Ветер и дождь

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»

МОСКВА 1973

ПРЕДИСЛОВИЕ

© Издательство «Прогресс», 1973 г.

Захария Станку — один из самых популярных, самых почитаемых современных писателей Румынии — на протяжении полувека страстно и талантливо рассказывает о жестокости и вырождении буржуазного румынского общества, о грозных исторических потрясениях, приведших это развращенное общество к краху. Популярность Станку — результат удивительного совпадения идейных запросов времени с творческими устремлениями художника. Романы Станку нередко называют своеобразной энциклопедией румынской жизни первой половины XX века. С этим нельзя не согласиться, хотя в них мы и не найдем систематического обзора событий эпохи. И все же именно он, Станку, как никто другой, сумел обнажить  г о р ь к и е  к о р н и (так называется один из его романов) буржуазной Румынии и отразить сложные события переходного, кризисного периода народной жизни, когда на смену старому укладу пришли новые социальные отношения.

Захария Станку родился 5 октября 1902 года в крестьянской семье, в селе Салчия, расположенном в придунайской степи Бэрэган на юге Румынии. Родное село и родной дом запечатлены писателем во многих его книгах, особенно в романах из цикла «Босой».

«Самые первые мои воспоминания, — писал Станку еще в 1937 году, — это босые ноги. Все волнения и радости моего детства связаны с этим образом».

Воспоминания писателя о детстве овеяны лиризмом и печалью. Но Станку далек от романтизации прошлого, он всегда трезво живописал старую румынскую деревню, ее мрачную, бесперспективную жизнь. Будущий писатель рано покинул отчий дом. Годы скитаний по Румынии и за ее пределами стали его жизненной и литературной школой; впечатления этих лет легли впоследствии в основу многих его книг.

Вскоре после окончания первой мировой войны Станку поселился в Бухаресте. Он очень рано понял, что литература — его жизненное призвание, но в те годы даже известные румынские писатели не могли целиком посвятить себя художественному творчеству, большинству из них приходилось заниматься журналистикой. Так было и с Захарией Станку.

Впрочем, и в журналистике можно достичь художественных высот, и опыт Станку это убедительно подтвердил. В его романах эпическое повествование нередко чередуется с публицистическими отступлениями, лирические страницы, напоминающие стихотворение в прозе, соседствуют со страстными обличительными заметками публициста, идущего по свежим следам событий. Статьи Станку, публиковавшиеся в периодической печати на протяжении полувека, как бы дополняют его художественное творчество. В каком бы жанре ни выступал Станку — будь то стихи, романы, повести, эссе, газетные статьи, — им всегда руководит одна страсть, одно стремление: не только понять и отобразить жизнь, но и содействовать ее изменению.

Первые стихи за подписью Захарии Станку были опубликованы в 1922 году в бухарестских еженедельниках. А в 1927 году вышел его первый сборник «Простые поэмы». Поэзия молодого Станку выражала пылкость его души, его любознательность, его вызов миру. Поэт чувствует в своих жилах буйную силу предков, в его голосе звучит протест и непокорность; даже в своих молитвах он не просит милости у бога, а гневно угрожает ему. Вместе с тем поэт не может забыть родной край, и в песнях, воспевающих дикие травы и ветры Бэрэганской степи, он тоскует о родном селе, которое покинул тринадцатилетним мальчиком. В стихах Станку нет беспочвенности наивного мечтателя, это органическое сочетание лирики и легко воспламеняющегося гражданского чувства протеста. Примечательно, что молодой Станку, только начинавший входить в литературу, не поддался влиянию модернистских течений времени, предпочитая иные духовные ценности. В своих творческих исканиях он одним из первых румынских писателей открыл для себя и для румынского читателя советскую литературу. Уже в юные годы произошла встреча Станку с поэзией Есенина, оставившая глубокий след в лирике румынского поэта.

Станку был первым переводчиком Есенина на румынский язык, появление в начале тридцатых годов книги этих переводов стало в Румынии литературным событием. Почти через сорок лет, когда по случаю семидесятипятилетия со дня рождения русского поэта Станку опубликовал свои новые переводы из Есенина, читатели и критики снова убедились в глубоком родстве этих двух поэтических дарований.

Молодой поэт и журналист пробовал писать и прозу. Но он был слишком страстен, слишком нервен и темпераментен, его проза получалась неровной, лишенной чувства меры, не было в ней ясно понятой задачи и отстоявшегося взгляда на жизнь. Все это пришло позднее — в книге «Лагерные дни», которую Станку опубликовал вскоре после окончания второй мировой войны и в которой рассказал, как он был заключен в фашистский концентрационный лагерь.

В обстоятельствах этого заключения, как и во всей личной судьбе писателя, отразились сложные и мучительные события предвоенных лет. Это было время бурных исторических изменений, начавшихся в Румынии под знаком быстрого роста фашизма. «Железная гвардия» и другие партии, организованные по образцу немецкого или итальянского фашизма, захватили политическую, общественную и даже литературную жизнь в стране. В конце тридцатых и в начале сороковых годов нужно было обладать незаурядным мужеством и большой верой в то, что будущее не принадлежит фашизму, чтобы сопротивляться реакционным влияниям. Станку обладал и тем и другим. В качестве директора-издателя газеты «Лумя ромыняска» и редактора литературного журнала «Азь» он многое сделал для разоблачения румынского фашизма, что стоило ему впоследствии свободы, когда генерал Антонеску заключил союз с Гитлером и Румыния вступила в войну на стороне гитлеровской Германии.

Концентрационный лагерь неподалеку от города Тыргу-Жиу, куда был помещен Станку, все же не был немецко-фашистским лагерем. В Тыргу-Жиу отразились специфические черты румынской политической жизни тех лет. Заключенные здесь были почти официально поделены на «классы»; богачи, крупные спекулянты и буржуазные политики, которые по той или иной причине «поссорились» с генералом Антонеску, жили на особом положении. Среди них были люди, выписывающие из Бухареста не только продукты, но и поваров. Из этой пестрой толпы Станку извлек целый ряд типов для своей первой послевоенной книги. На ее страницах мы найдем немало зарисовок, полных значения и смысла. То, что Станку увидел в Тыргу-Жиу, как бы завершило его политическое образование и обеспечило на многие годы запасом жизненных впечатлений.

В «Лагерных днях» — корни многих последующих произведений Захарии Станку. Но совсем другая книга принесла автору популярность в Румынии и далеко за ее пределами. Это была книга «Босой», опубликованная в 1948 году. «Босой» — произведение особого жанра: это и большая лирическая поэма, время от времени прерываемая публицистическими отступлениями, это и социальный роман о румынской деревне и вместе с тем это рассказ о судьбе человека, восстающего против старого государственного устройства, против помещиков, против буржуазии. Это произведение, вскрывающее корни социального зла, от которого многие годы страдала Румыния.

«Босой» — начало цикла произведений, который автор завершил только в шестидесятых годах. К этому циклу принадлежат и два коротких романа, опубликованных в 1962 и 1968 годах: «Игра со смертью» и «Как я тебя любил».

Другой цикл был начат автором в 1958 году романом-эпопеей «Горькие корни». Его первые две части, заново переработанные и дополненные в 1969 году, вошли в роман «Ветер и дождь».

Все послевоенные романы и повести Захарии Станку — за исключением романа «Табор» (1968) — составляют, по сути дела, о д н у  книгу, единый роман-исповедь, в котором рассказ главного героя Дарие о своей нелегкой и богатой событиями жизни слит воедино с повествованием о жизни румынского общества на протяжении целой исторической эпохи. Не только Дарие, в котором угадывается сам автор, но и некоторые другие персонажи переходят из книги в книгу.

В сущности, перед нами серия картин и образов, рисующих реальные исторические события и самые значительные явления в жизни Румынии первой половины нашего века.

Мировая литература знает немало примеров произведений такого рода — романов-исповедей. В качестве наиболее близкого русскому читателю примера можно назвать «Жизнь Арсеньева» Бунина. А ярким примером серии романов, связанных между собой и дающих широкую картину общества и определенной эпохи, может служить, разумеется, «Человеческая комедия» Бальзака. Романы Захарии Станку по своему жанровому типу представляют нечто среднее между романом-исповедью Бунина и социальной эпопеей Бальзака. Интересно, что румынскому писателю близки и бунинские и бальзаковские черты. Романы Станку, так же как и «Жизнь Арсеньева», — это прежде всего лирические дневники, позволяющие нам понять личность художника, историю его духовной жизни, историю формирования писателя и гражданина. Вместе с тем это и своеобразная «Человеческая комедия» — обширная фреска современной автору эпохи.

Румынские критики справедливо писали, что роман-эпопея Захарии Станку знаменует собой начало  н о в о й  румынской литературы; никто до Станку еще так решительно не порывал с прошлым, не осуждал его с такой силой и беспощадностью. Дарие, сын Тудора и Марии, нищих крестьян из отсталого, угнетенного румынского придунайского села Омида («Босой»), повествует о времени и о себе, познает свою страну, свой народ. Он видит мир и судит о нем с позиций человека, не желающего примириться с вековым порядком вещей. Он потрясает в гневе кулаками, его рассказ о родном селе и обо всем, что он видел в детстве и юности, взывает к мести. Воспоминания жгут ему душу, память становится орудием мести:

«Не забывай, Дарие. Ничего не забывай. И расскажи своим детям. И детям своих детей ты обязан рассказать… Ты слышишь, Дарие? Не забудь… Ты не должен забыть, Дарие…»

Это лейтмотив всех романов Захарии Станку. Высокий эмоциональный накал сочетается в них с ясным, трезвым разумом и мудростью, которая пришла к писателю с годами, с эпическим анализом, для которого нужна дистанция времени. Молодость и страстность чувства в сочетании с бодрствующей совестью и зрелостью мысли много пожившего человека — вот секрет художественной силы и обаяния книг Захарии Станку.

Какое место занимает «Ветер и дождь» в серии романов Станку, рисующих широкую картину жизни румынского общества в первой половине нашего века?

В основу книги положено историческое событие, сыгравшее немаловажную роль в становлении новой Румынии: всеобщие парламентские выборы 1946 года. Первое народно-демократическое правительство во главе с коммунистами пришло к власти в Бухаресте 6 марта 1945 года. Осенью 1946 года состоялись парламентские выборы, от которых зависело не только будущее этого правительства, но и дальнейшая политическая судьба страны. Естественно, что выборы превратились в арену ожесточенной борьбы. Борьба эта захватила всю страну.

В романе «Ветер и дождь», как и во многих других книгах Станку, нет строгой сюжетной основы. Весь роман — это поток впечатлений и воспоминаний главного героя, который баллотируется на выборах в захолустном уезде Телиу по списку Румынской коммунистической партии. Рассказ о реальных событиях, связанных с выборами, описание многочисленных поездок кандидата в депутаты по городам и селам уезда Телиу превращается в исповедь рассказчика, в котором мы узнаем автора, в путешествие по его памяти. Путешествие, воскрешающее бурные события и катаклизмы целой эпохи.

Румыния — небольшая страна. Описанный под вымышленным именем уезд Телиу — захолустье, но вместе с тем он не так уж далек от Бухареста. На каждом шагу кандидат в депутаты встречает здесь людей, с которыми он уже когда-то сталкивался в жизни или о делах которых слышал во время своей работы в столичных редакциях. Обостренная совесть, бодрствующая и неумолимая память не дают покоя герою-рассказчику. И рассказывает он о том, что хранится на дне его памяти, не только для того, чтобы освободиться от тяжелого груза воспоминаний, но и для того, чтобы предостеречь от повторения прошлого, от возвращения на сцену жутких, многими уже забытых призраков. Герой романа «Ветер и дождь», повествующий о событиях, все время как бы видит оба конца той цепи, о которой говорится в известном рассказе Чехова «Студент»:

«Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».

Вот, например, боярин Пьер Цепою, кандидат реакционных партий на выборах в Телиу. Он старый знакомый рассказчика. И каждый раз, когда в ходе предвыборной кампании кандидат коммунистов встречается с Цепою, он не может не вспомнить всего того, что знает о деловой и политической карьере этого типичнейшего представителя реакционных кругов, правивших Румынией на протяжении долгих лет. Мы уже упоминали о том, что тридцатые и сороковые годы проходили в Румынии под знаком наступления фашизма. Но характернейшая черта румынской политической жизни состояла еще и в том, что румынские правящие круги во главе с Ка́ролем II стремились вытеснить и запретить фашистскую «Железную гвардию», установить свою диктатуру. Множество бурных событий и конфликтов возникли на основе этой конкуренции между «стопроцентными» фашистами и деятелями партий, именовавших себя по старинке демократами. Боярин Цепою — как раз один из таких «демократов», который во время выборов 1946 года идет на сговор с фашистами. Цепою вовлек в борьбу даже профессиональных уголовников. Сцена в ночном притоне Телиу, открытом под покровительством этого авантюриста, которого рассказчик встречал еще во время войны в концентрационном лагере, — одна из самых впечатляющих в романе по своему колориту и трагичности. И снова кандидат коммунистов, от имени которого ведется повествование, видит «оба конца» одной и той же цепи событий. Все, что происходит в Телиу во время выборов, — вооруженные нападения фашистов, волнения в селах, интриги префекта Бушулянги, который каким-то образом сумел остаться на своем посту и при народно-демократическом правительстве и использует свою власть для того, чтобы саботировать избрание коммуниста в парламент, — все это логично и неразрывно связано с прошлыми событиями, «другим концом» той же цепи бурных изменений, начавшихся в стране еще в тридцатые годы. На примере одного уезда Телиу автор рисует картину распада старого румынского общества и возникновения новых социальных отношений. Как в разрезе, предстает перед читателем вся Румыния: захудалые села и богатые боярские поместья, Бухарест салонов и политических интриг и нищая провинция, стонущая под управлением ловких профессиональных политиканов типа префекта Бушулянги.

В романе «Ветер и дождь» советский читатель найдет много известных и не известных ему фактов и типических фигур из недавней румынской истории. Это реальные исторические лица и в то же время — обобщенные художественные образы. И в этом отношении роман Станку стоит особняком в современной румынской литературе. Никто до него не дал такой развернутый портрет румынского короля Кароля II — развращенного властолюбца, первого помещика и самого богатого капиталиста, а впоследствии и первого фашиста — официального фюрера Румынии.

Другая фигура, часто возникающая в воспоминаниях рассказчика, — это генерал Антонеску, диктатор, пришедший к власти после отстранения неугодного Кароля II. Автор дает глубокую и острую характеристику генералу Антонеску, толкнувшему Румынию на позорный и гибельный союз с гитлеровской Германией, упоминая о двух своих встречах с ним, и оба раза в зале суда: первый раз до войны, когда Антонеску судили за нарушение гражданского кодекса, второй раз — в 1945 году, когда Народный трибунал судил Антонеску как главного румынского военного преступника.

Герои этой многогранной книги не выдуманы, они взяты из жизни, многие названы подлинными именами, они реально существовали. И надо сказать, глаз автора отличается удивительной зоркостью, а память его сильнее времени: он ничего не забыл.

Особое место в книге занимает литературный и артистический мир Бухареста, к которому принадлежит и сам рассказчик. Чуть ли не все артистические профессии нашли тут свое воплощение. Поражают точными деталями сцены, описывающие аферы спекулянта картинами боярина Борди, жизнь нищего поэта Балканского и особенно поэта Радомира, человека, способного сочинять нежные лирические стихи и одновременно оды, восхваляющие фашистских убийц. В описаниях этих сцен острое сатирическое перо Захарии Станку не знает пощады.

Во время предвыборной кампании в уезде Телиу рассказчик знакомится с секретарем уездного комитета партии, старым коммунистом-подпольщиком Орошем. В личности этого человека, в его характере, психологии и поступках рассказчик видит конкретное воплощение тех человеческих черт, которые в сочетании с революционной программой партии должны привести румынское общество к обновлению. Автор романа не закрывает глаза на сложность этого процесса. Он не обходит своим вниманием случаи проникновения враждебных элементов в ряды коммунистов. Такова, например, история карьериста Бэрбуцы, «делегата из центра», который, попав в Телиу, фактически помогает врагам.

«Ветер и дождь», как и другие романы Захарии Станку из циклов «Босой» и «Горькие корни», отличается непринужденностью повествования; в искренних неожиданных отступлениях рассказчика — его художественное обаяние. Можно было бы даже говорить о наличии двух романов в одном, причем первый — это лирический, поэтизирующий детство и юность героя-рассказчика, содержащий великолепные страницы, в которых звучат щемяще-грустные ноты воспоминаний о юношеской любви, об утратах, понесенных в жизни, а второй — социальная трагедия, разоблачающая румынское буржуазное общество.

Каждый истинный художник неудержимо стремится найти себя, объяснить себе самого себя. Захарии Станку тоже свойственно это стремление — многие его романы носят откровенно автобиографический характер. Но, исследуя себя, Станку исследует свое время.

Роман «Ветер и дождь» написан многоопытным мастером, человеком, пережившим немало разочарований. Тот, кто пятьдесят лет назад отправился из безвестного придунайского села в большой мир, время от времени возвращается в свое село, однако уже другим человеком. Но все, что с ним случилось, и все, что он видел в жизни, лишь укрепило в нем привязанность к родной земле и ненависть ко всему, что мешает людям жить. Время обостряло его страстное стремление правильно понять все, что происходило вокруг, потому что без понимания прошлого нельзя строить будущее, опыт прошлого необходимо довести до сознания новых поколений. Этот призыв, который звучит со страниц романа «Ветер и дождь» и является лейтмотивом всего повествования, делает книгу Захарии Станку подлинно народной, жизнеутверждающей, современной.

И. Константиновский

Часть первая

ЛИСА

VULPEA

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Нас было трое. И мы разъезжали верхом по тонущим в грязи дорогам Нижней Молдовы.

В Горне мы переночевали в примарии[1], на полу, положив рядом с собой на всякий случай оружие. Утром, когда мы проснулись, Лику Орош сказал:

— Теперь мы будем менять лошадей в каждой деревне.

— Если только сможем, — сказал я.

— А почему бы и нет? — спросил Орош. И многозначительно продолжал: — Мы должны суметь. Обязательно должны.

Я был против насилия, но спорить не хотелось, и я ограничился всего лишь одним словом:

— Люди…

Ответ был мгновенным и резким:

— Пора научить людей подчиняться нам.

Я пожал плечами. Лику Орош позвал примаря и сказал ему:

— Мы просим тебя, товарищ, раздобыть нам лошадей. До обеда мы должны попасть в Урлэвынт. Я уже позвонил туда и велел собрать народ. Так что нам нельзя терять ни одной минуты.

— А где я вам возьму лошадей? — спросил примарь.

— Поищи. Потрудись поискать. И будь добр: когда разговариваешь со мной, не повышай голос.

— Хорошо, — спокойно сказал примарь. — Я поищу лошадей. Но знайте: я вам не товарищ. Я состою в партии либералов вместе с боярином Цепою. Так что лучше вам называть меня господином. А голос у меня всегда такой.

— Ладно, ладно, — сказал Орош. — Товарищем я назвал тебя по привычке. Ты вправе делать любую политику и с кем угодно… Только не оставляй нас без лошадей. Они нам нужны. Причем немедленно. — Слегка нахмурившись, он продолжал, подчеркивая каждое слово: — Если не достанешь нам лошадей, мы можем обидеться, а может, даже рассердиться. И тогда… Тогда тебе несдобровать.

Примарь не испугался слов Ороша. Не испугался и жеста, каким Орош стал нащупывать в кармане револьвер. Примарь Горны казался непреклонным. На нем были желтые сапоги выше колен, большая барашковая шапка — кушма, чуть сдвинутая набекрень, и крестьянский тулуп с капюшоном — в здешних местах его называют геба. Смерив Ороша злыми глазами, примарь как будто собирался обругать его, но сдержался и, повернувшись к двери, где стоял тощий мужичок с длинным, обезображенным оспой лицом, приказал:

— Пойдем со мной, Валер. Пойдем поищем лошадей для… для товарищей…

Последнее слово примарь произнес с нескрываемым презрением.

Человек, которого звали Валер, держал в руках толстую суковатую палку. И хотя весь его вид выражал полное равнодушие, он вдруг угрожающе взмахнул палкой (угроза явно относилась к нам) и услужливо ответил примарю:

— Пойдем, господин Самуилэ. Почему бы и не пойти, если мы дожили до таких дней, когда приходится подчиняться всяким бродягам, будто мы их слуги.

Притворившись, что не расслышали этих слов, мы позволили им обоим выйти из комнаты. Когда они ушли, я спросил Лику Ороша:

— Когда мы сюда вернемся?

— А зачем нам возвращаться? Есть и другие дороги.

— Поговорить бы все-таки с людьми…

— Местные крестьяне — разеши, богачи. У них сундуки полны дарственных грамот еще со времен Штефана Великого. Все они тут кулаки — нам не о чем с ними разговаривать. И с жителями Темею нам тоже не о чем говорить. И там все разеши…

Хотя мы познакомились не так давно, я уже привык ценить и уважать Лику Ороша. В этот раз я не разделял его мнения, но не решился сказать ему об этом открыто.

Довольно скоро господин Самуилэ вернулся в примарию. В глазах у него играли насмешливые огоньки. Примарь как будто повеселел. Причину неожиданной перемены в его настроении нетрудно было понять — стоило лишь взглянуть на лошадей, которых вел следовавший за примарем Валер. Три клячи еле держались на ногах. Похоже было, что примарь собирался поиздеваться над нами.

Взглянув на лошадей, Орош усмехнулся:

— Тебе охота шутить, господин Самуилэ?

— Мне не до шуток, — ответил примарь, снова помрачнев. — Но других лошадей у меня нет. И я не могу их сделать. Фабрику лошадей еще не изобрели. Может быть, вы, коммунисты, ее изобретете. Вы, коммунисты, многое собираетесь изобрести!

По рябому лицу Валера я неожиданно понял, что он нам симпатизирует. Подмигнув, Валер сказал:

— Нету! Других лошадей у нас нет! Так говорит примарь.

Я посмотрел на Лику Ороша. Он был спокоен и казался таким же, каким я видел его всегда. Что бы ни случилось, Лику Орош всегда казался невозмутимым. Только по взгляду его и по еле уловимому дрожанию верхней губы можно было догадаться, что он волнуется. И теперь губа Лику Ороша слегка дрожала. Но он молчал. Молчал и наш третий товарищ — Клементе Цигэнуш. Мы все трое молчали.

— Других лошадей у меня нет, — повторил примарь. — Вам, верно, известна поговорка: «Там, где ничего нет, и сам бог не попросит».

Клементе Цигэнуш резко сказал:

— Оставь бога в покое! Не вмешивай его в эту историю с лошадьми.

— Я его не вмешиваю… но, если негде взять других лошадей, что я могу сделать?

— Так-таки и негде? — переспросил Цигэнуш. — А я вот знаю местечко, где есть шестерка отличных лошадей. Заново подкованных, вполне готовых к дальней дороге.

— Я ничего не знаю, — продолжал бубнить свое примарь. — А если не знаю, стало быть, и говорить не о чем.

— Пойдем со мной, — сказал Клементе Цигэнуш.

— Куда? Некуда мне идти.

Клементе Цигэнуш подошел вплотную к примарю и посмотрел ему прямо в глаза.

— К Босоанке! Идем со мной к Босоанке!

— К Босоанке я не пойду. Он мне шурином приходится, и, если я трону его лошадей, житья мне дома не будет.

— Это же не его лошади. Он их украл. Украл их два года назад у гитлеровцев, когда те драпали через Молдову.

Примарь не сдавался.

— Он не крал! Он купил их у немцев. За деньги и при свидетелях. Мой шурин не конокрад, он хороший человек.

Цигэнуш рассмеялся:

— Я же не говорил, что Босоанка плохой человек. Я сказал только о том, что лошади у него краденые.

Примарь отошел к стене и прислонился к ней спиной, будто готовясь к обороне и обеспечивая себе тыл. Потом он приказал Валеру:

— Дай-ка мне палку, слуга…

Но едва он протянул руку за палкой, как Цигэнуш, не спускавший с него глаз, ударил его револьвером по подбородку.

— Пойдешь? Пойдешь со мной к Босоанке? Говори!

Примарь пощупал подбородок и ответил с нескрываемой злобой:

— Иду… Но не по своей воле. Вот Валер — свидетель, что меня вынудили идти.

— Ладно, ладно, — усмехнулся Цигэнуш. — Свидетелей я не боюсь.

Мы вышли из примарии. Господин Самуилэ шел впереди, остальные за ним, растянувшись цепочкой. Дорога, по которой мы шли, была сплошь в лужах, и вскоре голенища наших сапог до колен покрылись грязью.

Двор, куда привел нас примарь, был просторен, чист, с добротными каменными постройками. Как только мы вошли, собаки подняли нестерпимый лай и из дома вышла невзрачная на вид женщина в темной шали. Мы спросили, где лошади Босоанки.

— В лесу, — ответила женщина. — Все шестеро в лесу. Муж на рассвете увел их в лес. Он будто чуял, что вы за ними придете.

Валер незаметно дал нам понять, что она лжет.

Так и оказалось. Лошади стояли в конюшне, но их было не шесть, а только три. Мы оседлали их и выехали со двора.

— Счастливого пути, — крикнула вслед жена Босоанки. — Дай вам бог переломать ноги!

— Спасибо, — ответили мы. — Большое спасибо!

Орош, придержав коня, обернулся к примарю:

— Завтра пришлем их обратно. Лошади нужны нам только, чтобы добраться до Урлэвынта.

Господин Самуилэ снова пощупал синяк на своем подбородке и сказал:

— Вы мне за это ответите. Боярин Цепою узнает, как вы себя ведете. Все узнают. Вам придется за все рассчитаться.

— Согласны, — ответил Цигэнуш. — Мы за все рассчитаемся. Обещаем тебе, что ничего не забудем и ты получишь за все сполна.

Мы тронулись в путь…

Сытые, сильные лошади сами перешли на рысь, и мы освободили поводья. На таких лошадях одно удовольствие ездить по любой дороге.

Не успели мы выехать из Горны, как дождь, начавшийся еще утром, припустил сильнее. Поднялся ветер. Он бросал нам в лицо потоки брызг и буквально слепил глаза. Ветер и дождь как будто сговорились, чтобы отравить нам жизнь, которая и без того была не очень сладкой. Враждебное небо опустилось совсем низко и словно прижимало нас к земле. Ветер свистел и бесновался, и под его порывами деревья гнулись, жалобно трещали, совсем как живые. Впрочем, может, они и были живыми? Ведь мы, люди, так мало знаем о деревьях, так мало знаем о травах и, в сущности, очень мало знаем и о самой земле, которая все это рождает. Некоторые уверяют, что земля мертва. Но мне думается — нет, земля — живая. И не только живая, а и вечно молодая. Земля никогда не умирает… Никогда…

Хотя, отправляясь в путь, мы приготовились к такой злосчастной погоде, но все наши приготовления — сапоги, теплая одежда, кушмы — не помогли. Было холодно, пронзительно сыро, и мы промокли до костей. Наши добрые лошади напрягались что было мочи, но шли все медленнее. Дорога петляла теперь по самому дну узкой и тесной долины, похожей на овраг или котлован, наполненный густой липкой грязью. Лошади увязали в ней чуть не по колена, их сильные ноги беспомощно скользили, и они уже не могли подчиняться нашим командам и все чаще останавливались. Мы вынуждены были давать им передышку, а после каждой остановки снова их подталкивали, и лошади, привыкшие со времен войны и к ударам и к плохим дорогам, покорно шли дальше. Боясь угодить в какую-нибудь яму, из которой трудно будет выбраться, мы старались не особенно плотно сидеть в седле, чтобы в случае чего быстро спешиться. И мы радовались тому, что у наших лошадей была военная сноровка, помогающая им чувствовать и обходить опасность. Лошади многому научились на войне. Может, даже большему, чем люди.

— Тебе знакома эта долина? — спросил я Ороша.

— Еще бы! Я работаю в здешних местах уже два года и успел узнать весь район. Впрочем, это ровно ничего не значит. Никогда нельзя предугадать, что скрыто под дорожной грязью, тем более что дороги здесь едва намечены. После каждого дождя невозможно отличить простую лужу от глубокого болота. А если кони попадут в какую-нибудь трясину, тогда… ну, тогда… господи, помилуй нас, грешных…

— Если это случится, — сказал Цигэнуш, — если только это случится, мы доставим большую радость господину Самуилэ, примарю Горны. А еще больше порадуем боярина Пьера Цепою.

— Никого мы не порадуем, — сказал я тихо, как бы про себя. — Никого.

Каждый из нас думал о своем, и никто не откликнулся на мои слова.

Сизое, давящее небо как будто опустилось еще ниже. Долина еще больше сузилась. Усталые и взмокшие лошади тяжело дышали, еле двигались. С их разгоряченных крупов, как и с нашей одежды, ручьями стекала вода. Было темно от туч, но впереди сквозь пелену дождя можно было разглядеть черную линию леса, покрывающего окрестные вершины.

Я пришпорил лошадь и, оказавшись в одном ряду со своими спутниками, спросил Лику Ороша:

— Ты думаешь, нам удастся побывать во всех селах района?

— Обязательно. Через неделю — выборы. Не только в Урлэвынте, но и в других деревнях крестьяне должны услышать наши слова, наши советы, а в случае необходимости — и приказы.

— Разве мы имеем право приказывать?

Ответа я не расслышал. Мы приближались к горловине ущелья, и ветер как будто окончательно взбесился. Он обрушился на нас с удесятеренной силой, видимо намереваясь сбросить нас с коней. Приходилось безжалостно хлестать их, чтобы они совсем не остановились.

Вскоре мы оказались в узком проходе между двумя холмами. Здесь ветер был как будто потише, но дождь все еще хлестал. Дождь лил всюду: и на дне ущелья, по которому мы ехали, и на его склонах. На вершинах он молотил еще сильнее, чем внизу, и под его напором гудел лес…

Удивительно, как это ветер еще не вырвал с корнями деревья на вершинах окрестных холмов.

Вдруг послышались выстрелы. Они донеслись из леса, справа от нас. Быстро оглянувшись, я увидел, что лошадь Ороша, словно споткнувшись, осела на колени; сам Орош успел вовремя соскочить на землю. Еще через мгновенье лошадь рухнула в грязь, а Орош спрятался за ее круп. И я услышал его голос:

— Спешивайтесь поскорее! Заставьте лошадей лечь и приготовьтесь к обороне.

Я подумал: «Как хорошо, что я проходил военную службу в кавалерии. Как хорошо, что я умею обращаться с лошадьми, умею падать в грязь, прятаться за любое возвышение, умею целиться и стрелять…»

На самом деле все это мне только казалось. Не очень-то много я умел…

Спешившись, я слегка хлестнул коня по коленям. Привыкший к боям и свисту пуль, он сразу же понял мой приказ и улегся. Я тоже растянулся на земле и достал свой пистолет. Клементе Цигэнуш, который находился в нескольких шагах от меня, проделал то же самое, но значительно быстрее.

— Пока не стреляйте! — приказал Орош. — Сначала надо выяснить, где они прячутся. И они не должны знать, что мы вооружены.

— Вон там! — прошептал Цигэнуш. — Смотрите направо — видите?

Мы посмотрели туда, куда он указывал, и даже не удивились. Мы увидели пятерых мужчин в высоких кушмах, которые подкрадывались к нам справа, прячась за деревья лесной опушки. По их четким движениям нетрудно было догадаться, что эти люди побывали на войне. Они делали короткие перебежки, используя как укрытие каждое дерево, каждый пень, каждую возвышенность. Это были солдаты, настоящие, хорошо обученные солдаты. Я вспомнил, что таких вымуштрованных немецких солдат видел еще в семнадцатом году. Но эти не были немцами. Это были румыны. Наши братья. И наши враги.

Приблизившись на расстояние, которое они сочли подходящим для прицельной стрельбы, все пятеро остановились и начали методично нас обстреливать.

— У них немецкие маузеры, — сказал Орош. — И стреляют они неплохо. Уже первыми выстрелами они прикончили наших лошадей.

Лежа в грязи под прикрытием лошадей, мы внимательно следили за каждым движением наших врагов, не подавая, однако, никаких признаков жизни.

— Сдавайтесь, большевики! — крикнул хриплым голосом один из атакующих. — Мы оставим вас в живых. Сдайтесь добровольно, и мы пощадим вас…

Мы слышали это сквозь шум дождя. Шум этот был разным, один — в лощине, где мы лежали, и совсем другой — на вершинах в лесу. На вершинах шла жестокая схватка между ветром и лесом.

— Не слышите, что ли? Сдавайтесь! Мы — христиане. Мы вас не убьем. Слегка проучим и отпустим с богом на все четыре стороны.

Мы не отвечали. Один из них решился выглянуть из-за поваленного дерева, и я вдруг поймал себя на том, что бессознательно молюсь: «Господи, подтолкни его, подтолкни, чтобы он вышел из укрытия. Господи, помоги нам!»

Мы снова услышали голос:

— Будь осторожен, Оница. Это может оказаться ловушкой.

— Как бы не так! Большевики уже в преисподней. Всех троих проглотила преисподняя!

— Ты думаешь?

— Уверен! Они погибли вместе с лошадьми… Они уже мертвы… Все трое мертвы…

— Все-таки берегись!

Человек, о котором мы знали теперь, что его зовут Оница, перескочил через поваленное дерево и пополз в нашу сторону, прячась за каждым укрытием. За ним, как змея, извиваясь, полз другой. Остальные выжидали. Мы тоже выжидали, держа пальцы на курке, и это ожидание казалось мне вечностью.

Вскоре ползущие выбрались на открытое место.

— Вот теперь, — скомандовал Орош, — огонь!

Мы выстрелили почти одновременно. И сразу же услышали жалобный крик:

— Ох!.. Мама… мама…

Один из ползущих застыл, положив голову на свое ружье, а другой катался по земле и стонал:

— Ох, мама… мама…

У меня сразу прошла вся ненависть, все ожесточение, вся злость. Я подумал: в такие минуты все кричат «мама». Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь звал отца. Все призывают маму… мать…

Снова раздались выстрелы. Это стреляли те трое, что остались под прикрытием. Но теперь их стрельба была беспорядочной. Она уже не могла причинить нам никакого вреда. Вскоре стрельба прекратилась, и мы увидели, что наши противники крадутся обратно, в лес. Там они, по-видимому, оставили своих лошадей. Догонять их не имело смысла, и мы спокойно ждали, пока не увидели их уже верхом. Две лошади без седоков следовали за ними на привязи — лошади тех, кто остался лежать на склоне оврага. Они были далеко от нас. Наши выстрелы уже не могли их достигнуть. Но я теперь ясно понимал, что лично мне уже и не хочется стрелять в этих людей. Как быстро меняется настроение. В зависимости от обстоятельств, конечно… И как трудно удержаться от стрельбы, когда держишь в руках оружие…

— Еще немного, и они бы нас прикончили, — сказал я. — Мы были на волоске от смерти.

Цигэнуш, у которого даже лицо было выпачкано грязью, а большие рабочие руки посинели от холода, думал о другом. Он прислушался и сказал:

— Больше он уже не зовет свою мать.

— А может, он притаился и ждет, чтобы мы подошли поближе?

— Не думаю. Если он и жив, нам вряд ли надо его опасаться.

Оставив убитых лошадей в желтоватой клейкой грязи, мы направились к склону оврага, где лежали те двое. Мы двигались медленно и осторожно, готовые при малейшей опасности припасть к земле и отстреливаться. Вскоре мы подошли вплотную к тому, кто был убит наповал. Это оказался молодой парень, судя по виду лет двадцати пяти. Его мертвое лицо с провалившимися щеками было какого-то фиолетового оттенка…

— В переносицу! — тихо сказал Лику Орош, рассматривая убитого. В голосе его мне послышалось сожаление.

— Кто из нас? — спросил Цигэнуш.

— Не знаю, — сказал я. — Не знаю и знать не хочу.

На самом деле мне хотелось бы знать, чей это был выстрел, но в то же время я боялся узнать правду. Стреляли все трое. Кто из нас убил этого парня? Не имеет значения. Мы защищались и вывели его из строя. Так говорят, когда рассказывают о любом сражении. Может, это и в самом деле неважно, кто из нас его убил?

Второй человек, настигнутый нашими выстрелами, тот, который призывал мать, был постарше. Он лежал на спине, уставившись в хмурое небо. Его бледное лицо с лиловыми губами было страшно, челюсти судорожно сжимались, брови прыгали. Он все еще стонал и держался обеими руками за живот. Он лежал в большой луже крови. И хотя дождь лил как из ведра и смывал кровь, эта лужа не уменьшалась…

Увидев нас, раненый сказал чуть слышным голосом:

— Воды… воды…

Цигэнуш подставил ладони под дождь, и этот ковш быстро наполнился водой. Наклонившись к раненому, Цигэнуш дал ему напиться.

— Спасибо…

— Ты откуда родом? — спросил Цигэнуш.

— Из Урлэвынта.

— А этот парень?

— Кто? Ангел? Тоже оттуда. Это мой сын.

— А все остальные?

— Кто остальные?

— Те, что убежали.

— Это был Босоанка… и…

Запинаясь, раненый назвал несколько имен, которые мы не запомнили.

Жалость Цигэнуша прошла, и он спросил уже другим тоном:

— Вы хотели нас напугать или убить?

— Убить.

— Почему?

— Чтобы избавиться от вас.

— Но почему? Зачем вам это понадобилось?

— А как же? Вы собираетесь отнять у нас землю… Оно, конечно, правда — вы же нам ее и дали… Еще и двух лет не прошло… Но теперь, после выборов, вы снова ее отберете… Вы загоните нас в коллективы и заставите есть из одного котла… Но мы не хотим отдавать вам землю… Жрать из одного котла мы тоже не желаем…

— Кто вам все это сказал?

— Как будто ты сам не знаешь! Босоанка!.. Но не только он… И другие говорили то же самое. Разные люди. Все говорят про это…

Раненый с трудом произносил слова. И все же ему хотелось выговориться. Время от времени он смолкал, стискивая зубы, глухо стонал, потом начинал все сначала. В его рассказе была крупица правды. Только крупица. Все остальное — выдумки, бредни, ложь… Но в эти дни еще трудно было отличить ложь от правды и правду от лжи.

Я молча слушал излияния раненого. И молча смотрел на него. Орош тоже молчал. Молчал, слушал и смотрел. Для нас ясно было, что человек этот вскоре умрет. Значит, мы убили двоих. Мы этого не хотели, но все-таки убили. Имели мы право убивать? Нет. У нас не было такого права. Но они атаковали нас первыми, они хотели убить нас, и мы вынуждены были защищаться… Защищаться…

— Надо попробовать остановить кровотечение, — сказал я.

— Можно попробовать, — согласился Цигэнуш. — Хотя я не думаю, что это ему поможет. Он весь продырявлен «береттой»!

Внезапно я почувствовал ледяную дрожь во всем теле и какую-то странную горечь во рту.

Я стрелял из «беретты». Из нас троих только у меня была «беретта».

Я наклонился к раненому и стал расстегивать ему куртку и штаны. Потом я снял с него пояс и кое-как перетянул ему живот, закрыв предварительно рану окровавленными бинтами, наспех сделанными из его собственной рубашки. Раненый стонал и причитал:

— Конец… Я погиб… Жалко сына…

— Только сына?

— О себе не жалею. Я прожил свое. Но очень жаль сына. Две недели назад я женил его. И двух недель еще не прошло. Свадьба была знатная, с музыкой, с шаферами, все как полагается. А вот теперь его жена осталась вдовой. Не успела выйти замуж и уже вдова… — Он сделал паузу и, неожиданно выругавшись, продолжал: — Она шлюха!.. Мой сын женился на шлюхе!.. Привел мне в дом шлюху!..

Я невольно посмотрел туда, где лежал убитый. Ему мы уже ничем не могли помочь. Мы оставили его там, где его настигла смерть. Дождь обмывал его мертвое лицо с ввалившимися щеками. Дождь ласкал убитого. Но мертвые не нуждаются в ласках. Они ни в чем не нуждаются.

Дождь продолжал лить как из ведра. Ветер продолжал гнуть и мучить деревья. Было холодно, пронзительно сыро, темно от туч.

— Мы пришлем за вами людей из Урлэвынта, — сказал Цигэнуш раненому. — Ничего больше мы сделать не можем. Вы сами виноваты. Вы убили наших лошадей, мы не можем нести вас на руках до села. Даже если б мы очень хотели, у нас не хватит сил. Мертвые тяжелее живых…

И мы покинули раненого, лежавшего на спине рядом с его убитым сыном и стонавшего от боли. Раненый остался там со своей судьбой и своей смертью. Мы видели раненого. Мы видели его мертвого сына. Судьбу мы не видели. Не видели мы и смерти. Но смерть, конечно, была там, в двух шагах от нас. Может быть, даже ближе.

Мы вернулись к своим убитым лошадям. Они лежали там, где мы их оставили. По их неподвижным крупам стекала вода. Задерживаться около них не имело никакого смысла. Надо было поскорее уходить. Но Орош почему-то медлил.

— Кажется, одна лошадь еще жива, — сказал он.

Приглядевшись, мы увидели, что он прав: лошадь Цигэнуша все еще шевелила ноздрями, как будто не могла надышаться. Цигэнуш наклонился, погладил ее по шее и тут же выстрелил ей в ухо.

— Ты хорошо сделал, — сказал Орош.

— Пусть не мучается, — сказал Цигэнуш.

Я спросил Цигэнуша:

— Тебе уже случалось убивать лошадей?

— Случалось.

— А людей?

— И людей.

Он промолчал. Потом вдруг сказал:

— Но сегодняшнего убил не я…

После потери лошадей дорога нам уже не могла понадобиться, и мы свернули в лес. Мы надеялись таким образом сократить путь в Урлэвынт. Но идти лесом было трудно. Мы натыкались на деревья и кустарники, увязали в грязи, часто спотыкались и даже падали. Нам приходилось держаться друг за друга, но это мало помогало.

— Нужны палки, — сказал Орош. — Будь у нас палки, мы бы шли быстрее.

Мы остановились у огромного старого дерева и, отломив несколько веток, сделали из них палки. Они были суковатые и кривые, но идти с ними было легче.

— Как вы думаете, — спросил Цигэнуш, — дождь сегодня перестанет?

Орош молчал.

— Дождь не перестанет. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра… — сказал я.

— А откуда ты знаешь?

— У меня есть свои приметы.

Не было у меня никаких примет. Я хотел пошутить, но шутка не получилась. Я не знал, когда прекратится дождь. Но я знал, что, чем дольше он идет, тем больше мы становимся похожими на тех дикарей, которые убивали друг друга палками и камнями…

Я посмотрел на облака. Они как будто еще больше потемнели и опустились еще ниже. Вместе с ними на землю опускался туман. Над долинами плыли клочья тумана, похожие на дым.

— Еще только перевалило за полдень, а уже темно, как при закате, — сказал Орош. — Здесь очень рано темнеет.

— Да, похоже, что скоро совсем стемнеет, — сказал я просто так, чтобы отвлечься от своих мыслей.

Я не мог забыть тех, кого мы убили. Один, возможно, еще дышит, но и он убит. Он не ранен, он убит… Я не мог забыть и убитых лошадей. Могло случиться, что и мы легли бы рядом с ними в грязи. Да, разумеется, и мы могли умереть. Каждый день рождаются люди, и каждый день люди умирают. Почему это не могло случиться и с нами? Мы вполне могли бы умереть сегодня, но случаю было угодно, чтобы умерли другие, а мы остались живы… Эти мысли почему-то причиняли мне боль.

Была и какая-то странная печаль от сознания, что опасность уже миновала. Я был подавлен, и мне это не нравилось. Меня опечалила смерть парня по имени Ангел. А мучительная агония его отца, которого мы оставили в лесу под дождем? Меня печалили также дождь и ветер, и черные бегущие облака, и густой туман, спускающийся с вершин. Все меня печалило. Все… Глубоко вдохнув влажный лесной воздух, я иронически продекламировал:

— Она полна природных красот, эта Нижняя страна, с ее глубокими долинами и округлыми холмами, с ее тихим небом и мирными жителями, с ее…

Мне не удалось закончить фразу, потому что я споткнулся и упал. Потеряв при падении палку и почувствовав, что мне не удержаться на крутом склоне оврага, вдоль которого мы шли, я закрыл лицо руками, чтобы защитить глаза. Я совсем не думал о смерти, но я боялся, что могу покалечиться, сломать руку или ногу, остаться без глаз. Мысль, что я могу ослепнуть, пугала меня больше всего. И я покатился вниз, как колода, даже не пытаясь задержаться, но защищая руками глаза, пока не почувствовал, что уклон кончился и я лежу в грязи на ровном месте. Я пытался встать и пересчитать ушибы, как вдруг где-то поблизости прожужжала пуля. Потом вторая и третья… Еще не успев опомниться от падения, я понял, что стреляют в нас. Оглянувшись, я увидел, что Орош уже припал к земле и собирается отстреливаться, а в нескольких шагах от него Цигэнуш, стоя на коленях, готовится бросить гранату в кусты, темнеющие на противоположном склоне обрыва. Из-за дождя и тумана я не мог различить фигуры атакующих, но, судя по жужжанию пуль, их было человек пять-шесть. По-видимому, те трое, что ушли от нас после первой перестрелки, вернулись с подмогой.

— Не трать гранаты, — крикнул Орош, после того как раздались первые взрывы. — Они нам еще понадобятся!

Цигэнуш, видимо, все-таки напугал атакующих: выстрелы поредели. Вскоре я понял, что наши враги отступили в глубь леса. Выстрелы прекратились совсем, но, взглянув на Цигэнуша, я увидел, что он снова поднял руку. Взрыва, однако, не последовало. Цигэнуш махал рукой. Он звал нас.

Первым до него дополз Орош. Я услышал его голос:

— Ты ранен, Клементе?

— В колено…

Орош обернулся ко мне. Я уже успел снова вскарабкаться к ним наверх.

— Поищи чем бы перевязать. Надо забинтовать ему ногу повыше колена как можно туже, чтобы прекратить кровотечение. Иначе… Не пройдет и часа, как он умрет от потери крови.

В это время снова засвистели пули. Орош отполз в сторону, укрылся за камнем и стал отстреливаться. Пули летели теперь с обеих сторон, но у меня не было времени обращать на них внимание. Обняв Цигэнуша за плечи, я осторожно оттащил его в кусты и, посоветовав лежать неподвижно, принялся за дело. Для начала я разрезал ему штанину и обнажил рану. Сквозь ветер и дождь я услышал его горячий шепот:

— Товарищ… а товарищ! Я останусь хромым?

— Можно прожить и с одной ногой, — сказал я улыбаясь. — Можно жить и без ног… Да, да, можно жить и без ног…

Я все время улыбался и старался придать своему голосу шутливый тон. Но Цигэнуш плохо понимал мои шутки.

— Ты и в самом деле полагаешь, что я останусь без ноги?

— Нет, нет… Но ручаться не могу…

— Значит, ты уверен, что мне отрежут ногу…

— Ни в чем я не уверен. Я этого не говорил. Лежи спокойно.

Но Цигэнуш продолжал свое:

— Жаль, если я лишусь ноги… Я ведь люблю танцевать. Я ужасно люблю танцевать.

— Я тоже обожал когда-то танцы. Но я никогда не танцевал. И сердце мое сжималось каждый раз, когда я видел, как понравившаяся мне девушка уходит танцевать с другим…

— А почему ты не танцевал сам?

— Это уже другая история. Когда-нибудь расскажу. Лежи смирно…

Но Цигэнуш и так лежал спокойно, хотя давалось ему это не легко. А я подумал: «Нет. Никогда я не стану рассказывать. Слишком по-разному провели мы свою молодость. Как ему рассказать?»

Сквозь шум дождя и свист ветра мне вдруг послышались какие-то крики и гиканье. Я оглянулся по сторонам и вскоре увидел людей, спускающихся к нам слева, с высокого холма. Судя по фигурам и шапкам, это были крестьяне, многие с оружием в руках. Они часто спотыкались, останавливались, палили из ружей и кричали. Вся эта орава приближалась к нам, рассыпавшись цепью, и я невольно подумал, что все это очень похоже на настоящую атаку… Да, да, именно так бывает на войне, на фронте…

Вскоре я стал различать крики:

— Товарищи, товарищи! Где вы?

Они явно искали нас. И Лику Орош ответил:

— Мы здесь! Здесь!

Наши неожиданные избавители — а в том, что они спасли нас от верной гибели, я уже не сомневался — подошли ближе. Их было человек двадцать, если не больше. Лику Орош как будто знал их всех в лицо. Он спросил:

— А как вы узнали, что мы в опасности? По-моему, отсюда до Урлэвынта довольно далеко.

Один из наших спасителей — высокий, стройный человек со смуглым лицом и сухой черной бородой — ответил за всех:

— Мы собрались в примарии и ждали вашего приезда. Вдруг прибежали мальчишки и сообщили, что в долине идет перестрелка. Тут мы, конечно, сразу догадались, что вы попали в засаду, и, оседлав лошадей, примчались сюда. Кони остались там, на вершине. Разве мы неправильно поступили, товарищ Орош?

— Нет, правильно, товарищ Гынж. Совершенно правильно. Вы спасли нам жизнь.

Человек, к которому обращался Орош, смущенно улыбнулся:

— Мы ничего особенного не сделали. В Горне и Темею много богатеев. Это все знают. Теперь в связи с выборами они бесятся и готовы на все. Это тоже не секрет… Да что богатеи… Теперь все волнуются. Всюду брожение, товарищ секретарь…

— Спасибо вам, — сказал Орош. — Спасибо всем… А что касается брожения в селах, то мы разберемся. Нам это не в диковинку.

Спасшие нас крестьяне прибыли верхом. Они предусмотрительно захватили лошадей и для нас. Орош обернулся ко мне и сказал улыбаясь:

— Присмотрись к этим людям и запомни их. Постарайся запомнить их лица. Они все из одного села. И даже из одного рода. И у всех одинаковые фамилии: Гынжи… Их всех зовут Гынжи…

Я посмотрел на Гынжей с большим изумлением. Удивительное дело: все эти люди, состоявшие в близком родстве друг с другом, оказались очень разными. Я видел среди них черноглазых и голубоглазых, синих от черноты брюнетов, а рядом двух или трех светловолосых мужчин и одного огненно-рыжего… Я видел вытянутые острые лица с острыми, крючковатыми носами, а рядом курносого человека с очень тонкими губами. Но в этом разнообразии существовало и нечто общее, трудно было сказать, в чем оно заключается, но в энергичных движениях и жестах, в требовательных голосах, в сосредоточенных взглядах всех этих разных людей чувствовалась и некая схожесть характера и одного семейного типа.

— Они все коммунисты? — спросил я.

— Да, — ответил Орош. — Кое-кто из них вступил в партию еще до войны. Они побывали и в тюрьмах.

— Предусмотрительные товарищи, — сказал Цигэнуш усмехаясь, хотя ему было не до смеха. — Заблаговременно позаботились о своих анкетах… Теперь у них хорошие анкеты, а это стоит в наши дни больше, чем целое состояние.

Орош рассмеялся:

— В подполье мы думали не об анкетах. Других забот хватало.

Закончив перевязку, я помог Цигэнушу сесть на лошадь. Он стонал от боли, но все же ему удалось удержаться в седле, и вся колонна двинулась в путь.

Орош, который ехал рядом со мной и был таким же, как всегда — то же спокойное выражение на некрасивом, простом лице, те же спокойные движения, — вдруг сказал:

— Борьба на выборах будет трудной, но потом все-таки наступит время, когда, как говорится, зацветут и розы…

Он сказал это тем же ровным голосом, которым говорил всегда. Но меня несколько удивила эта фраза: уж не стал ли секретарь уездного комитета партии сентиментальным?

— Да, несомненно, — подтвердил я, — рано или поздно всегда расцветают розы.

Про себя я подумал: «Это время еще далеко. Может, оно никогда и не наступит».

Но я тут же устыдился своих мыслей. Если так, какой смысл имеют все наши усилия, наша работа, наша борьба? Нет, это все от усталости, подумал я. По-видимому, я очень устал и усталость ослабила мои убеждения, мои старые и незыблемые убеждения. Но так ли уж незыблемы мои убеждения? Можно ли сравнить их незыблемость с прочностью убеждений Ороша?.. Дождь… Возможно, что всему виною дождь. Равномерный шум дождя создавал необъяснимую тревогу, он словно погружал меня в какой-то странный сон, создавал вокруг меня какой-то другой мир…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Лику Орош, едущий рядом, как будто почувствовал мое настроение и спросил:

— Что с тобой? Почему ты приуныл? Из-за раны Цигэнуша? Впрочем, это подействовало и на меня. Я ведь тоже не каменный: две перестрелки за каких-нибудь полтора часа могут подействовать на любого человека… Но… Неужели ты не понимаешь, что у нас нет времени на то, чтобы унывать? Сначала мы должны победить на выборах, а потом уж думать о своих нервах. Ведь мы должны во что бы то ни стало выиграть эту битву. Тут многое поставлено на карту. Нашего поражения ждет не только румынская реакция. Этого ждут и некоторые иностранные державы, о которых ты, наверно, знаешь больше, чем знаю я. Если мы проиграем… Представляешь себе, что с нами будет, если мы проиграем?

Орош замолчал. Я тоже молчал. Мне не хотелось продолжать этот разговор. Все, что он говорил, было правдой. И все же… Я не мог забыть убитых, оставленных в лесу. Я не мог забыть и рану Цигэнуша. Я ничего не мог поделать со своим воображением. Я мог только молчать, держать свои мысли при себе. И я молчал.

Мы ехали молча, но сопровождавшие нас крестьяне, эти удивительные люди, так похожие и так непохожие друг на друга и все носящие одну фамилию — Гынжи, вдруг запели какую-то незнакомую мне песню. Я прислушался. Это была любовная песня, полная откровенных намеков и соленых словечек. Гынжи пели ее хором, с той непосредственностью, легкостью и естественностью, с какой поют только люди из народа. Они пели каждый по-своему, можно было даже различить в их хоре отдельные голоса. Но в общем они выражали одни и те же чувства. И хотя песня была любовная, озорная, пение Гынжей выражало прежде всего их дружную силу, их свободу и радость. Никто, казалось, не помнил недавнюю перестрелку, в которой каждый из них мог бы умереть. Никто не думал о тех, что умерли в лесу и лежат там под дождем. В песне Гынжей говорилось о совсем других чувствах и настроениях, чем те, которые испытывал я. Слушая их, можно было подумать, что все хорошо, спокойно и любовно в этом краю, в Нижней Молдове. Но я так не думал. И я спросил Ороша:

— Кто этот Босоанка, с которым мы сегодня столкнулись?

— Богатей из Горны. Он дважды был депутатом. Когда-то он состоял в национально-либеральной партии, а потом перешел к фашистам, к легионерам из «Железной гвардии». Он неглупый человек. И как мы сегодня убедились — не из робкого десятка…

Холмы и овраги, покрытые лесом, поля и ущелья, покрытые грязью, — все это осталось позади. Но дождь не прекращался. Не прекращался и ветер. Ветер и дождь преследовали нас с прежним ожесточением.

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Вглядываясь в пелену дождя, я вдруг увидел впереди огромный холм со срезанным верхом.

— Там, наверху, Урлэвынт, — сказал Орош. — Старое бедняцкое село.

— Село Гынжей?

— Да, знаменитое село Гынжей.

Дорога, ведущая к селу, была похожа на горную тропу. Лошади скользили по ней, спотыкались и падали. Проще было подняться в гору пешком, что мы и сделали не сговариваясь. Только Цигэнуш остался в седле, и по его осунувшемуся лицу видно было, что рана причиняет ему сильную боль. Справа и слева от нас по склонам холма тянулись виноградники и сады. Деревья стояли голые и беззащитные. Они выглядели странно и чем-то напоминали людей. Высокие круглые стволы чередовались с маленькими, гнутыми и как будто покрытыми болячками карликовыми деревьями. У каждого дерева было свое лицо. Каждое дерево таило свою печаль, свое горе.

— Приезжайте сюда летом, — сказал мне один из Гынжей, — вот тогда вы увидите, какое у нас село. Это настоящий рай, товарищ… Настоящий рай…

— Если мы победим на выборах, я приеду сюда и летом. Обязательно приеду.

— Мы примем вас с радостью, — продолжал Гынж. — Нам есть о чем рассказать. Может быть, вы все запишете и передадите другим…

Чем ближе мы подходили к селу, тем труднее становилась дорога. Но больше всех страдал, конечно, Клементе Цигэнуш. Один из Гынжей вел на поводу лошадь, на которой сидел раненый, а другой шел сзади и следил, чтобы он не свалился с седла. Пахло дождем, мокрой землей, лошадиным потом. Эти запахи всегда напоминали мне те давно прошедшие годы, когда и моя жизнь была переполнена до краев полями и водами, лесами и перелесками, суровыми запахами земли и острым запахом лошадиного пота… Потом я переехал в другие края, с другим пейзажем, другой средой, и это было похоже на то, как будто я перебрался на другую планету. Место полей и вод, лесов и пастбищ заняли дешевые кофейни с едким папиросным дымом, со стаканами остывшего мутного чая… И вместо запахов земли я стал привыкать к запахам нечистот, которые никогда не убирались с кривых улочек городской окраины…

Вдруг, когда никто этого не ожидал, Клементе Цигэнуш стал сползать с седла. Гынж, следовавший за ним, едва успел подхватить раненого и не дал ему рухнуть в дорожную грязь. Цигэнуш был без сознания. Надо было бы положить его на землю, но она была покрыта толстым слоем грязи.

— Что же делать? — спросил я Гынжей.

— Ничего, — ответил один из них, который был ниже всех ростом, но, пожалуй, шире всех своих сородичей в плечах. — Ничего не сделаешь. Я понесу его дальше на руках. Я бы донес его и до самого села, но по дороге он придет в себя, не беспокойтесь.

Гынж ловко взвалил Цигэнуша себе на спину, но, так как носильщик был мал ростом, ноги раненого волочились по земле.

— Ничего, — сказал Гынж улыбаясь. — Это дело мы сейчас уладим, посажу-ка я его на плечи…

Так он и сделал, и мы снова тронулись в путь. Я шел сзади и, глядя на ноги Цигэнуша, увидел, что на одной штанине появилось красное пятно. Дождь промывал штанину и не давал крови запечься, и она все еще продолжала сочиться из раненого колена, зловещее пятно увеличивалось на глазах. Из страха, что раненый потеряет слишком много крови, мы вынуждены были все же уложить его на землю и покрепче затянуть жгут на колене. Только бы он дотянул до села, а там мы, наверно, сможем оказать ему настоящую помощь.

Туман стал гуще и окутал нас со всех сторон почти непроницаемой пеленой. Мы перестали видеть дорогу и продолжали продвигаться вперед на ощупь, шаг за шагом. Во всем этом не было ничего удивительного — надвигалась ночь, и мы понимали, что попадем в село, когда уже окончательно стемнеет.

Так и случилось… Урлэвынт встретил нас редкими огоньками, лаем собак, шевелением невидимой скотины по дворам и теми особенными запахами, которые свойственны почти каждому селу в вечернее время. Мы так устали, что готовы были ввалиться в первую встречную избу и заснуть у любого очага. Но мы не имели на это права, мы обязаны были дойти по кривой и грязной улице до положенного места: примарии.

Примария! Я смотрел на ясно обозначившийся профиль дома, и мне не верилось, что это действительно примария. Перед нами была жалкая крестьянская изба с покосившимися стенами и кривыми окнами, с низкой крышей, покрытой дранкой. Она состояла из двух небольших комнат, разделенных тонкой перегородкой.

На пороге нас встретил громадный человек в длинном до пят овчинном тулупе. Даже в темноте я поразился его огромному росту и мощному сложению, его красно-кирпичному лицу, изборожденному глубокими морщинами. Он притронулся корявой, жилистой рукой к своей огромной барашковой шапке и приветствовал нас по-военному:

— Здравия желаю!.. Добро пожаловать к нам, товарищи!

Человек этот был примарем села. Увидав, что мы привезли раненого, он распорядился, чтобы его внесли в дом.

В комнате, куда мы вошли, стоял длинный стол с деревянной лавкой, на которой сидело несколько человек, по-видимому уже давно ожидающих нашего прибытия. Помещение было освещено свисающей с потолка керосиновой лампой с большим жестяным абажуром, выкрашенным в зеленый цвет. (Во всех сельских примариях, которые мне довелось видеть на своем веку, начиная с примарии родного села Омида, висели точно такие же лампы с зелеными абажурами.)

Когда мы вошли, люди, находившиеся в примарии, встали. Все они были в тулупах или старых бурках и в высоких барашковых кушмах; ноги в грубых ботинках или лаптях, испачканных грязью. Шеи, руки и лица были у всех жилисты, как бывает у тех, кто постоянно занят тяжелой крестьянской работой. Один из них — возможно, это был секретарь примарии, хотя внешне он ничем не отличался от остальных, — поспешно собрал бумаги, разбросанные по столу, и спрятал их в небольшой деревянный шкафчик, стоявший в углу. Потом он обратился к Гынжу, который внес раненого Клементе Цигэнуша:

— Положи его на стол, Онуфрие… Вот сюда… Полегче…

У стены стояла железная печурка. Кто-то из Гынжей открыл дверцы и принялся запихивать туда сучья, лежащие на полу. Но они, вероятно, были сырыми, потому что огонь не разгорался. Другой Гынж подкрутил фитиль лампы, и в комнате стало светлей.

Теперь Цигэнуш лежал на столе примарии. Это был старый стол, сколоченный из простых досок, кое-где покрытых чернильными пятнами. Раненый тяжело дышал, лицо его сильно побледнело. Напрасно я думал, что умею перевязывать раны. При первом же взгляде на него мне стало ясно, что, несмотря на мою повязку, в пути кровотечение продолжалось. Он может умереть на наших глазах, подумал я с ужасом. Что же делать?

Орош, который тоже внимательно посмотрел на раненого, сказал, обращаясь к примарю:

— Насчет доктора я и спрашивать не стану — знаю, что не только здесь, но и в окрестных селах нет ни одного врача. Но может, найдется где-нибудь поблизости хоть фельдшер или санитар, умеющий промывать и перевязывать раны?

— Найдется, товарищ секретарь. Есть у нас в селе парень, который был санитаром на фронте и перевязал сотни ран…

— Пошлите за ним поскорее…

— В один момент, товарищ, — сказал примарь и приказал: — Истрате! Приведи сюда Резю. Объясни ему, в чем дело.

Когда Истрате ушел, Орош снова обратился к примарю:

— Соедини меня по телефону с префектурой. Если можно, с самим товарищем Бушулянгой.

Примарь как-то сразу помрачнел.

— Вот этого-то как раз и нельзя сделать, товарищ. Часа два тому назад кто-то перерезал провода. Придется ждать до утра… Как бы мы ни старались, до утра ничего не выйдет… Сами видите, что на дворе делается: дождь, бешеный ветер, мгла…

— До утра далеко, — сказал Орош. — Ох, как далеко…

Дождь не прекращался. Мы слышали его шум. Дождь шумел повсюду: и на крыше, и вокруг примарии. Мы слышали также шум ветра. Ветер как ни в чем не бывало продолжал гнуть деревья, гудеть и свистеть без передышки. Видно, он ничуть не устал от этого занятия. (Ветер никогда не устает… Никогда…)

В честь нашего прихода примарь приказал во что бы то ни стало разжечь печурку. Вскоре кто-то принес вязанку сухих дров. Люди, сидевшие в комнате, обрадовались:

— Вот хорошо! Согреемся…

— А заодно согреются и наши вши.

— И выползут на свет божий…

— На свою погибель…

О вшах люди говорили без всякого стеснения, с улыбками и веселым смехом.

Некоторое время печурка только дымила. Но вскоре дрова разгорелись и в комнате стало заметно теплее. Войдя в примарию, я сразу же снял свое кожаное пальто и повесил его на гвоздь. Теперь я подставлял огню то спину, то бока, чтобы одежда на мне несколько пообсохла. То же самое делал Орош. Только Цигэнуш продолжал лежать неподвижно на столе и изредка стонал. Гынжи сняли с него все, что смогли, и завернули раненого в длинный тулуп. Под голову вместо подушки они подложили ему несколько папок с бумагами примарии.

Но вот появился наконец и санитар Резя. Это был светловолосый парень с непомерно длинными и закрученными кверху усами; такие усы носят теперь, пожалуй, только старики, побывавшие на военной службе лет сорок назад. Резя подошел к раненому и весело сказал:

— Ну-ка покажи, товарищ, где тебе сделали дырочку?

Распахнув тулуп, в который был завернут Цигэнуш, санитар обнажил рану и принялся ее ощупывать. Раненый заморгал и стиснул зубы, следя за движением руки санитара.

Резя продолжал говорить, но уже другим тоном:

— Тяжелый удар… Плохой удар… Пуля осталась в колене… Ясное дело: хирург мог бы ее вытащить в два счета… Так ведь то хирург…

Я спросил:

— Неужели ты не можешь ему помочь?

— И мы можем… очень даже можем… Но у меня нет ни бинта, ни ваты… Нет и чистого спирта… Только полотенце имеется. Жена отдала — последнее… Вот если бы, к примеру, достать хоть чистого керосину, чтобы промыть рану… Хотя небось уже и поздно ее промывать. Смотрите, сколько тут грязи… Но может, ему повезет…

Все молчали, слушая эти рассуждения. Судя по выражению лиц слушателей, я понимал, что они ничем не могут помочь. Только примарь был деятельным человеком — он пошептался с одним из Гынжей, тот куда-то ушел, но довольно быстро вернулся с бутылкой, на дне которой еще оставалось немного керосина. И санитар принялся обрабатывать рану. Почистив ее, он перевязал колено Цигэнуша своим полотенцем. Было похоже на то, что ему все же удалось остановить кровотечение. Закончив работу, санитар спросил больного важным тоном, подражая настоящему врачу:

— Теперь вы чувствуете себя лучше, товарищ?

Цигэнуш сделал усилие и изобразил на своем лице улыбку.

— Как недорезанная собака в телеге…

Почти все Гынжи, которые встретили нас в лесу и потом привезли в Урлэвынт, понемногу разошлись по домам. Два-три человека остались охранять примарию. Один из этих людей принес нам поесть. Он объяснил, что живет рядом.

— Спасибо, — сказали мы, принимая из его рук чугунок с пареным горохом и круг холодной мамалыги. — Может, ты захватил и тарелки?

— А как же! Вот тарелка и три ложки.

— Спасибо за все.

Сначала мы накормили Цигэнуша. Потом набросились на еду сами. Мамалыга была горьковатой и черствой, но горох оказался сладким и вкусным.

— Вы уж извините за бедное угощение, — сказал примарь. — Война… Засуха… Голодуха… Эхма!.. Тяжело нам, товарищи… Вы даже себе и не представляете, как тяжело… Бедность нас совсем заела…

Мне не понравился его жалобный тон, и я сказал:

— Все это нам известно, товарищ примарь. Хорошо известно. Так что нечего вам повторять то, что уже известно…

Примарь внезапно преобразился. Гордо подняв голову, он сказал довольно резко:

— Не мешает вам послушать еще раз… А ежели вам не нравится, когда люди говорят о своих горестях, зачем же вы занялись политикой? Зачем пожаловали к нам выпрашивать наши голоса?

На это возразить было нечего. И я смолчал.

Уходя, примарь вспомнил о мертвых, оставшихся в лесу, и распорядился, чтобы к утру была послана за ними повозка. Я вдруг подумал: «А если б я был на месте тех убитых, если бы не они, а я умер в лесу, примарь вспомнил бы и обо мне?»

— А собрание, — сказал примарь, уходя, — состоится в школе в семь утра.

— Не слишком ли рано? — спросил Орош.

— Нет, — ответил примарь. — Семь утра — самое подходящее время.

Когда все разошлись, в комнате, кроме нас, остался только санитар Резя. Оказалось, что он побывал на всех фронтах — сначала на востоке, потом и на западе. Удивительно, как он сохранил свежесть лица. Его нежное и веселое лицо напоминало персик.

Клементе Цигэнуш спросил санитара:

— Как ты думаешь, доктор, можно мне выкурить сигарету?

— Даже две, товарищ, — ответил улыбающийся Резя. И серьезно добавил: — Только я не доктор. Я бы хотел стать доктором. Но я всего-навсего санитар.

Я дал Цигэнушу сигарету и поднес ему огонь. Он закурил и сделал глубокую затяжку. Потом сказал с печальной улыбкой:

— Вы, кажется, удивлялись, когда увидели, что я беру с собой и свои бочоночки? А ведь пригодились…

Орош тоже улыбнулся:

— Да, пригодились. Когда ты пустил их в ход, наше удивление прошло. Всякое удивление быстро проходит.

Я обернулся к санитару:

— Послушай, Резя, ты бы рассказал нам, что нового в здешних краях. О чем говорят люди?

— О многом говорят люди. Всего и не упомнишь. Толкуют, например, о том, что в Верхней Молдове можно встретить теперь самого Иисуса Христа… А у нас, в Нижней Молдове, ходит по дорогам и его святая мать…

— Вот как! Занятно!.. И что же они делают?

— Дают советы…

— Какие же это советы? Что говорит Христос селянам из Верхней Молдовы? Какие советы дает богородица из Нижней Молдовы?

Слушая наш разговор, Орош улыбался. Но Резя не шутил. И он ответил вполне серьезным и спокойным голосом:

— Иисус и богородица говорят одно и то же: беритесь за топоры и косы, говорят они, беритесь за оружие и гоните прочь коммунистов, гоните их из ваших сел. Подстерегайте их в лесах и в укромных местечках и, ежели они попадут к вам в руки, убивайте их, убивайте без жалости, как собак. Тому, кто убьет хотя бы одного коммуниста, простятся все его грехи. Пусть будет спокоен: душа его попадет прямехонько в рай, минуя все семь небесных заграждений…

Улыбка сошла с лица Ороша. Улыбка сошла и с моего лица. А Клементе Цигэнуш, выпуская дым после очередной затяжки, сказал:

— До сих пор мы боролись с людьми, и это было нелегко. А теперь, похоже, придется бороться и с привидениями.

— Да, — подтвердил Орош. — Тягаться с привидениями, может, будет даже потруднее, чем с людьми…

За окнами гудели ветер и дождь. Ветер был холодным. И дождь был холодным. Но в комнате воздух стал согреваться. Становилось тепло.

С наступлением ночи мир окутала тьма. Невозможно определить в точности мгновение, когда вечер переходит в ночь. Но в Урлэвынте ночь явно уже наступила. Потухли последние огни в окнах, и только лампа, подвешенная к потолку примарии, все еще горела. Секретарь уездного комитета партии устроился на ночь прямо на полу, неподалеку от горячей печурки. Он очень устал за день и мгновенно уснул. А может быть, мне только показалось, что он спит. Дыхание его, во всяком случае, было ритмичным и спокойным.

Санитар Резя, который все еще не решался оставить раненого, закурил сигарету. Мне тоже захотелось курить… Сделав первую затяжку, я снова вспомнил тех, что остались в лесу. Молодого парня, которого звали Ангел, мы оставили там мертвым, но отец его был еще жив. Теперь он наверняка тоже мертв. Скорее всего, он умер сразу же после нашего ухода. Он умер… А я жив. Я жив и нахожусь в примарии села Урлэвынт. Я сижу у теплой печурки и вдыхаю теплый воздух и сигаретный дым. Я тоже выкурил сигарету. Горьковатый табачный дым мне нравится. Он меня успокаивает. Я чувствую усталость, но у меня ничего не болит. Другими словами — я живу и наслаждаюсь жизнью. А через несколько минут я тоже вытянусь на полу рядом с Орошем, накроюсь своим кожаным пальто, которое уже подсохло, и тоже засну. Я буду спать, спать… Я засну, засну, но я не умру. Утром проснусь и буду продолжать свою жизнь. Я буду жить, жить…

Когда я засну, я, наверно, увижу сны… Все ночи моей жизни переполнены снами. Днем идет одна жизнь, а ночью, во сне, начинается другая. Во сне я живу другой жизнью, иногда это даже не одна, а несколько жизней. Во сне я живу и своей жизнью и жизнью других людей. Мои сны никогда не бывают одинаковыми… Но со мной случается и нечто другое. Я обладаю способностью уйти из жизни, из реальной, окружающей меня жизни, среди бела дня, даже когда я нахожусь в людской толпе. Вокруг меня люди ничего не замечают, а я ухожу из реальной жизни и перехожу в другую реальность — реальность сна. Я закрываю глаза на мгновение, делаю усилие, и вот передо мной распахиваются золотые ворота, я вхожу в них и попадаю в другой мир. Это чудесный, сказочный мир, где люди и деревья, цветы и фрукты, листья и травы сотканы из света и благоухания. Люди, которых я встречаю в этом сказочном мире, пахнут свежим хлебом, только что вынутым из горячей печи. Странно, не правда ли? Деревья тоже пахнут, но их запах я не могу определить. Это меня всегда удивляет, и однажды, когда я попал в сказочный мир сновидений и разгуливал в легких сандалиях по сказочному лесу, я остановился у большого дерева и спросил:

— Дерево, чем ты пахнешь?

Дерево рассмеялось — оно рассмеялось, как человек, — и ответило:

— Мы, деревья из сказочного мира сновидений, прибыли миллионы лет тому назад со звезды Во-Во и с тех пор блуждаем вокруг земли. Мы невидимы, но от нас исходит запах. Это запах девичьих губ…

Я удивился, я очень удивился:

— Разве на звезде Во-Во живут и девушки?

— А почему бы нет? На звезде Во-Во полно людей…

В самом деле, почему бы им там не жить? Орош живет… Он жив и отдыхает теперь, он спит… Санитар Резя жив… Он жив и курит… Жив и Цигэнуш… Он жив и мучается… Он мучается и курит, потому что ему нравится курить… И я жив. Я тоже курил недавно и еще буду курить… Я жив, и мне снится сон, мне снится, что я разгуливаю в легких сандалиях по чудесному лесу, который перенесся на землю со звезды Во-Во миллионы лет тому назад и с тех пор плавает невидимым вокруг земли… (Невидимым для тех, кто не умеет проникать в мир сна, но я принадлежу к счастливцам, умеющим это делать.) Я жив и разгуливаю по лесу, где у деревьев нет глаз, но они видят…

— Ты не должен удивляться, — сказало мне дерево. — Можно разговаривать с собственной мыслью. Разве ты никогда не разговаривал во сне с волшебным конем?

— Разговаривал.

— И ты его не оседлал?

— Оседлал.

— И разве он не спрашивал, примчать ли тебя туда, где высится дворец Дракона, с быстротой ветра или мысли?

— Да, спрашивал.

— Что же ты ему ответил?

— С быстротой мысли.

— Правильно. Потому что от звезды до звезды можно добраться, только если мчаться с быстротою мысли.

Я жив… И если захочу, то смогу путешествовать от звезды до звезды с быстротою мысли. Я спросил дерево:

— На звезде Во-Во красивые девушки?

— О да, очень красивые!

— Я смог бы добраться до них?

— Мысленно… Только мысленно… Иначе — никогда!

Свой вопрос я задал одному дереву. Но ответ мне дали все деревья в лесу. Они закричали все хором:

— Никогда… Никогда… Никогда…

Меня это не испугало. Будучи человеком, я знал, что означает слово «никогда». (Никогда мертвый не воскреснет, никогда потухшая любовь не возродится. Никогда…) И все же мой сон мне не понравился. Слишком большое место занимало в нем слово «никогда». Я поднес палец ко рту и прикусил его зубами, пока не почувствовал вкус крови. Так я поступал всегда, когда хотел вернуться из мира сна в мир реальный. Боль всегда выбрасывала меня за ворота, отделявшие мою реальную напряженную земную жизнь от той, не менее напряженной, может быть, даже еще более напряженной жизни, которую я вел во сне, в сказочном завороженном мире сна…

Мертвые… Они остались там, в лесу… Цигэнуш застонал.

Я вздрогнул и спросил:

— Что ты стонешь, Цигэнуш? Больно?

— Пуля!.. Я чувствую ее… Она раздробила мне кость.

— А вот у мертвых, которых мы оставили в лесу, уже ничего не болит.

Я услышал смех санитара. Цигэнуш сказал со злостью:

— Какое мне дело до мертвых, оставшихся в лесу? Это не я их убил.

Он говорил таким тоном, как будто я его в чем-то обвинял. И я примирительно сказал:

— Да-да, ты жив. Тебе нет до них никакого дела. Ты жив, а они мертвы. Нет. Они не перешли в другую жизнь, они перешли в смерть. А смерть черна… Смерть темна, без единого огонька… Без единого огонька… Черна… Темна…

А откуда мне известно, какова смерть? Разве я уже умирал и потом воскрес? Я никогда не умирал и потому никогда не воскресал. Когда я умру, у меня даже и желания не будет воскреснуть. Одной жизни мне хватит с лихвой. А может, все же одной жизни мало?

Я услышал бешеные порывы ветра. Я услышал ропот дождя в окнах. Потом мне показалось, что я слышу голоса. Но это мне только показалось… Я представил себе, как воет ветер в лесу. Как идет дождь в лесу и поливает мертвых… Мертвые глаза не видят… Мертвые сердца не бьются. В этом все дело: сердца мертвых не бьются. На мертвых в лесу падает дождь. Их там двое, но мне почему-то вдруг показалось, что их там тысячи. Ревел ветер в лесу и падал дождь… Я мог бы быть на их месте, ведь стреляли и в меня. Стреляли и в Ороша, но он остался невредим. Цигэнуша ранили в колено. Может быть, Цигэнуш умрет? Во всяком случае, он будет хромать. Или ему отнимут ногу. Сделают нечеловеком. На что годится человек без ноги? И чем можно оплатить человеку потерянную ногу? А жизнь, какова плата за жизнь? Все зависит от того, чья это жизнь…

Я вдруг услышал голос санитара:

— Так о чем бишь я говорил? О слухах и глупых толках… Да что слухи… Слова… Я многое слышал… А еще больше видел… В последние месяцы войны я был в Татрах. И неожиданно встретил там брата… Родного братишку… солдата… пехотинца… Встретил я его утром, а в тот же день, к вечеру, его убили. Шальная пуля… Я увидел его мертвым, в траве. Он был красивым парнем с черными усами… А теперь около его лица кружили мухи… Так бывает с каждым мертвецом… И вы думаете, что я стал плакать? Ничего подобного! Я успел повидать столько убитых, что, увидев мертвого братишку, даже не расплакался. Эх, привычка! Человек ко всему привыкает. И души нет в людях!

Может быть, если б я умер, меня оплакивала бы Филимона или кто-нибудь из моих сестер. Быть живым здесь, в тепле, в примарии села Урлэвынт! Быть мертвым в лесу, лежать на мокрых, прелых листьях, покрывающих землю! Быть… Не быть… Быть… Быть…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Откуда приходит ветер? С конца света, говорили мы в детстве. А где конец света? Никто не знает, где конец света, потому что свет не имеет конца… Да-да, у мира нет конца…

У мира нет границ.

У мира нет границ.

Границы, есть у жизни…

А может быть, существует все же конец света? Если он существует, то нужно поскорее добраться до него, открыть окно и посмотреть: а что там, дальше?

И вот когда ты оттуда, с самого конца света, с самого края земли, посмотришь, что делается там, дальше, вот тогда, господин, вот тогда, товарищ, тогда…

У мира нет границ.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни…

Знает ли Филимона, что я чуть было не погиб в лесу и что меня спас случай? Сквозь дождь и ветер Филимона с быстротой мысли обогнула всю землю и пришла сюда. Где же она, Филимона? Вот она здесь, рядом… Она нашептывает слова из детской песни, бессмысленные слова, которые мы повторяли, не переводя дыхания, чтобы поупражнять язык:

…Тивикана,

Барбикана,

Рацулие,

Вранцулие,

Куткудие,

Веселие…

— А если все же существует конец света — что же там, дальше?

— Довольно задавать вопросы, Фили. Лучше дай мне твои губы, я их поцелую.

— Нет, не дам.

— Почему?

— Потому что губы мои давно высохли.

— И мои высохли… Все же… дай…

— Не дам.

— Почему?

— Потому что губы мои горьки.

— И у меня горькие губы…

У мира нет границ…

У мира нет границ…

У мира нет границ…

— А у жизни они есть?

— И у жизни, в сущности, нет границ.

— В таком случае мы с тобой никогда не умрем?

— Нет, Фили. Мы умрем. Для каждого из нас наступит день смерти. Рано или поздно, но этот день придет. Он не может не прийти, Фили.

— Почему же ты говоришь, что у жизни нет границ?

— Мы с тобой умрем, Фили, но жизнь будет продолжаться. Жить будут другие люди… Жить будут деревья… Жить будут травы… Жить будут птицы в небесах… Жить будут животные в горах и долинах, в морях и океанах… Они будут жить… Они будут жить… жить…

— И только мы двое умрем?

— Нет, Фили, умрут и другие.

Я видел в ее глазах огонек. Это была радость? Прежде нас и после нас умрут и другие. Никто не спасется от смерти.

Налетавший время от времени ветер сотрясал оконную раму. Дождь за окном припускал особенно бурно и мрачно. Тьма поглотила село Урлэвынт и всю землю. И только свисающая с потолка примарии лампа все еще горела и освещала спящего Ороша, который стонал во сне, и раненого Цигэнуша, который не спал и боролся со своей болью и отчаянием. Санитар Резя тоже заснул, с сигаретой, прилипшей к верхней губе.

— Фили…

— Да.

— Я хотел тебе что-то сказать…

— Говори.

— Нет, не скажу…

— Давным-давно… А может, это было не так уж давно… Над селом неслись облака. А под облаками плыли треугольником журавли. Мы слышали их голоса. Они собирались улетать или только прилетели? Это была осень или весна? Я уже не помню…

Фили прижалась ко мне и спросила:

— Почему ты не любил меня, когда мы были молоды? Почему ты на мне не женился? Если б ты любил меня, если б женился на мне, вся наша жизнь пошла бы иначе. Вся наша жизнь…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Почему воет ветер, когда его никто об этом не просит? Почему дождь идет тогда, когда никто его не призывает? Почему нет дождя, когда все его ждут?

— Вся наша жизнь!.. Почти вся наша жизнь уже прошла, Фили, сгорела, как свеча, осталось немного, совсем немного, Фили…

— Сколько осталось?

— Не знаю. Но чувствую, что нам еще немного осталось жить, Фили… У нас мало времени впереди, очень мало…

Где-то на краю села заголосили петухи. Приближалась полночь. Вместе с петухами проснулись и залаяли собаки. Кто-то из ночных сторожей выстрелил в воздух.

— Я хочу тебя поцеловать, Фили, разве ты этого не понимаешь? Нам осталось мало жить… Совсем мало, Фили… Именно поэтому я хочу тебя поцеловать, Фили… Именно поэтому…

— Ты меня уже целовал. Один-единственный раз ты меня поцеловал, и этого мне достаточно…

Мы разговариваем шепотом. Фили все теснее прижимается ко мне, и я начинаю гладить ее по плечу. Я чувствую, как она вся дрожит от моей ласки. Я слышу, как она шепчет:

— Меня никто еще так не ласкал… Никто… Никогда… Почему ты меня ласкаешь?

Опять никто… Опять никогда…

— Не знаю, Фили. Я и сам не знаю почему… Мне просто захотелось тебя приласкать…

— Только и всего… тебе просто захотелось… А я думала… Нет, я ничего не думала…

В ее голосе звучит сожаление. Она встает и идет к окну. Она смотрит в окно… За окном свистит ветер и раскачивает ветки деревьев. Свистит ветер, и шумит дождь…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Я снова подхожу к Филимоне. Я пытаюсь ее обнять. Но она отталкивает меня.

— Нет, я не хочу. Не хочу, чтобы ты меня обнимал…

— Ладно, ладно, — грустно говорю я. — Не хочешь, не надо. Человек может прожить и без поцелуев… Человек может прожить и без любви…

— Человек может прожить и без любви, — подтверждает Филимона. — Но что это за жизнь? Лучше уж совсем не жить… Ты помнишь Орзу?

— Да, разумеется.

— За шесть лет жизни со старым армянином она родила шесть раз. Она родила трех мальчиков и трех девочек. Когда она родила шестого ребенка, ее армянин умер. Он умер, так и не поцеловав ее ни разу… ни одного разу… Родить шестерых детей человеку, который ни разу тебя не поцеловал…

В родном селе Омида я учился в школе не только с Филимоной — в нашем классе училась и Орзу. Филимона была дочкой бедного крестьянина, в то время как Орзу…

Большой, хорошо убранный двор у речки. Сад с множеством фруктовых деревьев: яблони и груши, шелковицы и орехи… И в этом живописном дворе — просторный домик кузнеца со светлыми большими окнами, всегда чисто выбеленный, опрятный… Кузнец был мастером своего дела, но дом держался трудами его жены — высокой, светловолосой женщины с голубыми глазами. Она была из дальних краев, и звали ее как-то не по-нашему — не то Хэди, не то Нана — я уже сейчас не помню. Но я до сих пор помню ее глаза — голубые, яркие; таких ярких голубых глаз я никогда больше не встречал в жизни. А волосы у жены кузнеца были желтые и напоминали спелый овес… Девушка, с которой я учился в школе, была очень похожа на мать — такая же голубоглазая, желтоволосая. Поэтому мы и прозвали ее Орзу[2]. Она не обижалась, ей даже нравилось это прозвище, и оно закрепилось за ней — иначе ее уже никто не называл.

Окончив школу, я уехал из родного села и вернулся туда уже после войны, в восемнадцатом году. Немцев прогнали, убитых стали забывать, и жизнь вошла в свою привычную колею. Что бы ни случалось, жизнь продолжается и рано или поздно входит в свою привычную колею… К тому времени, как я вернулся, Орзу превратилась в девицу на выданье: ей исполнилось восемнадцать лет, полных восемнадцать лет. И красота ее славилась по всей округе. Молодежь устраивала вечеринки то в одной, то в другой деревне. И парни приезжали на лошадях, стучались в ворота кузнеца и спрашивали:

— Барышня Орзу придет на бал к нам, в Караванец?

— Придет, — отвечала мать. — Почему бы ей не прийти?

— Барышня Орзу пожалует на бал в Вода Карол?

— Пожалует… Почему бы ей не пожаловать?

И молодые люди сообщали в другие села:

— На нашем балу будет барышня Орзу из Омиды…

— Дочь кузнеца, у которой богатое приданое…

— Кто женится на дочери кузнеца — разбогатеет… Получит кучу денег…

Дочь кузнеца посещала все вечеринки и молодежные балы, но не одна, а всегда в сопровождении своей матери, которая не спускала с нее глаз.

— Моя дочь должна выйти замуж чистой и незапятнанной…

— А за кого вы собираетесь ее выдать?

— Ну, это мы еще посмотрим. Зачем загадывать?

Множество женихов побывало в доме кузнеца, и ни один из них не понравился родителям. Но вот однажды…

Однажды в ворота кузнеца постучался темнолицый человек, похожий на армянина. Он был уже не первой молодости, небрит, одет небрежно, к тому же еще со следами оспы на лице. Сопровождала его усатая старуха с черными, пронзительными глазами.

Ворота открыл сам кузнец.

— Кого вы ищете?

— Вас, — ответила усатая старуха. — Мы прослышали, что вы собираетесь выдать замуж свою дочку, вот мы и пришли взглянуть на невесту.

Кузнец спросил старуху:

— А у вас есть внук?

— Внук? Нет. Но у меня сын — жених.

— А где же он?

— Где мой сын? Вот он!

