хотя раньше она отказалась, но Сашка тогда не горел единственным желанием уйти. И был ненастойчив. Теперь же уговорит. Сашка открыл глаза, но не увидел ни Кати, ни Шиза.

Рядом сидел Пёс и рассматривал свои ногти. Потом отвлёкся и уставился на Сашку, как будто не знал, что от него ожидать.

– Макс, ты со мной пойдёшь? – спросил у него Сашка.

– Куда?

– В город, где нет войн и болезней. Где все счастливы. Там нет развалин, и ты сможешь учиться в университете.

Сашка замолчал. Слишком длинной оказалась его фраза, и на ещё одну не было сил.

– А ты что, прямо сейчас собрался? – удивленно спросил Пёс. – Успокойся, командор, это у тебя просто сотрясение мозга. И на его основе всякий бред. Тебе, наверное, по голове в Конторе били. Да?

– Туда не все могут дойти, – Сашка пытался говорить как можно убедительней, – но мы дойдём. Я,  Катя и ты.

– Спасибо за доверие, – хмыкнул Пёс. – Только то, что ты предлагаешь – извращенное самоубийство. Вот повеситься куда проще, а результат у этих двух действий одинаковый.

– Ты не веришь, – огорчился Сашка. – Ладно, я найду, с кем пойти.

– Ты только всех подряд не зови, – посоветовал Пёс. – А то у тебя появится много шансов вновь посетить то заведение, откуда тебя чисто случайно отпустили. Не думаю, что второе посещение понравится тебе больше.

– Слушай, Максим, – Сашка приподнялся. – Ты был на лестнице? Там всё исписано именами парней, которые уже умерли. Вот это по-твоему нормально? Там писать скоро негде будет! Ты сдохнешь, а места уже не осталось. Классно, правда?

– Ничего, можно мелкими буквами, – ответил Пёс. – Я не гордый.

Они замолчали. Что можно было ещё сказать Псу, который не верил в город без войны? Он не был нужен ему. Сашка понял почему: Пёс не хотел приложить ни малейшего усилия, чтобы оказаться там.

– Максим, а где Катя?

– Спит в моей комнате, – сказал Пёс, спокойно возвращаясь к своим ногтям, будто не принял сейчас самое главное решение в своей жизни и не выбрал смерть вместо жизни. – Устала она. Всё с тобой возилась, пока ты лежал. Считай она, да Шиз выходили.

– Шиз? – переспросил Сашка.

– Шиз, – подтвердил Пёс. – Хотя странно. Мы пускать его сначала боялись. Мало ли, убьёт ещё. А он сказал тогда, что ты не помрёшь, потому что что-то важное не сделал.

– Теперь сделаю, – перебил Сашка Пса, – обязательно. Выбирайте другого командора, я очухаюсь и уйду из города.

Пёс покачал головой и стал смотреть в окно. Потом принялся рассказывать, что происходит в городе. Сашка узнал, что Глава и Тоффельт по какой-то причине разругались и в результате всех штурмовиков, которые содержались в городской тюрьме и в УБ, отпустили. Только поэтому Сашка спасся. Пёс думал, что это важно, но это было не так. Сашка вообще слушал его речь плохо, а под конец стал засыпать, напоследок подумав, что на самом деле его выпустили не для этого. А для того, чтобы он нашёл мирный город. И он не имеет права его не найти…

«Возвращайся… – услышал вдруг Сашка сквозь сон. – Возвращайся. Пора!»

– Иду, – сказал Сашка, резко вскочив на лежанке.

В полумраке комнаты сидели Катя и Кеша. Сидели рядом, напротив Сашки.

– Саша! – вскрикнула Катя и тут же, подбежав, принялась укладывать его обратно. – Нельзя так резко вскакивать.

– Пойду растопку посмотрю, – поднялся и Кеша. – И всё-таки пора тебе, Катя, возвращаться. Я провожу, а завтра опять встречу.

Кеша вышел, а Катя вдруг принялась целовать Сашку, не понимающего ничего, кроме зова, что слышал во сне.