Кузнец, как говорится в таких случаях, чуть в обморок не упал. Но он был вежливым человеком и пригласил старуху с сыном в дом. Что произошло в дальнейшем, никто не знает. Известно только, что уже через две недели сыграли свадьбу. И девушка Орзу, красивая и богатая невеста Орзу, стала женой господина Акопа, у которого была лавка в городе Руши-де-Веде, на городском базаре. Вскоре после свадьбы кузнец продал свой дом, сад и кузницу и переехал с женой к зятю, в город. А месяца через два оба умерли — и кузнец, и его жена, женщина с яркими голубыми глазами и странным именем, которое трудно запомнить. Смерть их была ужасной: обоих искусала взбесившаяся кошка, которая жила в доме зятя.

В те времена я довольно часто бывал в Руши-де-Веде и часто видел Орзу. Она всегда была беременной. На мое приветствие она отвечала гордым кивком головы — она гордилась своим животом.

За шесть лет она родила шестерых детей. Потом ее армянин внезапно умер, а она осталась вдовой. За шесть лет — шестеро детей. Какая женщина от этого не подурнеет?

— Приходи ко мне вечерком, Мишу…

Это она говорит мне. Для нее я навсегда остался Мишу.

— Не могу, тетя Орзу. У меня много дел.

— Я хотела угостить тебя сигаретами, отличными сигаретами, которые остались от моего мужа…

— Спасибо, тетя Орзу, — я не курю…

Все женщины со временем теряют свою красоту и привлекательность. Все женщины, достигнув определенного возраста, становятся тетями… Как странно все-таки, что я называю свою школьную подругу тетей. Тетя Орзу…

Санитар Резя вдруг проснулся и спросил:

— Я долго спал?

— Несколько минут, не больше.

— А мне кажется, что я проспал целую вечность. Мне даже приснился сон…

— Когда видишь сны, всегда кажется, что проспал долго. Что же тебе приснилось?

— Уже не помню… Хотя… Да, вспомнил… Мне приснилось, что я снова на войне. Только не на фронте, а где-то в тылу… На санитарном пункте перевязываю раненого… И удивительное дело — рана точно такая, как у товарища Цигэнуша — в колене…

— Сны часто сливаются с жизнью. Иногда трудно понять, где кончается сон и начинается действительность.

Резя меня не слушал. Он подошел к Цигэнушу и молча осмотрел его. Я тоже взглянул на раненого и удивился: лицо его изменилось, он как будто сразу постарел на несколько лет, губы стали тонкими, бледными. На щеках его играл лихорадочный румянец. Глаза Цигэнуша были закрыты, но я не был уверен, что он спит.

— Плохо дело, — сказал Резя. — Он весь горит.

Цигэнуш не спал и услышал эти слова.

— Скажи мне правду, санитар, — очень плохо? Я хочу знать правду.

Санитару, как и настоящему доктору, этот вопрос не понравился. Резя смутился и сказал:

— Ну, чего там… Не то чтобы уж совсем плохо… Однако лучше бы вам сейчас находиться в Телиу, под присмотром настоящего врача, имеющего подходящие лекарства. Лекарства от заражения…

— У меня жар?

— Ну, это уж так положено… Думаю, градусов тридцать восемь, а может, и тридцать девять потянет… Это еще ничего… Бывает похуже… Помню, у одного больного было сорок один…

— И что с ним стало?

— Ничего с ним не стало… То есть, он-то, конечно, умер… Умер, и все! И больше ничего…

Я снова стал припоминать свою подругу детства Орзу. У нее были такие же голубые глаза, как и у ее матери, у этой странной, чужой женщины, приехавшей к нам издалека и умершей от укуса бешеной кошки. Вот что интересно: когда умерла эта женщина с ярко-голубыми глазами? Когда ее укусила бешеная кошка или раньше? Умереть-то она, конечно, умерла после укуса, как и ее муж — кузнец. Но свою смерть оба предрешили задолго до этого. Они предрешили ее в ту самую минуту, когда договорились с пожилым армянином, что отдают ему в жены свою дочку. Многие просили руки Орзу. Но родители отдали предпочтение именно тому, кто приютил в своем доме их смерть.

— Как ты жила со своим армянином, Орзу?

— Хорошо.

— Он сделал тебе шесть детей.

— Да, шесть. Он сделал их ночью, в темноте.

— Он не обнимал тебя, не ласкал?

— Нет, не обнимал.

— Он не целовал тебя?

— Нет, не целовал.

Орзу вздыхает. Потом начинает плакать. Вздыхает и плачет.

— Почему ты плачешь, Орзу?

— Потому что мой Акоп умер, так и не поцеловав меня ни разу. Он не любил меня. Все, что происходило между нами, происходило ночью, в темноте, без поцелуев, без любви…

Я стою у окна, прислонившись лбом к стеклу. Оконное стекло холодное, а лоб у меня горячий… Те мертвые в лесу — мертвы. Все люди, которые умерли, — мертвы. А я жив… Я дышу… Мое сердце бьется… Я живу…

Вчера, когда мы прибыли к Урлэвынт, примарь сказал, что утром он пошлет в лес людей, они разыщут убитых и привезут их в село. Жена примаря услышала эти слова и, когда муж лег спать, отправилась к вдовам сообщить им горькую весть.

— Ваши мужья погибли!

— Где? Как?

— В лесу. На восточном склоне большого холма. Они стреляли в коммунистов, а те защищались и убили ваших мужей.

Вдовы быстро оделись и побежали к родственникам. Собралось человек двадцать, может быть даже больше. Мужчины захватили с собой фонари. И все эти люди отправились в лес искать тела убитых. Когда примарь узнал об этом, он быстро оделся и пришел в примарию. Он пришел спросить, что ему делать — может, он обязан вмешаться?

— Нет, — успокоил его Орош. — Не надо вмешиваться. Пусть они ищут тела своих родственников. Если найдут и привезут в село, тем лучше. Они избавят примарию от лишней заботы.

Между тем где-то снова пропел петух. А за ним другие… Я посмотрел на часы: они показывали полночь. Орош снова заснул. Цигэнуш по-прежнему боролся со своей болью. Цигэнуш метался в жару. И Резя пытался ему помочь единственным средством, которое было в его распоряжении, — мокрой тряпкой, которую он прикладывал к его лбу.

Сквозь ветер и непрекращающийся дождь мне вдруг послышался какой-то странный шум. Похоже было на то, что по улице движется толпа. Цигэнуш тоже услышал шум и сказал:

— Если ты собираешься выйти, захвати с собой револьвер.

Не успел я открыть дверь в сени, как Цигэнуш крикнул:

— Разбуди Ороша! И приготовьте гранаты. Они могут вам понадобиться.

Но Орош уже и сам проснулся. Потягиваясь и поправляя смятую одежду, он сказал с горькой улыбкой:

— Господи! Господи! Проклятые реакционеры — даже и выспаться не дают… Что еще там случилось?

— Жены убитых, — пояснил Цигэнуш; несмотря на жар, он был в сознании и думал о наших общих делах. — Жены и родственники… Они возвращаются из леса… Вместе с убитыми… Хороший предлог для политической агитации против нас.

— Да, — подтвердил Орош. — Отличный повод для агитации. Дураками они будут, если не воспользуются таким поводом. Но они не дураки.

Я вышел в сени, и Орош за мной. Мы вышли на крыльцо примарии. Ночь была темной и печальной. Уже явственно слышались женский плач и крики. Они наполнили ночь беспокойством и тоской. Вскоре показалась процессия. Впереди шли люди с зажженными фонарями. При свете фонарей мы увидели, что толпа гораздо больше, чем предполагал примарь. Там было человек сорок, не меньше. Некоторые были с ружьями.

Подойдя к примарии, толпа остановилась. Плакальщицы смолкли. Несколько мгновений раздавался только ропот дождя и вой ветра. Потом толпа молча расступилась, и мы увидели самодельные носилки, на которых несли тела убитых.

— Вы убили наших мужей!

— Как нам теперь жить?

— Вы убили наших кормильцев!

Послышались и мужские голоса: ругань и угрозы. Ветер подхватывал крики и разносил их по всему селу. Я никогда не был суеверным, но страстная ругань и проклятья женщин смутили меня.

— Гореть бы вам на вечном огне!

— Проклятье на вашу голову — убийцы!

Женские голоса тонули в грубой ругани и криках разгневанных мужчин. Толпа подступила ближе к примарии. Но мы были уже не одни. Рядом с нами стояли три человека в темных бурках, все трое с винтовками в руках. Они словно вынырнули из бездны и заняли место впереди нас. Это были Гынжи, которые сторожили примарию. Один из них подождал, пока крики немного утихли, и закричал сам, покрывая все голоса:

— Почему вы называете нас убийцами? Кто устроил засаду в лесу — мы или вы? Кто первым начал стрелять — мы или вы?

— Вы!.. Вы!..

— У-у-у!.. Лжецы!..

— Вы!.. Только вы виноваты!..

— Нет, вы!

Кто-то из толпы выстрелил в воздух. Гынжи немедленно ответили тем же.

Орош выдвинулся вперед и крикнул:

— Остановитесь! Вы сошли с ума? Мало вам двух убитых? Немедленно успокойтесь!.. Иначе…

Орош не сказал, что будет, если толпа не успокоится. Но люди, собравшиеся перед примарией, по-видимому, хорошо знали Ороша. Весь уезд Телиу уже успел узнать Ороша.

— Ладно, хватит! — примирительно сказал кто-то в толпе. — Давайте-ка лучше отнесем мертвых…

— Да-да, будет, — подхватил другой. — С этими шутки плохи… Они могут перестрелять нас всех…

Толпа послушалась. Люди, видимо, устали и были рады не вступать в новую драку. Плакальщицы снова принялись за свое дело. Под их заунывные крики толпа снова тронулась в путь. Мертвых понесли домой…

Мы в сопровождении Гынжей вернулись в примарию. Цигэнуш встретил нас осуждающим взглядом.

— Сколько их там было? — спросил он.

— Человек тридцать-сорок, — ответил я.

— Две гранаты, — сказал Цигэнуш, и в его голосе мне послышалась злоба страдающего человека. — Две гранаты — больше и не понадобилось бы… Эх, жаль, что я вышел из строя…

Орош осуждающе посмотрел на него и сказал:

— Жалеть нечего… Они ведь ничего не сделали, только покричали. И спокойно разошлись по домам. Зачем нам лезть на рожон? Ты не хуже меня знаешь наше правило: пользоваться оружием только для самозащиты.

— Чепуха! — сказал Цигэнуш прежним тоном. — Любое правило можно толковать по-разному…

Орош явно хотел переменить тему, но тут вмешался один из Гынжей. Это был молодой человек, высокий, сутулый. Выражение его некрасивого лица с низким лбом изобличало, как у всех Гынжей, непреклонность. Он был еще очень молод, но, как выяснилось, уже успел побывать на войне.

— Я тебя не понимаю, — сказал он Орошу. — Идет у нас теперь классовая война или не идет? А если идет, то почему мы не воспользовались таким удобным поводом, чтобы избавиться от классового врага? Почему мы его не ликвидировали? Так-то лучше было бы…

Орош сначала рассмеялся, потом нахмурился:

— Мы никого не имеем права ликвидировать. Никого… Мы обязаны растолковать людям правду и сделать их своими сторонниками. Быть может, в толпе, которая остановилась перед примарией, и были классовые враги. Но я убежден, что их не так уж много. А остальные — люди темные, невежественные или сбитые с толку, не понимающие, что происходит. Зачем их ликвидировать? Завтра они будут с нами. Во всяком случае, большинство из них.

Цигэнуш, по-видимому, понял, что он перегнул палку. Он лежал, закинув жилистые руки за голову, стиснув зубы, чтобы не кричать от боли. Вдруг он сказал:

— Кажется, у меня снова жар — думаю, градусов сорок, не меньше… В таком состоянии человек может ляпнуть все, что угодно. На другой день он сам ничего не вспомнит…

Все молчали. Только ветер продолжал однообразно завывать за тонкими стенами примарии и время от времени рвать ее ветхую крышу. Только дождь продолжал шуметь за окнами, окутанными непроглядной тьмой осенней ночи.

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Я закрыл глаза и снова увидел золотые ворота.

— Скажи мне, Орзу, как ты могла выйти замуж за пожилого человека?

— Он сумел убедить отца и мать, что у него много денег и что это принесет мне счастье: всю жизнь у меня будут деньги, деньги. И я покорилась воле родителей.

— И ты была счастлива?

— Какое там счастье, если он ни разу меня не поцеловал?

— Но почему? Этого я не могу понять…

— Чего тут понимать? Мой муж был одержим с юных лет одной мыслью, одним желанием: разбогатеть. Он работал день и ночь — зарабатывал деньги. Когда ему показалось, что уже заработано достаточно, он отправился искать себе жену. Ему было пятьдесят лет, когда он на мне женился. А до этого он не знал женщин. Он ничего не знал. Ничего не умел. Он зарабатывал деньги.

Я поднимаюсь на крыльцо и вхожу в лавку вдовы господина Акопа. В лавку, над которой висит аляповатая вывеска с синими буквами: «Разные товары». Жаркий полдень. Город как будто вымер, на улицах ни души. И в лавке сидит только Орзу. Она сидит за прилавком и дожидается покупателей. Но покупатели не идут…

Орзу наполнила тарелку орехами и поставила ее на прилавок.

— Грецкие орехи первого сорта, — говорит она. — Я страсть как люблю грецкие огрехи — они не только сладкие, но и пахучие. Угощайся!

Я попробовал — они и в самом деле были вкусные.

— Моей матери тоже нравились грецкие орехи, — продолжает Орзу. — Акоп посмеивался: «Вы съедите весь мой товар. Оставьте немного и для покупателей». Он был добрым, мой Акоп. Мама его любила. Мне он тоже нравился…

— Отчего он умер? Ведь он не был таким уж старым, мог бы еще пожить, растить своих детей.

Орзу набивает рот орехами, долго жует их, потом отвечает:

— Умер он от сердца. У него сдало сердце. В то утро он встал, как обычно, и ушел в ванную побриться. У него была густая, щетинистая борода, и ему приходилось бриться каждый день. И вот он побрил правую щеку, а когда дело дошло до левой, бритва выпала у него из рук и он упал. Я услышала стук и побежала в ванную. Кое-как перенесла его в комнату и уложила в постель, расстегнула рубашку и даже брызнула на грудь холодной водой… Но было уже поздно… он умер…

Она снова набивает полный рот и начинает медленно жевать. Вдруг кто-то резко открыл дверь, и в лавку вбежал запыхавшийся мальчуган, белоголовый, с прыщавым лицом. Он был без шапки и босой.

— Тетя Орзу, меня мама послала сказать, чтобы вы дали нам в долг свечку и коробочку спичек, потому как мой братан Василе умирает, а мама сказала, что нельзя ему умереть без свечки в руках…

Орзу, видимо, знает мальчика. Она идет к полке, достает свечку и спички и передает их мальчику. Потом она дает ему горсть орехов, но мальчик их не берет.

— Что мне с ними делать, тетенька? Мой братан Василе умирает, а ежели он умирает, то ему уже не до орехов, а ежели он не может есть орехи, как же мне их есть?

Мальчик стремглав выбегает из лавки, оставляя дверь открытой. Мы видим, как он бежит по улице, поднимая пыль своими босыми ножками. Орзу смотрит ему вслед и слабо улыбается.

— Он боится, что его брат Василе умрет без свечки в руках. Таков здесь народ, все очень суеверны, никто не хочет умирать без причастия, без свечки… Когда кто-нибудь собирается умереть, родственники всегда являются ко мне и просят в долг свечи и спички. Я им не отказываю. Они не забывают своих долгов и, как только в доме появляются деньги, расплачиваются со мной. Еще не было случая, чтобы кто-нибудь забыл расплатиться.

Она продолжает жевать орехи и улыбаться.

— Когда умер Акоп?

— Месяцев шесть назад. Может, даже семь…

— Ты не носишь траура?

— Нет… Покупателям не нравится приходить в лавку, где помнят покойника. Покупатели любят, чтобы хозяйка весело улыбалась и шутила. Бедняга Акоп, он как будто предчувствовал свою кончину и поучал меня: «Если я умру раньше тебя, ты не должна носить траур больше двух-трех дней, иначе ты отвадишь покупателей». Я его не послушалась и носила траур целую неделю.

И она снова улыбается и снова погружает руку в тарелку с орехами.

— А ты почему не берешь?

— Не хочется.

— Ну так я сама их съем. Я не боюсь растолстеть. Мне это уже не страшно.

Она вдруг начинает смеяться. Ее улыбка меня почему-то раздражает, а смех ее мне безразличен.

— Если и растолстею, какое это имеет значение? Я все равно уже не выйду во второй раз замуж. Не выйду… не выйду…

— Почему? Ты же еще не стара. И, наверное, твой Акоп оставил тебе приличное состояние.

— Да, оставил. И от родителей кое-что осталось. Но кто захочет жениться на вдове, у которой шестеро детей? Если б и нашелся такой человек, я сама подумала бы, что он сумасшедший.

— А может, все-таки найдется?

Она снова набивает полный рот орехами. Жует медленно, старательно. Потом говорит:

— У меня шестеро детей. Если бы мой Акоп не умер, я, наверно, родила бы еще шестерых. Может, даже больше… Я тебе нравлюсь?

Вопрос застает меня врасплох. Этого я не ожидал и не могу скрыть смущения. Но надо отвечать, и я бормочу:

— Ничего… Ты выглядишь вполне прилично. Для вдовы с шестью отпрысками ты выглядишь даже очень прилично.

И мы оба смеемся. Орзу смеется даже больше меня. Мне тоже хотелось бы рассмеяться громко, непринужденно, но не удается.

Вдруг мы снова видим в дверях босоногого мальчугана, который приходил за свечкой. У него заплаканные глаза. Бедный малый.

— Мой братан Василе умер, — сообщает мальчик. — Мама не успела вложить ему в руки свечку, он уже умер. Он уже умер… И теперь мама прислала меня взять, тоже в долг, два кило пшеницы, четверть кило сахару и горсть конфет. Мама хочет сварить кутью для покойника. Оставлять моего брата Василе без кутьи никак нельзя, а для кутьи нужны и конфеты. Так что мама просит вас, тетенька…

— Ладно, ладно, — обрывает его Орзу. — Я все поняла, и перестань хныкать. Высморкай нос. Когда у меня умерли отец и мать, я столько не плакала.

Я спросил мальчика:

— Твой брат Василе был старше или моложе тебя?

— Старше. Мама говорила, что сначала она родила его, а потом через семь-восемь минут и меня. У моей мамы всегда рождается двойня. Отец ругает ее за это и даже несколько раз больно прибил, но у нее всегда рождается двойня. Всегда двойня и всегда мальчики.

— Сколько раз уже рожала твоя мать?

— Четыре раза. Теперь она собирается рожать в пятый… Мой брат Василе умер, а она собирается рожать в пятый раз… Но она все равно плачет. Вот отец не плачет, он пока еще ничего не знает. Отец работает далеко, на станции, и узнает только вечером, когда придет домой с работы…

Тетенька Орзу вручает мальчику товары в долг, потом дает ему в придачу большую конфету. Мальчик берет ее и, прежде чем вложить в рот, говорит:

— Она, наверно, сладкая… Это хорошо, потому что с тех пор, как умер мой братан Василе, у меня почему-то стало горько во рту. До сих пор горько…

Когда мальчик наконец ушел, Орзу начинает рассказывать о смерти своих родителей. Ужасная смерть. Они умерли от бешенства, и перед смертью их пришлось связать.

— Всякая смерть ужасна, — говорю я.

— Нет, это не так…

И Орзу продолжает рассказывать о смерти родителей. И продолжает грызть орехи. Когда орехи кончились, она сняла с полки связку сушеного инжира.

— Угощайся! Не хочешь? Жаль. Коли так, придется мне самой съесть всю связку.

Она улыбается, и мне почему-то кажется, что я мог бы убить ее за эту тупую улыбку.

— Я всегда так делаю, — говорит она, — наевшись орехов, приступаю к инжиру. Как арабские женщины… Это правда, что в странах, где растет инжир, живут только арабы?

Она снова улыбается, и у меня снова возникает желание придушить ее.

— Да, правда. Ты еще не забыла то, что учила в школе.

Школа!.. Исчезает лавка Акопа со всем ее содержимым. Исчезает городок Руши-де-Веде… Исчезает тетушка Орзу… Господи боже мой! Исчезаю и я сам… Но не совсем. Остаются глаза. Сам я себя не вижу, но мои глаза видят. Они видят золотые ворота. Ворота открываются. За ними — золотая дорожка. Золотая дорожка моего давно прошедшего детства… Дорожка ведет в школу села Омида. Я вижу своих соучеников и среди них девушку Орзу, веселую девушку Орзу с ярко-голубыми глазами. Стройную и красивую девушку Орзу в ярко-голубом платье… Учитель вызывает меня к доске и предлагает прочитать наизусть стихотворение «Сержант из Васлуй». Я начинаю декламировать, но, почувствовав пронзительный взгляд ярко-голубых глаз, забываю слова и запинаюсь. Учитель озабоченно спрашивает:

— Что с тобой?

— Не знаю, — говорю я, почти плача.

— Можешь выйти погулять, — предлагает учитель. — Иди, успокойся… Ты, наверно, вспомнил кого-нибудь из своих умерших родственников. Верно?

— Да, я вспомнил дедушку.

— А когда он умер?

— Не знаю. Меня еще тогда на свете не было.

Учитель улыбается и делает мне знак, что я могу идти.

Я выхожу во двор, вытираю глаза и начинаю беспокойно прогуливаться в ожидании перемены. Звонок. Перемена. Я подхожу к Орзу, беру ее за руку.

— Почему ты так настойчиво смотрела на меня? Почему у тебя были смеющиеся глаза?

Ответ был неожиданным:

— Почему я смеялась? Потому что ты обносился. Ты разве сам не видишь? Ты самый жалкий и обтрепанный мальчик в классе. На тебя нельзя смотреть без смеха.

Тогда тоже была осень. И накрапывал мелкий дождик. И холодный ветер бил мне в лицо. Я был самым жалким и обтрепанным мальчиком в классе…

Я спал, сидя на стуле, и у меня окоченели ноги. Сквозь щели примарии проникал холод. Гынжи, оставшиеся в примарии, спали на полу, завернувшись в свои бурки и тулупы. Орош тоже спал и, по-видимому, не ощущал холода. Заснул и санитар Резя. Только Цигэнуш не спал и, почувствовав, что я проснулся, сказал, сдерживая стон:

— Никогда в жизни я не испытывал такой боли… Проклятое колено…

— Разбудить санитара?

— Не надо. Он все равно не может мне помочь. Никто и ничто уже не может мне помочь… Кроме… Пожалуй, сигарета все же помогла бы мне…

Я немедленно дал ему сигарету. Поднося, зажженную спичку, я как бы случайно притронулся к его лбу, Он был влажный и горячий.

— Тебя лихорадит?

— Да… не стоит об этом говорить.

У мира нет границ…

У мира нет границ…

У мира нет границ…

Но у жизни есть границы. Жизнь каждого человека имеет границы. Жизнь тех, кого мы убили в лесу, имела границы. Жизнь Клементе Цигэнуша имеет границы. И моя жизнь тоже. Все жизни на земле…

Лику Орош проснулся. Вскоре проснулся и Резя. Проснулись Гынжи. Печка остыла, и Резя ушел за дровами. Гынжи вышли на улицу поразмяться. Мы с Орошем остались в комнате. Вдруг мы услышали какой-то странный шум, нам показалось, что по улице скачет всадник. Цигэнуш сказал, что ему тоже послышался лошадиный топот. Мы быстро вышли на улицу и как раз вовремя, чтобы увидеть, что это не было галлюцинацией: мимо примарии промчался кто-то верхом на лошади. Человек этот низко наклонился и прижался к шее своего коня. Почти невозможно было разглядеть его — всадник и лошадь составляли одно целое. Гынжи попытались остановить его криками:

— Стой!.. Стой!..

Всадник неожиданно ответил выстрелами. Они прозвучали совсем близко, одна пуля угодила в окно примарии. Раздался звон разбитого стекла. Но всадник уже исчез. Он словно растворился в ночной мгле.

Вернувшись в комнату, Орош нашел на полу еще горячий кусочек свинца. Пуля просвистела над головой Цигэнуша и угодила в стену. Орош положил пулю в карман и обратился к санитару, который уже принялся разжигать печурку:

— Продолжим вчерашний разговор, товарищ санитар? Мы тогда остановились на советах, которые Иисус Христос и богородица дают избирателям по случаю выборов. Так, кажется… Ну а что же еще? Не может быть, чтобы в избирательной кампании участвовал только Христос. Кто еще принимает в ней участие? О каких еще событиях рассказывает молва?

Санитар тотчас согласился с Орошем:

— Вы угадали — не только Христос действует в нашем уезде. Есть и другие. И живые и мертвые. Вот, например, в, скиту Молифт даже святой Софроние, изображенный на старинной иконе, вдруг заплакал. Настоящими большими слезами, как ребенок. Монахи и монахини сразу же разошлись по селам, приглашая всех прийти и посмотреть своими глазами, как плачет святой. «Приходите поскорее в скит Молифт, и вы увидите слезы святого… Вы увидите, как плачет святой Софроние от сострадания к бедам и горестям нашего несчастного отечества». А в селе Ватра… О, в селе Ватра произошло нечто еще более удивительное: одна корова родила теленка с шестью ногами… А куры попадьи из деревни Пырул Ротат снесли яйца, на которых был крест… Но и это еще не все. По всему уезду происходят чудеса и таинственные явления. Скорый поезд из Ясс был остановлен в пути крылатым человеком, а когда пассажиры выглянули в окна, крылатый им сказал: «Держитесь и не сдавайтесь. Через недельку-другую мы высадимся в порту Констанца и спасем вас от коммунистов». Сказав это, он улетел и словно испарился в воздухе…

— Вот чертовщина! — сказал Орош. — Человек о крыльями, останавливающий поезда? Ловко придумано.

— Надо немедленно послать товарища Лалу в скит Молифт, — сказал Цигэнуш. — Пусть наведет там порядок. А что касается попадьи из Пырул Ротат… ее, пожалуй, не стоит пока беспокоить.

— Пока? — переспросил я. — Почему пока?

Цигэнуш усмехнулся:

— Уж очень ты наивен, товарищ кандидат в депутаты. Ужасно наивен. Пока что мы попадью не тронем. Подождем до выборов.

— И все-таки я не понимаю, — упорствовал я. — Что ты имеешь в виду…

Я не успел закончить фразу. С улицы послышались крики. Кто-то кричал густым и прерывистым басом:

— Стойте!.. Стойте!.. Остановитесь!..

— Остановились! — отвечал чей-то веселый голос. — Не волнуйтесь, это мы, Гынжи. И мы привели его с собой…

Это и в самом деле были Гынжи — человек восемь, если не больше, все промокшие и испачканные, словно вывалянные в грязи. Они вошли в комнату, ведя за собой человека, которого я не сразу разглядел, так как он тоже был весь покрыт грязью: не только одежда, но и лицо его было вымазано до неузнаваемости. Он был высок, сухощав, с широким и плоским лицом, несколько напоминающим лопату. Под левым глазом у него темнел огромный «фонарь». Глядя на облепившую его грязь, я подумал, что Гынжи, вероятно, повалили его на землю. Хорошо, что они его не убили. Входя в примарию, он остановился на пороге, но кто-то сильно толкнул его в спину, и он буквально ввалился в комнату.

— Почему вы меня толкаете? — спросил он с нескрываемой злобой. — Как вы смеете меня толкать?

Цигэнуш, который лежал, закинув руки за голову, забыл о боли и, сделав усилие, приподнялся и спросил:

— Где вы его поймали? Молодцы! Наконец-то он в наших руках!

— Мы устроили засаду, — сказал один из Гынжей, человек уже немолодой, с обкусанными усами и густой черной бородой. — На краю села мы протянули веревку поперек шоссе и привязали ее к деревьям. И вот он попался — лошадь споткнулась о веревку, а он пулей вылетел из седла. Лошадь-то, наверно, сломала ногу, она уже не встала…

— Оставь лошадь в покое, — нетерпеливо перебил его Цигэнуш. — Лошадь меня не интересует…

— Да-да, — подтвердил рассказчик. — Лошадь-то мы, конечно, оставили на шоссе, а сами набросились на этого… Повалили его на землю, слегка примяли, потому что он хотел драпануть и даже схватился за пистолет… Вот он, пистолет.

Орош протянул руку и взял оружие.

— Это не пистолет, а парабеллум. Бьет на большое расстояние и с большой точностью.

Орош вынул из кармана пулю, которую нашел на полу, и, повозившись с парабеллумом, удовлетворенно сказал:

— Подходит… Точь-в-точь подходит…

Человек, вывалянный в грязи, сказал с явной издевкой:

— Еще бы! Ведь это я стрелял… — Оглянувшись и увидев меня, он продолжал: — Ага! Ты тоже здесь? Я и не подозревал, что у тебя хватит смелости забраться в такую глубинку, товарищ щелкопер!.. Эх ты, несчастный!.. Значит, ты и в самом деле стал прислужником коммунистов и они послали тебя в Телиу… Хочешь, чтобы тебя избрали в парламент от нашего уезда? Ловко!.. А скажи на милость, какое отношение ты имеешь к Телиу?.. Что общего между тобой, бухарестским газетчиком, и нашим уездом?

Что я мог ему ответить? Я сказал первое, что пришло мне в голову:

— Вы ведь еще не поздоровались со мной, господин Босоанка! Это невежливо…

— В прежние времена я был вежливым. А теперь одичал. Из-за вас, из-за коммунистов. Теперь мне приходится спать где попало, есть что попало…

Не обращая внимания на этот неожиданный диалог, Орош решительно прервал его и приказал Гынжам:

— Уведите его и поставьте охрану. Смотрите в оба, чтобы он не убежал. Этот господин — ценная добыча. Очень даже ценная.

Один из Гынжей, молодой, светловолосый, с веселыми глазами, сверкнул улыбкой, показывая красивые белые зубы.

— Как же он сбежит, товарищ Орош? Быть этого не может!

— Почему же? Вы поймали старую лису. А чем лиса старее, тем она хитрее…

— Пусть только попробует!

Босоанку увели, и в комнате воцарилось молчание. Мы снова слышали только шум дождя и свист ветра. Правда, мне казалось, что я слышу еще и голоса. Сквозь дождь и ветер как будто доносились Голоса вдов, оплакивающих убитых в лесу:

— Валеу!.. Оница!.. Почему ты умер, Оница…

— Валеу!.. Ангел… На кого ты меня оставил, Ангел!

Никто из нас уже не пытался уснуть. До рассвета было недалеко. И хотя никто из нас не спал, мы не разговаривали. Мы сидели молча и ждали рассвета. Только Цигэнуш лежал на столе и потихоньку стонал. Видно было, как он стиснул зубы, чтобы не кричать от боли.

Когда совсем рассвело, явился примарь. При свете дня лица Гынжей, Ороша, санитара казались осунувшимися. Но еще хуже выглядел Цигэнуш. Он прямо посинел. Я сам выглядел, вероятно, не лучше; у меня к тому же еще вдруг разболелись зубы. Чем успокоить боль, я не знал.

— Товарищи, пора на собрание, — сказал примарь. — Люди уже ждут. Нехорошо, если мы опоздаем.

— А это у вас часто случается? — спросил Орош.

— Бывает… Особенно когда сюда приезжает господин префект Бушулянга. Людям приходится дожидаться его часами…

— А он что делает в это время?

— Сидит в гостях у нашего попа. Нашего батюшку зовут отец Лэстареску. Важный поп. И попадья важная. Когда приезжает префект, они устраивают обед. Такой обед, что только диву даешься. Как будто и не было никакой войны. Как будто никто и не слыхал о засухе. Закуски, соленья, приправы, напитки разноцветные — все честь честью… Говорят, что попадья не зря старается: префекту нравится ее свояченица — Аглая, вдова майора Акима Куцу.

Тем временем Резя вскипятил воду в котелке, и мы выпили ее вместо чая. Правда, у меня нашлось несколько кусочков сахара, так что вода была сладкая. Когда мы собирались идти, Цигэнуш заявил, что не желает оставаться в примарии, и потребовал, чтобы мы и его взяли с собой на собрание. Орош согласился. Гынжи помогли раненому одеться, потом снова накинули на него тулуп.

— Понесем тебя на руках, как невесту, — сказал один из Гынжей. — Ты ничего и не почувствуешь.

Мы захватили с собой и арестованного. Босоанка шел под стражей гордо и решительно, как будто ничего с ним не случилось. Он словно проглотил палку и даже не делал попыток спрятать голову от дождя. Глядя на него, я подумал: в смелости ему отказать нельзя… Да, смелости и гордости ему не занимать…

Школа, куда мы наконец добрались, шагая по грязи и лужам, была довольно просторной. Мы вошли в классную комнату она была полна народа. На стенах висели географические карты. В углу стояла грифельная доска. Были тут и черные, изрезанные ножом парты, и шкаф с различными учебными пособиями, словом, все, что полагалось. Я спросил учителя, встретившего нас у входа, есть ли в школе библиотека. Он ответил, скорчив смешную гримасу:

— Упаси боже!

Учитель был хилым, низкорослым человеком, с незапоминающимся лицом.

— Вас зовут Борою? — спросил я.

— Да, Борою. Мефодий Борою.

— Вы коммунист?

Он снова изобразил гримасу на лице и ответил!

— Нет, я либерал.

Классная комната была переполнена. На собрание явились даже матери с грудными младенцами. Когда мы вошли, многие встали и приветствовали нас: «Добро пожаловать, товарищи!» Остальные молча сидели на своих местах. Я стал оглядываться и присматриваться к людям. И сразу же почувствовал, как у меня сжимается сердце от жалости и тоски. Это были мои братья. Это были мои товарищи. И они тоже смотрели на меня, на Ороша, на Цигэнуша. Почти у всех, кого я мог разглядеть, были худые, изможденные лица, печальные глаза. Они смотрели на нас… И одежда этих людей вызывала жалость: потрепанные куртки, залатанные штаны, выцветшие рваные рубашки, старые кушмы. Все это давно пора было бы выбросить на свалку. Да, да, давно пора… И все эти люди были моими братьями, моими товарищами…

Я взглянул в окно и увидел, что дождь все еще продолжается. И дождь и ветер. Осень только начиналась, и в зале было много босых людей. Они месили грязь голыми ногами. Теперь они жались друг к другу, стараясь согреться. Когда мы начали рассаживаться, одна из женщин сказала:

— Держитесь-ка лучше от нас подальше, родненькие. Может, вы и не знаете…

Я поторопился прервать ее:

— Знаем. Мы все знаем…

Но женщина считала нужным разъяснить нам все до конца:

— Только бы вы не подумали, что наши бабы ленятся… Коли было бы мыло… Да ведь мыла нету… Хоть бы у кого был керосин, мы бы пообчистились… А то совсем запаршивели… Грабят нас, родненькие… Потому мы и обнищали… С тех пор как мы себя помним, нас все грабят… Вы бы навели порядок и изловили грабителей… Бог вам в помощь, если вы этого хотите…

Женщина неожиданно заплакала. Все смотрели на нее, а она плакала. И, как ребенок, вытирала слезы ладонью… У школьной доски стоял Босоанка. Когда женщина заплакала, он как будто опустил голову. (У него был высокий лоб, изрезанный морщинами.) Один из Гынжей, стоявший рядом, сказал:

— А вот господин Босоанка не плачет. У господина Босоанки всегда сухие глаза. И никогда не бывает слез. И вшей у него никогда не было…

Другой Гынж, стоявший у окна, добавил:

— У него нет ни слез, ни вшей, зато есть пистолеты. Пора бы господину Босоанке обзавестись вшами и отказаться от пистолетов. Может, это и сделало бы его человеком. Может, у него даже появились бы слезы. У волков тоже нету слез — они не плачут. У волков есть только клыки. И змеи не плачут. И гадюки.

Босоанка поднял руку в знак того, что он хочет говорить. Но Гынжи не дали ему сказать ни слова.

— Молчи! — грубо крикнул один из них. — Ишь ты, еще разговаривать собирается. Мы не для того тебя привели, чтобы слушать твои речи. Привели, чтобы народ тебя видел: вот оно — чудище! Вчера ты ранил товарища Цигэнуша. Сегодня ночью стрелял в других людей. Вот и все твои речи… Кто дал тебе право убивать людей?

В зале раздались крики, ругань. Но Босоанка был спокоен, и ему удалось силой своего звучного голоса перекрыть все остальные голоса.

— Я совсем не жалею, что ранил Цигэнуша, — крикнул Босоанка. — Мне уже давно хотелось с ним посчитаться… И мне очень жаль, что мои пули никого не настигли этой ночью. Поверьте, вот об этом я жалею!

Один крестьянин, стоявший рядом с ним, замахнулся, но Орош успел его остановить:

— Не трогай его! Мы отвезем его в город. Он за все ответит перед судом. Мы обязаны уважать законы.

— Мы лучше его знаем — нам его и судить!

— Нет, нет!.. Пусть его судит суд…

Говорили все сразу. Но вот чья-то хриплая, крикливая речь перебила остальные голоса:

— Много лет мы голосовали на всех выборах за Босоанку. И когда он был в либеральной партии, и позднее, когда он стал легионером, он водил нас за нос своими обещаниями. И мы голосовали за него и за его хозяев… И вот после стольких лет… вот результат! Что дал нам Босоанка? Нищету, вот что он нам дал…

— Вшей дал нам Босоанка… Только вшей…

— Неправда!.. Неправда!!!

— Босоанка нам помогал!.. Босоанка нас поддерживал!..

— Как веревка повешенного!..

Голоса стали громче. Мощный гул стоял в воздухе, и гул этот был похож на рокот морского прибоя. Все были возбуждены, все по многу раз повторяли одно и то же. Когда открыли собрание, шум продолжался. Сначала выступил Орош. Он был очень краток; он не хотел придерживаться старого обычая: давать людям обещания. Наступила моя очередь, и я тоже старался придерживаться тона Ороша. Очень кстати было то, что я совсем не обладал ораторским талантом. Крестьянам нужна была истина, простая истина. Они хотели знать: как им выйти из нынешнего положения? После войны, которую мы вели сначала против русских, а потом против Германии, пришла засуха и начался голод. Что же теперь делать? Как выйти из разрухи? Как быть дальше? Крестьяне слушали меня молча, и по их лицам я понял, что они смотрят на меня как на диковину. Человек родом из придунайского села выставил свою кандидатуру в депутаты от уезда Телиу… Почему?.. Я подумал: может, Босоанка прав? Зачем я здесь?

Кроме нас, приезжих, выступили и местные ораторы. Каждый торопился высказаться. Каждый говорил о своей жизни, и это были потрясающие по своему драматизму рассказы. Любой из них мог бы послужить сюжетом для романа. Но кто напишет столько романов? И помогут ли романы исправить жизнь их героев?

К концу собрания в зале появился отец Лэстареску. Это был румяный старик с седой бородой и большой плешью. Лицо его блестело от веселья и доброжелательства. Он подошел к Орошу и сказал:

— Очень прошу извинить меня, господин Орош. Прошу извинить за опоздание. Я бы и раньше пришел, но сегодня воскресенье, и я был в церкви… Поскольку я все-таки местный пастырь, я обязан справлять воскресную службу.

Орош пожал плечами, давая понять, что все это его не интересует. Но отец Лэстареску еще не кончил. От Отца Лэстареску несло вином. Он производил впечатление веселого и совершенно счастливого человека. Он Продолжал с воодушевлением:

— Я пришел пригласить вас на обед, уважаемые… Уж матушка моя постаралась, будьте покойны. Обед она приготовила… как вам сказать… обед вполне достойный таких редких и почтенных гостей. Словом, замечательный обед!

Вместо Ороша отцу Лэстареску ответил Клементе Цигэнуш:

— Большое спасибо, батюшка. Премного благодарны, но, к сожалению, мы не сможем принять приглашение — мы торопимся.

— Ну вот еще, что выдумали! Как так можно? Торопитесь? Зачем человеку торопиться? Вот господин префект Бушулянга, к примеру…

— Знаем, знаем. Господин префект Бушулянга никогда не торопится. И времени на обед у него вполне хватает.

Отец Лэстареску казался весьма опечаленным. Он даже поник головой и грустно сказал:

— Суровые вы люди, господин Цигэнуш. Слишком уж суровые. Да, да… А вот господь наш Иисус Христос и его святые апостолы не брезгали добрым обедом. Вот, к примеру, на свадьбе в Кане Галилейской…

В зале послышался смех. Отец Лэстареску укоризненно посмотрел на смеющихся и вздохнул:

— Грех-то, грех-то какой!

Смех в зале усилился. Отец Лэстареску снова посмотрел в зал, хотел что-то сказать, но сдержался и, подобрав полы своей рясы, молча и понуро пошел к двери.

После ухода батюшки слово взял примарь. Жители села Урлэвынт, сказал он, обязательно будут голосовать за коммунистов. В этом можно не сомневаться.

— Не забывайте, товарищи, что Урлэвынт — село Гынжей. А Гынжи…

Я знал, что это не совсем так. Те пятеро, что атаковали нас в лесу, а потом и другие, все те, кто пришел ночью в примарию, сопровождая тела убитых, ведь они тоже жители Урлэвынта. Кто эти люди? Легионеры? Либералы? Царанисты? Во всяком случае, все они наши противники. Отец Лэстареску — либерал. И учитель Борою — либерал. И оба, под носом у Гынжей, занимаются пропагандой в пользу боярина Цепою.

Примарь снова повторил свою любимую фразу:

— Не забывайте, товарищи, что Урлэвынт — родное село Гынжей… А Гынжи…

Кто-то из глубины зала крикнул:

— А Гынжи привели сюда вот этих, чтобы они убивали нас…

Вот эти были мы трое: Орош, Цигэнуш и я.

В зале поднялся невероятный шум. Громче всех кричал один из Гынжей — желтый, худой, мрачный, которого я уже давно отличал от его сородичей. Остальные Гынжи, особенно молодые, молодец к молодцу, поддерживали его. Но и противники их были не робкого десятка. Я бы не удивился, если бы началась потасовка. Но Орош сохранял спокойствие. Орош всей мощью своего голоса заставил зал выслушать его. Он сказал:

— Очень хорошо, что кто-то из вас заговорил о людях, убитых вчера в лесу. Вы знаете, что там произошло. Но я хочу рассказать об этом еще раз. Пусть все слышат. Я расскажу в точности, как все было. Мы пробирались в Урлэвынт верхом. Нас было трое. Мы ехали сюда, чтобы провести вот это собрание. И на нас напали. На нас напали из засады. Убили наших лошадей. Собирались убить и нас, всех троих. Но мы защищались. И двое из нападающих поплатились за это жизнью. Остальные бежали. Убитые оказались из Урлэвынта. Вы их хорошо знаете. Вы знаете, в каком доме их теперь оплакивают вдовы. Но вы еще не знаете, кто был их руководителем. Вы не знаете, кто затеял все дело. Босоанка! Он устроил засаду. Пусть скажет сам. Правду я говорю, Босоанка?

Босоанка спокойно подтвердил:

— Да, это так. Господин Орош говорит правду. Мы устроили засаду, и мы первые открыли огонь.

Зал слушал молча. Орош продолжал:

— Так кто же несет вину за гибель тех двоих?

— Босоанка! Только Босоанка!

— Погодите! Коли он открыл огонь, значит, была причина. Пусть скажет. Дайте ему слово..!

— Нет, нет! Пусть говорит на суде!

— Да, на суде. Пусть его судят!

— Дайте ему слово!

— Здесь не суд! Пусть его судит уездный суд!

Примарь быстро закрыл собрание. Когда он об этом объявил, послышались хлопки: это аплодировали нам. Но далеко не все аплодировали. Кое-кто молча смотрел на нас злыми глазами. Были и равнодушные, без всякого интереса ожидавшие, скоро ли кончат галдеть остальные и можно будет наконец разойтись по домам.

Время приближалось к полудню. Надо было уезжать, но дождь продолжал лить как из ведра. Было холодно, сыро, темно от туч. Гынжи привели к зданию школы трех лошадей. Лучшую из них — ширококостного гнедого мерина — они отдали Цигэнушу. Остальные две предназначались нам… Когда мы тронулись, провожавшие нас крестьяне сняли шапки и пожелали нам счастливого пути. Проезжая по селу, мы снова услышали причитания плакальщиц в доме, где лежали покойники.

Выехав из села, я спросил Ороша:

— По какой дороге мы поедем в Телиу?

— Только не через Горну, — ответил он. — Есть другая дорога — через село Шатра. Она длиннее, зато по ней легче ехать.

Гынжи, следовавшие за нами на своих низкорослых, но крепких лошаденках, окружили Босоанку, который шел пешком.

— Надо его связать, — сказал длинный Гынж, который всегда предвидел только плохое. — Свяжем его потуже.

— Зачем? — возразил другой, парень лет двадцати пяти, худощавый, стройный, с веселыми глазами. — Он ведь тоже человек. Поступим с ним по-человечески.

— Ладно, пусть идет так, — согласился третий Гынж — высокий, черный, с редкой бороденкой, и скомандовал: — Господин Босоанка, шагом арш!

Босоанка запротестовал:

— Пешком? Меня? Вы собираетесь гнать меня пешком до самого города?

— А как же! — сказал пожилой Гынж. — На руках тебя нести, что ли? Лошадей-то ты сам прикончил. Так что шагай вперед и не задерживай нас.

Покинув село, мы снова увидели уже знакомый пейзаж. И снова услышали завывание ветра. Мрачное, почти черное небо снова нависло над нашими головами. Казалось, оно сливается с мокрой и черной землей. Лошади с трудом шагали по грязи, натыкаясь на камни и сучья, сломанные и брошенные на дорогу ветром.

Когда мы ехали мимо глубокого оврага, Босоанка вдруг метнулся в сторону и, прежде чем его успели остановить, прыгнул вниз. Собственно, он даже не прыгнул, а скатился вниз, в овраг, и сразу же исчез из виду. Охранявшие его Гынжи приготовились стрелять, но Цигэнуш остановил их:

— Нет, нет! Надо поймать его живьем! Нам нужен живой Босоанка, а не его труп!

Гынжи ринулись в овраг, а Цигэнуш злобно выругался:

— Ох, черт окаянный! Наша ошибка! Дурацкая ошибка! Надо было его связать. Врагу верить нельзя. Врага никогда не надо жалеть. Ох, черт бы его побрал!..

Гынжи не догнали Босоанку. Они вернулись хмурые и пристыженные. Длинный Гынж сказал:

— Он исчез! Как будто его земля проглотила!

— Черта с два! — сказал Цигэнуш. — Земля его не проглотила. И нам еще придется иметь дело о этим бандитом.

— Ладно, там видно будет, — примирительно сказал веселый Гынж. — А что нам теперь делать?

На его вопрос никто не ответил.

Дождь, ливший не переставая с той минуты, как мы покинули Урлэвынт, припустил особенно бурно и мрачно.

К вечеру мы добрались до села Шатра. Дождь сопровождал нас всю дорогу.

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Когда мы проезжали по улицам Шатры, из какого-то дома выскочили нам навстречу несколько человек и преградили дорогу. Они возбужденно размахивали руками. Все они были смуглые, темнолицые, длинноволосые, очень похожие на цыган, хотя и одеты прилично, почти что по-городскому, а не так, как обычно одеваются у нас цыгане.

— Остановитесь! — кричали эти люди. — Ради бога, остановитесь и зайдите к нам! Только на вас вся наша надежда. Остановитесь!

— До вечера мы все равно не успеем попасть в Телиу, — сказал Орош. — Может, нам и в самом деле лучше остановиться и переночевать здесь. Заодно поговорим с людьми — так что остановка будет полезной.

Я подумал о Цигэнуше. Ему как будто легче, но если мы заночуем в Шатре, он снова не попадет к настоящему врачу… Но я не стал возражать Орошу. Не может быть, чтобы он забыл о Цигэнуше. И я уже по опыту знал, что не всегда можно сразу угадать смысл решения, внезапно принятого секретарем уездного комитета партии…

Мы спешились и попросили темнолицых людей позаботиться о наших лошадях. Но Цигэнуш вдруг решительно заявил, что он не пойдет в дом.

— Накройте меня рогожей и помогите добраться до примарии, — сказал он. — Мне кажется, что отсюда до примарии недалеко. Мне обязательно надо попасть в примарию…

Когда Цигэнуша увели, мы с Орошем вошли в дом, куда нас так настойчиво приглашали. В тесных сенях нас встретила тоненькая смуглолицая девушка со светлыми раскосыми глазами. На ней было новое голубое платье и узкие туфли на высоких каблуках. Мне показалось, что ей должно быть лет четырнадцать, не больше, но она была в фате, а на руке, которую она нам протянула, я разглядел обручальное кольцо. Словом, не так уж трудно было догадаться, что перед нами невеста. И что в доме, по крайней мере до нашего прихода, справляли свадьбу. Кто же помешал празднику? Почему рассеялись гости? Что здесь произошло?

В комнате стоял тяжелый запах спиртного. За столом, уставленным тарелками с едой и разноцветными бутылками, сидела высокая, непомерно толстая женщина. Чертами лица, и особенно большими черными глазами, она была очень похожа на людей, пригласивших нас в дом, — вероятно, она тоже была цыганкой. Окончательно уверила в этом нас трубка, которую она держала во рту. Женщина выпустила дым, как заправский курильщик, и вынула трубку изо рта.

— Добро пожаловать, миленькие… Добро пожаловать, родненькие… — приветствовала она нас.

Мы едва успели переступить порог, как женщина с трубкой, указывая на невесту, начала рассказывать:

— Это Лаурика, наша доченька родная. Наша гордость, дорогой наш цветочек… Это наша невеста, наша несчастная… — Она запнулась, потом вдруг взвизгнула: — Загубил он ее, несчастную! Испортил нам свадьбу и увел жениха! Украл он нашего жениха, этот вор и бандит, чтобы ему пусто было…

Ни я, ни Орош, ни сопровождавшие нас Гынжи понятия не имели, о каком воре и бандите идет речь. Видя, что все молчат, я решился выяснить, в чем дело.

— Лаурика — невеста? — сказал я. — Очень хорошо, дай бог ей здоровья. Она красивая невеста, и мы от души желаем ей всяческих благ и счастья. Но где же ее жених? Вы говорите, его украли? Кто его украл? Виданное ли это дело, чтобы украли жениха? Такого я еще никогда не слыхал. Обычно крадут невест, а не женихов…

Толстая женщина с трубкой всплеснула руками.

— Господи, боже мой, родненькие! Неужели вы ничего не знаете? Еще и часу не прошло, как здесь побывал злодей Босоанка. Бог знает, что с ним приключилось — он был вывалян в грязи, как будто сам черт катал его по дороге. И приехал он не один, а в сопровождении батюшки Калистрата Грэмады из скита Молифт. Они приехали верхом и привели с собой еще двух коней, на привязи. Остановились напротив нашего дома и позвали нашего жениха Минотара Харлапете. Наш Минотар вышел к ним, и они сразу же, как разбойники, набросились на него, посадили на лошадь, и только мы его и видели!.. И вот моя доченька Лаурика, гордость наша, наша несчастненькая, осталась без жениха. Сегодня сыграли свадьбу, день еще не кончился, а она уже лишилась своего жениха. Как же ей теперь быть без жениха?

Орош слегка улыбнулся!

— Мы разберемся…

— Сделайте божескую милость, родненькие. Как ей без жениха-то быть?

Молодой веселый Гынж подмигнул нам и сказал несчастной матери:

— Все ясно! Вы остались без жениха! Но я надеюсь, вы не остались без вина? Или этот вор и разбойник Босоанка забрал с собой и все вино?

Женщина с трубкой обрадовалась:

— Вино есть, родненькие! Вино найдется, миленькие! Сейчас вам его подадут, дорогие… Сделайте божескую милость — выпейте, закусите! Может, вы найдете нашего бедного жениха! Может, вы спасете нашу Лаурику, нашу несчастненькую… Как ей без жениха-то быть, родненькие!..

ГЛАВА ВТОРАЯ

Цыганка широко распахнула дверь в соседнюю комнату, радушно улыбаясь и кланяясь:

— Пожалуйте, родненькие… Окажите нам честь, миленькие…

О боже, как я устал! Я это почувствовал по-настоящему только теперь, когда очутился в теплом доме. Я устал от дороги, от ветра, от непрекращающегося дождя. От сырости и грязи. И я с удовольствием стал рассматривать убогую, но довольно просторную комнату, кирпичную печь, возвышающуюся до самого потолка, железную кровать, покрытую желтым ковром, и особенно стол, который стоял посреди комнаты, круглый стол, накрытый голубой скатертью. И стулья вокруг стола были накрыты тоже чем-то голубым. Это был явно любимый цвет хозяйки — голубой…

— Лаурика, миленькая, принеси вина и хлеба. Принеси все, что осталось, все, что не успели съесть и выпить наши дорогие гости, пока не явился этот злодей и не расстроил нам свадьбу…

Лаурика куда-то ушла и вскоре вернулась, неся в руках каравай хлеба и большую флягу с вином. Мы не стали дожидаться, пока она принесет мясо: мяса не было во всей Молдове. Не было и муки. Удивительно, как цыгане все же сумели испечь хлеб и приготовить хотя бы самое необходимое угощение для свадебного пира.

Хлеб еще не успел засохнуть. Это был вкусный, домашний хлеб, и мы ели его медленно, стараясь продлить удовольствие. Кисловатое винцо, принесенное Лаурикой, мы тоже пили медленно, наслаждаясь тем, как оно согревает нас изнутри… Большое дело, если в дороге у тебя есть каравай хлеба и фляга с вином!

Когда мы закурили и почувствовали себя почти что счастливыми, в комнату вошел еще один цыган — приземистый, коротконогий человек с изрытым оспой лицом; ко всему он был еще и горбат, но держался уверенно и с большим достоинством.

— Вашего товарища, — сказал он, — вашего раненого товарища я оставил в примарии с двумя Гынжами. Он пытался позвонить в Телиу по телефону, но разговор не состоялся — того, кто был ему нужен, не оказалось на месте.

Обернувшись к хозяйке, горбун приказал:

— Замбилика, дорогая, подай еще вина — я тоже хочу чокнуться с гостями. Этих гостей прислало нам правительство, а мы ведь всегда голосовали за правительство. Мы и теперь будем голосовать за список правительства…

Замбилика пошла за вином, а Лаурика принесла еще буханку хлеба. Орош тем временем взял свой плащ и отправился в примарию проведать Цигэнуша. Вместе с ним ушли и Гынжи. Я чокнулся с горбатым цыганом, и вскоре он поднялся и тоже куда-то ушел. Я остался в комнате наедине с толстой цыганкой, которая продолжала курить свою трубку. Какое-то неясное чувство говорило мне, что не следовало оставаться наедине с этой женщиной. Но я посмеялся над своим туманным предчувствием и, не найдя другой темы для разговоров с ней, снова спросил о том, что случилось во время свадьбы — как это ее зять решился уйти и оставить невесту?

— Сейчас все расскажу, — ответила Замбилика. — Сейчас ты все поймешь, миленький. Так вот, стало быть, несмотря на ветер и дождь, свадьба у нас удалась на славу. Сегодня в полдень свадьба еще была в самом разгаре. Двенадцать музыкантов, двенадцать наших цыган, все как один мастера, играли на нашей свадьбе. Играли так, что женщины плакали. Все наши цыганки плакали… Плакала и веселилась родня моего мужа Стурзи. Плакала и веселилась родня зятя, Минотара Харлапете. Да и у меня самой текли слезы… Но у матери невесты на свадьбе не остается времени ни для слез, ни для веселья — я принимала гостей. И вдруг откуда ни возьмись появились эти два вора-разбойника!..

— Босоанка и батюшка Калистрат Грэмада?

— Они самые.

— Харлапете давно знал Босоанку?

— Ох, господин товарищ, сразу видно, что ты чужой человек. Кто же в наших местах не знает боярина — вора Босоанку?

— А разве Босоанка боярин?

— По кошельку он важнее любого боярина. По власти — важнее префекта. Дело известное: у тебя хорошие отношения с Босоанкой? Значит, с тобой и сам господь бог. Ты наступил Босоанке на мозоль? Значит, и сам господь бог тебя, не спасет. Все боятся Босоанки. Все до единого. Это у него, у разбойника, Минотар Харлапете одолжил деньги на свадьбу. На деньги Босоанки Харлапете выторговал нашу Лаурику.

— Как так — выторговал?

— Известное дело — купил… Таков наш обычай. Зачем же мы вырастили нашу Лаурику? Чтобы выдать ее замуж. Чтобы взять у жениха побольше монет.

Замбилика игриво улыбнулась и, глядя мне в глаза, добавила:

— Меня-то ведь тоже в свое время продали моему мужу — Стурзе. Ах, какая я была молоденькая, когда меня купил Стурзя! Какая я была тоненькая…

В комнату вошла Лаурика. Она села рядом с матерью и стала расстегивать туфли. Все невесты в день свадьбы страдают от своих туфель… Глядя на Лаурику, я обратил внимание на цвет ее глаз — зеленый, как и у матери. Значит ли это, что она похожа на мать? Нет, вряд ли… Голова толстой цыганки поражала своим безобразием: жирные щеки, короткий нос, заплывшие глазки, два подбородка… А фигура… Замбилика напоминала откормленную свинью… Сравнение не больно лестное, но другого мне не подобрать…

Я закурил, а Замбилика продолжала рассказ:

— И вот появился Босоанка. Бог ты мой — как будто его, разбойника, выкупали в луже. Но гонор прежний. Не слезая с коня, он потребовал, чтобы Минотар Харлапете вышел из дому. Услыхав голос Босоанки, мой бедный зять побледнел, как будто его позвала смерть. Я сказала: «Не выходи!.. У тебя нынче свадьба. Какое тебе дело до этого вора? Разве ты ему слуга?» — «Я ему не слуга, — сказал Харлапете, — но я обязан идти. Если Босоанка меня зовет, я обязан подчиниться». Больше он ничего не сказал и вышел на улицу. Увидев его, Босоанка скомандовал: «На коня!» И сам же чуть ли не силком втащил его в седло. «Едем!» И они уехали. Все трое. Мой зять даже не оглянулся… Ну, что ты скажешь? Видано ли такое дело? Свадьба осталась без жениха…

Лаурика почувствовала необходимость подтвердить слова матери:

— Да, Минотар уехал, а меня оставил. Оставил меня такой же, какой я была и до свадьбы… чистой, как роса… так маменька говорит… как утренняя роса…

Лаурика вздохнула. Как видно, новые туфли уже порядком ее измучили. Она сняла их и ушла в соседнюю комнату в чулках. Вскоре она вернулась в тапочках и снова села рядом с матерью. Так как разговор о женихе был исчерпан, невеста спросила:

— А кто у нас был на свадьбе, маменька? Я не всех знаю…

— Родня Стурзи и родня Харлапете, доченька. У твоего жениха знатная родня. Трое из рода Харлапете служили в старину заплечных дел мастерами при Ясском дворе. За каждую отрубленную голову палач получал золотой. Хорошие это были времена. Но потом вышел закон не рубить больше голов, и род Харлапете обеднел. Деды и прадеды служили господарям Молдовы, а наш бедный жених Минотар Харлапете прислуживал вору и разбойнику Босоанке…

— А твоя родня, маменька, не пришла на свадьбу?

— Я же нездешняя, доченька. Я из других мест…

— Откуда?

— Этого я и сама не знаю. Стурзя выторговал меня у булибаши. Говорят, что мои родители давно умерли.

Дождь, обрушившийся на мир, все еще не прекращался. Не прекращался и ветер — он стонал и свистел за окнами и гнал по небу черные облака. Стало заметно темнеть. Вечер приближался осторожными, но быстрыми шагами…

Но никто не видел приближающегося вечера,

так же как никто никогда не видел пяток ног,

так же как никто не видел рук господа бога,

господа бога, который шагает с звезды на звезду,

Тех самых рук, которыми он создал мир

за шесть коротких дней,

за шесть дней…

Но по каким часам были измерены

эти шесть дней?

— Ваше здоровье, господин товарищ! Пейте! Дай вам бог счастья и здоровья!

Я выпил, и Замбила снова наполнила мой стакан. В комнате стало совсем темно, и цыганка, зажгла лампу.

— Хорошее вино, — сказал я ей, пригубив из стакана. — Очень даже хорошее винцо, но пить я больше не стану. Не приучен я к вину.

— Одним стаканом больше, одним меньше — какая разница?

— Да, одним больше, одним меньше… Но может быть, как раз этот стакан…

Я не закончил свою мысль и выпил. Я выпил еще один стакан до дна. А потом еще и еще… И комната стала наполняться странными тенями. Или это мне только померещилось? Впрочем, не все ли равно? Кажется, я уже переступил порог сна. Я выпил больше, чем нужно, и потерял ощущение реальности. Я все еще сидел на стуле и курил. Я очень устал и откинулся на спинку стула. Но в то же время я разгуливал по комнате и чувствовал себя молодым, совсем молоденьким мальчишкой. Я был молоденьким мальчишкой и насвистывал какую-то песенку. И мне было весело…

Весело…

Весело…

Весело…

Где я? Еще здесь или уже по ту сторону ворот? А может быть, я стою на самом пороге?

Я все еще слышал шум дождя и вой ветра. И в то же время ушами мальчишки, который разгуливал по комнате, я слышал…

Нет! Нет! Я не скажу вам, что я слышал. Не скажу, что я видел. Нет!

— Налей мне еще стакан! Теперь уже все равно…

Я снова осушил стакан до дна. Потом я сказал:

— Подойти поближе, женщина! Чуть поближе… Не бойся, я тебя не съем.

— Сейчас. Я только поправлю фитиль в лампе.

Она выкрутила фитиль и подошла ко мне почти вплотную. Я смотрел на нее. Я вглядывался в ее лицо. Я глядел так долго, пока не почувствовал холодок во рту. Я почувствовал, как мои губы леденеют. Эти глаза! Я их уже когда-то видел… Этот голос! Я его уже когда-то слышал… Где? И когда?

То, о чем я подумал, — безумие! Дождь и ветер! Туман и вино! Вино и сон. Сон наяву. Или летаргия! Наркоз! У меня не хватало смелости задать решающий вопрос. Я не мог раскрыть рта. Я оцепенел. Я чувствовал необъяснимую тревогу. И тогда я притворился пьяным. А может, я и в самом деле был пьян? Мои губы пылали. И лоб пылал. Ощущение холода сменилось ощущением жары. Я и в самом деле был пьян. И я спросил:

— Послушай, женщина! Давным-давно, тысячу лет назад, когда ты еще была девчонкой, ты не жила на Дунае?

— А как же! Жила. Я жила на Дунае. Я жила и у других рек. Когда я была девчонкой, мы кочевали с табором. А табор-то у нас был большой. Кони добрые, сытые — мы всю страну объездили. На Дунае, говоришь? Да, жили мы и на Дунае…

— Когда это было? Не в годы ли первой войны? И кто еще был с тобой — не Кира ли? Платочек алый, брови черные, лицо румяное — краля Кира… И цыган Танасе, длинный, нескладный, грубый, Танасе по прозвищу Злое Сердце… И не работали ли вы все в имении боярина Аризана из Клокочева?

Безобразную толстую женщину, продолжавшую как ни в чем не бывало раскуривать свою трубку, мои вопросы даже не удивили. Она ответила:

— Ну конечно же, работала… Где я только не работала! Всех бояр и не упомнишь. Но боярина Аризана из Клокочева помню. Старый черт — как его не помнить?

Она рассмеялась, показывая зубы. Весь передний ряд был из золота… И я вдруг пожалел, что все еще живу на свете. Пожалел, что я человек. Я хотел бы быть деревом, камнем, чем угодно, но только не человеком.

Замбила все еще не понимала, что со мной происходит. Она продолжала:

— Ну и дьявол был этот боярин Аризан! Один глаз у него был стеклянный. Это бы еще ничего. Только насчет цыган-работников такой подлый был, что страх. И плеть-то у него была пострашнее, чем у самого булибаши…

— Замбила, — сказал я, с трудом переводя дыхание. — Замбила… Ну-ка посмотри на меня и вспомни… Постарайся вспомнить, видела ли ты меня в прежние времена? Вспомни — кто я…

— Что ж, я и так все смотрю на тебя. Все приглядываюсь. И мне тоже кажется, будто мы с тобой когда-то уже встречались. Погоди… Дай мне поглядеть в твои глаза. Да, да…

У нее вдруг изменился голос. Он стал тихим и жалобным. Он стал даже испуганным. Как будто она увидела смерть.

— Глаза, — продолжала она слегка испуганно. — Ох, боже ты мой… Эти глаза я уже видела… Но губы… Что с ними — ветер их выдубил, что ли?

— Да, Замбила, ветер. Губы потрескались от ветра. Только от ветра…

От нас обоих несло вином. И табачным дымом. Мы смеялись. Глядя друг на друга, мы вдруг начали хохотать как помешанные. Мы как-то сразу поглупели. Мы были пьяны. Мы вели себя как пьяницы. Вдруг Замбила схватила мою руку и начала рассматривать ладонь.

— И эту ладонь я знаю. Я гадала по этой ладони…

— Нет, не ты гадала. Гадала мне только Кира, а не ты.

— И я тоже. Но ты забыл. С тех пор прошло много времени, и ты забыл. Мужчины забывают скорее, чем женщины. — И еще раз взглянув на мою ладонь, а потом и в лицо, она продолжала уже другим тоном, жалобным и тоскливым: — Бедненький. Не повезло тебе… Хоть ты и вынул сердце свое из груди и показал его людям, они плюнули в него… Сердешный… Тебе и теперь не везет. Погляди… Скоро твое сердце совсем завянет. И глаза высохнут. Но еще до этого, из них потекут слезы. Ох, много, много слез…

Она вдруг заговорила по-цыгански. Она заговорила на древнем цыганском диалекте, который знают даже не все цыгане. В ее словах, в звуке речи был какой-то странный ритм, напоминающий таинственную песню. Может быть, любовную или песню о неосуществившейся любви. Я подумал: откуда она знает, что произошло со мной в жизни? И откуда ей известно, что ждет меня в будущем?

— Ты пьяна, — сказал я. — Вдрызг… Ты слишком много выпила и сама не понимаешь, что говоришь…

Она снова посмотрела на меня и вдруг заговорила своим прежним голосом. Да, именно своим прежним, молодым голосом, который я не забыл:

— Ты… Ты тот самый?

Я сказал:

— Ты юбисардама-ман?

Я сказал это просто, как будто и не прошло столько лет. Как будто я всегда говорил по-цыгански.

— Сар-ти-на юбисардем-тут, — ответила она. — Ты тогда уехал в город… А я ведь любила не только тебя одного. Я любила и других. Я многих любила. Поэтому Стурзя и купил меня у булибаши по дешевке…

Она рассмеялась. И снова показала свои зубы, свои золотые зубы. Она хохотала. И ее живот, огромный и толстый живот, и жирные груди колыхались от хохота.

— Помню я тебя, очень даже хорошо помню… Ты уехал в город и стал господином. Ты стал боярином. Вот чудеса-то. Ты же был батраком у боярина Аризана. Ты был слугой. А теперь сам стал боярином…

Я действительно был слугой у боярина Аризана. Не очень-то верным, но слугой. Теперь она втемяшила себе в голову, что я сам стал боярином.

— А знаешь ли ты, почему я пришла к тебе тогда, ночью? Из жалости… И другие приставали ко мне, покою с утра до вечера не давали. Но ты был не таким. Уж больно ты был печальным. К тому же еще и хромым. Вот я тебя и пожалела… А теперь ты стал боярином. Старался, наверно, мучился, ночей не досыпал… На твоей ладони этого нет, но на лице все записано. Ах ты, несчастный… Думаешь, стоило так стараться, так мучиться?

— Может, и не стоило. Не знаю.

— Не стоило, сердешный. Меня послушай — не стоило!

Я молчал. Замолчала и Замбила. Она задумалась. Потом сказала:

— Однажды ночью… там, в поле… Помнишь? Взошла луна, и ты просил меня спеть. Помнишь ту песню?

— Нет. Я помню, что просил тебя петь, но песню забыл. А если забыл, то, стало быть, забыл. И все…

Я повторял свои слова как попугай. Я был пьян, но слушал Замбилу, ясно сознавая, что в мире все чудовищно и безнадежно, что лучше бы мне сейчас выйти на улицу, лечь в грязь и умереть. Но я не сдвинулся с места. Я даже улыбался. Я улыбался, чтобы показать Замбиле, что мне все равно, что меня уже не трогает прошлое, не волнует прошедшее время, превратившее нас обоих в стариков, в безобразных и жалких стариков.

Но Замбила не успокоилась. Она подсела ближе, толкнула меня в бок и даже попробовала ущипнуть. Она была пьяна. Но я и сам был пьян.

— А я не забыла песню. Слышишь? Я не забыла.

И она вдруг расплакалась. Это было так неожиданно, что я растерялся. Но потом я сказал себе: она пьяна! Таковы все женщины — стоит им выпить, как они плачут. Женщины очень легко плачут…

Я дал ей выплакаться. Когда ей надоело плакать, она вдруг начала петь. Вполголоса, тихо и задушевно. Она пела для меня. Только для меня, как тогда, в молодости.

Закончив песню, Замбила посмотрела на меня. И мы вдруг снова расхохотались. Я сказал:

— Все из-за вина. Мы слишком много выпили.

— Может быть, — подтвердила Замбила. — Очень может быть. Но я думаю, что не только из-за вина…

Мы помолчали. Потом я спросил:

— Помнишь ли ты мое имя?

— Нет. Имя твое я забыла. Я думала… я думала, что ты умер, что мы никогда уж больше не встретимся.

Она снова задумалась. Мне показалось, что ей хочется сказать что-то еще, но она не решается.

— Говори, — сказал я. — Все, что хочешь. Не стесняйся.

— Я думала, — начала она тихо, почти шепотом. — Может, для тебя было бы лучше, если б ты умер. Тогда бы мы не встретились…

Я вдруг почувствовал боль. Это была очень странная боль, как будто у меня внезапно заболели кости. Я еще никогда не испытывал такого ощущения: у меня заныли кости… Все, все кости.

Я спросил, тоже шепотом:

— Так сильно я изменился?

— Да, чего уж там… Время посмеялось над нами и изменило обоих до неузнаваемости. Мы вот не виделись тридцать лет. А что такое тридцать лет? Пустяк. И все же мы не узнали друг друга. А тридцать лет… Тридцать лет — пустяк… Ничто…

— Все на свете пустяк…

— Ну будет, будет. Давай лучше выпьем…

В комнату неожиданно вернулся горбун. Он вел за руку Лаурику. Судя по всему, эти двое тоже крепко выпили, и, кажется, оба плакали.

— Да, мы выпили, — сказал горбун. — Выпили с горя с Лаурикой. Ведь жених-то уехал! Что же нам делать? Вот мы и выпили…

Вскоре вернулся и Орош. Его сопровождали Гынжи. Они привели, вернее, принесли на руках Цигэнуша. Увидев меня, раненый поторопился сообщить:

— Мы дозвонились наконец в Телиу. Там неспокойно. В городе происходят неприятные вещи. Очень даже неприятные.

Мы уложили Цигэнуша в постель. Замбила вызвалась сделать ему перевязку. И надо сказать, она сделала это очень умело. Когда я высказал свое восхищение ее ловкостью, она усмехнулась:

— Наши мужчины любят подраться. Выйдет ли ссора или так просто разговор какой, смотришь — они уже сцепились как петухи. Любят ножами баловаться. Топорами, граблями или просто кнутовищем… Вот и приходится их тащить домой и перевязывать. — Она посмотрела на Цигэнуша и добавила совсем тихо: — А колено твоего дружка мне не нравится. Рана уже загноилась и стала попахивать. А когда рана начинает дурно пахнуть…

Чтобы как-то отвлечься от таких разговоров, я неожиданно для самого себя вдруг спросил Замбилу:

— Во время войны цыган высылали на восток, в лагеря. Вас не выслали?

— Нет. Высылали кочующих. Продлись война еще год, пришла бы и наша очередь… Ты почему спрашиваешь?

— Просто так…

— Просто так? Мог бы и не задавать таких вопросов. Разве ты не знаешь, что все, кого выслали, уже не вернулись? Ни один не вернулся…

Она быстро наполнила мой стакан. Потом налила и себе. И, подняв стакан дрожащей рукой, сказала:

— Помянем их… За души погибших… За Киру… За Дудулику… За Танасе Злое Сердце…

— А может, кто спасся?

— Не знаю. Оставим мертвых. Мы вот живы. Подумаем о живых… Лаурика?. Где ты, моя доченька? Ты почему молчишь, Лаурика? Почему не поешь, Лаурика? Почему не танцуешь, Лаурика?

Лаурике было не до танцев. Убедившись, что жених так скоро не вернется, Лаурика замкнулась в себе. Даже по выражению ее лица видно было, что она совсем не слушает, что говорят другие. А другие, не только ее мать, болтали без умолку. В комнату набилось довольно много народу. Вернулись потихоньку цыгане, гулявшие на свадьбе. Они вернулись в надежде, что пир возобновится. Но явились и другие лица. Их привлек слух о том, что в доме Стурзи находится не кто иной, как секретарь уездного комитета партии. Вот они и решили воспользоваться случаем, чтобы пожаловаться на свои невзгоды.

— Где товарищ секретарь? — спросил невысокий цыган с тонкими и спокойными чертами лица. — Здравия желаем, товарищ секретарь! Тысячу лет жизни товарищу секретарю!

— И дипотату! — подхватил другой человек, высокий, жилистый, с красивой бородкой. — Здравия желаем и нашему дипотату.

— Выходит, что выборы на что-нибудь да годятся, — сказал первый с тонкой усмешкой. — Из-за выборов вам приходится ездить по селам, товарищи. Когда б не выборы, вы бы так и не увидели своими глазами, что здесь делается, и не услышали бы своими ушами, о чем говорят люди…

— А что говорят люди? — спросил Орош.

— Разное говорят… Взять хотя бы наше несчастье…

— Какое несчастье?

— Какое? Вот то-то и оно — ежели бы у нас было только одно несчастье. А их много. Одно побольше, другое поменьше, но все равно — жизнь от этого не лучше…

— Послушаем, — сказал Орош. — Начинайте с большого…

— Грабят нас, товарищ секретарь. Каждый год грабят, обворовывают, и нет нам никакой защиты. Соседи нас обворовывают. Наши же соседи — румыны. Как будто мы поменялись с ними местами. Как будто мы стали оседлыми румынами, а румыны стали кочующими цыганами, товарищ дипотат…

— Они выламывают окна и двери в наших домах и уносят все, что только попадается им под руку.

— Не понимаю, — сказал Орош. — Как это так?

— Сейчас поймешь, товарищ секретарь. Мы-то хоть и оседлые, но раз в году обязательно уезжаем в другие села. И вот, как только мы уезжаем из дому, как только отправляемся на промысел в другие края, они, то есть наши соседи, сразу же нас и обворовывают.

Орош, который, по-видимому, уже кое-что слыхал об этих делах, спросил:

— А почему вы ничего не предпринимаете? Вас обкрадывают, а вы молчите? Даже не сопротивляетесь? Отвечайте, уважаемые…

Вопрос Ороша произвел большое впечатление. Цыгане привыкли, чтобы их ругали и поносили. Даже самый мелкий чиновник не считал их людьми. А тут сам секретарь обращается к ним на вы и называет их уважаемыми.

— Товарищ секретарь, это вы про нас, что ли?

— А про кого же? Я обращаюсь к вам: почему вы сами ничего не делаете для своей защиты?

— А что же мы можем сделать? Мы вот были в городе и префектуре, но господин префект Бушулянга и слушать нас не захотел: «Как так, говорит, румыны вас обкрадывают? С тех пор, говорит, как мир стоит, цыгане крали у румын, это всем известно!» — «Но у нас, в Шатре, теперь все наоборот, господин префект!» — «Как так — наоборот?» — говорит. «Очень даже просто, господин префект. Наше село-то ведь еще со времен Кузы основано. Деды наши осели тогда на землю. Летом мы ее пашем, как полагается, тягло тянем, как румыны. А зимой, когда на земле делать нечего, отправляемся в другие края, на промысел. Потому как мы есть мастера по колесному и кузнечному делу, нам зимой дома сидеть интереса никакого. И вот мы всю зиму до самой весны промышляем по чужим селам: чиним плуги, грабли, серпы, подковываем и лечим лошадей… А как зима прошла — айда домой… А дома несчастье: двери сломаны, окна выбиты, избы пустые — пока мы кочевали по селам, нас тут обворовали и обобрали. Вот уж который год, как рядом с селом поселились воры. Их не так уж много — с дюжину наберется, не больше. Но все они румыны. Зимой, когда мы уезжаем, они остаются. Кое-кто из наших тоже, конечно, остается зимовать. Но только старики. Что они могут? Воры сильнее. Вот они нас и грабят, господин префект Бушулянга!» — «Очень хорошо, — говорит господин префект. — Пусть, говорит, и румыны когда-нибудь обворуют цыган. А то до сих пор только цыгане воровали у румын». И господин префект выгоняет нас из префектуры… Что ты на это скажешь, товарищ секретарь? Как это тебе нравится, товарищ партия?

Замбила пыталась утихомирить жалобщиков и освободить от них комнату, в которой стало душно. Но никто ее не слушался. Окружив нас плотной толпой, цыгане продолжали наперебой рассказывать о своих бедах и забрасывать нас вопросами:

— А что будет с нами после выборов? Вы позволите нам жить по-старому и заниматься своим промыслом или будут какие запреты?

— Говорят, вы собираетесь обрить всем бороды?

— Говорят, вы заставите нас посылать ребятишек в школу? Нам это ни к чему, товарищ секретарь. Мы не хотим делать из наших детей антилегентов. Коли они сделаются антилегентами, они забудут своих родителей…

На другое утро мы покинули цыганское село. Дождь, переставший было ночью, с утра снова лил как из ведра. Ветер снова бил нам в лицо. И наши лошади снова месили ногами глубокую и жидкую грязь, покрывшую все дороги.

— И нынче дождь нас не помилует, — говорили Гынжи.

— Никак не помилует.. Ни сегодня… Ни завтра…

Когда мы наконец добрались до города, на этот раз без приключений, и подъехали к зданию уездного комитета партии, туда вскоре явился и уездный префект Бушулянга. Он приехал в новеньком «форде», поблескивающем черным лаком. Увидев нас, перепачканных с головы до ног дорожной грязью, префект удивленно спросил:

— Что с вами, товарищи? Зачем это вам вдруг понадобилось ездить по селам в такую погоду? Неужели из-за выборов?

— Вот именно, — сухо ответил Орош. — Вы угадали, из-за выборов. Только из-за выборов.

Бушулянга был грузный, нескладно огромный, короткорукий мужчина, с грубыми чертами лица, с тяжелым и властным взглядом маленьких глаз, неизменно бодрый и до наглости самоуверенный. Однако при всей своей самоуверенности он не мог взглянуть Орошу прямо в лицо. Он был типичным политиканом старой закалки, человеком, привыкшим к власти и убежденным, что его административный опыт дает ему право на власть и на высокомерие. Несмотря на то что с марта сорок пятого года в Румынии пришло к власти демократическое правительство во главе с коммунистами, Бушулянга сохранил пост префекта и даже прикидывался коммунистом.

— Выборы? — переспросил он иронически. — Эка невидаль! Неужели вы и в самом деле полагаете, что мы обязаны убедить избирателей? Это романтика, товарищи. Наивная романтика и незнание местных особенностей. Или еще хуже — ошибка, серьезная ошибка… Сколько раз я выходил победителем на выборах в этом уезде! И смею вас заверить, что я никого не убеждал и никого ни о чем не просил. Бушулянга, вот этот самый Бушулянга, который стоит перед вами, ни разу не терял ни одного депутатского мандата. Но если в прошлом, стараясь ради всяких буржуев, я всегда выходил победителем, то неужели вы думаете, что я могу потерпеть поражение на выборах сегодня, когда я стал коммунистом? А диктатура пролетариата, товарищи, — для чего она существует? Разве она не дает мне права действовать еще решительнее, чем раньше? Нет-нет, вам не нужно беспокоиться за исход выборов в нашем уезде. Диктатура пролетариата…

Орош резко перебил его:

— Будь любезен, перестань разглагольствовать о диктатуре пролетариата. О ней мы поговорим в другой раз. А теперь ты бы лучше одолжил нам свою машину — надо отвезти товарища Цигэнуша в больницу.

— Это можно, — спокойно сказал префект. — Транспортные средства находятся в наших руках. Диктатура пролетариата…

— Ладно, ладно, — снова оборвал его Орош. — О диктатуре пролетариата мы поговорим в ближайшем будущем. Я тебе это обещаю: в самом ближайшем будущем!

Бушулянга взглянул на Цигэнуша и изобразил на своем лице удивление:

— А что случилось с товарищем? Упал с лошади и вывихнул себе ногу? Или, не дай бог, сломал ребро? Нужна машина? Пожалуйста! Берите мой «форд». Охотно предоставляю его в ваше распоряжение, хотя… Вы, наверно, знаете, что машину, как и жену, не одалживают…

Мы тут же вынесли Цигэнуша на улицу, и Бушулянга сам открыл дверцы своего роскошного автомобиля.

Через четверть часа мы уже были в больнице.

Пока санитары укладывали раненого на носилки, Орош отозвал меня в сторону и сказал:

— Побудь здесь, пока я не вернусь. Надо разыскать доктора Дарвари. Так зовут местного хирурга — Дарвари… Я понятия не имею, где его искать. Но попробую.

Цигэнуш, когда его уже уложили на носилки, вдруг вспомнил:

— Надо проверить, выехал ли товарищ Лалу в скит, к святым монахам. Я просил его об этом по телефону из Шатры. Надо проверить…

Больница! Я не ожидал увидеть в захолустном провинциальном городе Телиу такую больницу. Это было добротное каменное здание, окруженное большим парком. Летом здесь, должно быть, очень красиво, но теперь деревья стояли голыми и ветер сдувал с них целые потоки брызг. Парковые аллеи были полны грязи, скамейки почернели и разбухли от дождя.

Вслед за Цигэнушем, которого несли на носилках, я вошел в приемный покой. Один из санитаров попросил меня подождать в приемной.

— А больного мы сразу же отнесем в операционную, — сказал он. — Надо его раздеть, обмыть и подготовить к операции еще до того, как придет доктор Дарвари.

Цигэнуша унесли, и я вышел в коридор. От нечего делать я дошел до конца коридора и увидел там бронзовый бюст, установленный в нише. Уже с первого взгляда я понял, что бюст этот не похож на те малохудожественные и лишенные всякой выразительности памятники, которые обычно устанавливают в учреждениях. Я нагнулся, чтобы расшифровать имя скульптора, и загадка разрешилась сразу: «Романелли», — было начертано на бронзовой подставке… Я давно знал имя этого мастера… Он автор памятника Неизвестному солдату в городе Турну-Северине, а также знаменитой статуи «Женщина с зонтом», которая установлена на бухарестском кладбище «Беллу».

Бюст в коридоре больницы изображал мужчину с круглым и очень толстым лицом, на котором выделялся прямой нос, тонкие губы и густые сросшиеся брови, под ними прятались хитрые глаза, дополнявшие портрет этого хмурого и неприятного на вид человека неопределенного возраста. Толстую шею подпирали углы старомодного бронзового воротничка. От всей этой фигуры веяло чем-то мрачным. На цоколе была высечена надпись:

Албу Доля Суровый

(1834—1912)

воздвигнул

с божьей помощью

эту больницу

во спасение души

в дни царствования достославного

и высокомудрого короля

Кароля I

Я подумал: значит, эту больницу построил боярин… Ну и что же? Иногда бояре строили и школы. Бывали случаи, когда они посылали за свой счет на учебу крестьянских сыновей. Да, были и такие бояре… Ну и что это меняет? Теперь мы ликвидируем бояр и помещиков. И сделаем это до конца… А что касается боярина Албу, то неплохо было бы посетить его село и посмотреть оставшееся от него имение… Потом я стал думать о «Женщине с зонтом». Я знал, кто позировал скульптору Романелли, когда он создавал этот памятник: Марица — знаменитая куртизанка, пользовавшаяся в молодости славой первой бухарестской красавицы. По странному капризу судьбы ее статуя пришла в негодность, когда куртизанка еще была жива. Что значит — была жива? Она ведь здравствует и по сей день — я видел ее незадолго до того, как выехал сюда, в Телиу, Я случайно встретил ее в знаменитом ресторане «Континенталь». Узнать ее, конечно, уже нелегко. Она чудовищно, неестественно толста. (По сравнению с ней цыганку Замбилу все еще можно считать красивой.) Маленькие, заплывшие жиром глазки, тройной подбородок, громадные, распухшие ноги… Она сидела в ресторане и жадно поедала содержимое глубокой фаянсовой тарелки, которую ей подали. Я успел заглянуть и в тарелку — мясо с фасолью… Рядом с ней сидела молоденькая, ярко размалеванная девица, которая, вероятно, впервые в жизни попала в дорогой ресторан. Проходя мимо их столика, я почтительно поклонился. Старуха узнала меня сразу. Не отрываясь от еды, она кивком показала на сидевшую рядом с нею девушку и сказала:

— Заходи вечерком — не пожалеешь… Я живу все там же, на Эксиноксулуй. Покажу тебе, если захочешь, еще несколько писем дона Мануэля де Браганца. Покажу тебе и призы, которые я получила когда-то в Ницце на конкурсах красоты. Могу показать и письма известного тебе шведа. Словом, приходи… Ты ведь собирался написать роман о моей жизни. Как же ты его напишешь, если мы так редко видимся? Сдается мне, что ты стал избегать меня. Правду я говорю?

В общем-то, она была права. Я проявлял к ней некоторое внимание в прежние годы, когда работал в редакции газеты «Крединца», падкой до сенсаций, и меня заинтересовал архив «Женщины с зонтом». Письма, о которых она заговорила в ресторане, я уже когда-то читал. И даже переписал кое-что в свой блокнот.

Прошлое! Как часто я с ним сталкиваюсь и все еще не знаю, что это такое. Таинственная вещь — время! Самое точное представление о нем дают не часы и не календарные подсчеты. Я давно уже привык судить о прошедшем времени по людям, по их судьбам, по их лицам. В том числе и по моему собственному лицу. Стоит мне посмотреть на себя в зеркало, и я вздрагиваю: я как будто вижу то, что мы привыкли называть течением времени.

Итак, в ресторане «Континенталь» я встретил ту, которую в Бухаресте звали «Женщиной с зонтом». По имени статуи, для которой она позировала, когда была молода и хороша собой. Это было давно… Еще до первой мировой войны… Два европейских монарха оспаривали тогда друг у друга «Женщину с зонтом». В газетах того времени — я листал их с огромным интересом — не раз писали о любовных приключениях этой красавицы, о ее нарядах:

Марица из Бухареста…

Марица из Бухареста…

Марица из Бухареста…

Все женщины ей завидовали. И у них были для этого серьезные основания: Марица считалась первой красавицей эпохи.

Первая мировая война вынудила ее вернуться на родину. И она вернулась в собственной автомашине, которая после королевской считалась второй. У нее был и шофер — бородатый гигант в ливрее, которого вполне можно было принять за посла какой-нибудь экзотической державы. По утрам красавица отправлялась на шоссе Киселева — там прогуливались все бухарестские аристократы. Вечера она проводила на светских приемах. Но все это продолжалось недолго — несколько месяцев, не больше. Бухарест — странный город. Он быстро перемалывает любую славу…

— Мадам Марица, — говорю я шутливо, — как поживает ваш памятник?

— Ждет меня. Дожидается, чтобы я легла под него в землю. Надеюсь, ему придется еще долго ждать. Как видишь, я не собираюсь умирать. Зачем мне умирать? Не вижу для этого никаких оснований. Решительно никаких…

— На днях я как раз был на кладбище, — продолжаю я в том же тоне. — И, проходя мимо, ясно видел, что кончик зонта треснул.

— Если б ты смотрел повнимательнее, то, наверное, обнаружил бы и другие трещины. Это виноват Романелли, il mascalzone[3]! Мрамор второго сорта. Скульптор хотел заработать побольше. Дон Мануэль де Браганца был щедрым человеком. Щедрым, как король. Как настоящий король. А скульптор все время уверял, что влюбился в меня, и все приставал ко мне со своей любовью. Но я никому спуску не давала. «Работай, — говорила я ему, — делай свое дело и не приставай. Для любви у меня есть дон Мануэль. Для любви существуют Лазурный берег, Ницца, Париж. Бедняки вроде тебя мне не нужны». Флорентиец вздыхал и продолжал трудиться. Надоел он мне со своими вздохами. Он был молодой: черная бархатная блуза, длинные волосы, козлиная бородка. Но меня это не волновало. Пусть вздыхает.

— Насколько мне известно, вздыхал не он один.

— Еще бы! Многие вздыхали. Очень многие. Из моих поклонников можно было бы набрать целый полк. Даже несколько полков.

Посетители ресторана, сидевшие за ближайшими столиками, уже давно с интересом прислушивались к нашему разговору. Я поторопился раскланяться. Когда я уходил, мадам Марица — «Женщина с зонтом» — уже заканчивала еду и облизывала свои жирные пальцы. Показывая на свою тарелку, она сказала на прощанье:

— Замечательное блюдо. Только здесь его и умеют готовить по-настоящему. Если желудок и печень у тебя в порядке — попробуй.

— Я здоров, мадам Марица. Слава богу, совершенно здоров.

— Это хорошо. Значит, ты проживешь долго. Пожалуй, еще станешь таким же, как я… Это хорошо.

Стать таким, как она? То есть безобразной развалиной? А почему бы и нет? Кто не умирает в молодости, кто доживает до старости, неизбежно превращается в развалину. А я давно уже немолод. И скоро выйду из того возраста, который принято называть средним. Но я жив. Правда, не далее как позавчера я чуть было не умер. Однако смерть меня обошла. Я живу… Я снова курю… И снова чувствую голод… Впрочем, утолить его сегодня мне уже не удастся…

Время! Что же это такое — время? Но довольно о нем. Самое тягостное, пожалуй, то, что я не волен в своих воспоминаниях. Они приходят и уходят по каким-то своим, таинственным законам…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Итак, я находился в городе Телиу, в уездной больнице, и ждал возвращения Ороша, который должен был привести с собой доктора Дарвари. Надо было помочь раненому Цигэнушу. Хотя неизвестно, можно ли еще ему помочь.

Я продолжал свою прогулку по длинному больничному коридору. Отойдя несколько шагов от бронзового бюста боярина Доли, я остановился перед висевшей на стене фотографией. Это была очень странная фотография. На ней был виден старомодный экипаж начала века: высокие колеса, два мягких сиденья впереди и одно узкое, для кучера, сзади. На переднем сиденье развалился на кожаных подушках боярин Албу Доля Суровый в черном костюме и цилиндре на голове; на заднем — кучер в ливрее. Но где же лошади? На фотографии не было лошадей. И все же экипаж двигался… Вместо лошадей в него были впряжены люди. По шесть человек на каждой стороне дышла. Это были крестьяне, все босые, в узких белых портках, рваных рубахах и высоких кушмах. Внизу, под фотографией, я увидел надпись, сделанную тушью:

«Боярин Албу реставрировал церковь села Доли, воздвигнутую некогда его славными предками. Благодарные крестьяне везут его в город. Они сами запрягли себя в экипаж в знак любви и уважения к своему хозяину».

Я смотрел на фотографию. Я не мог оторвать от нее глаз. Она произвела на меня такое сильное впечатление, что я даже не услышал шагов человека, подошедшего сзади. Я услышал только, когда он заговорил:

— Интересная фотография, не правда ли? Моя жена не поверила своим глазам. Она англичанка. Я специально привел ее сюда, чтобы она тоже это видела… Замечательное фото.

— Да, товарищ префект, — ответил я, очнувшись. — Эта фотография, несомненно, представляет большой интерес.

Около префекта стоял молодой, но уже лысеющий брюнет с черными усиками, черными глазами и красными веками. Префект познакомил нас:

— Это доктор Дарвари! Товарищ Дарвари наш хирург, ему даже присвоили кличку мясник. — Префект хлопнул доктора по плечу и добавил: — У него хорошая рука, у нашего «мясника». Правда, тяжеловатая…

Доктор Дарвари протянул мне руку:

— Дарвари. Гораций Дарвари.

Только теперь я заметил в конце коридора и Лику Ороша. Он снимал с себя мокрый плащ.

Когда доктор Дарвари ушел осматривать Цигэнуша, префект Бушулянга спросил:

— Позвольте и мне удалиться! У меня, знаете ли, молодая жена, англичанка. Я бы не хотел заставлять ее ждать.

— Не надо оправдываться, — сказал Орош. — Ступайте туда, где вас ждут.

— Видите ли, — продолжал префект, — надо принять во внимание одно обстоятельство. У всех нас, я имею в виду тех, кто женился еще до победы над фашизмом, имеются известные трудности с женами. Они не понимают нашего нового ритма работы, не разбираются в новых формах нашей деятельности. Другими словами, у наших жен своя, старая психология, и трудно, очень трудно их в чем-нибудь переубедить. А как раз сегодня мы с женой приглашены в гости. Так что я вынужден с вами попрощаться. Передайте мой привет товарищу Цигэнушу. Я желаю ему скорейшего выздоровления.

Орош молчал. Я сказал вместо него:

— Мы передадим ваше пожелание. Спокойной ночи.

Префект ушел. Я спросил Ороша:

— Почему ты так долго?

— Я не мог найти Дарвари. Мобилизовал чуть ли не весь партийный актив и разослал людей по всему городу. Но Дарвари оказался за городом, в Тырнаве, за рекой, на чьей-то даче. Не так просто было увести его оттуда — шла крупная картежная игра… Судя по отзывам, Дарвари — хороший врач, однако нас он не любит. Однажды он сказал мне открыто: «Если б вы, коммунисты, не пришли к власти, я бы разбогател. Я сделал бы блестящую карьеру и в конце концов получил бы кафедру в университете».

Я усмехнулся:

— Кажется, он прав… Мы многим испортили карьеру. Но что делать? Иначе мы не могли.

В коридоре снова появился Дарвари. Он был уже в белом халате и белой шапочке и выглядел теперь совсем иначе, чем в обычном костюме. И разговаривал он иначе: с нарочитой сухостью и не глядя на собеседника.

— Я прошу вас пройти в операционную, — сказал он, — и поговорить с вашим другом. Ему нужно с вами посоветоваться. А потом сообщив мне о вашем решении. Ранение оказалось тяжелее, чем я думал. Это серьезный случай, очень серьезный…

Мы поспешили в операционную. Цигэнуш лежал на металлическом столе с обнаженной раной. И мы увидели его раздробленное колено. Оно выглядело ужасно. Но еще ужаснее был тяжелый, зловонный запах, который шел от раны.

Увидев нас, Цигэнуш сделал попытку приподняться:

— Доктор Дарвари уверяет, что нужно ампутировать ногу. По его словам, другого выхода нет. Во всяком случае, он не видит другого решения.

— Мрачноватое решение, — пробормотал Орош.

Доктор Дарвари стоял в дверях. Он все слышал.

— Что же прикажете делать? — спросил он сухо. — Ничего иного я предложить не могу, господин Орош. И я обязан вам сказать, что промедление опасно. Состояние пациента ухудшается, и он рискует жизнью…

— Значит, дело дрянь? — спросил Цигэнуш.

— Дрянь не дрянь, но положение серьезное.

Цигэнуш пристально посмотрел на нас:

— Что вы скажете?

Орош ответил:

— Вполне возможно, что доктор прав.

Цигэнуш помолчал. Потом он посмотрел на Дарвари и сказал совсем просто:

— Хорошо — я готов.

— Прекрасно, — сказал Дарвари.

Цигэнуш сделал попытку пошутить:

— Я как-то слышал, доктор, что в городе вас называют мясник… Ну что ж, освежуйте меня, если нет другого выхода.

Он говорил спокойно, он пробовал шутить, но лицо его сильно побледнело.

Доктор Дарвари ответил сухо и неприязненно:

— Я освежую вас по всем правилам науки, господин товарищ. И с максимальным искусством, на которое я способен… Надеюсь спасти вам жизнь.

Цигэнуш вздохнул:

— По правилам или без правил, а я останусь без ноги.

Дарвари продолжал еще суше:

— Другого выхода нет. И я надеюсь, вы, согласитесь, что лучше лишиться ноги, чем потерять жизнь.

— А знаете ли вы, что я очень любил танцевать? — неожиданно спросил Цигэнуш, и на лице Дарвари появилось выражение недоумения — он не понимал, шутит Цигэнуш или говорит серьезно.

А Цигэнуш продолжал:

— И моей невесте нравилось, как я танцую. Когда у нас бывало свободное время, мы вместе шли на танцы… Там мы иногда встречались и с товарищами…

— Для танцев ваша невеста найдет себе другого партнера, — сострил доктор. — А что касается встреч с товарищами, то вам теперь не нужно уединяться. Теперь вы хозяева. Вся страна в вашем распоряжении… Не только рестораны и танцульки…

Цигэнуш молчал. Видно было, что доктор ему несимпатичен, но он сдерживал себя и молчал.

Покидая операционную, Орош сказал вслух, но ни к кому не обращаясь:

— Может, не обязательно ампутировать всю ногу?

— Не знаю, — сказал я. — Я в этих делах ничего не понимаю.

Пока мы шли по коридору, Орош сообщил мне последние новости, переданные по телефону из Урлэвынта и Горны. Похороны в Урлэвынте закончились дракой между Гынжами и сторонниками Босоанки. А в Горне прошлой ночью было произведено вооруженное нападение на примарию — ранен товарищ Эрете.

Я слушал рассеянно…

Я думал о Цигэнуше. Вот сейчас доктор Дарвари, наверно, уже приступил к анестезии… Все готово, инструменты уже прокипятили, сестры надели свои белые маски… Скоро, очень скоро Цигэнуш останется без ноги…

Навстречу нам по больничному коридору шел высокий человек в темных очках и кожаном пальто. Он шел в сопровождении товарища Лалеску, которого я часто встречал в уездном комитете партии. Увидев нас, Лалеску сказал человеку в темных очках:

— Вот товарищи, которых вы разыскиваете.

Человек в темных очках подошел к нам. Это был высокий, красивый блондин с пшеничными усами, чем-то неуловимо он напоминал молодого жеребца. Здороваясь, он не снял ни шапки, ни даже перчаток.

— Разрешите представиться, — сказал он, протягивая руку в перчатке Орошу и поражая удивительной силой своего голоса, — Бэрбуца. Из центра. Мосорел Бэрбуца. — И он пожал руку Ороша с такой силой, точно хотел оторвать ее от плеча. — Пожмем друг другу руки по-рабочему, товарищ. Да-да, по-рабочему.

Слегка смутившись, Орош сделал попытку представить «товарищу из центра» и меня. Тогда Мосорел Бэрбуца протянул и мне один палец… один-единственный палец… После этого он уже не обращал на меня никакого внимания.

— Нельзя ли найти здесь какое-нибудь укромное местечко? — многозначительно спросил он Ороша. — Нам нужно потолковать с глазу на глаз. Я привез новые указания сверху. Очень важные указания.

— А почему обязательно с глазу на глаз? — спокойно спросил Орош.

Бэрбуца вызывающе посмотрел на меня и неожиданно согласился с Орошем:

— Можно и втроем… Если вы, товарищ Орош, настаиваете! Но только в том случае, если вы настаиваете!

Пока мы разговаривали, к нам подошел санитар и передал, что доктор Дарвари просит нас пройти в его кабинет и дождаться там конца операции. Она уже началась, — добавил санитар многозначительно, — уже приступили к анестезии.

Кабинет Дарвари оказался просторной, но довольно мрачной комнатой, на стенах которой висели четыре больших портрета в позолоченных рамах. Это были увеличенные фотографии, явно сделанные провинциальным мастером. Увидав, что они меня заинтересовали, Орош сказал:

— Это портреты четырех главных врачей больницы. Все четверо работали здесь еще до первой мировой войны.

(До первой мировой войны!.. Между двумя мировыми войнами! После второй мировой войны!.. Почему мы измеряем неумолимое течение времени главным образом войнами?)

Бэрбуца вел себя так, как будто мы пришли к нему в кабинет.

— Усаживайтесь, товарищи! — сказал он, показывая, куда именно следует сесть каждому. Потом, понизив голос до таинственного шепота, продолжал: — Я специально послан сюда министерством внутренних дел. Послал меня товарищ…

Он назвал восторженным шепотом большое имя.

— Товарищ… весьма недоволен вашей работой здесь, в Телиу. Более того — товарищ… весьма обеспокоен вашим поведением: вы слишком нерешительны и неуверенны. Поэтому товарищ… вызвал меня и приказал: «Товарищ Бэрбуца, поедешь в Телиу! Выезжай немедленно и, как только прибудешь на место, устрой там взбучку! Покажи им, где раки зимуют! Я получил донесения: в Телиу царит благодушие! В Телиу предвыборные плакаты до сих пор не расклеены, листовки не розданы, газеты валяются на почте и в партийных комитетах. Но самое главное: в Телиу, по-видимому, совсем не умеют завинчивать гайки. Бушулянга чуть ли не каждый день жалуется на Ороша. Бушулянга докладывает, что именно Орош не позволяет завинчивать гайки, не дает ему «выжать масло» из непокорных. Где же твое классовое чутье, товарищ? Где революционная решимость? Почему ты стесняешься? Надо арестовывать всех врагов. Сажать их за решетку без лишних разговоров. Надо…

Лику Орош перебил его:

— Одну минутку… Закручивать гайки? Производить аресты? Но ведь партия, ее центральный комитет не давали нам таких указаний. Мы не имеем права арестовывать людей по доносам, а тем более по подозрениям. Центральный комитет…

Мосорел Бэрбуца не дал ему закончить.

— А товарищ?.. — спросил он, многозначительно подняв палец и указывая куда-то наверх, в потолок. — А товарищ из министерства внутренних дел, кто он? Разве он не представляет партию? Разве он не выступает от имени центрального комитета?

Орош спокойно ответил:

— Не будем обсуждать этот вопрос здесь.

— Как так? — возмутился Бэрбуца. — Меня ведь специально сюда прислали…

— Хорошо. Выкладывайте до конца все, что вы хотите сказать. Мы слушаем.

Бэрбуца весь горел от возмущения. Мне казалось, что он сейчас же покинет комнату и отправится к первому телефону, чтобы пожаловаться на нас большому человеку из Бухареста. Но этого не случилось. Бэрбуца зло, упрямо нагнул голову, протер свои очки и снова принялся излагать нам инструкции из центра. Впрочем, основное он уже сказал. Теперь он вдруг начал рассказывать нам о своих связях: с кем из больших людей он обедал, кому говорит запросто «ты», с кем знаком домами. Потом он снова перешел к основному звену нынешней предвыборной кампании: не надо миндальничать и стесняться, надо завинчивать гайки к производить аресты. Говоря об арестах, Бэрбуца даже повысил голос. Он гремел отвагой, решимостью и дерзкой требовательностью. «Аресты — основное оружие классовой борьбы, которую мы ведем против наших врагов. Классового врага надо сокрушить. Тогда он перестанет вставлять нам палки в колеса». Потом Бэрбуца упомянул, что он в хороших отношениях с префектом. По его словам выходило, что Бушулянга отлично понимает веление времени. Бушулянга даже предоставил ему комнату в своем доме. Там будет удобнее, чем в гостинице. И пригласил его сегодня на ужин. Да, видимо, Бушулянга разбирается в нынешней обстановке. Товарищ, прибывший из центра с особыми полномочиями, не может жить где попало. Классовый враг…

Орош спросил:

— Вы прибыли поездом?

— Поездом? — изумился Бэрбуца. — Конечно, нет. Я приехал на машине. В моем распоряжении новенький «бьюик».

На прощанье Бэрбуца снова пожал руку Орошу «по-рабочему», а мне снова протянул один палец. Когда он наконец ушел, Орош спросил:

— Ну-с, как он тебе понравился?

— Мне он уже давно нравится. Очень давно.

— А разве ты его знаешь?

— Еще с военных лет. В партии он недавно, всего лишь с прошлого года — и с тех пор все растет…

— Что-то уж очень быстро он растет. Перескакивает через все ступеньки. Персональная машина…

Я не мог удержаться и сказал:

— А почему бы ему не перескакивать через все ступеньки? Ведь еще до того, как вступить в партию, он стал мужем Озаны Коман…

— Озана Коман — замечательный товарищ, — сказал Орош. — Нас однажды судили вместе, на скамье подсудимых я с ней и познакомился. Я когда-то знал и ее мужа, товарища Комана…

— Он погиб?

— Да. Его застрелили полицейские: «попытка к бегству». Они вывезли его из тюрьмы Вакарешть и по дороге застрелили…

Мы помолчали. Каждый раз, когда разговор заходил о прошлом, он обычно заканчивался тяжелым молчанием. Эти разговоры всегда вызывали самые разнородные чувства, мысли, ассоциации. Но все они неизменно были окрашены в мрачные тона. Разговоры с Орошем о прошлом всегда заканчивались воспоминаниями об арестах, процессах, избиениях, тюрьмах… О долгих годах, проведенных за решеткой…

Мы услышали с улицы шум заведенного мотора. Машина тронулась, и шум заглох. Бэрбуца уехал.

Я сказал Орошу:

— Мосорел Бэрбуца работает в одном из бухарестских райкомов. Я встречал его на собраниях партактива. Он производит неважное впечатление, но из уважения к Озане Коман ему многое прощают. Впрочем, надо отдать ему должное — он весьма активен. Правда, без особого успеха. Уж очень он суетлив. Болтает когда надо и когда не надо. Рассуждает о принципиальности. Жмет руку «по-рабочему»… Ты обратил внимание на его руки? Он никогда не был рабочим. Он музыкант — играл на флейте в ресторанном оркестре.

— Это не имеет значения, — сказал Орош. — К сожалению, мы не можем фабриковать людей. Мы вышли из подполья обескровленными. Нас мало осталось, очень мало. Кое-кто позаботился, чтобы нас осталось как можно меньше. И мы вынуждены принимать в свои ряды тех, кто приходит к нам теперь. Но настанет день, когда придется просеять сквозь шелковое сито всех наших новых сторонников и попутчиков. А до тех пор придется терпеть и таких, как Бэрбуца. О, если бы существовала фабрика кадров. Фабрика, из которой выходили бы честные, преданные и способные работники! Но такой фабрики нет. И никогда не будет. А человек, даже самый обыкновенный, отличается поразительной сложностью. Впрочем, может, это и хорошо. В этом его ценность…

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — сказал Орош.

Это был Дарвари. Он как будто осунулся за время операции. И голос его стал другим, уже не таким сухим и неприязненным.

— Операция закончена, — сказал он устало. — Я ампутировал Цигэнушу ногу и надеюсь, что осложнений не будет. Через два-три часа вы сможете его навестить. Я сегодня еще вернусь сюда, ближе к вечеру. А теперь, с вашего разрешения, я удалюсь — мне надо отдохнуть. Я сейчас уйду…

— В такой дождь? — спросил Орош.

— Почему же обязательно в дождь? Я уже позвонил префекту, и он вышлет за мной машину. Я еду в Тырнаву, на дачу. Господин префект, по всей вероятности, тоже туда приедет, вместе с товарищем англичанкой. Кажется, они привезут еще одного партнера…

— А я и не знал, что префект играет в карты, — сказал Орош.

Дарвари рассмеялся:

— Играет и довольно часто выигрывает. И почему бы ему не играть? Разве это запрещено? Неужели вы собираетесь запретить и карточную игру? Вы уже создали столько запретов…

— Не беспокойтесь, — сказал Орош. — Никто не собирается запрещать карты. Можете играть, сколько вам заблагорассудится.

— Человек должен развлечься, — сказал Дарвари. — Человек не может все время работать. Нужны и развлечения.

— Карточная игра на деньги — развлечение?

— А почему бы и нет? Каждый волен распоряжаться своими деньгами и своей жизнью.

Дарвари выкурил сигарету, оделся и вышел. А мы остались ждать… За «окнами по-прежнему шумел дождь. В саду по-прежнему завывал ветер.

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

У меня не выходил из головы Мосорел Бэрбуца. Я попытался припомнить все, что о нем знал. И неожиданно стал думать о других, очень похожих на него людях. Я думал о так называемых железных товарищах, которых появилось великое множество в самое последнее время. Они сами себя так величали. Всех их можно было узнать уже по одежде: кожаные пальто, грубые башмаки или бутсы, темные рубашки, иногда и темные очки. И конечно, рабочие кепки… Кепка была обязательным атрибутом одежды подобных людей. Кепка должна была свидетельствовать об их здоровом социальном происхождении. (Я тоже носил кожанку, но с тех пор, как она стала признаком социальной благонадежности, отказался от этой одежды.) Приглядевшись к людям в кепках, я вскоре понял, что прежде они никогда не надевали этого головного убора. Кепка была для них символом их принадлежности к классу-гегемону. Им казалось, что кепка дает право на проявление твердости, разумеется, по отношению к другим людям. Товарищи, с которыми я работал, иногда спрашивали:

— А ты почему не носишь кепку?

— Потому что я никогда ее не носил.

— Именно поэтому тебе следовало бы ее надеть. Ты обязан слиться с рабочим классом.

— Вы думаете, кепка тут может помочь?

— Разумеется.

— Я придерживаюсь другого мнения. С пятнадцати лет я носил летом шляпу, а зимой кушму. Останусь при своих старых привычках.

Воспоминания капризны… Тут нет никакой логики. Воспоминания всегда путаны, мучительны по своей произвольности, беспорядочны. Я почему-то вдруг снова вспомнил о боярине Албу из Доли и спросил Ороша:

— Что ты знаешь о боярине из Доли? Его звали Албу Доля.

— Мне многое рассказывали о нем два года тому назад, когда я сюда приехал. Кажется, он принадлежал к старинному и знатному роду. К какому именно, я уже сейчас не помню — я всегда путал имена бояр и воевод Молдовы. Побывал я, конечно, и в селе Доля и осматривал боярское имение. Какие добротные дома! Какие сады! Замечательная старинная часовня! Этот боярин был, по-видимому, очень набожным. Монашеский скит в Молифте тоже он построил. Церковь, которая стоит в селе Доля, воздвигнута его предками. Набожность не мешала ему предаваться несколько странным, но вполне понятным развлечениям. Он любил, например, ездить в город не на лошадях, а в карете, которую тащили на себе крестьяне. В 1907 году, во время крестьянских восстаний, жители Доли попытались поджечь и его усадьбу, но Албу Доля вместе с сыном и несколькими вооруженными стражниками отбил нападение крестьян. А через несколько дней, когда в Телиу прибыли войска, Албу Доля поймал зачинщиков и повесил их в собственном саду. Деревья, на которых они были повешены, растут и поныне. Это ореховые деревья, и они все еще плодоносят. В те дни Албу Доля охотился на крестьян с собаками…

— А после восстания с ним ничего не приключилось?

— Нет. Последний Доля умер всего лишь несколько лет назад, от старости. Но сын его погиб уже через год после подавления восстания: лошадь принесла его труп, привязанный к седлу… Албу Доля поставил на могиле сына пышный памятник. На цоколе была изображена группа крестьян, подносящих молодому барину цветы и венок из пшеничных колосьев. Есть люди, которые лгут не только при жизни, но и после смерти. Они лгут даже памятниками и мемориальными досками…

За дверью послышались женские голоса. В комнату вошла медицинская сестра и сообщила, что мы уже можем навестить Цигэнуша в его палате. Но она предупредила нас, что он еще очень слаб и ему нельзя долго разговаривать.

Мы вошли в палату. Цигэнуш лежал на своей койке, закутанный в одеяло до подбородка. Он лежал словно придавленный страшной тяжестью только что перенесенного страдания и смотрел на нас в упор своими грозными и вместе с тем наивными, как у ребенка, черными глазами. На его неподвижном и белом, как бумага, лице блуждала слабая улыбка. Увидев нас, он сказал:

— Сигарету… Дайте мне настоящую сигарету из настоящего табака…

Медицинская сестра нахмурилась:

— Еще рано, товарищ. Потерпите.

Цигэнуш покорно согласился:

— Раз нельзя — подчиняюсь. — Он снова попробовал улыбнуться: — Вот я и дожил до того, что вынужден подчиняться медицинской сестре.

Я взял его за руку, и он подумал, что я хочу нащупать его пульс.

— Сердце? Не беспокойся. Оно меня не подведет. Сердце знает, что ему еще придется поработать. Оно не подведет… Но… мне жаль ноги…

Несмотря на предупреждение сестры, мы оставались у койки Цигэнуша целый час. Когда мы наконец собрались уходить, было уже около полуночи. Выйдя на улицу, Орош остановился и спросил:

— Неужели дождь прекратился?

Я обрадовался.

— Завтра будет солнце!

— Завтра, — сказал Орош, — нашим активистам будет легче разъезжать по селам…

Я думал о солнце, а он сразу же подумал о работе. По-видимому, я уже никогда не научусь мыслить, как Орош. А если это он все упрощает и ошибается? Нет, Орош не может ошибиться. За свои убеждения он сидел в тюрьмах, а человек, который прошел через тюрьму, не может ошибаться. Если он и ошибается, то это случается редко, очень редко. Так думали мы в первые послевоенные годы. Позднее мы убедились, что все не так просто. Помню, как старые товарищи упрекали меня.

— В то время как мы сидели по тюрьмам и мучились, ты был на свободе. Ты занимался журналистикой и писал стихи. Ты публиковал свои сочинения и получал за них гонорар. Сидел в кафе и ходил в театр. Обедал в хороших ресторанах. Знакомился с красивыми женщинами. Свободно разъезжал по стране, а иногда ездил и за границу. Иначе говоря, ты жил и наслаждался жизнью… В то время как мы…

— Я готов признаться во всех этих грехах, товарищ Бод. Но как мне загладить свою вину?

Товарищ Бод молчал. Он рано поседел, его желтое лицо было в таких резких морщинах, что они казались искусственными. В выражении его лица было что-то мученическое, он напоминал мне византийских святых, изображенных на старых иконах. Я бесконечно уважал его героическое прошлое: двенадцать лет тюрьмы и четыре года концлагеря — не шутка. Я никогда не смел перечить ему, а он часто выходил из себя, объясняя, как я должен выполнить то или иное задание, и каждый раз терзал меня напоминанием о разнице в нашем прошлом.

— Ты был свободен, в то время как мы страдали.

— Да, товарищ Бод, я это охотно признаю. Но что же мне теперь делать? Как загладить свою вину?

— Это ты сам знаешь, — неопределенно говорил товарищ Бод.

Ответ был всегда один и тот же, после чего товарищ Бод погружайся в длительное молчание.

Примерно год тому назад, в середине зимы, в Бухаресте разразилась страшная вьюга. Снегопад продолжался трое суток, и город замер. Остановились трамваи и автобусы; Трудно было даже выйти из дому — снег слепил глаза, ветер валил с ног. И вот в самый разгар этого небывалого снежного урагана раздался телефонный звонок:

— Говорит Бод. Завтра в восемь утра состоится собрание активистов. Ваша явка обязательна.

— Но ведь…

— Я уже сказал: явка обязательна.

И товарищ Бод повесил трубку.

Я лег спать. Дом, в котором я жил, почти не отапливался. В комнате, где я работал и спал, было адски холодно. Холод и разбудил меня среди ночи. Я посмотрел на часы и увидел, что уже начало пятого. Я встал и оделся. Потом я разыскал палку и вышел из дому. Улицы были завалены снежными сугробами. Никаких тротуаров, никаких дорожек. Я спотыкался, проваливался в снег, подымался и шел дальше. Снова падал и снова вставал. Снегопад все еще не прекратился — четвертый день продолжалась непроглядная вьюга. А до места, где было назначено собрание, нужно было пройти больше двух километров. Я прошел их за четыре часа. Поднявшись на пятый этаж, я стряхнул с себя снег и вошел в зал заседаний. Там уже сидело человек двадцать. Всего было вызвано на собрание около ста товарищей. Сидевшие беспрестанно курили. В комнате стоял бледный сумрак и было так накурено, что, казалось, можно было бы разрезать табачное облако на куски. За столом президиума важно восседал товарищ Бод. Я поздоровался, но он не удостоил меня ответом. Я видел только, как он раскрыл какую-то тетрадь, похожую на классный дневник, и что-то отметил в ней; как мы поняли потом, он отмечал каждого вновь прибывшего и время, когда он прибыл. Я тоже сел на стул и стал ждать… Мы прождали до двенадцати часов дня. За это время пришло еще человек пять-шесть. Ровно в двенадцать товарищ Бод открыл собрание и сказал:

— Я вызвал вас на это собрание, несмотря на ужасную погоду, именно для того, чтобы узнать, кто из вас, новых членов партии, не прошедших через подполье и тюрьмы, беспредельно предан партии и готов явиться по первому ее зову…

После этого товарищ Бод сразу же объявил заседание закрытым и предложил нам разойтись по домам. У меня больше не было сил, чтобы рискнуть пуститься в обратный путь. Я отправился к друзьям, живущим неподалеку, и остался у них на целые сутки. Дорога, которую я проделал утром, не прошла для меня даром — я простудился и пролежал потом две недели с высокой температурой. Но я был рад, что так дешево отделался, и мне даже не пришло в голову, что товарищ Бод поступил неправильно. Однако позднее он сам занялся самокритикой:

— Знаете, я пришел к выводу, что не должен был вызывать вас в тот день, когда была снежная вьюга. Я сожалею об этом. К несчастью, должен признаться, что я всегда страдал левизной…

Когда мы видели, что старый товарищ ошибается или проявляет дурные черты характера, мы ужасно огорчались. Иногда у нас было такое впечатление, как будто на наших глазах происходит развенчание идола. А в те времена — теперь я уже могу сказать об этом открыто — идолов у нас хватало…

Когда мы подошли к дому, в котором помещался уездный комитет партии, мы увидели каких-то лошадей, привязанных к забору. В темноте трудно было их пересчитать, мне показалось, что их там не меньше семи. Орош сразу же определил:

— Это лошади Гынжей…

Семеро Гынжей действительно дожидались Ороша в той комнате, которую принято было считать его кабинетом.

— В чем дело? — спросил Орош. — Что-нибудь случилось?

— Всегда что-нибудь да случается, — неопределенно ответил один из Гынжей, и по его лицу я понял, что ему хотелось бы остаться наедине с Орошем.

Гынжи, разумеется, считали и меня своим товарищем, но только до определенной черты… А за этой чертой для них существовал только Орош. Именно он олицетворял для них партию.

Я извинился и сказал, что мне нужно уйти. Никто не стал меня задерживать, и я отправился в комнату, служившую нам спальней. Это была неуютная, но просторная комната, в которой стояли четыре железные кровати, застеленные грубыми шерстяными одеялами. Постельного белья я не обнаружил, но это меня не смутило: главное, было бы тепло. Пока я раздевался и устраивался на ночлег, пришел и Орош.

— А ты не хотел бы помыться? — спросил он.

— Еще бы! А где?

— Идем со мной.

И Орош привел меня в комнату, находящуюся в другом конце дома. Она показалась мне настоящим райским уголком. Там была не только горячая печка, но и таз для умыванья, и мыло, и полотенце, и простыни, и даже бутылка керосина.

— Когда помоешься, не забудь о керосине, — посоветовал мне Орош.

Я бы и так не забыл. Мысль о том, что я, наверное, набрался вшей, мучила меня уже второй день.

Помывшись, я вернулся в комнату, где стояли кровати, и улегся совершенно счастливый, хотя и насквозь пропахший керосином. Я очень устал и заснул сразу же, едва только моя голова коснулась подушки. Но и сон не принес мне успокоения после бурно проведенного дня. Я был весь в плену сновидений. Какой-то таинственный механизм управлял мною по своему усмотрению. Самое тягостное было то, что сновидения смешивались с обрывками сцен и событий, только что пережитых в действительности. Во сне время бежало во всех направлениях: и вспять, в прошлое, и в будущее.

Сначала мне приснилось, что я лишился обеих ног, мне их ампутировал доктор Дарвари. И я испугался. Сон этот был настолько реален, так полон подробностями, виденными мною в течение дня в больнице, что я боялся протянуть руку и ощупать себя, проверить, действительно ли я остался без ног… Потом я на мгновенье проснулся и понял, что это был сон, только сон. Когда я снова заснул, кошмар уже не повторился. Все, что я видел теперь, тоже мне было знакомо. Но это были приятные видения. Впрочем, они длились недолго. Кошмар вернулся, но теперь это был какой-то уже вовсе странный и, я бы даже сказал, спокойный кошмар.

Я увидел себя в родном селе Омида мертвым. Да, я умер и лежал в родном доме, но отчетливо слышал все, что говорилось вокруг меня. Меня оплакивали родственники, и я узнавал их голоса. Я услышал голос матери:

— Мой мальчик! Мой бедный мальчик!

Из всех плакальщиц жалобнее всех меня оплакивала мама. Она рассказала о том, как родила меня в поле в ненастный октябрьский день и с каким трудом она меня вырастила.

«Нет-нет, этого не может быть, — сказал я себе во сне, — мама не может меня оплакивать — она ведь давно умерла. Давным-давно. Мертвый не может оплакивать другого мертвеца. Мертвый лежит в своей могиле…»

Но вскоре плакальщицы умолкли, глаза моих родственников высохли, и я услышал другие слова, совсем другие.

— Ты купишь доски на гроб? Мне по карману только свечи.

— Я? Почему это я должен покупать доски? Что дал мне покойник при жизни? Ничего он мне не дал. Ничего я от него не видел…

Они переругивались так до тех пор, пока я, несмотря на то, что был мертв, не встал и не сказал:

— Дорогие мои, вы совершенно правы. Какая была вам от меня польза, когда я был жив? Никакой… Я никогда вам не помогал. Я жил далеко, и во время наших редких встреч вы не видели от меня ничего хорошего.

Они смотрели на меня, ничуть не удивившись тому, что покойник заговорил. Во сне никто ничему не удивляется. Впрочем, есть люди, которые и в жизни ничему не удивляются. Итак, мои родичи слушали меня, и один из них спросил с некоторой досадой:

— Покойник, на что прикажешь тебя хоронить? На какие деньги? В твоих карманах мы ничего не нашли. Мы выворотили твои карманы, но денег там не оказалось. Только какие-то бумажки, исписанные каракулями…

— Можете меня раздеть, — сказал я. — Можете снять с меня всю одежду и поделить ее между собой. А меня можете похоронить нагишом. Нагим я пришел в этот мир, нагим хочу из него и уйти.

Одна из моих сестер сказала:

— Так не положено. Мы похороним тебя в рубашке и в кальсонах.

Я поблагодарил их, снова улегся и закрыл глаза. И они раздели меня. Потом разули. Потом завернули в рогожу. Потом самый сильный из них взвалил меня на плечи и отнес на кладбище. Дорогу туда я знал. И они ее знали. Все люди знают дорогу на кладбище.

Прежде чем опустить меня в могилу, батюшка Томица Бульбок помахал надо мной кадилом и пробормотал короткую молитву. Очень короткую.

Одна из моих сестер сказала батюшке:

— Помолитесь за него еще немножко, отец. Да простятся ему грехи. Нагрешил он, наверное, на своем веку немало…

— Хватит с него и одной молитвы, — сказал батюшка Бульбок, сильно постаревший с тех пор, как я видел его в последний раз. — Когда он был маленьким, он всегда показывал мне язык. Каждый раз, встречая меня, он высовывал свой дерзкий язык…

Слова батюшки напомнили мне мое детство. Я вспомнил единственную, неповторимую, благословенную страну моего детства. Я вспомнил и свои юные годы. Свои первые мечты и первые разочарования. Я вспомнил свою первую любовь. Вспомнил свое отчаяние и свои первые скитания. Я вспомнил все и всех и расчувствовался. Но я не хотел быть сентиментальным покойником. Я хотел снова высунуть язык и показать его батюшке. Но язык не повиновался. Язык мой прирос к гортани. И рот мой словно окаменел. Я видел все, что происходит вокруг меня, но глаза мои были закрыты. Я слышал все, даже слова, произносимые шепотом, но не мог шевельнуться. И я примирился с этим.

Они засыпали меня землей. Но я почему-то и из-под земли видел, как они все расходятся. Мои родичи разошлись, и я остался один под землей. Тишина… Я услышал тишину. Я услышал, как молчат колокола в деревенской церкви. Я услышал, как молчит речка… Впервые с тех пор, как я знал себя, я услышал тишину. Я обрадовался и подумал: весной я услышу, как на моей могиле растет трава… Но до весны еще далеко. До весны здесь будет царить совершенная тишина. И я снова обрадовался. Как мало нужно мертвому, чтобы обрадоваться. Впрочем, иногда и живому для этого нужно совсем немного.

Тишина стояла недолго. Неожиданно справа от меня земля разверзлась, словно в ней открылась дверь. И я увидел яркий белый свет. А в нем моего отца. Он был печален, как тогда, когда я видел его в последний раз. И руки его были такими же белыми, восковыми, как тогда. Но мне казалось, что ногти выросли. Выросли борода и усы, как будто он давно уже не стригся и не брился. Он долго смотрел на меня, потом сказал!

— Вот ты и пришел…

— Да, отец.

Он снова посмотрел на меня. Он вглядывался в меня пристально и нежно. Потом сказал:

— Они похоронили тебя босым. Они забрали твои ботинки. Твою одежду они тоже забрали.

— Это неважно, отец. Здесь не холодно. И ведь здесь нет ни шипов, ни колючек.

— Да, — подтвердил он, — холод остался там, наверху. И все шипы остались там. — Покачав головой, он добавил еще несколько слов о том, о чем я сам не подумал: — И голод, мой мальчик. Голод тоже остался там, на земле.

— Да, — согласился я. — И голод остался там.

— Ты очень печален, мой мальчик, — сказал отец.

— И ты тоже, отец. А я-то думал, что здесь нет печали.

— Есть… есть… Вставай, я поведу тебя к нашим родственникам.

Я встал. Я чувствовал себя легким как тень. Отец взял меня за руку. Рука его была ледяная. Впрочем, мои руки тоже были холодны как лед.

Земля словно разверзлась перед нами, и мы пошли, держась за руки, по просторному тоннелю, окутанные белым серебристым светом. Оглянувшись, я увидел, что позади нас словно бы опускается черный занавес и все погружается во мглу… Так мы шли довольно долго, пока не пришли в какое-то место, которое мне показалось огромным, как целый мир…

У мира нет границ…

У мира нет границ…

У мира нет границ…

И вдруг я увидел маму. Волосы ее были похожи на сноп свежескошенной соломы. И глаза ее были такими же зелено-голубыми и прозрачными, какими я знал их когда-то. А руки белые-белые, с длинными тонкими пальцами. Мама посмотрела на меня. А я все еще смотрел на ее руки и вдруг увидел, что на них совсем нет мозолей. Она тихо подошла ко мне, обняла и нежно поцеловала в губы. Но губы ее были ледяными. И мои губы были холодными как лед. Когда она целовала меня, я даже не почувствовал ее дыхания. Она тоже, как видно, не ощутила моего дыхания. Никто из нас не дышал. И все же я почувствовал порыв, от которого содрогнулось все мое существо. Мама заговорила первой:

— После того как я тебя родила в поле, под дождем, я дала тебе грудь… Целых два года мне пришлось кормить тебя грудью… Я дала тебе жизнь. Теперь я даю тебе смерть.

Я низко поклонился матери. Так низко, как никогда не кланялся там, на земле.

И вдруг я увидел у ее ног голого младенца. Он не плакал. Он играл. Он считал свои пальцы, в этом состояла вся игра: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Досчитав до семи, он сказал:

— Я жил на свете семь дней…

— Ты узнаешь его? — спросил меня отец.

Младенец сказал:

— Как он может меня узнать? Я родился и пришел сюда еще до того, как он появился на свет.

Я спросил:

— А где же я был до того, как появился на свет?

— Ты был во мгле. Многие так никогда и не появляются на белом свете. Они навсегда остаются в вечной мгле.

— Им не скучно там?

— Нет. Они не знают, что такое свет. Поэтому им не скучно. Им все равно.

Мама сказала:

— Вот кроты, например, они не любят солнца. Они не в силах прогнать его с небес, и потому роют себе глубокие норы в земле. Кроты чувствуют себя хорошо, только зарывшись глубоко в землю.

Мой брат Алексе сказал:

— Сейчас придет дедушка. Ты ведь его никогда не видел.

Я оглянулся. В луче серебристого света появился дедушка. Он был точь-в-точь таким, каким я себе его представлял. И я подумал: «Вот таким стал бы и я в старости, если б дожил до его лет».

Потом появился другой мой дедушка, из Кырломана, тот, которого я знал, со своей длинной желтоватой бородой. А за ним и наша суровая бабушка. Потом появился дядя Тоне. Все наши умершие родственники пришли повидать меня. Родственники, которых я знал при жизни, и те, которые умерли задолго до моего рождения, еще до того как я появился из мглы. Я сказал отцу:

— Как их много! Я хотел бы видеть их лица. Но я вижу только макушки голов… Как много их…

— Идем со мной, мальчик.

Он снова взял меня за руку. На этот раз мы сделали всего лишь несколько шагов. И я увидел высокий старый тополь. Я сразу узнал его — это был тополь с нашего двора.

— Но ведь мы срубили его, — сказал я отцу. — Помнишь, когда мы искали клад, мы срубили тополь. Клада мы не нашли, но тополь мы погубили. И всю зиму потом топили печь его сучьями…

— Да, мы его сожгли. Мы сожгли его корни и ветки. Но один корень все же уцелел и протянулся под землей сюда. А здесь он дал новые ростки, и старый тополь вырос снова… Посмотри, какой он красивый! Какой высокий! Какой белый!

Да, он был белый. Белый, как серебро… Я молча прижался к его стволу. И прислушался к трепету его листьев.

— Ты хочешь услышать шелест тополиных листьев? — спросил отец.

— Да, я хочу, чтобы тополь зазвенел…

Отец печально сказал:

— Сын мой, здесь тополя не звенят.

Тут я неожиданно закричал. Громким, как будто не своим, отчаянным голосом:

— Зачем же ты привел меня сюда, отец? Зачем?

Меня охватил страх. Я чувствовал, как он сжимает мое похолодевшее сердце. Страх этот был похож на змею. Но странно — змея была горячей. Я был весь ледяной, а страх горячий. Я не мог вырваться из объятий страха. Я весь дрожал.

— Зачем ты привел меня сюда, если знал, что здесь тополь не звенит, не шелестит листьями, не качается на ветру?

— Влезь на него, — сказал отец. — А когда доберешься до верхушки, посмотри внимательно во все стороны…

— Хорошо, отец. Дай мне только разуться.

— Ты разве забыл, что пришел сюда босым?

— Да, забыл…

Я стал карабкаться по стволу старого тополя. Я карабкался с ловкостью белки и вскоре добрался до тополиной верхушки. Я не боялся, как в детстве, что она тонка и может переломиться. Она не качалась. Листья не шумели. Ни один лист не шевелился.

Я оглянулся. И увидел круглый и белый горизонт. А вдоль него человеческие лица. Людей было великое множество, и они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Среди них были светловолосые и темноволосые, светлокожие и темнокожие. Были среди них и рыжие, и конопатые. Одни были высоки ростом, другие — низкорослы. Но все это были тени. Не люди, а их тени… Я молча смотрел на них. Они тоже смотрели на меня и молчали. Они не радовались и не печалились. Никто из них не делал мне знаков. Посмотрев вниз, я увидел, что под тополем, рядом с отцом, сидит и мой дедушка. Неподалеку примостилась и мама. А у ее ног, в белом серебристом луче, мой брат Алексе, который жил на земле до меня и прожил всего лишь семь дней. Показывая на меня пальцем, дедушка сказал, словно обращаясь ко всем тем, кто стоял вдоль горизонта:

— Вот он! Он тоже из нашего рода. Признайте его…

Сказав это, дедушка замолчал. И я вдруг услышал громкий вздох. А может быть, это был не вздох, а слово… Его произнесли сотни уст. Что это было за слово? После того как оно прозвучало, все люди, заполнявшие пространство до самого горизонта, исчезли.

Я стал спускаться с верхушки тополя. Когда я спрыгнул на землю, тополь исчез. Исчез и дедушка. И моя мама с братом Алексе. Остались только мы с отцом. И он снова взял меня за руку и сказал:

— Идем!

Я ответил:

— Иду…

И снова мы сделали всего лишь несколько шагов и остановились. Отец топнул ногой, и земля разверзлась. Сквозь образовавшееся отверстие высунул голову наш лохматый деревенский пес Урсус. Он обнюхал мои ноги, потом посмотрел мне в глаза и стал ластиться ко мне — он меня узнал.

Мы начали спускаться вниз. Не знаю, долго ли мы спускались, — я не считал ступеньки. А может, я разучился считать. Но вот мы наконец достигли цели. Я увидел зеленый свет. Он напоминал яркую майскую зелень. Все, что я видел теперь, было зеленым. И даже зори были зелеными. Не знаю, как это получилось, но я вдруг увидел зеленые зори. Но кони, мчавшиеся под зелеными зорями, были голубые. Они мчались во весь опор, их гривы развевались на ветру. Только не слышно было конского топота. Пробегая мимо, кони заметили нас и остановились. Они опустились перед нами на колени. И тут я увидел, что они оседланы. Мы вскочили в седла…

— Держись хорошенько, — сказал отец.

Я ухватился за гриву. Потом обнял своего коня за шею. Кони бежали рысью, потом перешли на галоп. Они бежали быстро, очень быстро, вероятно, так быстро могут мчаться только привидения. И вдруг я увидел, что горизонт, к которому мы мчимся, стал черным. И поле, по которому мы мчались, почернело. Кони остановились на этом черном поле и стали бить копытами. И земля опять разверзлась. И я увидел, что из нее выходят люди. Их было четверо. Четыре человека вышли из-под земли. Все четверо были нагими. Все четверо — босыми. Все четверо держали в руках по большому кому земли. Они подносили ее ко рту и отламывали зубами по большому куску, а потом принимались разжевывать. Все четверо ели землю. Тщательно прожевав один кусок, они откусывали другой и снова принимались жевать. А земля, которую они держали в руках, не уменьшалась…

Я смотрел на них. Я смотрел, как они едят землю. И отец смотрел на них. И кони смотрели. Голубые чудесные кони. Потом отец спросил меня:

— Знаешь ли ты, кто они?

— Да.

И я назвал их имена:

— Боярин Гогу. Боярин Нотти. Боярин Стате. Боярин Поенару.

— Ты не забыл их, — сказал отец.

— Как же мне их забыть? Человек не забывает своего детства. А еще трудней забыть свои горести… Но я не вижу боярина Джима…

— Он еще не пришел сюда.

Лошади повернулись без приказа. И мы снова тронулись в путь.

— Куда ты повезешь меня теперь? — спросил я отца.

Отец хотел ответить. Но он не успел…

Я услышал, как открывается дверь. Чья-то рука повернула выключатель, и в комнате зажегся свет. Я открыл глаза. Я вырвался из-под власти сна. И увидел в комнате Ороша. Он спросил:

— Ты спал?

— Да. И видел сон. Очень жаль, что ты разбудил меня. Я хотел бы знать, чем он кончится…

— Не стоит жалеть, — сказал Орош. — Это был приятный сон?

— Очень… Странный, но, в сущности, очень приятный…

— Если б ты досмотрел его до конца, он мог бы кончиться плохо. А так ты можешь сам придумать какой угодно конец.

Мне было хорошо под одеялом, я согрелся и охотно продолжал бы спать. Но Орош, видимо, почувствовал мое настроение и сказал:

— Все-таки тебе придется встать… У нас много дел сегодня.

Я вылез из-под одеяла, В комнате было холодно, печь давно остыла, и я сразу же почувствовал себя уставшим и озябшим, как будто совсем не спал. Кое-как помывшись и побрившись, я принялся чистить свои сапоги и пальто. За ночь грязь высохла, и ее можно было теперь довольно легко снять мокрой тряпкой.

Одеваясь, я спросил Ороша:

— А где Гынжи?

— Они уже уехали.

— Они привезли новости?

— Одну-единственную…

— Какую?

— По дороге в монашеский скит Молифт найден Минотар Харлапете.

— Вот обрадуется Лаурика, — сказал я и, подражая голосу Замбилы, продолжал: — Наша Лаурика! Наша невеста! Наша несчастненькая…

— Да, — сказал Орош. — Теперь о ней это можно сказать уже всерьез…

— Не понимаю…

— Сейчас поймешь. Гынжи нашли Минотара Харлапете мертвым. Его убили выстрелом в затылок. Убили и бросили как собаку на дороге… Под дождем и ветром…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— А сколько лет было этому несчастному Харлапете? — спросил я Ороша.

— Кажется, ему еще и тридцати не исполнилось.

— Бедняга! Мог бы еще жить да жить…

— Да, может быть… Впрочем, он был слишком замешан в темные дела Босоанки.

— Ты думаешь, это Босоанка отправил Харлапете на тот свет?

— Вероятно, у него было для этого немало причин.

Видя мое удивление, Орош продолжал:

— В сороковом году, когда легионеры пришли к власти, Минотар Харлапете стал доверенным лицом Босоанки. Член «Железной гвардии», легионер Минотар Харлапете был организатором железногвардейской банды, которая бесчинствовала в городах и селах Верхней Молдовы. Банда эта врывалась в еврейские дома, грабила и убивала, а значительная часть награбленного шла патрону, то есть господину Босоанке. Он был тогда важной персоной в «Железной гвардии» и имел чин коменданта легионерских отрядов. Комендант-легионер — так, кажется, это у них называлось…

— Да, — подтвердил я. — Был такой чин в организации Кодряну. Существовал даже чин или звание великий комендант-легионер…

— Вижу, ты в этом хорошо разбираешься, — сказал Орош.

— Еще бы! Я имел дело с этими комендантами. Когда-нибудь расскажу…

В комнату заглянула уборщица, невысокая, еще нестарая женщина с изнуренным лицом. Орош попросил ее принести чаю.

— А где же мне взять сахару? — горестно спросила женщина. — В городе нет сахара. В городе нет и еды. В городе ничего нет, товарищ Орош.

— Мы выпьем чай и без сахара. Лишь бы он был горячий.

— Это можно. Я уже поставила чайник на огонь.

Вскоре она принесла нам две чашки чая и отдельно, на тарелочке, горбушку хлеба. По лицу ее было видно, как она была счастлива, что сумела достать нам хлеба. Прошлый год был засушливым и голодным, особенно здесь, в Молдове. Много народу умерло от недоедания, и, хотя в нынешнем году урожай был получше, в селах все еще можно было видеть детей с вздутыми от голода животами.

Подавая нам чай и горбушку, уборщица шепотом сообщила Орошу, что его хочет видеть Домника, товарищ Домника.

— Пусть войдет, — сказал Орош.

Домника оказалась молодой женщиной с блестящими, как у девочки, умными, ясными, чистыми глазами. В глазах этих так и светилась вся ее душа.

— Прости меня, товарищ Орош, — сказала она и замялась. — Я… У меня… у меня нет такого обычая… То есть, я не люблю рассказывать о том, что вижу и слышу в домах, где мне приходится служить… Однако… Теперь… Я чувствую все же, что обязана вам все рассказать…

Орош усадил ее на стул, попросил успокоиться и собраться с мыслями. Из дальнейшего разговора я понял, что Домника совсем недавно вступила в партию, что она уже бывала на наших собраниях и там познакомилась с Орошем, точнее, слышала его выступления. Поборов смущение, она стала рассказывать о том, что ее взволновало. Оказалось, она служит за городом у господина Тырнаву, у того самого, на даче которого доктор Дарвари вчера играл в карты. После операции доктор снова туда вернулся. Вечером на дачу съехались и другие гости, в том числе и префект Бушулянга с женой. Они привезли с собой еще какого-то человека в темных очках, который все время хвастал тем, что он приехал «из центра». Мы сразу поняли, что это был не кто иной, как товарищ Мосорел Бэрбуца… Потом Домника рассказала, что гости господина Тырнаву всю ночь играли в карты и пировали. Они обыграли доктора Дарвари, обобрали его до нитки, но все же не перессорились. «Что за человек товарищ Бушулянга? — наивно спрашивала себя Домника. — Что за человек этот товарищ из центра?»

Впрочем, не эти вопросы привели ее к Орошу. Домника слышала, как гости, собравшиеся у ее хозяина, устроили под утро нечто вроде совещания. Она слышала их выступления. А также принятые ими решения. Собственно, из-за этого она и решила разыскать Ороша. «Знаете ли вы, товарищ секретарь, что они решили? Они решили…» Домника перешла на шепот и рассказала все, что она слышала из-за полуоткрытых дверей, пока готовила гостям кофе. То, что она узнала, так испугало ее, что она до сих пор еще не могла опомниться.

Орош поблагодарил ее. Женщина поспешно встала:

— А теперь я должна бежать домой. Барыня вот-вот проснется. Первую чашку шоколада или кофе полагается подавать ей в постель…

— Хорошо, — сказал Орош. — Подай барыне шоколад в постель. Некоторое время тебе еще придется подавать ей завтрак в постель. Еще немного терпения… Совсем немного.

— Я потерплю, — сказала Домника. — Теперь я могу терпеть, потому что у меня появилась надежда. Моя надежда теперь велика, товарищ Орош, очень велика. — Она пристально посмотрела на Ороша и добавила: — Она велика, как солнце…

Последние слова Домника произнесла о улыбкой. Солнце было нашей эмблемой на выборах. На всех плакатах компартии, на всех наших выборных бюллетенях было нарисовано солнце. Кто будет голосовать за нас, бросит в урну список со знаком солнца.

Когда Домника ушла, я спросил Ороша, как быть, если к нам придут и другие прислуги и начнут рассказывать про то, что они слышали в доме своих хозяев. Домника, по-видимому, говорит правду. Но можно ли поручиться, что и вся остальная прислуга будет говорить правду, только правду? Орош ответил, что это уже его забота: отличать правду от лжи.

— Ну, хорошо, — упорствовал я. — Допустим, ты сумеешь это сделать. А что будет с товарищами, не обладающими твоими способностями? Не так ведь это просто — отличать ложь от правды.

Орош пожал плечами и, посмотрев на часы, перевел разговор на другую тему:

— Только семь… До восьми в Бухарест звонить бесполезно. Придется подождать.

И Орош растянулся на своей койке и закрыл глаза. Не желая ему мешать, я потихоньку подошел к окну и стал смотреть на улицу. Дом, в котором помещался уездный комитет партии, стоял на горе, и из окна был виден чуть ли не весь город. Унылый и бедный пейзаж. Кривые улочки, серые крыши мещанских лачуг, лепившихся друг к другу.

По улице прошел мальчик со школьным портфелем в руках. Потом другой, поменьше — его вела за руку пожилая женщина, вероятно бабушка. Прошли две женщины с пустыми сумками. Эти пустые сумки были еще одним напоминанием о том, что в городе не осталось почти никаких товаров. Вагоны с мукой, отправленные сюда из Галаца, исчезли в пути. Вагоны «заблудились», и все попытки разыскать их не дали пока никаких результатов. То же самое случилось с вагонами, в которых везли картофель. А промтовары, направленные в Телиу, оказались в руках у спекулянтов, которые продавали их втридорога, из-под полы. В сущности, из-под полы продавалось все: сахар, мясо, керосин. Несмотря на принятые меры, враги нового правительства нагло и вызывающе обвиняли во всех этих бедах новый режим.

— Вот как правят коммунисты!

Я попытался заставить себя сосредоточиться на всех этих вопросах, имевших, кстати говоря, самое прямое отношение к избирательной кампании. Как дать отпор нашим врагам? Как доказать, что это они виноваты в возникших трудностях? Вероятно, прежде всего надо сказать избирателям не о наших будущих планах, а о том, что всех интересует сейчас, в данный момент…

По улице проехал человек верхом на лошади. Короткая бурка и высокая остроконечная кушма говорили о том, что он из горного района. Молодой горячий жеребчик под ним напомнил мне ночной сон и голубого коня, на котором я мчался рядом с отцом… С какой скоростью неслись наши голубые кони! Со скоростью ветра! Со скоростью мысли!

Улица опустела. Дождь прекратился, но небо все еще было обложено темными тучами. Какое сегодня число? Осень уже давно началась… Мысли мои перескакивали с одного предмета на другой. Я думал о будущем и одновременно вспоминал о прошлом. Обрывки давнишних событий рисовались мне так отчетливо, как будто все это было вчера… Осень…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Неожиданно мне вспомнилась бухарестская осень… Я увидел Бухарест моей юности. Много лет назад, вот в такой же пасмурный осенний день, я разгуливал по бухарестским улицам, снова вернувшись в столицу — уже в который раз. Война кончилась, и я приехал в Бухарест искать свое счастье. Впрочем, я не очень-то его искал, ибо уже знал, что тот, кто усиленно отдается поискам счастья, никогда его не находит. И вот я разгуливал по столичным улицам, не имея ни денег, ни службы, ни даже постоянного ночлега. В те годы мне часто приходилось переезжать с места на место. И в Бухаресте я тоже беспрестанно кочевал из одного района в другой. Мне надоел Грант и не понравилась улица Попа Нан. Не задержался я и в районе Тей. От своей последней хозяйки в районе Обор я сбежал ночью, через окно. И поселился на другом конце города, на улице Иночента. Дом, в котором я здесь обосновался, был небольшой, но людный: в пяти комнатах жило пятеро жильцов. В шестой, вернее, в чулане — я.

— Платить ты не будешь, — объявила хозяйка, полная круглолицая женщина с беспокойным блеском в глазах. — Ни одной леи я с тебя не возьму.

Я испуганно уставился на хозяйку.

— Как это — ни леи? Если вы не будете брать с меня денег, вы, наверно, потребуете что-нибудь другое. Что же вы от меня потребуете, мадам?

— Остановись, сумасшедший, — воскликнула хозяйка, — что ты несешь? Представляю себе, что ты вообразил… Слушай: ты будешь убирать комнаты остальных жильцов. Это тебя устраивает? Надеюсь, ты умеешь держать в руках метлу?

— Согласен!

К дому на улице Иночента примыкал небольшой сад. Хозяйка, вдова по имени Зэвораш, разгуливала перед окнами своих жильцов с толстой палкой в руках и рассуждала вслух:

— Женщинам я не сдаю комнат. Терпеть их не могу в доме. Да и мужчине сдам, только если он пообещает не водить сюда баб. Хочешь бабу? Отправляйся на пустырь… Напорешься на ее любовника? Ноги на плечи и удирай. А если не хочешь лишней мороки, приходи ко мне.

— Не надо, мадам. От вас мне ничего не нужно.

— Ладно, — сухо и насмешливо говорила вдова. — Посмотрим.

Закончив уборку комнат, я тотчас же уходил из дому.

Как хорошо бродить по большому городу!

Вот он, Бухарест, со всеми своими монументами и церквами, пригородами и пустырями… Вот веселый, беззаботный Бухарест, со своими бодегами[4], кофейнями, ночными заведениями, публичными домами, с ярко освещенными окнами и подъездами, подвыпившими прохожими, мрачными вышибалами, хитрыми полицейскими! А вот другой Бухарест — печальный и сумрачный, с ветхими крышами и покосившимися стенами, с бедными лачугами, свалками, грязными базарами… Я уже знал этот город не хуже, чем знал когда-то родное село Омиду.

Вот знаменитая Каля Викторией. Шум и давка на этой узкой и кривой улице, где даже ночью тесно от прохожих и проезжих, кружили мне голову. Здесь можно было увидеть автомобили всех марок: роскошные «паккарды» и «кадиллаки», рядом с дешевенькими «фордами» — знаменитый «роллс-ройс» и высоченные «стайары». Все они гудели, скрипели тормозами и угрожающе рычали, обгоняя друг друга.

На Каля Викторией всегда, царило такое оживление, что мне казалось, будто я в Нью-Йорке — там, наверное, происходит то же самое… Америка!.. Было время, когда я всерьез подумывал о том, чтобы эмигрировать в Америку и заняться кинематографом… (Когда ты молод, тебя осеняют самые абсурдные идеи, самые невероятные желания. Хорошо, что я уже немолод! Хорошо? Да, разумеется! А разве я не согласился бы снова стать молодым?)

В потоке поблескивающих лаком автомобилей попадались еще и извозчики. Они гордо восседали на козлах в длиннополых армяках из голубого бархата, подпоясанных широкими кожаными ремнями; на головах — картузы с блестящими козырьками, точь-в-точь как у русских ямщиков. (Впрочем, среди них и было много русских.)

— Мишка! Свободен?

— Так точно, барин.

— Тогда скорее — на шоссе. В ресторан «Флора».

— Но-о!..

— Скорей!.. Скорей!..

Все торопились. Торопились поесть. Торопились выпить. Торопились любить. Торопились обманывать друг друга. Торопились даже умирать: кладбища были изрыты свежими могилами. Свежими могилами, в которых гнили новые мертвецы…

Все эти люди на Каля Викторией принадлежали к так называемому хорошему обществу. Высокопоставленное общество столицы. Я видел, как жило это общество. Я не задавал себе вопроса о том, на какие средства жили эти люди. Я и так знал, чем они занимаются. Я томился убожеством и пестротой жизни. Может, я и сам был не прочь попасть в это общество? Возможно, что так. Но мне стыдно было в этом признаться даже самому себе.

Осень… Длинная бухарестская осень. У нас в Омиде осенний ветер приносил в село запах ржаных полей. Осенью на косогорах вокруг села в раздумье сидели грачи. Здесь, в Бухаресте, осенний ветер приносил только тяжелые запахи разлагающихся нечистот со свалок и из застоявшихся каналов грязной речки Дымбовицы.

— Иван! Свободен?

— Свободен, барин!

— Тогда скорей, к Миновичу!

Вилла Миновича находилась в конце шоссе Киселева, неподалеку от Бэнясы. Я добирался туда пешком за полтора-два часа, даже если шел медленно, не торопясь. А я никогда не торопился, потому что никто меня не ждал. На башне виллы Миновича висели серебряные колокольчики. Колокольчики звенели даже от слабого дуновения ветерка. (Хозяин виллы давно умер. Но вилла стоит и поныне на прежнем месте, и, когда поднимается ветер, колокольчики по-прежнему звенят. Но кто станет теперь наслаждаться их звоном? Мы все так торопимся.)

В те времена, которые кажутся мне теперь такими далекими, как будто все это происходило в другом веке, я часто испытывал грусть, одиночество. Работал я тогда только по ночам. Я писал… Меня мучило желание писать что-то совсем другое, не то, что приходилось. Но что? Я и сам не знал. Я исписывал кипы бумаги. На одних листах я писал стихи, на других прозу. И то и другое приносило мне тайное страдание. А иногда мне казалось, что я обладаю талантом живописца, как мой покойный двоюродный брат художник Янку Брэтеску. И тогда я начинал малевать на картоне карандашом или красками различные рисунки — пейзажи, портреты знакомых, целые композиции. Потом я вдруг вспоминал великих мастеров живописи, картины, которые видел в галереях или на репродукциях. Кому нужна моя пачкотня, если есть на свете произведения великих мастеров? И меня охватывало отчаяние, и я уничтожал свои рисунки. А на другой день начинал все сызнова. (Все можно начать сызнова, но только не жизнь, только не человеческую жизнь.)

— Ты сумасшедший! — кричала мне квартирная хозяйка, вдова Зэвораш. — Зачем ты портишь себе глаза по ночам писанием всяких глупостей? Весна пришла… Разве ты не видишь?

— Да, мадам Зэвораш, кажется, пришла. Быстро бегут дни, недели, месяцы — вот и пришла опять весна.

— Что же ты все еще торчишь в комнате? Вспомни, что ты мужчина, а не монах.

— Что же мне делать, мадам Зэвораш?

— Что делать? Меня ты сторонишься… Ну что же, найди себе девчонку и отведи ее на пустырь! На нашей улице полным-полно девчонок, а ты тратишь время на какую-то писанину и на табак. Все торчишь в своем чулане и куришь. Ты скоро превратишься в копченую воблу! Табак убьет тебя!

— Но ведь что-нибудь в конце концов должно же меня убить. Пусть это будет табак.

Я и в самом деле стал много курить. Чем дольше я жил в городе, тем чаще я часами плавал в табачном облаке. Я плыл по волнам, это было главное, но я совсем не знал, куда мне плыть…

Проходя по Каля Викторией, я остановился у чугунной решетки королевского дворца и стал смотреть, как сменяется караул. Вдруг кто-то положил сзади руку мне на плечо, и я услышал знакомый голос:

— Глазеешь на музыкантов?

— Так точно, господин Диоклециан.

Я обернулся. А господин Диоклециан продолжал осуждающим тоном:

— Почему ты не приходил ко мне?

— Я был занят, господин Диоклециан. Честное слово — ни минуты свободного времени.

— Понимаю… Весна! Во всем виновата весна. И девчонки с улицы Иночента. Не красней, дурачина! Это твое право. Когда я был помоложе, у меня тоже была зазнобушка на улице Камподуч. Ты когда-нибудь видел, какие девчонки водятся на улице Камподуч?

— Видел. Как раз вчера я гулял по Камподуч с двумя девушками.

— Ну и как? Хорошие девчонки?

— Они никогда не причесываются, господин Диоклециан. Да и не моются, наверно.

Во дворе королевского дворца заиграл военный оркестр. Ветер шевелил поля шляпы господина Диоклециана — он носил артистическую шляпу с широкими полями.

Когда церемония смены караула закончилась, Диоклециан взял меня под руку и увел с собой. Я спросил:

— Куда? В Чишмиджиу?

— Зачем это тебе вдруг захотелось в парк?

— А куда же мы пойдем?

— Пойдем к этой свинье, к Борде…

— К нему я не пойду — он никогда меня не звал.

— Ну, миленький, ясное дело! Ты ведь не знаменитость. Не опубликовал еще ни одной книги. И не выставлялся.

— Ну и что же? Напрашиваться я не стану. Он меня не звал, стало быть, незачем мне к нему идти.

Диоклециан вдруг громко расхохотался. Он смеялся довольно долго и даже начал задыхаться от смеха. Потом он сказал:

— Сегодня ты можешь отправиться к Борде без приглашения. Эта свинья тебя уже не выгонит. Бордя умер!

— Умер! Как так — умер? Мне казалось, он проживет сто лет. Жрал за семерых. Да и вообще жил в свое удовольствие. И выглядел-то всегда отлично.

— Да, на вид он был здоровым. И все-таки умер. Сердце не выдержало… Лично я давно этого ожидал. Его разгульная жизнь не могла кончиться добром.

Я не стал больше упрямиться. Умер Бордя! Весь Бухарест будет обсуждать это событие по крайней мере дня два-три. Умер Бордя! Какой Бордя — делец и мошенник? Да, именно он, делец и мошенник. Умер мошенник Бордя. Бордя — педераст? Да, умер Бордя педераст. Бордя — тонкий знаток искусства? Да, именно он, и никто иной…

И я побежал за Диоклецианом. Миновав Каля Викторией, королевский дворец и сквер с плакучими ивами напротив здания Атенеума, мы свернули налево, на улицу Штирбей Водэ.

С Диоклецианом я познакомился именно в то время, когда у меня появилась мечта стать художником. Диоклециан был художником. Внешность у него была невзрачная: худ, сутул, глаза всегда красные, выражение лица утомленное, обиженное. Как только я появлялся в его мастерской, он заставлял меня позировать. У него не было денег, чтобы платить натурщикам, и он пользовался услугами всех своих знакомых.

— Сегодня ты будешь святым Димитрием, — говорил он, накидывая мне на плечи какой-то пестрый плащ. — Мне необходимо закончить эскизы для церковной фрески. Надеюсь, я получу этот заказ…

— Но ведь совсем недавно я был святым Пафнутием. Боюсь, что в следующий раз ты превратишь меня в святую Параскеву.

— Для святой Параскевы мне будет позировать жена.

— А барышня? Как поживает мадемуазель Диоклециан?

— Зачем ты бередишь мою рану? Даже имени ее я не хочу больше слышать! С тех пор как она сбежала из дома, она для меня не существует.

— Что поделаешь… Проклятый город! Он полон соблазнов…

— Да, Бухарест превращает честных людей в жуликов, а невинных девушек в проституток. Но довольно болтать. Сиди смирно. Приступаю к изображению святого Димитрия. Хотя… погоди… Я забыл. Совсем забыл, что я его уже нарисовал еще месяц тому назад. Ты же сам и позировал мне для святого Димитрия. Сегодня ты будешь архангелом Михаилом.

— Ладно. Как говорят у нас в деревне: вошел в хоровод — танцуй!

Диоклециан вытаскивал откуда-то другую одежду, давал мне в руки меч, а к спине привешивал два картонных крыла. Таким нехитрым способом я преображался в архангела Михаила.

После сеанса:

— Приходи и завтра. Будешь позировать для сатаны.

— Разве я похож на сатану?

— А по-твоему, ты похож на архангела?

И Диоклециан разражался бранью. Тут он был виртуоз — редко мне приходилось слышать такие отборные ругательства.

Встретив его случайно на улице, я знал: он меня уже не отпустит и будет таскать за собой по всему городу. Оправдывался он таким образом:

— Я боюсь ходить по городу один. Попросту боюсь. К тому же вдвоем веселей.

Однажды он привел меня на улицу Бонапарта и втолкнул в какой-то узкий проход, ведущий к невзрачному приземистому домику, в котором жил знаменитый поэт Балканский. Этого поэта я иногда встречал на улице. Довольно часто видел я его и в бухарестских кафе. Поэт был так худ, что походил на скелет, обтянутый бледной и прозрачной кожей. Он носил длинные волосы и длинные, закрученные кверху усы. Бледное, изнуренное лицо его было покрыто глубокими морщинами, только лоб оставался чистым. Особенно выразительны были руки Балканского: удивительно красивые, тонкие, почти прозрачные. Глядя на них, невольно приходило на ум, что такие руки должны быть у великих пианистов. Сам Балканский говорил, что такие руки были, наверно, только у Паганини. Другим непременным атрибутом внешности Балканского была его трость. Он никогда с ней не разлучался. Впрочем, в те годы многие ходили с тросточками. В кафе «Империал» поэт всегда сидел за одним и тем же столиком у большого окна, выходящего на Каля Викторией, и смотрел на прохожих. Он мог сидеть так часами и смотреть на улицу. Видел ли он то, на что смотрел? Я был убежден, что нет. Мне казалось, что он вечно погружен в самого себя, в свои мысли, в свою душу. В ту таинственную область своего существа, из которой, вероятно, и возникали его эпические поэмы и прекрасные сонеты. В «Империале» я видел поэта множество раз. Пока он не исчез… Навсегда. Нет, я не хочу описывать теперь смерть и похороны Балканского. Это были странные похороны. Впрочем, странной была вся его жизнь.

Итак, Диоклециан привел меня к маленькому невзрачному домику, стоявшему в глубине какого-то захламленного двора, и уверенно открыл входную дверь. Сначала мы попали в небольшую тесную прихожую, а потом в холл или салон. Он был набит людьми, и на нас никто не обратил внимания. Никто даже не заметил нашего появления, и я был этому очень рад. Я примостился на табурете у самой двери и стал наблюдать.

Балканский, худой, высокий, бледный, одетый в какой-то странный балахон, восседал в центре салона в большой детской качалке. Публика, собравшаяся вокруг него, состояла преимущественно из молодых людей. Когда мы вошли, один из этих юношей, очень похожий на толстого важного мальчика с розовыми щечками, читал вслух стихи явно своего собственного сочинения. Когда он кончил, Балканский величественно протянул руку и сказал:

— Дай-ка мне его сюда, Харагошческу. Дай мне твой сонет.

Мальчик с трепетом протянул мэтру свое сочинение. Взяв его в руки, Балканский извлек из кармана огромный карандаш и перечеркнул все четыре строфы сонета.

— Молодой человек, — дружелюбно сказал поэт. — Ты гениален. Из тебя получится второй Шекспир или второй Данте. Если уж очень будешь стараться, возможно, что ты поднимешься и до моего уровня. Возможно, что ты даже меня превзойдешь. Но в этом сонете годится пока только то, что я не перечеркнул. Только это…

Я приподнялся со своего места и вытянул шею, пытаясь разглядеть получше, что именно Балканский не вычеркнул. И увидел одно-единственное слово: сонет. Впрочем, точности ради следует сказать, что маэстро не перечеркнул также подпись: И. Харапник-Харапническу.

Проявив слишком большое любопытство, я обнаружил себя. Поэт меня заметил и, безошибочно догадавшись, кто меня привел, спросил Диоклециана:

— Этот молодой человек пришел с тобой? Он пишет?

Юга Диоклециан ответил:

— Ничего подобного, дорогой маэстро.

— В таком случае зачем ты привел его в обитель поэзии?

— Он рисует, дорогой маэстро. И неплохо.

Маэстро пристально посмотрел на меня и сказал:

— Молодой человек, ты будешь вторым Микеланджело. Вторым Леонардо. Или только Рафаэлем. Это видно по блеску твоих глаз, зеленых, как майская трава. С завтрашнего дня ты приступишь к созданию моего портрета. Я заплачу за него чистым золотом.

— Я очень вам благодарен, маэстро…

Вероятно, поэт даже не расслышал моих слов. Он продолжал:

— И вот таким образом, зацепившись за полы моего сюртука, ты тоже достигнешь бессмертия. Современники меня презирают. Но будущие поколения будут меня обожать. Они воздвигнут мне статуи и монументы. Они будут превозносить мое имя до небес… До луны… До звезд…

Говоря это, поэт смотрел куда-то поверх голов присутствующих. Может быть, он видел небо и звезды? Потом он снова посмотрел на меня. Теперь он смотрел мне прямо в глаза и продолжал:

— Молодой человек, настанет день, когда ты будешь прогуливаться со своими внуками по улицам этого города. И, показывая на мою статую, скажешь: «Я знал этого удивительного поэта. Я пожимал руку этому замечательному художнику. Ту руку, которой он писал свои бессмертные стихи!»

И старик торжественно протянул мне свою правую руку. Длинную, худую и удивительно красивую руку, хотя от нее уже остались только кожа да кости. Я пожал ее и вздрогнул — она была холодной как лед. Может быть, руки мэтра уже умерли? Может быть, и сам он уже находился на пороге смерти? Руки его были сухими и холодными, как у покойника.

Кто-то из окружающих шепнул мне на ухо:

— Поцелуй ему руку… Чурбан! Поцелуй скорее руку.

Но я еще ни разу в жизни не целовал руку мужчине. Я не целовал руку даже священнику, хотя по деревенским обычаям это было в порядке вещей. И я притворился, что не понял совета. Поэт, кажется, был удивлен, но не обиделся. Он указал мне на место у своих ног и, продолжая покачиваться в своей качалке, вдруг обратился к другому молодому человеку, который стоял за его спиной, словно ожидая приказаний. Это был очкастый юноша, одетый в старый потрепанный пиджак черного цвета.

— Мельхиседек, — сказал ему поэт. — Мельхиседек — король поэзии и мой любимый сын — приготовься.

— Я готов, дорогой отец и великий учитель. Я всегда готов служить вам.

Сказав это, Мельхиседек, любимый сын маэстро и король поэзии, положил на стол чистый лист бумаги, карандаш и приготовился писать под диктовку. Маэстро закрыл глаза и, продолжая покачиваться в качалке, начал тихим, капризным тоном ребенка, затеявшего игру с самим собой, произносить какие-то слова, которые вскоре, к моему великому изумлению, стали слагаться в стихи.

В комнате царила напряженная тишина. Все присутствующие молчали. Молчал даже Диоклециан. И я молчал. Ни звука, кроме таинственного шепота поэта и осторожного шелеста бумаги в руках Мельхиседека. В комнате было тесно и душно. Но я почему-то вдруг почувствовал холод. Я был сильно взволнован и вскоре понял, что все присутствующие здесь чувствуют то же, что чувствую я. Господи! Что же произошло? Мы присутствовали при рождении поэзии, при появлении на свет художественного произведения. Это было рондо, строгое и элегантное… И мне вдруг почудилось, что старая детская качалка сделана из золота, а комната поэта и весь дом его — настоящий дворец. Или храм, в котором происходит волшебная мистерия.

В эти минуты я снова понял, что, в сущности, я человек слабый. Мне хотелось плакать, и я не мог совладать с собой.

Продиктовав свое рондо, поэт замолк. Он устал. Мертвенная бледность покрыла его и без того бледное лицо. Он казался совершенно обескровленным. Так, наверное, выглядят женщины после родов… Пожалуй, с той лишь разницей, что только что рожденные стихи не кричали. Они были записаны на чистом листе бумаги рукой Мельхиседека. Завтра их пошлют в типографию. Лишь после того, как их наберут и опубликуют, они начнут свою жизнь, свою бессмертную жизнь.

Как все это волновало меня! Я был еще очень молод и только начинал писать стихи, но мне казалось, что я рожден быть поэтом. И, как завороженный, я смотрел на живого мэтра.

Наконец кто-то нарушил тишину:

— Это замечательное рондо, маэстро!

Со всех сторон послышались возгласы:

— Бесподобно… бесподобно…

— Какое вдохновение!..

— Какие рифмы!

Тем временем поэт уже несколько пришел в себя. Он снова обратился к сыну:

— Мельхиседек, король красоты, ты все записал?

— Все, отец.

— Ну а теперь… Скажи мне, какая сегодня погода?

— Идет дождь, отец. Небо обложено черными тучами, и идет дождь.

— Хорошо. Записывай…

Теперь я чувствовал, что присутствую уже не только при рождении нового рондо, но при сотворении мира. Да, именно так — при сотворении мира. Разве каждая поэма не вмещает в себя целый мир? И я чувствовал, что слезы застилают мои глаза, ибо я уже знал теперь, определенно знал, что прекраснее и выше всего этого нет ничего на земле. И я дал себе слово, что буду писать стихи. «Наступит день, — сказал я себе мысленно, — когда и мне удастся создавать новые миры, новую красоту, новые слезы… Стихи — это тоже слезы. Боль вписывает их в наши сердца — радость стирает их». Я снова услышал слабый, дрожащий голос поэта:

— Ты все записал, дорогой сын?

— Все, дорогой отец. Без единой ошибки.

— Ну а теперь, сын мой, вспомни, что ты не только король поэзии, но и король щедрости. Угости наших дорогих гостей самыми изысканными яствами…

— Сейчас, дорогой маэстро. Сейчас.

По городу распространялись самые фантастические слухи и легенды о доме поэта, о его семье, о его литературном салоне, а также о его щедрости. Мне приходилось слышать такие рассказы, но я в них не верил. И вот теперь я сам находился в доме Балканского. В комнате снова царила благоговейная тишина. Сумрак все сгущался, в маленьких окнах все печальнее синел умирающий вечер… Мельхиседек, который уходил куда-то, снова вернулся, торжественно неся в руках большой круглый поднос из старинной меди.

— Пожалуйста! Угощайтесь! Угощайтесь, дорогие гости, сколько вашей душе угодно, — пропел король поэзии. — Угощайтесь, пока не утолите свой голод…

И Мельхиседек роздал всем, начиная с самого маэстро, по одной маслине и по одному ломтику хлеба.

Принимая угощение, поэт сказал:

— Маслины! Маслины с южных островов, которыми владели мои прадеды… Хлеб! Он выращен в поместьях, которыми владели мои деды… Несметно богат был род Балканских, таким он и остался…

Поздно вечером, когда мы наконец собрались уходить, поэт неожиданно подарил мне кусочек красного стекла, который он держал в кармане. Я поблагодарил его, а поэт пропел страстно-убежденным и счастливым голосом:

— Это рубин! Он стоит миллионы! Приходи завтра, Леонардо, я буду тебе позировать. Если твой портрет удастся, я подарю тебе жемчуг. Если он удастся, я сделаю тебя богачом!

Выйдя на улицу, я спросил Диоклециана:

— Сколько детей у маэстро?

— Девять. Восемь мальчиков и одна девочка.

— Чем же он их кормит?

— Один бог ведает… Семья живет на случайные заработки. Иногда в доме нет ни корки хлеба. Но это не имеет никакого значения. Вся семья знает, что Балканский — гениальный поэт и что гений при жизни должен страдать… Чем больше он страдает при жизни, тем ярче будет потом его слава.

— А твое мнение, господин Диоклециан? Ты тоже считаешь, что Балканский гениален?

— Он мог бы стать гением. Но этот ужасный город безжалостно пожирает таланты. О, он уже многих сожрал! Теперь он пожирает Балканского.

Я вспомнил строчки, родившиеся в моем присутствии, и сказал:

— Этот человек был гениальным…

Вернувшись в свой чулан, я с новым усердием принялся за неоконченные рисунки. Но так как я не надеялся сравняться с Микеланджело, Леонардо или даже с Рафаэлем, я избегал дом старого поэта. Человек, которого я полюбил всей душой, вероятно, вскоре забыл меня. Сколько разных людей побывало в его доме? Сколько начинающих поэтов, художников, музыкантов присутствовали при этой мистерии рождения поэзии?

У мира нет границ.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни…

…Я поглядел на Ороша. Он спал, и мне не хотелось его будить. Пусть поспит хотя бы до восьми. Впереди у него тяжелый день. Пусть поспит…

У мира нет границ.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни…

Однажды, в холодный зимний день, когда Бухарест был завален снежными сугробами, Диоклециан, которого я снова случайно встретил на улице, сказал:

— Пойдем со мной, архангел. Следуй за мной и не задавай никаких вопросов.

— Но все-таки я должен знать, куда мы пойдем?

— Молчи. Ты будешь доволен.

И он тут же, по своему обыкновению, разразился потоком отборных ругательств по моему адресу, а потом сам же расхохотался и хохотал довольно долго и, как видно, совершенно искренне. И я снова, не споря, согласился сопровождать его: так было уж не в первый раз.

Мы шли по Каля Викторией, а потом свернули на площадь Амзей, которую я знал довольно хорошо. Я не раз бывал здесь в молочных, которые содержали македонцы, известные всему Бухаресту. У Мишу Куксу можно было отведать замечательной простокваши, или, как ее называли у нас и на Балканах, яурта. У Косте Бицу можно было за недорогую плату получить превосходный молочный обед.

Пройдя площадь Амзей, мы вошли в узкую улочку, заваленную снегом и давно не убиравшимся мусором. Диоклециан уверенно вошел в какой-то грязный двор и, очутившись перед дверью, ведущей в жалкую деревянную пристройку, без стука открыл ее и нырнул в темную прихожую. Я поспешил за ним. Пока мы стряхивали с себя снег, из соседней комнаты послышался слабый больной голос:

— Кто там?

— Маэстро, это я, Диоклециан. Я пришел с одним из своих учеников.

Голос, доносившийся из комнаты, оживился:

— Пожалуйста, входите…

Когда я вошел в маленькую, слабо освещенную комнату и огляделся, мне стало не по себе. Я увидел широкую кровать, сколоченную из простых досок и покрытую грязным тряпьем. На ней лежал человек с бескровным измученным лицом. Он был закутан в желтый засаленный халат, ноги его были накрыты грубым рваным одеялом. Я сразу же обратил внимание на его высокий лоб, изрезанный глубокими продольными морщинами; мрачные черные глаза его горели лихорадочным огнем. Он давно не стригся и не брился, отчего лицо его казалось еще более жалким и вместе с тем страшным… Неподалеку от больного сидел юноша, судя по всему, мой ровесник. Он сидел на табурете и промывал кисти. У стены стояли какие-то холсты, видимо, законченные картины или эскизы, но повернутые так, чтобы их невозможно было разглядеть.

Человек, беспомощно распластанный на кровати, сказал:

— Присаживайся, Диоклециан. Я рад тебя видеть… Садитесь и вы, молодой человек.

Сказав это, он уже больше ни разу не посмотрел на меня, и я почувствовал облегчение. В то единственное мгновение, когда он взглянул на меня, я до глубины души почувствовал, как пронзителен и глубок его взгляд.

— А теперь, Диоклециан, расскажи, что нового в городе. Есть какие-нибудь новости?

— Новостей много, маэстро. Так много, что вряд ли у тебя хватит терпения выслушать их.

Глубокие глаза маэстро заблестели.

— Начинай, Диоклециан. Выкладывай все, что ты припас…

И тут я вдруг увидел совсем другого Диоклециана, человека, которого не знал и о существовании которого даже не догадывался. Он весь мгновенно изменился. Вместо гладковыбритого морщинистого лица старого актера я вдруг увидел свиное рыло. На висках веревками вздулись склеротические жилы, губы утончились, нос удлинился, в глазах зажегся недобрый пьяный огонек, и он стал хрипло, громко и необыкновенно поспешно выкладывать все сплетни, все грязные истории, которые только можно было услышать в бухарестских кафе. Героями этих рассказов были и боярин Бордя, и молодой скульптор Киру, которого многие считали гениальным, и поэтесса Клелия Вульф, и министр финансов, и жена политикана Ричарда Тэнасе, которого многие называли Ричард Львиное Сердце, и все семейство известного виолончелиста Бунташа, все его четыре дочки, распутные, как и их мамаша… Об этих людях Диоклециан знал положительно все, и особенно то, что не полагается знать посторонним. И все, что он знал, он теперь выкладывал, не брезгая самыми грубыми и вульгарными выражениями.

Слушая Диоклециана, мне вдруг стало стыдно. Меня охватил стыд за то, что я человек. Я охотно заткнул бы уши, чтобы не слышать всех этих гадостей.

На больного, который, по-видимому, уже много лет был прикован к постели, эти скабрезные истории производили совсем другое впечатление. Он, видимо, лично знал людей, о которых рассказывал Диоклециан, и улыбался. Он даже пытался восклицать, изумляться, хохотать, но смеха у него не получалось. Тяжело вздохнув, он сказал:

— Ну, что ж… гнием помаленьку… Наше милое общество загнивает. Вместо него появится другой мир, новый мир, в котором…

Диоклециан запальчиво перебил его:

— Да, появится. Не возражаю. Когда-нибудь должен появиться и новый мир. Но я-то его уже не увижу. А если и увижу, то к этому времени я буду слишком стар, чтобы радоваться или печалиться. Что же мне делать? Я ведь живу сегодня… И вот я вынужден уживаться с нынешними жуликами, бандитами, мерзавцами…

Диоклециан снова преобразился. Свиное рыло исчезло, и церковный маляр снова стал похож на преждевременно состарившегося безработного актера, которому, несмотря на весь его сценический опыт, ни разу не довелось сыграть Гамлета и которому никогда не аплодировали. Даже голос его, как только он перестал рассказывать о бухарестском бомонде, изменился и стал спокойнее, ровнее. Потом я снова услышал голос больного, и мне показалось, что каждое его слово может оказаться последним, с таким трудом он их произносил…

— Жестокая зима задерживается, — сказал он. — А я не переношу холода. Мне очень нужны дрова. Ты бы не мог достать мне дров, Диоклециан? Я заплачу… Сразу, как только мне удастся продать хоть один из моих новых холстов…

Прежде чем Диоклециан успел ответить, кто-то рванул дверь снаружи, и в комнату без стука поспешно вошел высокий человек, очень полный, широкоплечий, с огромным животом; тот, кто сравнил бы его с бочонком пива, не очень погрешил бы против истины. Он был в дорогой шубе на меху, в широкополой шляпе, на ногах — блестящие галоши, в руках, затянутых в перчатки, — толстая палка, которой он все время нервно размахивал, как будто отбивался от преследовавших его собак. Подобно всем богачам, входящим в жилище бедняка, он не счел нужным раздеться или даже стряхнуть с себя снег.