– Сашенька, всё будет очень хорошо! – скороговоркой говорила Катя. – Тебя выпустили. Это всё Илья. Это из-за него. Как хорошо, что его уже расстреляли. Боже мой, Сашенька, ты же совсем с ума сошёл! – На глазах у Кати уже блестели слёзы. – Они ведь тебя там били. Они страшные люди. Они мне говорили, что ты виноват, а ты не виноват…

«Милая Катенька, – подумал Сашка. – Милая Катенька, ты как моя мать. А может, даже больше. И самый лучший человек на свете. Пойдём со мной».

– …а мне нужно уходить уже. Я ждала, да и Максим сказал, что ты уже вставал, когда я спала. А ты говорил страшные вещи. Даже когда у нас дома болел, так не бредил…

«В этом городе мы будем счастливы. Мне больше не с кем идти, только с тобой. Илья, мой лучший друг, больше не пойдёт со мной. Ты не видела, что Щетинкин с ним сделал».

– …Как плохо, что ты не остался тогда у нас. Ты мог бы учиться, да что я говорю, ты ещё выучишься. А потом мы поселимся на окраине. Там строят школу и нужны будут учителя. Я тебе говорила, кем я хочу работать?

«Здесь нет ни одного места, где мы можем быть счастливы. Везде Щетинкин. Он найдёт и убьёт. Если не нас, тогда наших детей…»

Стукнула дверь и Сашка оторвал, наконец, свой взгляд от Катиных глаз, блестящих, тёмных, влажных…

– Санёк, – сказал Кеша громко и чётко, – я Катю провожу до дома, а потом вернусь и натоплю. Ты не замёрзнешь?

– Нет.

– Саша, – сказала Катя. – Я сейчас уйду.

– Подожди, – Сашка с трудом поднялся. – Я провожу тебя, Катя. До порога. Я не могу тебя… – Сашка замолчал, подбирая слово, – отпустить.

– Не надо, – зашептала Катя, – ложись, ложись.

– Подожди, – Сашка поморщился, всё-таки встал и подошёл к Кате. Кеша понимающе отвернулся. – Катя, я тебя люблю. Я тебе… хочу сказать. Пойдём со мной в город без войны.

– Сашенька, ты не можешь никуда идти, – сказала Катя. – Ты нездоров. Тебе даже из комнаты выходить нельзя.

– Можно, – мотнул головой Сашка, отчего комната закружилась, однако, схватившись за стену, Сашка удержался от того, чтобы сесть. – Я решил что уйду. И потом… меня позвали.

– Никто не мог тебя позвать, тебе показалось.

– Нет, – ответил Сашка раздражённо. – Мне не показалось. Я уйду. Сегодня или завтра. И я тебя последний раз прошу: пойдём со мной. Не бойся, я тебя через степь проведу, с нами ничего не случится.

– Ты не должен этого делать, – мягко сказала Катя, беря Сашку за руку: – Если ты меня любишь, останься. Не нужно уходить.

– Дура! – закричал на неё Сашка, вырываясь, падая на лежанку. – Безмозглая дура! У тебя здесь нет будущего!!! Понимаешь, нет, сто, тысячу, много тысяч лет вперёд ничего не изменится! Вы все не понимаете, вы все слепые! Я видел! Я был в этом городе. Они нас ждут. Тебя, меня, нас. Я уйду. Сегодня, завтра. А ты, если останешься здесь, умрёшь.

Сашка вырывался из Катиных рук, на помощь к которой уже спешил Кеша.

– Идиотка! – кричал он, поднимаясь. Кеша придавил его к лежанке, но Сашка не успокоился. – Неужели ты не понимаешь! Все вы сдохнете!

– Заткнись, – зашипел Кеша. – Потом опять жалеть начнёшь и извиняться!

– Плевать, – злобно выпалил Сашка. – Кеша ты же видишь, она не хочет идти со мной. Разве это любовь? Я её спасти хочу, а она…

Катя заплакала, заплакала громко, навзрыд, и Кеша, бросив Сашку, начал её успокаивать.

– Тогда прощай! – крикнул Сашка. – Выходи замуж за Кешу и нарожайте таких идиотов, как я! Пусть их потом в Конторе пинают! Для этого они сгодятся! А ты будешь смотреть на фотографии на стене и лить слёзы.

– Замолчи сейчас же! – закричал ему Кеша. А потом, видя, что не справляется, что не может Сашку остановить и наговорит тот сейчас ещё больше, размахнулся и ударил его кулаком в лицо.