Оглядев нас всех по очереди пристальным и, как мне показалось, сальным взглядом, отчего мне стало даже как-то не по себе, вновь прибывший обратился к больному:

— Бонжур, мэтр!

Больной ответил:

— Бонжур, хозяин!

— Ну-ка покажи свою мазню… Что ты там успел нацарапать с тех пор, как я здесь не бывал?

Больной ответил робким и тихим голосом, как будто доносящимся из могилы:

— Несколько новых пейзажей, хозяин… И два-три натюрморта…

— Пейзажи!.. Натюрморты! — презрительно воскликнул вновь прибывший. — Ясное дело! Что же еще, кроме натюрмортов, может изобразить полумертвец? Ладно! Давай-ка их сюда. Поглядим! Посмотрим!

Толстяк громко сопел и беспрестанно стучал палкой по полу. Его хриплый голос срывался, мне казалось, что он задыхается, и я даже подумал, что его может хватить удар от возбуждения. Но больной, который, по-видимому, хорошо знал этого гостя, оставался спокойным.

Ученик, который мыл кисти, оставил свое занятие, подошел к стенке и, отобрав несколько холстов, поднес их к окну.

— Пожалуйте сюда, господин Бордя, — робко сказал юноша. — Поближе к свету…

Бордя ринулся к окну. И на моих глазах снова произошло чудесное превращение. Бордя взял холсты очень осторожно, я бы даже сказал с нежностью и благоговением, как берут в руки драгоценности, и стал их рассматривать. Делал он это молча и обстоятельно. И на лице его появилось выражение удивления, радости и даже откровенного восторга. Потом он снова неожиданно преобразился. И я опять услышал его брезгливый, вульгарный язык:

— Покупаю! Радуйся, мертвечина, — я беру все пять холстов! Хотя это всего лишь пачкотня, чепуховина… Но на такую мазню только ты один и способен… Беру!

Сунув руку в карман, Бордя извлек оттуда пачку скомканных кредиток и бросил их на постель больного.

— На, держи! И постарайся прожить еще немножко. Ты меня слышишь? Постарайся продержаться в живых и испачкать еще несколько холстов. Может, получится какая-нибудь хреновина вроде этой… И люди будут глазеть на нее, разинув рты, даже через сотни лет. И будут говорить: это он, тот самый… Но боярин Бордя купил их первый. Боярин Бордя первый оценил по достоинству эту мазню. Не будь боярина Борди, художник давно околел бы с голоду. Не будь боярина Борди, эти холсты попали бы на свалку. Не будь боярина Борди… Не будь боярина Борди, вся жизнь столицы не имела бы смака.

Для кого были предназначены эти разглагольствования? Для Диоклециана? А может быть, он говорил для меня, надеясь, что я запомню его слова и когда-нибудь напишу о них? Нет, он меня не знал. Впрочем, мало ли что может выйти из молодого человека, вращающегося в артистических кругах?

Больной художник, о котором Диоклециан впоследствии рассказал мне, что свои последние работы он писал, привязав кисть к дрожащей, слабой руке, вскоре умер. А теперь умер и боярин Бордя. Художника провожали на кладбище только его ученик и никому не известная женщина. Боярина Бордю будет провожать в последний путь весь артистический мир Бухареста. В том числе и Диоклециан. В том числе и я, хотя я себя и не причислял к этому миру.

Когда мы уже подходили к дому покойного, Диоклециан вдруг сказал:

— Все-таки какая свинья этот Бордя! Он мог бы хотя бы перед смертью замолвить за меня словечко, чтобы я получил заказ на роспись новой церкви в Фундуля. И он мне это даже обещал. Однако я убежден, что он ничего не сделал. Знаешь, как он умер?

— Откуда мне знать? В газетах об этом не писали.

— Да… Но еще напишут! Не беспокойся — о боярине Борде еще такое напишут! Так вот, о его смерти. Вот как это было. Он проснулся среди ночи испуганный, весь в поту: ему приснилось, что он умер… Он встал с постели, разбудил мадам Мицу и попросил у нее свечу. Мадам Мица знала его чудачества и уже давно ничему не удивлялась. Решив, что он затевает какой-то розыгрыш, она принесла ему свечу. Бордя зажег ее, перекрестился, улегся обратно в постель, глубоко вздохнул и… умер, отправился на тот свет, откуда никто еще никогда не вернулся. Никогда.

— Счастливчик! Это легкая смерть. Другие мучаются долгие месяцы. Иногда даже годы.

— После легкой жизни — легкая смерть.

— Но жизнь его, кажется, была не такой уж легкой. Я слышал, будто он даже в тюрьме сидел.

— Для Борди тюрьма все равно что пансион для отдыха.

Диоклециан грубо выругался. Он был явно расстроен.

— Какая, однако, свинья! Взял да и умер! И оставил меня на бобах! Мерзавец! Бестия!

Я спокойно слушал ругань Диоклециана. Поскольку лично мне Бордя не причинил никакого зла и я видел его один-единственный раз в жизни, у меня не было никаких оснований ругать Бордю. Не было оснований и защищать его. Но в конце концов вульгарная ругань Диоклециана стала меня раздражать. Я сказал:

— Насколько мне известно, этот Бордя был не такая уж свинья. Неужели ты думаешь, что я верю твоим словам? Я помню твои рассказы у художника. У тебя все свиньи.

На Диоклециана мои слова не произвели никакого впечатления.

— Поживешь — увидишь, — сказал он. — Да, разумеется, в свои молодые годы и боярин Бордя был умным, добродетельным и честным человеком. Когда он вернулся из Парижа с целой пачкой дипломов в кармане, многие пророчили ему блестящее будущее. Полагали, что он станет большим ученым. Другие думали, что он пробьется в министры или даже в премьер-министры… А чем все кончилось? Все его достоинства, природный ум, смекалка, талант — все пошло прахом, как будто все это унесла грязная вода нашей Дымбовицы. Ум, даже выдающийся, конечно, остался. Но он использовал его только на то, чтобы стать шантажистом и великим мошенником. Какое это вообще страшное зрелище — бухарестская жизнь. Этот город, возникший на болоте, этот ужасный город ненасытен. Он пожирает людей. Он вечно губит и пожирает людей. Проклятый! Хоть бы он их пожирал до того, как они превращаются в свиней. Так нет! Сначала он доводит их до полного свинства, а уж потом пожирает!

— Я не согласен, господин Дио…

— Ты не согласен? — На висках Диоклециана вздулись жилы. — У тебя еще молоко на губах не обсохло, и ты смеешь со мной спорить? — Он был взбешен и продолжал грубо, яростно: — Кто ты такой! Что ты знаешь о жизни?

Я с трудом успокоил его, и мы продолжали свой путь. Столица, хотя и украсилась в последние годы новыми домами и яркими витринами магазинов, в сущности, почти не изменилась. Город был таким же пестрым и неустроенным, как и во время войны, когда я попал в него впервые. Разбитые тротуары. Жалкие, неосвещенные улицы. Только на Каля Викторией и центральных бульварах горели фонари. И все же город имел свой неповторимый облик, свою прелесть. Я был влюблен в его сады и скверы, в его старинные улочки и переулки. Я надеялся, что проживу в нем всю свою жизнь, что сумею изобразить его на своих картинах, описать в своих книгах (как я уже говорил, в те годы я собирался стать не только писателем, но и живописцем).

Вдруг мы услышали выстрелы… Стреляли где-то неподалеку, в районе Дялул Спирей. Но никто из прохожих не остановился. Никого это не удивило. Жители Бухареста привыкли к стрельбе еще со времен немецкой оккупации. А после войны начались забастовки и демонстрации, которые тоже нередко кончались тем, что власти применяли оружие. Каждый раз, когда полиция и войска вмешивались в городскую жизнь и подавляли какую-нибудь забастовку, я невольно вспоминал 1907 год и кровавую расправу над восставшими крестьянами. И каждый раз меня бросало в жар. Но остальных жителей столицы такие воспоминания, по-видимому, не тревожили. Торговые люди были заняты — они обмеривали, обвешивали, норовили содрать побольше с живых или с мертвых. Аристократы и богачи развлекались. Где-то на окраине стреляют? Ну что ж, здесь, в центре, это никого не касается. Прохожие невозмутимо продолжали свой путь.

Но вот мы наконец подошли к дому Борди.

Ворота были широко распахнуты, на просторном дворе уже собралось несколько десятков человек, дожидающихся выноса тела. Лица собравшихся показались мне знакомыми. Ничего удивительного. Этих людей я ежедневно видел в кафе и в бодегах. Я встречал их и на Каля Викторией. Многих я знал по имени. Знаменитости! Это были сплошь знаменитости! Я ни с кем не раскланивался. Тогда я еще не был знаком со всеми знаменитостями. Но я уже тешил себя надеждой, что такой день наступит. И день этот наступил… Но радости он мне не принес. Он принес только грустные мысли об ушедшей молодости. А ведь казалось, что она будет длиться вечно!

Дом покойного Борди — одноэтажный барский особняк — не был чудом архитектуры. Зато внутри… Я не раз слышал о том, что дом Борди похож на музей, что он набит замечательными картинами, статуэтками, вазами, дорогими коврами и старинной мебелью. Всего этого я, конечно, никогда сам не видел. (Многого я еще тогда не видел. Пройдут годы, и я это увижу. Я увижу даже больше, чем мне бы хотелось.)

Посреди двора стоял помпезный катафалк, запряженный шестеркой лошадей в черных масках. Люди, обслуживающие катафалк, были в черных ливреях. Тут же неподалеку стояли музыканты. Они переминались с ноги на ногу и беспрестанно курили. На пороге дома я увидел уже немолодую, но все еще красивую голубоглазую женщину. По всей вероятности, это была хозяйка дома. И все же, судя по ее поведению, она не чувствовала себя здесь полной хозяйкой. Я взглянул на нее и увидел ее неловкую улыбку. Грусти на ее лице не было. Подведенные ресницы, тщательно накрашенные губы и эта улыбка достаточно ясно свидетельствовали о том, что горе ее не беспредельно.

Диоклециан церемонно поклонился и, стараясь придать своему голосу приличествующий обстоятельствам тон, сказал:

— Целую ручки, мадам Мица… Значит, умер бедняга Бордя! Отдал, как говорится, богу душу. Как раз тогда, когда он совсем этого не ожидал… И мы все, его друзья и почитатели, тоже этого не ждали.

Госпожа Мица лениво ответила:

— Ничего не поделаешь, господин Диоклециан. Я ведь столько раз предупреждала его, советовала остепениться. А он отвечал одно и то же. Зачем, говорит, мне остепеняться? Что мне угрожает? Я умру? Быть этого не может! Я никогда не умру. Богу я не нужен, да и сатану воротит от одного моего вида. И вот, полюбуйтесь: он умер! Он все-таки умер, и сейчас его повезут на вокзал.

— А почему на вокзал, мадам Мица? Покойников обычно отвозят на кладбище. Зачем покойнику вокзал?

Госпожа Мица усмехнулась:

— Не притворяйтесь, будто вы ничего не знаете, господин Диоклециан. Ведь он завещал похоронить себя в деревне, в Стольниче. Он говорил, что не желает после смерти быть ввергнутым в геенну огненную, он хочет лежать в чистой земле. Он говорил мне это много раз — и в шутку, и всерьез: «После смерти я желаю лежать в чистой земле». Я обязана исполнить его волю…

Я смотрел на Мицу. Кто она — жена или любовница? Я смотрел на знаменитостей из бухарестских кафе и с Каля Викторией. Я смотрел на гробовщиков и музыкантов. Вскоре я заметил, что все люди, собравшиеся во дворе, скучают. Им не хочется больше ждать. Но, собственно, почему не начинаются похороны? Служащие погребальной конторы теснились вокруг Мицы с таким видом, как будто они собирались хоронить ее, а не боярина Бордю. И я вдруг услышал, как один из них жалуется вслух:

— Сколько же нам еще придется ждать, мадам? Не пора ли выносить гроб и ехать на вокзал? Дорога-то дальняя… Надо сначала доехать до вокзала. Потом поездом до станции Стольнич. От станции до села тоже неблизко. Чего же мы дожидаемся?

— Можете положить покойника на катафалк хоть сейчас. Но ехать на вокзал пока еще нельзя. Вот… он не разрешает…

И мадам Мица показала на полицейского, стоявшего у ворот.

Диоклециан оживился. С его лица мгновенно слетела печальная маска, которую он надел, подходя к дому покойника. Поспешно оглянувшись на широкоплечего полицейского, он обратился к мадам Мице:

— Извините меня, дорогая, но я ничего не понимаю. Почему господин комиссар Ракеш не разрешает увезти покойника? В чем дело? Пусть покойник воскреснет, если я тут хоть что-нибудь понимаю!

— Покойник уже не воскреснет, — сказала мадам Мица с брезгливым сожалением. — Кто умер, тот мертв навечно. А что касается господина полицейского, то он, собственно, здесь ни при чем. Во всем виновата моя золовка, она подала жалобу, что…

Госпожа Мица не успела закончить фразу, потому что как раз в это мгновение появился небольшой отряд полицейских, предводительствуемый женщиной. Да, это была женщина! Но сразу было видно, что она не уступит любому мужчине. Даже внешне она походила на мужчину. Да еще на такого, который вырос, как говорится, на лоне природы. Это была широкоплечая, плотная женщина с обветренным, грубым лицом, с огромными ручищами. Вместо юбки на ней были широкие кавалерийские галифе. На ногах вместо туфель — огромные грубые башмаки. На плечах вместо пальто — добротная офицерская куртка. Само собой разумеется, у нее не было ни ридикюля, ни сумочки: она держала в руках хлыст… Вид этой бабы в мужских галифе был до того грозен и выразителен, что никто даже не посмел улыбнуться.

Диоклециан поспешно зашептал мне на ухо:

— Сестра покойного… Госпожа Агрипина Диду, по прозвищу Балаболка. Грозная баба! Не хотел бы я очутиться с ней ночью в одной комнате. А еще меньше — под одним одеялом…

Получив подкрепление, полицейский, торчавший у ворот, приступил к решительным действиям. Эти действия, видимо, были спланированы заранее, потому что комиссар Ракеш сразу же извлек из ножен свою саблю и заорал на весь двор:

— Всем присутствующим, включая гробовщиков и содержанку покойного, именуемую мадам Мица, выстроиться в два ряда вдоль забора! Согласно закону, приступаю к обыску. Музыканты, как военнослужащие, обыску не подлежат. Выполняйте приказание! Живей! Живей! Живей!.. Или вам не все ясно?..

Литераторы и актеры, пришедшие проводить покойника, заволновались. Многие были возмущены и стали решительно протестовать. Другие, наоборот, смеялись и охотно подчинились приказам полиции.

— Забавная история!

— Сумасшедшая история!

— А что тут удивительного? На похоронах такого человека, как боярин Бордя, все может случиться!

К Диоклециану подошел какой-то тонконогий молодой человек, вертлявый и суетливый.

— Вот так пассаж! — сказал он, захлебываясь от возбуждения. — Как ты думаешь, Диоклециан, если бы сам Бордя мог хоть на секунду открыть глаза, ему бы это понравилось? Я убежден, что да. Он бы, наверное, даже дал полицейским на чай… Вечером я подробно опишу эту историю в своем дневнике.

— Послушай, Скимбашу, — спросил Диоклециан, — а что, собственно, здесь происходит? Мадам Мица не успела мне сказать…

— Все очень просто. Неужели ты не в курсе? Сегодня утром, как только сестра Борди, знаменитая Балаболка, узнала о смерти братца, она немедленно примчалась сюда из своего загородного имения и потребовала, чтобы Мица отдала ей фамильные драгоценности. По закону сестра Борди — его единственная наследница. Мадам Мица ответила, что у покойника действительно были какие-то драгоценности, но он никогда не доверял их ей, Мице. И она знать ничего не знает. Балаболка тут же устроила обыск, перевернула весь дом, но ничего не нашла. На этом Балаболка, разумеется, не успокоилась и сразу же обратилась в прокуратуру. И вот прокурор прислал сюда полицию.

— Да, теперь все понятно, — сказал Диоклециан. — Семейные драгоценности Борди — бриллианты, рубины и все прочее… Да-да, каждый раз, когда умирает богач, выходит какая-нибудь история из-за его фамильных драгоценностей.

Тем временем комиссар Ракеш уже приступил к обыску. Мужчин он обыскивал довольно быстро, выворачивал им карманы, снимал с каждого шляпу и ощупывал подкладку, все это под смех и восклицания обыскиваемых. С женщинами он вел себя иначе: сначала просил у них извинения, потом приступал к обследованию содержимого дамских сумочек, а если женщина была молода, он долго не отпускал ее и без всякого стеснения запускал руки под ее корсет. Одна молоденькая дамочка кокетливо хихикала, когда ее так бесцеремонно обыскивали, зато другая, постарше, очень некрасивая, устроила комиссару скандал и чуть было не закатила ему пощечину.

Наконец пришла и наша очередь. На меня и на Скимбашу полицейский комиссар даже не посмотрел и ограничился самым поверхностным осмотром. Закончив дело, Ракеш обернулся к даме в галифе и категорически заявил:

— Не нашел!.. Ни одного камешка!.. Вы их тоже не нашли. Где же прикажете искать? Гробовщиков я уже обыскал. Может, прикажете обыскать и лошадей? Уж не думаете ли вы, что кто-нибудь засунул драгоценности им под хвост?

И раздраженный полицейский для смеху приподнял хвост лошади.

— Прошу убедиться, мадам! Если желаете — можете проверить. А я этого делать не стану.

Балаболка побагровела от ярости.

— Брось шутить, комиссар! Со мной шутки плохи! Я пожалуюсь министру внутренних дел, и тебя выгонят со службы… Я… я сестра бывшего депутата… Мой брат, покойный Бордя, — известный человек. Одно время он был депутатом. Если б он не умер, он стал бы министром. Или даже премьер-министром… Как ты смеешь со мной шутить!

— Прошу прощения, мадам. Я хорошо знаю, кто был покойник. Я не раз листал его досье… Но драгоценностей, которые вы ищете, я не нашел. Их здесь нет. Где я вам их возьму?

— Не знаю, — раздраженно оборвала его женщина в галифе. — Меня это не касается. Достань мне их хоть из-под земли — мне это все равно. Но ты обязан найти их. Покойник не двинется с этого места до тех пор, пока не будут найдены драгоценности! Иначе я взорву дом, а заодно и всю вашу префектуру! На что вы годитесь, тунеядцы несчастные? Брать взятки у мелких воришек и проституток?

Люди, проходившие по улице, останавливались, привлеченные скандалом. Вскоре уже и по ту сторону ворот собралась внушительная толпа. Тем временем гробовщики вынесли из дома открытый гроб, в котором лежал покойный Бордя, и установили его на катафалк. Я взглянул… Бордя лежал в гробу в новом сюртуке, в белой крахмальной рубашке с черным галстуком. Лик его уже успел потемнеть, словно он налился изнутри какой-то лиловатой жидкостью.

Старший гробовщик, который, по-видимому, уже потерял терпение, подошел к полицейскому комиссару.

— Господин комиссар, нам пора ехать. Госпожа Мица говорит, что, если мы еще задержимся, покойник опоздает на поезд… Для него заказан специальный вагон, и, если его вовремя не прицепят к пассажирскому поезду, идущему в Стольнич, придется ждать потом целые сутки.

Комиссар пожал плечами.

— Покойник не покинет двора, пока не будут найдены драгоценности. Хотя я уже обыскал решительно всех, не исключено, что драгоценности все же у кого-нибудь из присутствующих. Видимо, придется повторить обыск. На этот раз я заставлю всех раздеться догола. Это относится и к женщинам. Даже в первую очередь к женщинам…

Молодой человек по фамилии Скимбашу вдруг набросился на полицейского:

— А мы тут при чем? Обыщите еще раз мадам Мицу. Обыщите ее хорошенько и не забудьте заглянуть ей под юбку. Мадам Мица ничего не имеет против того, чтобы ей заглядывали под юбку.

Другой человек, которого я давно знал в лицо — это был известный карикатурист Рацэ, — тоже вмешался в разговор:

— Нет, — сказал он, — мадам Мица здесь ни при чем. Мы все знаем, кто она и откуда взял ее в дом покойный Бордя. Но драгоценности не у нее. Мадам Мица, конечно, не без греха, но она все-таки не воровка. Я готов за нее поручиться…

— А у кого же, по-вашему, драгоценности? — спросил полицейский.

— У покойника! — серьезно ответил Рацэ. — Если вы и в самом деле хотите найти драгоценности, обыщите покойника! Он ведь был великим мошенником. Боярин, ученый, тонкий знаток живописи, но в то же время — жулик. В Бухаресте, пожалуй, не было второго такого жулика, как Бордя. Однажды он даже сидел в тюрьме за жульничество. Я убежден, что он сам же и украл свои драгоценности. Украл, чтобы унести с собой в могилу. Ему не хотелось оставлять их мадам Мице, а тем более своей сестре, с которой он почти двадцать лет не разговаривал. Вы только посмотрите на нее — и все вам сразу станет ясно… Одну минутку, мадам, разрешите запечатлеть ваш несравненный образ…

Карикатурист тут же раскрыл свой блокнот, который он постоянно носил с собой, и принялся за работу.

Мадам Балаболка презрительно повернулась к нему спиной. Но Рацэ не остался в долгу:

— Спасибо, мадам! Я хотел запечатлеть ваше лицо, но слегка ошибся. Оказывается, оно находится в другом месте… Спасибо за то, что вы меня поправили…

Комиссар полиции задумчиво посмотрел на карикатуриста и сказал:

— Господин Рацэ, мне кажется, ваши слова не лишены основания. Это идея! Вполне в духе покойного…

И полицейский тут же приказал служителям погребальной конторы:

— Снимите гроб с катафалка! Немедленно! И поставьте его вот сюда… Так!

Гробовщики выполнили приказание и поставили гроб посередине двора. Ветер играл холеной бородкой покойника. Все, не отрываясь, смотрели на чернобородый лик с запавшими и почерневшими веками. Вокруг гроба началась легкая давка.

Комиссар полиции Ракеш, не обращая внимания на любопытных, принялся обыскивать покойника. Сначала он вывернул карманы его сюртука. Они были пусты… Ракеша это не остановило, и, продолжая обыск, он принялся ощупывать белую подушечку, на которой лежала голова усопшего. Я пристально следил за движениями руки полицейского — у него была широкая, сильная рука с короткими пальцами — и одновременно за выражением его лица. И я увидел, как оно вдруг преобразилось: рука что-то нащупала, в глазах полицейского вспыхнул огонек. Еще одно движение, и полицейский с нескрываемым торжеством извлек из-под подушечки то, что он искал. Драгоценности были завернуты в платок. Он развернул его и показал женщине в галифе:

— Это то, что вы ищете, мадам?

Сестра покойного быстро проверила содержимое платка и пожала плечами:

— Так и быть! Будем считать, что тут они все… Составляйте акт.

Мадам Мица подошла к Ракешу:

— А теперь можно отвезти покойника на вокзал?

— Разумеется! Само собой разумеется. Можете ехать. А мы останемся здесь. Надо составить акт. Без акта никак нельзя.

Обрадовавшись, что дело наконец закончилось, люди в черном поспешно установили гроб на катафалк и накрыли его крышкой. Кто-то крикнул: «Но-о-о!» — и лошади, старые жалкие лошади из бюро похоронных процессий тронулись в путь. Военные музыканты, выстроившись в два ряда, последовали за катафалком. Когда они выходили из ворот, дирижер подал знак и музыканты заиграли похоронный марш.

Печальный ветер мягко бил в лицо тем, кто следовал в погребальном шествии. Стая воробьев, облепившая старую акацию у ворот дома Борди, снялась с места и ливнем метнулась на соседний двор. Мне показалось, что вместе с воробьями улетает и время. Исчезает, растворяется и частица моей собственной жизни…

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Где-то неподалеку звонили колокола, а с Дялул Спирей по-прежнему доносились звуки одиночных выстрелов. Жители ближайших домов распахнули окна и смотрели на похоронную процессию. Я шел в самом хвосте один, но вскоре со мной поравнялся уже знакомый мне молодой человек с неприятной наружностью — Скимбашу. Он спросил:

— Ты знаешь, кто я такой?

— Да, знаю…

— А мои произведения ты читал?

— Успокойся, читал. И даже перечитывал…

На прыщавом лице Скимбашу появилась самодовольная улыбка — он был счастлив.

— Ну и как? — спросил он. — Какого ты мнения о моих сочинениях? Только честно…

Я хотел сказать ему какую-нибудь гадость, но почувствовал, что на это я не способен. Мне стало жаль этого плюгавого юнца, и я сказал:

— Мне понравился твой рассказ о буйволах… Однако…

Скимбашу быстро схватил меня за руку:

— Однако? Что однако? У тебя есть замечания? Ты смеешь меня критиковать?

Я осторожно попытался растолковать ему, что в своем рассказе он обнаружил полное незнание деревенской жизни: буйволов не подковывают. Но это не произвело на него никакого впечатления. Он гордо сказал:

— Возможно, что твои замечания справедливы. Но все это не имеет никакого значения. Главное то, что я талантлив. Я почти гениален. И я буду знаменитым писателем. Покойник, которого мы теперь провожаем, это знал. Что касается твоих замечаний, то, судя по всему, ты слишком недавно приехал из деревни. Ты еще деревенщина.

Я молчал. Пусть говорит все, что ему заблагорассудится. Дорога к вокзалу казалась бесконечной. И похоронная процессия навевала на меня отчаянную скуку. Пусть этот гений выскажется. А может, он и в самом деле гениален? Меня он назвал деревенщиной. Возможно, что он прав. Зачем я здесь? Зачем провожаю в последний путь боярина Бордю, которого я и видел-то всего один раз в жизни? Зачем я трачу на это два-три часа моей собственной жизни, ведь они никогда не вернутся… (Ни один прожитый час никогда уже не возвращается.)

Военный оркестр продолжал играть похоронный марш. Я вспомнил, что у этой мелодии есть и слова, смысл которых в том, что покойник уже пресытился жизнью — пора и на кладбище… Процессия приближалась к Северному вокзалу — впереди черный катафалк, за ним люди в черных ливреях, а уж потом все остальные, со скорбно опущенными головами. Замыкали шествие несколько извозчиков.

На Каля Гривицей, людной улице, ведущей к вокзалу, было, по обыкновению, шумно: неслись извозчичьи пролетки, кричали разносчики-олтяне — мальчишки в узких белых штанах и длинных рубахах, с лотками на головах. На этой улице было множество дешевых отелей, бодег и кафе, выполнявших заодно функцию публичных домов. Всюду: перед открытыми дверьми этих заведений и на тротуарах — стояли проститутки. Здесь был особый мир, живой, пестрый, неугомонный…

Скимбашу, заметив, что я здесь свой человек и даже раскланиваюсь с некоторыми прохожими, пришел почему-то в неописуемое волнение.

— Не смей только писать об этом районе, — сказал он.

— Это почему же? — удивился я.

— Потому что я уже задумал отобразить его в большом романе. Это будет великая книга. В ней я покажу все страсти, все горести и все превратности этого мира.

— Очень хорошо. Попробуй. Но ведь такую книгу, в сущности, уже написал Леон Ванич. И сделал это с большим талантом и превосходным знанием дела.

Скимбашу побледнел.

— Когда? — воскликнул он. — Где?

— Роман Ванича называется «Каля Гривицей». Я читал его в рукописи, но он уже принят к изданию у «Сочека».

Скимбашу схватился за голову.

— О мерзавец!.. Он меня погубил! О негодяй! Представь себе, я ведь тоже собирался назвать свой роман «Каля Гривицей». Отличный заголовок, не так ли?

— Ну и что же? Заканчивай свой роман. Читатель сначала прочтет книгу Ванича, а потом твою и скажет: из двух романов о Каля Гривицей лучше…

— Чей?

— Твой, разумеется. Ты же гениален, а Леон Ванич всего лишь талантлив. Правда, он очень талантлив, но от таланта до гения…

Скимбашу мрачно сказал:

— Ты еще насмехаешься?

Написать роман о Каля Гривицей — это и в самом деле была неплохая идея. Как она пришла в голову Леону Ваничу? С тех пор как он приехал в Румынию, а это случилось всего лишь несколько лет назад, он поселился в третьеразрядной гостинице на Каля Гривицей. Каждую ночь там что-нибудь происходило: скандал, или поножовщина, или самоубийство. Отличный наблюдательный пункт для писателя. Леон Ванич вскоре познакомился с самыми живописными обитателями Каля Гривицей. И естественно, начал писать о них роман. (О том, что произошло потом с Леоном Ваничем и его романом, я расскажу как-нибудь в другой раз. Разумеется, если буду жив и у меня будет для этого достаточно времени.)

Мы наконец подошли к Северному вокзалу. Движение остановилось, пропуская траурную процессию: с тех пор как существует мир, покойники всегда пользовались этим правом, им всегда уступали дорогу. Гроб сняли с катафалка и понесли на перрон. Священники, сопровождавшие похоронную процессию — их было трое, они следовали за нами на извозчике, — отслужили короткий молебен. После этого гроб внесли в вагон. Вслед за покойником в вагон вошли мадам Мица и еще несколько человек, близких семье Борди. Все остальные участники похоронной процессии были рады, что наконец освободились от своей печальной обязанности, и, как только поезд тронулся, тотчас же разошлись в разные стороны. Я ушел вместе с Диоклецианом. За нами увязался Скимбашу. Когда мы снова проходили по Каля Гривицей, проститутки, стоявшие на тротуарах, пытались зазвать нас к себе и отпускали в адрес Скимбашу соленые шутки…

Впрочем — довольно… Я не стану рассказывать обо всем, что видел и слышал в тот памятный день. Скимбашу давно умер, точнее, его давно убили. Но я жив, и мне нужно быть осторожным: никогда не следует выкладывать все, что знаешь.

Мы приближались к Каля Викторией. Несмотря на уличный шум, мы снова явственно слышали выстрелы. И снова нам показалось, что стреляют где-то на берегу Дымбовицы, в районе Дялул Спирей. Впереди нас шли художник Антоница и карикатурист Рацэ. Я услышал их возбужденные голоса:

— Стреляют на берегу Дымбовицы, — сказал Антоница. — Стреляют в рабочих. Еще не стемнело, и мы могли бы сделать несколько зарисовок.

Диоклециан обернулся ко мне:

— А тебе не хочется туда пойти?

— Если и ты пойдешь…

— Я? О, нет! Хватит с меня на сегодня и одного покойника. Я пойду в кафе. Приглашаю и тебя на чашку кофе. Согласен?

Как во хмелю провел я все утро: похороны, путь до вокзала в похоронной процессии, Каля Гривицей с ее размалеванными проститутками, прыщавый гений Скимбашу и его дикие рассуждения… И я сказал:

— С удовольствием, господин Диоклециан. Принимаю ваше приглашение.

— А меня ты не зовешь? — обиделся Скимбашу. — Неужели ты, Диоклециан, настолько скуп, что боишься пригласить еще одного человека?

— Ну что ж, приглашаю и тебя, — ответил Диоклециан. — Если тебе так хочется.

— Да, хочется… Впрочем, не из-за кофе. Я пойду с вами лишь для того, чтобы ввести тебя в лишний расход.

Пройдя мимо террасы Отетелштяну, мы остановились у входа в «Кафе де ля рэ». Антоница и Рацэ отправились дальше, к набережной Дымбовицы.

— Зайдемте сюда, — предложил Диоклециан.

Скимбашу был разочарован: он ждал, что Диоклециан поведет нас в «Капшу». Но я сказал:

— Мне нравится это кафе. Тут выступает замечательный скрипач — Чиолаку. В «Капшу» я бы не пошел. Там все очень дорого и пошло. «Капша» для снобов.

Мы вошли в кафе. Хотя оно и было расположено в центре города, но считалось третьеразрядным заведением. Внутри было душно, пахло чем-то кислым. Мы долго искали, где нам сесть, пока не нашли свободный столик рядом с оркестром. Знаменитый скрипач Чиолаку, не обращая внимания на многоголосый гомон, играл старинный сентиментальный романс. Мне стало грустно, и я подумал: «А что, если Диоклециан прав и я сам уже начинаю превращаться в мелкого, ничтожного человечка, каких в этом городе тысячи? Чем дольше я здесь живу, тем больше чувствую себя каким-то никчемным. А что, если бухарестская трясина уже начала медленно засасывать и меня? Если это так, то лучше мне умереть». И я вдруг вспомнил народную песенку:

Счастлив в мире только тот,

Кто в младенчестве умрет…[5]

Мой брат Алексе умер младенцем — он прожил всего семь дней. Значит, он умер, даже не начав жить. Что же он этим выгадал? В чем состояло его счастье? А вот я до сих пор жив. Я счастливее его? Что же лучше: умереть или жить, все-таки жить и верить в жизнь? Суметь избавиться от всего, что мешает этой вере?

Кафе было переполнено. Сквозь густой табачный дым я все же узнал кое-кого из сидящих за соседними столиками: литературного критика Катона Боериу, романистку Таню Тулпину.

Вскоре в кафе появились карикатурист Рацэ и художник Антоница. Они сели за наш столик, и нам пришлось потесниться. Увидев художников, официант сразу же подошел к ним, чтобы принять заказ. («У нас уважают и хорошо обслуживают артистическую публику!» — таков был девиз «Кафе де ля рэ».) Карикатурист попросил большую чашку кофе без сахара, а Антоница заказал двойную порцию рома. Официант принес заказанное. Рацэ пригубил из своей чашки, Антоница одним глотком выпил половину рома, и у обоих сразу развязались языки.

— Убийцы! — мрачно пробормотал Антоница. — Настоящие убийцы! Вы знаете, что там произошло? Вот, полюбуйтесь…

И он показал нам зарисовку, которую сделал на берегу Дымбовицы: трупы на мостовой… Убитых было человек пять-шесть, и они лежали в самых причудливых позах: одни лицом вверх, широко раскинув руки, другие на боку, а двое припали лицом к земле, словно пытаясь обнять грязные камни брусчатки. Глядя на этих несчастных, можно было легко представить себе, как их настигла смерть.

Все сидевшие за столом молча разглядывали рисунки. Я смотрел с мукой и болью… Ничего другого я ведь не смогу сделать — могу только вот так смотреть и молчать. (В те годы мне и в голову не приходило, что нужно действовать. Вернее, я не верил ни в какие действия. В артистической среде тогда трудно было встретить человека, верящего в необходимость и действенность социальной борьбы. Горечь, запавшая в мою душу в те далекие времена, еще не совсем изжита мною и поныне. Что касается расстрелянных, то их я видел тогда не в первый раз. И, разумеется, далеко не в последний.)

Оркестр продолжал играть, но в кафе было так шумно, что вряд ли кто-нибудь прислушивался к музыке. Дамы, сидящие за соседними столиками, ели пирожные. Мужчины пили кофе, чай с ромом, а кое-кто — напитки покрепче. В переполненном зале было жарко и душно от папиросного дыма, запахов кухни. Попивая коньяк или ром, мужчины обменивались новостями:

— Сегодня на бегах снова все призы достались лошадям из конюшни Маргиломана.

— Лошади Маргиломана еще берут призы, но сам он давно превратился в политический труп.

— Маргиломан стал трупом, потому что немцы проиграли войну. Если б они победили, Маргиломан остался бы премьером на всю жизнь. У нас всегда так — политическая карьера зависит от иностранных держав…

Почему убили людей, которых запечатлел в своем альбоме художник Антоница? От кафе, где мы сидели, до мостовой, на которой лежали тела убитых, было не дальше километра. Полицейские не торопились их убрать. Они даже выставили охрану, чтобы этого не сделали родственники убитых. Пусть мертвые подольше останутся лежать на улице для устрашения живых!

Карикатурист Рацэ тоже сделал несколько зарисовок. И он нам их показал. Карикатурист запечатлел не жертвы, а убийц.

Полицейские!.. Их лица почему-то показались мне страшно знакомыми. Хотя они и были очень разные. Что за наваждение? Пристально вглядываясь в рисунки Рацэ, я наконец понял, почему эти лица кажутся мне знакомыми. Потому что все они напоминают лицо короля Фердинанда: острая бородка, усы в струну, узкие глаза… Да-да, это его лицо, лицо главного убийцы, который и отдал приказ стрелять в живых людей…

Антоница выпил двойную порцию рома и заказал еще одну. Потом еще… Лицо художника побледнело и приобрело желтоватый оттенок, а глаза, наоборот, стали темнее… Мне показалось, что он уже ничего не видит. Продолжая напиваться, он все еще бормотал, ни к кому не обращаясь:

— Убийцы!.. Убийцы!.. Грязные убийцы!..

Оркестр Кристаке Чиолаку исполнил «Звездочку». На эстраде появилась певичка — толстая, круглолицая девица с большими некрасивыми зубами. Вместо серег у нее в ушах болтались золотые турецкие монеты. Она запела, вернее, закричала вызывающе и требовательно:

Ты, канувшая в вечность, бездонную, глухую,

Любимая так страстно, звезда моей души,

Которую я помню веселую, живую,

Когда с тобой друг друга любили мы в тиши…

За соседним столиком критик Катон Боериу медленно пил кофе. После каждого глотка он как будто вспоминал что-то очень печальное и тяжело вздыхал. Таня Тулпина беспрестанно курила и делала вид, будто она не замечает, что сидящий рядом репортер Медик поглаживает под столом ее колени. За другими столиками сидели другие представители того же пестрого и призрачного литературно-артистического мира. Вот композитор Кастиглионе — большеголовый, кудрявый, поражающий своей грубо-великолепной мужской силой. Вот женщина — скульптор Буху. Вот журналистки Лучия Коралиу и Аида Мак, а рядом два молодых начинающих поэта, которым эти журналистки, женщины уже не первой молодости, оказывают покровительство. Женщины выводят этих юнцов в свет, таскают их по ресторанам и кафе, доказывая тем самым, что не только мужчины имеют право содержать любовниц.

Антоница продолжал бормотать:

— Эти рисунки… Эти сегодняшние зарисовки… Может, настанет день, и они войдут в историю…

Над городом, надо всем миром сгущались сумерки. Сумерки были и у меня на душе. Потом наступила ночь. В табачном дыму плохо освещенного зала уже трудно было различить лица, но сквозь шум голосов явственно слышались ругательства. В Бухаресте свирепствовала тогда странная мода осыпать друзей и знакомых ругательствами. Именно это считалось доказательством любви и уважения к ним. Но за нашим столиком ругань носила несколько иной, более прозаический характер.

Я часто бывал в те годы в бухарестских кафе и встречал там немало вертлявых прощелыг, непризнанных гениев, поганеньких лжецов. Но юный Скимбашу, сидевший с нами за столиком, вызывал у меня содрогание. У меня даже мелькнула мысль: не сумасшедший ли он. Услыхав, например, слово «смерть», случайно произнесенное одним из нас, Скимбашу пришел в сильное волнение и заорал на все кафе:

— Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!.. Ни теперь, ни потом!.. Я не хочу умирать!..

Диоклециан, знавший его давно, положил ему руку на плечо и твердо сказал:

— Ладно, успокойся! Я поговорю со старухой и попрошу, чтобы она тебя не трогала. Попрошу дать тебе возможность прожить до той поры, когда наступит конец света. Надеюсь, она мне не откажет — ведь я столько раз рисовал ее портрет.

— А я хочу жить и после того, как наступит конец света!

— Вот этого я тебе обещать не могу, — мягко сказал Диоклециан. — По этому вопросу тебе придется договориться с самим господом богом… Попроси святого Петра — может, он и устроит тебе короткую аудиенцию у господа бога.

Прыщавый юнец все еще не мог успокоиться. Он негодовал:

— Я всегда знал, что ты мерзавец, Диоклециан. Я это знал еще до того, как мы познакомились… Ты мерзавец и хулиган… Другого такого нет на свете…

— Но это же хорошо, — спокойно отвечал Диоклециан. — Ты дурачок, Скимбашу. Если на свете был еще один такой, я не представлял бы никакого интереса. Весь смак в том, что я единственный и неповторимый…

Опьяневший Антоница продолжал бубнить свое:

— Убийцы!.. Убийцы!.. Грязные убийцы!..

Я подозвал официанта и заказал двойную порцию рома. Мне хотелось напиться, но, выпив ром, я не почувствовал облегчения. Все так же ужасен был этот тесный, жаркий зал кафе, в котором то и дело раздавались нескладные, хмельные голоса посетителей. По-прежнему за столом продолжался ничего не значащий, в сущности, крайне пошлый разговор.

Поздно ночью к нашему столу подсел поэт Аким Дуду. Вы никогда не слышали это имя? Очень может быть. Но в те годы Аким Дуду был знаменит. Многие считали его талантливым, чуть не гениальным, как Эминеску. Другие думали, что он попросту мошенник, ловко умеющий производить впечатление настоящего поэта. Что касается меня, то я не придерживался ни того, ни другого мнения. Аким Дуду был мне попросту безразличен. И вот я оказался с ним за одним столом. Это был высокий и очень худой молодой человек, рыжий, голубоглазый, с опухшими веками и тонкими, как палки, руками. Одет аккуратно и чистоплотно, но очень бедно: почему-то казалось, что костюм его — с чужого плеча. Вероятно, он сшил его себе еще дома, в Трансильвании, откуда был родом, а в столице костюм изрядно обтрепался. К тому же поэту жилось в Бухаресте не очень-то легко, и он, по-видимому, сильно отощал. Несмотря на то что осень еще не начиналась, он уже ходил в галошах.

Диоклециан счел нужным упрекнуть его:

— Послушай, Дуду, почему ты не пришел проститься с боярином Бордей?

Поэт рассмеялся:

— Покойник заметил мое отсутствие и обиделся?

— Покойники не обижаются, — спокойно сказал Диоклециан. — Однако это был твой долг прийти на похороны. Он помогал тебе деньгами. Ты ел его хлеб, пил его вино, спал с его любовницей. Если бы он не умер, ты, вероятно, сожительствовал бы и с ним самим. Стало быть, ты обязан был явиться на похороны. Вот я, например, не имел никакой пользы от покойного и все-таки пришел на похороны…

— Я боюсь покойников, — признался Аким. — Ты ведь это знаешь, Диоклециан. Они внушают мне страх. Если б только можно было, я охотно убежал бы и со своих собственных похорон.

Антоница прервал его и спросил:

— Дуду, тебе известно, что наши бандиты снова стреляли в рабочих и убили несколько человек на берегу Дымбовицы? Кстати, это произошло в двухстах шагах от Дворца правосудия.

— Знаю, — сказал Дуду. — Я уже все знаю. Поэтому я и решил окончательно покинуть страну. Страна, где правительство расстреливает людей только за то, что они посмели устроить демонстрацию, — не для меня. Я убежден, что здесь, в Бухаресте, еще произойдут ужасные события. Я в этом совершенно убежден…

— Что же ты собираешься сделать?

— Уехать в другую страну. Во Францию. Поселюсь в Париже, получу французское подданство. Там я буду в безопасности. Никто меня там не тронет, никто не упрекнет меня в том, что я рыжий, или в том, что у меня красные веки. Мне очень мало нужно: ручка, чернила и стопка чистой бумаги. Разумеется, мне нужна и комната, скромная комната, в которой зимой было бы тепло. А писать я буду по-французски. Я уже довольно прилично владею этим языком. Живя в Париже, я освою его по-настоящему.

Антоница вдруг заорал:

— Вот как! Удираешь в Париж? Ручка, чернильница, стопка бумаги, французские стишки? Какой ты молодец! А почему бы тебе не остаться? Оставайся здесь и борись против хулиганов, если у тебя есть талант. Пиши! Но не чернилами… Кровью! Сочиняй стихи не для сентиментальных барышень и проституток. Сочиняй памфлеты! Восстань против хулиганов и бандитов!

— Не желаю пачкать свое перо политикой. Я за чистое искусство. Моя поэзия чиста… Мои стихи — мечты о счастье, о любви, о ликующей, исступленной страсти. Вот послушайте…

Было похоже, что он впал в гипнотический транс. Зажмурив глаза и вскинув голову, он начал декламировать стихи, в которых шла речь о свежей утренней росе и о майской зелени, о телятах, резвящихся на лугу, о прозрачном горном воздухе и крупных звездах, горящих в высоком небе… Потом о некой босоногой девушке, которую зовут Ионица и от которой исходит запах свежего сена и спелых яблок…

Он быстро устал. Я подумал, что он, наверно, уже давно не всегда обедал, что, скорее всего, его усталость — прямое следствие самого вульгарного и самого прозаического голода.

Пока Аким отдыхал, медленно попивая крепкий кофе, заказанный для него Диоклецианом, Антоница сказал:

— Хулиганство и варварство распространяются по всему миру. И никто из нас не уйдет от своей судьбы, куда бы он ни уехал, где бы ни спрятался. Не прятаться нужно, а бороться! Вот ты, Аким, говоришь, что собираешься уехать в Париж. Запомни мои слова: хулиганы настигнут тебя и в Париже. А что касается чистого искусства… это всего лишь слова, пустые слова. На свете нет ни чистых людей, ни чистого искусства.

Антоница внезапно умолк, словно у него отнялся язык. Но даже в его молчании было что-то высокое, грозное… Мы продолжали сидеть, тесно прижавшись друг к другу, усталые, опустошенные. Мы продолжали заказывать черный кофе, ром, коньяк, все это по очереди то появлялось, то снова исчезало со стола. Вместо того чтобы поесть по-настоящему и утолить голод, мы заказывали пирожные с кремом. Среди нас были и пожилые люди, но и они вели себя безалаберно и легкомысленно, как и полагалось так называемой богеме, к которой мы все принадлежали.

Дуду Аким попросил Диоклециана заплатить за него по счету — он выпил всего лишь чашку кофе — и стал прощаться. Почему-то он счел себя обязанным извиниться и объяснить, куда он идет.

— Меня ждет Лола-Лола, моя невеста. На будущей неделе в «Круглом театре» состоится премьера пьесы «Женщины моря», в которой моя невеста получила главную роль. Она теперь репетирует с режиссером Митикэ Арапу, и мне хочется успеть на репетицию.

Как только он ушел, Скимбашу уточнил, в чем тут дело.

— Она репетирует с Митикэ Арапу!.. Чушь! Он идиот, этот Дуду. Арапу попросту живет с Лола-Лолой. Я записал это в своем дневнике еще весной. К тому же Арапу торгует Лолой. На днях я видел их в ресторане в компании одного толстого, безобразного дельца из Плоешти. Не станет этот денежный мешок угощать их обедом в дорогом ресторане просто так, за красивые глаза.

Чиолаку под аккомпанемент оркестра продолжал развлекать посетителей кафе. Музыкантам было наплевать на то, что уже перевалило за полночь. Наплевать им было и на то, что боярин Бордя умер, а на берегу Дымбовицы, менее чем в километре от кафе, все еще лежали на мостовой трупы убитых рабочих. Чиолаку играл одну из самых популярных песенок того времени. Ее пела уже другая певица — крашеная блондинка с пухлыми губами.

Крест березовый и белый

Над вершиною туманной,

Ты о ком же нам расскажешь,

Одинокий, безымянный?

Сколько чувств рождала во мне эта песня! Я закрыл глаза и вошел в золотые ворота мечты… Исчезло кафе, в котором я сидел, не было больше моих собеседников. Зато я довольно ясно увидел сцены Балканской войны… Я увидел безобразный лик войны в горах Трансильвании и Молдовы. Я увидел тех двух молодых людей, которые сочинили «Белый березовый крест». Оба были в солдатской одежде, оба участвовали в войне. Один из них, ставший впоследствии моим врагом (я неоднократно полемизировал с ним в газетах, это было потом, а тогда, в кафе, я еще не знал, что так будет), после войны получил кафедру в университете. Другой, самый талантливый, сошел с ума. Грязный, опустившийся, голодный, больной, выходил он по вечерам на Каля Викторией. Он выходил на охоту — ведь даже неустроенному неудачнику все же нужны были хоть какие-нибудь деньги, чтобы оплатить свой ночлег и жалкую еду. Я часто видел, как он шагал по Каля Викторией, как развевались его сухие с проседью волосы и полы неизменного сюртучка, чрезвычайно старомодного; в лацкане этого сюртучка всегда торчала свежая красная гвоздика. Вступая в разговор со знакомыми, этот опустившийся человек, переносивший свое несчастье с каким-то смакованьем, обращался к ним на изысканном французском языке. А закончив разговор, протягивал руку…

Что такое жизнь? Почему умный, талантливый человек, который мог бы жить не хуже и даже лучше многих, несчастен? Я не знал. Почему жизнь принимает столь уродливые формы? Этого я тоже не знал. Я жил напряженно, тревожно, упивался своей наблюдательностью, но легко впадал в тоску, в отчаяние. Иногда я думал: а почему именно я должен понять то, чего никто не понимает? Я часто держался с людьми заносчиво, хотя и чувствовал в себе потребность быть добрым и простосердечным.

Мы все еще сидели в кафе… Со стороны можно было подумать, что мы уже напились и у нас попросту не хватает сил подняться из-за стола. И все-таки мы продолжали пить кофе, есть пирожные и слушать музыку. А в нескольких кварталах от кафе, в котором мы сидели, на мостовой валялись трупы. Почему этих людей убили? За что они умерли? Кто предопределил их смерть? А мы, сидящие теперь в кафе, почему мы остались живы? Какое значение и какой смысл имеет наша жизнь? Жить только для того, чтобы жить? На дворе уже ночь. Но скоро наступит день. Потом снова ночь. И так далее… И так далее… До каких пор?

Крест березовый и белый,

Весь исхлестанный ветрами,

Лишь луна тебя украсит

Ночью белыми венками.

Как невидимой рукою,

Смоет надпись дождь упрямый,

И от бури покосится

Белый крест, стоявший прямо, —

пела певичка.

Беда не в том, что прогнил и погибнет березовый крест. Невыносимо было то, что гибли люди. Впрочем, одни гибли, а другие рождались. В газетах печатались таблицы, доказывающие небывалый рост рождаемости. Настанет день, когда на земном шаре будет столько людей, что они вынуждены будут стоять, плотно прижавшись друг к другу. Вот тогда начнется совершенно новая жизнь…

Я случайно посмотрел на Людовика Скимбашу. Его почему-то лихорадило. Потом он стал жаловаться вслух:

— Живот болит! Хотя я и гениален, у меня, как и у обыкновенных людей, лишенных таланта, есть и желудок, и кишки… И вот, представьте, у меня заболел живот!

Рацэ презрительно посоветовал:

— Зачем ты нам об этом рассказываешь? Иди в уборную!

Скимбашу ушел. Но вскоре он вернулся и, наклонившись к Диоклециану, зашептал ему на ухо:

— Одолжи мне пять лей! Не спрашивай, для чего они мне нужны… Умоляю — пять лей!

Диоклециан не стал ни о чем спрашивать. Он порылся в кармане, нашел пять лей и отдал их Скимбашу. Тот схватил деньги и, забыв поблагодарить, помчался назад, в уборную. Я вопросительно посмотрел на Диоклециана. Он сказал:

— Ты не понял? Там… надеюсь, ты представляешь себе, где именно… Там сидит немая… Понимаешь? Несчастная немая женщина, которая за пять лей…

А когда зима покроет

Снегом мир оледенелый,

Под сугробами исчезнет

Крест березовый и белый.

Под сугробами исчезнет! Все мы когда-нибудь исчезнем, превратимся в горсть праха. И все это знают. И забывают. Или притворяются, что забывают. За пять лей… Немая! За пять лей, немая… Другие делают это за большие деньги. Иногда за платье. Иногда за целое поместье. Или за поездку в Париж… А немая — за пять лей. Только за пять лей… Немая… Немая… Немая… Многие смотрят на нее с презрением. Многие не считают ее человеком…

Я попросил Диоклециана, пригласившего меня в кафе, заплатить по моему счету и, попрощавшись, вышел на улицу. Холодный ночной воздух мгновенно оживил меня. Каля Викторией была пуста. Я направился вниз, по направлению к Дымбовице. Решил пойти туда, где лежат убитые. Я все ускорял шаги. Я хотел видеть мертвых, чтобы, прикоснувшись к их смерти, найти в себе силы жить дальше, жить дальше этой жалкой жизнью…

Кто же помнит, что схоронен

Старец здесь, святой и строгий —

Крест березовый и белый

У обочины дороги.

Ветры этот крест повалят,

Он рассыплется и сгинет,

Только борозду земную

Кто схоронен — не покинет.

Крест березовый и белый

Над вершиною туманной,

Ты о ком же нам расскажешь,

Одинокий, безымянный?

Печальные строки о березовом кресте все еще звучали во мне. Какому-то заветному душевному звуку отвечали эти строки. Сколько чувств рождала дивная мелодия Ионела Ферники!

Так было тогда… А до того, что теперь, было еще далеко, очень далеко, целая вечность!

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Теперь к дому, в котором я жил в Телиу, подходили все новые и новые группы молодежи. Я наблюдал за ними из окна. Они шли, как дети и подростки, направляющиеся в свою школу. Я смотрел на них с большим любопытством. Перейдя к зданию уездного комитета партии, они весело здоровались с привратником — похоже было на то, что он знал их всех в лицо, — и входили в дом. Я слышал, как они шагали по коридору к большому залу, где обычно проводились собрания. (В нашей жизни собрания были новинкой. Но мы быстро к ним привыкли. Иногда нас созывали для обсуждения действительно важных вопросов, от которых зависела вся наша дальнейшая жизнь. А иногда собрания проводились просто так, для галочки, для отметки в плане. Но и в том и в другом случае мы затрачивали на них слишком много времени. И слишком много слов.)

…В соседней комнате или в коридоре кто-то сильно хлопнул дверью, и Орош проснулся. Открыв глаза, он озабоченно спросил:

— Восемь? Почему ты меня не разбудил? — Он приподнялся на кровати, потягиваясь и протирая глаза: — Сейчас попытаюсь связаться с Бухарестом по телефону.

Через несколько минут он уже стоял в своем кабинете с телефонной трубкой в руках. Сначала он вызвал министерство внутренних дел и рассказал о ранении Цигэнуша, Потом он рассказал кому-то о товарище Бэрбуце. Это был странный разговор. Человек, с которым он говорил, хотел знать подробности. Но тот же человек останавливал Ороша, как только тот начинал сообщать конкретные факты. Он делал это под предлогом, что телефон не лучший способ для передачи секретной информации.

Орош ни разу не повысил голос. Я снова позавидовал его выдержке. Поговорив с министерством внутренних дел, он вызвал центральный комитет партии. И начал все сначала. Но теперь его никто не останавливал, и лицо Ороша прояснилось. Он горячо поблагодарил товарища, с которым разговаривал, и, положив трубку, сказал:

— Все это мне не нравится. Не нравится мне то, что происходит в Бухаресте. В министерстве внутренних дел говорят одно, а в центральном комитете — другое.

— С кем ты разговаривал в министерстве?

— С человеком, имеющим прямое отношение к избирательной кампании в нашем районе, — с Алистаром Мынзу.

Услыхав это имя, я не мог скрыть своего удивления:

— Алистар Мынзу работает в министерстве внутренних дел?

— Да. А разве ты его знаешь?

— Еще бы! Впрочем, я не видел его много лет. Я думал, что он сбежал… Умер… Алистар Мынзу…

Старый мир умер, но люди этого мира продолжали здравствовать и действовать. Они будут здравствовать еще много лет.

— Алистар Мынзу не умер и не сбежал. Он вошел в приятельские отношения с одним ответственным лицом, и его назначили инспектором министерства внутренних дел. Как это ему удалось, я не знаю. Но тем не менее это факт. Алистар Мынзу теперь большая шишка в министерстве.

Алистара Мынзу я знал давно. Еще с тех времен, когда жил в родном селе Омида. В те времена Алистар Мынзу, только что закончивший юридический факультет, получил назначение в наш район. И вот, поднимаясь ступень за ступенью, он добрался до министерства внутренних дел. Это называется: сделал карьеру.

— Его оставили в министерстве как специалиста, — уточнил Орош. — Лично мне кажется, что нам нужны совсем другие специалисты, а таких, как Мынзу, давно следовало бы гнать в шею… Но, видимо, не все придерживаются такого мнения… Во всяком случае, надо считаться с фактами.

— Послушай, Орош, вот ты разговаривал с министерством внутренних дел и с центральным комитетом партии. Чьи указания ты будешь выполнять — министерства или ЦК?

Орош был удивлен моим вопросом:

— Как это чьи инструкции я буду выполнять? Разумеется, только инструкции центрального комитета. Я ведь не государственный служащий. Для меня существует один закон — слово партии.

Пока мы разговаривали, пришел префект Бушулянга. Его сопровождал Мосорел Бэрбуца. Префект был в отличном настроении.

— Ну-те-с, — сказал он весело, — как спалось? Как поживает товарищ Цигэнуш? Я встретил вчера доктора Дарвари, и он с большой похвалой отозвался о товарище Цигэнуше. Больной мужественно перенес операцию. Да, он сильный человек, товарищ Цигэнуш.

Глядя префекту в лицо, Орош спросил:

— А где вы встретили Дарвари?

Бушулянга ответил преувеличенно спокойно:

— На улице. Город у нас маленький. Стоит только выйти на улицу, и обязательно встретишь знакомых.

Орош усмехнулся, но ничего не сказал. Мосорел Бэрбуца, который явно не успел выспаться и все время зевал, вмешался в разговор:

— Не пора ли открыть собрание, товарищи? Давайте приступим к делу серьезно, по-рабочему.

Когда мы вошли в зал, он уже был битком набит молодежью. Вглядываясь в лица собравшихся, я был поражен их бледностью, худобой, у многих молодых людей были оливково-зеленые лица с бескровными, пепельными губами. Я подумал: все это от недоедания… Я видел на своем веку немало голодных людей. Было время, когда я и сам голодал… Молодых людей не так жалко, молодые поправятся, забудут… Молодым еще жить да жить.

Голод — прямое следствие войны. Но разве только война виновата? Я видел голодных и до войны. И нищие села я видел с детства. Так было еще до первой мировой войны. И после нее. Стоит ли все валить на войну?

Молодые люди и девушки, собравшиеся в зале, были пропагандистами. Открывая собрание, Орош поблагодарил их за проделанную работу — почти все они недавно вернулись из деревень. Не успел Орош закончить краткую вступительную речь, как в первом ряду поднялся необыкновенно худой юноша с почти детским, безусым лицом и попросил слова.

— Нам пришлось нелегко, — многозначительно начал юноша, когда ему дали слово. — Вы должны знать, что обстановка в селах сложная…

И он стал, волнуясь и запинаясь, рассказывать о грязных дорогах, по которым им пришлось шагать под непрерывным дождем из села в село, о голоде и прочих лишениях, которые им довелось испытать. Рассказал он и о врагах, о тех, кого распропагандировали попы и помещики, о крестьянах, поверивших, что новое правительство — исчадие ада, что в случае победы на выборах оно заставит их всех есть из одного котла, как в казарме. Тщедушный паренек говорил долго и убедительно. Поразила меня в нем восторженность, соединенная с трезвым расчетом. Он отнюдь не отрывался от реальности, но ни в малейшей степени не хотел с нею считаться. Орош слушал его, улыбался и что-то записывал в свой блокнот. Должность у него такая, подумал я, ему нельзя не улыбаться. Что бы ни случилось, секретарь уездного комитета партии должен оставаться оптимистом.

Потом выступали и другие ораторы. Все они говорили примерно одно и то же. Все рассказывали о трудностях — просто, без лишних слов, не жалуясь, но стараясь довести до сведения старших товарищей всю сложность обстановки. Чувствовалось, что все говорят искренне, ничего не утаивают.

— Мы старались сделать все, что в наших силах, — сказал один из выступавших. — Но мы встретили немало крестьян, которые ругали нас последними словами. «Кто вас послал сюда? — спрашивали они. — Хотите осчастливить нас? Обещаете молочные реки? Ненужны нам ваши обещания. Не нужны нам ваши молочные реки. Ничего нам от вас не нужно!» И снова — ругань…

Орош усмехнулся и сказал:

— Ладно, товарищи, надеюсь, вы не обиделись. Господа бога тоже ведь частенько ругают, но он не обижается…

Слова Ороша вызвали неожиданное оживление в зале. Кто-то из задних рядов громко спросил:

— Значит, бог есть, товарищ секретарь?

Ему ответили громким смехом.

Потом слово попросила высокая, очень ладно сложенная девушка с румяным лицом и зелеными глазами. Она была очень красива, ее не портили ни спутанные, непричесанные волосы, ни бедная одежда.

— Товарищ секретарь, — начала она звонким и решительным голосом. — Здесь уже многое говорили о нашей работе, о достижениях и о трудностях. Мне тоже хочется рассказать вам об одной трудности, с которой мы столкнулись. Посоветуйте, как ее преодолеть. Вот, к примеру, наша бригада состоит из двух девушек — меня и товарища Флорики Думитреску, и двух парней — товарищей Гуцы и Илие…

Она оглянулась и громко спросила:

— Вы здесь, товарищи?

Хмурый мужской голос ответил:

— Здесь… Мы здесь…

— И вот, — продолжала девушка прежним тоном, — на первых порах все у нас шло хорошо. Но потом… потом началось безобразие… По вечерам, когда мы укладывались спать — а спать приходилось где попало: в примариях, на полу, или в крестьянских хатах, тоже иногда на полу и без света, потому что в селах нет керосина, — вот тут-то и началось безобразие… Товарищи Гуца и Илие стали к нам приставать: товарищ Гуца приставал к Флорике, а товарищ Илие ко мне… Мы-то, конечно, отбивались и говорили им: нет, товарищи… никак нельзя… А они: почему же нельзя? Мы, говорят они, на вас женимся… А мы отвечаем: хорошо… мы согласны — поженимся… А они: что ж нам, ждать до женитьбы?

В зале раздался смех. Многие слушатели стали аплодировать. Я посмотрел на Ороша — он даже не улыбнулся. Он как будто помрачнел.

— Я могу продолжать, товарищ секретарь?

— Продолжай…

— Прошу слова! — крикнул из зала тот самый парень, который на вопрос девушки ответил: «Мы здесь».

— О чем ты хочешь говорить? — спросил Орош.

— Я хочу подтвердить то, что мы им говорили наедине: мы поженимся. Даем слово, товарищ секретарь. — Он обернулся к кому-то сидящему позади: — Правильно я говорю, Гуца?

— Совершенно правильно, — ответил Гуца. — Мы на них женимся. Слово есть слово.

В зале снова раздались смешки и аплодисменты. Но Орош все еще сохранял мрачный вид.

— Продолжай, Мария, — сказал он девушке. — Теперь можешь продолжать.

— Мне нечего больше сказать, товарищ секретарь. Если они и в самом деле собираются взять нас в жены, то мы… в общем, мы согласны… У нас нет возражений, Товарищи!.. Но сначала мы должны пожениться… А уж потом… Иначе нельзя, товарищи. Никак нельзя!

Я посмотрел на часы, был полдень. Значит, прошло еще полдня жизни всех участников собрания, но никто из них об этом, конечно, не думал. Никто не думал о том, что пройденные часы уже никогда не вернутся — часы, проведенные в полутемном и плохо проветренном зале. Может быть, если бы такие мысли чаще приходили людям в голову, жизнь потеряла бы ту счастливую беззаботность и легкость, с которой мы способны отдаваться всем благородным и великодушным порывам.

Пока шло собрание, я все поглядывал на Мосорела Бэрбуцу и видел, как он борется с зевотой. Потом я услышал, как он многозначительно сказал Орошу, что хочет выступить в самом конце. Орош почему-то не посчитался с этим пожеланием и вскоре предоставил ему слово.

— Но я же просил дать мне слово в конце собрания, — недовольно пробормотал Бэрбуца.

— А почему обязательно в конце? — возразил Орош. — Почему не сейчас? Говорите… Мы вас внимательно слушаем.

Мосорел Бэрбуца поднялся на трибуну, победив последний зевок, и сразу же стал метать громы и молнии! Товарищ Орош высказал пропагандистам благодарность, но он, Мосорел Бэрбуца, человек из центра, с этим не согласен. Он не удовлетворен и самокритикой пропагандистов. Ведь они могли бы сделать значительно больше. Они все молоды, а молодежь должна работать. Побольше работать и поменьше разговаривать. По его мнению, самокритика молодых пропагандистов не была искренней. От нее попахивало оппортунизмом! Да, да… это настоящий оппортунизм. Это и самомнение. И самоуспокоенность. Кое-кто готов почить на лаврах. А кое-кто готов смотреть на действительность сквозь черные очки. Видеть только плохое. Тут много говорили о непролазных дорогах, о грязи, о бедности и даже о вшах… Как это понимать? Вот уже второй год, как страной управляет народное правительство. Господству буржуазии положен конец. О какой же грязи можно теперь говорить? Где они видели грязь? Зачем говорить о бедности и заострять внимание на вшах? Это тоже оппортунизм чистейшей воды. Или даже кое-что похуже. Неумение видеть главное. И потеря бдительности. Именно теперь, когда мы на каждом шагу сталкиваемся с саботажем классового врага… Да-да, говорить надо о саботаже. Он, Мосорел Бэрбуца, не боится слов. Если пахнет саботажем, он скажет об этом открыто. Саботаж есть саботаж!..

Бэрбуца продолжал разглагольствовать в том же духе. Он задавал риторические вопросы и сам же на них отвечал. Потом он перешел к угрозам. Он угрожал всем — молодым пропагандистам и секретарю уездного комитета партии. Он скоро вернется в центр. Он пойдет наверх и доложит обо всех недостатках в уезде Телиу. Он никого не собирается покрывать. Да-да, никого. И руководящие органы примут меры. Это будут крутые, решительные меры. Партия всегда принимает решительные меры. Иногда даже очень решительные…

После Бэрбуцы выступил Орош и подвел итоги. К моему великому изумлению, он не отверг критику товарища из центра. И даже обещал поразмыслить над замечаниями товарища Бэрбуцы. Орош ни единым словом не обмолвился о своем положении в партии, о том, что он старый революционер-подпольщик. Он, как всегда, говорил просто, скромно и снова вопреки замечаниям Бэрбуцы горячо поблагодарил молодых пропагандистов за их работу.

Собрание закончилось пением «Интернационала». Бушулянга был в восторге от выступления Бэрбуцы.

— Серьезная речь, — сказал префект, пожимая руку Бэрбуце. — Вот это называется по-партийному, по-рабочему… А тех четверых молодых людей — и парней и девушек — следовало бы, на мой взгляд, отчислить…

— Отчислить? — спросил Орош. — Откуда? Они ведь не состоят в партии. Никто из них не состоит даже в молодежной организации. Откуда же их отчислить? И за что?

Бэрбуца поблагодарил префекта за оценку его речи и скромно добавил:

— Ну, это еще ничего… Вы бы присутствовали на партийном активе в министерстве внутренних дел… Актив обычно проводит…

И он снова назвал имя большого человека, которое мы уже несколько раз слышали. И продолжал:

— Все дрожат, когда выступает товарищ… Даже старые партийцы, прошедшие через огонь и воду. По правде говоря, старики, как мы их называем, дрожат больше всех. Мы, молодые… мы ведь уже успели закалиться. Мы закалились в действии, как и подобает настоящим коммунистам. Ведь борьба с реакцией ведется теперь в открытую. Она требует иных качеств, чем в старое время. Подполье, аресты, тюрьмы… Это, конечно, хорошо и красиво, но все это уже пройденный этап. В карете прошлого далеко не уедешь. Наступило новое время. Новое время принадлежит тем, кто недавно обновил ряды партии. Это биологический закон. На нас лежит теперь вся тяжесть борьбы…

Орош слушал и молчал. Я тоже слушал. Ведь для этого мне и даны уши: слушать… слушать…

На прощанье префект сообщил, что он уезжает с товарищем Бэрбуцей в село Извоаре. Товарищ Бэрбуца желает познакомиться с положением дел на месте, и вот они решили выехать в район Извоаре. Там же они собираются переночевать — скорее всего, в женском монастыре. В Извоаре есть старинный женский монастырь. Настоятельница, сестра Пелагия, — умная женщина. Она охотно примет гостей. Насколько известно в Префектуре, монастырь хорошо обеспечен продуктами. Так что можно будет там и поужинать и отдохнуть.

Когда префект и Бэрбуца ушли, Орош спросил:

— Как тебе все это нравится? Как тебе нравится товарищ из центра?

Я ответил с той же преувеличенной серьезностью, что и накануне:

— Он мне нравится. Он мне ужасно нравится… А что это за монастырь в Извоаре?

— Обыкновенный женский монастырь. Префект Бушулянга давно дружит с настоятельницей. Он уже не раз ночевал в этом монастыре. Теперь он поведет туда товарища Бэрбуцу. Как тебе это нравится? Днем они будут агитировать за коммунистический список, а ночью…

— Мне все это ужасно нравится… Ты заметил, что на этот раз товарищ из центра вообще уже не подал нам руки? Я был лишен удовольствия подержать его палец, а ты лишился крепкого «рабочего» рукопожатия.

После ухода префекта и товарища Бэрбуцы Орош снова попросил уборщицу дать нам чаю. Уборщица принесла чайник и три чашки.

— Для кого третья чашка? — спросил Орош.

— Для товарища Лалу, — ответила уборщица. — Вернулся товарищ Лалу.

— Где же он? Пусть идет скорее сюда…

— Я уже пришел…

Это был голос Лалу. Он стоял в дверях — почерневший, похудевший. За те пять-шесть дней, что я его не видел, он как будто даже постарел. Вероятно, мы все старели в эти тяжелые, суматошные дни.

— Ты побывал в скиту Молифт? — спросил Орош. — Рассказывай…

Лалу устало опустился на стул и приступил к рассказу о том, что он видел у монахов. Он предлагал вернуться туда ночью с обыском. Лалу был убежден, что обыск даст неожиданные результаты. Для такого дела нужны были люди, он уже позвонил в Урлэвынт и попросил Гынжей прислать в город несколько верных людей. Они обещали, что к вечеру люди будут.

Уборщица принесла не только чай, но и кусок брынзы с хлебом. Мы выпили чай, съели хлеб и брынзу. Орош уговорил Лалу поспать, а мы вдвоем пошли в больницу проведать Цигэнуша. После посещения больницы я собирался выехать в село Доля.

В больнице мы неожиданно натолкнулись на отца Лэстареску из Урлэвынта. Он сидел в коридоре, неподалеку от бюста боярина Албу, и читал Евангелие. Я спросил:

— Что случилось, батюшка? Уж не стряслось ли чего-нибудь с матушкой?

К моему великому изумлению, отец Лэстареску ответил:

— Хорошо бы, если б матушка только заболела. Тогда все было бы очень просто. Но она не заболела. Она втянула меня в некрасивую историю. Я думал, что она разумная женщина… Увы! Она сумасшедшая! Поистине сумасшедшая!

— А что все-таки случилось?

— Мне даже стыдно об этом рассказывать. Господь бог лишил ее рассудка. Поистине так…

Через несколько минут доктор Дарвари поведал нам то, о чем не хотел рассказывать батюшка.

— Неслыханное дело! — сказал доктор Дарвари. — Случай, каких свет не видал! Знаете, с кем жила вдова майора Куцу, из-за которой Бушулянга так часто наведывался в дом отца Лэстареску? С самим отцом Лэстареску! Это продолжалось уже не первый год. И никто ничего не знал. Но… все тайны рано или поздно выходят наружу… как говорится, становятся достоянием гласности. Словом, недавно в селе узнали о связи мадам Куцу с батюшкой. И разумеется, сразу же нашелся человек, который сообщил об этом попадье. И вот вчера вечером, когда батюшка отлучился из дому, попадья и ее взрослый сын избили вдову майора. Ну, это бы еще ничего — бабы, даже родные сестры, нередко таскают друг дружку за волосы. Но тут произошло другое. Попадья схватила каустик, задрала юбки мадам Куцу и… представляете? Короче говоря, она обожгла ей именно то место, которое… ну, словом, вы и сами понимаете. Удивляюсь, как это вдова не умерла. Ночью ее привезли сюда, а в пять утра я сделал ей операцию. Представляете? Совершенно необычная операция! Неслыханный случай в истории хирургии! По крайней мере я об этом не слыхал — а ведь я сделал на своем веку несколько тысяч операций. Небывалый случай, господа! Колоссальный случай.

Дарвари продолжал в том же духе, пока не привел нас в палату, где лежал Цигэнуш. Больной мне не понравился. Мне показалось, что его мучают сильные боли. Но, увидев нас, Цигэнуш улыбнулся. Впрочем, этому-то я как раз не придавал большого значения. (Мы все привыкли улыбаться при любых обстоятельствах. Помню, один мой знакомый поэт, улыбаясь, сообщил мне, что его отец недавно умер от рака. Потом он снова улыбнулся и сказал: «А теперь умирает мама. У нее тоже рак». Я не мог больше сдержаться и спросил: «Чему же ты улыбаешься?» Он удивился: «А разве я улыбаюсь?» — «Да». — «Я и не знал… Вероятно, я это делаю машинально».)

— За меня не беспокойтесь, — сказал Цигэнуш, улыбаясь. — Сердце работает хорошо.

Мы просидели у постели больного около часа. Цигэнуш не хотел нас отпускать, пока мы не рассказали ему все новости. Его интересовали подробности, и рассказ Ороша был похож на доклад. Цигэнуш внимательно слушал и изредка делал замечания: «Да… да… Это так… Правильно».

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Приехав в Долю верхом, я отдал лошадь на попечение одного из крестьян и в сопровождении целой толпы других отправился осматривать то, что осталось от помещичьего гнезда боярина Албу. По дороге я разговорился с людьми…

То, что я услышал от них, подтвердило худшие мои опасения. Они жаловались не только на недород и трудную жизнь, но и на префекта Бушулянгу и даже на уездный комитет партии.

— Зачем вы, коммунисты, посадили нам на голову примаря Алдю? — спросил один из крестьян. — Вы помогли нам прогнать старого примаря, за то вам спасибо. А потом вы же и назначили Алдю. Он повторяет на каждом шагу: «Я коммунист! Я коммунист!» А какой он коммунист? Жулик он, вот кто…

— Почему вы так думаете?

— А потому, что мы-то его хорошо знаем. Не сомневайтесь. Мы знаем его как облупленного. И давно. Он малый хитрый — побывал во всех партиях. Он и взяточник. Он и бабник, ни одной бабе проходу не дает. А теперь вишь похваляется; я, дескать, и есть новый человек… Таких новых людей нам и даром не нужно. А вы его утвердили.

— Орош знает?

— Нет.

— Почему?

— Почему, почему… Да хотя бы потому, что, если мы пожалуемся, префект Бушулянга нам потом спуску не даст. Префект желает, чтобы все уездные служащие зависели от него, только от него. Если уж жаловаться, то надо жаловаться ему, префекту. Не то худо будет.

— У префекта Бушулянги много своих людей в уезде?

— Дай вам бог столько лет здоровья! Не только в нашем, но и в соседних уездах, всюду у него свои люди.

— Все-таки вам нужно обратиться к товарищу Орошу. Он примет меры.

— Вам-то легко говорить. Вы вот приехали из Бухареста и туда же вернетесь. А Бушулянга остается здесь. Не только он сам, но и все его холуи. Останется и Алдя. И братья Алди. И вся компания Алди…

Как всегда, крестьяне были правы. Мы, активисты партии, приезжали в села и уезжали. А наши враги оставались на местах и нещадно мстили за все свои обиды. И не было пока у нас в селах организации, которая могла бы им противостоять. В последнее время наши враги стали действовать систематически. Появилась некая подпольная организация «Черные сермяги». Это напоминало времена «Железной гвардии» и легионеров. Все акты насилия, совершаемые в селах, приписывались этой организации.

Я снова попытался убедить своих собеседников, что им нечего бояться. Времена изменились. Префект уже не хозяин уезда. Найдется управа и на самого префекта. А чтобы обуздать Бушулянгу, надо все рассказать Орошу.

— Вам нечего больше бояться, — говорил я крестьянам.

Ответ был односложен:

— Вишь, вам-то легко говорить… Нечего бояться? Как бы не так! После выборов Бушулянга натравит на нас жандармов. Жандармы подчиняются префекту. Нечего больше бояться! Нет, господин, ты уж извини — мы думаем иначе!.. Нет, дорогой товарищ, — нам есть кого бояться…

Спорить было бесполезно.

Мы подошли к боярскому дому. Ворота были распахнуты, и мы вошли во двор. Все, что я увидел там, говорило о запустении. Боярский дом, огромный, серый, с облупившимися стенами, уже не представлял никакого интереса. Но в конюшне я неожиданно наткнулся на знаменитую коляску, в которой Албу Доля любил ездить в город, запрягая вместо лошадей крестьян. Коляска сохранилась, я ее сразу узнал.

Мне посоветовали заглянуть и в сельскую церковь, построенную одним из прадедов боярина Албу во времена господаря Василе Лупу. В церкви я обратил внимание на большую стенную роспись, изображающую бесчисленные поколения боярского рода Албу Доли…

У каждого из них были

густые насупленные брови.

Дети — точная копия

своих родителей.

У каждого отпрыска боярского рода

было суровое лицо

с крепко сжатыми губами.

Родители — точная копия

своих дедов

и прадедов,

живших задолго до самого Василе Водэ

и воздвигнувших

с божьей помощью

этот святой храм

во искупление своих грехов…

Именно эти люди, изображенные на фреске, угнетали село на протяжении нескольких столетий. Именно они мучили крестьян, избивали их розгами, сажали на кол, четвертовали. А сами обогащались, обогащались…

Теперь все они, все до единого, лежали под тяжелыми каменными плитами. Все они превратились в прах. В желтоватый, в белесый, в серый прах… И ни одному из них уже не надобны были ни золото, ни серебро, ни хлеб, ни вино, ни мед… Им ничего уже не было нужно. Ровным счетом ничего.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Выйдя из старой церкви, я снова разговорился с крестьянами. Они рассказали мне о другой напасти, неизвестной в прежние времена, о секте новых христиан, или свидетелей Иеговы, появившейся в районе. Если б эти «свидетели» занимались только критикой старой веры, это никого бы не волновало. Но беда в том, что сектантов кто-то снабдил оружием и они все чаще совершали нападения на представителей новой власти и все чаще запугивали крестьян. Узнав, что я собираюсь ехать в другие села, жители Доли предложили послать со мной охрану. Я отказался, у меня был пистолет, у меня были гранаты. И я надеялся, что в случае чего сумею постоять за себя.

И вот я снова в пути.

Был серенький, бледный день. В поле дул суровый ветер, я всей грудью вдыхал его свежесть и все погонял и погонял свою лошадку. От скуки я даже начал с ней разговаривать, как в детстве, когда мне приходилось гнать табун на водопой. Тогда я разговаривал с целым табуном, а теперь с одной-единственной лошадью:

— Но-о, лошадка!.. Но-о!.. Держись прямо, не сворачивай ни влево, ни вправо, держись прямо и не выбрасывай меня из седла, потому что от этого ты ничего не выиграешь. От меня ты, может, и избавишься, но тебя сразу же оседлает кто-нибудь другой. От людей не так-то легко избавиться, лошадка, потому что люди словно черти… Ты слышишь меня, лошадка?

Лошадка слышала, но ответить не могла. Она с трудом пробиралась по ухабистой дороге, покрытой толстым слоем грязи. Вместо ответа она тихо и ласково заржала, и я нежно погладил ее по холке. Вдруг я почувствовал, что она вздрогнула, повела боками и навострила уши. Я прислушался. Дорога резко сворачивала вправо, так что я ничего не мог увидеть, но, услыхав тревожный топот копыт, понял, что навстречу мне кто-то едет, даже не один, а, судя по всему, несколько всадников. Вскоре я услыхал резкий крик:

— Держите!.. Держите их!..

Не зная, кто кого преследует, я решил на всякий случай принять меры предосторожности. Лошадь стала, повела боками и замерла. Я слез с нагретого скользкого седла, отвел лошадь к обочине шоссе и стал осторожно оглядываться. Лошадь стояла, вскинув уши, как будто тоже чувствуя, что нас подстерегает опасность, и тоже внимательно глядя куда-то вдаль. И я снова заговорил с ней, но уже шепотом:

— Спокойно, моя лошадка, стой спокойно. И не пугайся, что бы ни случилось… Не пугайся, моя лошадка!

Что бы ни случилось, мы как-нибудь справимся…

Я приготовил пистолет. Холодный ветер ударял мне теперь в бок. И вдруг я увидел всадников. Они выскочили из-за поворота и неслись прямо на меня. Впереди скакал бородач в монашеской рясе, припав головой к шее своего коня, а за ним еще один человек, в котором я без труда узнал Босоанку. Нетрудно было узнать и тех, кто его преследовал. Это были Гынжи, человек пять-шесть, все верхом на маленьких горных лошадках, потемневших от горячего пота.

Увидев меня, Босоанка и отец Калистрат Грэмада — теперь я узнал и его, вернее, догадался, что это он, — по-видимому, предположили, что натолкнулись на засаду, и, осадив лошадей, круто свернули с дороги. Они сделали попытку подняться по склону холма, но лошадь отца Калистрата не выдержала, поскользнулась, рухнула на колени и вдруг покатилась назад, на дорогу, увлекая за собой своего седока. Прежде чем он успел опомниться, два Гынжа спешились и кинулись на него с криком:

— Попался, разбойник!.. Теперь уж не уйдешь!..

Гынжи молниеносно сбили его с ног и столь же быстро скрутили ему руки веревкой. Тем временем лошадь Босоанки продолжала карабкаться в гору. Я услышал резкую команду:

— Не стрелять! Ни в коем случае не стрелять!

Это кричал один из Гынжей, уже немолодой человек с прямыми и резкими чертами лица, с тонким вздернутым носом; я обратил на него внимание еще накануне, в Урлэвынте, он уже и тогда поразил меня своим высоким ростом, а больше всего — гордо откинутой назад головой и гордым выражением лица.

— Мы должны поймать его живым!

— Ладно, не кричи! Разве ты не видишь, что я не собираюсь в него стрелять?

В воздухе что-то промелькнуло, и я увидел, как над головой Босоанки развернулся аркан. Это была простая веревка, но действовала она не хуже, чем ковбойское лассо, — в один миг петля охватила тело всадника и затянулась. Гынж, который с удивительной ловкостью бросил веревку, потянул за свой конец, и всадник свалился с лошади. Босоанка попробовал подняться и освободиться от петли, но было уже поздно. Гынжи подскочили к нему с двух сторон, скрутили ему руки и, подталкивая пинками, привели на дорогу, где уже лежал связанный Калистрат Грэмада. Один из Гынжей погнался за лошадью Босоанки, а его сородич, командовавший всей операцией, обратился ко мне и иронически сказал:

— Ты уж нас прости, товарищ, что мы скрутили их веревками. Оно конечно — бандиты тоже люди. Но вот этих двух разбойников мы сумеем доставить в Телиу только в таком виде — связанных по рукам и ногам.

— А разве я вам когда-нибудь советовал их не связывать? Я просил только не убивать никого в пути. Не надо самосуда… Вот и вся моя просьба…

Рыжий Гынж усмехнулся и спросил:

— А куда ты собрался, кандидат? В Блажинь?

— Да, в Блажинь.

— Отложи! Поезжай с нами в Телиу.

Я согласился. Гынжи — люди серьезные, в этом я уже успел убедиться. И я послушался их совета: вскочил в седло и повернул лошадь назад, в город.

Босоанка и отец Грэмада должны были идти пешком под конвоем конных Гынжей. Взглянув на арестованных, я вдруг подумал, что впервые вижу так близко отца Калистрата Грэмаду. Лицо его произвело на меня такое впечатление, что, осадив коня, я попросил своих спутников:

— Будьте добры, подведите-ка этого святого отца поближе ко мне…

Гынжи не заставили себя упрашивать и подвели Калистрата Грэмаду почти вплотную к моей лошади.

— Снимите с него клобук. Они выполнили и эту просьбу.

— А теперь прикройте ему чем-нибудь бороду.

Один из Гынжей со смехом накрыл бороду монаха своей широкой рукой. Теперь я уже почти не сомневался, что догадка моя верна, но на всякий случай спросил:

— Как вас зовут, уважаемый отец?

— Как будто вы не знаете! Меня зовут Калистрат Грэмада. Мое имя знает вся Нижняя Молдова… Калистрат Грэмада…

— А вы случайно не жили когда-то на Святой горе Афон?

— Жил… И в Афоне, и в Иерусалиме… Я объездил все святые места и всюду возносил молитвы господу, чтобы он простил людям их прегрешения… Выходит, и за вас я тоже молился…

— Так-так… А скажите, святой отец, вашего родного отца случайно не звали Дипломатом? Я имею в виду не имя его, а прозвище.

— Не знаю… Отец долго жил на Балканах. Одно время он, кажется, был где-то послом… Может, его и прозвали Дипломатом…

— Ну а теперь еще один вопрос, самый последний… Как же так случилось, господин Косымбеску, что из инженера вы переквалифицировались в монаха?

Старец из скита Молифт, казалось, совсем не удивился моему вопросу. Во всяком случае, он не стал изображать удивления, когда узнал, что мне известно его настоящее имя. Он усмехнулся и ответил:

— Ну, это уж вы сами догадайтесь, я помогать вам не стану. Если вас это интересует, разбирайтесь сами что к чему…

— У меня не хватит на это времени, господин Косымбеску. Да и, собственно, незачем… Теперь уже поздно разбираться в деталях.

Старец перестал улыбаться. Он посмотрел на меня с откровенной ненавистью и сказал так тихо, что, пожалуй, только я один и расслышал его слова:

— Как жаль, что мы тебя не прикончили в свое время! Какая ошибка! Запатеу! Он хоть и уверял, что вы родственники, но все же настаивал, чтобы тебя кокнули… И он был прав… И Босоанка на этом настаивал… И все-таки мы оставили тебя в живых… Какая ошибка!..

Я внезапно расхохотался, хотя мне было не до смеха. Все же я рассмеялся и сказал:

— А теперь уже поздно! Не так ли?

— Это правда, — мрачно согласился Косымбеску, но тут же добавил: — Впрочем, ничего не известно. Все еще может обернуться иначе. Во всяком случае, лет через десять-пятнадцать дело примет другой оборот. Подрастут наши сыновья. И мы уж позаботимся, чтобы они вам отомстили… Можете в этом не сомневаться, они вас уничтожат.

Гынжи, хоть и слышали наш разговор, не проявили к нему никакого интереса. Разумеется, они не знали всего, что знал я. Но им и не нужно было никаких новых доказательств, чтобы считать Калистрата Грэмаду бандитом. Им вполне хватало того, что они о нем знали.

Гынжи снова оседлали своих лошадей и приказали пленникам идти вперед. Босоанка и отец Грэмада послушно зашагали по шоссе. Ветер тревожно шуршал в сухих бурьянах и жнивье. Мы ехали теперь ветру навстречу. Мы возвращались в Телиу. В уездный город Телиу.

Один из Гынжей, молодой, светлоглазый, русоволосый, нагнал меня и спросил:

— Как мыслите, товарищ кандидат, не пора ли намять им бока?

— Зачем?

— Просто так. Чтоб запомнили сегодняшний день.

— Нет, я против.

Гынж пришпорил своего коня и удалился, бормоча что-то себе под нос. Боюсь, это были ругательства в мой адрес. И может быть, я их заслужил…

Всю дорогу до города в моей душе неустанно бурлили хлынувшие на меня воспоминания. Всю дорогу я пытался разобраться в них и привести их в порядок.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

С инженером Мареем Косымбеску, шагавшим теперь со связанными руками по грязному шоссе, меня познакомил много лет назад в Бухаресте философ Балбус Миерла. Состоялось это знакомство в знаменитом заведении, где в те годы можно было встретить великое множество известных политиканов, дельцов, писателей, журналистов, — в бухарестском кафе «Корсо».

Прекрасна — и особенно в тот год — была бухарестская осень. Прекрасны первые осенние дни, когда жара спадает, листья каштанов на шоссе Киселева начинают покрываться медью, и солнце садится в нежном золотистом мареве. В такие дни над столицей стоит высокое прозрачно-голубое небо, а ветер, приходящий издалека, несет с собой запахи полей и лесов.

На перекрестке двух центральных улиц я услышал нежный и звучный голос:

— Порумбиелу!.. Кукуруза!..

Разносчица-цыганка смуглолица, почти черна. Кукурузные початки, которые лежат в ее лохани, желты, золотисты. Молодая кукуруза нежна и горяча. И разносчица-цыганка нежна и горяча… Она ведь тоже родилась и выросла на этой горячей и черной земле…

То, о чем я хочу сейчас рассказать, случилось однажды утром, в один из последних августовских дней. Проходя по Каля Викторией, я повстречался с Балбусом Миерлой. Он схватил меня за пуговицу пиджака, что делал каждый раз, встречая меня на улице. В те годы Балбус был еще молодым человеком, крепким, высоким, с крупной головой и худым лицом, на котором особенно выделялись невероятно тонкие губы. Из-за них рот Балбуса Миерлы казался рыбьим, а его маленькие глазки я бы сравнил с глазами белки, если бы у белок бывали зеленые глазки.

Схватив меня за пуговицу, Балбус дружелюбно сказал:

— Зайдем в «Корсо», выпьем пива!

— Но ведь сейчас очень рано, — возразил я. — И десяти еще нет… Начинать день с пива? Нет, господин философ, это не годится. Я согласен пойти в «Корсо», если мы будем пить не пиво, а кофе…

По дороге в кафе, когда мы поравнялись с королевским дворцом, я вдруг с удивлением увидел в одном из окон человека в полосатой пижаме. Держась за портьеру, он обозревал улицу. Я узнал короля. Балбус Миерла тоже его узнал и спросил:

— Видел?

— Да…

— Ох, и хочется же ему выйти из дворца! Дорого бы он заплатил за право прогуляться по Каля Викторией, как простой смертный. А потом зайти, как мы с тобой, в «Корсо» и заказать себе чашечку черного кофе…

— Думаю, что, если б ему уж так хотелось, он бы это сделал…

— О, нет! Хоть он и король, но этого он себе позволить не может.

— Почему? Все-таки он король. Он хозяин страны. И может делать все, что ему захочется.

— Нет. Он боится! Страх сидит у него в печенке.

— Чепуха! — сказал я. — Кого ему бояться?

— Не притворяйся дураком, — рассердился Балбус Миерла. — Как будто ты и сам не знаешь! Король боится наших ребят. Он дрожит при одном упоминании о легионерах…

— Вот как, господин философ! Ты уже якшаешься с легионерами? Я знал о твоих связях с либералами, царанистами, гогокузистами и, кажется, даже с радикалами…

Он самодовольно усмехнулся и ответил:

— Дела давно минувших дней. Я порвал со всеми этими мошенниками.

Он снова ухватился рукой за мою бедную пуговицу, а другой постучал себя в грудь.

— Знаешь ли ты, что у меня вот здесь?

— Сердце… Что же еще?

— Сердце — оно в груди… А вот здесь, в кармане… Как, по-твоему, что у меня в кармане?

— Бумажник, наверно. А в нем деньги. Или любовные письма…

— Любовные письма? — изумился Балбус — Да ты спятил! Любовь никогда меня не интересовала…

— Ты же еще не старик.

— Да, я молод. Но мною всегда владела одна-единственная страсть: политика!

Хотя, как я уже сказал, было еще довольно рано, но из корчмы Трипковича уже выходили подвыпившие господа. Один из них — хорошо одетый, в черном сюртуке, в котелке, с тростью в руках — споткнулся и растянулся на тротуаре. Ничуть не смутившись, он удобно уселся на асфальте, и тут вдруг он увидел короля, который все еще стоял у окна. Пьяный узнал его и закричал на всю улицу:

— Смотрите — Губастый! Он самый! Выглядывает в окно! Губастый!

Несколько прохожих остановились и тоже стали смотреть в дворцовые окна, но они уже ничего не увидели, король исчез за портьерой. А пьяный, рассевшийся на тротуаре, продолжал орать:

— Всю ночь Губастый выпивал в нашей компании! Выпивка что надо! С девчонками… Девчонки — первый сорт… А теперь он снова строит из себя короля…

Два господина подошли к пьяному и подняли его с тротуара:

— Пошли, Кимица… Пойдем с нами…

— Куда?

— Домой… Тебе пора домой…

Они втолкнули пьяного в машину, которая стояла неподалеку, но он все еще продолжал орать:

— Не желаю я домой! Поехали к Губастому! Надо продолжить выпивон…

Когда машина, увозившая пьяного, свернула за угол, Балбус Миерла вернулся к нашему разговору.

— Да, ты прав, — сказал он. — В бумажнике у меня лежат деньги. Но, кроме денег, там есть еще кое-что поважнее: список… Секретный список. Поскольку ты мой друг, я могу открыть тебе эту тайну.

— Что же это за список?

— Это список мерзавцев, которых мы расстреляем, как только захватим власть.

Я внимательно посмотрел на философа: он пьян? Или шутит? Нет, он не был пьян. И непохоже было, чтобы он шутил. Я спросил шепотом:

— И много «подлецов» уже попало в список?

— Двести тысяч. Или даже больше. Когда мы захватим власть, мы расстреляем их всех в одну ночь. Надо наконец очистить наш румынский лес от гнилых веток…

И Балбус Миерла сжал губы. Они почти исчезли с его лица, вместо губ я увидел лишь узкую бледную полоску.

А в глазах философа зажегся радостный огонек. Он понизил голос до шепота и сказал с видом человека, решившего доставить мне величайшее удовольствие:

— А знаешь… И ты… Ты тоже фигурируешь в нашем списке. Это тебе удружил Банди, эссеист Рику Банди. Так что ты тоже будешь расстрелян, как только мы придем к власти. Этого требует Рику Банди. И не он один…

Он посмотрел мне прямо в глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвело на меня его сообщение, потом продолжал:

— Ничего не поделаешь! Раз ты попал в список, мы обязаны будем тебя расстрелять. Мы ведь присягали. Обязались беспрекословно выполнять все приказы нашего вожди.

Я улыбнулся. И ласково, как можно ласковее сказал:

— Спасибо, дорогой. Спасибо за информацию и спасибо за честь. Но… объясни мне, пожалуйста: почему я попал в список? Неужели только потому, что на этом настаивали Банди и мой двоюродный брат Запатеу?

— Нет, не только это… Причина прежде всего в том, что ты не с нами… Все более или менее заметные люди, отказывающиеся поддержать нас, — наши враги. И всех их придется ликвидировать сразу же, как только мы возьмем власть. В том числе и тебя. Однако… поскольку день этот еще не наступил, мы можем быть друзьями. Пока у нас нет никаких причин ссориться. Разумеется, только временно… пока не наступит решающий день!

— А как, по-твоему, скоро он наступит?

— Думаю, через год-два… Может быть, даже раньше. Как только Гитлер начнет войну, мы сразу же возьмем власть в свои руки.

Я снова пристально посмотрел на философа Балбуса Миерлу и подумал: уж не спятил ли он? Я даже высказал ему свою мысль вслух:

— Ты сошел с ума, Балбус? Ты разговариваешь, как сумасшедший!

— Допустим, — невозмутимо ответил Балбус Миерла. — Может, ты и прав. Не забывай, однако, что все люди, делающие историю, — сумасшедшие. Ты когда-нибудь видел Гитлера?

— Да. В кино.

— А я видел его в жизни. В двух шагах… Знаешь, какие у него глаза?

— Сумасшедшие?

— Может быть… Но это глаза ясновидца. Глаза великого человека. Если хочешь — великого убийцы.

При слове «убийца» я невольно вздрогнул. А Балбус Миерла продолжал:

— Нельзя завоевать мир, спрыскивая его розовой водицей. Надо уметь посылать людей на смерть. Надо научиться убивать миллионы, десятки миллионов.

Он замолчал. Я тоже молчал. Через некоторое время он спросил:

— Послушай, ты, наверно, знаешь Лилику Пап?

— Кажется, знаю. Во всяком случае, кое-что о ней слышал: девица уже не первой молодости, некрасивая, опустившаяся, говорят, что и распутная.

Я мог бы, разумеется, выбрать другие слова. Но все, что было связано с фашизмом, вызывало во мне омерзение и ярость, и я уже не мог сдерживаться. Балбус Миерла угрюмо посоветовал мне не забываться.

— Попридержи язык, иначе тебе намнут бока. Лилика Пап — святая. Она занимает видное положение в нашем движении.

— Святая? — переспросил я.

— Да, святая. Ей за сорок, но она до сих пор девственница, как Жанна д’Арк. И у нее большой чин в «Железной гвардии». Больше моего. К тому же она награждена за особые заслуги высшим знаком отличия — Белым крестом.

Говоря это, Балбус Миерла вдруг перешел на таинственный шепот и сообщил, что Лилика Пап ежегодно бывает в Германии.

— А что в этом удивительного? — спросил я. — Ей, наверное, нравятся немецкие музеи. Они и мне нравятся. Но с тех пор, как Гитлер пришел к власти, я все же не могу решиться на новую поездку. Хотя и скучаю по Мюнхену и особенно по Нюрнбергу…

Балбус Миерла посмотрел на меня с выражением искреннего сожаления:

— Ты не можешь решиться на новую поездку? Думаешь, твоего решения было бы достаточно? Неужели ты не понимаешь, что наши осведомители подробно сообщают куда надо о всех твоих действиях? Немецкой визы тебе не видать! Можешь мне в этом поверить — я знаю, что говорю… А что касается Лилики Пап, то она ездит в Германию вовсе не из-за музеев, а ради Гитлера. У нее большие связи, и она получает пригласительные билеты на все важные митинги и собрания национал-социалистов. И не простые входные билеты, а пропуска, дающие право сидеть в первых рядах. Она слышала выступления Геринга, Геббельса, Гесса. Но не это главное. Она ходит на эти собрания только ради Гитлера. Я открою тебе страшный секрет. Слушай. Эта уже не молодая девушка, эта девственница, которая никогда не знала мужчин, слушая выступления фюрера, приходит в такой восторг, в такое возбуждение, что… ну как бы тебе сказать… В эти минуты она чувствует себя так, как будто переспала с молодым и сильным мужчиной…

Я сказал:

— Отведите ее к врачу. Хотя она и святая, но не мешало бы ей побывать у психиатра.

Балбус Миерла посмотрел на меня с таким выражением, как будто хотел сказать: «Ты безнадежен! Мне очень жаль, но я ничем тебе помочь не могу». Вслух он произнес:

— Ты ничего не понял. Лилика Пап счастлива. Даже голос фюрера доставляет ей острое наслаждение. — Он сделал паузу и добавил с некоторым смущением: — В сущности, мы все влюблены в этого педераста…

Мы вошли в кафе и сели за свободный столик. В этот час еще можно было найти свободные места. Не успел официант взять заказ, как к нам подошел Миту Елиан. На меня он даже не посмотрел, зато с какой приветливой почтительностью поздоровался он с Балбусом Миерлой:

— Салют философу! Я счастлив тебя видеть! Салют!

— Салют, Миту. Салют…

Журналист Миту Елиан этим, однако, не ограничился и, даже не спросив разрешения, уселся за наш столик. Балбус Миерла тепло пожал ему руку. Можно было подумать, что встретились два старых приятеля. Я не удержался и сказал философу:

— Несчастный! Что ты делаешь? Мало тебе, что сидишь за одним столиком со мной, оказывается, ты еще дружишь с Миту Елианом? Похоже на то, что вы закадычные друзья. Но ведь Елиан…

Философ не дал мне закончить.

— Да, знаю, знаю, — сказал он. — Отлично знаю, что Миту Елиан — еврей. Однако он не такой еврей, как все остальные. Миту Елиан хороший еврей. Когда мы придем к власти, мы пощадим его и даже дадим ему возможность зарабатывать себе на хлеб. Мы его любим. Его любит и уважает даже профессор Ницэ…

— Вот как! Если профессор Ницэ его любит, дело принимает совсем другой оборот: ведь профессор Ницэ имеет право выдавать индульгенции, как римский папа.

Балбус и Миту рассмеялись. Когда человек молод, его ничего не стоит рассмешить. Чем человек старше, тем реже он смеется.

Кафе все больше заполнялось. Официанты носились между столиками и еле успевали принимать заказы. Хозяева заведения — фамилия одного из них была Финкельштейн, и он удивительно походил на поэта Иона Минулеску, другой, Хаймович, был длинный узкогрудый человек с глубокими и скорбными глазами — расхаживали между столиками и расточали улыбки знакомым и незнакомым клиентам:

— Вас уже обслужили, мадам?

— У вас приняли заказ, мосье?

— Что вам угодно, мадемуазель?

Кафе «Корсо» не страдало отсутствием клиентов ни днем, ни ночью. Здесь можно было встретить самых разных людей: дельцов и мошенников, ведущих роскошную жизнь за счет темных торговых махинаций; генералов в отставке, бывших судей и прокуроров, давно вышедших на пенсию; писателей, годами ищущих темы для своих произведений на дне кофейных чашек; журналистов, вечно гоняющихся за сенсациями, важных дам уже не первой молодости и молоденьких барышень в цвете лет, юных красавцев, живущих на содержании пожилых дам, маклеров и посредников, бывших попов, банкротов — всех не перечислишь…

Увлекшись разговором, я забыл, что еще не видел утренних газет. А впрочем, что интересного я мог в них обнаружить? Зарубежные новости — одни и те же, вечно одни и те же, сводящиеся к тому, что мир идет к войне… Война… Она уже шла в Испании… Шла в Китае. Кровавые стычки, мятежи, военные перевороты, забастовки, подавляемые оружием, происходили и на других континентах. Кровавых событий было так много, что мы потеряли им счет. В газетах столько писали о войне, что многие читатели уже не хотели о ней даже слышать. Они были уверены, что все обойдется одними разговорами, новой мировой войны не будет… Какие еще новости мог бы я прочитать в газетах? Убийство на улице Стикларь. Новые любовные похождения знаменитой кокотки Арабелы Кырну. Подобные известия меня не интересовали. Я давно уже перестал быть газетным репортером.

Может, именно поэтому я удивился, когда, глядя в окно кафе, вдруг заметил, что на Каля Викторией происходит что-то необычное. Сначала появились полицейские в парадной форме, с резиновыми дубинками в руках. Потом под окнами кафе стали собираться уличные зеваки.

Я спросил:

— Что там такое, господа? Кажется, на улице что-то происходит?

Миту Елиан, знавший решительно все на свете, удивился:

— Неужели ты ничего не знаешь? Ты же газетчик… Странно… Как был неотесанным мужланом, таким и остался!

— Оставь в покое его крестьянское происхождение, — вступился за меня Балбус Миерла. — Я ведь тоже из крестьян и горжусь этим. А у него и без того достаточно пороков, заслуживающих осуждения.

В зале было жарко и душно. Миту Елиан вытер пот с лица белоснежным платочком и сказал:

— Да, Балбус! Ты действительно был мужиком! Но ты стал интеллигентом, ты учился в Германии. Немцы дали тебе образование. Ты освоил великую немецкую культуру… Немецкая культура составляет сердце нашей цивилизации. Немец — это прежде всего человек высокой культуры. И ты, Балбус, давно стал культурным. К тебе неприложимы эпитеты «мужлан» или даже «крестьянин».

— Не дай бог, — сказал я Елиану. — Не дай тебе бог дожить до такого дня, когда эти «культурные» люди придут к власти. Они ведь учились у Адольфа Гитлера. А эта культура совсем не похожа на ту, о которой ты говоришь.

Миту Елиан даже подскочил от возмущения:

— Гитлеровская Германия! Да оставьте вы меня в покое с этим пугалом! Германия Гитлера!.. Чушь! Германия останется Германией, кто бы там ни был у власти. А наши легионеры… Они ничего не имеют против меня. Не будь я евреем, я бы и сам вступил в «Железную гвардию».

Он сделал короткую паузу и продолжал:

— Легионеры!.. Они полны энергии и силы! Они смелые люди! В их душах горит революционный огонь! Я убежден, что они скоро придут к власти и будут править Румынией в течение веков. Может быть, даже тысячелетий, как пророчествует Гитлер.

Балбус Миерла, весьма довольный этими высказываниями, покровительственно похлопал своего друга по плечу и сказал, что он хороший еврей. Поэтому ему и нечего опасаться за свое будущее: легионеры, несомненно, позволят ему работать преподавателем в какой-нибудь еврейской школе. Разумеется, лишь до того дня, когда евреи и еще кое-кто — тут Балбус выразительно посмотрел на меня — будут окончательно ликвидированы.

Высказав все эти мысли в самых торжественных тонах, Балбус подозвал официанта и приказал:

— Еще стакан пива! — Потом он снова обернулся к нам: — Пожалуй, вкус к пиву — это лучшее из того, что я приобрел в Германии. Истинная философия, пиво и респектабельный живот — все это взаимосвязано и неотделимо одно от другого. Видите, какой у меня живот? С таким животом пора бы мне уже получить кафедру в университете. Я хотел, чтобы это была кафедра социологии. Если бы умер Гогу, это уже не было бы проблемой — я сразу получил бы его место. Но Гогу держится хорошо, он еще не скоро умрет… Надо бы ему помочь в этом деле.

Я спросил Балбуса, означает ли это, что легионеры всерьез собираются прикончить старого заслуженного профессора? Балбус ответил, что, к сожалению, профессор Гогу не значится в списке людей, подлежащих ликвидации.

— Почему?

— Он втайне помогает легионерам. Деньгами… Кроме того, он встречался с нашим вождем, с капитаном. Я не знаю, о чем у них шел разговор, но мне совершенно ясно, что в тот день, когда мы приступим к расстрелам, профессора Гогу, увы, никто не тронет.

Пока мы так мило беседовали с Балбусом Миерлой, его друг Миту Елиан прошелся по кафе и, вернувшись, сообщил, что его информация подтверждается: сегодня на Каля Викторией произойдет большое событие. Поэтому там собралось так много полицейских и зевак.

— А в чем дело? — спросил я. — Разве сегодня праздник?

— Да. Сегодня большой день. Сегодняшний праздник даже важнее, чем 24 января или 10 мая…[6] Сегодня руководители «фронта национального возрождения»[7] будут маршировать в своей новой форме перед его величеством. Сам король будет принимать парад, который организовал Нону Корня. Ты ведь его знаешь — он, кажется, был твоим преподавателем?

— Да, он когда-то преподавал в сельскохозяйственном институте…

— Теперь все изменилось. Нону Корня не занимается больше сельским хозяйством, он делает историю. Он примкнул к «фронту» и стал министром… Королевским декретом «фронт» превращен в политическую партию. В единственную разрешенную партию. Давайте поскорее расплатимся и пойдем. Нам предстоит интересное зрелище. Я веду летопись нашей эпохи день за днем. Из моей летописи потомки узнают правду о нашем времени.

(Здесь я должен сделать небольшую вставку. Через две или три недели после этого разговора я встретил Миту Елиана. На нем был голубой мундир члена «фронта национального возрождения». Он носил его без всякого стеснения, даже с гордостью. Наша эпоха! Не знаю, кто сумеет описать ее по-настоящему!)

Балбус допил свое пиво, мы проглотили еще по чашечке кофе и все вместе вышли на улицу.

Елиан был прав. Со стороны Атенеума двигались нестройные ряды людей. Они старались идти в ногу, но ничего у них не получалось. Когда первый ряд приблизился, мы увидали знакомые лица. В первом ряду шли почти все видные политические деятели тех лет, в голубых мундирах, в фуражках военного образца с блестящими околышами. Широкие кожаные пояса еле-еле стягивали их штатские, расплывшиеся фигуры. Впереди шел старый и очень толстый человек с одутловатым лицом — Арджетояну; ремень еле удерживал его чудовищно выпиравший живот. Рядом шагал другой старик с молочно-белыми усами — Александру Вайда-Воевод. Длинные белые усы и красные щеки делали его похожим на брандмейстера. Неподалеку от этих двух стариков проворно семенил маленький, вертлявый человечек с черным моноклем в левом глазу — это был премьер-министр Арманд Кэлинеску. Потом мы увидели министра юстиции Виктора Яманди — он еле двигался и тяжело дышал… Лучше всех выглядел министр иностранных дел Григоре Гафенку — очень высокий, худой, моложавый; поверх мундира он накинул белую мантию, украшенную черным крестом, — знак принадлежности к кавалерам ордена Михая Храброго.

За этими самыми важными деятелями следовали другие, рангом пониже: толстяк Потырка, трансильванец Виорел Тиля и многие другие, уже совсем молодые люди — романтики из Добруджи, воспитанные в бухарестских барах, идеалисты из Молдовы, длинноволосые, томные, с порочными глазами и широкими женскими бедрами, на которые было как-то неловко смотреть. Многие из этих молодых людей провели свои лучшие годы в кабачках Парижа. Многие, очень многие из тех, кого я видел в то утро на Каля Викторией, благополучно здравствуют и поныне, и все они про это забыли… Они всё забыли…

Нону Корня, молодой, самоуверенный, гордо шагал впереди, держа в руках знамя «фронта». День был тихий, безветренный, и знамя повисло, как тряпка.

Нас разбирал смех… Всех, кто собрался на тротуаре у кафе «Корсо» и смотрел на парад «фронта», разбирал смех. Одни смеялись открыто, громко, без стеснения. Другие — сдержанно, как бы про себя. Хотелось смеяться всем. Впрочем, зрелище, которое мы наблюдали, в сущности, было не только смешным. Оно было и печальным. В аляповатых мундирах, напоминающих мундиры гробовщиков, с той лишь разницей, что эти были не черные, а голубые, шагали в то утро все так называемые правители страны. В недалеком прошлом они состояли в самых разных партиях и враждовали между собой. Среди них были консерваторы и либералы, национал-царанисты и даже кое-кто из тех, кто еще не так давно угрожал королю революцией… (Какую революцию они имели в виду?)

Кароль II — третий немец из семейства Гогенцоллернов, правящий страной и выросший уже в Румынии, хорошо знал румынских политических деятелей своего времени, их характеры, их страсти. И он сумел превратить их в послушных слуг. Король полагал, что коммунисты ему уже не страшны: те, кто еще не арестован, находятся под надзором полиции; не страшны и железногвардейцы, особенно после расстрела их вождя Кодряну. Таким образом, наступил подходящий момент, чтобы сделать следующий шаг: объявить все политические партии вне закона. А из остатков этих партий создать свою собственную политическую организацию. В соответствии с модой времени она должна была стать единственной политической партией, организованной по военному образцу. Румынский король хорошо усвоил уроки Гитлера. В королевскую партию в принудительном порядке должны были вступить все государственные чиновники. Арманд Кэлинеску, человек с черным моноклем, был номинальным вождем этой новой партии. Но подлинным ее хозяином был сам король. Несмотря на новые организационные формы, король, в сущности, продолжал дело тех, кто управлял Румынией всегда и собирался управлять ею впредь. Куда поведут они страну? Один черт знает! Но каждый из нас уже понимал, что вся эта затея с новыми формами управления, заимствованными у фашистов, ни к чему хорошему не приведет. В Европе, во всем мире росла тревога. И румынские богачи потихоньку вывозили свои деньги в швейцарские банки. Заодно они увозили и своих сыновей, чтобы избавить их от воинской повинности. Остальные? Все остальные ждали грядущих событий…

Вот почему все мы, стоявшие в то утро у кафе «Корсо» и глазевшие на это странное зрелище, должны были, как мне казалось, испытывать тоску и печаль. Но зрелище, которое мы наблюдали, при всем при том было очень смешным, и люди, стоявшие на тротуаре, весело смеялись. Почти никто не стеснялся высказываться вслух, и то и дело слышались возгласы:

— Посмотрите-ка на этого толстяка!

— Ух ты, какой живот!

— По́том обливается, бедняга!

— Потей, потей, старик!

— Шире шаг!

— Смотрите, вертлявый тип с моноклем!

— А какой он маленький!

— Маленький да удаленький!

— Вот шагает Гуца!

— А вот Вишиною!

— Крупный мошенник!

— О нет! Обыкновенная вошь…

— Да, вошь, но зато с голосом…

— Говорящая вошь!

Тем временем демонстранты перестроились, и Нону Корня приказал оркестру приготовиться. Но все эти приготовления были прерваны полицейским комиссаром, который промчался по улице с криком: «Стойте!.. Погодите!» Добежав до первых рядов, он сообщил, запыхавшись:

— Господа, вам придется подождать! Его величество всю ночь работали, встали поздно и еще не переоделись. Так что пока не смогут выйти на балкон, и вам придется подождать… Как долго? Я и сам не знаю. Четверть часа… А может быть, час… или два. Во всяком случае, пока его величество не оденутся, надо ждать. Сами понимаете, его величество не могут принимать парад в пижаме. Вам ясно?

Старые, испытанные политические деятели закивали: да, да, ясно… Молодые, начинающие политики тоже подтвердили: все ясно! И те и другие были сделаны из одного теста.

— Передайте его величеству, что мы подождем! Будем ждать столько, сколько понадобится…

Бывшие премьер-министры, министры, государственные секретари и их помощники выглядели весьма непрезентабельно. Их разбудили, вероятно, очень рано. Многим из них было не так-то легко облачиться в эти голубые мундиры. Их толстые сановные фигуры не были созданы для военной формы. К тому же утро выдалось жаркое, и они обливались потом. Ожидание посреди улицы под палящими лучами солнца окончательно их доконало. Я увидел, как трансильванский «лев» Вайда-Воевод снял шапку и стал вытирать пот с лица… Но пожалуй, еще больше страдал толстяк, бывший премьер-министр Арджетояну. Арманд Кэлинеску, Григоре Гафенку и другие министры, помоложе, держались стойко и пытались сделать вид, что неожиданная задержка их ничуть не беспокоит.

Пока мы стояли на тротуаре и потешались над этим забавным зрелищем, к нам подошел холеный молодой человек с черными глазами навыкате. Он был изысканно одет: дорогой английский костюм, рубашка, галстук, носки — все шелковое. Я сразу же определил, что он принадлежит к так называемой золотой молодежи.

— Разреши представить тебе моего друга Марея Косымбеску, — сказал Балбус Миерла. — Студент политехникума. Разумеется, он зеленый… Отличный парень, член «Железной гвардии».

— Пистолетчик? — спросил я.

Балбус Миерла рассмеялся:

— Как это ты угадал? Он великолепный стрелок: выбивает девяносто девять очков из ста. Даже в армии нет таких стрелков.

Молодой человек самодовольно улыбнулся и пожал нам всем руки.

— А где твой папаша? — спросил Балбус Миерла. — Что-то я его не вижу, хотя говорят, будто и он вступил в королевский «фронт».

— Плохо смотришь, Балбус. Вот же он стоит. Впрочем, кажется, он и в самом деле старается, чтобы его не заметили. Он-то понимает: «фронт» долго не продержится и лопнет вместе со своим организатором Губастым.

— Вы так думаете? — спросил я.

— Да, — ответил элегантный легионер-стрелок. — Я в этом уверен. Все это долго не протянется. Они убили нашего капитана, но остались другие. Нас много. Мы скоро расправимся с Армандом Кэлинеску, а потом наступит очередь и самого Губастого… Да, да, мы расправимся и с Губастым… Мы сильны…

— Вы сильны, — сказал я молодому человеку по имени Косымбеску. — Возможно, вы даже очень сильны. Однако я не думаю…

Вовремя спохватившись, я не закончил фразу. Это не имело никакого смысла.

— Да, мы очень сильны, — невозмутимо подхватил Марей Косымбеску. — За нас и немецкий фюрер, и Муссолини, и Франко. Руководители самых сильных европейских держав поддерживают нас, легионеров. Кто такой по сравнению с ними Кароль II?

— А может, это все-таки не самые сильные европейские государства? Может, есть еще и другие страны?

— Так говорит и мой отец. Но я думаю, он и сам не верит в свои слова.

— Ваша семья разделилась на две партии?

— Да, — невозмутимо ответил молодой человек. — Наш отец представляет прошлое и настоящее. А мы с братом — будущее. Мы — молодежь, и нам принадлежит будущее.

Миту Елиан спросил с усмешкой:

— Господин Косымбеску, правда, что именно ваш отец затеял эту аферу с мундирами для членов «фронта»? Замечательное дельце. И очень прибыльное как будто?

Молодой человек и теперь не смутился.

— Не знаю, — сказал он спокойно. — По-моему, идея принадлежит Губастому. У него много идей. Что же касается моего отца, то он их только осуществляет. Он поставил сукно на мундиры — это правда.

— Говорят, он заработал на этом целое состояние, — не унимался Миту Елиан.

— Чепуха! Не забывайте, что он вынужден делиться со всей этой бандой, окружающей короля. Не говоря уже о том, что и сам Губастый, конечно, получил свою долю… Так что заработок отца не так уж и велик. К тому же не меньше половины он отдал нам, легионерам. — Он весело рассмеялся и продолжал: — Наше движение стало настоящим банком. Все понимают, что в такой банк смело можно вкладывать свои деньги. Кто ставит на Губастого — обанкротится. По-моему, самое удачное дельце моего отца — это его решение сделать ставку на легионеров.

Студент Косымбеску говорил о будущем с такой уверенностью, как будто оно уже лежало у него в кармане.

А парад все еще не начинался… И так как нужно было как-то занять время, полицейские стали обучать политических деятелей искусству маршировки, что было нелегко. Особенно трудно давался политикам ритуал фашистского приветствия. Одни поднимали правую руку, другие почему-то левую. Полицейские кричали на всю улицу:

— Не так, господа! Не так! Надо поднимать правую, только правую руку с раскрытой ладонью. Как итальянцы, господа! Как немцы, господа!

Но великие мужи в голубых мундирах никак не могли освоить гитлеровского салюта — одни растопыривали пальцы, другие, внезапно вспомнив военную службу, вытягивали руки по швам. Полицейские метались между рядами, выходили из себя, громко орали. Они упивались своей властью, но все-таки не могли отвести душу до конца и обругать своих учеников по-настоящему. Как-никак, люди, которым они давали указания, были министрами.

— Не так, господин министр! Не так, господин премьер-министр! Не растопыривайте пальцы… Это вам не цирк, господин министр! Мы не на ярмарке, господин премьер-министр! Ладонь должна быть открыта, пальцы прижаты друг к другу. Только большой палец свободен… Только большой палец… Так… Правильно… Браво…

— Смирна-а!

— Убрать живот!

— Выше голову!

— На месте! Шаг на месте — раз-два… раз-два…

Этот неслыханный маскарад продолжался на виду у всей Каля Викторией почти целый час. В конце концов со стороны улицы Григореску, куда выходил один из подъездов королевского дворца, прибежал молоденький офицер. Он быстро прошелся по рядам:

— Готово! Готово! Его величество сейчас выйдет на балкон. Музыка — приготовиться! А вы, господа, подымайте ноги повыше… Ох уж мне эти штатские!.. Грош им цена, даже если они и министры… Не забывайте, господа: когда будете проходить мимо балкона, подымайте ноги выше, как можно выше!

Заиграла музыка… Несмотря на полученные недавно уроки, политические мужи шагали не в ногу, спотыкались на ровном месте, вылезали из рядов. Вслед за министрами шагали деятели рангом пониже — служащие министерств. Затем шли сельские примари и нотариусы, тоже в форме, но уже отличавшейся от той, в которую были одеты министры: сельских вождей нарядили в вышитые жилеты и высокие барашковые кушмы с птичьими перьями. Этот наряд, представляющий карикатуру на праздничное крестьянское одеяние, вызвал особенно громкий смех у зрителей. Но разве и все остальное не было похоже на злую карикатуру?

Поравнявшись с королевским дворцом, государственные мужи стали изо всех сил отбивать шаг. Фоторепортеры метались между рядами, пытаясь поймать в свои объективы наиболее выразительные моменты. Снобы и бездельники, фланирующие в этот час по Каля Викторией, продолжали громко обсуждать это невиданное зрелище.

— Замечательно!

— Бесподобно!

— Неслыханно!

— Как в цирке!

— Как на ярмарке!

На балконе стоял король и время от времени лениво приветствовал своих верноподданных. Даже с улицы видно было, что его величество провел бессонную ночь, что лицо его распухло от обжорства и пьянства.

Кто-то в толпе сказал:

— Чтобы удержаться у власти, все эти деятели согласились бы пройтись по Каля Викторией даже нагишом или проползти на четвереньках. Если бы Губастый этого потребовал… И дураком он будет, если не устроит себе такое развлечение…

Но вот уже последняя группа демонстрантов прошла мимо королевского дворца, и парад закончился.

Миту Елиан вздохнул с облегчением:

— Все… Балаган окончен…

Я возразил:

— Думаю, что ты ошибаешься. Балаган только начинается. Это будет не такое уж веселое представление, и закончится оно трагически.

Миту Елиан не согласился со мной:

— Ты все на счете принимаешь слишком всерьез и всюду видишь трагедии.

Мы снова вернулись в кафе, снова уселись за свой столик и заказали кофе. Студент Косымбеску стал рассуждать:

— Пусть устраивают парады! Пусть шагают под музыку, пока они еще живы. Пусть выставляют себя на посмешище. Мы придем к власти и покончим с ними за одну ночь. Мы их попросту расстреляем. Всех до единого… Кроме моего отца… Надо наконец убрать эту клоаку.

Я уже привык к тому, что все легионеры с большой легкостью и совершенно не таясь говорили о массовых казнях, которые они намерены осуществить после захвата власти. Наивные люди не придавали этому значения и полагали, что подобные разглагольствования — простая болтовня, не больше. Но я не принадлежал к их числу. Я посмотрел Марею Косымбеску в глаза и спросил:

— А чем вы собираетесь заменить эту клоаку?

Студент пожал плечами, но Балбус Миерла сказал:

— По правде говоря, мы заменим ее другой клоакой. Не забывайте, где мы живем. Румыны привыкли к рабству. Румыны, в сущности, ни на что не годятся. Вот немцы — совсем другое дело! Немцы — люди другого сорта.

— Как можно так рассуждать? — робко спросил Миту Елиан. — Ты же сам румын!

Философ презрительно сжал губы, а потом сказал:

— Случайность… Это ведь чистая случайность, что я родился румыном. Сожалею об этом всю жизнь… О, если б я родился немцем и меня звали бы Ганс! Я уже давно был бы гаулейтером!

— В Румынии?

— В Румынии, во Франции, в Дании, где угодно. Гитлер скоро начнет войну и завоюет весь мир.

Балбус подозвал официанта и заказал еще пива. Потом он расстегнул воротничок и, вдруг понизив голос, сказал свистящим шепотом:

— Мы расстреляем двести тысяч человек. В двадцать четыре часа. Двести тысяч. Прольются реки крови.

Эти бредовые планы интересовали меня все больше и больше. Я спросил:

— А не думаешь ли ты, что для полного очищения нации двухсот тысяч расстрелянных может оказаться недостаточно? Говорят, Гитлер убил в своих концлагерях уже около полумиллиона человек. А ведь это только начало.

Философ не понял моей иронии и ответил совершенно серьезно:

— Пожалуй, ты прав. Мы еще подумаем. Список всегда можно увеличить. Страна у нас не маленькая, народу в ней много…

По выражению лица Миту Елиана я видел, что этот разговор ему не нравится. Ведь если будут увеличены списки, дело может дойти и до него… Словом, я видел, что Миту Елиан не прочь переменить тему разговора, и решил ему помочь. Я обратился к Балбусу Миерле с другим вопросом:

— Скажи, пожалуйста, над чем ты сейчас работаешь? Собираешься что-нибудь опубликовать в ближайшее время?

— Да… Я пишу большое эссе. Это будет фундаментальный и уникальный труд. Тема: богатство румынского языка в гениальных стихах нашего коллеги Пинтилие Борша.

— Пинтилие Борш? Пинтилие Борш… Это случайно не тот молодой человек, который организовал в прошлом году погром в Марамуреше и поджег множество еврейских домов?

— Он самый… Но какой талант! Какой поэтический талант!

Балбус Миерла сделал небольшую паузу и продолжал:

— Когда с «фронтом» будет покончено, к власти придем мы. Это точно. Захватить власть нам поможет фюрер. Вот тогда вы увидите парады! Парады и праздники! Вы увидите еще кое-что: дети будут играть на пустырях черепами наших врагов. Черепа пойдут в ход вместо мячей…

За соседним столиком сидел светловолосый молодой человек. Он потягивал через соломинку кофе-гляссе и, по-видимому, внимательно прислушивался к нашему разговору. Вдруг он поднял голову и сказал:

— Извините меня, но вы ошибаетесь. Когда с «фронтом» будет покончено, к власти придет наш шеф, а вместе с ним мы…

Видя наши удивленные взгляды, молодой человек гордо разъяснил, что он имеет в виду Юлия Маниу.

— Учтите, — продолжал он, — что Юлий Маниу — единственный из старых политических деятелей, который не примкнул к «фронту» и продолжает оставаться в оппозиции. Он единственный видный политический деятель, который не целует ручку королевской любовнице мадам Лупеску и не обедает с маршалом двора генералом Урдэряну.

Балбус Миерла спокойно выслушал непрошеного собеседника и столь же спокойно сказал:

— Не видать вам власти, как не видать мне своего затылка! Ваш шеф? Ваш шеф — политический импотент… Это человек в футляре, который носит твердый воротничок, как во времена Франца-Иосифа, и пропах нафталином…

Молодой человек, сидевший за соседним столиком, медленно встал:

— Как вы смеете так говорить о великом патриоте?

— Это еще не все, что я могу о нем сказать. Я могу сказать, что ваш шеф…

Мы не успели опомниться, как началась драка. В нее немедленно вмешался и студент Косымбеску, которому удалось сбить с ног светловолосого сторонника Маниу. Балбус Миерла отдышался и стукнул лежащего пивной кружкой по голове.

У официантов кафе «Корсо» был большой опыт: когда возникал скандал или потасовка, они, как правило, не вмешивались. Не вмешивались и хозяева заведения, господа Финкельштейн и Хаймович. Не вмешивалась и публика. Все знали, что, так или иначе, дерущиеся устанут и сами прекратят драку. Я решил не дожидаться этого момента и воспользоваться случаем, чтобы потихоньку уйти.

На улице было душно. Все было залито жарким, радостным солнцем. Каким странным кажется будничное, обыденное, когда на уме невеселые, мучительные мысли.

— Порумбиелу-у-у! — нежно и звонко почти над самым моим ухом прокричала цыганка в желтой юбке и тонкой ситцевой кофточке, под которой явственно обозначалась большая крепкая грудь. — Порумбиелу-у-у!.. Кукуруза!.. Покупайте кукурузу!..

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Лошадь медленно продвигалась по затопленному грязью шоссе. Я несколько отстал и чувствовал себя одиноким, хотя и знал, что впереди меня едут Гынжи. Вскоре я заметил, что мы приближаемся к лесу. Это был негустой лес с большими полянами и просеками. Я тронул, натянул повода, чтобы догнать Гынжей. И вдруг увидел, как из кустарника выскочили две лисицы. Гынжи тоже их заметили и, повернув лошадей, кинулись догонять. Лисы удирали во весь опор, но маленькие и ловкие лошади Гынжей не отставали. Один из преследователей, это был рыжий Гынж-гигант, свесился с седла и огрел лису нагайкой. Она перевернулась, но тут же вскочила и кинулась в сторону. Гынж тоже молниеносно повернул лошадь и ударил лису еще раз. Этот удар решил дело: лиса упала, взмахнула хвостом и больше уже не поднялась. Второй охотник вернулся ни с чем.

— Ты убил ее, Ифтодий? — спросил он, глядя на неподвижную лису.

— Убил… Из-за шкуры… Вишь, какая у нее шкура важная? Она мне пригодится.

Ифтодий Гынж слез с лошади и, подняв с земли мертвую лису, подошел к своим сородичам, которые подъехали поближе и молча наблюдали за этой сценой. У лисы глаза оставались открытыми, но в них уже не было жизни… Мертвые глаза…

Я спросил:

— Зачем ты ее убил?

— Ты что, не слышал? Из-за шкуры. Мне нужна ее шкура.

Мы продолжали свой путь… Подул холодный ветер, над лесом нависло большое хмурое облако. Нас окружали теперь старые, кривые деревья. Они были черные, издали казалось, что кто-то обмазал их стволы нефтью или мазутом. И все же в лесу было хорошо, кое-где за черными стволами блестел и желтел полевой простор. Оттуда тянуло запахом сырой земли и ароматами осени.

Мы медленно двигались по лесной дороге. Впереди ехали Гынжи, охранявшие наших пленников. Я ехал сзади. Самым первым, как бы открывая шествие, ехал Ифтодий Гынж — тот, который убил лису. Она свисала у него с седла. С головы все еще капала кровь — большие круглые капли яркой крови, похожие на янтарь.

Ветер все время усиливался, и дремотный шум леса тоже становился все громче и громче, уже казалось, что лес стонет, жалуется. И вдруг, заглушая этот стон, раздались выстрелы. Гынж, охранявший пленников, сразу же соскочил с коня и заставил Босоанку и отца Грэмаду спрятаться за деревьями. Я подумал: «Опять начинается… Теперь будет нелегко».

Нужно было приготовить оружие, но я не успел этого сделать: впереди, среди деревьев, мелькнули фигуры нападающих. Я увидел, что их четверо, все бородатые здоровенные мужики в высоких барашковых шапках и полушубках, перепоясанных кожаными ремнями. Судя по виду, это были сектанты — свидетели Иеговы, которых я уже как-то встречал на дорогах Нижней Молдовы. Но теперь они были с винтовками.

— Эй, вы, слушайте! — закричал один из них решительным голосом. — Нас много в лесу, так что вам не справиться! Мы слуги господни и не собираемся вас убивать.

Один из Гынжей спросил:

— Чего же вам от нас нужно? Почему вы стреляете?

— Отдайте нам господина Босоанку и отца Калистрата Грэмаду. Да поживей, нагл некогда!

— Дулю! — крикнул рыжий Гынж. — Дулю не хотите? Она лучше Босоанки.

Раздался хохот остальных Гынжей. В то же мгновенье один из Гынжей выстрелил в воздух. Бородачи немедленно ответили, и лес наполнился треском перестрелки. Странно было то, что шум свистящих пуль сам по себе не казался мне страшным. Это был веселый шум, веселый и бодрящий.

Бородачи умели стрелять. Они побывали в армии, может, даже и на войне. Они ловко прятались за деревья, залегали в кустарнике. Кто-то из Гынжей бросил в них гранату, но она разорвалась слишком далеко.

— Не будьте дураками! — крикнул Гынж, бросивший гранату. — Убирайтесь, пока не поздно. Убирайтесь подобру-поздорову!

Ему ответили выстрелами.

Ифтодий Гынж крикнул:

— Кидай в них вторую гранату! Это же не люди. Это волки!

Я тоже достал из кармана гранату и вдруг заметил, что машинально ласкаю ее рукой. Я поглаживал холодный металл почти с нежностью. Почему? Потому что в нем притаилась смерть?

От этих странных мыслей меня отвлек худой, высокий Гынж, который подъехал ко мне сзади и стал шептать, как будто боялся, что бородачи, находившиеся на довольно большом расстоянии от нас, все же услышат:

— Товарищ кандидат… Товарищ… Тебе придется спешиться и добраться по-пластунски до наших пленников. Ты останешься с ними, а мы попробуем обходный маневр. Гранаты отдай мне…

Я отдал Гынжу две гранаты и пополз к пленникам. Добравшись до них, я увидел, что Гынжи успели связать их по рукам и ногам и уложить на землю. Босоанка и Калистрат Грэмада, то есть Марей Косымбеску, лежали рядышком в грязи, беспомощные, похожие на бревна.

— Вот видите, господа, — сказал я, подползая ближе. — Мы не шутим. Лежите спокойно, иначе будет хуже…

Марей Косымбеску повернул голову и сказал:

— Это же некрасиво — убивать связанных, господин писатель. Вы же культурный человек. Впрочем, я думаю, что вы этого все равно не сделаете, вы ведь гуманист.

— Ошибаетесь. Не такой уж я добренький, как вам кажется. Я такой же человек, как все.

Босоанка промычал:

— Не говори с ним — бесполезно…

— Почему? — спросил Косымбеску. — Он же интеллигент.

— Да, он интеллигент, — согласился Босоанка, — но, если будет нужно, он прикончит нас в два счета. Эх, вы… Он был в ваших руках, а вы его пощадили. Черт знает что на вас напало. И вот результат. О, если бы он попался мне в руки! От него бы даже мокрого места не осталось.

Они болтали между собой, будто меня тут и не было вовсе. Может, они болтали так, чтобы подбодрить друг друга?

Я приказал:

— Молчать! Я хочу слушать шум леса, а не вашу поганую болтовню. Перестаньте лаять, собаки!

Последнее выражение вырвалось у меня невольно. Такое случалось со мной и прежде. Но теперь я сожалел об этом. Особенно когда я услышал ответную реплику Марея Косымбеску:

— Вы считаете нас собаками? Вы так низко пали, что уже сравниваете людей с собаками?

— Нет, — ответил я с некоторым смущением. — Я не хочу сравнивать вас с собаками. Но будьте осторожны. Не делайте ничего, что может вынудить меня прикончить вас тут, в лесу. Мне не доставляет особого удовольствия стрелять в людей. Я вообще не люблю пользоваться револьвером.

— А все-таки вы им пользуетесь, — сказал Косымбеску. — И вы и другие им пользуются. Теперь все пользуются револьверами.

— А вы бы хотели, чтобы мы боролись с вами голыми руками? И безропотно позволили свернуть себе шею? Или разрешили вам подвешивать нас на крюках в бойне, как это вы уже однажды сделали?

Марей Косымбеску рассмеялся:

— А все-таки это было бы так гуманно и так интеллигентно — не прибегать к оружию…

Выстрелы в лесу наконец прекратились. Не слышно было и голосов. Только лес продолжал трепетать под напором ветра, раздавался его тревожный, как будто куда-то бегущий шум. Гынжи, отправившиеся в глубь леса, привязали своих лошадей к деревьям. Тут же они оставили и убитую лису. Я видел ее рыжую шкуру, распластанную на увядших листьях. Мне казалось, что лисья шкура похожа на мертвый огонь. «Нет, это плохое сравнение, — тут же подумал я, — ведь, умирая, огонь гаснет и исчезает…» И вдруг опять мне пришла мысль о собственной смерти. Я думал о том, что мне хотелось бы умереть, как умирает огонь, погаснуть, как гаснет костер, и не оставить после себя ничего, даже горсти пепла…

Гынжи ушли далеко. А бородачи сидели смирно: я их не видел и не слышал их голосов. Я предполагал, что Гынжи делают широкий обход, пытаясь взять бородачей в клещи. И я ждал. Снова послышались выстрелы, и, судя по звуку пуль, это стреляли из своих винтовок сектанты. Гынжи пока не стреляли. Очевидно, бородачи почувствовали опасность и начали палить наугад во все стороны. Но вскоре прогремел взрыв, потом второй. В ход пошли гранаты. А гранатами располагали только Гынжи. Снова раздались отдельные выстрелы. Но вскоре они прекратились. Над лесом кружила перепуганная стая галок. Донесся резкий и громкий голос одного из Гынжей:

— Хотите еще одну? — кричал Гынж. — Гранат у нас хватит!

Бородачи спрятались неудачно. Теперь они, вероятно, поняли, что со всех сторон окружены. Снова раздался голос Гынжа:

— Сдавайтесь! Мы вас обошли со всех сторон! Бросайте винтовки, поднимайте руки и идите сюда!

Бородачи недолго молчали. Очевидно, они пришли к выводу, что сопротивляться бесполезно, и вскоре я услышал незнакомый голос:

— Мы согласны… Только обещайте не бить нас.

Их было четверо. И все четверо вышли из кустов с поднятыми руками и стали приближаться к вышедшим из-за деревьев Гынжам. Бородачи шли медленно, очень медленно, как будто к их ногам был привязан тяжелый груз.

— Есть еще кто поблизости? — спросил один из Гынжей.

— Не знаем. В этой стороне леса никого нет.

— А в другой стороне?

— Не знаем.

— А что вы делали в лесу? Поджидали нас?

— Нет. Оно так случайно вышло. Мы охотились. Мы погнались за лисой и вот нежданно встретились с вами. Мы-то, конечно, знали, что вы схватили Босоанку и батюшку, но никак не ждали, что вы поедете этой дорогой.

Гынжи окружили сектантов и обыскали их, но ничего не нашли. Кроме винтовок, никакого оружия у бородачей не оказалось. Один из Гынжей, с истощенным и необыкновенно подвижным лицом, приказал:

— Савил, иди подбери их винтовки, — Потом он обернулся к пленным: — А вы, ослы, марш вперед! Живо! Не задерживайся!

Четверо бородачей выстроились в ряд и вышли на дорогу. Вскоре я увидел их совсем близко. Когда они подошли к нам, кто-то вдруг спросил:

— А Ифтодий? Братцы, почему его нет? Где Ифтодий?

Только теперь все заметили, что Ифтодий куда-то исчез. Куда он делся, никто не знал.

Худощавый Гынж подскочил к сектантам:

— Вы его убили? Если вы убили Ифтодия, мы прикончим вас на месте. Понятно?

Один из сектантов, широкоплечий, жилистый, спокойно ответил:

— А почему вы так сердитесь? Разве мы виноваты? Мы стреляли. Но ведь и вы стреляли. Это был честный бой. Вы победили, и мы сдались. Как на войне. Ведь между нами — война. А на войне люди умирают. Это уж так положено… Если даже ваш товарищ и убит, вы не имеете права мстить нам. Вы обязаны доставить нас в город. Только суд может решить, виноваты мы или не виноваты. Только суд может приговорить нас к смертной казни. Вам же такого права никто не давал.

— Это был нечестный бой, — возразил худощавый Гынж. — Вы устроили засаду. Напали на нас из-за угла. Стреляли без предупреждения. Так что ни о каком честном бое нечего и говорить…

— А вы бы хотели, чтобы мы трубили в рог, как на маневрах или на охоте? Военные действия начинают без предупреждения.

Гынжи не стали больше препираться с сектантами и разошлись по лесу в поисках пропавшего Ифтодия. Вскоре мы услышали голос одного из них:

— Здесь!.. Он здесь! Идите сюда!

Все бросились на зов. По голосу кричавшего я сразу понял, что он там увидел. Ифтодий Гынж был мертв… Догадка моя подтвердилась. Гынжи вынесли тело Ифтодия на дорогу. Как видно, его убила шальная пуля. Тело положили на землю неподалеку от дерева, к которому была привязана лошадь убитого.

— Пуля угодила ему в лоб, — сказал я. — Ифтодию повезло — он умер сразу, не мучился.

Кто-то из Гынжей сказал:

— Этим бандитам бы такое везение!

Неподалеку от убитого лежала лиса. Та самая лиса, которую он убил, потому что ему понадобилась ее шкура.

Не слушая моих уговоров, Гынжи набросились на пленников. Двое принялись избивать сектантов, другие кинулись на Босоанку и Косымбеску. Расправа была короткой, но основательной. Не успел я опомниться, как Гынжи в кровь избили и Босоанку и бородачей.

— Вы монахи? — кричал худощавый Гынж. — Вы сектанты? Бандиты — вот вы кто такие! Все вы бандиты! Все вы душегубы! А раньше вы все были помещиками, банкирами и жуликами… Вы бандиты и сукины сыны!

Пленные не могли защищаться. На них обрушились не только кулаки Гынжей, но и ругань. Гынжи пустили в ход самую отборную брань.

— У-у, гады! Подстерегаете людей на дороге и убиваете их!.. Ага! Молчите? Вам нипочем убить человека! А ежели у него семья? Что станется с его детишками?

Пленники молчали. Они понимали, что лучше помолчать. Мало ли что может случиться, если ввяжешься в спор и начнешь на ругань отвечать такой же руганью!

Итак, пленники молчали… Отведя душу, Гынжи снова построили их всех в ряд. У Босоанки, Косымбеску и особенно у сектантов был совершенно жалкий вид… Потом Гынжи занялись своим убитым товарищем. Они взгромоздили мертвое тело на лошадь убитого. Положили его поперек седла. Кто-то поднял лису и тоже привязал ее к седлу… Потом худощавых! Гынж скомандовал пленным:

— Шагом марш в Телиу!.. Да поживее, иначе вам несдобровать!

Мы снова тронулись в путь. Теперь пленники шли впереди, а мы медленно ехали за ними. Тело Ифтодия Гынжа было издали похоже на мешок, притороченный к седлу. А рядом висела лиса. Кровь с головы лисы уже не капала.

Беспокойный ветер гнул верхушки деревьев, и лес трепетал, издавая тревожный шум, который время от времени нарастал, усиливался. Но этот шум заглушался стуком копыт, хлюпающих по грязи.

Неожиданно лес кончился, и мы выехали на большую дорогу, которая вела в Телиу. Надвигался вечер, и все вокруг осветилось пурпурным светом заката. И небо и земля окрасились в красные тона, и стало казаться, что где-то далеко на западе, за горизонтом, полыхает огромный лесной пожар. Но вскоре небо стало темнеть, и в нем загорелись первые звезды… маленькие и далекие, холодные, дрожащие звезды…

Часть вторая

ХОЛОД

FRIGUL

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мы продолжали свой путь в Телиу. Устав от впечатлений длинного и бурного дня, я мерно покачивался в седле, погруженный в свои мысли. О чем я думал? Конечно, о событиях дня, об удивительных этих людях — Гынжах, с которыми я ехал в Телиу, и о том, что все время было у меня перед глазами: о мертвой голове лисы, почти прикасающейся к мертвой голове человека, который убил ее, потому что ему нужна была лисья шкура… Я думал о том, что вся эта история, несомненно, абсурдна. Я рассуждал так: «Иногда мы вынуждены убивать, защищаясь и рискуя при этом быть убитыми… Иногда люди убивают других людей, чтобы присвоить себе то, что принадлежит убитым… Но порой люди убивают просто ради удовольствия. Да, ради удовольствия!» (Я убежден: если б не существовало людей, испытывающих удовольствие от убийства, войны давно прекратились бы.)

Я вспомнил, как ездил однажды на катере по дунайской дельте. Вечерело. Свет заката окрасил воду и камыши в золотистые тона. Я был совершенно зачарован окружающей нас красотой. В бездонном предзакатном небе спокойно пролетали журавлиные стаи. Птицы летели как раз над нами, бесшумно взмахивая широкими и могучими крыльями. Вдруг человек, стоявший рядом со мной на палубе, очень старый человек с седой бородой, поднял ружье. Я не успел его остановить: раздался выстрел, и один из журавлей камнем рухнул в камыши. Я спросил охотника:

— Зачем вы стреляли?

— Я хотел проверить, могу ли еще убить птицу на лету…

— А что будет, если, желая проверить свою силу и дерзость, я выброшу вас за борт, в Дунай?

— Вы этого не сделаете… Ведь я человек. И я люблю жизнь.

— И журавль любил жизнь.

— Все-таки это только птица! У птиц нет сознания. Другое дело — человек. Если бы я убил человека!.. Я убивал и людей. Но только когда это было необходимо, на войне…

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Мы приближались к Телиу…

Наши лошади так устали, что мне казалось, будто они даже похудели. Я полез в карман за сигаретой и наткнулся на гранату. Одна граната осталась. До Телиу она еще может понадобиться. Я никогда не любил насилия и пользовался оружием лишь в самом крайнем случае, но вот настало время, когда нельзя было от него отказаться… Я думал о выборах и о том, что мы во что бы то ни стало должны выйти победителями, я должен стать депутатом от коммунистической партии и поддержать в парламенте программу коммунистического правительства. Я думал и о том, что далеко не все избиратели меня понимают. Когда я пытаюсь разъяснить им разницу между моей партией и теми, кто правил страной до сих пор, я вижу безразличные лица и печальные, как бы угасшие глаза. Однажды после митинга седой старик открыл мне, в чем тут дело.

— Вот так-то, товарищ, — сказал старик. — Тридцать лет мы слушаем всех, кто приезжает просить наши голоса… Тридцать лет они все говорят, говорят… Оно конечно, среди них попадались разные люди… Одних было легко раскусить: как только рот откроет, сразу видно — жулик! Обещает все на свете, да все пустые его обещания. Но попадались и другие, вроде как бы порядочные… А потом глядишь — и они нас обманули. Так-то оно и шло: все нас обманывали… все до единого…

Что мог я ответить старику? Что в этот раз их не обманут? Как мне это доказать? Тем более что наши враги не дремали. Они не только агитировали против нас, но и стреляли.

По пути в Телиу нам нужно было перебраться через реку. Но когда мы наконец подъехали к берегу, моста там не оказалось. Из-за непрекращающихся дождей вода сильно поднялась и снесла мост. Был он, по словам моих спутников, и без того ветхим и ненадежным. А вот теперь и его не стало.

— Как же переправиться на ту сторону? — спросил я.

— Не знаю, — задумчиво ответил худощавый Гынж, который ехал со мной рядом. — Лошади устали… А ведь нам еще нужно переправить и вот этих бандитов…

Мы спешились. Неподалеку от дороги я заметил старый дом, окруженный ветхими деревянными постройками и поломанным забором.

— Кто там живет? — спросил я Гынжей.

— Привидение…

Я показал на слабо дымящуюся трубу:

— Привидение затопило печь?

Гынжи рассмеялись:

— Да, похоже, оно решило погреться.

— Ладно, — сказал я. — Попробую-ка поговорить с привидением — не поможет ли оно нам чем-нибудь.

Я вошел во двор через открытые ворота, и никто не обратил на меня внимания: не раздалось ни собачьего лая, ни окрика… Обойдя дом, я заглянул во все окна, но ничего не увидел — стекла были мутные, давно не мытые… Тогда я подошел к входной двери и постучал в нее кулаком. Никто не отозвался. Один из Гынжей, следивший издалека за моими движениями, крикнул:

— Попробуй через заднюю дверь. Может, привидение услышит!

Я разыскал дверь, которая обычно именуется «черным ходом», и снова принялся стучать кулаком. В этот раз кто-то меня услышал, потому что раздались человеческие шаги. (Шаги привидений, уверяют знатоки, никогда не слышны.)

Наконец дверь открылась, и я даже отшатнулся, так был поражен тем, что увидел. В дверях стояла женщина с огромной головой, похожей на шар, с угольными, явно крашенными волосами и безобразным, нечеловечески толстым лицом, на котором выделялись черные усики над верхней губой… Да, это были почти настоящие мужские усы… Огромные груди, руки и ноги толстые, как бревна, живот и бедра необъятных размеров — все в этой женщине было чудовищно безобразным… И в довершение ко всему я узнал ее… Я быстро снял шапку и сказал:

— Здравствуйте, госпожа…

Она тоже узнала меня и, казалось, совсем не удивилась моему неожиданному появлению. Улыбнувшись, она жестом пригласила меня следовать за ней в дом.

Мы вошли в длинную, узкую комнату, посреди которой стоял круглый стол и два простых стула. На столе лежала раскрытая книга, ученическая тетрадь, чернильница и ручка. Оглянувшись, я увидел в углу широкую крестьянскую кровать, покрытую солдатским одеялом. Старый, очень старый человек с высохшим лицом неподвижно лежал на кровати; трудно было понять, спит ли он или вообще уже не может двигаться. Я поздоровался, но старик не ответил.

Женщина указала мне на стул. Усаживаясь, я счел нужным напомнить ей свое имя, но она перебила меня:

— Да, да… знаю… помню… Разрешите представить вам моего отца…

— Очень приятно…

По тону ее голоса я понял, что чем-то ее обидел. Может быть, тем, что не сразу узнал? Она дала мне понять, что узнала меня с первого взгляда.

— Нет ли у вас чего-нибудь покурить? — спросила она после небольшой паузы.

— Да, пожалуйста.

Я протянул ей свою пачку с сигаретами. Она взяла одну, потом еще одну и протянула ее старику:

— Кури и ты, папа.

Затем она обернулась ко мне и пояснила:

— Мы уже давненько сидим без курева. Я имею в виду настоящий табак. Суррогаты есть и здесь…

Я сидел на кончике стула, взволнованный и слегка смущенный, и не знал, с чего начать разговор. Наконец я спросил:

— Над чем вы сейчас работаете?

— Перевожу английский роман.

— Разрешите посмотреть?

Она протянула мне книгу, лежащую на столе, и я прочел на обложке заголовок: «Замок с привидениями». Когда я отложил книгу, она спросила:

— Как вы думаете, это может заинтересовать издателей?

— Надеюсь… Впрочем, ничего определенного я сказать не могу. Вы, наверно, знаете, что нас интересует теперь другая литература…

Она повела плечами и усмехнулась:

— Дай вам бог найти ее…

Мы закурили. Старик на кровати зашевелился, приподнялся и закурил, держа сигарету восковыми дрожащими пальцами. Я вспомнил, что у реки меня ждут Гынжи. Надо поскорее перейти к делу. Но в теперешней ситуации это было бы бестактно, и я сказал:

— Давненько мы с вами не виделись, госпожа Галбену…

Она затянулась, не спеша выпустила дым из ноздрей, потом вдруг весело рассмеялась и заметила:

— Да, много воды утекло с тех пор. В последний раз мы виделись в тот год, когда в меня влюбился профессор Сэвинаш. Вы были тогда еще совсем молодым человеком… Да, да, очень молодым.

— Да, я был молод.

— А вам известно, что я все же вышла замуж за Сэвинаша?

Она снова рассмеялась. Я тоже рассмеялся и спросил:

— И как долго продержался господин профессор?

— Бедняга. Неполных три месяца.

— Не удивительно… Он был хилым.

— Да, мне не везло — все мои мужья были хилыми. Штефи был слабенький и Мити… Таким же оказался и Сэвинаш.

Я напряг память и увидел ее на Каля Викторией лет тридцать с лишним назад. Она шла рука об руку с профессором теологии Сэвинашем. Она была еще хороша собой, элегантная молодая дама, пожалуй слишком рослая, но многим она именно поэтому казалась особенно пленительной. Потом она опубликовала книгу — я видел ее в витринах книжных магазинов, — в которой были рассказаны подробности драмы, происшедшей вот в этом самом доме, где я нахожусь сейчас. Ценители женщин оборачивались, когда она проходила мимо, некоторые пожирали ее жадными глазами — слава придавала ей особую прелесть, слава роковой женщины, из-за которой погибли двое. Даже не один, а двое…

Ее хриплый, но все еще жеманный голос вернул меня к действительности:

— Мне всегда было трудно с мужчинами… Думаю, что они меня не понимали.

И она вдруг стала рассказывать, как во время недавно закончившейся войны все офицеры, которым пришлось по дороге на фронт или с фронта заночевать в ее доме, все — от младших лейтенантов до генералов — падали перед нею на колени и домогались ее любви… Потом она столь же неожиданно перешла к другой теме и стала рассказывать о своем винограднике и о том, что крестьяне выдвигают теперь немыслимые требования и отказываются работать.

Я наконец попробовал переменить разговор и сказал:

— Значит, это ваш отец, мадам Александрина… Я не думал…

— Вы не думали, что он еще жив? Вполне понятно, ему скоро исполнится сто лет. Но ведь он из рода Галбену. Мы все такие. Такими были и наши предки — мы крепкие люди и живем долго, очень долго. Вот и я… ведь мне уже исполнилось… — Она вовремя спохватилась, улыбнулась и продолжала: — Мне уже исполнилось… двадцать лет…

— Женщины не имеют возраста…

— Вы это говорите в шутку. Но поверьте — это правда. У женщин нет возраста… Женская душа не имеет возраста. Я глубоко убеждена, что женская душа никогда не стареет.

Мы снова помолчали. Потом она вдруг заговорила по-английски и в самых церемонных выражениях извинилась, что не может угостить меня чашкой кофе. Кофе теперь не достать. Впрочем, не только кофе. Говорят, после выборов, особенно если победят коммунисты, будет еще хуже. Ходят слухи об экспроприации всей частной собственности.

Она, по-видимому, ждала, чтобы я опроверг этот слух, но я молчал. И она продолжала:

— Угощу вас вареньем, господин коммунист. Виноградным вареньем, которое я сама варила, вот этими руками. Руками, которыми я пишу стихи… Миру они еще не известны, никто еще их не читал…

Я невольно посмотрел на ее руки. По сравнению с лицом и фигурой они еще были красивы — пальцы все еще были тонкими и нежными… Я не удивился. Я давно привык к таким неожиданностям. Они всегда казались мне проявлением бездушной жестокости природы.

— По-вашему, я сильно изменилась? — спросила она.

— Пожалуй… кое в чем вы изменились…

Она улыбнулась:

— Кое в чем? Не знаю, что вы имеете в виду, уважаемый господин — извините, что не называю вас товарищем, — но если вы хотите знать мое мнение, то я убеждена, что от прежней женщины осталось только сердце… и руки, может быть. Больше ничего не осталось… Да, да, природа насмешлива… Но сердце мое не изменилось. И душа. И я по-прежнему пишу стихи. Пишу их только для себя. Для самой себя. Для своей души…

Я спросил себя, зачем здесь сижу? Что мне нужно в доме этого привидения? Неужели мне хочется выслушать ее исповедь, еще одну исповедь странной и некогда знаменитой женщины? Но теперь не время. Давно пора перейти к делу, которое привело меня сюда. И я рассказал ей о нашем затруднении.

— Не беспокойтесь, господин депутат! Я помогу вам. Но сначала кое-что вам покажу. Думаю, это будет интересно.

Она встала, и я тоже встал и покорно последовал за ней. Она привела меня в большую комнату, загроможденную книжными полками. Чувствовалось, что здесь давно не проветривали, на книгах и на столе лежал толстый слой пыли. Мне даже показалось, что письменный стол уже разваливается и что тут пахнет тленом… Да, комната напоминала не то склеп, не то могилу…

— За этим столом работал Штефи… Потом здесь же работал Мити… В этой комнате плакал Штефи. И в этой же комнате плакал Мити. Тут он пытался меня убить. А когда увидел мою кровь, наложил на себя руки. В этой комнате… Жизнь… Жизнь и поэзия… Жизнь и любовь… Жизнь и смерть… А теперь у меня свиноводческое хозяйство… Я откармливаю свиней на убой…

— Я все это знаю, госпожа Галбену. Мне ведь известна ваша история.

— Это вам только так кажется. Все думают, что они знают мою историю. Но только я знаю правду, потому что я все это пережила. Всю правду знаю только я одна. И никогда никому не расскажу ее до конца.

— Историки литературы все равно восстановят ее.

— Им это не удастся. Поверьте мне, им никогда не удастся восстановить всю правду.

Когда мы покидали комнату, она сказала:

— Мне нечего вам больше показать. Кроме кукурузы, которой я откармливаю свиней. Дом мой стареет и разваливается. Настанет день, когда он обрушится на мою голову.

— Я надеюсь еще вернуться сюда, госпожа Галбену. Тогда мы поговорим обо всем. А теперь меня ждут товарищи.

— Хорошо, хорошо… Сейчас я покажу вам то, что заинтересует вас больше, чем мои воспоминания и жалобы. Идемте.

Я снова покорно последовал за ней, и она привела меня на какую-то террасу, которую я прежде и не заметил. Там царило такое же запустение, как и во всем доме, но среди старых стульев и сломанных ящиков я увидел лодку.

— Я храню ее здесь уже давно, — объяснила госпожа Галбену. — Оставлять на берегу нельзя — утащат… Когда-то меня катал в ней Штефи. А потом Мити… Она вам пригодится?

Я позвал Гынжей, и они вытащили лодку во двор. Доски казались рассохшимися, но кто-то заметил, что, если опустить лодку в воду, дерево набухнет и течи не будет.

Гынжи отнесли лодку к берегу реки и опустили ее в воду. Течи не было, лодка выдержала испытание.

— Сколько человек она может взять?

— Троих, — сказала госпожа Галбену. — Не больше.

— А весла где?

— Есть и весла.

Началась переправа. В лодку сели двое Гынжей и один из пленных бородачей. Переправившись на тот берег, один из Гынжей остался сторожить пленника, а другой вернулся с лодкой к нам.

— Кто на очереди? — спросил он. — Кому хочется поскорее попасть в ад? Платите за перевоз, иначе не поеду…

Во время переправы я охранял лошадей. Рядом стояла чудовищно толстая, безобразная женщина, из-за которой погибли когда-то два молодых и одаренных поэта. Теперь эта женщина доживала свой век в доме с привидениями и откармливала свиней на убой. Я старался не смотреть на нее, меня мучили мысли об обыденности и невероятной сложности жизни… А Ифтодий Гынж, которому понадобилась лисья шкура? Они тоже были рядом — Ифтодий и убитая им лиса: голова Гынжа свисала с лошади рядом с разбитой головой рыжей лисы.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Переправа заняла не меньше часа. А ведь еще оставались лошади. Тут Гынжи показали всю свою смекалку и уменье преодолевать любые трудности. Худощавый Гынж поплыл по реке, держа на поводу двух плывущих рядом с ним лошадей. Остальные лошади поплыли за лодкой… Когда на другой берег была переправлена последняя лошадь, я простился с госпожой Галбену.

Выйдя из лодки на противоположном берегу, я услышал возбужденные голоса. Это ссорились бородачи-сектанты. Я подошел ближе, и вдруг мне показался знакомым голос одного из них. Я сказал этому человеку, что, кажется, знаю его.

Бородач рассмеялся:

— Как вы меня узнали? По бороде?

— Нет. По голосу. Ваш голос мне знаком. И ваше лицо, несмотря на бороду, кажется мне знакомым.

— Чепуха! — сказал он сердито. — Вы меня с кем-то путаете.

— Не думаю… Вы… вы принц Жион?

— Ничего подобного. Я никогда не слыхал о таком.

— Удивительно… как это вы без перчаток?

Бородач вздрогнул, посмотрел на свои связанные руки, потом на меня и вдруг заговорил другим тоном:

— Я уже давно отказался от перчаток.

— Серьезно? И вы не боитесь микробов?

— Нет. Теперь я уже никого и ничего не боюсь. Теперь настали другие времена, времена людей без перчаток. Так что пришлось и мне от них отказаться.

— И вы стали… сектантом? Да еще с ружьем?

— А как же иначе? Вы отобрали мое родовое поместье, которое я наконец отсудил у своих родственников. Не успел я стать хозяином, как вы все у меня отобрали. Вот я и взял в руки оружие. Что же еще мне оставалось делать? Что еще?

В эпоху между двумя мировыми войнами Бухарест был странным городом. Очень странным. Это был город, в котором все знали друг друга. И это был город, в котором каждый человек имел не только имя, но и прозвище, кличку. Абсолютно каждый, начиная с короля, которого все звали Губастый… И вот в этом странном городе проживала некая Лилиана Канта, которую все звали «принцесса». Впрочем, она и в самом деле принадлежала к старинному аристократическому роду. У принцессы Лилианы было три сына. Все трое, как в сказке, были очень похожи друг на друга.

Я знал всех троих… Принц Жион, самый старший из братьев, имел широкие знакомства в журналистском мире, особенно в редакциях бульварных газет. Принц Алеко занимался политикой — он был фашистом-легионером. Принц Шербан был завзятым картежником и вполне заслужил свое прозвище: принц Экарте. В старинном особняке на Каля Викторией, в доме семейства Канта, жила только принцесса Лилиана, которую многие считали не совсем нормальной. Принц Жион жил где-то на окраине, в районе шоссе Вергулуй. Принц Алеко снимал скромную квартиру у моста Элефтерия. А принц Шербан, как уверяли его друзья, ютился в меблирашке неподалеку от церкви «Сфынта Винерь», в очень бедном районе: пожалуй, это был самый нищий и грязный район столицы. Все три принца были в ссоре между собой и не поддерживали никаких отношений со своей матерью принцессой Лилианой. Причина? Наследство покойного отца семейства, принца Мирдала Канта. В течение многих лет наследники — сыновья покойного и их сиятельная мать — судились из-за наследства, оставленного принцем Мирдалом. Процесс этот, начавшийся много лет назад, грозил затянуться до второго пришествия. Это была одна из самых знаменитых тяжб своего времени, в ней принимали участие лучшие адвокаты, но никто не мог сказать с уверенностью, когда кончится это дело и суждено ли ему вообще прийти к какому-то концу.

Каждое заседание процесса привлекало множество народу. Публика являлась на процесс, как на спектакль. Принцесса Лилиана, маленькая и старенькая женщина, вся увешанная фамильными драгоценностями, по ее словам некогда принадлежавшими византийским императрицам, сперва сама защищала свои интересы. Судьи, тоже люди старые, родовитые, с седыми волосами и грозными лицами, внимательно слушали.

— Уважаемые господа судьи, — говорила принцесса Лилиана, — хотя истцы — мои отпрыски, я их не признаю и не считаю больше своими сыновьями. Принц Жион — подонок! Как можно доверить ему часть наследства, на которую он претендует? Ведь он давно рехнулся и стал журналистом. Истинная правда, господа судьи: он пописывает статейки в газетах!.. Принц Алеко? Этот водит компанию с босяками и преступниками… А что касается принца Шербана, то не только весь Бухарест — вся Европа зовет его принцем Экарте. Все трое моих сыновей рехнулись, господа судьи, всех их давно следовало бы посадить в сумасшедший дом. Мне стыдно, что я их родила. Мне стыдно, что я вскормила их своим молоком. Мне стыдно…

Публика в зале хохотала. Председательствующий стучал молоточком по столу и грозился очистить зал. Когда ему наконец удавалось навести относительный порядок, слово брал принц Жион.

— Господа судьи, убедительно прошу вас не верить принцессе Лилиане. Хотя на первый взгляд она кажется вполне нормальным человеком, на самом деле вы видите перед собой опасную психопатку. Она избивает своих слуг до крови, а потом ходит по церквам и молится об отпущении грехов. Посторонним она кажется глубоко верующей и набожной старушкой. Но это не так, господа судьи. Вас не должен ввести в заблуждение ее внешний вид. Принцесса до сих пор содержит любовников, причем самого низкого пошиба — из тех, кого принято называть котами…

Эти слова снова вызывали взрыв хохота в зале, а принцесса приходила в неописуемую ярость. Она кричала и неистовствовала, ее хватало удушье, и она падала в обморок. Когда ее приводили в чувство, слово брал принц Алеко:

— Не верьте ей, господа судьи! Это комедия! Она притворяется. Она умеет притворяться не хуже любой профессиональной актрисы. Это развратная женщина. Можно только сожалеть, что она носит такое древнее и родовитое имя!

Принц Шербан, маленький, темнолицый, с потрепанным лицом — признак разгульной жизни, — выступал последним. У него был слегка приглушенный, утробный голос:

— Не обращайте внимания на ее слова, господа судьи. Эта женщина недостойна называться принцессой. Да в сущности, она и не принцесса. Принцем был только мой отец. А она — мошенница. Отец подобрал ее в какой-то клоаке и сделал принцессой. Она содержит не только любовников, но и любовниц. Да, да, она живет и с женщинами. Мы можем это доказать. У нас есть свидетели.

После таких разоблачений принцесса уже не падала в обморок и даже публика больше не смеялась — все понимали, что сыновья перегнули палку. Потом слово предоставлялось адвокатам обеих сторон. Принцессу опять охватывало негодующее бешенство, и она не давала говорить адвокатам своих сыновей. А сыновья прерывали адвокатов принцессы. Это был смешной спектакль. Учитывая, что в те годы в театрах шли довольно скучные комедии, а знаменитый цирк «Сидоли» уже обанкротился, процесс принцессы и ее сыновей считался первоклассным зрелищем. Судьи тоже забавлялись и затягивали решение. Дело все время переносилось, и никто не знал, когда оно кончится.

В те годы принц Жион часто приходил в редакцию газеты «Крединца», в которой я тогда работал. Появлялся он не раньше полуночи. Он производил впечатление опустившегося человека — его одежда годилась, пожалуй, лишь на тряпье. Зато руки всегда были в белоснежных перчатках. О, если б его рубашка, брюки и носки были такими же чистыми, как перчатки!

— Бон суар, дорогой господин директор!

Я не был директором газеты, и принц это прекрасно знал.

— Бон суар, господин принц.

— Я принес вам статью.

— Спасибо.

Мы иногда печатали статьи, в которых принц Жион довольно компетентно и толково освещал актуальные социально-экономические проблемы. Я просил принца сесть, зная заранее, что он ни за что не согласится.

— Благодарю, — отвечал он. — Не могу…

— Почему? — наивно спрашивал я. — Почему бы вам не посидеть, пока я просмотрю вашу статью?

— Боюсь заразиться… Микробы… Они, знаете ли, всюду, приходится быть осторожным.

— Вы и дома не снимаете перчаток?

— Разумеется. И дома надо быть осторожным.

— А ночью?

— И ночью… Без перчаток я не могу заснуть.

— А пишете вы тоже в перчатках?

— Нет. Но потом я мою руки бензином и сразу же надеваю перчатки.

Принц закуривал и продолжал:

— Дорогой господин директор, не будете ли вы столь любезны, не одолжите ли мне немного денег? Хотя бы на чашку кофе. Не беспокойтесь, я их верну. Когда я выиграю дело о наследстве, я вас щедро воз-награжу. Если захотите, я возьму вас с собой за границу. В Париж, в Лондон или в Лиссабон. Куда вам будет угодно, господин директор. И вы повидаете свет… Что вы видели до сих пор? Что вы знаете? Извините меня, господин директор, но вы же ничего не видели. Вы никогда не были, например, в Андорре и не испытывали судьбу за рулеткой в Монте-Карло… Вы никогда не обедали с принцем Лихтенштейном… Вы не…

Я не прерывал разглагольствований принца. Его рассказы были не лишены интереса. Он долго жил в Париже. Бывал и в Лондоне. Великолепно знал Берлин. Для него не было секретов в Риме. Во всех этих городах у принца находилось множество друзей. Он много повидал в те времена, когда старый принц Мирдал Канта был еще жив. Но после его смерти, согласно завещанию покойного, все имущество поступило в распоряжение его жены. Принцесса получила право распоряжаться им пожизненно и могла выделить сыновьям содержание по своему усмотрению. И вот она установила им ежемесячную сумму чуть побольше, чем платила швейцару, стоящему в подъезде их родового особняка. Это и было причиной тяжбы, затеянной сыновьями. Хотя они и враждовали между собой, но теперь объединились и подали в суд на свою мать. Процесс этот, как я уже говорил, тянулся много лет, и конца ему не предвиделось.

Принц Жион любил поговорить. О своей жизни в Париже и Лондоне, о своих похождениях в дождливом Берлине и многолюдном, жарком Риме… О, если он наконец выиграет дело и получит свою долю наследства! Какие путешествия он совершит! Как будет наслаждаться жизнью.

— А вы все же надеетесь выиграть дело?

— Обязательно. Настанет день, когда мы получим свое. Закон ведь на нашей стороне.

— А до тех пор?

— Ну что ж… До этого дня будет тяжело. Меня иногда охватывает отчаяние. Скажу вам откровенно, господин директор: если б я знал, что останусь безнаказанным, я бы… я бы убил принцессу… Я убил бы и своих братьев…

— Чтобы остаться единственным наследником?

— Ну да… Принц Мирдал Канта оставил огромное наследство: тысячи гектаров земли, охотничьи угодья, драгоценности, серебро, картины…

Слушая эти излияния, чем-то напоминающие козлиное блеяние, я начинал поддакивать принцу:

— А почему бы вам не попробовать? Вот Буби Марунцяну, о котором писали в газетах, рискнул и укокошил свою мамашу. А вину свалил на мелкого грабителя — Нону Кала. Суд присяжных признал Буби невиновным и осудил несчастного Нону. Найдите и вы козла отпущения. В Бухаресте полным-полно мелких воришек и невезучих налетчиков.

— Но ведь нас трое, шер директор. Не забывайте, что наследников — трое. В этом все несчастье. Шербан — растленный тип, на которого нельзя положиться, он обязательно проболтается. Что касается Алеко, то он мечтает об убийствах, он готов убивать сколько угодно, но не из-за наследства, а, так сказать, по политическим мотивам. Ему по душе убийства, за которые не карает закон. Принц Алеко собирается сыграть политическую роль, подобно нашим далеким предкам в древней Византии. Как вы думаете, ему это удастся? Лично я сомневаюсь. Я не уверен, что талой тип, как мой брат Алеко, достоин румынского престола…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Прошли годы. В редакции газеты «Крединца» уже много раз менялись сотрудники — и штатные и внештатные, — и я как-то потерял из виду принца Жиона. Я думал, что он уехал за границу или пропал без вести во время войны — тогда многие пропали без вести. Но вскоре после окончания войны принц Жион и принц Шербан неожиданно выиграли дело о наследстве. Принц Алеко не дожил до этого счастливого дня. Он погиб в тюрьме Рымнику-Сэрат. Его расстреляли сразу же после того, как его политические друзья из «Железной гвардии» убили премьер-министра Арманда Кэлинеску, вертлявого человечка с черным моноклем. Воспользовавшись этим убийством, румынский король устроил кровавую расправу над легионерами, находившимися в то время в тюрьмах. Среди жертв этой расправы оказался и принц Алеко.

С этим принцем я тоже был знаком. Знакомство завязалось при довольно странных обстоятельствах, в самом начале моей журналистской карьеры. Я работал тогда в редакции маленького листка, выходящего ежедневно в полдень. Не имея пока возможности осуществить свою заветную мечту — писать статьи для первой полосы, — я занимался составлением второй страницы, где печатались новости культуры. Я пытался давать объективное освещение событий, происходивших в литературной и театральной жизни столицы, писал рецензии на новые книги, заметки о вернисажах и премьерах. В эту работу я вкладывал всю душу. Но скоро понял, что я крайне наивный журналист, хотя и обладаю некоторым знанием жизни. Наивность моя состояла, как это ни странно, в том, что я уважал своих читателей и искренне старался завоевать их доверие.

Однажды, сидя в кафе за завтраком, я рассказал Людовику Скимбашу о своей журналистской вере. Скимбашу, не только газетчик, но и автор нескольких романов, громко расхохотался.

— Дурачок! — кричал он, давясь от смеха. — Я с самого начала угадал, что ты дурачок и дурачком останешься навсегда! Любовь к читателю? Уважение к читателю? Ха-ха-ха! Я сейчас лопну! Читателя надо бить по щекам! Читателя надо водить за нос! Вот как надо обращаться с читателем. Иного обращения он и не заслуживает. Ты корпишь над своей статьей, шлифуешь каждую фразу, пока не доводишь ее до блеска, терзаешься, мучаешься. А результат? Читатель, для которого ты так старался, бросает равнодушный взгляд на страницу с твоей статьей и переворачивает ее, не читая. Бездушный и капризный глупец — вот кто он такой, твой читатель! Да еще и неблагодарный… Стараться для читателя?

В те дни в Круглом театре должен был состояться вечер балета. Вечеру этому предшествовала шумная реклама. Я знал кое-что о его организаторах. Знал в лицо и молодого человека, который собирался там дебютировать. Реклама уверяла, что это талантливый танцовщик, что он будет вторым Лифарем. Получив пригласительный билет, я отправился на спектакль.

Лифарь с берегов нашей родной Дымбовицы был щуплым и вертлявым юношей с ярко-красными губами и рыжей шевелюрой. Он носил одну из самых знаменитых боярских фамилий Олтении, но при этом был совершенно бездарным малым, не имевшим ни малейшего балетного дарования. В сущности, он оказался жертвой некой мафии, объединявшей группу развращенных до мозга костей и падких на сенсации людей из так называемого высшего общества столицы. Я это понял еще до того, как начался спектакль. Сначала я не обратил особого внимания на публику, хотя и заметил, что здесь собрались «сливки» бухарестской аристократии. Но были в зале и молодые люди другого круга: их можно было принять за лакеев. Когда поднялся занавес, я вдруг услышал за своей спиной чей-то шепот:

— Ты заметил? Тут собрались все педерасты Бухареста.

— Ошибаешься, — ответил другой голос, тоже шепотом. — Тут не только бухарестские, но и делегаты из провинции. Их как будто специально сюда послали на слет педерастов…

— А кто танцовщик? То есть… дама?

— Вот сейчас мы его увидим.

Чувство стыдливости мешает мне рассказать подробно о том, что я увидел на сцене. Скажу только, что это был совершенно непристойный спектакль. Покидая красивый зал Круглого театра, я решил ничего не писать об этом вечере. Зачем устраивать скандал и разоблачать дурные нравы горстки порочных людей?

Но уже на другой день я понял, что вся эта история, пожалуй, намного серьезнее, чем мне кажется. Я ведь полагал, что в Бухаресте для меня уже нет тайн. Но оказалось, что я не представлял себе, каким влиянием пользуется кучка развратников, к которой принадлежал и Марей Косымбеску. Во всех утренних газетах появились статьи известных театральных рецензентов, превозносящих до небес «нового Лифаря», неслыханно талантливого и неподражаемого танцовщика Мицу Предояну. Одни расхваливали его гибкую фигуру, другие восхищались красотой и резвостью его длинных ног, третьи находили какие-то необыкновенные достоинства даже в ярко-красных губах и овале лица этого рыжего верзилы.

Прошло несколько дней, и директор газеты, где я работал, вызвал меня в свой кабинет.

— А ты не собираешься писать о новом Лифаре? — спросил он. — Вся пресса, абсолютно все газеты курят ему фимиам. Почему же мы молчим?

— Молчим и будем молчать, — ответил я директору. — Что касается меня, то я и не собираюсь писать об этом танцовщике.

— Даже не собираешься? — удивился директор. — Нет, это не годится. На меня уже нажимают со всех сторон. Так что придется тебе присоединиться к общему хору…

Мне пришлось объяснить директору подоплеку всего этого дела. И я предложил ему одно из двух: либо продолжать молчать, либо написать статью, разоблачающую всю эту недостойную шумиху, поднятую вокруг жалкого и бездарного парня.

У директора радостно заблестели глаза, и он стал поглаживать свою красивую бородку. (Его маленькие глазки всегда плотоядно поглядывали на женщин, за что ему присвоили кличку Свинья с бородкой.)

— Ах, вот оно что! — сказал он с явным удовлетворением. — Мне это нравится… Я имею в виду твое второе предложение. Такая статья может стать сенсацией. Да, да, это бомба, которая подымет наш тираж! Я готов напечатать даже несколько статей на эту тему.

Я твердо сказал:

— Ради сенсации я не напишу ни одной строчки.

— Пиши как хочешь, — добродушно сказал директор. — Я даю тебе полную свободу. Разумеется, мне доставит удовольствие статья, вскрывающая весь этот гнойник. Убежден, что такая статья увеличит число наших постоянных читателей…

— Хорошо, я подумаю… Это глубокий гнойник, и мне противно к нему прикасаться. Марей Косымбеску… Марей Косымбеску и все остальные… Да, это будет не просто.

В тот же день друзья и почитатели «нового Лифаря» стали осаждать своими просьбами и меня. Они подходили ко мне на улице, подсаживались к моему столику в кафе, приходили в редакцию и задавали один и тот же вопрос:

— Вы уже написали о нашем милом танцовщике Мицу?