– Дураки, – успел выговорить Сашка, прежде чем упал.

36.

«Аум-м-м, аум-м-м, аум-м-м» – доносилось сквозь тишину. Сашка приходил в себя. Голова была на редкость светлая и чистая, а тело практически не ощущалось. Он открыл глаза. Была ночь. Шиз сидел возле зажжённой свечи и тянул своё слово. Спустив ноги на пол, Сашка нащупал ногами свои сапоги и, надев их, вышел. На кухне горел свет. За столом, возле керосиновой лампы, сидели все парни группы: Юра, Пёс, Кеша. Под ногами у них валялось несколько бутылок.

– О, командор, – заплетающимся языком протянул Кеша, – а мы тут за твоё здоровье выпиваем. И за то, чтобы ты насовсем не свихнулся, как Шиз.

– Долго я валялся? – спросил Сашка тихо.

– Два дня, – сообщил Кеша. – Когда я тебе со злости впечатал тогда, ты опять сознание потерял. Только я сказал, что больше тебя не лечу, нафиг это мне надо. Шиз дрянью своей тебя отпаивал, обезболивающее колол, почти всю аптечку израсходовал.

– Мы подумали: вылечит – везение, нет – судьба, – пояснил Пёс. – Но после того, что ты тут наплёл, тебе, пожалуй, нужно уходить.

– Я знаю, – сказал Сашка. – А вы остаётесь?

– Да, – ответил за всех Кеша, – мы остаёмся.

– Давайте, парни, ещё по паре капель, – предложил Юра, но его никто не поддержал.

– А Катя где?

– Я ей запретил приходить. Ты же сволочь, ты хорошее отношение не ценишь. И любовь Катина тебе совсем не нужна...

Сашка сел рядом с парнями.

– А чё ты про какой-то город всё бредил? – икнул Юра. – Я не толком понял.

– Я не бредил, – вздохнул Сашка. – Вы просто ничего не хотите слушать. Вы согласны жить здесь без всякой справедливости. И вы все умрёте. Потому что выжить тут может только сильная, быстрая и расчётливая сволочь. А среди вас такой нет…

– Ну, натурально, второй Шиз, – округлил глаза Юра.

– Да ладно, – Сашка встал и направился в свою комнату.

– Туда не ходи, – догоняя, зашипел на него Кеша. – Все твои вещи давно у Шиза. Даже те, что конторщики на лестнице кинули. Я подобрал.

– Кеша, – Сашка посмотрел в лицо друга, – береги Катю. Не оставляй её одну.

Кеша пожал плечами.

– Не знаю. Я ухожу из штурмовиков и за город уезжаю. Уже ферму присмотрел. Хорошая, вода там близко. Главное – дёшево.

Сашка похлопал Кешу по плечу и отправился обратно в комнату Витьки. Шиз сидел, как и раньше, возле свечи, правда, теперь он молчал. Сашка осмотрел комнату и увидел свой рюкзак. Открыв его, он нашёл там простреленное одеяло, кружку, несколько вещей, оставшихся ещё от Краева. В боковом кармане рюкзака лежал слоновий зуб, домовёнок, и книга, на обложке которой от руки было написано: «Сидхарта».

– Это я положил, – сказал Шиз. – Ты много говорил о рае. Похоже, ты и правда был в нём. Ты помнишь?

– Я должен добраться до города без войны.

– Да, – согласился Шиз. – Это твоя миссия здесь. Я пойду с тобой, чёрный дух. Такова моя миссия. Я буду тебя хранить, ибо ты слаб, а должен быть силён, чтобы выполнить своё предназначение.

– Со мной? – не понял Сашка и посмотрел на Шиза.

– Да, мы пойдём вместе, через снега на юг. К солнцу. Свечи мои на исходе. Значит, пора.

«Вот тебе и ненормальный. Все от меня отвернулись, а он готов идти неизвестно куда. Или он знает что-то? Шиз может знать, он почти всегда прав. Он всем всегда смерть обещает, а меня лечить взялся».

– И что, Витька, думаешь, дойдём? – спросил Сашка с надеждой.

– На всё воля Господа, – равнодушно сказал Шиз и показал на свёрток на подоконнике. – Там всякие травы, они нам помогут.

– Конопля, поди, – проворчал Сашка.