— Нет… И не собираюсь…

— Жаль. Очень жаль. Мицу гениален. Надо показать всему миру, что и в Бухаресте имеются гении.

— Может быть… Однако всем известно, что этот Мицу…

Мне не давали закончить фразу.

— Какое это имеет значение? Ведь и многие другие известные люди — они ведь тоже… В сущности, любовь между людьми одного пола — лучшее доказательство, что наше общество уже преодолело свою отсталость и поднялось на более высокую ступень.

Дней через пять после скандального спектакля я уже не мог появляться на людях. Со всех сторон я слышал упреки:

— Вы до сих пор не отметили в своей газете талант нашего дорогого Мицу!

— Почему вы не написали о нашем замечательном танцовщике Мицу?

— Не написал и не напишу. Ни за что на свете!

— Очень жаль. Вас будут бойкотировать. Вы пожалеете, но будет поздно.

Я уже понимал, что столкнулся с могущественной кликой, которая может нанести мне немалый вред. (Так оно и случилось позднее.)

И я все чаще стал задумываться: а стоит ли бороться с этой мафией?

И вот однажды утром в мой редакционный кабинет без стука ворвался некто Опря Добрин, судебный следователь при бухарестской прокуратуре, человек, пользовавшийся репутацией большого подлеца. К его услугам правительство прибегало всякий раз, когда нужно было замять какое-нибудь мошенничество или преступление. Весь Бухарест побаивался этого служителя Фемиды, и вместе с тем все его, конечно, глубоко презирали. Вот именно этот-то тип вдруг явился ко мне в редакцию. Зачем? Он развалился на стуле и без умолку начал болтать о всяких пустяках. Я его не прерывал, придерживаясь старого правила, что в подобных случаях лучше молчать и дать непрошеному гостю выговориться. Итак, я терпел болтовню Добрина, дожидаясь, когда он сам объяснит причину своего прихода.

— Очень многие говорили мне о вас, — продолжал Добрин самым любезным тоном. — Рассказывал мне о вас и господин Косымбеску. Он очень вас хвалил. И я подумал: о, если бы такой человек примкнул к нам!

Я сразу же понял, что он имеет в виду, но продолжал молчать. Следователь счел это за поощрение и стал потихоньку гладить мою руку. Я резко отдернул руку и спросил:

— А собственно, что вам от меня нужно? Говорите прямо…

— Ну что ж… скажу прямо. Я пришел попросить вас написать в вашей уважаемой газете о нашем дорогом и талантливом танцовщике Мицу. Ведь это гений. Вы окажете нам большую услугу, если поведаете своим читателям о его выдающихся способностях…

Мне очень хотелось плюнуть ему в лицо, но я взял себя в руки и сказал:

— Ладно, поскольку и вы настаиваете — я напишу о вашем любимце.

— Положительно?

— Весьма…

Он горячо пожал мне руку и даже попробовал меня поцеловать, но я снова отстранился и спросил:

— Неужели и вы, господин следователь? Вы, так сказать, блюститель закона и нравственности…

Он хитро подмигнул и, понизив голос до шепота, сказал:

— Об этом мы еще поговорим… Если вы решитесь, ни один из нас… я хочу сказать, ни одна из наших девушек вам не откажет…

Я позволил ему выйти и даже не дал пинка в зад. И не надавал ему пощечин. Впрочем, ни то, ни другое его бы не удивило. С ним такое уже случалось.

Как только он ушел, я сразу же сел писать рецензию на спектакль «гениального» Мицу. Я написал небольшую, но довольно ясную статью. По достоинству оценив бездарный спектакль, я рассказал и о том, как «друзья» танцовщика уговаривали меня похвалить его. Я изо всех сил старался сохранять спокойный тон и не назвал ни одного имени. Но сведущие читатели легко могли понять, кого я имею в виду.

На следующее утро у меня почему-то разболелась голова и я задержался дома позднее обычного. В десятом часу я услышал длинный и нервный звонок в дверь. «Кто бы это мог быть? — подумал я рассеянно. — Почта? Но ведь в подъезде имеется ящик для писем. Какой-нибудь знакомый? Но никто из моих знакомых никогда не приходил ко мне так рано…»

Накинув халат, я подошел к двери и открыл ее. В коридоре стояли весьма странные посетители: два молодых человека в вечерних фраках, в белых перчатках, в цилиндрах. Я никогда их прежде не видел, но, так как они стояли перед моей дверью, я любезно пригласил их войти в комнату и одновременно попросил извинить за мой домашний вид. Поскольку, сказал я, никто меня не предупредил, я вынужден принимать в халате… Молодые люди вошли в комнату, но отказались сесть и молча протянули мне свои визитные карточки. На одной было напечатано по-французски: Принц Алеко Канта, на другой — Принц Деметер И. Катар.

Внимательно прочитав эти имена, я спросил себя, не снится ли мне все это. Я даже ущипнул себя за ногу, чтобы окончательно убедиться, что это не сон, не галлюцинация.

— Уважаемые господа! — сказал я. — Думаю, что мне нет никакой необходимости представляться. Раз уж вы пришли ко мне, надо полагать, вы знаете, к кому пришли. Очень рад случаю познакомиться с вами лично. Еще раз прошу прощения за свой халат. А теперь я был бы вам весьма признателен, если б узнал причину, из-за которой вы оказали мне честь и явились сюда во фраках в столь ранний утренний час…

Произнося этот учтивый монолог, я чувствовал, что вот-вот рассмеюсь. Но мне удалось сдержаться: коли на то пошло, я тоже сумею сыграть свою роль в этом неожиданном театральном представлении.

Молодые люди молча переглянулись, потом один из них сказал:

— Милостивый государь, мы явились к вам потому, что наш друг…

И он назвал имя злополучного танцовщика.

— Наш большой друг оклеветан вами в газете. Мы просим вас назвать двух ваших друзей и поручить им войти в контакт с нами…

— С какой целью?

— Вы не поняли? Наш друг… Господин Мицу Предояну…

— С ним что-нибудь случилось? Не пугайте меня!

Он попал в аварию?

— Нет. Слава богу, он не попал ни в какую аварию. Наш друг Мицу Предояну чувствует себя глубоко оскорбленным вашей статьей, и поэтому он прислал нас сюда. Он вызывает вас на дуэль.

— Ах, вот оно что! Танцовщик вызывает меня на дуэль?

— Да. И мы ждем ваших секундантов. Мы надеемся, что они явятся в сроки, установленные кодексом чести…

Один из моих неожиданных гостей был мужчина как мужчина: с черными усиками и выбритым затылком, в руках солидная палка с набалдашником, изображающим утиную голову. Но другого трудно было принять за мужчину: на его запястьях были золотые браслеты, губы накрашены ярко-красной помадой, в правом ухе блестела золотая серьга. Я понимал, что передо мной «пара»… Это была одна из тех «пар», которую знал весь «высший свет» столицы. Теперь я припоминаю, что уже видел обоих в ресторанах и кафе. Молодой человек с усиками был одним из сыновей принцессы Канта, а второй, или вторая, с серьгой в ухе, — дилетант, мнивший себя кинорежиссером и собирающийся поставить художественный фильм. Разумеется, если найдется щедрый банкир, который согласится финансировать подобное предприятие. Я вспомнил, что мне уже рассказывали об этом кандидате в кинорежиссеры, о его бредовых идеях, которые он излагал всем желающим его выслушать. Голос у него был тонкий, как у кастрата, свои рассуждения он обычно заканчивал одной и той же стереотипной фразой.

— Все это осуществится, когда я найду банкира…

— Банкира, которому нравятся мальчики?

И вот эта «пара» стояла теперь передо мной и ждала от меня ответа на свое странное предложение. Мне все еще хотелось рассмеяться, но в то же время я уже начал слегка раздражаться. Кончилось тем, что раздражение победило, я нахмурился и сказал:

— Ну хватит! А теперь, господа, прошу вас убраться отсюда. И как можно скорее… Иначе я могу потерять терпение и забыть о светских манерах… Да, да, господа, не таращите на меня глаза, я могу вообразить, что мы находимся в деревне, и огреть вас обоих палкой, как собак… Вы что, не поняли? Вон отсюда! Убирайтесь!

Мои гости взялись за руки и в ужасе попятились к двери.

Однако не успел я побриться и принять ванну, как снова раздался звонок. Я был уже в брюках, но еще не успел повязать галстука. В таком виде я и направился к двери.

Господи боже мой! На этот раз перед моей дверью стояло уже не двое, а четверо молодых людей. Впрочем, двое из них были напудрены, накрашены и надушены, как дешевые кокотки. Я сразу понял, с кем имею дело… Ведь у меня уже был опыт.

Молодые люди церемонно поклонились, и я, столь же церемонно, пригласил их войти в комнату. Потом я пригласил их сесть, но они, конечно, отказались. И все четверо, как автоматы, протянули мне свои визитные карточки. Подражая их поведению, я спросил:

— Милостивые государи, чем я обязан столь высокой чести? В чем цель вашего визита?

— Мы секунданты принца Канта, — ответил один из них девичьим голосом. — Вы выгнали его сегодня из своего дома. Принц считает себя оскорбленным и вызывает вас на дуэль. Согласно кодексу чести, вам надлежит назначить своих секундантов. Мы будем ждать их у меня.

— Хорошо. Я принимаю вызов принца Канта.

Молодой человек с девичьим голосом отошел к двери в сопровождении своей «пары». У стола осталась вторая «пара».

— Уважаемый господин, — заговорил молодой человек с пшеничными усиками и толстыми губами, одетый весьма аккуратно: светлые брюки, темный пиджак из твида, рубашка с крахмальным воротничком, — час тому назад вы позволили себе грубо выгнать из дома и принца Катара. Надеюсь, вы и сами понимаете, что принц Катар считает себя оскорбленным и… вызывает вас на дуэль. Мы секунданты принца Катара. И мы просим вас не позднее чем сегодня прислать нам своих секундантов, с тем чтобы мы могли вместе назначить время и место поединка, а также выбрать подходящий вид оружия.

— И это все? — спросил я.

— Да, господин.

Я схватил стул и, отойдя в глубь комнаты, чтобы иметь место для размаха, крикнул:

— Вон!.. Немедленно вон отсюда, сукины дети!.. Вон, иначе я продырявлю вам головы!

Мальчики смертельно перепугались и попятились к двери. А я стоял с занесенным над головой стулом и внимательно следил за их движениями. Прежде чем исчезнуть, один из них набрался храбрости и сказал:

— Вам придется ответить и за эту грубость! Вам не уйти от ответственности!.. Мы еще встретимся с вами лицом к лицу на баррикадах! Да, да, не смейтесь, мы встретимся на баррикадах, ведь мы занимаемся и политикой. Мы сторонники Гитлера! Мы сторонники Муссолини! Вы за все ответите!..

Пока они сбегали с лестницы; я открыл окно и, когда они выходили из подъезда, еще раз крикнул им вслед:

— Бегом, сукины дети, иначе я натравлю на вас собак!

После этого происшествия я поторопился уйти из дому, иначе я, вероятно, рисковал получить еще четыре новых вызова на дуэль. На улице я остановил такси и поехал в «Корсо» завтракать. За завтраком я думал о том, как мне теперь поступить. Нетрудно было бы принять первый вызов и смеха ради слегка поцарапать несчастного танцовщика. Не представляло особенного труда поступить точно таким же образом и с остальными любителями дуэлей, тем более что на военной службе мне приходилось иметь дело не только с огнестрельным оружием, но и со шпагой. В скучной и довольно однообразной жизни, которую я вел, история с молодыми дуэлянтами могла меня немножко развлечь. И я решил поступить согласно народной поговорке: если уж вошел в хоровод — танцуй!

В тот же день я стал искать нужных людей и вскоре нашел двух пенсионеров, разумеется принадлежащих к «хорошему обществу» и всегда готовых оказать знакомым услугу в делах чести…

Я вручил этим славным старикам свои визитные карточки и уполномочил их связаться с секундантами моих многочисленных противников. Один из пенсионеров, майор в отставке Леку Георге Леку, отнесся к делу весьма серьезно и спросил:

— Какое оружие предложить вашим противникам? Согласно кодексу чести, тот, кто получил вызов, имеет право выбора оружия. Следовательно, вы должны заранее сказать нам, какое оружие предпочитаете.

— Предложите им что угодно: шпагу, пистолеты, топор, палку… В крайнем случае я согласен драться и на ножах… Если они не согласятся ни на один из упомянутых видов оружия, я готов сразиться с ними любым другим способом, например при помощи лука. Я проходил военную службу в кавалерии и умею стрелять из лука не хуже, чем всадники Чингисхана…

— Вы все шутите, — мрачно сказал майор. — А мне, откровенно говоря, страшновато…

— Чего вы боитесь?

— Они могут убить вас. Их много, чертовски много.

Мы выпили по рюмке коньяку, и это несколько успокоило моих секундантов. Потом мы договорились о месте и времени нашей новой встречи.

— В восемь вечера вам подходит? — спросил я.

— Лучше в девять, — сказал майор. — Их много…

— А где вас ждать?

— В «Карул ку бере». Выпьем по этому случаю по кружке пива.

— Даже по две, — сказал я. — Не возражаю.

И мои секунданты отправились выполнять свой долг.

Вечером мы снова встретились. Мои секунданты появились в пивной во фраках, в белых перчатках и, разумеется, в цилиндрах. Судя по всему, они отнеслись к своим обязанностям со всей серьезностью. Но я сразу заметил, что они, по-видимому, не добились желанного результата. Оба были страшно возмущены.

— Представьте себе, — сказал бывший майор. — Ваши противники жаждут дуэли… все до единого…

— Прекрасно, — сказал я. — Надеюсь, вы не назначили все поединки на одно утро?

— Мы ничего не назначили, — сказал отставной майор с выражением полного отчаяния. — К великому сожалению, мы ни о чем не договорились.

— Вот этого я уже не понимаю.

— Сейчас поймете: все ваши противники хотят драться на пистолетах. Только на пистолетах.

— Замечательно! А вы разве против? Пистолет — хорошее оружие. Я завтра же начну упражняться. Давненько мне уже не приходилось стрелять из пистолета.

Мои свидетели хмуро молчали. Я снова спросил:

— Вы против пистолетов? Почему?

— Да, мы против. Знаете, что нам предложили эти мерзавцы? Чтобы пистолеты не были заряжены настоящими пулями. У этих господ нет ни малейшего понятия о чести, хотя среди них несколько настоящих принцев…

Ничего подобного я не ожидал. История становилась забавной, и я чувствовал, что наконец-то мне удастся хоть немного скрасить свои скучные будни.

— Нет, этого я не понимаю, — сказал я с самым серьезным видом. — Насколько мне известно, дуэль — вещь серьезная. Как можно драться на дуэли без пуль?

— Можно, — удрученно ответил бывший майор. — Вместо пуль можно зарядить пистолеты горохом. Наши противники именно этого и добиваются. Они утверждают, что этого вполне достаточно для восстановления попранной чести.

Я вдруг забыл, что сидящие передо мной люди оказывают мне услугу. Я забыл, что они облачены во фраки и что на коленях у каждого из них цилиндр. Я обрушился на них с грубыми упреками:

— Как же вы согласились, господа? Неужели вы приняли это гнусное предложение?

Отставной майор Леку Георге Леку даже покраснел от возмущения:

— Кто вам сказал, что мы согласились? Мы люди чести. Мы принадлежим к хорошему обществу. Как мы могли согласиться? Нет, милостивый государь. Мы не только не дали согласия, мы спорили до хрипоты и в конце концов перессорились с секундантами наших противников. Мы даже обругали их последними словами…

Второй свидетель, Леле Петряну, добавил:

— И каждый из секундантов, с которым мы беседовали, уже прислал нам своих свидетелей и вызвал нас на дуэль. Мы получили столько вызовов, что и за неделю не справимся…

Я и так-то не очень веселый человек. Но, выслушав это сообщение, я почему-то стал еще более мрачным, чем обычно, и подумал: зачем я трачу время на пустяки? Мне хотелось отвести душу и грубо выругаться, но неожиданно для самого себя я все-таки рассмеялся. Достав авторучку, я попросил кельнера принести чистый лист бумаги.

— Давайте подсчитаем, сколько поединков намечено на ближайшие дни. Один у меня с танцовщиком. Один с принцем Алеко. Еще один с принцем Катаром. Четыре с их секундантами. Стало быть, лично мне предстоит семь дуэлей. Дешево отделался. А теперь посмотрим, каков ваш счет, господа…

— Сейчас подсчитаем…

Они принялись подсчитывать, ошиблись в счете и начали все сначала. Вышло по девять дуэлей на каждого.

Закончив эту работу, мы заказали ужин. Мы хорошенько поели, крепко выпили и засиделись в пивной до полуночи. Разговор за столом все время шел о дуэлях. Отставной майор был опытным дуэлянтом: в молодости он дрался множество раз, и все эти поединки происходили из-за женщин… Только из-за женщин.

— Это были настоящие дуэли, — сказал майор. — Чаще всего я дрался на шпагах. Скольких я ранил — даже трудно теперь вспомнить. Правда, я никого не заколол насмерть, этого я не хотел. И все из-за дам, господа, только из-за дам!..

Майор вытянул руку и, положив ее на стол, продолжал:

— Обратите внимание, господа, у меня длинные руки. Это мое преимущество. У меня руки орангутанга. Настоящего орангутанга.

Выпив еще два стакана пива, майор перешел к интимным подробностям:

— Я и волосат, господа. Я волосат, как орангутанг. Как настоящий орангутанг. Именно поэтому я пользовался большим успехом у помещичьих жен. Моя слава гремела по всей провинции. Все помещицы до смерти хотели посмотреть на меня… в натуральном виде… Да, да, из-за меня помещичьи жены даже заключали между собой пари…

На другой день мои неутомимые секунданты нашли себе секундантов и послали их к секундантам моих первых противников с новыми вызовами на дуэль. Обмен визитными карточками и переговоры между этим все увеличивающимся количеством секундантов длился несколько дней. Мы наотрез отказывались стрелять горохом и не могли прийти ни к какому соглашению с нашими противниками. Во всех бухарестских кафе, ресторанах, пивных и ночных барах только и разговоров было что о предстоящих дуэлях. А в редакции меня осаждали с утра:

— Ну-с, как дела? Когда? Где? Мы хотим посмотреть, кто кого…

Женщины тоже узнали о предстоящих поединках и проявили к ним большой интерес. Имена участников склонялись повсюду. И снова возродилась былая слава отставного майора Леку Георге Леку. Дамы говорили друг другу:

— Он волосатый!.. Это тот самый волосатый майор с длинными ручищами… Он их всех перестреляет!

— Нет, он собирается вспороть им животы. Майор хочет драться на шпагах… Только на шпагах!

В конце концов мои секунданты решили обратиться за советом к знаменитому журналисту Дедеону из газеты «Глобул». В молодости Дедеон был кавалерийским офицером и знаменитым дуэлянтом, он знал кодекс чести, как никто. («Все кодексы чести, — добавляли некоторые, — потому что существует не один кодекс чести, а несколько».)

Выслушав рассказ моих секундантов, Дедеон сказал:

— Если придерживаться кодекса чести, любого из существующих кодексов чести, то у нас нет выхода из создавшегося положения… Да… Не существует никакого выхода… Что же делать? Думаю, что нам следует прибегнуть к хитрости, которая положит конец всей этой неразберихе.

Дедеон составил список лиц, замешанных в деле, и, позвонив всем по телефону, пригласил их на совещание в свою редакцию. Поскольку он был человеком известным, все приняли его приглашение.

Газета «Глобул» существовала всего лишь каких-нибудь десять лет, но уже пользовалась большой популярностью. Дела газеты шли так хорошо, что она уже успела обзавестись новым зданием — настоящим дворцом, выстроенным в самом центре города. В этом новом доме был мраморный зал для приемов. Здесь-то и собрались все участники совещания. Я тоже, конечно, отправился на это сборище и получил большое удовольствие.

Бурные прения в мраморном зале продолжались чуть ли не всю ночь. И все же они не привели ни к какому результату. Наши противники настаивали на дуэли, но категорически отказывались драться по-настоящему. Они утверждали, что и стрелять горохом вполне достаточно, чтобы смыть любое оскорбление. Именно так, говорили они, принято теперь драться в высшем обществе. Кроме того, они выдвигали еще один аргумент против настоящих дуэлей: не годится, чтобы какие-то мужланы или пенсионеры наносили увечья отпрыскам «хороших» фамилий.

К утру пыл спорщиков начал угасать. Воспользовавшись этим, Дедеон влез на стол.

— Прошу внимания! — крикнул он совершенно свежим голосом.

В зале воцарилась тишина. Тогда Дедеон вынул из кармана книжечку малого формата — «Кодекс чести» — и зачитал вслух параграф, в котором говорилось, что, если после вызова на дуэль противники встретились и разговаривали друг с другом, оскорбление уже не считается действительным, клевета уже не рассматривается больше как клевета и, следовательно, дуэль отменяется, она становится невозможной.

Все слушали Дедеона разинув рты. Никто не ожидал такой концовки. И тут, кстати, выяснилось, что, хотя все присутствующие много разглагольствовали о кодексе чести, никто, в сущности, этого кодекса не знал. Дедеон всех заманил в западню, а теперь спокойно слез со стола и скромно отошел в сторонку.

Вместо него на стол влез человек по имени Франц Беллу. В прошлом он занимал должность судьи, а потом ушел в отставку и занялся адвокатурой. Отставка эта была вынужденной: он сильно скомпрометировал себя уже в молодые годы. Бухарест пожирал людей смолоду… Бухарест быстро пожирал людей… Впрочем, Франц Беллу скомпрометировал себя только своей любовью к мальчикам… И вот этот самый Франц Беллу взгромоздился на стол, только что служивший трибуной Дедеону, и, обращаясь к последнему, вежливо сказал тоже совершенно свежим, утренним голосом:

— Господин Дедеон, вы нас обманули. Вы воспользовались нашей доверчивостью и обманули нас. Вы попросту посмеялись над доверчивыми людьми…

— Что? — загремел возмущенный Дедеон. — Как вы смеете оскорблять меня? Педераст несчастный! Я пришлю вам своих секундантов. Сию минуту. Не сходя с места… Я вызываю вас на дуэль. Не позднее завтрашнего, то есть сегодняшнего, утра я продырявлю вам шкуру!

В мраморном зале газеты «Глобул» воцарилась мертвая тишина. Дедеон в один миг назначил своих секундантов, а Франц Беллу — своих. Тут же на месте были согласованы все условия предстоящего поединка: место, время, вид оружия.

После этого инцидента все разошлись. Лишь очень немногие отправились домой, остальные разбрелись по ночным кабакам и кофейням. Я тоже решил идти не домой, а в «Корсо». Отправились мы туда втроем: я и мои секунданты — отставной майор Леку Георге Леку и его друг Петряну.

В «Корсо» все уже знали о том, что произошло в редакции «Глобул», и это было новой сенсацией. (В Бухаресте любое событие становилось сенсацией.)

Бухарест… Бухарест…

Ты дороже мне всех мест…

Бухарест… Бухарест…

Придя в кафе, мы почувствовали, что проголодались, и заказали еду. Мы заказали и выпивку. Когда официант принес кофе, уже совсем рассвело. Мы вышли из кафе, остановили такси и попросили водителя отвезти нас в пригородный лес Бэняса. Оказалось, что и водитель был уже в курсе дела. Он знал даже поляну, где должен был состояться поединок. Впрочем, на этой поляне уже не раз происходили дуэли.

Когда мы приехали на место дуэли, оказалось, что дуэлянты со своими секундантами были уже там. В лесу было холодно, но после дыма и чада, которым мы дышали всю ночь сначала в редакции «Глобул», а потом в кафе, холодный лесной воздух влил в нас струю бодрости.

Секунданты успели переодеться — они явились в лес, как и надлежало, во фраках. Противники сняли пиджаки и галстуки: драться полагалось в рубашках. Принесли шпаги, и противники стали сгибать их, пробуя упругость стали. Секунданты в своих черных фраках и цилиндрах очень напоминали гробовщиков. В их присутствии я все время ощущал запах ладана. Тут же стояли два врача с чемоданчиками в руках. (Два молодых человека, недавно получившие дипломы врачей, но проводящие больше времени в кабаках и ночных барах, чем в больницах.) Секундант-распорядитель, некто Борис Бакалу, македонец по происхождению, сын какого-то подозрительного менялы с улицы Липскань, отошел на несколько шагов и торжественным тоном скомандовал:

— Внимание! Приготовились!.. Сходитесь!

Все зрители невольно вздрогнули и впились глазами в дуэлянтов. Вот сейчас мы увидим, как один человек убивает другого. Мы увидим, как хлынет кровь. Возможно, что мы даже услышим крик… предсмертный крик одного из дуэлянтов…

Дедеон, человек очень нервный и агрессивный, сразу же набросился на своего противника, но тот сумел парировать удар. Дедеон возобновил нападение. Хотя адвокат явно не умел пользоваться шпагой, он все же как-то уворачивался от ударов. Все это продолжалось несколько минут, пыл дуэлянтов стал иссякать, и зрителям стало скучно. Вдруг Борис Бакалу крикнул:

— Ранение! Остановитесь! Ранение!

Дуэлянты были явно удивлены криками секунданта, но послушно остановились и принялись ощупывать себя. Ничего не найдя, оба уставились на секунданта в ожидании дальнейших распоряжений. Свидетели поединка, и я в том числе, приблизились к месту происшествия. Но всех нас опередили врачи: подскочив к противникам, они стали тщательно их осматривать. Вскоре один из врачей прекратил осмотр и разочарованно отошел в сторону. Но другой врач достал из своего чемоданчика увеличительное стекло и, осмотрев руки одного из дуэлянтов, сказал:

— Секундант прав. Посмотрите, мой уважаемый клиент, господин Франц Беллу, ранен.

— Честь восстановлена! — сентенциозно промолвил секундант. — Господин Франц Беллу ранен в руку.

Хотя все это меня не касалось, я все же вошел в круг, взял лупу из рук врача и осмотрел «рану». С трудом мне удалось обнаружить на руке Франца Беллу красную точку, похожую на булавочный укол…

После короткого совещания все четверо свидетелей согласились признать, что «честь господина Франца Беллу в инциденте с господином Ионом Дедеоном восстановлена». После чего свидетели пригласили противников помириться. Франц Беллу и Ион Дедеон тут же обменялись рукопожатиями. Потом они даже обнялись и поцеловались. Дуэль состоялась, и оба были совершенно счастливы. Все считали, что Дедеон оказался на высоте — он имел возможность заколоть адвоката, а ограничился тем, что нанес ему легкое ранение. Несколько дней в бухарестских кафе только и говорили что о дуэли в лесу Бэняса. Потом о ней забыли и перешли к обсуждению очередной сенсации: убийству госпожи Леонтопол… Имел ли основания любовник госпожи Леонтопол Аристид Гутан убить свою любовницу? Дело попало в руки знаменитого следователя, господина Третина, и будет слушаться на ближайшей сессии суда присяжных. Вот будет тема для разговоров! Гутан должен быть оправдан! Пора наконец покончить со старыми богатыми вдовами, которые… Нет, нет! Пора покончить с молодыми людьми, которые, вместо того чтобы работать… И так далее… И тому подобное…

Бухарест… Бухарест…

Ты дороже мне всех мест…

Бухарест… Бухарест…

Через несколько лет после этой уже забытой всеми истории я сидел поздним вечером в кафе «Коммерческое» на улице Липскань и пытался работать. Покуривая крепкие сигареты и прихлебывая из большой чашки густой черный кофе, я писал рассказ, предназначавшийся для одного недавно вышедшего литературного еженедельника. (В то время я пристрастился писать свои статьи, рассказы, а иногда и стихи в кафе. Мне казалось, что шум голосов и воздух, пропитанный табачным дымом, способствуют вдохновению.) И вот к моему столику подошел Франц Беллу. Я давно его не видел и, разумеется, ни разу за это время о нем не вспомнил. Он уселся за мой столик, и я обратил внимание на его небритое лицо, на красные от бессонницы глаза и на поношенную, мятую одежду. По выражению его лица и особенно по тому, как он поминутно оглядывался на дверь, я понял, что он чем-то встревожен. Я не стал задавать ему никаких вопросов, он сам тотчас же пустился в объяснения.

— Пусть вам не покажется странным то, что я вам сейчас расскажу, — начал он и еще раз опасливо посмотрел на дверь. — Мы ведь познакомились с вами во время этой глупой истории с дуэлями… Банда Марея Косымбеску… Это она и довела меня до нынешнего состояния. Сначала я морально опустился — вы, наверно, понимаете, о чем я говорю. А потом… Потом эти же люди втянули меня в политику, в их грязную политику. Все это вместе сломало мне жизнь и вконец измучило. Я по характеру человек гордый и независимый. Мой отец был генералом, а дед — министром. И оба они от меня отказались. Но самое ужасное то, что у меня самого есть сын, которого я фактически бросил. Родила его моя любовница, бедная девушка, проживающая на бухарестской окраине, и моя мать не разрешила мне усыновить его. Так что моего сына ждет нелегкая жизнь незаконнорожденного… А теперь меня преследуют за участие в легионерском движении, куда втянул меня Косымбеску. Если меня поймают, я попаду в тюрьму. И меня осудят. Или даже расстреляют, как Кодряну. У Губастого и Арманда Кэлинеску руки чешутся, им не терпится разделаться окончательно с легионерским движением…

— Господин Беллу, — сказал я, — вы мне не друг, и нас ничто не связывает. И уж тем более меня ничто не связывает с легионерским движением, в котором вы участвовали. Но вы говорили о судьбе своего ребенка… Может, я могу ему чем-нибудь помочь?

— Да, разумеется… Именно поэтому я и решился к вам обратиться. Мне хочется оставить вам адрес его матери. Если меня расстреляют, ради бога, сделайте что-нибудь для моего сына…

— Дайте адрес.

Но прежде чем он успел его написать, в кафе вошли два человека, показавшиеся ему подозрительными. Он поспешно встал из-за стола.

— Может, еще встретимся… А теперь я немедленно должен уйти…

— Понимаю вас…

Он направился к задней двери кафе. Я знал, что оттуда можно было попасть на другую улицу. Но и те двое последовали за ним. Через несколько дней я узнал, что Франца Беллу и в самом деле арестовали при выходе из кафе. А примерно через месяц его расстреляли вместе с принцем Алеко и другими легионерами во дворе тюрьмы Рымнику Сэрат. Это произошло в тот день, когда легионеры убили премьер-министра, маленького человечка с черным моноклем — Арманда Кэлинеску. Премьер-министра убили в три часа дня, а в полночь все арестованные легионеры уже были расстреляны…

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Время от времени я возвращался к действительности… Ведь я все же ехал верхом вслед за Гынжами по грязным дорогам уезда Телиу… Гынжи двигались медленно, очень медленно, потому что конвоировали группу пеших людей со связанными руками. Это были наши враги, они пытались помешать нашей победе на выборах. Среди этих людей находился и Марей Косымбеску. Он все еще занимался политикой. Все той же грязной политикой.

…Политика! Она волновала меня еще в юношеские годы. Уже тогда я увлекался ею с какой-то горькой страстью. И мне казалось, будто я уже знаю многое необходимое человеку, увлеченному политикой. Главного я еще не знал. Я не знал, что та политика, которую я наблюдал, приведет к полному краху всех ее участников… И вот я медленно ехал вслед за Гынжами и продолжал вспоминать различные моменты политической жизни, в которой и мне довелось участвовать. Каждый раз, когда я вспоминал о прошедших годах, мне казалось, что они вновь проходят передо мной, и это создавало странную иллюзию, будто можно без конца, снова и снова переживать свою собственную жизнь. А зачем мне это нужно? К чему мне снова переживать свое прошлое?

Вечерело. Солнце склонялось к западу. Моя тень удлинялась, а вместе с ней удлинялась и тень моей лошади. Было тихо, и казалось, что в мире царит безмятежное спокойствие. Самая естественная обстановка для погружения в воспоминания, оставившие в моей памяти тягостный след.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

…Осенью 1937 года, после пяти лет бесконтрольного управления страной, правительство либеральной партии назначило наконец парламентские выборы. Но при этом оно не подало в отставку, как это полагалось согласно парламентским традициям. У власти остался все тот же премьер-министр Гуца Татареску. Он произносил речи, давал интервью, всячески стараясь уверить всех и каждого, что и после выборов он останется премьер-министром Румынии. Гуца громко уверял, что король, или, как говорили в таких случаях, престол, доверяет только ему, потому что он больше, чем кто-либо, предан династии. Следовательно, никому не удастся заменить его на посту премьер-министра. По словам Татареску, выходило, что вся страна обязана и на этих выборах голосовать только за либеральную партию, единственную партию, которой доверяет сам король.

— Если случится, однако, невероятное и избиратели откажутся голосовать за нас…

Тут Гуца переходил к откровенным угрозам.

— Все десять казней египетских — сущий пустяк по сравнению с горестями и несчастьями, которые обрушатся на Румынию, если ее народ перестанет доверять национально-либеральной партии…

Накануне выборов партия царанистов, считавшая себя выразительницей интересов крестьянства и мелкой буржуазии, неожиданно заключила сговор с легионерами. Автором этого альянса между партией, считавшей себя демократической, и фашистами был вождь царанистов Маниу. Предвыборная кампания, в которой приняли участие и легионеры, и государственная полиция, проводилась в условиях разнузданного террора. Было много убитых и раненых, были пожары и грабежи. Словом, было все то, чем издавна сопровождались все «демократические» выборы на Балканах. В день голосования произошли новые убийства и пожары. Ночью начался подсчет голосов, а к утру выяснилось, что ни одна из соперничавших партий не получила в новом парламенте большинства. Следовательно, ни одна из правящих буржуазных партий не может сформировать правительство. Татареску потерпел на выборах поражение, и король уже не мог снова назначить его премьер-министром. Король должен был найти какое-нибудь другое решение правительственного кризиса. Доверить правление коалиции из мелких партий. Но мелкие партии беспрестанно ссорились между собой и не обладали большим авторитетом. И вот после нескольких напряженных дней утренние газеты сообщили на первых страницах:

«Сегодня господин Ион Михалаке сформирует новое правительство. После долголетней оппозиции партия национал-царанистов наконец-то приходит к власти».

В те годы я редактировал ежедневную газету, в которой пытался честно, не скрывая своих симпатий к левым партиям, информировать читателей о политической жизни страны. И вот я послал репортеров разузнать подробности о формировании нового правительства. К обеду репортеры вернулись и в один голос подтвердили правильность утренней информации, но с одной поправкой:

— Не сегодня, а завтра. Господин Михалаке сформирует новое правительство завтра.

Мне эта новость была не по душе. Я был уверен, что царанистское правительство будет не лучше так называемого либерального правительства Татареску. Я много раз выступал против Татареску в своей газете. Еще чаще я выступал против национал-царанистов. Все мои статьи и фельетоны отличались резкостью тона. (Мне тогда едва перевалило за тридцать, и я искренне думал, что противника можно уничтожить резким словом. С тех пор я успел изменить это убеждение.) Репортеры, знавшие мою антипатию к царанистам, посмеивались и, чтобы еще больше испортить мне настроение, показали мне список предполагаемого правительства. Спиру Милковяну, считавшийся в нашей редакции асом политического репортажа, спросил:

— Могу я послать в набор репортаж о новом правительстве? Сейчас в царанистском клубе на улице Корыбией идет торг из-за последних двух мест помощников министров. А в принципе министерский список уже готов и согласован.

— Нет, — возразил я. — Давайте еще подождем. Зачем нам торопиться? Мне почему-то все еще не верится, что ваши прогнозы правильны.

Репортер иронически усмехнулся:

— Ладно, господин директор, пусть будет по-вашему. Но если мы опоздаем с опубликованием списка, виноваты будете только вы.

— Беру всю ответственность на себя.

Репортеры разошлись. Я тоже покинул редакцию, но отправился не в «Корсо», где в эти часы бушевали страсти и кипел котел сатаны (так называли в Бухаресте политическую кухню, где приготовлялись все острые политические блюда и самые невероятные политические комбинации). Я знал, что за каждым кофейным столиком составляются списки предполагаемого правительства и рождаются самые невероятные слухи на этот счет. И все же я решил в кафе не ходить. Наняв такси, я отправился навестить своих знакомых, которых считал более осведомленными, чем завсегдатаев кафе «Корсо». И все, кого я застал в то утро дома, подтвердили информацию репортеров:

— Без всякого сомнения, именно Михалаке завтра станет премьер-министром.

— А Маниу?

— Он не войдет в правительство. Как всегда, он остается за кулисами, чтобы удобнее было маневрировать.

— Но ведь именно он формально вождь национал-царанистов!

— Да. Но ему всегда нравилось управлять через подставных лиц. Если Михалаке позволит себе действия, которые не понравятся Маниу, он заменит его другим деятелем своей партии, например Миронеску или Вайда-Воевод…

Среди моих знакомых был и один генерал, близкий к придворным кругам. Наше знакомство не было связано с политикой. Генерал этот, уже пожилой человек, любил литературу и даже опубликовал несколько отнюдь не бездарных рассказов. И вот я позвонил ему и спросил, может ли он меня принять. Через четверть часа я уже входил в его кабинет.

— Садись, — дружелюбно сказал он. — Сейчас угощу тебя рюмкой ликера. Это хороший напиток — он разрушает организм, следовательно, сокращает жизнь…

Потом он позвонил лакею и заказал кофе. Я заметил на столе исписанные листы и спросил:

— Рукопись? О чем вы пишете?

— Это глава из моей книги, над которой я работаю давно: «Записки Никодима». Послушай!

И он прочитал мне несколько страниц своей рукописи. На слух это была совсем недурная проза.

— Ну как? — спросил генерал.

— Отличный отрывок, — ответил я не кривя душой.

— Почитать еще?

— Нет. В другой раз. У меня мало времени. Я ведь пришел к вам совсем по другому поводу.

— Как будто я не догадываюсь, — сказал генерал. — Ты пришел узнать, станет ли Михалаке премьер-министром?

— Вот именно.

Генерал рассмеялся:

— Чепуха! Разве король не знает, что Михалаке всего лишь орудие в руках Маниу? А Маниу король к власти не допустит… Бедный Михалаке, мне его даже жаль. Какое разочарование ждет его завтра…

— Но в таком случае кто же возглавит правительство? Буду вам признателен, если вы хоть намекнете…

— Намекнуть? Это можно. Собственно, я сделаю даже не один, а два намека. Но учти: никто не должен знать, что это исходит от меня. Губастый с меня шкуру снимет. Он ведь готовит большой сюрприз…

— Какой именно?

— Пока могу сказать лишь одно: Михалаке не будет премьер-министром. Король ему не доверяет.

— А Маниу?

— Тем более. Маниу он просто не выносит.

— Но ведь не может же король сохранить либеральное правительство. Татареску правил столько лет. И запутал все дела. Никто его больше не потерпит.

— Правильно. Несмотря на все свои симпатии к Татареску, король от него уже отказался. Бедный Гуца! Он был готов на все, лишь бы удержаться у власти. Только что не ползал на четвереньках перед его величеством! Пять лет подряд он вылизывал все дворцовые лестницы и паркеты…

— Но кто же тогда придет к власти?

— Советую тебе нанести визит господину Октавиану Гоге. Причем немедленно… Хотя я и сомневаюсь, что он тебя примет, ты все же сможешь посмотреть, что делается в его приемной. А потом советую как-нибудь проникнуть в особняк господина Аристиде…

— Банкира?

— Вот именно!

Я поблагодарил генерала и вышел на улицу. Мне посчастливилось сразу же поймать такси, и я поехал к Октавиану Гоге. Меня принял один из его секретарей, очень элегантный, напомаженный молодой человек. На мой вопрос, могу ли я видеть хозяина, он ответил:

— Нет. Господин Октавиан Гога плохо себя чувствует…

Он едва заметно усмехнулся и даже вроде бы подмигнул мне одним глазом.

— А могу ли я пройти в приемную? На одну секунду…

— Это можно, — ответил секретарь. — Учитывая, что хозяин относится к вам с некоторой симпатией.

Молодой человек провел меня в приемную. Я увидел там четырех довольно известных деятелей национал-царанистской партии. Я раскланялся с ними и сразу же повернул назад, к выходу. Будучи довольно хорошо знаком с нашими политическими джунглями, я сразу понял, что́ готовится в приемной Октавиана Гоги. Теперь я знал все или почти все, что произойдет завтра…

Один из четырех царанистов, сидевших в приемной, очень толстый человек, родом из Олтении, догнал меня у выхода и сказал:

— Мы все очень просим тебя… не проговорись преждевременно, потому что…

— Не беспокойтесь, господин Потырка, я буду нем как рыба…

Часа через два я подошел к подъезду особняка, в котором жил банкир Аристиде Бланк, и нажал кнопку звонка. Дверь открыл лакей в ливрее.

— Что вам угодно?

— Я журналист и хотел бы поговорить с господином Аристиде.

— Это невозможно. Совершенно исключается…

Я подмигнул лакею и сказал заговорщическим шепотом:

— Разреши мне заглянуть в приемную. На одну секунду…

И тут же сунул ему в руки несколько смятых купюр. В сущности, меня вполне устраивало, что хозяина дома я не увижу.

— Пожалуйте, — сказал лакей, распахивая дверь. — Но только не задерживайтесь.

Я вошел с гордо поднятой головой в холл особняка и сразу же увидел Октавиана Гогу. Он стоял в окружении каких-то людей и вел с ними оживленную беседу. Тут же я увидел двух-трех известных национал-царанистов. Я громко приветствовал всю эту честную компанию. Октавиан Гога замолк и удивленно уставился на меня; остальные ответили на мое приветствие. Я еще раз оглядел присутствующих, стараясь запомнить все лица, и вышел из холла. Покидая особняк, я спросил лакея:

— Господин Аристиде дома?

— Нет. Но он должен вот-вот вернуться.

— Из королевского дворца?

— Может быть…

Я сунул лакею еще одну бумажку в сто лей и отправился в редакцию. Там я сразу же сел за стол и написал репортаж под заголовком:

«Господин Михалаке не станет премьер-министром. Правительственный кризис разрешится другим, совершенно неожиданным путем».

В своей статье я не сказал обо всем, что мне было известно. Комбинация, которую, судя по всему, подготовлял король, казалась мне настолько абсурдной, что я решил подождать.

В ту ночь я почти не сомкнул глаз. А вдруг? А вдруг вопреки всему, что я видел, к власти все же придут национал-царанисты? Я стану притчей во языцех, а моя газета, которую я создал с таким трудом, окажется безнадежно скомпрометированной. Еле дождавшись утра, я поспешил в «Корсо», рассчитывая, что буду первым утренним посетителем, но оказалось, что я пришел чуть ли не последним. «Корсо» не закрывалось и ночью, но обычно к утру состав посетителей в кафе менялся; в тот день, однако, утренние завсегдатаи, по-видимому, явились как только рассвело, и все столики были уже заняты. Едва я вошел, меня окружили коллеги журналисты. Они были страшно возбуждены и явно ждали моего прихода. Первым на меня накинулся некто Рокошану — рыжий детина с бесчисленными родинками на лице. Когда-то у него была своя газета, потом она лопнула, и он надеялся, что национал-царанисты, придя к власти, помогут ему возобновить издание собственного листка.

— Провокация! — крикнул Рокошану. — Диверсия и провокация! Ты занимаешься провокацией! Вся пресса, вся серьезная пресса в один голос утверждает, что неминуем приход к власти царанистов, а ты один — против! Все эти дни твоя мерзкая газетенка разглагольствовала о демократии и народном фронте… Какой такой народный фронт? Разве мы находимся в Париже? Слава богу, тут не Франция!

Другой журналист, Ливиу Бокан, работавший в официальном органе национал-царанистов, пригрозил мне палкой:

— Я проломлю тебе голову!

Официанты стали его успокаивать:

— Господин Ливиу, не надо… Не надо скандала, господин Ливиу…

— Это же подлая провокация! — не унимался Ливиу. — Сегодня во второй половине дня господин Михалаке будет призван к присяге. Во второй половине дня или вечером… Ты слышишь? Не позднее сегодняшнего вечера у нас будет национал-царанистское правительство во главе с господином Михалаке!

Я не любил скандалов и решил уйти из «Корсо». По дороге в редакцию я думал зайти в «Капшу» и там позавтракать. Но, заглянув в окно, я понял, что и в «Капше» царит такое же возбуждение, как в «Корсо», что я встречу там других коллег, которые, вероятно, тоже накинутся на меня с упреками. Пришлось обойтись без завтрака.

В редакции меня поджидали репортеры с хмурыми и кислыми лицами. Кажется, они даже не ответили на мое приветствие. Все мои сотрудники сидели в одной комнате, пили кофе и просматривали утренние газеты, в которых сообщалось одно и то же: сегодня будет сформировано новое правительство под руководством Иона Михалаке.

Вскоре репортеры разошлись, и я остался в редакции один. Я послал рассыльного в ближайшее кафе с просьбой принести мне стакан чаю и булочку. Чай оказался холодным, а булочка твердой как камень. Я подумал: «Вполне подходящий завтрак для журналиста, который выставил себя на всеобщее посмешище». Зазвонил телефон, но я не снял трубку и занялся перелистыванием старых иллюстрированных журналов.

Так я сидел в редакции в полном одиночестве довольно долго. Нет ничего на свете омерзительней, чем ожидание. Однако стрелки моих часов медленно, но неотвратимо приближались к полудню. Никто из моих репортеров в редакцию не возвращался. Никаких известий… Наконец в три часа дня вернулись двое, но и они не знали ничего нового.

Надо было садиться за работу и писать очередную передовицу. Завтра тоже будет день, и, что бы ни случилось, газета должна выйти вовремя. В шесть часов я наконец сел за стол и решил написать передовую на международную тему. Вдруг на столе зазвонил телефон.

— Можно поговорить с репортером, господином Раулом Пэрушем? — спросил мужской голос.

В редакции был репортер с таким именем. Я знал, что у него обширные связи в политическом мире столицы, причем с людьми из самых разных партий. И я ответил:

— К сожалению, господин Раул Пэруш не может подойти к телефону — его нет в редакции.

— А вы не знаете, где бы я мог его найти?

— Понятия не имею. Позвоните после восьми часов вечера.

Минут через пять снова зазвонил телефон, и я услышал тот же вопрос:

— Можно поговорить с господином Раулом Пэрушем?

— Я, кажется, вам уже говорил, что его нет в редакции. Звоните после восьми…

Я принялся за свою статью, но не прошло и четверти часа, как позвонил тот же человек — я узнал его по голосу — и снова стал приставать ко мне с вопросом, где можно найти Раула Пэруша. Потеряв терпение, я обругал назойливого незнакомца и повесил трубку.

Не успел я закончить статью, как в комнату влетел сам Раул Пэруш. Это был красивый малый, имевший большой успех у женщин. Я заметил какой-то необычный блеск в его миндалевидных глазах.

— Знаете, кого вы обругали по телефону? — спросил он с места в карьер.

— Одного нахала, который требовал, чтобы я достал тебя из-под земли…

— Вы попали пальцем в небо, господин директор. Этот нахал был не кто иной, как господин Миссиану.

— Ну и что же? Я никогда с ним не разговаривал по телефону и не обязан узнавать его голос. Пусть не нахальничает.

Репортер, однако, продолжал твердить свое:

— А все-таки знаете ли вы, кого обругали?

— Теперь знаю. Ты мне уже сказал: господина Миссиану.

— Да, но знаете ли вы, какую должность занимает теперь господин Миссиану?

— Нет. Не знаю.

— Так вот, сообщаю вам, что час тому назад господин Дику Миссиану был приведен к присяге в королевском дворце в качестве помощника министра внутренних дел в новом правительстве Гоги-Кузы. При этом вам не мешает узнать, что именно ему, господину Дику Миссиану, поручена цензура печати. Зачитать вам список нового правительства?

— Послушаем…

— Это официальный список, — торжественно подчеркнул Раул Пэруш. — Я всегда поставляю редакции самые верные сведения. Проверенные на все сто процентов. Я не караджалевский репортер Каракуди, так что можете не сомневаться…

Он сделал паузу, чтобы насладиться эффектом своего сообщения, потом продолжил:

— Вы знаете, почему так упорно разыскивал меня господин Дику Миссиану? Он хотел еще до принесения присяги вручить мне список нового кабинета, чтобы я передал его лично вам. Когда-то вы обругали господина Миссиану в газете, но он полагает, что пора забыть прошлое.

— А где он тебя все-таки нашел, господин Дику Миссиану?

— У Аллы Башкир. Он догадался позвонить маникюрше Алле Башкир. Она обслуживает нас обоих, мадемуазель Алла Башкир.

Наступил вечер. А потом наступила ночь. Узнав о новом правительстве, многие завсегдатаи бухарестских кафе весело смеялись. Потом они испугались. А испугавшись, замолчали. И вскоре кафе опустели. Еще до полуночи бухарестские кафе опустели.

Маленькая фашистская партия Гоги-Кузы, которой король поручил сформировать правительство, на последних выборах с трудом провела в парламент восемь или девять депутатов. Но эта партия, как и всякая фашистская организация, имела свои штурмовые отряды. Легионеры из «Железной гвардии» носили форменные зеленые рубашки, а штурмовики Гоги-Кузы — голубые. И вот уже через полчаса после того, как члены правительства принесли присягу, отряды головорезов в голубых рубашках начали бесчинствовать на улицах, избивать прохожих, грабить магазины. Новая власть показывала свою фашистскую природу. Ночью состоялось первое заседание нового совета министров, и он вынес постановление о закрытии всех демократических газет, за исключением той, которую издавал я; новый премьер Октавиан Гога, будучи сам поэтом, питал некоторую симпатию к моим стихам и решил пощадить мою газету.

В ту ночь я лег очень поздно и не смог заснуть. Не только из-за волнения и усталости, но и потому, что с улицы слышались выстрелы… На другой день Бухарест имел жалкий вид; как будто над городом пронесся ураган. Придя в редакцию, я узнал, что она тоже подверглась нападению фашистских молодчиков: хулиганы опрокинули столы, сломали стулья, выбросили на улицу ящики с рукописями, избили служащих и, что самое пикантное, поколотили принца Жиона, которого застали спящим в одной из редакционных комнат.

— Не смейте меня трогать, я — принц! — кричал несчастный, когда на него набросились хулиганы.

— Если ты принц, что тебе здесь надо?

Так началось правление кабинета Гоги-Кузы, которое продолжалось всего сорок дней. Первые сорок фашистских дней в Румынии.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Ночная тьма окутала окружающие поля. Ветер окреп, в лицо мне резко бьет холодом. Давно уже обсохли лошади, которым пришлось вплавь перебираться через реку. Над головой вороненое небо в белых и красных звездах. И все тяжелее дышали наши пленники, которые шли пешком, зажатые со всех сторон маленькими лошадками Гынжей. Все тяжелее дышали и лошади, которым приходилось идти по колено в грязи. И все тяжелее ворочались в моей памяти пласты воспоминаний. Я видел свое прошлое. Я встречался с ним и наяву. От этого нет и не могло быть спасения. Много раз пытался я упрятать поглубже свои воспоминания. Много раз пытался я уйти от них подальше, отказался от них, а если уж нельзя отказаться, то хотя бы забыть… Как часто я жалел о том, что молодость моя прошла. О, если б я родился только вчера! О, если б я мог снова пережить молодые годы… И провести их иначе… Но как? Как?!

Я поднял голову и увидел яркий фосфорический след упавшей звезды. И мгновенно превратился в мальчишку, который родился и вырос в селе Омида и знал все приметы. И я подумал: «Может быть, это закатилась звезда Гынжа, убитого в лесу? А может, это звезда убитой им лисы? Нет. У животных нет звезд. Только у человека, у каждого человека есть в небе своя звезда. Так говорили старики в селе Омида. Так ведь оно и есть?»

В Телиу мы добрались поздно вечером. Но Лику Орош все еще был в своем кабинете. Он сидел за столом и что-то писал. Я рассказал ему о всех событиях дня, и он распорядился увести арестованных и запереть их до утра. Убитого Ифтодия Гынжа положили в одну из комнат уездного комитета партии. Сюда же принесли его седло, торбу и убитую им лису. Я взглянул на седло: добротная кожа, застежки из никеля — превосходное седло немецкого кавалериста. Я посмотрел и на лису — она показалась мне молодой… А сколько лет было убитому Гынжу? Он тоже был молод, двадцать пять или двадцать шесть, не больше. Годы уходят как дым. Годы проходят, рассеиваются и исчезают…

Я услышал голос Ороша:

— Хотя ты, наверно, очень устал, но тебе предстоит сегодня еще одно дело. Сейчас идет собрание, на котором я не смогу выступить. Прошу тебя, отправься туда вместо меня.

— Но ведь поздно уже…

— Собрание еще не кончилось. Избиратели ждут тебя.

Орош позвал молодого активиста, которого звали Изу, и попросил его показать мне дорогу. Изу был рыжий парень с мечтательными голубыми глазами и маленькими усиками. Фамилия его была Розен.

Едва мы вышли на улицу, Изу принялся болтать и уже не умолкал всю дорогу. Он рассказал мне все, что только можно было рассказать приезжему. Впрочем, я не был для него просто приезжим. Он помнил мою газету и даже статьи, написанные мною во время правления кабинета Гоги-Кузы.

Через четверть часа Изу привел меня в здание школы, и мы вошли в большой зал, переполненный народом. Я увидел людей, которые, если судить по одежде, принадлежали к разным слоям населения. Лица у всех были ярко выраженного еврейского типа. Меня поразило, как много в зале стариков с длинными белыми бородами. Похоже было на то, что я попал в молельню или дом для престарелых. Что я мог сказать этим людям? Когда мне дали слово, я все еще всматривался в белые восковые лица стариков, сидевших в первых рядах. Их морщины и глубокие грустные глаза напомнили мне о длинной и скорбной истории этого народа. Я стал вспоминать эту историю, ее трагические вехи, начиная с Египта и Вавилона, после разрушения Иерусалимского храма римскими легионерами. Изгнание. Потом рассеяние… Я вспомнил средневековую Испанию и костры инквизиции. Перейдя к более поздним временам, я вспомнил погромы царского режима. Наконец я перешел к новейшей истории, к победе Гитлера в Германии и нацистским лагерям смерти: Освенциму, Бухенвальду, Треблинке. Я видел эти лагеря вскоре после окончания войны. Я рассказал своим слушателям и о восстании в Варшавском гетто, и о многих других ужасных событиях, которые произошли в странах, оккупированных гитлеровцами.

В зале стояла тишина. Люди слушали затаив дыхание. Я хотел говорить сжато, но неожиданно моя речь получилась длинной и взволнованной. Я напомнил и о том, что произошло у нас во время фашистского засилья. Я рассказывал все то, что эти люди знали и без меня и, конечно же, лучше меня. Тем не менее они внимательно слушали. Я напомнил им об их собственных горестях, и мой, может, не очень связный рассказ взволновал многих. Я увидел слезы на глазах слушателей. Я увидел древние, высушенные годами и страданиями лица, по которым текли слезы…

После моей речи из первых рядов встал длинный, высокий и сутулый человек и подошел к эстраде. Пожав мне руку, он попросил разрешения сказать несколько слов. Потом, не ожидая моего ответа, повернулся лицом к залу.

— Речь кандидата была хорошей, — начал он спокойным и даже несколько задумчивым тоном. — Благородная речь. Он говорил от всего сердца. Он напомнил нам длинную и трагическую историю нашего народа, наши постоянные беды и несчастья. Он заставил нас плакать…

Зал утвердительно загудел, и даже послышались аплодисменты. Тогда оратор обернулся ко мне и, уже глядя только на меня, продолжал:

— Мы, конечно, могли бы голосовать за вас. Все мы, сколько нас собралось в этом зале, могли бы голосовать за коммунистов. Но ответьте мне, дорогой товарищ кандидат, ответьте на мой вопрос: как можем мы голосовать за вас? Ведь мы торгуем мануфактурой. А вы собираетесь отобрать у нас лавки. Вы хотите, чтобы вся торговля была в руках государства. Мы торгуем ситцем. А вы хотите, чтобы ситцем торговало государство. Мы продаем гвозди и посуду. А вам нужно, чтобы только государство продавало гвозди и посуду. Мы хотим держать корчмы и кофейни. А вы хотите, чтобы все кофейни и корчмы принадлежали государству. Вы хотите одного, а мы другого. Как же нам договориться? Если вы хотите, чтобы государство покупало и продавало все на свете, чем же станем заниматься мы? На какие средства прикажете жить нам?

И словно глубоко огорченный таким неразрешимым противоречием, оратор вздохнул и добавил:

— Вот это вы нам и объясните, товарищ кандидат… Если только вам удастся найти объяснение…

Я был рад, что дело ограничилось риторическим вопросом. По-видимому, этот коммерсант не решался пойти дальше. Он боялся. Я уже знал, что в городе жил страх: тут не последнюю роль сыграл и темперамент товарища Цигэнуша. Задав мне вопрос, оратор снова повернулся к залу и продолжал свою речь. Теперь он словно забыл о моем присутствии и обращался только к публике. Он то повышал, то понижал голос. И все время жестикулировал. Что-то было в нем от профессионального оратора, такие жесты, такую манеру говорить я часто встречал в судах, в парламенте.

— Как зовут этого человека? — спросил я Изу Розена.

— А вы разве его не знаете?

— Нет.

— Неужели вы даже не слыхали о нем? Ведь это же Сами Гольд — знаменитый оратор Сами Гольд. Если б он родился в Англии, он, вероятно, затмил бы всех ораторов палаты лордов. Быть может, там он стал бы вторым Дизраэли. Но он родился в Телиу… А когда человек рождается в Телиу, это все равно что родиться в диком лесу или в пустыне.

Имя Сами Гольда мне ничего не говорило. Это была местная знаменитость. Люди слушали его с большим вниманием, я бы даже сказал, с благоговением. Но когда он кончил, слово взял Изу Розен. И без всякого почтения набросился на знаменитого местного оратора. Он ругал его последними словами, называл мелким буржуа и пособником акул капитализма. Публика внимательно слушала и речь Розена. И когда он кончил, ему тоже аплодировали. Люди, сидевшие в зале, боялись. На их лицах было написано, что они живут в постоянном страхе. Они знают, что такое страх, но не всегда знают, кого нужно бояться.

Собрание кончилось, и меня окружила молодежь. Многие из этих молодых людей и девушек, по-видимому, уже вступили в Союз коммунистической молодежи.

— Вы не должны обижаться на то, что говорил Сами Гольд. Он прав, если думать о судьбе коммерсантов. Но мы, молодежь, не хотим торговать. Мы не хотим быть лавочниками. Мы хотим учиться, как все… Старики — это прошлое. А мы, молодые, — с вами. Мы с партией, которая прислала вас сюда…

Я спросил Розена:

— Почему ты так грубо набросился на Сами Гольда? Мне показалось, что, когда ты заговорил на идиш, ты его даже обругал.

Розен рассмеялся:

— Я хотел показать ему, что ораторским талантом может обладать не только он. В нашем городе много талантливых людей… Но им лучше было бы, если бы они родились не в Телиу, а где-нибудь в Лондоне…

Расставшись с молодыми людьми, я отправился бродить по городу в поисках открытой кофейни. Я очень устал за день и чувствовал, что не засну, если не выпью чашечку горячего кофе. И вот я шел по улице, пошатываясь, как пьяный, хотя совсем не был пьян. Я попросту смертельно устал.

— О, если б мне удалось выпить чашку кофе!

Я вздрогнул, поняв, что разговариваю вслух с самим собой. И растерянно оглянулся: не слышал ли кто-нибудь мой возглас? Я увидел в двух шагах от себя маленького человечка, горбуна с непомерно большой головой. Увидев его улыбку, я понял, что он слышал мои слова. Подойдя ближе, он заглянул мне в лицо и сказал:

— Идите за мной. Я покажу вам дорогу. Да, да, я с радостью вас провожу…

Маленький человечек продолжал говорить, но я больше ничего не понял. Мне показалось, что он бормочет на каком-то незнакомом языке. Я сказал:

— Хорошо. Покажите мне дорогу, только поскорее. Я очень устал, мне хочется поесть горячего.

Маленький человечек пошел вперед, а я последовал за ним на расстоянии двух шагов. Мы шли по кривой узкой улочке с горбатыми, бедными домишками. Вскоре мы подошли к каким-то воротам, и маленький человечек постучал в калитку. Кто-то открыл ее изнутри и спросил:

— Это ты?

— Да. Я привел клиента.

Человек, выглянувший из калитки, осмотрел улицу. Горбун сказал:

— Никого нет. Я проверил, можешь не беспокоиться…

Войдя во двор, я увидел в глубине дом с темными окнами. И сразу же услышал глупой шум, похожий на пчелиное гудение. Мне показалось, что оно доносится из дома с неосвещенными окнами. Маленький человек, который привел меня сюда, нашарил кнопку электрического звонка. Дверь немедленно открылась, и мягкий женский голос пригласил нас войти. За дверью были ступеньки, которые вели вниз, в полуподвал. Мы спустились и вскоре увидели другую дверь. Ее открыла изнутри невидимая рука, и в глаза мне ударил сильный свет. Я решительно перешагнул порог и остановился, совершенно ошеломленный тем, что увидел. По-видимому, мое удивление отразилось и у меня на лице — я понял это по взглядам окружающих. Да, да, я был совершенно ошеломлен…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Итак, на моем лице отразилось крайнее изумление. Да и как могло быть иначе? Я плохо знал город, в котором проводил избирательную кампанию. Я встречался с избирателями только на собраниях, а с местными товарищами лишь на заседаниях различных комитетов. Город я оглядел самым поверхностным образом. Меня поразили гнилые крыши мещанских лачуг, грязные и убогие дворики, жалкий вид ребятишек, пустыри, сорная трава… Но все это были самые беглые впечатления — времени на то, чтобы осмотреться получше, у меня не было. Разговоры с Орошем тоже не могли восполнить этот пробел, хотя секретарь уездного комитета партии любил поговорить на эту тему. Но он больше говорил о том, каким станет этот город в будущем. Он очень гордился своими планами городского строительства и однажды показал мне карту города и такими отметками: «Здесь мы построим универмаг… Этот парк реконструируем и расширим… Здесь будет текстильная фабрика… Мы надеемся покрыть асфальтом главные улицы… Отремонтируем электростанцию… Тут хватит работы на всю жизнь». (Вспоминая теперь проекты Ороша, я снисходительно улыбаюсь. По сравнению с тем, что было построено за последние годы в Телиу и в других провинциальных городах, планы Ороша кажутся мне ребяческими. Но это уже другая тема.)

Правда, многое из того, что я успел заметить в Телиу, было мне знакомо. Даже префект Зенобий Бушулянга — типичный мелкий провинциальный политикан старой закалки — меня не удивил. И все-таки мне никогда бы не пришло в голову, что в центре Телиу я попаду в ночное заведение, устроенное в подвале с наглухо забитыми окнами. Все, что я здесь увидел, было похоже на странный и тягостный сон. С первого взгляда я понял, что заведение открыто совсем недавно, помещение заново побелено и слегка покрашено простым и дешевым способом: к мелу примешали немного сурика, так что стены получились розоватые. Столы и стулья тоже самые простые и дешевые, занавески на забитых окнах сделаны из бумазеи, лампы, свисающие с потолка, украшены бумажными лентами — словом, все, что я тут увидел, было не только плохого вкуса, но ясно показывало, что хозяин не очень-то верил в прочность своего тайного предприятия и старался свести свои расходы к минимуму.

Когда я вошел, в лицо мне ударил тяжелый воздух, пропитанный множеством самых разнообразных запахов. Пахло вином и пивом, водкой, жиром, человеческим потом и еще чем-то не поддающимся точному определению. В глубине подвала я увидел деревянный помост, нечто вроде эстрады, на которой суетились музыканты. Внешне они вполне гармонировали с окружающей обстановкой. За барабаном сидел грузный человек с закрученными кверху усами и густыми мохнатыми бровями. Тромбонист тоже был огромный детина с оттопыренными ушами и лицом запойного пьяницы. За расстроенным пианино сидел высокий и очень худой человек с длинными ручищами. Обшарпанный старый аккордеон висел на тонкой, цыплячьей груди юноши, похожего на привидение. Тут же стоял толстый, горбатый и совершенно лысый человек с кастаньетами в руках. Все они занимались своим делом с таким рвением, так азартно дули и били в свои инструменты, что казалось, будто их охватило бешенство, своего рода музыкальный транс. На эстраде выбивалась из сил и певица — уже немолодая дама с помятым, изрытым оспой лицом, одетая в какое-то странное длинное платье, похожее на сарафан. Голос у нее был громкий, резкий, она терзала публику каждым звуком, каждым движением тела.

Чтобы ошеломить человека, вполне достаточно было бы этого бешеного, словно выжившего из ума, оркестра и этой певички, исторгавшей из себя громкие и резкие вопли. В Бухаресте подобные заведения уже давно закрыты. Здесь, в Телиу, да и в других провинциальных городах, они, как видно, еще не перевелись, и все из-за продажности местных чиновников и отсутствия контроля.

Но меня ждал здесь и другой сюрприз: за большим столом, установленным на почетном месте рядом с эстрадой, я увидел сеньора Алонсо, моего старого знакомого, человека, который продавал идеи. Я познакомился с ним в годы войны в концентрационном лагере. Встреча эта меня совершенно ошеломила. Ведь я видел не привидение, а самого что ни на есть настоящего сеньора Алонсо, хотя и несколько потускневшего с тех пор, как я с ним расстался в лагере. Прошло лишь немногим больше двух лет, но лысина сеньора Алонсо основательно за это время расширилась и округлилась, противоестественной величины челюсти выпирали как будто еще больше, лицо потемнело, обрюзгло, огромный прямой нос казался еще более острым. Присмотревшись, я увидел, что сеньор Алонсо сидит за столом в компании очень важных людей. Один из них был доктор Дарвари, второй — господин Тырнаву, а третий — не кто иной, как боярин Пьер Цепою собственной персоной, самый важный деятель уезда Телиу, бывший депутат и министр, возглавляющий и теперь список национально-либеральной партии на предстоящих выборах.

Официант в поношенном зеленоватом фраке с профессиональной улыбочкой проводил меня к единственному свободному столику в центре зала. Я следовал за ним, понимая, что отступать уже поздно. И вместо стеснения я вдруг почувствовал, что мною овладевает старое, хорошо знакомое чувство, причинившее мне столько, неприятностей в жизни: любопытство.

— Что прикажете подать? — спросил официант, после того как я снял плащ и сел за стол. — Шампанского? У нас есть «Мумм», «Помери», «Грено», «Вдова Клико»…

Я отрицательно покачал головой, но официант продолжал:

— Настоящее, господин… Последние бутылки заграничного шампанского в нашем городе, так что советую вам воспользоваться случаем.

Поскольку я и теперь не выразил никакого восторга, официант спросил:

— Тогда, может, прикажете «Бургундского»? «Клосло»? «Шато Икем»? Выдержанные марочные вина… Мы предлагаем только лучшие выдержанные вина.

— Я предпочел бы румынский «Котнар».

— Какой именно? Имеется «Исэческу», «Рышновяну», «Теренте».

— «Рышновяну».

Официант поспешно удалился. Не успел я оглянуться, как он уже вернулся и показал мне бутылку, в которой, судя по осадку на дне, действительно было старое, выдержанное вино.

— Спасибо. Вы меня убедили. Можете открывать.

Официант старательно вытер бутылку салфеткой, хотя этого и не полагалось делать, открыл ее и налил мне полный стакан. Рядом с моим стаканом официант почему-то поставил еще другой.

— Я один, — сказал я с легким раздражением. — И не люблю, когда на столе стоят пустые стаканы.

— Разрешите прислать вам кого-нибудь для компании, барин?.. Когда пьешь вино в одиночестве, это навевает грусть. А этого добра теперь и так хватает…

— Кого же ты собираешься мне прислать?

— Укажите сами. — Он сделал жест в сторону соседнего столика. — Какую из них?

За соседним столом сидели три женщины с бледными, усталыми лицами и печальными глазами. Все три были почему-то очень похожи друг на друга. Может, это не от усталости, подумал я, а от недоедания. Голод ни для кого не проходит даром. Все они курили. Судя по выражению лиц, курение не доставляло им удовольствия. Наверно, именно вот так выглядят люди, находящиеся на грани самоубийства. Я еще раз посмотрел на всех троих и сказал:

— Пошли мне блондинку…

Меня охватило смущение: зачем я это сказал? Почему так легко поддался на предложение официанта? Что со мной происходит? Но мне удалось взять себя в руки — ничего страшного не случилось: со мной ничего не происходит. Как так ничего? Вот именно — ничего. Со мной ничего не происходит.

Официант подошел к женщине и что-то шепнул ей на ухо. Она оглянулась и смерила меня оценивающим взглядом. Потом зевнула. Но открыла сумочку, напудрилась и подкрасила губы. После всех этих приготовлений она улыбнулась профессиональной вымученной улыбкой, встала из-за стола и лениво подошла к моему столику. Я придвинул ей стул. Она села.

— Бон суар, начальник. Вам скучно?

— Не без того…

— Ну что ж… Давайте развлекаться.

Я почти не слышал ее слов. Джаз на эстраде окончательно сошел с ума. Певичка в полосатом сарафане терзала свои преждевременно разрушенные легкие и заодно слух посетителей.

Когда из своей Гаваны отплыл я вдаль,

Лишь ты угадать сумела мою печаль…

Заря золотила ясных небес края,

И ты мне в слезах шепнула: «Любовь моя!

Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,

Я прилечу голубкой сизокрылой,

Парус я твой найду над волной морскою,

Ты мои перья нежно погладь рукою…»[8]

Боже мой, я снова совершил скачок в прошедшее время!

Испанская песня отбросила меня на много лет назад. И я снова увидел горы апельсинов на улицах Валенсии, зубчатые башни Мадрида и Барселоны и башни Севильи, отражающиеся в фиолетовой воде Гвадалахары… Мне казалось, что я слышу «Голубку» в исполнении певицы из Сеговии… Вся Испания пела в то памятное лето. Монархия пала. Испанцы пели от избытка чувств, от гордости за свою молодую республику…

Прекрасна была Испания в то лето. Прекрасным были те новые чувства, с которыми я вернулся из поездки по Испании. Но едва я принялся описывать все то, что увидел в этой стране, как началось фашистское наступление на республику. В Мадриде и Овьедо, в Севилье и Саламанке, в Сеговии и Кордове народ встал на защиту республики. И полилась кровь… И начали рушиться под артиллерийским обстрелом древние испанские города… Гибли испанцы. Гибли интербригадовцы, приехавшие защищать Испанскую республику…

Народный фронт… Народный фронт…

Гражданская война, начавшаяся в Испании, накалила обстановку и в Бухаресте. Наши фашисты радовались победам испанских фашистов. Мы радовались победам Народного фронта. Печать резко разделилась на два лагеря: правые и левые. Те, кто считал себя левым, пытались вдохнуть надежду в сердца людей, верящих в свободу и демократию. Мы разоблачили фашистов, но они становились все наглее, все увереннее в своих силах. Правые усиливали атаки против левых, превозносили фалангу и Франко.

Много моих друзей и знакомых уехали в Испанию сражаться за республику. Другие, которые тоже некогда были моими друзьями, но с которыми я разошелся, уехали в Испанию, чтобы сражаться за фалангу или, как они выражались, за Христа и святой крест. В то лето — это было лето 1937 года — я выпускал ежедневную газету, много писавшую об испанских событиях. Я пытался доказать, что за спиной испанских фалангистов стоят итальянские и немецкие фашисты. Но цензура уродовала мои статьи. Я протестовал, а начальник цензуры делал мне выговор за выговором:

— Какое тебе дело до Испании? Что у тебя общего с Испанией? Зачем ты уделяешь так много внимания испанским событиям? Наше правительство уже признало генерала Франко. Официально об этом еще не объявлено, но это вопрос дней.

Наши фашисты послали в Испанию группу из девяти человек: они должны были сражаться за Франко. В первом же бою двое из девяти погибли. И тогда руководство «Железной гвардии» устроило грандиозный пропагандистский парад. Тела убитых везли через всю Европу, привезли в Бухарест и похоронили с военными почестями. Правительство разрешило устроить траурные митинги по всей стране. Татареску разрешал фашистам все.

Много румынских коммунистов пало в боях за республиканскую Испанию. Их имена так и остались неизвестными в Румынии, об их смерти знала только Румынская коммунистическая партия. Тела румынских коммунистов остались в испанской земле. Остальные, те, кто выжил, продолжали сражаться вплоть до горестного конца. Все это, конечно, страшно печалило нас. Но в политике чувства не важны. Важны только действия.

С помощью Гитлера и Муссолини и не без попустительства многих так называемых демократов Франко победил. Фашисты стали хозяевами Испании.

Испанское лето! То далекое, незабываемое, радостное и вместе с тем горестное испанское лето… Лето любви и ненависти… Лето испытаний и страсти… Все прошло. Все развеялось как дым… Остались только воспоминания…

Официант открыл бутылку шампанского, заказанного клиентами одного из соседних столиков. Пушечный удар вылетевшей пробки вернул меня к реальности. Я поблагодарил женщину за ее деликатное молчание. Взглянув на ее тонкие и бледные руки, я заметил, что пальцы покрыты ссадинами, кончики их — красные… Заметив мой взгляд, она объяснила:

— Это из-за стирки…

— Какой стирки?

— Обыкновенной. Сеньор Алонсо говорит, что мы мало зарабатываем по ночам. Вот он и заставляет нас днем работать — стирать белье, убирать зал… что придется…

— Но я вижу, клиентов здесь хватает. Зал переполнен.

— Да, место новое… Но долго ли оно продержится? Каждый вечер его могут прикрыть.

— Кто?

— Те же, кто прикрыл заведение, в котором я работала раньше.

Пока женщина рассказывала мне о своей невеселой жизни, о гибели мужа на фронте и о том, как она вынуждена была заняться нынешним «ремеслом», сеньор Алонсо все поглядывал на меня и, вероятно, никак не мог вспомнить, откуда он меня знает. Я тоже смотрел на него, на его характерное грубое лицо, напоминающее лица гангстеров из голливудских кинофильмов, и мне казалось, что я снова попал под власть старых, никому не нужных воспоминаний, тягостных ассоциаций, часто повторяющихся снов. Я боялся, что мне опять может присниться лагерь у подножия гор, неподалеку от Тыргу-Жиу, концентрационный лагерь со всеми его обитателями, с его странной фауной, отражавшей, как в зеркале, румынское общество, то самое общество, которое мы надеялись похоронить навсегда… Пока я об этом думал, лицо сеньора Алонсо внезапно прояснилось — его наконец осенило, он тоже вспомнил… Широко улыбаясь, он немедленно встал из-за стола и, захватив с собой стул, подошел к моему столику.

— Вот нам и довелось снова встретиться, — сказал он с улыбкой. — Вы рады?

Я тоже улыбнулся и ответил:

— Разумеется. Я очень рад.

Он пожал мне руку, а потом, не спрашивая разрешения, поставил свой стул рядом с моим и сел за стол. Он был у себя дома.

— Как я рад! Как рад! Мы ведь ни разу не виделись с той самой поры…

— Да, не виделись… А как вы, собственно, попали сюда, в Телиу? Вы, кажется, собирались в Америку?

Он ответил не сразу, сначала обернулся к женщине и сказал:

— Если господин не возражает, пойди, пожалуйста, к своим подругам. Вернешься, когда позовут.

Когда она ушла, сеньор Алонсо заговорил:

— Да, я собирался в Америку. Но не уехал. Меня взяли под надзор. Мне не дали уехать. С тех пор как пришли к власти эти… ваши коммунисты, стало все труднее и труднее работать. И уже не выдают паспорта… Я уехал в Тимишоару, надеясь развернуть там какое-нибудь прибыльное дельце, но у меня ничего не вышло. Тогда я перебрался в Клуж. Опять не получилось. Побывал и в Яссах, и в Романе, а вот теперь попал сюда, в Телиу. Здесь мне посчастливилось встретиться с господином Цепою. Он помог мне, одолжил денег. Он важная персона в этом уезде и хочет снова стать депутатом от Телиу. Думаю, что ему это удастся, денег он не жалеет.

К нам подошел худенький мальчик с оттопыренными ушами и давно не стриженной головой — помощник официанта, или, как их называют у нас, пиколо, — и что-то шепотом сказал сеньору Алонсо. Тот поспешно встал.

— Прошу прощения, меня зовет господин Цепою. Я пришлю вам даму.

Я попросил его не беспокоиться. Мне хотелось побыть одному.

На эстраде музыканты продолжали исполнять испанские песенки, и певичка с длинным носом снова запела, закричала, захлебываясь от страстного восторга:

О голубка моя, будь со мною, молю,

В этом синем и пенном просторе, в дальнем родном краю.

О голубка моя, как тебя я люблю,

Как ловлю я за рокотом моря дальнюю песнь твою…

В середине зала был небольшой круг, не заставленный столиками, он предназначался для танцев. Несколько пар медленно скользили по кругу. Какая-то старуха с лорнетом в руке покачивалась на своем стуле в такт музыке.

Снег тает, и снова идет снегопад,

Деревья вдоль длинной дороги стоят…

Концентрационный лагерь под Тыргу-Жиу был очень просторным. Его, по-видимому, проектировали с таким расчетом, чтобы в случае необходимости сюда можно было заключить всю страну. Он был разделен на зоны, изолированные друг от друга заборами с колючей проволокой. В самой отдаленной и строго охраняемой зоне поместили коммунистов. У них был и самый тяжелый режим. В других зонах жили спекулянты и проститутки, люди, подозреваемые в шпионаже, легионеры, сторонники Хории Симы, который после своей неудачной попытки захватить власть в стране и отделаться от генерала Антонеску сбежал в Германию. Там жили и личные враги генерала Антонеску, и короли черной биржи, валютчики, крупные аферисты, проворовавшиеся чиновники. Рядом с этим сбродом жили газетчики, сотрудники редакций, выступавшие когда-то против фашизма, а также некоторые политические деятели, которые в глазах Антонеску скомпрометировали себя связями с коммунистами или неприязненным отношением к гитлеровской Германии. Все эти столь разные люди и составляли вместе ту знаменитую лагерную фауну, которую я наблюдал и изучал с огромным интересом. Не только состав заключенных, но даже то, как они попали в лагерь, было очень характерно для румынского общества тех лет. И начало войны, и мое собственное заключение в лагерь могло показаться чудовищным, нелепым сном, но все это мне вовсе не снилось, а было на самом деле. Теперь же это проходило передо мной как давнее сновидение, перенесшее меня в тот роковой год, который по праву можно было считать началом всех нынешних событий.

…В тот субботний вечер я вернулся домой, как обычно, очень поздно. Город был затемнен, но в высоком безоблачном небе ярко горели звезды, и их дрожащий белый свет слабо освещал улицы, крыши домов. Ночь была мягкая, ветер теплый и спокойный…

С тех пор как гитлеровские войска вступили в Румынию, мы уже привыкли к затемнению, к оконным стеклам, перечеркнутым бумажными лентами, к наглухо закрытым ставням. Мы уже научились брести в потемках, обходя лужи и выбоины на тротуарах. Наше зрение обострилось, обострились и все другие чувства. Даже во сне мы прислушивались к звукам, доносящимся с улицы; каждая проезжавшая мимо дома машина вселяла тревогу, каждый отдаленный гудок казался началом воздушного налета. Мы ждали бомбардировок, и город был полон самых фантастических слухов. Любое известие обрастало чудовищными подробностями. Если бы я утром позвонил кому-нибудь из знакомых и сообщил что-нибудь самое невероятное, самое фантастическое, придуманное мною самим, выйдя в полдень в город, я наверняка услышал бы свое измышление в новом и уже совершенно немыслимом варианте. Могло случиться, что я даже не узнал бы свое детище и ужаснулся бы, как и все остальные…

Но слух, распространившийся в тот памятный субботний вечер — 21 июня 1941 года, — не был выдумкой. Каким-то непонятным образом в Бухаресте стал всеобщим достоянием страшный секрет: в эту ночь гитлеровская Германия нападает на Советский Союз и правитель Румынии генерал Антонеску присоединится к этому нападению. Стало известно, что румынский фюрер уже попросил у берлинского фюрера оказать ему честь и разрешить Румынии участвовать в нападении на своего восточного соседа.

Я и мои друзья знали об этом секрете уже несколько дней и чувствовали себя совершенно подавленными и несчастными. Ни один из нас не был военным специалистом или стратегом, но, может быть, именно поэтому мы ясно отдавали себе отчет в том, насколько безумен Антонеску и как опасно это безумие, которое вскоре охватит множество людей и принесет столько горя и страданий румынскому народу.

Мы, конечно, знали, что все происходящее отнюдь не случайность, что бухарестская печать в течение многих лет готовила румын к этому позорному дню. За редкими исключениями, столь редкими, что их можно было бы пересчитать по пальцам, все бухарестские газеты день за днем уверяли своих читателей, что Советский Союз — слабая страна, что достаточно будет одного удара, и восточный колосс рухнет. А уж с сентября сорокового года, когда последние демократические газеты были запрещены, решительно вся пресса восхваляла Гитлера и Муссолини, высмеивала англичан и французов и поливала грязью Советский Союз. Всему этому обыватели верили, тем более что Гитлер, уже начавший войну, добился серьезных успехов на Балканах и в Африке. Даже некоторые здравомыслящие люди, считавшие себя некогда демократами, перешли теперь на сторону Антонеску и разглагольствовали по пивным и кофейням:

— Немцы сильны, очень сильны! Тут уж ничего не поделаешь. Разве вы не видите, что происходит в мире? Где вы живете — на Луне? В такие времена нужно быть трезвым человеком и не забывать о своем будущем…

Особенно старался некто Н. Он весь был во власти новых настроений. Я знал много лет этого доктора юридических наук, знал, как он из мелкого адвоката и журналиста стал важной персоной, хозяином угольной шахты и обувной фабрики.

Когда я был молод, история доктора Н. казалась мне удивительной. Позднее я понял, что она типична для бухарестских нравов. И даже банальна. Доктор Н. женился на богатой невесте, вступил в модную партию — в те годы это была демократическая партия — и некоторое время даже был министром в одном из ее правительств.

Когда к власти пришли фашисты, доктор Н. стал нам советовать:

— Переходите к легионерам! Зачем вам демократия? Я и сам был демократом, но теперь демократии крышка. Англия? Я был в Лондоне. Англичане не умеют воевать. Франция? Вырождающаяся нация. У себя на фабрике я организовал легионерские ячейки. Зачем ждать, чтобы они возникли сами?

Мы слушали его молча. Доктор ушел, наш друг Штефан Антим, старый человек, много повидавший на своем веку, проводил его презрительным взглядом и сказал:

— Он идиот! Зачем вы с ним спорите? Война, которую развязал Гитлер, охватит всю Европу и весь мир. И вы еще увидите здесь, в Бухаресте, советских солдат. Русские побьют гитлеровцев.

Антим стукнул острым наконечником своей палки по полу и повторил:

— Через Бухарест пройдут русские. Я хотел бы дожить до этого дня…

— Да, да, — задумчиво проговорил кто-то из нас, — может, ты прав. Мы, наверно, многое увидим. Но это время еще далеко. Очень далеко. Очень далеко. До победы над фашизмом еще целая вечность!

Штефану Антиму было много лет, и он не дожил до событий, о которых пророчествовал. А доктор Н. дожил. И еще долго приспосабливался к новым временам. Очень долго…

Но тогда до всего этого еще была целая вечность.

Наступила всего лишь суббота, 21 июня 1941 года. И, придя домой поздно вечером, я сразу же включил радиоприемник. Я настроил его на лондонскую волну. Потом переключил на Берлин. Потом на Москву.

Ничего нового я не услышал. Никаких признаков войны.

До двух часов ночи я сидел у радиоприемника и все ждал экстренных сообщений. Но так и не дождался. Может, это был ложный слух? Нет, не может быть. Сообщение о том, что именно в эту ночь Гитлер совершит нападение на Советский Союз, шло из очень достоверного источника. Сомнений быть не могло…

Удивленная моим поведением, жена встала с постели и подошла к приемнику.

— Какого сообщения ты ждешь? — спросила она.

— Объявления войны. В эту ночь начнется война и на Востоке.

— Шел бы ты лучше спать, — сказала жена. — Вечно ты думаешь только о катастрофах.

Я потушил свет, распахнул окно и лег. Город давно заснул, и через открытое окно доносился лишь далекий и смутный гул.

Мне удалось заснуть, лишь когда уже начало светать. Спал я недолго. Даже во сне я прислушивался к тому, что делается на улице. Как будто я все время ждал какого-то неожиданного происшествия. И дождался… Под утро я проснулся от резкого шума — под окнами моего дома остановился мотоцикл с невыключенным мотором. И сразу же раздался звонок.

Я подскочил к окну. У калитки стоял сержант и еще кто-то в штатском, вероятно полицейский агент. Увидев меня, один из них спросил:

— Здесь проживает господин Захария Станку?

— Да. Это я.

— Откройте.

Я спустился вниз и открыл им калитку. Они проследовали за мной в квартиру. У обоих были землистые, отечные лица, как у людей, которые не спали несколько ночей подряд. Агент представился, сказал, что его зовут Бунариу, и протянул мне какую-то скомканную бумажку. Я спросил:

— Что это такое?

— Вы арестованы, — ответил агент. — Одевайтесь и следуйте за мной. Можете взять с собой немного вещей.

— Куда вы меня повезете?

— На вокзал Филарет. Там вас ждет поезд…

Я начал одеваться. Агент, видимо желая меня успокоить, сообщил, что я не буду чувствовать себя одиноким — он уже отвез на тот же вокзал многих моих друзей. И он перечислил несколько имен. Арестованы все журналисты, подозреваемые в симпатии к коммунистам и Советскому Союзу.

— Значит, началась война?

— Да, началась…

И агент показал мне свежий номер газеты «Капитал». На первой странице портреты Иона и Михая Антонеску, а под ними правительственный манифест, начинающийся словами: «Солдаты! Я приказываю вам форсировать Прут!»

Моя жена, бледная, несчастная, стояла рядом и не знала, что ей делать. Я попытался ее успокоить:

— Не волнуйся. И это пройдет!

Как хорошо, что я отослал своего сынишку в деревню: он избавлен от этого зрелища.

Агент, который приехал меня арестовать, не торопится.

— Можно попросить у вас стакан воды?

Ему приносят холодную воду с вареньем. Он выпивает воду, слизывает все варенье, но не встает со стула. Он шарит по карманам и находит другую бумажку, столь же мятую и грязную, как та, которую он подал мне. Он долго ее разглядывает и наконец спрашивает:

— А где проживает ваш секретарь Марк Рознер?

У меня был когда-то секретарь, которого звали Мариан. По крайней мере так он подписывал свои статьи. Оказывается, у него есть другое, настоящее имя. Он живет в двух шагах от меня.

— Марк Рознер? Я такого не знаю.

— Не знаете? Прекрасно знаете, но не хотите нам помочь. Все вы такие — доброго слова от вас не дождешься… Ваше счастье, что мы получили приказ вести себя корректно. А этого Рознера мы все равно найдем. И без вашей помощи.

Хвастался он напрасно. Марка Рознера они так и не нашли до конца войны.

Я вышел на улицу и сел в коляску мотоцикла, положив на колени чемоданчик. Сержант уселся за руль, агент позади меня, и мы поехали к вокзалу.

В этот ранний утренний час город спал. Даже трамваи еще не вышли из своих депо. Но было уже совсем светло. Белое летнее утро. Ясное безоблачное небо…

Вокзал Филарет переполнен: полицейские, жандармы, целые полчища жандармов в голубых мундирах и парадных касках. А среди них — мужчины и женщины в гражданском. И даже дети… Больше двух тысяч человек… Это все арестованные.

Меня ведут под охраной к хвосту длинной очереди, которая упирается в канцелярский стол. За столом — полицейские чины, заполняющие формуляры арестованных. Как только формуляр заполнен, арестованного отводят к вагонам. Из вагона выходить запрещено, у каждого вагона — полицейский агент. Но смотреть в окна вагона не возбраняется. И мы видим, как привозят все новые и новые партии арестованных. Они тащат с собой чемоданы, узлы, портфели. Среди них есть и целые семьи с детьми. Куда девать детей, когда арестовывают родителей? И вот полицейские заполняют формуляры и на детей.

В вагоне я встретил знакомых. Это журналисты, бывшие сотрудники демократических газет. Газеты уже закрыты, а сотрудников отвезут теперь в концентрационный лагерь. В нашем вагоне и госпожа А. Это красивая женщина, которую я давно знаю. Она была секретаршей одного известного турецкого дипломата. Госпожа А. в прекрасном настроении. Она убеждена, что ее-то никуда не повезут, ведь она успела позвонить своему дипломату и тот обещал добиться приказа об ее освобождении. Госпожа А. шутит и улыбается, как будто она находится на дипломатическом приеме. Она же знакомит нас с мадемуазель Б., танцовщицей ночного бара «Колорадо». Танцовщица — высокая, великолепно сложенная блондинка. Очень женственная. Ее арестовали по подозрению в шпионаже. Она не надеется на спасение и поэтому привезла с собой все свои вещи. Ей всего двадцать восемь лет. Судя по акценту, она венгерка. Она рассказывает, что уже побывала во многих странах мира, даже в Мексике и Китае. Она успела повидать и войну и революцию, но интересуют ее главным образом любовные похождения. Арест не испугал ее и даже не удивил: еще одно приключение в ее пестрой и бурной жизни.

Через окна вагона мы наблюдаем за восходом солнца. Красное солнце первого дня войны.

Богатых и важных арестованных привозят в машинах или на мотоциклах. Людей победнее гонят пешком. Ну и пестрое сборище! Кого здесь только нет! Вот польский журналист с огромными рыжими усами. Рядом неизвестный старик с белой библейской бородой. Кто-то обращает мое внимание на маленькую женщину с печальным, иссохшим лицом. Она держит в дрожащих руках крохотный саквояж.

— Знаешь, кто это?

— Нет.

— Госпожа Арцыбашева. Она давно живет в Бухаресте. Работает маникюршей или портнихой…

— Вдова писателя?

— Да.

Я знал, что автор «Санина» умер в двадцать седьмом году в Варшаве. Но я не подозревал, что его вдова живет в Бухаресте.

«Санин»! Автор книги умер в бедности и безвестности. И вот женщина, которая, наверно, присутствовала при рождении замысла и создании этой книги, тоже постаревшая, бедная, жалкая, стоит на перроне бухарестского вокзала Филарет под присмотром полицейских агентов. Что от нее хотят? Какую опасность представляет старая вдова для тех, кто развязал эту войну?

Начальник вокзала догадался выставить радиоприемник на подоконник своего широко распахнутого окна: пусть все слушают последние известия! И мы слушаем… Диктор читает манифест генерала Антонеску. Потом вдруг раздается звон колоколов, и диктор поясняет:

— Это звонят колокола кишиневского собора!

Все потрясены. Значит, Кишинев уже занят войсками генерала Антонеску? Боже, какая наивность! Разумеется, это была запись на пластинке.

Солнце поднимается все выше и выше. Становится душно. А народу все прибывает.

Госпожа А. начинает беспокоиться: ее дипломат почему-то не появляется. Зато у танцовщицы из «Колорадо» неожиданно оказалось множество покровителей. Первым приехал один румынский дипломат, занимающий довольно высокую должность в министерстве иностранных дел. Любопытный тип: совершенно лыс, лицо потасканное, зато одет с иголочки, в элегантный светлый костюм. Румынские слова он произносит с французским акцентом, а перчатки не снимает, даже здороваясь с красивой танцовщицей. Хотя он еще довольно молод, походка у него нетвердая, развинченная, и ему приходится все время опираться на свою великолепную палку с серебряным набалдашником. Мило картавя, он просит прощения у танцовщицы: ему и в голову не приходило, что с ней может случиться такая неприятность. Но пусть она не беспокоится — теперь, когда он узнал о случившемся, он примет все меры и она будет освобождена. Дипломат целует руку танцовщицы и уходит. Мы видим, как он шагает по перрону развинченной, нетвердой походкой, в дверях его бережно подхватывает шофер в ливрее и, как ребенка, ведет к машине.

Не успела танцовщица вернуться в вагон, как ее снова зовут вниз. На перроне появился новый покровитель: маленький, необыкновенно толстый человек с круглым лицом, заплывшим жиром. Это торговец лесом, владелец крупной экспортной фирмы и большой любитель женщин. Известно, что он содержит целый штат молодых бездельников, которые подыскивают для него новых красоток. Он приехал сказать танцовщице, что она сегодня же будет освобождена. Он даже показывает на пальцах, сколько заплатил за ее освобождение, и громко хохочет.

Он уехал, а танцовщица вернулась в вагон, напевая веселый марш. Госпожа А. еще больше помрачнела. Теперь она чувствует себя совершенно несчастной. Она завидует танцовщице.

Но история двух женщин на этом не кончилась. Как в хорошем фарсе с неожиданным концом, на перроне появился еще один покровитель танцовщицы. Это немецкий офицер. Он высок, строен, одет в парадный мундир, в левом глазу у него монокль, словом, настоящий опереточный персонаж. В отличие от всех остальных поклонников танцовщицы он не стал затруднять себя формальностями, а попросту взял свою протеже под руку и повел ее к машине. Потом он вернулся и тоном, не терпящим возражения, приказал полицейскому агенту, который таращил на эту сцену глаза, отнести багаж танцовщицы в машину. Агент подчинился. Когда все было кончено и танцовщица уехала, госпожа А. расплакалась. Сквозь слезы она сказала, что ее дипломат дорого заплатит за все ее унижения… Не знаю, чем кончились ее отношения с дипломатом, но ее так-таки и не освободили, а увезли в лагерь, где она пробыла, кажется, чуть ли не до самого конца войны.

Социолог, вероятно, мог бы написать исследование о румынском обществе времен второй мировой войны на материале лагеря в Тыргу-Жиу. Он мог бы изучить здесь смешные и нелепые контрасты, рожденные своеобразной исторической реальностью, которую экономисты и политики могли бы назвать симбиозом балканского феодализма и западного буржуазного либерализма, а позднее и фашизма. Но я не социолог и не экономист. Я могу лишь рассказать о живых людях — о всевозможных экспонатах из той странной и разнообразной человеческой коллекции, которую я наблюдал в дни, недели и месяцы своей ужасной и вместе с тем невероятно интересной лагерной жизни.

Вот старый журналист Бенкиу, которого я и раньше встречал в бухарестских редакциях. Мне казалось, что я достаточно хорошо знаком с нравами нашей печати. Но оказалось, что я знаю далеко не все. На правах коллеги Бенкиу часто затевал со мной разговор о нашем ремесле и внутренне, наверно, не раз посмеивался над моей наивностью.

Статьи и заметки Бенкиу, которые ему удавалось публиковать в различных бухарестских газетах на протяжении многих лет, были написаны на одну тему: примарь столицы, примари столичных районов, муниципальные советники; все они без исключения — жулики. Бенкиу знал биографию каждого из них: где кто родился, какое у кого образование, кто на ком женат, когда занялся политикой и в каких жульнических аферах участвовал на своем веку. Он знал даже, куда вложена прибыль от каждой мошеннической операции.

— Вы когда-нибудь встречали господина Д.? — спрашивает Бенкиу.

— Да.

— Дом в парке «Делавранча» он построил, когда удлиняли маршрут двадцатого трамвая. Дом на улице Бонапарта — когда была электрифицирована линия на Василе Ласкар. Квартиры в жилом блоке «Извор» — когда асфальтировали шоссе Жиану. А когда Имре Аладар строил жилой блок «Базалтин», он одновременно построил и господину Д. виллу в парке «Элефтерия». Теперь она отдана в аренду послу Уругвая за два миллиона в год.

— Откуда вы все это знаете?

— А чем же, по-вашему, я занимался двадцать лет в бухарестских редакциях? Это моя профессия: репортер по муниципальным делам. Я обязан знать все, что имеет отношение к городскому самоуправлению. И уверяю вас, что я все это знаю.

Судя по тем сведениям, которыми он так и сыплет, можно не сомневаться, что он действительно знает об этом все.

— И могу подтвердить документами, — продолжает он. — Даже не копиями, а оригиналами. Все они в моих руках.

— Как же они к вам попали?

— Очень просто. У меня есть приятели среди чиновников бухарестской примарии. И во всех районных отделениях бухарестского муниципалитета. Предположим, мне нужно узнать, на каких условиях примария заключила с подрядчиком контракт об асфальтировании такой-то улицы. Я отправляюсь к моему приятелю и предлагаю ему определенную сумму за право взглянуть на контракт. Только взглянуть… Мой друг, бедный служащий, Получающий всего-навсего три-четыре тысячи лей в месяц, естественно, соглашается. Ведь от меня он получит двадцать тысяч! И лишь за то, что даст мне на несколько минут досье, в котором лежит интересующий меня контракт. Делается это так. Служащий берет из архива нужное досье и выходит с ним из комнаты под тем предлогом, что он должен показать его кому-нибудь из начальства. Между архивом и кабинетом начальника — уборная. А в уборной жду я… Служащий входит в уборную, держа под мышкой досье. Передает его мне. Я вхожу в кабину и запираюсь. Нахожу нужный мне контракт, вырываю его. Запихиваю в карман. Потом выхожу из кабины и отдаю досье служащему: «Спасибо, дорогой. Все в порядке — я прочитал то, что мне нужно». Вместе с досье я передаю ему конверт со взяткой.

— А служащий знал, что вы похищали нужный вам контракт?

— Нет. Зачем ему было это знать?

— И эти ваши приятели ни разу не попадались?

— Разумеется, нет. Служащих так много, и бюрократическая система так запутана, что, если б даже кто-нибудь вздумал произвести расследование, чтобы узнать, как исчезают бумаги, то все равно ничего бы не узнал. А я, заполучив контракт, теперь держал в своих руках и подрядчика и муниципального советника, заключивших свою темную сделку.

— А это как же?

— Проще простого! Обычно уже после первой заметки, в которой я намекал, что располагаю кое-какими сведениями о соответствующем деле, человек, которого это касалось, прибегал ко мне.

— Что это значит? — спрашивал он.

— Ничего особенного, — отвечал я. — Разве я виноват, что ты свинья?

— А что мне делать, чтобы не быть свиньей?

Я ему объяснял. Если он выполнял мое требование, то сразу же из свиньи превращался в ангела. К ангелам у меня не может быть никаких претензий. С ангелами я могу и подружиться, тем более что они топают по грешной земле, как и мы с вами… Вот так я и работал, пока один мерзавец не добился, чтобы меня арестовали. Но ничего… Война когда-нибудь кончится… О, только бы мне дожить до того времени, когда печать снова станет свободной…

Журналист Бенкиу мечтал о свободе шантажа… А вот другой лагерный тип — торговец живым товаром. Этот мечтал о любви. Только о любви…

Он был невысок, с кривыми, как у монгольского всадника, ножками, с плоским и помятым лицом, глядя на которое можно было предположить, что когда-то ему сильно досталось в драке. На самом деле такое лицо у него было от рождения. Одевался он даже здесь, в лагере, весьма элегантно, брился каждый день, каждые два-три дня стриг свои густые и курчавые волосы, и от него всегда пахло одеколоном. О своей профессии он рассказывал без всякого стеснения, но предпочитал называть себя импресарио, а своих девушек — актрисами.

Жил он неплохо. В последнее время даже удалился от дел. Он собрал достаточно денег и занимался главным образом карточной игрой. И здесь, в лагере, он много играл и легко проигрывал, ничуть при этом не огорчаясь: если деньги кончатся, ему пришлют еще.

— Кто же вам пришлет? — удивленно спрашиваю я. — Из ваших же слов я понял, что у вас нет никакой родни?

— У меня нет даже друзей. Но вы забываете о моей профессии. Я вел себя не так, как другие. Девочки, которые прошли через мои руки, все до одной нашли свое счастье.

— Каким образом?

— Я выдал их замуж. И они мне очень благодарны. В Бухаресте мне ни о чем не нужно беспокоиться: каждая из них рада мне помочь. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь из них не приносил мне подарка. И все это только потому, что я относился к ним с уважением. Я относился к ним так, как будто это были мои собственные дети.

— И много у вас таких детей?

— Сейчас посмотрим.

Он достал записную книжку с алфавитом. Почти на каждой странице стояло имя одной или нескольких девушек, их адреса и номера телефонов. Было видно, что записи в книжке ведутся очень аккуратно: когда кто-нибудь менял адрес, появлялась соответствующая поправка. Все это было очень похоже на реестр должников.

— Как видите, детей у меня немало… И все же я пропащий человек, маэстро!

Он слышал, что я журналист и писатель, и, видимо желая мне польстить, называл меня «маэстро». Обычно я остерегаюсь людей, которые меня так называют. По опыту я знаю, что рано или поздно такой человек обязательно извлечет из кармана какую-нибудь рукопись и попросит меня высказаться о его литературных способностях. Но торговца живым товаром я в этом не подозревал.

И вот я гуляю с ним по аллее Жака Попеску. Мой спутник так мал, что, когда он идет рядом, кажется, будто это карлик.

— А что случилось? — спрашиваю я. — Почему вы вдруг решили, что вы человек пропащий?

— Я влюбился.

— Давно?

— Нет. Совсем недавно. Я влюбился в красивую женщину, которую встретил случайно на улице. Она мне так понравилась, что я пошел за ней следом и узнал, где она живет, где работает, как ее зовут. Когда она возвращалась с работы, я ждал ее на улице. Потом шел за ней. Роскошная женщина! Но одета неважно: старое платье, шляпка, которая была модной года три назад. (Я разбираюсь в дамских туалетах.) Словом, я узнал о ней все, что можно узнать, и вскоре мы познакомились. Выяснилось, что она вдова. Как обычно, я начал делать ей различные предложения: свести с богатым человеком или устроить в кабаре… Она в ответ только посмеивалась. Заметив, что я ей не противен, я пригласил ее в ресторан. Во время обеда она вдруг говорит: «Почему вы все хотите пристроить меня к другому? Разве вы сами не мужчина?» Может, вам это покажется странным, маэстро, но дело в том, что в отношениях с женщинами я всегда был скромен и застенчив. От ее слов я покраснел, как восемнадцатилетний юнец. «А разве, — говорю, — это было бы возможно?» — «Пока нет, — сказала она. — Но позднее… кто знает». Я заказал шампанское. Потом купил ей огромный букет цветов и отвез ее домой. Ночь была такая… с луной… Но у ворот своего дома она сказала: «Здесь мы расстанемся». На другой день я снова послал ей цветы. И на третий. А на четвертый явилась полиция и отправила меня сюда. Вы поверите? Я уже получил от нее двадцать семь писем — каждый день по письму. Ах, какие поэтические письма!..

Видя, что он шарит рукой по карманам, я говорю:

— Оставьте. Покажете мне их в другой раз. Теперь мы на прогулке.

Я смотрю на него. Он очень взволнован. Когда он говорит о своей любви, у него дрожат губы. Вдруг он опускает голову и делает великое признание:

— Маэстро, я тоже пишу ей каждый день. В стихах. Вы не согласились бы прочесть?

— Письма в стихах? С удовольствием. Но не все сразу. Стихи надо читать не торопясь. Их надо смаковать.

В его глазах зажигается радостный огонек. Он вынимает из кармана пачку писем и протягивает мне одно из них. Я читаю:

Как только я увидел тебя,

Я влюбился навсегда…

Теперь ты далеко от меня,

Но я не могу забыть тебя.

Ты пишешь мне каждый день,

Но я все же одинок, как пень.

Лучше бы ты приехала сюда.

Чтобы я хоть издали увидел тебя…

— Как вы их находите? — робко спрашивает карлик.

— Замечательно. Я надеюсь, теперь вы позволите и мне в свою очередь называть вас «маэстро». Окажите мне честь и приходите вечером — я хотел бы услышать, как вы сами Читаете свои стихи.

Вечером он явился. И прочитал мне свои стихи. Прежде чем распрощаться, мой новый коллега сделал еще одно признание:

— Жду не дождусь освобождения из лагеря. Как только вернусь в Бухарест, принесу себя в жертву своей любви и женюсь…

— Вы думаете, она согласится?

— Да. Она это уже обещала в одном из своих писем. Вот…

Он разыскал нужное письмо и прочитал:

Как только ты освободишься, мой дорогой,

Ты должен сделать меня своей женой.

— Прекрасно, ведь правда же?

— Замечательно! — воскликнул я. — Но я не знал, что она тоже вам пишет в стихах…

— Ну разумеется… Разве я влюбился бы так сильно, если бы она писала прозой?

Мир полон поэтов…

Что связывало романтического торговца живым товаром с таким человеком, как Король лагеря? И была ли тут какая-нибудь связь? Не знаю. Не знаю…

Да, среди заключенных первого класса был человек, которого звали Королем лагеря. Удачное прозвище. Он был очень богат и не жалел денег, чтобы помочь другим узникам. Многие из них в нашем секторе жили за счет Короля. Все его любили и уважали. Но вот загадка: как такой человек попал в лагерь?

Его звали Раду Ксенопол. Он был крупным промышленником, владельцем большого предприятия. Но Михай Антонеску, правая рука премьер-министра и диктатора Румынии генерала Антонеску, человек, бесконечно занятый фашистской пропагандой и прочими неотложными делами, все же не забывал и о своих личных интересах. Михай Антонеску решил, что ему не худо бы стать компаньоном Ксенопола. Он вызвал промышленника в свой кабинет и довольно откровенно поделился с ним этим своим желанием.

— Отдайте мне половину ваших акций.

— Почему? — спросил Ксенопол. — С какой стати я должен отдать вам половину своего состояния?

Михай Антонеску ответил совсем просто:

— Я так хочу.

— А если я этого не сделаю?

— Я отправлю вас в концлагерь.

— Ну что ж. Отправляйте. До свидания.

На другой же день Ксенопола арестовали и отправили в лагерь.

Время от времени его вызывали в Бухарест. Там его приводили в кабинет генерала Думитриу Попеску, одного из руководителей министерства внутренних дел.

— Так что же вы решили, господин Ксенопол? — спрашивал генерал. — Вы согласны отдать свои акции?

— Нет!

Его вели в кабинет генерала Пики Василиу.

— Почему вы упрямитесь? Отдайте акции.

— И не подумаю.

Иногда его даже приводили в кабинет самого заместителя председателя совета министров Михая Антонеску.

— Ну как? — спрашивал Антонеску. — Вам еще не надоело сидеть в лагере?

— Нет.

— Значит, вы не хотите уступить акции?

— Нет.

— Очень жаль. В таком случае вы вернетесь в лагерь.

— С удовольствием!

И Раду Ксенопол в сопровождении охранявших его агентов ходил по магазинам, делал все необходимые закупки — ведь у него в лагере был даже свой повар. Денька через два, отправив все покупки в лагерь, он и сам садился в машину и в сопровождении охраны возвращался в Тыргу-Жиу.

Едва он появлялся, друзья спрашивали:

— Ну как? Вы сдались?

— Что я, сумасшедший? С какой стати я отдам ему свои акции? Подожду, пока рухнет этот режим. Режим, основанный на бандитизме и тупости, не может держаться долго.

— Вам нравится сидеть в лагере?

— По правде сказать, нравится. Ведь я здесь важная персона. Те, кому я помогаю, любят меня. Здесь я могу наслаждаться обществом настоящих интеллектуалов. В Бухаресте немало таких, как я. Среди них я незаметен. А здесь — совсем другое дело. Здесь я — король.

— Да, пожалуй…

И Король лагеря отправлялся на прогулку по главной аллее, носившей имя генерала Жака Попеску. В середине этой аллеи стоял белый каменный крест. Он был воздвигнут комендантом лагеря как памятник солдатам, погибшим на германо-советском фронте. Рядом с крестом были выложены, тоже из камня, различные патриотические лозунги.

От креста на аллее Жака Попеску дорога расходилась. Если свернуть направо и идти по аллее, названной именем другого полицейского генерала — Ионициу, — можно дойти до сектора, где поместили коммунистов. Но заключенным первого класса позволено было прогуливаться только до креста. Дальше путь был закрыт. Когда кто-нибудь забывал о запрете и пытался идти дальше, его останавливал часовой:

— Эй! Поворачивай оглобли!

И мы поворачивали оглобли.

Не только Король лагеря ездил в Бухарест. Короткие «отпуска» получали и другие заключенные, рангом пониже. Довольно часто ездил домой из лагеря некто Рудольф. Когда я спросил его, как это ему удается, он ответил:

— Очень просто. Я устроил себе процесс…

— Процесс? Что это значит?

— Я подговорил своего зятя, чтобы он подал на меня в суд за то, что я якобы взял у него крупную сумму денег и не хочу ее вернуть. Наш адвокат составил заявления с соблюдением всех юридических тонкостей. Писарь трибунала тоже наш человек. И вот каждые два месяца я получаю вызов в Бухарест, в суд. Начальник лагеря назначает сопровождающего и выписывает нам билеты. Приехав в Бухарест, я даю хорошую взятку солдату и говорю: «Послушай, парень, я человек положительный и никуда бежать не собираюсь. Тебе нет никакого смысла ходить за мной по пятам. Вот тебе деньги, пойди погуляй, осмотри город, а я тем временем займусь своими делами. Вечером можешь прийти ко мне ночевать. Какой у нас сегодня день? Среда? Мы отправимся обратно в пятницу…»

— А если солдат не соглашается?

— Какой ему смысл не соглашаться? До сих пор мне еще ни разу не попадался солдат, который бы отказался. Вот так я живу два-три дня дома, делаю необходимые покупки, а потом возвращаюсь сюда. Думаю, что в будущую субботу я получу новую повестку из Бухареста. Что вам привезти?

— Натуральный кофе. Хотя вряд ли вы его достанете.

— Это вы не достанете, а за меня не беспокойтесь. Привезу вам натуральный кофе. Еще не было случая, чтобы я не выполнил заказа. Ведь я в прошлом коммерсант, владелец магазина. Вам не приходилось бывать в магазине «Рай»?

— Не помню…

— Я всегда стоял там у кассы. Это был мой магазин. После 6 сентября, когда Антонеску со своими легионерами пришел к власти, я понял: моя песенка спета. Евреям не дадут больше заниматься торговлей. И я придумал такой ход: зачем ждать, пока меня вышвырнут из моего собственного магазина? Лучше-ка я его перепишу на другое имя. Возьму себе компаньона. Я даю магазин, товар, деньги, а он даст свое имя, только имя. Но зато настоящее румынское имя, которое мы и напишем на вывеске. А доходы будем делить пополам. Долго искать такого компаньона не пришлось. Мой выбор пал на одного продавца, который работал у меня уже много лет. Я считал его вполне приличным человеком. И я сделал ему предложение: «Дорогой Петрика, беру тебя в компаньоны, — удивляюсь, как это он не упал в обморок от радости. — Ты согласен?» Еще бы! Какой может быть разговор. Словом, мы тут же отправились в нотариальную контору и оформили все честь честью: я будто бы продаю ему магазин. Одновременно мы подписали другую бумагу — секретную, ее мы уже не стали заверять в нотариальной конторе; согласно этой секретной бумаге, мы обязаны были делить доходы поровну. Так… Прошло несколько дней, и вот однажды я прихожу в магазин. Петрика стоит у кассы. Увидев меня, спрашивает:

— Что вам угодно, господин? Желаете что-нибудь купить?

И все это таким тоном, как будто он видит меня впервые в жизни.

— Ты с ума сошел? — спрашиваю я.

А он снова свое:

— Что вам угодно, господин?

— Перестань валять дурака, Петрика!

Он:

— Я вас не знаю. Уходите!

Кончилось тем, что он вышвырнул меня из магазина с помощью моих же приказчиков. Все они смотрели на меня, как будто никогда в глаза не видели. Я помчался к адвокату и выяснил, что поправить ничего нельзя — ведь я продал этому Петрике магазин и оформил продажу у нотариуса. Что делать? Вот так я и остался без магазина и без денег. Тогда я начал продавать вещи. Сначала чайный сервиз, потом ковер… А когда началась война против Советского Союза, меня схватили и отправили в лагерь. Долго я не мог понять, в чем меня обвиняют. Потом мне объяснили: оказывается, я шпион. Кроме того, я будто бы давал деньги коммунистам. Вы в это верите? Можете себе представить, чтобы такой человек, как я, стал тратить деньги на политику? Вот и вся моя история… Значит, вам нужен натуральный кофе. А хорошего чаю не желаете?

Очень многие из заключенных приходили в мой барак, чтобы рассказать мне свою историю, свой роман, как говорили некоторые из них. Все они заканчивали свои рассказы примерно так:

«Настанет день, когда война кончится и вам захочется описать все, что вы здесь видели. Мне будет приятно, если вы упомянете и меня. Пусть читатель знает, что был и такой человек на свете и что он тоже попал в лагерь наряду с важными и знаменитыми людьми».

Среди рассказчиков, проявлявших особую настойчивость, выделялись два человека: Майер с моноклем и сеньор Алонсо. Майер с моноклем действительно носил монокль. Этот монокль торчал у него в глазу, даже когда он ложился спать. Однажды его спросили:

— Господин Майер, и в ванной вы тоже не снимаете свой монокль?

— Нет, дорогой, я кладу его на туалетный столик, а то он запотеет.

— А на любовном свидании?

— Это смотря по обстоятельствам. Дома я кладу монокль на стол. Но если это случается где-нибудь в другом месте, я прячу монокль в жилетный карман.

В первый же день моего пребывания в лагере ко мне подошел этот человек с моноклем. Он протянул руку и сказал:

— Здравствуйте, господин Станку. Очень рад с вами познакомиться. Очень, очень рад. Разрешите представиться: Майер с моноклем.

Увидев мое недоумение, он пояснил:

— Так меня зовут все. Дело в том, что в Бухаресте немало людей по фамилии Майер; одного зовут Руди, другого Сами, третьего Иозеф. Но во всем Бухаресте только один Майер носит монокль. И это я. По этому признаку меня и отличают от всех остальных Майеров. Сейчас я расскажу вам свою историю. То, что со мной произошло, — настоящий скандал. Представьте: полиция получает приказ арестовать инженера Майера. Должен вам сказать, что среди множества бухарестских Майеров есть и инженер. К несчастью, он еще приходится мне братом. Но мы давно в ссоре. Мне этот брат не по душе. Всю жизнь он был чокнутым и даже занимался политикой. Это его личное дело. Меня политика не интересует. Я интересуюсь только своим домом и семьей. Я всегда вел скромную и добродетельную семейную жизнь. Зачем мне политика? Но вот приходят ко мне агенты полиции и объявляют, что собираются выслать меня в лагерь. Я спрашиваю: это еще что за фокусы? Почему я должен ехать в лагерь? Я ведь ничего противозаконного не сделал.

— Ладно, ладно, — говорят агенты. — У нас нет времени на дискуссии. Поехали в полицию!

В полиции я тоже пробовал протестовать: на каком основании меня арестовали? Отвечают:

— Разве вы не инженер Майер?

Я рассмеялся. Полиция не очень-то подходящее место для смеха, но я все же рассмеялся и говорю:

— Прекрасно! Если вам дан приказ арестовать инженера Майера — арестуйте его. А я не инженер Майер.

— Как это так? — кричит полицейский комиссар. — Разве вы не инженер Майер?

— Нет.

— А кто же инженер Майер?

— Мой брат.

— Не притворяйтесь! Вы инженер Майер! Я взмолился:

— Господин комиссар, умоляю вас, доложите господину префекту бухарестской полиции, что произошла ошибка. Клянусь вам, я не инженер Майер. Я Майер с моноклем.

Комиссар сделал знак какому-то агенту и крикнул:

— Уведите его наверх!

Я еще хотел что-то сказать, но мне не дали опомниться и потащили наверх, на пятый этаж. Пешком. Я чуть не задохнулся. У меня слабое сердце… Вот и вся моя история. Как вы думаете: меня скоро освободят?

— Не знаю. Откуда мне знать?

— Вы не знаете? Да разве может это быть, чтобы вы не знали? Вас арестовали позднее, а в Бухаресте все знают мою историю. Весь город возмущен. Меня обязаны освободить!

Он ушел, расстроенный тем, что я так и не смог сказать ему ничего нового про его историю, которой «возмущен весь Бухарест». Но вечером того же дня он снова появился на пороге моей комнаты. Сначала он постучал в дверь. Он человек воспитанный.

— Войдите!

— Добрый вечер. Могу я вас побеспокоить?

— Пожалуйста. Садитесь.

— Спасибо.

Он медленно раздевается, снимает пальто, шляпу, шарф; на нем великолепный шерстяной шарф. Впрочем, все вещи, которые носит Майер с моноклем, великолепного качества. Сев на стул, он сразу же начал свое:

— Вы знаете мою историю? Что вы о ней скажете? Сейчас я вам объясню, как все произошло…

— Поговорим о чем-нибудь другом, господин Майер. Вы мне уже все рассказали, и я уже объяснил вам, что мне ничего про вас не известно.

Он обиделся. И даже слегка покраснел от обиды. Но через минуту-другую он вновь заладил свое:

— Умоляю вас, ответьте мне откровенно: можно ли примириться с таким возмутительным поступком полиции? Я не инженер Майер. Я Майер с моноклем. Я веду примерную семейную жизнь. Меня знает весь Бухарест…

Всякая попытка остановить его безнадежна. Наконец я вижу, что он немного устал, и спрашиваю:

— Все это очень хорошо, господин Майер. Но почему вы все время говорите о своей примерной семейной жизни? А я вот слышал, что вы большой донжуан…

Я ничего решительно о нем не слышал. Но он мне надоел… Однако мое замечание его не обидело. Более того, оно, кажется, ему польстило. Он вытер свой монокль белым шелковым платком с монограммой в углу и предложил:

— Могу рассказать вам всю свою жизнь, и вы убедитесь, что я всегда был безупречно честным человеком и не нарушал морали. В молодости я был очень беден. Впрочем, молодые не замечают бедности. Когда молод, то разгуливаешь по улицам, засматриваешься на хорошеньких женщин и надеешься на будущее. Должен вам сказать, что я уже тогда был очень хорошо одет. Что там у тебя в кошельке, ведь не видит никто, а костюм, рубашка, галстук, ботинки — это бросается в глаза. Знаете поговорку: по одежке встречают… И вот я строил планы, как разбогатеть. И господь бог — все ведь от него, и хорошее и плохое, хотя плохое все-таки, наверное, не от бога, а от людей… — так вот, господь бог послал нам мировую войну. Первую мировую войну. Потом господь бог сделал так, что война кончилась. Немцы покинули Бухарест, и пришли французы. По-французски я, конечно, разговариваю довольно прилично, поэтому сразу же отправился во французскую комендатуру. На улицах — шум, кричат приветствия, люди радуются, что война кончилась. А я говорю самому себе: пусть радуются и устраивают манифестации. Мне это ни к чему. Зачем мне ходить на манифестации, где все давят друг друга? Помнут тебе костюм и еще, не дай бог, наступят тебе на бантик новых туфель. Тогда носили туфли с пряжкой-бантиком… Лучше-ка я пойду в комендатуру. Ведь солдаты, которые прибыли в Бухарест, должны чем-то питаться… И вот я явился в комендатуру, прошел в кабинет к главному французскому начальнику: «Что вам нужно? Мясо для солдат? Могу продать вам мясо — я скототорговец!» Выяснилось, что это им как раз и нужно…

Я перебиваю его:

— А вы и в самом деле занимались торговлей скотом?

— Ничего подобного! Коров я видел только из окна вагона, когда случалось ездить поездом. А что? Разве нельзя торговать скотом, не будучи специалистом? Главное — получить заказ. И я его получил. Комендатура подписала со мной контракт на поставку мяса для всех французских войск, находящихся на территории Румынии. Я взял копию договора и отправился домой. Дома я обнял жену и расцеловал ее.

— Что случилось? — удивилась она. — Ты сошел с ума? Или выиграл в лотерею? Что-то я не слыхала ни о какой лотерее. Наверно, ты все-таки свихнулся.

Я показал ей контракт.

— Ну и что? — спросила она. — Бумажка, как все бумажки.

Контракт был написан по-французски. Я совсем забыл, что моя жена не знает французского. И я объяснил ей, что это за бумажка.

— Ладно, — сказала она. — Садись обедать, уже поздно…

Теперь мне показалось, что она сошла с ума.

— Обедать? Этого еще не хватало! Разве у меня есть время обедать?

Я приказал ей тут же обыскать все ящики и все карманы — надо подсчитать, сколько у нас денег. Выяснилось, что у нас осталось всего-навсего сто восемьдесят лей.

— И с этим капиталом ты хочешь начать крупную торговлю? — спросила жена.

— Нет, — сказал я. — Но этих денег мне наверняка хватит на то, чтобы заплатить извозчику. Когда занимаешься коммерцией, нужно, чтобы у дверей тебя обязательно ждал извозчик. Это производит хорошее впечатление.

Я надел свой лучший костюм, нанял на целый день извозчика и отправился искать компаньонов, располагающих капиталом. Словом, уже к вечеру у меня было все необходимое, включая и специалистов, разбирающихся в торговле скотом. И дело пошло. Я заработал столько, что мне хватило потом на всю жизнь. Еще и сегодня я живу на деньги, заработанные тогда. Мои компаньоны распорядились по-разному: одни вложили деньги в другие предприятия и прогорели, другие построили себе роскошные апартаменты. Я не сделал ни того, ни другого. Зачем мне собственные апартаменты, если можно снимать квартиру? Я вложил свои деньги в золотые монеты. Они надежно спрятаны. Даже жена не знает, куда я их припрятал.

Я попытался испортить ему настроение:

— Вы, кажется, говорили, что у вас больное сердце?

— Я сказал, что у меня больное сердце?

— Да, вы это сказали.

— Ну и что же? Предположим, что у меня действительно слабое сердце. Что же из этого следует?

— Если у вас больное сердце, с вами может случиться удар. Что тогда будет с вашей семьей? Как они узнают, куда вы спрятали золото?

— Вы хотите сказать, что я могу умереть? Но я вовсе не собираюсь умирать!

Мне нравится его оптимизм. И я уже жалею, что пытался испортить ему настроение. Мне хочется исправить свою ошибку, я предлагаю ему чашечку кофе.

Пока он пьет кофе, я говорю:

— Насчет ваших финансовых дел мне все ясно. Ни один честный человек — разумеется, в буржуазном понимании этого слова — не может вас ни в чем упрекнуть. Но… с точки зрения вашей нравственности, дело как будто обстоит несколько иначе. По-моему, ваше лицо мне знакомо: я, кажется, не раз встречал вас в бухарестских ресторанах и всегда в обществе хорошеньких женщин.

Он страшно польщен. И поскольку он теперь убежден, что уже завоевал мое уважение, сразу же признается в своих грехах:

— Ах так! Значит, вы обратили внимание? Да, признаюсь: мне всегда нравились женщины. В молодости я предпочитал женщин постарше. Теперь, когда мне под шестьдесят, я полюбил совсем молоденькую. Жена давно об этом знает — ей рассказали наши общие знакомые. Таковы люди — ничего не поделаешь, любят посплетничать… Когда я прихожу домой, жене достаточно только взглянуть на меня, и она сразу же все понимает:

— Ты опять ходил в кино с девчонкой?

— Я не был в кино, мадам. Я не видел никаких девчонок.

— А почему у тебя такой озабоченный вид?

— Дела…

— Какие дела? Вот уже двадцать лет, как ты не занимаешься никакими делами. Я ведь тебя хорошо знаю, старый ловелас. Тебя сегодня видели в кино «Скала».

— Не был я в кино!

Но однажды она сама увидела меня на улице с девчонкой. Вечером началась сцена:

— Надеюсь, теперь ты не станешь отпираться? Сегодня я сама тебя видела с девчонкой…

Я молчу. А жена хватает со стола тарелку, и я, не мигая, смотрю уже не на жену, а только на тарелку, чтобы успеть нагнуться, когда она запустит ее в мою голову. И точно: она бросила тарелку, я нагнулся, и тарелка угодила в зеркало. Зато моя голова осталась цела. Я встал и крикнул:

— Ах, так!

И схватил со стола вазу. Вы спросите: чем провинилась ваза? Но я и не думал ее бросать. Я хотел только напугать свою супругу. И мне это удалось. Жена сразу сбавила тон:

— Неужели ты мне изменил?

— Изменил не изменил, — говорю я, — какое это имеет значение? Ну и что, если даже я тебе изменил разок?

— Но почему? Я ведь тоже женщина…

Тут я не удержался и сгоряча сказал ей что-то оскорбительное. Она заплакала. Она плакала так долго и так сильно, как будто умер наш сын, который учился в Париже и которого мы не видели уже четыре года. Мне стало стыдно. Я попытался ее успокоить, и в конце концов мне это удалось. Мы помирились и весь вечер говорили о нашем сыне, о том, как будет хорошо, когда он вернется домой, как мы подыщем ему невесту и так далее. Мы тут же перебрали всех знакомых и всех возможных невест. А на другое утро, выйдя из дому, я сразу направился в цветочный магазин и послал жене корзину живых цветов…

— И с тех пор вы остепенились?

— По правде сказать, дня три я был очень добродетельным супругом. Но потом… Потом я снова взялся за свое. Ничего не поделаешь — таков человек…

Таков был Майер с моноклем… Особенно запомнился он мне в ту суматошную пору, которая называлась в лагере «приезд комиссии». В руках этой комиссии, прибывающей обычно из Бухареста, находились ключи от ворот лагеря. И как только становилось известно, что очередная комиссия уже назначена и собирается в путь, в лагере появлялись какие-то агенты, уверявшие, что они уполномочены вести переговоры об освобождении некоторых лиц, разумеется за соответствующую мзду. И начинались торги. Они велись обычно в комнате одного из заключенных, который якобы тоже был доверенным лицом. У дверей этой комнаты всегда стояла небольшая очередь. Одни входили, другие выходили. У одних веселые, радостные лица — они договорились. Другие выходили удрученными — от них потребовали больше денег, чем они в состоянии дать. Пятьсот, восемьсот тысяч лей. Даже миллион.

Помню, как Майер с моноклем удовлетворенно потирал руки — он договорился. Его освободят.

Я спросил:

— Сколько это вам будет стоить?

— Сколько? Ничего. Ни одной леи.

Вечером я узнал, что Майер договорился уплатить восемьсот тысяч лей. Я спросил:

— Вы сказали, что это вам ничего не будет стоить, а другие уверяют, будто вы обещали восемьсот тысяч…

— Клянусь, лично мне это не будет стоить ни леи.

— Значит, деньги заплатит ваша жена?

— А ведь про нее я вам ничего не говорил. Я только сказал, что лично я не дам ни леи.

И Майер с моноклем весело рассмеялся. Он был счастлив. Однако, как всегда, он ни в чем не был уверен и, встретив одного из моих друзей — журналиста, спросил:

— А вы как думаете, комиссия приедет?

— Вполне возможно…

— И они меня освободят?

— И это не исключено.

— Нет, вы скажите точно, что́ вам известно? Что говорят ваши друзья? Я слыхал, что один из них получил сегодня посылку от своего друга и письмо. Что было в этом письме?

— В письме говорилось, что уже приняты кое-какие меры, он будет освобожден. Но какое значение имеет письмо? Гораздо важнее другое: он получил салями из Сибиу, и этот круг колбасы куда красноречивее письма.

— Как может колбаса быть красноречивее письма?

— А вы видели эту колбасу?

— Нет.

— В ней два метра. Если съедать, как полагается, по два-три ломтика в день, ее хватит до пасхи. Так что размеры колбасы слегка противоречат оптимизму письма.

Майер с моноклем задумывается.. Он прощается с журналистом и идет в барак, где живет человек, получивший колбасу. Мы идем за ним следом.

— Добрый вечер, — говорит Майер с моноклем.

— Добрый вечер, — отвечает человек, получивший колбасу.

— Извините меня, говорят, вы получили посылку — салями из Сибиу?

— Так точно. Могу вас угостить.

— Спасибо. Я пришел не за этим. Я хотел бы, если вас это не затруднит, посмотреть на вашу колбасу.

— Пожалуйста. Вот она! Может быть, хотите понюхать?

— Нет, благодарю вас, я хотел только посмотреть…

Журналист обращается к Майеру с моноклем:

— Ну, как вы думаете? До весны хватит, не правда ли?

Майер с моноклем загрустил и задумался. Но вдруг его осенило:

— А может быть, тот, кто прислал колбасу, имел в виду, что ею будет питаться не один человек, а несколько?

Он пытался успокоить себя. Но ему и самому не верилось, что его объяснение верно. И он ушел посоветоваться с другими знакомыми. Он не мог примириться с мыслью, что останется в лагере.

Помню, с каким возмущением другой заключенный, Барбу, говорил в те же дни:

— У меня потребовали миллион за освобождение из лагеря. Слыханное ли это дело? Миллион лей! Мне так и сказали: дадите миллион — вас выпустят. Не дадите — останетесь здесь. Ну, как можно отдать столько денег?

— Но вы сами говорили, что каждый день лагеря приносит вам убыток в четыреста или пятьсот тысяч лей. Разве не выгоднее вам будет дать им этот миллион? В Бухаресте вы вернете его себе за несколько дней… Может быть, даже за день.

— Видите ли, этот миллион я должен буду отдать им из тех денег, которые у меня уже есть, а не из тех, которые я заработаю. Тут есть разница…

— А когда вы должны заплатить за освобождение?

— Половину завтра, а половину, когда вернусь в Бухарест. Но я не дам. Не дам ни одной леи!

И вот наконец приехала комиссия!

Уже накануне в бараках началось большое волнение. Спокоен был только тот, кто уже договорился заранее и не сомневался в том, что его освободят. Майер с моноклем, хотя он уже обо всем договорился заранее и даже уплатил первый взнос, все еще беспокоился. А может, его обманули? А если председателем комиссии будет не тот, кому вручены деньги, а кто-нибудь другой? И Майер с моноклем без устали обходил всех знакомых и надоедал каждому одними и теми же вопросами:

— Господин Никушор, как вы думаете, меня освободят?

— Почему вас должны освободить? Разве кончилась война? Или режим Антонеску уже рухнул? Мы останемся здесь до конца.

— Остаться здесь? Вы, может быть, и останетесь. Но я, почему я должен остаться здесь до конца? Я никогда не занимался политикой. Со мной произошла ошибка — вы же знаете: вместо того, чтобы арестовать инженера Майера, то есть моего брата, они арестовали меня. Я не инженер Майер. Я Майер с моноклем — это все знают. Во всем Бухаресте есть только один Майер с моноклем. Они должны меня освободить.

— Я думаю, вам надо написать заявление и передать его комиссии.

— Какое заявление?

— Официальное. В котором будет все рассказано. Толково. У вас есть авторучка?

— Разумеется, — говорит Майер с моноклем и вынимает замечательную американскую авторучку. — Вот…

Все смотрят на его авторучку. Хотя тут стоят писатели и журналисты, исписавшие на своем веку тонны бумаги, ни у одного из них в жизни не бывало такой авторучки. Журналист Никушор соглашается написать за Майера с моноклем заявление, и все остальные расходятся.

Но дело этим не кончается. На другое утро Майер с моноклем является в мой барак и робко протягивает мне четыре страницы, исписанные мелким почерком:

— Вот заявление, которое сочинил за меня господин Никушор. Вы не хотите его прочесть? Может, надо что-нибудь добавить…

— Если заявление сочинил господин Никушор, я думаю, что добавлять ничего не придется.

Я делаю вид, что читаю заявление, и, чтобы отвязаться от Майера, говорю:

— Дело не только в заявлении. Многое зависит от того, какое впечатление вы производите на членов комиссии.

Майер с моноклем бледнеет. Это новое осложнение, о котором он не подумал.

— Почему вы меня пугаете? Вечно вы меня пугаете.

— Я вас не пугаю. Но судите сами: члены комиссии — это чиновники, преданные нынешнему режиму. Видимо, они заведомо настроены против всех, кто содержится в лагере. И вот являетесь вы, хорошо одетый, тщательно выбритый, надушенный, да еще с моноклем. Вряд ли это произведет хорошее впечатление. Они решат, что вам здесь не так уж плохо, и оставят вас в лагере. Вашу внешность, особенно монокль, они могут расценить как признак самодовольства и даже нахальства. Если вы со мной не согласны, спросите господина Никушора, который сочинял вам заявление…

— А вы не хотели бы пойти вместе со мной к господину Никушору? Мы смогли бы обсудить это дело втроем.

— Хорошо.

Когда мы пришли к Никушору, там сидело несколько человек, бывших депутатов и министров, и шел горячий политический спор. Я поднял руку и сказал:

— Прошу прощения! Вы не могли бы оставить на время политику и высказать свое мнение по одному интересующему нас вопросу. Дело касается нашего друга Майера с моноклем. Господин Майер — ваше слово.

Присутствующие выслушали Майера, но мнения разделились. Одни считали, что монокль Майера может произвести дурное впечатление, другие, наоборот, уверяли, что именно монокль его и спасет.

Майер внимательно слушал прения сторон и все больше бледнел.

Слово взял один журналист:

— Мое мнение следующее. Основной аргумент господина Майера состоит в том, что он не инженер Майер, а Майер с моноклем. Но как же он сможет настаивать на этом, если он явится без монокля? А вдруг какой-нибудь член комиссии скажет: «Вы Майер с моноклем? Но я не вижу никакого монокля!»

Майера бросало то в жар, то в холод:

— Вы правы. Но ведь и господин Станку прав. С моноклем я могу показаться нахалом. А без монокля я — уже не я. Что же мне делать? Ради бога, скажите, что мне делать?

Никушор:

— Во-первых, дайте нам всем высказаться. Вы прервали меня на самом интересном месте. Слушайте. У меня есть предложение, которое может вас спасти, — вы не будете выглядеть нахалом и вместе с тем сохраните свою индивидуальность, то есть монокль. Итак, вы держите монокль в руке и делаете скромный жест, который заставит членов комиссии обратить внимание на ваш монокль. Внимание! Сейчас я вам покажу, как это нужно сделать…

Никушор вышел из комнаты, постучал в дверь, снова вошел, низко поклонился и сказал:

— Здравия желаю, господин председатель комиссии. Я не инженер Майер. Я Майер с моноклем. — И тут он сделал изящный жест рукой, в которой держал спичку. — Вот так вы и должны войти, держа в правой руке монокль.

— Спасибо. Я понял.

— Вы не забудете?

— Разве я идиот?

— Вы не идиот, конечно, — сказал другой журналист, — но вы ведь будете волноваться, поэтому не исключено, что в последний момент у вас все это вылетит из головы. — И обратился к Никушору: — А что, если нам устроить репетицию?

— Гениальная идея, — поддержал кто-то из присутствующих.

Майер с моноклем согласился. Он вышел, потом постучал в дверь и, открывая ее, споткнулся о порог. Он был так взволнован, что чуть не упал. Пришлось повторить все сначала.

Кто-то сказал:

— Вот видите? Это не так просто, как вам казалось. Если вы уже сейчас спотыкаетесь, когда в комнате сидят ваши друзья, что же будет, когда вы увидите господ из комиссии? Попробуйте еще раз.

Все присутствующие устроились поудобнее на койках и стульях. Началась репетиция. Мы старались выглядеть серьезными, но всех нас душил смех. Репетиция продолжалась часа два. Все устали, а больше всех, конечно, сам Майер с моноклем. Кончилось тем, что он попросил отложить репетицию на завтра.

В одной только нашей секции лагеря было около трех тысяч заключенных: демократы, евреи, обвиняемые в экономическом саботаже, легионеры. И каждый из этих трех тысяч написал пространное заявление для комиссии. Несколько человек, попавших в лагерь за спекуляцию, и профессор Флориан — единственные обладатели чистой бумаги, продавали ее по 20 лей за лист. Заключенные покупали по нескольку листов: надо ведь было сначала написать черновик заявления, а потом переписать его набело. Сочинив свое заявление и старательно его переписав, почти каждый замечал, что он пропустил нечто очень важное, и вся работа начиналась сначала.

Продавцы бумаги неплохо заработали в эти дни. Профессор Флориан тоже. Он специально ездил в город (разумеется, в сопровождении стражника) и закупил всю бумагу, какая только оказалась в писчебумажных магазинах Тыргу-Жиу. Многие заявления перепечатывал на пишущей машинке журналист Вулпеску из Плоешти, который был арестован с самого начала войны как «подозрительный элемент». Майер с моноклем перепечатывал свое заявление раз пять.

— Меня освободят. Не может быть, чтобы меня не освободили.

Эту фразу я слышал на каждом шагу. Но прошло несколько дней, а комиссия все не появлялась.

— Когда наконец приедет эта комиссия?

— Через неделю…

Но вот еще неделя прошла. В субботу распространился слух, что комиссия прибывает в воскресенье. В воскресенье — разочарование: комиссия приехала, но она будет заниматься только делами легионеров; похоже на то, что конфликт между Антонеску и «Железной гвардией» как-то уладился.

Жан Виктор Вожен попросил аудиенции у министра внутренних дел. Он побывал в Бухаресте (в сопровождении охраны, конечно) и уверен, что уж его-то комиссия безусловно освободит. Он рассказывал, что побывал также и в немецком посольстве (тоже в сопровождении охранника, который ждал у дверей). Он обедал с Киллингером и с послом фашистской Италии.

— Я устроил им грандиозный скандал. Они запомнят меня на всю жизнь.

Мне нравился этот апломб бывшего министра и дипломата. Вот его история, довольно типичная для фашиста.

Он был мелким актером на вторых ролях в бухарестском Национальном театре. Директором театра был писатель Корнелий Молдовану. Я помню, как познакомился впервые с Воженом, тогда еще актером. Мне представил его Раду Боуряну:

— Неплохой актер. Он дублирует Браку в роли Ромео, но у него большой конфликт с директором театра. Вожен хочет играть и в вечерних спектаклях, а Браку и Молдовану не соглашаются…

Виктор Вожен обиделся и ушел из театра. Он вступил в «Железную гвардию» и занялся политикой, был арестован, потом бежал в Германию. После 6 сентября, когда гитлеровцы захватили Румынию, Вожен вернулся и стал дипломатом. А теперь, несмотря на свои связи с гитлеровцами, он попал в лагерь. Но он свято верит в победу Гитлера и надеется на лучшее. Он даже надеется еще стать верховным вождем «Железной гвардии» и премьер-министром. В лагере он бесконечно ведет какие-то сложные переговоры с другими легионерами. Они формируют будущее легионерское правительство, делят министерские портфели, распределяют высокие посты.

— Я сказал германскому послу Киллингеру, что никогда не прощу великой Германии этого унижения. Как они допустили, чтобы меня арестовали? Вы бы видели, как Киллингер сгорал от стыда, уткнувшись носом в тарелку. О Бове Скапа уже и говорить нечего. Он просил у меня прощения. Потом они оба отправились к Михаю Антонеску и потребовали, чтобы меня немедленно выпустили. Они говорили и с самим Ионом Антонеску. Теперь уж меня освободят. Будьте уверены, как только приедет комиссия, меня освободят первым. Такой человек, как я, не будет сидеть в лагере среди демократов, евреев и прочего сброда.

Мимо как раз проходил писатель Виктор Ефтимиу:

— Дорогой посол, не желаете ли вы составить нам компанию? Мы собираемся играть в бридж. Майер с моноклем тоже придет…

— С удовольствием, маэстро. С превеликим удовольствием.

Он искренне убежден, что сидеть в лагере вместе с демократами и евреями зазорно, но играть с ними в бридж или в покер — это совсем другое дело.

Когда комиссия наконец прибыла, Майера с моноклем снова охватила паника: председателем комиссии оказался не полковник Джелеп, а полковник Тобеску.

Майер с моноклем спрашивал всех по очереди:

— Как вы думаете — меня освободят? Моя семья договорилась с полковником Джелепом, а председателем комиссии оказался Тобеску. Что теперь делать?

— Если вас не освободят, останетесь здесь. Только и всего!

— Хорошо вам говорить! А ведь я заплатил деньги.

— Вы ведь, кажется, говорили, что не дали ни одной леи?

— Это правда, я им ничего не дал. Но моя жена выложила им всю сумму полностью. Это, по-вашему, пустяки?

— Успокойтесь, если была договоренность с Джелепом, он, наверно, договорился обо всем с Тобеску.

— Почему же вы сразу мне так и не сказали? Почему вы все мучаете меня?

— Никто вас не мучает. Кстати, вы не забыли урока, как вы должны себя вести, когда вас вызовут?

— Что вы! Конечно, не забыл. Мне даже каждую ночь это снится!

— Снится!

— Ну да! Мне снится, что комиссия уже приехала, и вот меня вызывают, и я вхожу в комнату с моноклем в правой руке…

— Ну, в таком случае все в порядке.

Но Майер не успокоился и снова, уже в который раз, пристал ко мне:

— А вы что думаете?

— Я думаю, что вас не выпустят отсюда.

— Почему?

— Таково мое мнение…

— Вы меня просто убиваете! Вы все словно сговорились сжить меня со света.

В разговор вмешался Никушор:

— Оставьте его в покое. Комиссия уже прибыла. Завтра или послезавтра все выяснится. Успокойтесь, Майер! Если вас отпустят, вы уедете в Бухарест. Не отпустят — останетесь здесь, с нами.

— И вы, господин Никушор? — возмутился Майер. — Вы тоже против меня? Что я вам сделал? Что вы от меня хотите?

— Я ничего от вас не хочу, — сказал Никушор. — Кроме пуговицы. Вы оторвали мою пуговицу. Верните ее…

Только тут Майер с удивлением обнаружил в своей правой руке пуговицу, машинально оторванную им от пальто собеседника.

— Извините!

Он растерянно вернул Никушору пуговицу и удалился.

Таков был Майер с моноклем. Сеньор Алонсо был совсем другим.

Сеньор Алонсо был самым крупным мужчиной в лагере. Никто не знал его настоящего имени, но, так как он хорошо говорил по-испански и часто употреблял испанские словечки, его называли сеньором Алонсо. Я уже упоминал, что внешне это был типичный гангстер из какого-нибудь голливудского фильма. Когда я впервые сказал ему об этом, он ничуть не обиделся, сравнение это явно ему польстило. Он так прямо и заявил, что польщен этим сходством. Потому что американские гангстеры, по его мнению, — самые респектабельные люди в Америке. Впрочем, сеньор Алонсо был не только похож на гангстера, но и на самом деле занимался сомнительными делами. И любил этим похвастать. Он повадился приходить в наш барак чуть ли не каждый вечер и, войдя в мою комнату без стука, располагался в ней как у себя дома. Прекрасно понимая, что меня живо интересуют его рассказы, он понижал голос до таинственного шепота и говорил:

— Хотите знать, как я уничтожил Гросса-Кажеро?

Имя Гросса-Кажеро было мне хорошо известно.

Евгений Гросс приехал в Бухарест из Будапешта и основал в румынской столице импортно-экспортную фирму, которую назвал «Кажеро». Гросс был большим мастером давать взятки, и дела его фирмы шли блестяще. Вскоре, однако, раскрылось, что Гросс уклоняется от уплаты налогов, в газетах стали появляться разоблачительные заметки, направленные против фирмы «Кажеро». Но это было только начало. Когда в дело вмешалась прокуратура, выяснилось, что Гросс давал взятки довольно известным лицам и был на короткой ноге с видными политическими деятелями. Евгения Гросса принудили к уплате штрафа, и он покинул Румынию. Но имя его стало нарицательным. Все помнили это скандальное дело, я сам множество раз упоминал о нем в своих статьях.

— Как это вы уничтожили Гросса-Кажеро? — спрашиваю я сеньора Алонсо. — Насколько мне известно, его разоблачила прокуратура.

Сеньор Алонсо бросает иронический взгляд и снисходительно поясняет:

— Вы наивный человек! Прокуратура… суд… Без моей помощи ваша прокуратура не стоила бы и выеденного яйца. Гросса-Кажеро разоблачил я. Я и никто другой.

— Допустим. Но зачем вы это сделали? Вам-то что? Может быть, вы сделали это из зависти?

— При чем тут зависть? Мы были приятелями. Однажды я подал ему идею, посоветовал, как провернуть одно дельце. Разумеется, мошенничество. Но большое, колоссальное мошенничество, сулившее огромные барыши. Мы договорились и о комиссионных, которые полагались мне как автору идеи.

— И дело не удалось?

— Наоборот. Все пошло как по маслу. Но Гросс не сдержал слова. Мерзавец! Он отказался выплатить мне мои комиссионные. А ведь мы были старыми приятелями. Мы делали вместе дела еще в Будапеште.

— А собственно, почему вы оттуда уехали? Будапешт — красивый и веселый город. В Будапеште множество ресторанов и кафе. В Будапеште — Дунай и остров Маргит…

— Я не мог оставаться в Будапеште. Меня там преследовали.

— Кто?

— Полиция. Но, честно говоря, мне жаль, что я переехал в Румынию.

— А чем плоха Румыния?

— Она слишком мала. Для такого человека, как я, Румыния слишком маленькая страна… Если б я попал, скажем, в Америку, я бы перещеголял самого Аль-Капоне да и Диллингера я бы засунул в свой жилетный карман…

Он вздохнул.

— А если б я еще встретился с таким человеком, как вы…

— Как я? Интересно, зачем это в Америке вам понадобился бы такой человек, как я?

— Ну, это же просто… Я стал бы владельцем всех американских газет и передал бы их в ваше ведение: пишите о сеньоре Алонсо, восхваляйте ум и гений сеньора Алонсо, объясните публике, какой титан мысли сеньор Алонсо… Впрочем, там я взял бы себе другое имя. Более звучное и более счастливое.

— Вы верите в счастливые имена?

— Еще бы! Я убежден в этом так же, как убежден в том, что завтра взойдет солнце.

— Сеньор Алонсо… А что вы собираетесь делать после войны?

— Немедленно удеру из Румынии куда-нибудь подальше. Перееду в Париж, в Лондон, может быть, даже в Нью-Йорк. Румыния слишком маленькая страна. В Румынии мне негде развернуться. В Англии или в Соединенных Штатах я мог бы заняться даже политикой. Вы думаете, какой-нибудь Рузвельт умнее меня? Думаете, у него больше идей? Или больше энергии?

Я слышал о сеньоре Алонсо еще до войны. Он поставлял идеи коммерсантам и валютчикам. Кроме того, он занимался доносами на людей, уклоняющихся от уплаты налогов. В той мере, в какой позволяли обстоятельства, он переходил от теории к практике. Словом, он был гангстером. Но при этом дорожил своей «честью». Он говорил:

— Я человек слова. Я всегда держу свое слово. Без этого невозможно делать дела.

— Сеньор Алонсо, вас когда-нибудь судили?

— Меня? За что? Я никогда не был под судом ни в Будапеште, ни в Бухаресте. Я бы не вынес такого позора…

— А как же вам удалось избежать суда?

— Очень просто. Я всегда умел лавировать между статьями уголовного кодекса.

— Вы изучали право? Вы адвокат?

— Нет, я не адвокат.

И он делал жест, который мог означать только одно: очень мне нужно быть адвокатом, и без того хватает мороки!

— Но вы, наверно, закончили гимназию?

— Только четыре класса.

— Значит, вы много читали на своем веку?

— О, да… Но только уголовный кодекс. Я прочел его столько раз, что знаю наизусть. Зачем мне другие книги? Впрочем, если понадобится, я сумею прочитать и коммерческий контракт. Если уж очень понадобится, смогу на нем расписаться. Но этого я всячески избегаю. Я боюсь подписи, как черт ладана. Я придумываю комбинации. А контракты пусть подписывают другие. Да и то лишь в случае крайней необходимости. Самые выгодные дела не нуждаются ни в каких контрактах. У меня — чутье. Я сразу чувствую, где пахнет деньгами. Обдумываю. Придумываю. И всегда пользуюсь подставными лицами. Если комбинация не удается — а ведь и это бывает, — я тут ни при чем. Как говорится, мое дело — сторона. Если все проходит удачно, я получаю комиссионные и отправляюсь домой спать. Бывало, и не раз, что меня вызывал министр финансов. Прихожу к нему в кабинет, он приглашает меня сесть и говорит: «Синьор Алонсо, мне бы хотелось сделать то-то и то-то, чтобы получить примерно такой-то результат, но я не знаю, как приступить к делу. Подкинь мне идею». — «Объясните поподробнее задачу, ваше превосходительство». Я закуриваю и спокойно выслушиваю объяснения министра. «Хорошо, — говорю, — я все понял. До завтра что-нибудь придумаю. До завтра, господин министр. Честь имею». — «Смотри не опаздывай, сеньор Алонсо». — «Будьте покойны, я человек слова». Выйдя от министра, я иду в ресторан. Ем. Пью. После обеда — отдыхаю. Вечером я иду в ночной ресторан. Слушаю музыку. Заказываю свои любимые песенки. И каждый, кто поглядит на меня со стороны, решит, что сеньор Алонсо развлекается. Не тут-то было! Сеньор Алонсо не развлекается. Сеньор Алонсо думает. Всю ночь сеньор Алонсо пьет и слушает музыку в компании парочки девиц: одна сидит у него на одном колене, другая — на другом. И сеньор Алонсо… придумывает то, что надо… Как только наступает утро, сеньор Алонсо отправляется в баню. Парится там целый час. Потом заходит в парикмахерскую побриться и постричься. Затем идет в кафе завтракать. Ровно в полдень сеньор Алонсо снова в кабинете министра. «Ну как, — спрашивает министр, — придумал?» — «Так точно, ваше превосходительство!» — «Докладывай!» Я начинаю объяснять, министр слушает и записывает. Потом говорит: «Браво, сеньор Алонсо! Это то, что надо. Думаю, дело выгорит». И министр протягивает мне роскошную сигаретницу из слоновой кости. Я закуриваю роскошную сигарету и спрашиваю: «А что я с этого буду иметь, ваше превосходительство?» — «Как что? Мало тебе, что ты имел честь сидеть в моем кабинете и давать мне советы?» — «Честь высока, но ею ведь не прокормишься, ваше превосходительство! Я ведь тоже живу мошенничеством, как и вы, ваше превосходительство». — «Ладно. Попридержи язык. И убирайся восвояси». Я ухожу… Но я знаю: министр не забудет мою услугу. Если что случится, один звонок из его кабинета — и я спасен…

— И он действительно спасал вас?

— Кто?

— Министр, о котором вы рассказали?

— Ого! Бывали случаи, когда я чуть не сворачивал себе шею. И министр всегда меня спасал. Он ведь тоже был человеком слова… Впрочем, мне помогали и другие…

— Тоже министры?

— Разумеется. Я не веду дел с мелкими сошками. Только с министрами. В первую очередь мне покровительствует министр индустрии и торговли, тот маленький, чернобровый, вы его, наверно, знаете — господин Думитрица Костеску.

— Ему вы тоже давали советы?

— Не советы, а идеи. Посмотрите внимательно на мою голову: она полна идей. Тысячи идей погребены в этой голове. Как золото в недрах земли. Но что делать с гениальными идеями в такой крохотной стране? О господи! Это же профанация — иметь такую выдающуюся голову, такую уникальную голову и употреблять ее на мелкие жульнические комбинации. — Он вдруг схватился руками за голову. — Господи боже мой, если б я жил в большой стране! Я б давно стал там мультимиллионером! Меня любили бы самые красивые женщины. У меня были бы десятки, даже сотни женщин… Тысячи женщин, одна другой лучше. Должен признаться, что я человек темпераментный. Может быть, даже порочный… Ничего тут не поделаешь — такова моя природа…

Он внезапно пригорюнился, вздохнул, потом встрепенулся и продолжал:

— Вы не знаете Радослава? Очень жаль! В этой стране никогда еще не обделывалось столько делишек, как теперь, когда началась война. И все эти дела, абсолютно все, шиты белыми нитками. Жаль! Очень жаль! Если б у меня была связь с Радославом, я бы подкинул ему настоящие идеи… Ужасные идиоты эти фашисты. На всю страну есть один-единственный сеньор Алонсо. И вместо того чтобы использовать его выдающиеся способности, они посылают к нему на дом полицейских, стаскивают его с кровати, и отправляют в лагерь. Поверьте, уже за одно это они вполне заслуживают погибели. И они погибнут. Если телегой управляют дураки, она обязательно свалится под откос.

Разговоры о том, что «телегой диктатуры» управляют глупцы и поэтому она обречена, я слышал уже не раз, не только из уст сеньора Алонсо. Такие речи часто произносились в бухарестских кафе. Желая переменить разговор, я спросил:

— Но почему же вас арестовали? На чем вы попались?

— Сейчас объясню. У меня были связи с господином…

Тут сеньор Алонсо назвал имя политического деятеля, о котором я никогда бы не подумал, что он может знаться с аферистами. Сначала я даже не поверил. Но потом решил: «А, собственно, почему бы и нет? Он ведь тоже человек! И тоже живет в нашем обществе. Следовательно, все возможно… Все… Все…»

— Я придумывал какое-нибудь дельце, — продолжал сеньор Алонсо. — Разумеется, прибыльное. Но иногда, чтобы его провернуть, требовалась помощь полиции. В таких случаях я звонил господину…

И сеньор Алонсо называет имя еще одного человека, пользовавшегося репутацией неподкупного блюстителя закона. Я уже не удивляюсь.

— Мы понимали друг друга с полуслова… Полиция устраивала обыск, пойманный на месте преступления делец, разумеется, просил о пощаде. И обещал любую сумму, лишь бы только дело не попало в суд. Ну что ж… ему шли навстречу: брали у него деньги, и до суда дело не доходило. Зачем отдавать человека под суд, если он за все заплатил сполна? После этого я обычно звонил кому надо и требовал свою долю. Но вот тут-то я и сталкивался с препятствиями. Вместо того чтобы честно со мной расплатиться, на меня набрасывались с бранью и угрозами… Должен вам признаться, что мне всегда нравились две вещи: шампанское и женщины. Шампанское я пью только сухое, а женщин предпочитаю пышнотелых блондинок…

Я перебиваю его излияния:

— Погодите. Вы так и не рассказали, почему вас отправили в лагерь. В чем же вас обвинили?

— В распространении злостных слухов. Вдумайтесь! Я распространяю слухи! Как будто у меня нет других дел! Но они решили избавиться от меня. Идиоты! Ведь я давал им на кусок хлеба. Да что хлеба… на сдобные булочки, на хлеб с маслом, на хлеб с икрой я им давал. И они же решили от меня избавиться! Ну судите сами — разве это не остолопы? Однажды я придумал комбинацию, которая могла бы их обогатить…

— И она не удалась?

— Наоборот! Все удалось на славу. И я, разумеется, потребовал свою долю. Вот тут-то их и охватила жадность. Они чуть ли не с кулаками набросились на меня: «Мало тебе того, что ты нахапал до сих пор, гангстер ты эдакий! От этого дела ты не получишь ни шиша!» — «Тогда я устрою скандал, — сказал я. — Расскажу всем, что вы за люди». Они начали смеяться: «Ты устроишь скандал? Ты, наверно, забыл, где ты живешь?» Словом, в ту же ночь меня вытащили из постели и отправили в лагерь. Мне даже не позволили взять с собой самое необходимое. И вот я здесь, за колючей проволокой, вместе со всякими мелкими спекулянтами и валютчиками. Разве я спекулянт? Ни разу за всю жизнь я не занимался спекуляцией… Ни разу…

— Ладно, сеньор Алонсо, не стоит расстраиваться. Надо терпеть. Война ведь тоже когда-нибудь да кончится.

— Вот этого-то я и жду с нетерпением. Как только война кончится, сразу смотаюсь отсюда подальше. Мое место не в Румынии. Вы еще обо мне услышите. Такой человек, как я, должен работать на международной арене…

Он снова пригорюнился и замолчал. Я тоже молчал. Потом он продолжал уже другим тоном:

— Когда я стану человеком, я и вас вызову к себе. Вам тоже перепадет кое-что из моего кармана. Из того огромного состояния, которое я составлю себе за рекордно короткий срок. Вот увидите…

Мечты, подумал я. Абсурдные мечты… Но разве в мире существуют мечты, которые хоть в какой-то степени не были бы абсурдными?

Вот уже два года, как закончилась война, а сеньор Алонсо так и не попал ни в Лондон, ни в Нью-Йорк. Он попал в Телиу. И я смотрел, как он, наклонившись, что-то шепчет на ухо человеку, который некогда был министром… Человеку, известному под именем боярина Пьера Цепою из Плоешти… Мне вдруг показалось, что сеньор Алонсо — призрак. Что это один из тех призраков, которые настигли меня здесь, в Телиу. На каждом шагу меня здесь преследуют призраки тягостного прошлого…

Площадка для танцев опустела. Танцующие вернулись за свои столики. То здесь, то там хлопали пробки от шампанского. Аккордеонист, опустив голову, медленно перебирал клавиши и что-то напевал. Ему вторила певица с длинным носом. Я прислушался.

Когда детьми мы были,

Клубился снов туман —

Пленительный обман,

Но сны давно уплыли.

Adorables mensonges!.. Прелестные выдумки!.. Боярин Цепою вовсе не был боярином, и его настоящее имя не имело ничего общего с французским именем Пьер. Цепою был сыном шорника из Плоешти. С юных лет он решил выбиться в люди. Он был не лишен способностей, и ему удалось закончить гимназию, а позднее и Политехнический институт. Он стал инженером. Поскольку его родной город Плоешти был городом нефти, он стал инженером-нефтяником. После окончания института он поступил на службу в англо-американскую нефтяную компанию, занимавшуюся добычей румынской нефти.

Итак, он сделал первый шаг: получил диплом инженера и службу. Но это было не так уж много. В стране и без него хватало людей с дипломами. Цепою мечтал о блестящей карьере. Он обладал недюжинной энергией, но для карьеры одной энергии мало. Для карьеры нужны были деньги, много денег. Где их взять?

У него была довольно приятная внешность: высокий и стройный молодой человек с интеллигентным лицом. Очки придавали ему даже некоторую импозантность… Цепою быстро понял, что у него есть один-единственный шанс: жениться на богатой. Только выгодная женитьба может помочь ему осуществить свои мечты. Любовь? О ней Цепою не думал. Это чувство для простаков, для тех, кто всю жизнь будет влачить жалкое существование.

У поколения, к которому принадлежал Цепою и которое вступало в жизнь после первой мировой войны, был свой девиз: «Дорогу молодым!» Появились даже студенческие организации, где молодые люди разрабатывали планы, как вырвать у стариков ведущие посты. Чтобы привлечь к себе внимание, эти студенты устраивали шумные манифестации с битьем стекол в магазинах и нападением на прохожих. Молодого Цепою пытались вовлечь в такую организацию под названием «Поколение 22-го года». Но он отказался. Он твердо придерживался мнения, что лучше быть с теми, у кого в руках деньги, власть и полиция, нежели с теми, кого эта полиция преследует. Коммунистов Цепою ненавидел, а студентов-фашистов презирал. Он восхищался семейством Братиану, кланом Братиану, который держал в руках почти всю страну. Вот это настоящие политики! У них и деньги и власть. И рука тяжелая. Поэтому они и управляют страной восемьдесят лет подряд. Значит, его место там, в национал-либеральной партии. Но прежде чем записаться в эту партию, нужно разбогатеть. А для этого у него только один путь: выгодная женитьба. Надо искать богатую невесту… Цепою искал. И в конце концов нашел…

В те годы на улицах Бухареста можно было часто видеть рекламные щиты: «Пейте вина Бертинссона!» Бертинссон был французом, он поселился в Румынии еще в юные годы и стал со временем крупнейшим румынским виноделом. Фирма «Бертинссон», ее вина и шампанское славились даже за границей.

У Бертинссона была дочь — мадемуазель Бертинссон. В делах французу везло, однако с дочкой ему не посчастливилось: это была уродливая косоглазая карлица с огромной головой. Но для Цепою ее внешность не имела никакого значения.

— Жена может выглядеть как угодно, пусть она будет похожа на пугало. Не все ли равно? Вот любовница — та обязательно должна быть красивой и обаятельной.

На деньги папы Бертинссона он, Цепою, сможет завести сколько угодно любовниц.

Свадьба молодого Цепою с богатой карлицей была обставлена весьма пышно. Папа Бертинссон пригласил шафером видного деятеля национал-либеральной партии, господина Мургу.

— Мой зять молод и энергичен, — говорил старик Бертинссон шаферу. — Он сделает карьеру, но на первых порах нуждается в поддержке. Возьмите его под свое крылышко.

После свадьбы Цепою на деньги тестя приобрел контрольный пакет акций и стал директором той самой нефтяной компании, в которой начинал свою карьеру мелким служащим. В политическую жизнь молодой Цепою вошел с парадного входа, рука об руку с бывшим и будущим министром, господином Мургу. Вскоре его избрали в парламент. После нескольких удачных выступлений он стал помощником министра. Теперь только один шаг отделял его от министерского кресла. И он этот шаг сделал… В те годы такие люди, как Цепою, быстро поднимались по ступеням политической лестницы. А те, кому не везло, так же быстро катились вниз. Цепою повезло.

После того как в конце тридцать третьего года легионеры убили на перроне синайского вокзала премьер-министра И. Г. Дука, Цепою стал одним из приближенных Татареску, который, окружив себя молодыми послушными людьми, возглавил новое правительство Румынии. Примерно в это же время в Германии захватил власть Адольф Гитлер, и весь мир заговорил о приближении новой войны.

Много говорили о войне и в Румынии. Политиканы, из старых партий побаивались войны. С другой стороны, война сулила им крупные барыши. В газетах день за днем печатались статьи примерно под такими заголовками: «Румыния нуждается в современном оружии. Мы должны подготовиться к любым неожиданностям». И началась эпоха крупных афер и жульнических махинаций. По опыту первой мировой войны каждый делец знал, что самый быстрый способ обогащения — это торговля оружием.

Защита отечества… Защита отечества… Многие, очень многие разглагольствовали о защите отечества. И правительство, разумеется, создало специальное министерство, занявшееся перевооружением армии. Пьер Цепою считался специалистом по нефтяным делам. С некоторой натяжкой его можно было бы считать и виноделом: как-никак, а ведь он теперь был родственником Бертинссона. Но верхушка либеральной партии решила, что он компетентен и в вопросах вооружения, и назначила его главой нового министерства. Началась золотая лихорадка. Хозяева небольших заводов получили огромные заказы на производство ружей и пистолетов. Ловкие фабриканты на скорую руку создали фабрики пороха и взрывчатых веществ. На каждом заказе зарабатывал не только фабрикант, но и тот, кто от имени государства подписывал контракт, то есть господин Цепою, новый министр. Теперь папа Бертинссон мог умереть спокойно: его зять добился всего, о чем мечтал.

Жена министра, уродливая госпожа Цепою, обожала своего красавца мужа. Она прощала ему даже измены. «Ему надо развлечься, — говорила она. — Ведь он так много работает. Очень хорошо, что у министра есть содержанки, о которых рассказывают анекдоты. Это создает ему популярность».

Вскоре его превосходительство Пьер Цепою стал покровителем муз. Он регулярно посещал ночные рестораны и бары в компании известных актрис, наездниц из цирка и танцовщиц. В конце концов он и сам стал хозяином летнего ресторана с эстрадной труппой. Известные актеры, а в особенности актеры-неудачники, постоянно вились вокруг его превосходительства:

— Здравия желаем, господин министр!

— Приветствуем господина Пьера!

— Не согласитесь ли вы оказать покровительство нашему театру, господин министр?

Ходили слухи, что господин министр, влюбившись в девчонку с пышным бюстом — Веру Пангал, собирается основать для нее новый драматический театр. Все бухарестские актрисы только об этом и говорили:

— Повезло Вере! Кто бы мог подумать?..

— Не мешало бы увести у нее из-под носа господина Пьера.

— Да, да, ведь мы умеем делать то же, что умеет она!

Министр, великолепно понимающий законы того мира, в котором он жил, ничуть не обижался, когда в бульварных газетах появлялись шаржи, изображающие его верхом на пушке вместе с какой-нибудь певичкой из театра «Кэрэбуш» или цирка «Рокси». «Боярин Цепою путается с…» «Министр Ценою дал отставку мадемуазель X.» «Его превосходительство воспылал страстью к негритянке Бетси — танцовщице из бара «Колорадо». «Акробатка Додо обходится министру дороже, чем целая артиллерийская батарея». «И все-таки первая пассия министра Цепою — это актриса Вера Пангал — женщина с самым большим бюстом на Балканах».

Король, получавший свою долю от каждого заказа, оформленного через министерство вооруженных сил, выступая по радио с речами, не переставал расточать похвалы энергичному министру: «Благодаря стараниям господина Пьера Цепою мы сумели окружить Румынию неприступным валом укреплений. Любой враг, который попытается нарушить наши границы, будет уничтожен».

Как часто бывает в подобных случаях, министр Цепою уже и сам не знал, где правда, а где ложь. В конце концов он поверил в свои необыкновенные способности. А вместе с этой верой увеличились и его аппетиты. Быть просто министром его уже не устраивало. Он просыпался среди ночи и вопил на весь дом:

— Я хочу быть премьер-министром!.. Хочу быть премьер-министром!.. Я хочу… хочу… хочу…

Жена его успокаивала:

— Не волнуйся, дорогой, ты будешь премьер-министром. Я поговорю с крестным, и он нажмет на короля… Ты будешь премьер-министром… Ты обязательно станешь премьер-министром…

Возможно, что Пьер Цепою в конце концов и стал бы премьер-министром, если бы, как выражаются журналисты, события не приняли несколько иной оборот. Падение правительства Татареску, потом устранение самого короля, его вынужденное отречение и отъезд за границу спутали все планы Пьера Цепою. Впрочем, он и теперь не потерял надежды. Как только Антонеску пришел к власти, Пьер Цепою предложил ему свои услуги. Но был отвергнут. Пришлось боярину искать утешения в новых коммерческих сделках. Пьер Цепою принялся поставлять немцам нефть и другие военные материалы. Вскоре он удвоил свое состояние. Но его по-прежнему волновали политические страсти. Ближайшим друзьям он так излагал свои планы на будущее: когда война кончится и союзные войска высадятся на Балканах, он, Пьер Цепою, станет премьер-министром. У англичан и американцев не будет лучшей кандидатуры на пост премьер-министра, чем он. Обосновавшись в Румынии, англичане и американцы, конечно, уже никогда не уйдут, и Пьер Цепою станет пожизненным диктатором Румынии. (В те годы не только Цепою мечтал о том, как он станет хозяином послевоенной Румынии.)

Вышло, однако, иначе. Гитлер проиграл войну, но англичане и американцы в Констанце не высадились. И все же Пьер Цепою не отказался от своих надежд. Он выставил свою кандидатуру в парламент не только в уезде Телиу. Он был главой национал-либерального списка в нескольких уездах. В начавшейся избирательной кампании он использовал весь свой прошлый опыт. И, разумеется, деньги. На деньги он возлагал главные свои надежды и не жалел их…

И вот он сидит в жалком ночном ресторане, организованном одним из его новых клиентов — гангстером-неудачником, сеньором Алонсо… Я пристально вглядываюсь в его лицо. Вот он, враг. Вот один из тех, кто ни перед чем не остановится… Если ему понадобится, он пойдет на любое преступление. Его импозантная внешность старого дамского угодника и гурмана, любящего сытно поесть, не могла меня обмануть. Я наблюдал, как он пьет вино — стакан за стаканом. Подавал ему сам патрон заведения, сеньор Алонсо. По-видимому, он же и доложил боярину о моем присутствии, потому что время от времени тот поглядывал в мою сторону. Более того, Пьер Цепою вдруг поднял свой стакан и, обращаясь ко мне, громко сказал:

— Ваше здоровье, товарищ! Надеюсь, что сумею победить на выборах. Не обижайтесь на меня. А пока что… ваше здоровье, товарищ!

Он осушил свой стакан и сказал с радушной улыбкой:

— Желаю удачи! Не на выборах: на выборах я желаю удачи только себе. И она придет ко мне, товарищ, можете в этом не сомневаться… А вам я желаю удачи в личной жизни.

Он, по-видимому, решил намекнуть на то, что знает некоторые обстоятельства моей личной жизни. Но я ведь тоже кое-что знал. Я знал даже гораздо больше, чем он мог предположить. И я ответил ему улыбкой. И тоже слегка поднял свой стакан. Но прежде чем выпить, я мысленно пожелал удачи не ему, а себе. И здоровья я пожелал не боярину Цепою, а себе. Я выпил за свое собственное здоровье.

Тем временем музыка заиграла какую-то испанскую песенку. Три женщины, сидевшие неподалеку от меня, по-прежнему лениво курили и зевали. Мне даже казалось, что я слышу их зевки, хотя в зале было довольно шумно. В кругу, отведенном для танцев, все еще извивались две пары танцоров. Длинноносая певичка снова запела:

Испания, край мой родной,

Царица красавиц я,

Сияющей звездой

Все называют меня.

Официант, обслуживавший мой столик, наклонился ко мне и сказал шепотом:

— Очень прошу вас расплатиться… Потом я вам покажу, как можно незаметно уйти отсюда. Не задавайте никаких вопросов — улыбайтесь, делайте вид, что слушаете соленый анекдот…

Я бы, конечно, мог задать ему множество вопросов, ибо имел право сидеть здесь сколько захочу, как любой другой посетитель. Но я уже понял, что совершил ошибку, попав в это заведение. Ведь я приехал в Телиу не для того, чтобы посещать злачные места. Поэтому я не стал ни о чем расспрашивать официанта и сделал так, как он просил. Расплатившись, я взял свой плащ и встал из-за стола.

— Идите за мной, — сказал официант.

Он вывел меня в какой-то темный коридор. Там была дверь, которая вела на улицу. Прежде чем выпустить меня, официант объяснил.

— Я случайно подслушал один разговор, — сказал он. — Они собирались устроить скандал, затеять потасовку и избить вас. Надо думать, это доставило бы удовольствие господину Пьеру Цепою…

— А сеньор Алонсо знал?

— Кажется, именно он и подал эту идею. И боярину она понравилась. Вот я и решил вас предупредить…

Я пожал руку официанту.

— Если хотите добраться до центра — идите направо.

Официант закрыл дверь. Я остался один. На улице не было ни души. Дул ледяной, резкий ветер, небо снова было обложено тучами. Я застегнул кожаное пальто на все пуговицы и ускорил шаги. Пройдя две-три улицы, я вдруг увидел, что город кончился — дальше не было ни улиц, ни домов. Пришлось повернуть назад, и вскоре мне повезло — навстречу шел милиционер, который и показал мне дорогу.

— Направо, — сказал милиционер. — Направо, а потом прямо. Ориентируйтесь по фонарям, центральные улицы освещены, а в окнах уездного комитета партии свет горит всю ночь.

Я снова двинулся в путь, подгоняемый резким ветром. Из-за заборов, заслышав мои шаги, злобно лаяли собаки. Вскоре показались ярко освещенные окна уездного комитета. Войдя в здание, я прошел в кабинет Ороша. И застал его в сильном беспокойстве.

— Что случилось? — спросил он. — Я уже послал людей на поиски. Здесь все ложатся спать с курами, но наши враги и всякого рода преступные элементы бодрствуют всю ночь. Тебя могли прикончить ни за грош…

Я решил ничего не рассказывать Орошу о ночном заведении сеньора Алонсо. Ничего не сказал я ему и о встрече с Пьером Цепою. Я ограничился самым простым объяснением:

— Мне не хотелось спать. Решил погулять по городу.

— Поразительное легкомыслие!

— Как видишь, со мной ничего не случилось.

— Но могло случиться… — Он сделал паузу и сказал другим тоном: — Пойди отдохни.

Я не заставил себя упрашивать и тотчас же отправился в свою комнату. Растянувшись на постели, я мгновенно уснул. И сразу же — так, во всяком случае, мне показалось — меня разбудил все тот же голос Ороша:

— Пора вставать. Уже светает. Гынжи уже вернулись из скита Молифт.

Я вскочил, протирая глаза, а Орош рассказывал:

— Вчера вечером я позвонил в Бухарест и попросил срочно прислать сюда компетентного товарища. Этот товарищ только что прибыл и ждет нас внизу. Он собирается допрашивать арестованных, которых вы привели вчера вечером. А заодно и тех, кого захватил в Молифте товарищ Лалу. Я думаю, нам не мешает поехать вместе с этим товарищем из Бухареста. Первый допрос обычно бывает самым интересным. Ведь арестованные еще не успели подготовиться к защите и заранее продумать свои ответы.

— А разве мы имеем право присутствовать при допросах?

— Странный вопрос. Мы должны знать своих врагов.

Только теперь я вдруг заметил, что в кабинете Ороша, у стены, свалено оружие: револьверы, винтовки, коробки с патронами и даже пулемет, по-видимому немецкий. Здесь был целый арсенал. Я спросил:

— Откуда это?

— Из Молифта. Все это Гынжи нашли в святой обители…

У ворот уездного комитета нас ждала автомашина. В ней сидел невысокий худощавый человек в военной шинели. Орош представил его:

— Товарищ майор Лефтер.

— Очень рад.

Водитель завел мотор, и машина тронулась. Майор, сидевший рядом с водителем, обернулся к нам и сказал:

— До сих пор реакционеры прятались в своих норах, а теперь, в связи с предстоящими выборами, они выползают на поверхность. Но стоит им начать действовать, как они сразу же попадаются.

Орош возразил:

— К сожалению, не всегда. Далеко не всегда они попадаются, товарищ майор. А до того как попасться, они успевают натворить достаточно зла. Убивают наших людей. Или калечат, как искалечили Цигэнуша.

Майор ничего не ответил. Машина резко затормозила. Мы вышли и поднялись по широким каменным ступенькам префектуры. Той самой префектуры, где вот уже два года хозяйничал префект Зенобий Бушулянга, товарищ Зенобий Бушулянга.

Майор Лефтер обратился к одному из солдат, охранявших префектуру:

— Где они?

— Кто?

— Арестованные монахи и все остальные…

— Сейчас покажу.

Мы отправились вслед за солдатом.

— Сюда, пожалуйста. Они в большом зале.

— В лучшем помещении префектуры?

— Так приказал товарищ префект.

Арестованных заперли в большом красивом зале с лепными потолками и бархатными диванами. У дверей стоял солдат. Майор, прибывший из Бухареста, вызвал дежурного офицера — маленького человека с заросшим лицом (он не брился по меньшей мере неделю), — глаза его слипались от сна. Тот открыл дверь и сказал:

— Вот они!

Да, это были они…

На диване, обитом голубым бархатом, сидели рядышком с сигаретами в руках Босоанка, Косымбеску, принц Жион и еще несколько человек, сектантов. На другом диване сидели три бородатых монаха, которых привез Лалу из Молифта. При нашем появлении монахи испуганно подняли головы. Офицер объяснил, что их привезли связанными, но товарищ Бушулянга распорядился их развязать и угостить водкой, чтобы они пришли в себя. Приказ этот был выполнен с излишним рвением: от монахов разило винным перегаром.