Шиз не ответил. Он стал снимать со стены картинки, колокольчики и вдруг бросил их в ведро с горящими ветками.

– Нельзя тащить старое горе в новую жизнь, – сказал он.

Сашка посмотрел в разгорающийся огонь, достал домовёнка и последний раз посмотрел в его глаза-пуговки. Это был плохой талисман. Он не принёс счастья ни семье Краева, ни ему. Сашка уронил Кузьку в огонь. Затрещала, сгорая, синтетическая шёрстка.

– Ладно, Витька, я сейчас возьму наши с тобой пайки, воду, а ребятам ключи сдам…

Парни молча смотрели, как Сашка складывает в рюкзак консервы и пластиковые бутылки с водой.

– Ты прямо сейчас уходишь? – спросил Кеша сухо. – Не успел подняться и бежать сразу?

– Если я буду ждать, то опять опоздаю, – спокойно ответил Сашка. – И потом, я не один иду. Витька собрался со мной.

– Шиз? – Кеша хохотнул. – Компания – лучше не придумаешь.

– Помолчи, – оборвал его Сашка. – Я больше не командор. Командором будет Максим. А тебя, Кеша, я не просил надо мной издеваться. Если хочешь, можешь нас с Шизом до колючки проводить.

– И не подумаю, – Кеша отвернулся. – Всего хорошего, топайте сами.

– Я пойду провожать, – вдруг заявил Юра. – А ты, Макс?

Пёс немного подумал:

– Ну ладно, грех не проводить человека, который только что тебя командором назначил. Хотя бы в благодарность за карьерный рост.

Сашка удовлетворенно кивнул и пошёл в Виткину комнату. Шиз уже стоял у порога, одетый в обрезанную шинель непонятного образца, за спиной у него болталась тощая котомка, а в руках – чайник. Ещё на Витьке были тёплые сапоги и серая шапка-ушанка. Кажется, такие зимой носили вертолётчики. Из ворота шинели торчал глухой воротник чёрного свитера.

– Ты не замёрзнешь? – вяло спросил Витька, глядя куда-то мимо Сашки.

Сашка пожал плечами и внезапно как бы увидел себя со стороны: маленького на фоне долговязого Шиза, со шрамом на виске, с обветренными губами, чёрными глазами и короткой стрижкой. Одетого в грязную, изношенную форменную куртку на тонкой подкладке. Он вздохнул, вскинул за спину рюкзак и кивнул Шизу:

– Идём?

Вчетвером они вышли на улицу. Сашка вдохнул воздух и удивился, как на улице холодно. Был настоящий мороз: лужи превратились в ледяные дорожки, бетонные плиты покрылись инеем.

– Как хорошо, – вырвалось у Сашки, уставшего от снега и дождя.

Юра хмыкнул и пошёл первый, за ним – Пёс и Сашка, Шиз тащился позади. Сашка шёл, чувствуя почему-то необыкновенную лёгкость и почти счастье. «Вот и всё, – думал он. – Всё кончилось. Мы уходим. Эй, город, оставайся без нас!»

В полумраке прошли мимо развалины, плац, какие-то чахлые приграничные огородики и, наконец, колючка, миновать которую было просто – слишком много в ней было дыр. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась степь, покрытая ледяным панцирем. Холодный пронизывающий ветер играл позёмкой. Восход окрашивал степь в красные тона, поэтому казалось, что она покрыта кровавой корочкой.

– Километрах в десяти к югу большое селение фермеров, – сказал Пёс и зачем-то протянул Сашке свёрток, который нёс в руках. – Это консервы, Кеша передал. Сказал, что перебьётся и без них. Пока, Ерхов.

– Спасибо вам, – сказал Сашка.

Шиз, не говоря ни слова, пошёл вперёд по корочке, которая иногда проваливалась под его весом. Сашка присел, расстегнул боковой кармашек рюкзака и вложил в руку Максима слоновий зуб:

– Отдай Кате от меня, скажи – на память.

– Что ты её любишь и извиняешься, тоже сообщить? – уточнил Пёс.

Сашка отрицательно покачал головой и быстро зашагал прочь.

Омск 2001-2003.

Content

Светлана Пономарёва
Николай  Пономарёв
ГОРОД БЕЗ ВОЙНЫ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.