Майор Лефтер попросил дежурного офицера принести стол и три стула. Потом он извлек из кармана блокнот и авторучку и, усевшись за стол, сразу же, без всяких предисловий принялся задавать арестованным стандартные вопросы. Ответы тоже были стандартны и весьма уклончивы. Босоанка нагло заявил, что он ездил верхом по селам и вовсе не помышлял о политике. У него частные дела с крестьянами, он ссужал их деньгами во время войны, вот и ездит теперь договариваться со своими должниками об уплате старых долгов. Он действовал, конечно, уговорами, без всякого нажима — все знают, что он человек добрый и жалостливый. Не случайно крестьяне несколько раз избирали его в парламент. Избиратели голосовали лично за него, а не за список, по которому он баллотировался.

— У меня совесть чиста, господин майор, совершенно чиста, — закончил Босоанка. — Напрасно вы учиняете мне допрос, как преступнику. И напрасно прислушиваетесь к тому, что говорят вам Гынжи. Кто они, эти Гынжи? Их знает весь уезд. Это лодыри, которые только и умеют, что скандалить…

И с отцом Грэмадой они встретились совершенно случайно. А Гынжи, увидев их вместе, набросились на них с оружием. Естественно, что и он, Босоанка, и отец Грэмада бежали от этакой напасти. Гынжи стреляли им вдогонку и вынудили их защищаться. Если бы Гынжи не стреляли первыми, они бы тоже не стреляли. Но ведь они никого не убили. Ах, один из Гынжей убит? Ну что ж, ни он, Босоанка, ни отец Грэмада здесь ни при чем. В той перестрелке, в которой был убит Ифтодий Гынж, они не участвовали. Не надо забывать, что их было двое, а Гынжей — семеро. Отец Грэмада не удержался в седле и чуть было не свернул себе шею. Ему еще повезло, сильно повезло. А его самого, Босоанку, один из Гынжей поймал арканом. Это неслыханная наглость! Что он, Босоанка, зверь, чтобы его ловить арканом? Или буйвол из американских прерий?

Босоанка устал от речи и попросил сигарету. Выкурив ее, он потребовал, чтобы его немедленно освободили. Иначе все узнают, что совершена вопиющая несправедливость. Он не так уж одинок — у него есть друзья, имеющие кое-какие связи. Он был депутатом. Одно время он был даже сенатором. Если б война не кончилась так, как она кончилась, он, несомненно, стал бы и министром. Какое право имеет майор держать его под замком в компаний каких-то бородачей, которые называют себя свидетелями Иеговы? Ни он, Босоанка, ни отец Калистрат Грэмада не имеют никакого отношения к этим «свидетелям». Почему же их держат вместе? Майор обязан освободить его, Босоанку, немедленно.

Майор не отвечал. Но Лику Орош вдруг спросил:

— А почему вы убили Минотара Харлапете? Чем он вам помешал, господин Босоанка? Насколько мне известно, он свято выполнял все ваши приказы. Зачем же вы его убили? Да еще в тот день, когда он гулял на своей собственной свадьбе?

Босоанка слегка побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Я? По-вашему, это я убил Минотара Харлапете?

— А разве не вы с отцом Калистратом увели его из дома невесты? Сначала вы расстроили свадьбу, а потом продырявили ему голову выстрелом из револьвера.

— Господин Орош, в ваших словах есть только частица правды. Не стану ее отрицать. Я действительно вызвал Минотара из дома его невесты и попросил сопровождать нас в Долю. На то у меня были веские причины. Но разве я увел его насильно? Разве я ему угрожал? Ничего подобного. Мы остановились у дома невесты и вызвали его на улицу. После короткого разговора он согласился немедленно ехать с нами. Совершенно добровольно. Он тоже был заинтересован в деле, из-за которого я позвал его в Долю. Он был даже рад, что едет… Но беда в том, что он успел напиться. Да, он был под мухой, всю дорогу горланил свои цыганские песни. Не доехав до места назначения, он вдруг повернул коня и пустился в обратную сторону. Мы пытались его остановить. Я крикнул ему вслед: «Ты куда поехал, пьянчуга?» — «К невесте. Лаурика ждет», — ответил Харлапете. Он даже объяснил жестами, почему она его ждет. «Ладно, — сказал я, — если у тебя нет терпения подождать с этим до вечера, езжай с богом». «Смотри, не осрамись перед невестой!» — крикнул ему вслед отец Калистрат. Всем известно, какой шутник отец Грэмада.

Майор Лефтер явно терял терпение. Я заметил, что он все время прячет руки, как будто опасается, что они могут что-нибудь натворить без его ведома. Я довольно ясно представлял себе, почему у майора чешутся руки.

— Ну и что же было дальше? — спросил майор.

— Дальше? Дальше ничего не было. Цыган уехал к своей невесте, а мы продолжали путь в Долю. Какие у вас доказательства, что я убил Минотара Харлапете? Кто-нибудь видел, как я его убивал? Кто-нибудь дал против меня показания? Господин майор, признайтесь, ведь у вас нет и не может быть никаких доказательств. Поэтому я еще раз настоятельно требую освободить меня. Причем немедленно. Ведь меня ждет семья. Дома, наверно, волнуются…

Он замолчал. Орош тоже молчал. И майор Лефтер тоже молчал. Так ничего и не ответив на требование Босоанки, он перешел к допросу Марея Косымбеску.

Этот защищался иначе. Он коротко и ясно ответил на все заданные ему вопросы. Все очень просто. Новый режим конфисковал земли, принадлежавшие его отцу, а также ему самому, и роздал их крестьянам. На каком основании? Частная собственность священна. Старику Косымбеску, человеку с огромным политическим опытом, коммунисты испортили карьеру. Самому Марею, а также его брату коммунисты тоже испортили будущее. Почему? Его и брата обвиняют в том, что они фашисты. Но ведь это не их личная вина. Причину надо искать в обстоятельствах. Такое было время. Виновато только оно, а вовсе не отдельные люди. Братья Косымбеску верили в победу Германии, в то, что началась новая эра в истории Европы…

Излагая свое кредо и видя, что его внимательно слушают, Марей становился все более нахальным. Он говорил все громче и громче, пока не перешел на крик:

— В конце концов, неужели господа коммунисты не думают о будущем? Или они воображают, что их власть будет длиться вечно? Как бы не так! Их скоро уберут! Очень скоро. Союзники высадятся в Констанце. Если не в ближайшие дни, то через две-три недели или через месяц. Рано или поздно, они все равно высадятся на румынском побережье. А прежде чем высадиться, они еще сбросят атомную бомбу. И тогда наступит конец коммунизму и коммунистам.

Майор вдруг рассмеялся:

— Я не считал тебя дураком, господин Косымбеску. Впрочем, я и теперь этого не считаю. Но как ты можешь так спокойно болтать об атомной бомбе, которую сбросят на Румынию? А вас бомба пощадит? Она будет убивать только коммунистов?

На это Марей Косымбеску ничего не ответил. В разговор вступил Лику Орош. Он спросил:

— Если вы человек честный, господин инженер, и если все ваши намерения были так естественны, как вы уверяете, то почему вы переоделись в монаха? Зачем вам понадобился этот маскарад?

Косымбеску-Грэмада погладил свою бороду и ответил:

— Почему? Да очень просто. Чтобы обмануть вас. Чтобы лучше бороться с вами. Чтобы добиться своей цели. Если понадобится, я готов принять обличье даже самого дьявола. Да, да, я надену не только рясу, но и шкуру дьявола вместе с его хвостом и копытами…

Наступил черед бывшего журналиста, принца Жиона. Он отвечал довольно искренне и дерзко:

— Я бежал из Бухареста в горы. Многие сделали то же самое…

Майор Лефтер спросил:

— А разве за вами кто-нибудь гнался? Разве вас разыскивали?

— Нет. Но я подумал, что рано или поздно меня начнут разыскивать. Ведь я принц. В моих жилах течет королевская кровь. Значит, меня все равно будут искать. И я решил вас опередить. Первое время мне пришлось довольно трудно в горах. Но потом я встретил вот этих людей, и они помогли мне. Теперь мы работаем вместе…

— И, подражая им, вы решили отпустить себе бороду?

— А почему бы и нет? Если б можно было, я бы оброс шерстью, как обезьяна. Я готов на все, что поможет мне бороться против ваших порядков…

И принц Жион закончил свои показания тем же, о чего начал Косымбеску: он предрек нам скорую погибель.

Остальные, «свидетели Иеговы», тоже довольно откровенно ответили на вопросы майора. Они отнюдь не скрывали своих целей. Один из них прямо признался, что он бывший полковник. Он сказал:

— Расстрелять нас вы не можете — закон не позволит. Значит, вы отправите нас в тюрьму. Ладно. Наберемся терпения, тем более что ждать осталось недолго. Наши друзья скоро высадятся. Остановить их вы не сможете. У вас есть атомная бомба? Нет? А у них она есть. И, если понадобится, они ее на вас сбросят. Обязательно сбросят. Поверьте моим словам, я ведь военный. Кто располагает таким уникальным оружием, не станет ждать, пока оно устареет. Или пока противник обзаведется тем же… Так что ждите: американцы обязательно сбросят вам на голову атомную бомбу.

Выслушав эти рассуждения, мы с Орошем решили, что нет никакого смысла оставаться до конца допроса. Нам и так все было ясно, и мы отправились в уездный комитет партии. По дороге Орош рассказал, что Бушулянга в сопровождении Бэрбуцы уже успел в селе Темею свидеться с тамошними кулаками и договориться, что они не впустят в село коммунистов-агитаторов.

— Бушулянгу еще можно понять, — сказал я Орошу. — Он крепко связан с прошлым и надеется на возвращение старых порядков. Но как понять Бэрбуцу?

— Через день-другой ты узнаешь, что за человек этот Бэрбуца, товарищ Бэрбуца. Пока я ничего больше не скажу. В одном только могу тебя заверить: мне все уже ясно…

Приехав в уездный комитет, я узнал, что мою лошадь накормили, почистили, расчесали. Я сказал Орошу, что хочу съездить в Блажинь, а оттуда, возможно, и в Темею.

— Одному тебе ехать нельзя, — сказал Орош. — Возьми с собой двух-трех сопровождающих, по крайней мере до Доли. Какой смысл рисковать, особенно теперь, за несколько дней до выборов.

— До Доли рукой подать, и я не хочу никого отрывать от дела.

В конце концов я убедил Ороша, что могу ехать один.

Прежде чем выехать, я проверил свое оружие и на всякий случай положил в вещевой мешок несколько гранат. Потом я вывел лошадь из конюшни, оседлал ее и выехал на улицу. За городской окраиной я увидел поле и лес и принялся насвистывать, как будто мне было двадцать лет. Тонконогая мышастая лошадка, очень доверчивая, резво устремилась вперед по уже знакомой нам обоим дороге. Я старался ни о чем не думать, не вспоминать ни о далеком прошлом, ни о событиях минувшего дня. Езда в вольном поле была подлинным отдыхом, и у меня было такое чувство, что все образуется. Я ощущал себя сильным и ловким верхом на этой резвой лошади… Село боярина Албу Доли я проехал не останавливаясь. Дорога в Блажинь снова привела меня к болоту, которое тянулось вдоль шоссе…

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Проезжая мимо болота, я увидел необычное зрелище: из-за облаков выглянуло солнце, и болото засверкало, как будто покрылось тысячами зеркальных осколков. Вся округа вдруг повеселела, все сияло, играло под лучами солнца, а оставшийся позади лесок струился, трепетал и, казалось, убегал куда-то вдаль.

Я остановил коня, чтобы полюбоваться фантастической картиной сверкающего болота. Ничего подобного я никогда не видел. «Только бы это длилось подольше!» — думал я. Но внезапно налетевший ветер также мгновенно все изменил: солнце спряталось за облаками, его веселые блики погасли, и болото снова приобрело мрачный и мертвый вид. Вдруг моя лошадка тревожно заржала. Похоже было, она чего-то испугалась. Я огляделся: кругом не было ничего необычного. Однако лошадь продолжала ржать со сдержанным беспокойством, и я чувствовал, что она вся дрожит, как будто чует какую-то опасность. Я снова стал оглядываться и вдруг заметил, что в нескольких шагах от меня из болота торчат чьи-то ноги. Человека бросили в болото, и оно его затянуло, а ноги остались торчать на поверхности. Судя по обуви, это был бедняк. Я вспомнил те далекие времена, когда сам носил перепачканные грязью опинки, и произнес вслух:

— Это был бедный человек… очень бедный…

Никто не откликнулся на мои слова…

Я тронул коня и поехал все той же дорогой, ведущей в Блажинь. В мире как будто бы ничего не изменилось, но в настроении моем произошел резкий перелом. Кто этот новый покойник, эта новая жертва? В том, что это была еще одна жертва той борьбы, которая велась во всем уезде и по всей стране, я ни на секунду не сомневался.

Приехав в Блажинь, я тут же направился в примарию и спросил, где примарь.

— Его здесь нет. Он уехал вчера вечером в Телиу. Сказал, что едет поговорить с товарищем Лику Орошем.

— Он уехал один?

— Да. Один и верхом.

Отвечал на мои вопросы сельский нотариус. Он производил впечатление человека, не привыкшего к деревенской жизни и старающегося сохранить, по крайней мере в одежде, облик горожанина. Я попросил его вызвать несколько человек с лошадьми.

— Что-нибудь случилось? — спросил нотариус.

— Боюсь, что да…

Нотариус ударился в панику. Он заметался по примарии в поисках служителя и набросился на него с криками:

— Где ты пропадал? Вечно тебя нужно искать по всему селу!

— Сейчас, господин нотариус, — испуганно ответил служитель. — Одну минуточку, господин нотариус. Все будет сделано…

Вскоре служитель вернулся в примарию в сопровождении пяти крестьян, каждый вел за собой лошадь.

— Нужна веревка, — сказал я. — Понадобится толстая веревка.

— У меня есть веревка, — сказал служитель. — Нам все равно проезжать мимо моего дома, и я захвачу ее с собой.

Мы тронулись в путь. У дома служителя мы задержались. Он вынес веревку, и мы молча поехали дальше.

Подъехав к месту, где я остановил свою лошадь, чтобы полюбоваться пейзажем, я показал людям на ноги, торчащие из болота. Они сразу поняли, что произошло, и без лишних слов принялись за дело. Вскоре им удалось вытащить труп на берег. Он был весь облеплен грязью. Все молчали. Никто не оплакивал погибшего, и никто не высказывал предположений о том, как именно случилось несчастье. Отдохнув немного, крестьяне завернули труп в старое одеяло и положили его поперек седла одной из лошадей. Когда мы снова тронулись в путь, служитель примарии вслух ответил на вопрос, который никто ему не задавал:

— Да, конечно… мы отмоем его в селе… Разденем и отмоем от грязи!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Небо снова затянуло тучами. Буйный ветер гудел и свистел по пустынным полям. Тучи скрыли от нас и окрестные горы, и осеннее солнце. Стало темнеть, казалось, надвигается ночь, хотя был всего только полдень…

Мы медленно приближались к деревне Блажинь. Тоскливое чувство охватило меня. Позавчера был убит Ифтодий Гынж, и его тело, привязанное к седлу, мы привезли в Телиу. Теперь я сопровождал другого покойника. Этот, по-видимому, тоже был убит выстрелом в упор, а затем брошен в болото. А может, его бросили в болото еще живым и он захлебнулся?

Я уже знал, кем был убитый. Знали и мои спутники. Мне хотелось задать им множество вопросов, но я не решался нарушить их печальное молчание.

Когда мы вытащили убитого из болота, крестьяне, как по команде, сняли шапки и перекрестились:

— Господи помилуй его!

Они опознали труп сразу, еще до того как положили его на землю лицом вверх. Никто, однако, не назвал его по имени. Служитель примарии прошептал:

— Надо ехать.

— Надо, — откликнулся кто-то.

По дороге один из моих спутников, человек уже пожилой, с сединой на висках и с длинными седыми усами, подъехал ко мне и тихо сказал:

— Какая судьба! Умереть в болоте! Захлебнуться в болоте! Наглотался вонючей болотной жижи…

— Не все ли равно, какой смертью умереть.

— Нет, не все равно! Человек может умереть по-разному. Что ни говори, а все-таки лучше умереть дома, в своей постели. Лучше умереть, глядя в глаза близким, тем, кто останется после тебя.

Я видел много смертей. Я видел, как умирают люди на войне. И видел, как они умирают дома, в собственной, постели. Одни боялись смерти, но это не помогло им отдалить свой последний час. Другие не боялись, и они тоже умерли…

Человек, который ехал рядом со мной, продолжал:

— Как война кончилась, многие возмечтали, что наступит мир и райская жизнь. Но что-то не видать этой райской жизни. Выходит, надо снова драться, как на войне, надо драться за землю и права. Вот оно что выходит… И мы деремся… Но до каких пор?

— До победы, — сказал я. — До полной победы. Придется драться до тех пор, пока мы не построим новую жизнь.

— Так-то оно так, вам, конечно, виднее… А что, новый мир, он и в самом деле будет новым?

— Конечно! Иначе за него и драться не стоило бы…

— Оно конечно… Все может быть… Жаль, что я уже немолодой.

— И мне жаль. Но ведь после нас будут жить другие люди. Вырастут новые поколения…

— Вырастут… Это точно. Только надо им открыть глаза. А то они вырастут вкривь и вкось.

Я забыл, что нахожусь рядом с покойником, и рассмеялся:

— Каждому поколению кажется, что те, кто моложе, растут вкривь и вкось. У каждого поколения своя манера носить одежду, своя манера петь песни, танцевать, любить и даже своя манера воевать… Да, да, каждое поколение по-своему ведет свои войны.

— Войны… войны… Пора бы уж и покончить с войнами.

— Пора, конечно. Но люди остаются людьми. Они не так-то легко откажутся от войн. Многим даже нравится убивать и мучить других людей.

Я снова бросил взгляд на болото. Оно было таким же, как всегда, мрачным и вместе с тем совершенно равнодушным. И я прошептал:

— Сколько тайн погребено, наверно, в этом болоте!

Человек, едущий рядом, услышал мои слова и сказал:

— Мы-то его хорошо знаем. От нас у него нет никаких тайн. Мы родились здесь, рядом с болотом. Здесь прошла вся наша жизнь. Оно очень глубокое, это болото, и жадно засасывает все, что в него попадает. Ни следа не остается на поверхности. Старики говорят, что у нашего болота вообще нет дна. Кто знает? Может, так оно и есть…

— Тут погибло небось немало людей?

— Только господь знает сколько. Только он один их считал… А во время войны здесь, у болота, был страшный бой между крупной немецкой частью и нашими. Немцы отступали, а сдаваться не хотели. Вы же знаете немцев…

— Знаю. Они такие же, как и все солдаты: иногда дерутся до последнего. А иногда, убедившись, что дело проиграно, сдаются. Здесь они, значит, сдаваться не хотели?

— Нет. Бой шел целый день. Много было пролито крови. Господи помилуй… Немцы держались с рассвета и до позднего вечера. А прежде чем оставить позицию, они побросали в болото не только мертвых, но и своих раненых. Я бы не поверил, да сам слышал. Стоны раздавались всю ночь. Страшное это дело: слышишь, что люди гибнут, а помочь не можешь. Да, тут уж не поможешь: сделай шаг, болото и тебя засосет… Немцы бросили в болото и свое тяжелое оружие — пушки и гаубицы. Их тоже засосало. Болото все проглатывает…

Он помолчал, потом тихо добавил:

— Вчерашние бандиты наверняка забыли про этих немцев. Они бросили убитого как раз в том месте, где немцы побросали свои пушки. Вот он небось и угодил головой в какое-нибудь орудие. Иначе…

— Иначе мы бы его уже не нашли?

— Ясное дело. Болото засосало бы его навсегда.

— А кто его убил? У вас есть какие-нибудь подозрения? Догадки? Предположения?

— Убийца совершает один грех… А тот, кто подозревает людей без доказательств, берет на свою душу сразу много грехов. По-моему, здесь орудовало несколько бандитов. Кабы один, он не сумел бы довести дело до конца.

— Почему? Он мог его застрелить, а потом притащить сюда и бросить в болото.

— Все может быть… Если их было несколько, они могли его и не убивать, а бросить в болото живьем.

— Бросить в болото живого? Ну это уж слишком…

— Слишком? Да вы и не представляете, на что они способны… Сколько мы навидались всякого на своем веку! Мне вспоминаются бунты 1907 года — я уже был тогда подростком… Может, и вы помните?

— Помню. Кое-что я видел своими глазами. И не забыл. Такое не забудешь…

— То-то и оно. Мы, старики, всего навидались. И ввек не забудем. Село наше Блажинь — вот уже подъезжаем — почитай самое бедное в районе. В те времена работали мы у боярина Леонида Чиорану. И вот дошли до нас вести о бунтах в Верхней Молдове. Начались разговоры и в нашем краю. В Блажини тоже… Народ собрался на сход, поговорили, посоветовались и пошли всем миром на боярскую усадьбу. А боярские слуги, они-то, конечно, знали заранее, что мы придем. Потому что по ночам куда ни глянь — кругом все горело. В горах — почти до самого Прута. И на юге — к Дунаю. И на севере… Всюду огонь, всюду он жрал боярские усадьбы. И вот наши мужики подошли к самому боярскому дому, чтобы, значит, тоже поджечь его. Но боярские слуги начали палить из ружей. Ну а наши мужики — люди покладистые, не то что в других местах — недаром и село наше называется Блажинь[9], — вот и кончилось тем, что мужики не стали драться, а повернули назад. Ушли, значит, домой… А на другой день боярин Чиорану сам пожаловал в село. Да не один, конечно, а с целым кавалерийским эскадроном. Боярин-то был кавалерийский генерал — вот он и пожаловал с воинской частью. Ну, начались, конечно, аресты, допросы, поиски зачинщиков. Потом генерал позвал своих офицеров и говорит: «А теперь я желаю поиграть с моими мужиками в охотничью игру. Много крови они мне испортили, много убытку принесли, так что мое полное право поиграть с ними. Только поиграть». — «Хорошо, ваше превосходительство, — говорят офицеры. — На то ваша воля. Но только они, крестьяне то есть, вам еще понадобятся. Кто будет работать на полях?» — «Вы, кажется, правы, — говорит боярин. — Вы дело говорите. Но только уж очень они мне досадили. Если не запугать их как следует сейчас, то через год-два они снова начнут бунтовать. Они ведь собирались поджечь мою усадьбу и перебить моих слуг. Кто знает, может, они и меня хотели убить». И вот он отобрал человек сорок-пятьдесят, главным образом стариков и тех, кто уже работать не мог. Он-то ведь знал всех лично, он вырос в наших краях. Арестованных вывели в поле. Здесь боярин показал им рукой на восток и говорит: «Бегите к оврагам! Бегите изо всех сил — даю вам фору двести шагов. А потом мы за вами погонимся — я и мои конники. Кого настигнем, того будем рубить саблями, как на войне». Бедняги! Что им оставалось делать? Побежали, горемышные! Откуда только силы берутся у человека? Я думаю — из страха перед смертью… Ужасна жизнь бедняка, но она все же лучше смерти. И люди побежали. А боярин Чиорану со своими всадниками за ними. Но никого рубить саблями они не стали. Мы подумали: решил боярин напугать людей, только напугать. И дает им убежать. Но вот добежали они до болота…

— А там?

— Посмотрите!

Я посмотрел туда, куда он указал. И увидел на берегу болота странный лесок. Да только это были не деревья, а кресты. Много крестов… Одни деревянные, другие каменные. И все старые. Ведь прошло столько времени.

— Значит, тут их и расстреляли?

— Никак нет… Никто не был расстрелян. И никого не закололи, не зарубили шашками… Лучше бы их, конечно, зарубили. Но Чиорану сделал по-своему: приказал загнать их всех в болото… Конями их туда загоняли… А болото тут же засасывало этих бедняг живьем. А года два-три спустя пришли родственники погибших и поставили вот эти кресты. На краю болота… Даже и теперь в день поминовения сюда все еще приходят люди из нашего села. Приходят женщины. Плачут. И даже уже не по тем плачут, кто погиб когда-то в болоте, а по убитым на войне, на последней войне. Очень уж много народу перебили на войне.

— Кресты стареют, а у живых есть и другие заботы. Живые не могут оплакивать своих покойников вечно.

— А хоть бы и так, все равно не поможет. Мертвые не воскреснут. Сколько бы живые ни плакали, ни один мертвый все равно не воскреснет. Что-то еще я вам хотел рассказать! Ах да, про то, что дальше было…

— Рассказывайте.

— После войны, я говорю о первой большой войне, которая закончилась в восемнадцатом, часть боярской усадьбы отошла к крестьянам. И у нас в Блажини кое-кто получил надел. А чем прикажете его обрабатывать? Ведь не было у крестьян ни скотины, ни семян, ни денег. И вскорости все наши земли снова попали в старые руки, к боярину. А кое-что перепало и богатеям из Кырну — они не зевали. И с тех пор стали мы работать уже не только на бояр, но и на этих богатеев.

Я спросил:

— А боярин, который утопил крестьян в болоте, Леонид Чиорану, оставил наследников?

— Да. У него три сына.

— И они живы?

— А как же? Живут в отцовской усадьбе. Все трое, как и отец, были офицерами. Недавно их уволили из армии. Вот они и поселились в своей родовой усадьбе. Живут там все втроем со своими женами…

— Они бывают в Блажини?

— А как же! Дня не проходит, чтобы кто-нибудь из троих не наведался в село. Все ищут батраков. Обещают хорошо платить и хорошо кормить. Обещают даже вином поить. Вот ведь как времена изменились: бояре на все готовы, лишь бы только найти работников.

— И находят?

— Еще бы! Деваться-то ведь некуда — нужда гонит. Есть, правда, у нас и такие, кто ни за что не согласится пойти в батраки: лучше, говорят, подохнем с голоду, чем опять гнуть спину на бояр Чиорану.

— А политикой эти братья Чиорану не занимаются?

— Кто их знает! Говорят, будто приезжал к ним на машине сам боярин Цепою. Но, видать, братья все же не похожи на своего батюшку. Тот был не человек, а зверь. Все село проклинало его, даже когда он ноги протянул. Многие до сих пор проклинают.

— Давно он умер?

— Незадолго до начала войны.

— А вас на войну не брали?

— Нет. Когда она началась, мои годы уже вышли. На фронт меня не послали. Но от такой беды разве спасешься? В сорок втором все-таки взяли, надели на меня шинель, сунули в руки винтовку и послали охранять каких-то несчастных, посаженных в лагерь за колючую проволоку…

— А где это было?

— За рекой Олт, в горах.

Я подумал: мир велик… И все же как он мал… В Шатре я встретил Замбилу. Старец Калистрат Грэмада оказался моим знакомым Мареем Косымбеску. В подпольном кабаке Телиу я встретил сеньора Алонсо. А вот еще один человек, которого я уже когда-то встречал. Прошлое меня преследует. Оно гнездится где-то внутри меня. Оно безжалостно идет за мной по пятам. Нет, никогда мне уже не забыть своего прошлого.

Я спросил человека, который ехал со мной рядом:

— Ваше имя Думитру Кичура?

— Он самый! Вы меня знаете, товарищ?

— Знаю. И рад, что мы снова встретились.

Я говорил правду: я ощущал какую-то щемящую радость. Как ни странно, эту радость пробудили во мне воспоминания о лагере, в котором мне довелось сидеть во время войны.

…Лагерь под Тыргу-Жиу был окружен лесистыми горами. В летнее время леса зеленели, зимой становились белыми от снега. Когда небо прояснялось, леса блестели на солнце и казались серебряными. Но мы редко видели солнце. Чаще всего небо было затянуто тучами. И все же заключенные почему-то часто поднимали глаза к небу. Может быть, они верили в бога? Может быть, к нему они обращали свои взоры? Вряд ли… Но вид бескрайнего высокого неба почему-то успокаивал. Вид неба вселял надежду.

За высоким забором с колючей проволокой, окружавшей лагерь, на его южной стороне тянулось голое заснеженное поле, а за ним небольшой лесок из молодых акаций. Мы знали, что там лагерное кладбище. Оно тоже было окружено колючей проволокой: после смерти заключенные снова попадали за колючую проволоку… Но не только они. На лагерном кладбище хоронили и солдат из охраны. Говорили, что солдатских могил там даже больше, чем могил заключенных. Потому что солдаты из охраны были все люди пожилые, взятые из запаса, непригодные для фронта. Да и условия лагерной жизни были для них тяжелы. Их мучили не меньше, чем бесправных заключенных. Я узнал это, когда мне довелось однажды поговорить по душам с одним из солдат. Я запомнил имя этого человека: Думитру Кичура. Он рассказал мне о своей семье: два его старших сына погибли на фронте. Младший тоже был на войне, и от него уже давно не было никаких известий. Поняв, что я сочувствую ему и таким, как он, Думитру Кичура спросил, не знаю ли я, когда кончится эта ужасная война.

— В нынешнем году, — сказал он, — нас, запасников, пригнанных сюда охранять лагерь, уже не так мучают. Но в прошлую зиму — господи спаси и помилуй! Зима-то была лютая, с метелями и морозами, со страшным снегом, а нам не дали ни полушубков, ни зимних шапок. В поле снежный ураган и мрак, а мы ходим в тоненьких шинельках — ветер продувает их, точно они бумажные… Мы умоляли полковника: «Господин полковник, дайте нам увольнительные на два-три дня, мы съездим домой и привезем свои тулупы, кэчулы, шерстяные носки». — «Какие тулупы? — кричит он. — Какие кэчулы? Если вы посмеете еще хоть раз пикнуть про тулупы, я вас всех в карцер засажу! Здесь казарма, а не бабья хата. В казарме солдат обязан носить казенное обмундирование. Солдат не в форме — это не солдат!» — «Господин полковник, без тулупов и кэчул мы погибнем». — «Дело ваше! Государство призовет других. Мужиков у нас хватает… Кэчулы… тулупы… вишь чего выдумали! А форма? А устав?» Мы тоже знали, что по уставу никаких тулупов не полагается. Но ведь мы все люди пожилые, среди нас были и слабые старики. Как выстоять на часах в шинели, когда вокруг непроглядная мгла и страшный мороз? Вот многие и не выдерживали. По утрам мы подбирали трупы замерзших и отвозили их на кладбище, в лесок. Там их раздевали. Зачем мертвому одежда? Мертвому уже ничего не нужно…

— И вы хоронили их голыми?

— В чем мать родила… Да и это было не просто. Очень мы намучились с рытьем могил. Земля-то замерзла, лопатой ее не возьмешь. Приходилось разжигать костры, чтобы она оттаяла… Вот так мы их и хоронили. Кресты заготовляли впрок. Крестов на всех хватало. Видали, сколько там крестов? А полковнику хоть бы что — ему устав дороже нашей жизни. Бывало, что жены наши сами догадывались и привозили из дому тулупы и кэчулы. Но и тогда полковник не разрешал их надевать. «Если я еще раз услышу про тулупы, я отдам вас под суд». Что делать? Терпеть. И ждать. Вот мы и терпели, и надеялись на бога…

Думитру Кичура, который говорил мне когда-то эти слова, ехал теперь рядом со мной верхом на лошади. А впереди, на другой лошади, везли труп человека, погибшего в болоте.

— Значит, вы все же уцелели, — сказал я.

— Уцелел. А сыновья погибли. Все трое. Остался только зять… И вот теперь нас снова убивают. Вчера одного бросили в болото. Сегодня, может, настанет черед другого. Как вы думаете, дорогой товарищ, сколько еще нужно терпеть? Ведь нас много, а их мало. Как же они смеют? Я вот все время спрашиваю: как они смеют?

— Смеют… И, видимо, ни перед чем не остановятся.

— До каких же пор?

— До тех пор, пока мы их всех не переловим.

— Что ж! Так оно, наверно, и будет. Пока всех не переловим, не жди покоя. Видимо, иначе нельзя. Иначе никак нельзя…

Дальше мы ехали молча. Я думал о том, что судьба Думитру Кичуры, которого я знал давным-давно, во время войны в лагере, пока что еще не очень-то изменилась. Тогда он не был заключенным, но мучился больше, чем многие заключенные. А теперь, после войны, ему снова приходится терпеть. Изменилась ли судьба тех, кого он охранял в Тыргу-Жиу? Тогда у меня было такое чувство, что «все впереди». Оно меня не обмануло. Моя жизнь сильно переменилась. Но вот сеньор Алонсо по-прежнему занимается темными делами. Правда, в очень мелких масштабах: он теперь всего-навсего агент боярина Цепою и содержит подпольный кабачок в Телиу. Ну а те, другие? Продолжают ли они свою пеструю и сладкую жизнь?

Я вдруг вспомнил Ирму Корнеску Адам, братьев Нанеску, их сестру Помушоару Нанеску.

Нет, эти не были ни гангстерами, ни мошенниками. Но и они были персонажами «человеческой комедии», которая разыгрывалась в том обществе, которое мы собирались теперь решительно уничтожить…

Госпожа Ирма Корнеску Адам была очень веселой дамой. Она легко переносила все тяготы лагерной жизни и, видимо, смирилась с тем, что ей придется оставаться здесь до конца войны. Однажды ее уже арестовали, потом выпустили. Потом арестовали вторично.

— Какие идиоты! — говорила госпожа Ирма, имея в виду полицию. — Они втемяшили себе в голову, будто я шпионка.

Кто-то спросил:

— А разве это неправда?

— Глупый вопрос! — ответила Ирма. — Я содержу в Бухаресте салон красоты. Естественно, что у меня много клиенток из высшего света. Я знакома с женами, дочками и любовницами всех иностранных послов. Мой салон посещают также жены, дочери и любовницы всех румынских политических деятелей. Я забочусь об их красоте. А полиция подозревает, что мой салон — явка шпионов. Когда эти идиоты пришли за мной в последний раз, я уже даже и спорить не стала.

— Собирайтесь! Мы отправляем вас в лагерь, в Тыргу-Жиу.

— Прекрасно!

В первый раз я еще пробовала возражать:

— За что меня в лагерь?

— За шпионаж. С вашей помощью происходит утечка информации. Разве вы не знакомы с женой посла Мозамбика? Разве к вам не ходит жена представителя Мадагаскара? И любовница консула Панамы?

Да, это правда. Я хорошо знакома с этими дамами. Я делала им массаж, накладывала на лицо косметические маски…

Когда госпожа Ирма в хорошем настроении, а это с ней бывает не так уж редко, она рассказывает разные истории из жизни своих клиенток. Это пестрый мир: богачи, куртизанки, авантюристы, люди без определенных занятий. Еще один слой бухарестского «высшего света».

Одну из клиенток госпожи Ирмы зовут Лолита. Она жена важного деятеля. И все ее друзья — важные персоны. Ирма рассказывает:

— Лолита приходит ко мне почти каждое утро в сопровождении своей собачонки и господина Шошолики. Это один из ее любовников. Он выполняет и роль секретаря. Пока я массирую мадам Лолиту, Шошолика стоит у дверей и ждет распоряжений.

— Кретин, — говорит ему мадам Лолита, — почему ты стоишь без дела? Позвони моему мужу и скажи, что я сегодня обедаю в городе, пусть не ждет меня…

Шошолика идет к телефону и выполняет поручение. Потом он снова становится у дверей. Мадам Лолита:

— Шошолика, позвони Паулине, что мой муж обедает сегодня один. Я прошу ее составить ему компанию.

Шошолика идет к телефону, выполняет поручение и снова возвращается на свое место.

Мадам Лолита:

— Шошолика, позвони майору, чтобы он заказал столик в ресторане «Модерн». Я буду обедать с ним.

Шошолика идет к телефону и звонит в генштаб, где служит майор. И снова возвращается на место.

— Я все выполнил, мадам Лолита. Теперь я могу идти?

— Нет, дурачок. Это еще не все. Позвони Адине — ты будешь обедать с ней в «Кашне».

Шошолика звонит Адине, потом докладывает:

— Госпожа, но Адина занята. Я позвонил ей слишком поздно. Она уже приняла приглашение Бебе.

— Позвони Шарлотте.

Шошолике не везет: Шарлотта тоже занята.

— В таком случае, — говорит госпожа Лолита, — я тебе уже ничем не могу помочь. Будешь обедать один. Разрешаю тебе напиться. После обеда можешь пойти в кино. А к вечеру повезешь меня куда-нибудь ужинать. Если я буду в спальне, жди меня внизу и не торопи — может быть, майор будет сегодня в форме…

Кто-то спросил госпожу Корнеску, почему она так бесцеремонно рассказывает незнакомым людям о личной жизни своих клиенток.

Ирма ответила:

— А почему бы и нет? Раз мои клиентки сами не считают нужным держать в тайне обстоятельства своей личной жизни, почему я обязана хранить их секреты? Если хотите знать, я даже оказываю им услугу: создаю рекламу.

Госпожа Корнеску с беспечностью рассказывает всем, кто желает слушать, и о своих любовных приключениях.

— Кого вы теперь любите? — спрашивают ее.

— О, теперь я переживаю самую большую любовь в своей жизни. Я люблю Зогу, и Зогу любит меня.

— А кто такой Зогу?

— Как! Вы не знаете Зогу? Его знают все. Он проводит время в холле отеля «Атене-Палас». Дамы из высшего общества от него без ума. Он имеет громадный успех! Его профессия? Да нет у него никакой профессии! Папенькин сыночек. Вы разве никогда не ели колбасу «Зогу»? Очень жаль. Великолепная колбаса. Может быть, вы никогда не пробовали горчицу «Зогу»? Сыночек Зогу живет за счет колбасной фабрики своего отца. Но старик — скупердяй. Так что сыну приходится подрабатывать.

— Каким образом?

— Очень просто. У него большие связи в высшем обществе. Всегда кому-нибудь нужен партнер, чтобы составить пульку. Иногда нужен воспитанный и респектабельный молодой человек, который мог бы проводить мадам к парикмахеру или к модистке. Или взял бы на себя хлопоты по устройству званого обеда. Зогу понимает толк в таких вещах. Поэтому его все любят и ценят. Замечательный молодой человек Зогу. Я безумно люблю его. Пусть только кто-нибудь попробует отбить его у меня.

У госпожи Ирмы дрожат губы, как у молодой кобылки в весеннюю пору. Улыбаясь, она показывает два ряда великолепных белых зубов…

В «первом классе» лагеря есть и «антифашисты». Собственно, они не против фашизма вообще. Они против немцев. Они за англичан. Подлинных антифашистов посылают в другие секции. А этих привезли сюда всего-навсего за то, что они распевали в ночном баре английские песни. Среди них выделяются отпрыски промышленника Нанеску. Их трое: два брата, Помушор и Помулец, и их сестра Помушоара.

Старший — Помушор. За ним идет Помушоара. Самый младший — Помулец.

Барбу Нанеску — счастливый отец этой троицы — владеет мельницей в шесть этажей. Мельница мелет муку. Мука приносит господину Барбу Нанеску деньги. А дети их тратят. В ночных барах, в казино и других увеселительных местах.

Помушор светловолос, у него монгольский разрез глаз и короткие кривые ноги, как будто он всю жизнь провел в седле. Он родился в Яссах во время первой мировой войны. В доме его родителей квартировали солдаты и офицеры из Туркестана.

Помушоара родилась в Лондоне. Родители прожили в английской столице около года. Помушоара — высокая сухая девушка, рыжеволосая, похожая на шотландку. У нее очень светлые зеленые глаза. В личном архиве госпожи Ольги Нанеску хранится фотография одного английского танцовщика, у которого точно такие же глаза.

Помулец очень смуглый, худой, губы у него толстые, волосы черные, курчавые. Он родился в Брашове, после того как госпожа Нанеску вернулась из длительного путешествия по странам арабского востока. Она прожила целую зиму в Каире и несколько раз ездила осматривать пирамиды. На фоне пирамид госпожа Ольга Нанеску фотографировалась три раза. У каждой пирамиды с другим верблюдом и другим проводником. И как бы ни напрягала она свою память, ей уже нипочем не вспомнить, кто из этих трех проводников наградил ее третьим отпрыском.

Помушор когда-то брал уроки бокса. Каждому, кто пытается с ним спорить, он напоминает:

— Послушай, ты меня не раздражай. Я умею боксировать.

И гордо показывает свои бицепсы. Помушор учился в Страсбурге и хорошо говорит по-немецки. Он учился и в Англии и знает английский. Свои англофильские настроения он объясняет примерно так:

— Я и отцу говорил: папочка, немцы проиграют войну. Немцев много, но они все ленивы и глупы, потому что пьют пиво. Пиво пучит живот. А толстый живот притупляет ум. Англичане пьют виски, поэтому они умные, подвижные, быстрые. Я тоже пью пиво. Но мне это не помешало взять в Лондоне первое место по бегу на стометровке. Не верите? Давайте попробуем: кто хочет бежать со мной наперегонки? До креста и обратно.

Мы советуем ему вызвать на соревнование журналиста Бенкиу — он хромой и не может шага сделать без палки.

— Вы смеетесь надо мной? Зря! Смотрите, рано или поздно я обломаю вам конечности. Пощупайте мои мускулы: английская сталь!

Помушоара сердится на брата:

— Кого ты хочешь запугать своими бицепсами? Не будь грубияном! Иначе… — Она грозит ему пальцем.

Помушор побаивается своей сестры. Тут его хваленые бицепсы не помогут: она то и дело обещает ему расцарапать лицо.

— Я нарисую тебе на щеках географическую карту!

Помулец самый тихий и молчаливый из троих. Но он очень ревнив. Он убежден, что все мужчины лагеря зарятся на его сестру. Иногда он подходит к кому-нибудь и говорит:

— Ты что-то слишком часто поглядываешь на мою сестру. Оставь ее в покое. Она не для тебя. Иначе тебе придется познакомиться с кулаками моего брата.

— Почему ты прячешься за спину брата? Разве у тебя самого нет кулаков?

— Есть. Но я не боксер, я теннисист. Я живу только ради игры в теннис. И ради женщин. У меня их целая дюжина в Бухаресте: артистки, балерины… Папенька тоже с ними знаком.

— А зачем ты знакомил их с папенькой?

— Если я его не познакомлю, он мне не даст денег. Девочки просят на чулки, на платья, на духи. А я несовершеннолетний. Я говорю: «Папенька, мне нужно столько-то». — «На что?» — «На платье для Мими». — «Какая Мими?» — «Ты разве ее не знаешь?» — «Конечно, нет. Ты же нас не знакомил». — «Хорошо, папенька, я вас познакомлю». Я привожу Мими и знакомлю ее с папенькой. После ее ухода он говорит: «Она мне понравилась. Купи ей платье у «Висера». Она этого стоит». А если девушка ему не понравилась, он говорит: «Убери ее прочь». Мой папенька здорово разбирается в женщинах.

— А госпожа Нанеску знает об этих ваших делах?

— Зачем ей знать? Мы же в ее дела не вмешиваемся. О них осведомлена только Помушоара. Мы, мужчины, туда не лезем.

— Если ты не лезешь в дела своей сестры в Бухаресте, почему же ты здесь вдруг решил следить за ее нравственностью?

— Здесь другое дело. Здесь не скроешься от чужих глаз и все узнают. В Бухаресте можно делать все, что взбредет в голову, и ни одна живая душа не проведает. Если б вы видели, какую жизнь мы ведем в Бухаресте — я и мой братец! Сколько денег мы тратим! Мама с сестренкой, разумеется, тоже тратят деньги. И сам папенька не отстает… Кстати, не хотите ли отобедать со мной? Приглашаю вас на обед…

Обед у братьев Нанеску не похож на тот, к которому мы привыкли в лагерной столовой. Они привезли с собой собственного повара. Продукты им доставляют из Бухареста. Вина из лучших подвалов.

Многие заключенные старались подружиться с братьями Нанеску. Среди них и принц Джим. Четверо из его предков сидели на престоле княжеств Молдовы и Валахии. Более далекие предки были владыками в Византии. Впрочем, не все историки это признают. Есть и другая версия, согласно которой византийские предки этой княжеской семьи владели только двумя ослами и жили в Истамбуле.

Принц Джим-Базиль Голеску небольшого роста, худенький, с какой-то развинченной походкой. Когда смотришь, как он шагает по аллее или по комнате, кажется, что его кости слабо пригнаны одна к другой. Зубы он давно потерял, во рту торчат только желтые сломанные резцы. Голос у него низкий, хриплый, тон всегда недовольный. Он критикует все и всех. Правительство, отправившее его в лагерь, состоит из жуликов и ничтожеств. Но точно таким же было и предыдущее правительство. Таким будет и следующее. Единственно кто достойно управлял Румынией — легионеры под председательством Хории Симы. В те счастливые дни принц Джим носил рубашку из зеленого шелка, подпоясанную новеньким ремнем С кобурой для револьвера, и не вылезал из бухарестских кафе и ночных баров. Но теперь принц стал англофилом и ругает Антонеску.

Кто-то спросил его:

— Почему вы были легионером?

Он ответил просто и убедительно:

— Потому что я хотел получить назад свои поместья.

— Разве их экспроприировали?

— Частично… Все, что осталось, я продал…

— А теперь вы перестали надеяться на легионеров?

— Их время прошло. Я теперь стою за Англию и западных союзников. Надеюсь, немцы скоро проиграют войну и я увижу новозеландских стрелков на Каля Викторией.

— Почему именно новозеландцев?

— Они мне нравятся. Я как-то видел их в кинохронике. Они все высокие, сильные, загорелые…

— А что вы сделаете, если вместо новозеландцев увидите на улицах Бухареста советских солдат?

— Тогда я застрелюсь.

— Вряд ли у вас хватит смелости.

— Если не хватит смелости на самоубийство, я уеду за границу.

— Неплохая идея, — говорит Помушоара Нанеску. — Но чтобы уехать за границу, нужны деньги. А у вас ведь ничего нет.

Принц озадаченно почесывает затылок и говорит:

— Буду зарабатывать на жизнь карточной игрой. Я ведь опытный шулер. (В лагере все это знают, и никто с ним не садится играть.)

— Это ведь ненадолго. Вас разоблачат…

— Тогда я пойду на содержание к женщинам…

Помулец, видимо, не без основания скептически замечает:

— Слишком поздно, Джим…

Вот кого охранял в лагере под Тыргу-Жиу Думитру Кичура, ехавший теперь рядом со мной по одной из дорог уезда Телиу. Где они теперь — братья Нанеску, принц Джим? Дошло ли до них, что прежняя жизнь кончилась навсегда? Бывший солдат Думитру Кичура это понял. Он твердо знает: нас много, а их мало. Но пока что они еще «смеют». Да, они смеют даже убивать… И одного убитого мы везем теперь в Блажинь, и его тело покачивается впереди нас, привязанное к седлу…

В полдень мы прибыли в Блажинь. И я увидел еще одно бедное село с невзрачными приземистыми домиками и маленькими пустыми двориками. Нас ждали, все село высыпало на улицу.

Со всех сторон раздавались вопросы:

— Где вы его нашли?

— Почему завернули в одеяло?

— Вы его уже опознали? Кто это?

Мы не отвечали. И не потому, что не знали, кого привезли… Нотариус, который шел впереди, все время отдавал какие-то распоряжения. Он уже не суетился, как в прошлый раз. Он приказал вынести во двор примарии стол и положить на него тело. Потом велел принести воды, чтобы обмыть его. Он отдал еще какие-то приказания, которые я не расслышал. Когда труп положили на стол, нотариус взглянул на него и вдруг побледнел. Судя по выражению его лица, я понял, что он только сейчас узнал убитого. Другие крестьяне, собравшиеся во дворе примарии, тоже только сейчас поняли, кто лежит на столе. И впервые люди назвали убитого по имени:

— Бедный Мардаре!

— Несчастный примарь!

— Несчастная его вдова!

— Вдова — это бы еще ничего. А вот ребятишки… У нее ведь целая орава голодных ртов… И все хотят есть… Кто теперь станет их кормить?

— Вот злая судьба!

— Скажите лучше: вот до чего доводит политика!

Я тоже посмотрел на покойного, но не обнаружил никаких признаков насилия. По-видимому, убийцы и в самом деле бросили его в болото живым. Крестьяне, собравшиеся во дворе примарии, вероятно, тоже это поняли. Раздались проклятия по адресу убийц. Кто-то крестился и шептал:

— Господи, помилуй! Прости, господи! Господи, спаси и помилуй!..

Вдруг все головы повернулись к открытым воротам. Я тоже посмотрел туда, куда смотрели все. Во двор входила маленькая сухонькая женщина с двумя младенцами на руках — по-видимому, это были близнецы. Женщина шла очень медленно — мешала ей не только ее ноша, но и то, что за ее юбки цеплялось еще несколько детишек постарше. Их было пятеро. Они окружали мать, как птенцы наседку…

Женщина с младенцами на руках медленно подошла к столу, на котором лежал убитый. В толпе воцарилось напряженное молчание. Слышны были только слабые вздохи. Остановившись у стола, женщина с младенцами на руках пристально взглянула в лицо убитого, все еще густо облепленное липкой болотной грязью. И по тому, как изменилось вдруг выражение ее лица, я понял: она узнала его. В первое мгновение она еще сомневалась, но теперь у нее уже не осталось никаких надежд, да, это он, ее муж, точнее — это был ее муж, отец семерых детей. Она продолжала пристально вглядываться в мертвое лицо. Потом посмотрела на руки убитого. Да, да, это его руки. Это руки Мардаре… Это тело Мардаре… Испуганные дети прильнули к ней. Почувствовав их прикосновение, она как будто очнулась от тяжелого оцепенения. И закричала… Это был короткий и страшный крик. Как будто ее внезапно полоснули ножом. И потом запричитала:

— Мардаре! Мардаре! Они убили тебя! Что ж мне теперь делать? Ты оставил нас, Мардаре! Кто будет растить ребятишек, Мардаре?

Люди вокруг молчали. Их было много, тут собралось все село, и все молчали. Какая-то женщина всхлипнула, но, словно испугавшись, что она помешает горю вдовы, замолчала. Нотариус вынул платок и приложил его ко рту. Словно он тоже боялся, что не выдержит и нарушит молчание. Только вдова убитого продолжала причитать:

— Тебя убили, Мардаре! Что ж мне теперь делать с детьми! Кто будет растить их, Мардаре?

Мне очень хотелось сказать что-нибудь в утешение. Но я понял, что вдову не утешат мои слова. Что бы я ни говорил, ей от этого не станет легче. И я тоже молчал, как все. Потом я потихоньку отошел от толпы и направился в примарию. Нотариус последовал за мной. Я попросил его немедленно позвонить в Телиу и вызвать следователя.

Нотариус вытер мокрые глаза и спрятал платок. Он как будто все еще не пришел в себя, и я должен был повторить:

— Вызовите по телефону уездный комитет партии. Немедленно позвоните в Телиу и вызовите уездный комитет.

— А не префектуру? Может, лучше вызвать префектуру? Обычно я вызываю префектуру.

— Нет. Теперь нам нужна партия, а не префектура. Вызовите товарища Лику Ороша.

Когда его соединили, я взял трубку и сообщил Орошу о случившемся. Я сказал ему также, что решил отправиться отсюда в Темею. По-моему, сейчас самое время ехать в Темею и показать врагам, что они нас не запугали.

Закончив разговор с Орошем, я выглянул в окно. Толпа не расходилась. Народу стало даже еще больше. Кто-то открыл дверь, и я услышал голоса. Говорили люди, окружавшие стол, на котором лежал Мардаре. Я услышал и голоса старух, пытавшихся успокоить его вдову:

— Не убивайся, дочка… Такова, значит, его судьба…

— Да, да, что человеку на роду написано, того не миновать…

— Нет! Не судьба, а враги! Его убили враги. Возьми их чума!

Мужчины делали различные предположения:

— Кто же его убил? Неужели…

— Он, конечно…

— А кто же еще, по-вашему…

Имя предполагаемого убийцы произносилось шепотом. Желая получше расслышать, что говорят крестьяне, я вышел во двор. Но ничего нового не узнал. Снова, как только дело дошло до имени предполагаемого убийцы, говорящий понизил голос до заговорщического шепота. Вдруг я заметил, что по толпе прошло какое-то движение, все, как по команде, повернули головы и стали смотреть на улицу. И на всех лицах появилось какое-то растерянное, испуганное выражение. Что случилось? Что еще могло случиться после всего того, что уже произошло? Я сошел с крыльца примарии. Вслед за мной спустился во двор и нотариус. И мы увидели странное, фантастическое зрелище: по улице промчалась неоседланная лошадь с окровавленными ушами. Лошадь обезумела от боли и неслась вперед, ничего перед собой не видя… Раздались изумленные голоса:

— Лошадь Мардаре!

— Бандиты!

— Мардаре на ней отправился в Телиу…

— Вот она… ее поймали!

В самом деле, лошадь кому-то удалось поймать. Ее вел подросток в узких портках и цветной рубашке. Он привел ее во двор примарии. В глазах бедного животного застыл ужас. Лошадь дрожала, как в лихорадке. Снова раздались разгневанные голоса:

— Лошадь Мардаре!

— Злодеи! Посмотрите, что они с ней сделали!

— Можно еще понять, почему они убили Мардаре, нашего примаря. Он в марте прошлого года делил боярскую землю. Но почему они мстили коню? Чем виноват конь, бедняга? Зачем они отсекли ему уши?

— Зачем? Чтобы напугать нас!

Один мальчуган, державшийся за юбку вдовы Мардаре, подошел к лошади и стал гладить ее по ногам.

— Наша лошадка! — сквозь слезы причитал мальчик. — Это наша лошадка… Ей отрезали уши… Мама… Мамочка… Смотри — нашей лошадке отрезали уши…

Мне казалось, что расправа с лошадью произвела на крестьян даже большее впечатление, чем гибель Мардаре.

— Зачем они изуродовали лошадь?

— Звери!..

— За одно это их нужно было бы приговорить к смертной казни.

— Неужели вы думаете, что это…

— Ясное дело — они… Кто же еще, кроме них…

И я снова не расслышал имени. Произнося имена предполагаемых убийц, крестьяне снова понижали голос. Это был страх. Никто не смел произнести роковое имя вслух. Крестьяне боялись.

Пока я так стоял и прислушивался к разговорам, ко мне подошел маленький тщедушный человечек в огромном рваном тулупе. Он почтительно снял шапку — она тоже была рваной и словно с чужой головы — и сказал:

— Прошу прощения, товарищ. Пойдемте со мной в примарию, я хочу сделать одно сообщение… секретное… Прошу прощения…

— Хорошо, я готов вас выслушать…

Нотариус пошел вслед за нами. В комнату примарии мы вошли втроем: я, нотариус и Ванога. Нотариус сказал мне, что человека, желающего сделать секретное сообщение, зовут Ванога.

Убедившись, что, кроме нас троих, в комнате никого нет, Ванога сразу же приступил к делу.

— Вчера под вечер, — начал он свой рассказ, — я возвращался пешком из Телиу и увидел, что навстречу мне едет наш примарь. Он был еще довольно далеко, и, если б не случилось то, что случилось, мы бы, конечно, встретились…

— А что же случилось? — спросил нотариус.

— Эх, не спеши… Не люблю… Так вот, сначала я увидел лошадь Мардаре, а потом и его самого. Его-то я узнал по кэчуле. Ни у кого в Блажини, да и в соседних селах, нет такой высокой кэчулы. Да что Блажинь, во всей Молдове, я думаю, не найти такой кэчулы. Так вот, ехал он довольно медленно… А в это время из леса выскочили на своих вороных, кто бы вы думали? Бояре из Кырну. Все трое.

Нотариус вскочил как ошпаренный:

— Братья Чиорану?

— Они самые… Братья Чиорану. Я-то сразу понял, что дело не к добру, и тут же спрятался в овраге. Так и сижу… Я-то все вижу, а меня не видать… Конечно, мне бы хотелось помочь примарю. Но как тут поможешь голыми руками? Куда соваться? Они бы и меня сгребли точно так же, как бедного Мардаре…

— Значит, — сказал нотариус, — ты сам видел, как…

— Эх, куда спешить! Дай расскажу… Так вот, три брата Чиорану перерезали примарю дорогу, кинулись на него и стащили с седла. Он-то, конечно, пробовал отбиваться. Да разве отобьешься, если ты один, а их трое? Двое молотили его кулаками, а третий стукнул по голове чем-то твердым, может пистолетом. И Мардаре перестал дрыгаться. Замер… Вот тут-то они взяли его за руки и за ноги и отнесли к краю болота. Раскачали его, точно куль, и кинули в болото головой вниз…

— И он потонул? — воскликнул нотариус.

— Не перебивай… Да, Мардаре-то, конечно, потонул. А в это время старший из братьев поймал его лошадь и отсек ей уши ножом. Так-то…

Ванога замолчал. Я спросил:

— А дальше? Что дальше-то было?

Свидетель преступления взглянул на меня с выражением не то презрения, не то жалости:

— Что было дальше? Доскажу, если уж вам так хочется. По-моему, это уж все равно… Словом, один из братьев Чиорану ударил лошадь Мардаре, и та поскакала в сторону леса. И сами братья тоже поскакали в лес… Когда их след простыл, я рискнул выйти из убежища и подойти к болоту. Я стоял и глядел, как болото засасывает бедного Мардаре потихоньку-полегоньку, будто оттуда, снизу, его кто-то тянул на дно… А потом гляжу: болото все-таки не засосало его совсем — ноги так и остались торчать сверху. Вот тут-то боязно мне стало — я ведь тоже человек… И убежал… Бежал я долго, долго, удивляюсь, как сердце не лопнуло…

— А почему вы сразу не пришли рассказать о случившемся?

Свидетель как-то весь съежился.

— Да как сказать, товарищи. Вы уж простите. Побоялся я…

(Такое объяснение всегда приводило меня в ярость. Я слышал его уже не в первый раз. «Я побоялся… Мне стало страшно…» Меня всегда злили такие оправдания. Но потом я понял, что было время, когда я тоже боялся.)

— Значит, ты испугался? Струсил?

— То-то и оно… Ведь бояре… Они всегда выходили сухими из воды. Разве узнаешь наперед, что будет завтра? Может, вы, коммунисты, и выйдете победителями. А вдруг все повернется назад и власть снова захватят бояре? Тогда что? Как тут не бояться? Вот, к примеру, вы, товарищ кандидат… Сегодня вы здесь, а завтра уедете. Где вас искать? Вы приезжаете, произносите речи, а потом уезжаете восвояси. Так-то… А если что стрясется, где вас искать?

Чем больше он говорил, тем больше волновался. Ему явно хотелось сказать что-то еще, но он не решался. Я дал ему выговориться, и наконец он сказал:

— Жаль Мардаре. Хороший человек был, бедняк, вроде меня… Как увидел я, что кладут его на стол, всего залепленного грязью, а тут еще эта лошадь с отсеченными ушами… да как я все это увидел, молчать уже не мог. И тут-то я и говорю самому себе: «Будь что будет — иди и скажи! Расскажи всем, что ты видел. А если нужно, скажи и под присягой».

Нотариус, который слушал свидетеля в страшном волнении, снова обрел наконец дар речи:

— Пойдем с нами, Ванога. Идем!

Мы вышли все втроем на крыльцо примарии. Нотариус попросил толпу подойти поближе. Потом сказал вдове Мардаре, чтобы она прекратила плач:

— Слезами горю не поможешь. Еще не было такого случая, чтобы слезы помогли кому-нибудь воскреснуть…

Затем, обращаясь к толпе, он продолжал:

— Внимание, товарищи! Вот нам сейчас товарищ Ванога расскажет, что он видел своими глазами… — И нотариус указал рукой, как бы представляя Ваногу, хотя в этом не было никакой необходимости: Ваногу и так все хорошо знали. — Товарищ Ванога, будь добр, подойди поближе. И расскажи людям все, что ты уже рассказал нам. Не бойся. Говори все. Преступники обязательно будут пойманы и понесут заслуженную кару.

Ваноге понадобилось несколько минут, чтобы овладеть собой. Он начал свой рассказ очень медленно, тихим и робким голосом:

— Да, так-то оно так… Преступников, может, и поймают… А может случиться, что и не поймают… Все может быть… То-то… Но я уже не пойду на попятную. Я расскажу все… Как на исповеди… Так-то…

И Ванога повторил свой рассказ, добавив к нему новые подробности. Он оказался великолепным рассказчиком, и толпа слушала его затаив дыхание. Никто не шевельнулся, никто даже не кашлянул, только глаза у всех блестели…

Ванога кончил, несколько мгновений люди молчали, словно окаменевшие. Первой нарушила молчание вдова убитого:

— Мардаре! Они убили тебя, Мардаре!.. На кого же ты оставил меня с детьми!

Дети снова прильнули к материнской юбке. Самые маленькие, близнецы, которых она держала на руках, заплакали. А вдова продолжала причитать:

— Посмотрите на моего мужа… Вот он лежит мертвый… Он был коммунистом, и бояре его убили. Они убили его за то, что он не хотел быть у них слугой. Посмотрите на моего Мардаре…

У вдовы пересохли губы, голос охрип, она уже почти не могла говорить. Но из последних сил она продолжала причитать:

— Посмотрите на своего отца, дети! Вот он лежит убитый! Запомните, как бояре убили вашего отца. Запомните, что его убили бояре из Кырну, сыновья боярина Леонида. Они убили его и бросили в болото. Запомните… Хорошенько запомните!..

Кто-то крикнул из толпы:

— Товарищи! Неужели мы будем сидеть сложа руки?! Возьмем топоры, косы, грабли и отправимся в Кырну, в разбойничье гнездо братьев Чиорану, убийц Мардаре! Надо схватить этих зверей!

Кто-то робко возразил:

— Ну зачем торопишься? У братьев Чиорану оружие. Они офицеры. Начнут стрелять — и вместо одной вдовы станет несколько…

Слова говорившего возымели свое действие. Крестьяне заколебались.

— Он прав… Не делайте глупостей…

— Голыми руками их не возьмешь…

— Они будут отстреливаться. А потом поскачут в горы…

— Может, они уже смылись. Ищи ветра в поле!

— Наверняка смылись. Разве они дураки? Убить человека и дожидаться дома, пока тебя арестуют и засудят? Это на них не похоже…

Но те, кто был на войне и прошел через множество опасностей, не сдавались:

— Никуда они не удрали. Братья Чиорану думают, что никто не видел, как они убили Мардаре.

— Но у них есть оружие, они будут стрелять.

— Пусть попробуют!

— Довольно болтать! Надо немедленно ехать!

Нотариус придерживался другого мнения:

— Успокойтесь. Это дело властей. Я тоже представитель власти. Не ваше это дело. Без вас разберутся.

— Как это так, не наше? Неужто нам терпеть, чтобы братья Чиорану творили самосуд, а мы так и будем сидеть сложа руки?

Нотариус обратился ко мне:

— Ваше мнение, товарищ?

Я задумался. Потом сказал:

— Не останавливайте их… Пусть едут.

Я понимал, что возбужденную толпу все равно не унять. Крестьяне, решившие схватить убийц Мардаре, не послушаются моих советов. Да и уместны ли тут были благоразумные советы? Ими сейчас управляли только чувства. И я решил: пусть едут. Пусть подчинятся этому порыву гнева.

Но вся эта история выбила меня из колеи. Я ощутил вдруг неуемную тоску. Особенно расстраивала меня вдова Мардаре. Я не мог больше слушать ее причитания. Не мог смотреть на сирот. (А я ведь не из тех, кто легко расстраивается. Однажды мне даже пришло в голову, что я похож на колодец, на поверхности которого появляются круги, только если в него бросить уж очень тяжелый камень.)

Я подумал, что мне пора покинуть Блажинь. В сущности, мое дальнейшее пребывание здесь бесполезно. То, что случилось, исправить уже нельзя… Стараясь не глядеть на труп Мардаре и особенно на вдову, я покинул двор примарии. Но не удержался и все-таки бросил последний взгляд на детей убитого. Их глаза по-прежнему с ужасом смотрели на отца. Но, пожалуй, еще больше было в их глазах удивления — они ведь никогда не видели отца таким неподвижным и молчаливым. Жизнь его оборвалась… А что такое жизнь и что такое смерть? Когда кончается одно и начинается другое? Раздался колокольный звон. Кто-то забрался на колокольню и ударил в колокола… Церковный колокол оплакивал товарища Мардаре, коммуниста Мардаре, убитого братьями Чиорану, боярами из Кырну…

Я отвязал свою лошадь и спросил крестьянина, который ездил со мной к болоту, не согласится ли он сопровождать меня в Темею. Увидев, что он колеблется, я сказал:

— Учти, я тебя не неволю. Хочешь — поедем. Не хочешь — я поеду один.

— Так разве я отказываюсь? Не пойму только, вы сами-то зачем лезете в волчью пасть? С богатеями из Темею шутки плохи…

Я взобрался на лошадь. Молодой крестьянин сделал то же самое. Мы выехали из Блажини молча и молчали почти всю дорогу. Перед моими глазами стоял убитый Мардаре. И мне казалось, что всем своим обликом он говорит: «Не надо туда ехать… Не надо вам ехать в Темею».

В Темею мы прибыли уже во второй половине дня. Село поразило меня. После того, что я видел в Блажини и других местах, зрелище, открывшееся моим глазам, показалось мне настоящим чудом: просторные дворы, солидные каменные сараи и другие постройки, почти за каждой оградой высокие копны сена. Но удивительнее всего были, конечно, дома: высокие, красивые, с резными окнами, с железными крышами. На каждом окне — занавески. Дети, которых я увидел на улице, тоже совсем не были похожи на крестьянских детей: упитанные, хорошо одетые. Женщины были высокие, сильные, статные. И одеты, как боярыни — в длинных шерстяных платьях, в красивых шалях. Мы встретили по дороге и мужчин, и я заметил, что они смотрят на нас с нескрываемым любопытством. Вероятно, они знали, кто мы такие. Нотариус из Блажини сообщил сюда по телефону о моем прибытии и попросил созвать народ для встречи с кандидатом.

Почти все мужчины тут носили высокие барашковые кушмы, как бояре в старые времена. Да и вся остальная одежда — расшитые жилеты и рубахи, высокие сапоги с серебряными кантами — свидетельствовала не только о достатке, но и о щегольстве. Мой спутник сказал:

— Плохи дела, товарищ. Очень плохи. Мы сами с тобой по собственной воле полезли в волчью пасть.

Он говорил словно бы шутя. Но в то же время ясно было, что он испугался. Я ответил:

— Поживем — увидим…

Мой спутник ухмыльнулся:

— Увидим, если поживем…

Тем временем мы подъехали к примарии. Здесь собралась целая толпа: человек триста.

Село Темею очень большое. В нем около шести тысяч жителей, и почти все зажиточные. Это я слышал еще в Телиу. Но, посмотрев на этих людей, я подумал: слово «зажиточные» тут, пожалуй, не подойдет: это богачи!

Они тоже смотрели на меня. Они разглядывали меня так пристально и так вызывающе, что я на миг даже устыдился своего костюма. Люди, собравшиеся здесь, были одеты, как бояре на старинных литографиях. Я подумал, что следовало бы одеться по-другому, собираясь сюда. А на мне было довольно потертое, видавшее виды кожаное пальто и простая шапка. Но эта мысль была мимолетна. Я тотчас же о ней забыл и потихоньку шепнул своему спутнику:

— Никуда не отлучайся. Будь начеку!

— Ясно! — ответил он. — В случае чего попробую прийти вам на помощь… Если только не испугаюсь…

— А если испугаешься?

— Попробую не испугаться!

Мы оба рассмеялись и в таком, уже более веселом настроении привязали своих лошадей к забору примарии и вошли во двор, где стояла толпа. Мы громко поздоровались. Ни один человек нам не ответил, как будто все собравшиеся здесь были глухонемые. Я пошел к крыльцу, навстречу мне сделал несколько шагов какой-то толстяк с широким и румяным лицом. Я обратился к нему с обычным приветствием:

— Доброго здоровья!

— Н-да, — неопределенно ответил толстяк. — Вы, верно, ждете, чтобы и я сказал вам: добро пожаловать? Н-да… Этого я пока говорить не стану. Подождем. Вот так. Да.

Я выслушал его не перебивая, потом сказал:

— Я приехал сюда поговорить с людьми.

— Это можно, — сказал толстяк. — Пожалуйста. Видите — люди сами пришли посмотреть на вас. Так что можете немедленно приступать к делу. Если ваши речи им понравятся, они вас внимательно выслушают. Если нет — освищут. Только и всего. Все ясно и просто.

— Вы здешний примарь?

— Да. Меня зовут Илие Иким.

— А давно вы состоите в этой должности, господин Иким?

— Не так чтобы уж очень давно, господин кандидат. Лет двадцать, не больше. Всего лишь двадцать лет.

Он самодовольно усмехнулся. Я тоже усмехнулся и спросил:

— Значит, если людям не понравится то, что я им скажу, они меня освищут?

— Да… И повернутся к вам спиною… Или…

— Что или?

— Ничего особенного. В крайнем случае они вас изобьют. Или проломят вам голову…

— А может, чего доброго, и убьют?

Примарь усмехнулся:

— Ну, это было бы уж слишком…

Я обратился к толпе. Первым делом я счел нужным поблагодарить за то, что они пришли выслушать меня. Но не успел я закончить фразу, как один из стоявших в первом ряду грубо перебил меня:

— Может, ты вообразил, что мы пришли сюда, потому что сочувствуем вам? Мы пришли просто из любопытства. Мы пришли посмотреть, как выглядит коммунист, который хочет с нашей помощью стать депутатом, а потом, попав в парламент, проводить там законы, направленные против нас… Вот почему мы пришли. Для нас, господин товарищ, коммунист еще в диковинку, мы даже в глаза не видали живого коммуниста.

Не успел он кончить, как заговорил другой:

— У нас коммунизм никогда не пустит корней. И не надейтесь! Мы люди зажиточные… Нам нужны слуги, а не товарищи. Нам с вами не по пути…

Я поднял руку, и он замолчал. Я только слегка повысил голос:

— Я очень рад, что вы говорите со мной откровенно. Если вам хочется еще что-то сообщить мне, я охотно выслушаю вас. Когда вы кончите, буду говорить я. Не беспокойтесь: я вас долго задерживать не стану. Мне ведь известна поговорка: если человек говорит много, значит, ему нечего сказать. Вот вы все хвастаете своим богатством… Не бойтесь, от моих речей вы не обеднеете…

Мои слова многим понравились. Впервые я увидел улыбающиеся лица.

— Голытьба из Блажини любит поговорить, потому-то они и без порток ходят. И босиком…

— А вот у нас в Темею, господин товарищ, разговаривают мало. Зато мы дело делаем.

Из задних рядов вышел человек. Он был высок и плечист; кирпичного цвета лицо, мрачный взгляд, не сулящий мне ничего хорошего. Что и говорить, фигура колоритная.

— Собственно, зачем вы сюда пожаловали? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. — Думаете, вам удастся нас обмануть? Мы ведь отлично знаем все ваши коммунистические прожекты. Вы собираетесь отнять у нас землю и отдать ее всяким голодранцам. Собираетесь забрать у нас дома. И тоже отдать другим. Мы все это знаем…

Еще кто-то с угрозой возвысил голос:

— Седлайте лошадей и убирайтесь отсюда… С нас хватит! Мы на тебя уже посмотрели, господин товарищ из Бухареста. Посмотрели и оценили. Мы уже знаем, какая тебе цена. Грош тебе цена, господин товарищ. Лично я бы ни одной леи за тебя не дал…

В толпе заржали от удовольствия. Я услышал и женский смех. Пока мы стояли во дворе примарии, явились и жены богатеев — они ведь тоже получили право голоса по новому закону. Тот, кто сказал, что не даст за меня ни одной леи, продолжал:

— Твоего помощника мы тоже знаем. Знакомая личность. Этот голодранец работал у нас, как и все его односельчане. Слышь, как тебя зовут, парень?

— А разве вы уже забыли, дядя Кристаке?

— Забыл. У меня было много слуг, всех не упомнишь…

Атмосфера накалялась. Непоправимого еще не произошло. Однако я не успел еще ничего толком сказать, а они уже лезли на рожон, подбадривая друг друга. Я все стоял в оцепенении, а у них уже дело дошло до брани. Надо признать, ругаться они умели. Такую отборную брань мне редко доводилось слышать. Но одной руганью дело не ограничилось. Какой-то человек в первом ряду, темноликий, юркий, с редкой смоляной бородой, вдруг вытащил из-за голенища длинный нож. Он поднес его к губам, так что издали могло показаться, будто это блестящая свистулька. Подув на лезвие, как это делают босяки, проверяющие, хорошо ли оно отточено, он обратился к примарю:

— Послушай, Иким… Как думаешь, не пора ли снять с него портки и подштанники и маленько поцарапать его ножичком? А потом пусть себе идет на все четыре стороны!

Послышался смех, крики:

— У него нет подштанников!.. У господина товарища наверняка нет подштанников!

— Коммунисты — голодранцы! Нету у них ни подштанников, ни рубашек. Потому-то они и хотят поделить чужое добро…

— А все-таки… — продолжал темноликий, играя ножиком, — портки на нем имеются… Не снять ли с него портки? Не освежевать ли его, как овцу? Шкуру оставим себе, а все остальное отдадим вот этому голодранцу из Блажини, пусть отвезет домой… У них, в Блажини, все равно нет мяса.

— Не больно много им достанется. Господин кандидат тощий. Кожа да кости.

Пока толпа бесилась, я подался ближе к крыльцу примарии и стал медленно подниматься по его ступенькам. Но я все время оставался лицом к толпе. Дойдя до верхней ступеньки, я сорвал с себя шапку и с яростью кинул ее на пол. Раздался удар, похожий на выстрел. (Я научился этому еще мальчишкой. В детстве мы часто забавлялись этой игрой и даже заключали пари — кто бросит свою кушму сильнее.)

Итак, моя шапка хлопнула, и местные богатеи сразу замолкли от неожиданности. Произошло именно то, на что я рассчитывал: не понимая, зачем я бросил шапку, толпа оцепенела в замешательстве. Теперь нужно было действовать быстро, не дав им опомниться. Я поднял руку и громко обругал толпу. После первого ругательства я пришел в ярость и начал ругать их всеми известными мне бранными словами, мысленно благодаря бога за то, что мне довелось их услышать на своем веку немало. Я лихорадочно вспоминал забытые ругательства, самые грубые, самые невероятные бранные слова не только на румынском, но и на венгерском, турецком, цыганском, итальянском и даже на арабском языках. Я ругался с такой яростью, что уже не мог остановиться. Я задыхался от ненависти, от досады, от собственного хрипа, но все же продолжал выкрикивать бранные слова.

Вначале кто-то из толпы пытался меня перебить, остановить. Но, пораженные моей яростью, они все окаменели. А потом вдруг оказалось, что в толпе есть люди, которым это даже нравится. Я услышал возгласы:

— Не перебивайте! Дайте ему высказаться! Ругаться он умеет! Молодчина!

И тут толпа окончательно умолкла. Богатеи из Темею слушали мою ругань в почтительном молчании. И я понял, что инстинктивно сделал верный ход. Это было именно то, что нужно. Только таким путем мне удалось внушить к себе некоторое почтение. Исчерпав все возможные комбинации бранных слов, я стал кричать приблизительно так:

— Хотите меня убить? Не стесняйтесь — убивайте! Убейте меня сразу же, не сходя с места. Если у вас хватит смелости — убивайте! Но вам придется за это ответить. Без ответа дело не обойдется!

Я даже спустился с крыльца и подошел почти вплотную к толпе с тем же криком:

— Ну что? Что же вы приуныли, собачьи дети! Убивайте меня!

Толпа подалась назад. На это я и рассчитывал. И продолжал издевательским тоном:.

— Ага! Смелости не хватает? Ну, что же вы молчите? Давайте! Приступайте к делу! Бейте меня! Эй ты, с ножом — ты чего молчишь? Давай — режь, бей! Сукин ты сын! Все вы сукины сыны! Все вы бандюги и подлецы! Все вы волки! Но вы еще и ослы к тому же!..

Я перевел дыхание. Кто-то взял меня за руку. Я резко оттолкнул его. И тут же услышал испуганный голос:

— Постойте, господин! Зачем вы деретесь?

Я обернулся. Это говорил примарь. Голос у него был сердитый. Но я уловил в нем и нотку испуга. Он продолжал:

— То, что вы нас обругали, понять можно. Мы первые начали. Но так тоже нельзя. Никто не собирается вас убивать. Мы не любим коммунистов и никогда их не полюбим, это верно. Но от нелюбви до смертоубийства еще далеко! Людей мы не убиваем. Мы не преступники. Коммунисты нам не нравятся, но убийствами мы не занимаемся. И бог даст, никогда этим не займемся…

Я снова поднялся на крыльцо и обратился к толпе. Теперь я заговорил уже другим тоном. Впрочем, нет, — тон оставался прежним, яростным, но я больше не ругался. Я пытался их пристыдить. И кое в чем убедить. Я сказал:

— Боярина Цепою вы всегда выслушивали, не так ли? Вы считали его своим человеком. И его холуев вы слушали. Их вы тоже считали своими людьми. И все вы румыны. И наверно, гордитесь своей нацией. Еще вы гордитесь своими старинными дарственными актами, своими землями и усадьбами, своими женами, которые одеваются, как боярыни… Все это можно понять. Но скажите по совести: крестьяне из Лисы — они кто такие? Разве они не такие же люди, как вы? А крестьяне из Булбоан? А те, кто живет в Жугури? Или в Блажини? Чем они хуже вас? Вы воспользовались их бедностью и закабалили их еще больше. Вы отобрали у них последние клочки пашни, превратили их в своих батраков и слуг. И теперь издеваетесь над ними, называете их голодранцами… А почему они стали такими? Не вы ли приложили к этому руку? Ведь они такие же румыны, как и вы. И такие же люди, как вы. Вы молчите? Ясное дело… Сказать вам нечего…

Я разгорячился. И, продолжая в том же духе, сказал им все, что о них думал. Я высмеивал их гордость и спесь. Я судил и рядил их битый час. Потом рассказал им, что мы собираемся сделать, когда укрепим свою власть в стране. Я не просил их помочь нам — это было бы бесполезно. Но я посоветовал им не ставить нам палки в колеса. Я напомнил им о преступлениях братьев Чиорану и легионера Косымбеску, который прятался под личиной монаха. Я вспомнил застреленного в лесу Гынжа и убитого в день своей свадьбы Харлапете. Потом я сказал о Мардаре, примаре Блажини, которого не далее как вчера братья Чиорану бросили живым в болото. Они хотят пойти по стопам этих преступников? Или они всерьез рассчитывают на то, что иностранные войска изгонят из Румынии румынских коммунистов? Курице просо снится. Но лучше им на это не рассчитывать. Лучше примириться с действительностью. А то хуже будет!

На этом я закончил свою речь. Толпа выслушала меня молча. Никто меня ни разу не прервал. И так же молча толпа расступилась, когда я уходил со двора примарии. Вслед за мной потащился примарь Иким. Когда я уже садился на коня, Иким сказал:

— Вот мы тебя и выслушали, господин товарищ! Может, мы и последуем твоему совету и будем сидеть тихо… Посмотрим… Подумаем… Никому не хочется иметь лишних неприятностей. Однако… не трогайте наши земли. В этом суть дела. Не трогайте нас, и мы вас не тронем. Не запрещайте нам нанимать батраков. Без работников нам никак нельзя… А что касается выборов… На выборы мы-то, конечно, придем. За кого мы будем голосовать? За тех, кто нам по душе. За тех, кто собирается блюсти наши интересы… Вот так-то, господин товарищ!

Я не протянул ему руку на прощание. Он тоже, судя по всему, не собирался прощаться со мной за руку. Я просто сел на коня и уехал из Темею. Рядом со мной ехал парень из Блажини, который привез меня сюда. Мне показалось, что он все-таки слегка испугался. Что и говорить, у него были для этого серьезные основания. Но теперь все было позади. Теперь уже бояться было нечего.

Мы выехали из Темею в тот час, когда на поля надвигались сумерки. С гор снова подул резкий и холодный ветер. За последние сутки земля несколько подсохла, и мой спутник предложил ехать другой дорогой. Если не возвращаться в Блажинь и Долю, сказал он, то можно доехать до города за два-три часа по прямой дороге. Я, конечно, согласился…

Мы прибыли в Телиу довольно поздно. Лику Ороша я застал во дворе уездного комитета, он признался, что все время с беспокойством поглядывал на улицу, ожидая, когда я появлюсь.

— Ну, — сказал Орош, — как ты справился с волками из Темею? Это было нелегко?

— Как видишь — остался жив…

— Значит, не так уж они страшны? — спросил Орош с усмешкой. — Они только ругались? Ну, это еще ничего — брань на вороту не виснет… Я опасался другого…

Желая переменить разговор, я спросил:

— Что нового в уезде?

— Новостей хоть отбавляй. И далеко не все приятные.

— Об убийстве Мардаре ты уже, конечно, знаешь?

— Да, но только по телефону…

Во дворе уездного комитета партии стояли на привязи лошади Гынжей. Их самих я тоже увидел: они ходили по двору взад и вперед, курили и с выражением откровенной неприязни поглядывали на стоявшую у ворот машину префекта Бушулянги. Когда я разговаривал с Орошем, один из Гынжей — невероятно худой, заросший седой щетиной — подошел к нам и спросил:

— Ну, что будем делать? Состоится собрание актива или не состоится? Уже поздно.

— Сейчас начнем, — сказал Орош и, обратившись ко мне, спросил: — Пойдем? В зале уже собралось много народу…

— А нельзя ли без меня? Я очень устал.

— Постарайся побороть усталость, — сказал Орош. — Думаю, что на этом активе ты услышишь много любопытного.

Вишни собирают в начале лета.

Виноград созревает туманной осенью.

Вишни собирают в начале лета…

Зал заседаний был переполнен. Табачный дым буквально щипал глаза. За столом президиума я увидел префекта Зенобия Бушулянгу и товарища Мосорела Бэрбуцу. «Товарищ из центра» выглядел усталым, как после бессонной ночи. Префект тоже был бледен. Я сел рядом с ними. Орош открыл собрание, огласил повестку дня и предоставил слово первому оратору.

Вначале все шло мирно и привычно. Пока выступали активисты, которым давал слово Орош, префект откровенно зевал, а Бэрбуца потягивался и все время протирал свои темные очки. Ни того, ни другого не трогали речи активистов, рассказывающих о трудностях, с которыми они столкнулись в селах уезда. Бушулянга явно не интересовался тем, что происходило в уезде. С начала избирательной кампании было убито уже несколько коммунистов. Ну и что тут особенного? Бушулянгу этим не запугаешь. Он уже не раз был префектом и не раз встречался с сопротивлением во время выборов. По его мнению, в Румынии ни одни выборы не обходились без убийств. Такова традиция, таковы местные нравы — изменить это за короткий срок невозможно. И остальные трудности, с которыми мы сталкиваемся в уезде Телиу, ему тоже хорошо знакомы. Он единственный человек, который знает уезд как свои пять пальцев. Если бы партия доверила ему предвыборную кампанию и никто больше не вмешивался бы в эти дела, все закончилось бы как нельзя лучше. Все голоса получил бы наш список. Но… почему-то ему навязали Ороша и всю партийную организацию. А это только осложнило дело…

Можно было поручиться, что примерно таков был ход мыслей Бушулянги, по крайней мере именно эти мысли он в той или иной форме высказывал всем, кто хотел его слушать. Вдруг он вскинул голову и внимательно посмотрел на оратора, упомянувшего его имя. На трибуне стоял молодой человек с изможденным лицом и необыкновенно живым взглядом, одетый в рваную телогрейку. Молодой оратор говорил:

— Товарищ префект Бушулянга всегда ночует у монахинь… Приезжая к нам, в Извоаре, префект останавливается в женском монастыре. Насчет этого идут нехорошие толки. Наши крестьяне говорят, что товарищ Бушулянга поступал точно так же и до войны, когда его назначали префектом буржуазные партии. Люди не собираются судить Бушулянгу за его прошлое, они полагают, что партия все взвесила, когда снова сделала Бушулянгу префектом. И все же крестьяне из нашего села — как коммунисты, так и беспартийные — просили меня передать их просьбу: товарищу Бушулянге следует изменить свое поведение. И не давать повода селянам вспоминать старую поговорку о волке в овечьей шкуре… Простите меня за слово «волк», товарищ Бушулянга, но именно оно упоминается в поговорке; я ведь не могу изменить поговорку.

Бушулянга вскочил. Он даже не попросил слова у председательствующего и сразу же перешел на крик:

— Кто ты такой, чтобы обсуждать мое поведение? Как ты смеешь вмешиваться в мою личную жизнь? Кто дал тебе право клеветать на меня с трибуны?

Товарищ Орош постучал карандашом по столу и сказал:

— Товарищ Бушулянга, успокойтесь. Вы же не просили слова. И я вам его не давал. Не нарушайте порядок.

Но Бушулянга не сдавался. Он продолжал что-то кричать, хотя слов уже никто не разбирал, потому что он задыхался от негодования. В ответ на крики префекта в зале послышались смешки. Потом встал один из Гынжей, уже немолодой человек с белой бородкой, но густыми и все еще черными бровями, и сказал:

— Прошу прощения, товарищ секретарь, я тоже не брал слова. Но мне все же хочется сказать о монахинях из Извоаре. Поэтому я и прошу слова. То есть, не только я, но все Гынжи просят слова. Все Гынжи в этом зале просят слова. И не только они. Запишите и моего брата Ифтодия Гынжа, его вчера убили в лесу сектанты: я буду говорить от своего имени, а потом скажу несколько слов и за него, за убитого и еще не похороненного. Запишите и товарища Мардаре, примаря из Блажини, которого тоже убили…

В зале воцарилась мертвая тишина. Все сидели в оцепенении, даже Бушулянга притих и снова сел за стол, взял своими толстыми пальцами кувшин с водой, налил стакан и выпил до дна. Лику Орош заглянул в список и вызвал очередного оратора. Это был худой, сухонький человек средних лет в старом плаще, туго подпоясанном кожаным ремнем. Лицо его горело, как будто он был на ветру, во взгляде была какая-то сдержанная, но грозная сила.

— Товарищи, — начал он громко и горячо, — вы все меня знаете, я Добре Добре… По моим сведениям, товарищи Бушулянга и Бэрбуца вчера побывали в Темею, они ездили туда рано утром на машине префектуры. Там они совещались с примарем и еще кое с кем. Разговор состоялся у примаря на дому, и в нем принял также участие тамошний батюшка Гиок. А говорили они все об одном: как помешать нам победить на выборах… Как же это понимать, товарищи? Префект Бушулянга — наш префект, поставленный нашим правительством. А выходит, что он за других старается? Товарищ Бэрбуца прибыл сюда от нашей партии, а на поверку получается, что он представляет интересы буржуев?

Из зала кто-то крикнул:

— Можно задать вопрос?

— Можно, — сказал Орош.

— Откуда товарищу Добре Добре известно то, что он сейчас сказал? Это же тяжелое обвинение… Нужны доказательства!

Добре Добре ответил:

— Это точно, нужны доказательства. И они есть, товарищи. Не забывайте, что в Темею, кроме кулаков и богачей, проживают еще и батраки. И мое сообщение — истинная правда. Мне принес его мой родной брат Добре Варнава, который батрачит у Герлеску, помощника примаря Икима из Темею. Вот так-то… Мой братан сообщил мне еще кое-что… Я уже все передал товарищу Орошу…

Префект молча сидел за столом, не поднимая головы. Я изредка на него поглядывал: он делал вид, что все это его не касается. Бэрбуца тоже почему-то сохранял невозмутимое спокойствие. Мне даже показалось, что он ухмыляется. Во всяком случае, ни тот, ни другой не проявляли никаких признаков беспокойства.

Вскоре пришла очередь Гынжей. Первым из них выступил тот самый старик с белой бородой и густыми, совсем еще черными бровями, который уже просил слова. Теперь он, в сущности, продолжил свое выступление:

— Нас, Гынжей, знают все. Мы люди простые, хлеборобы. Грамоте мы не обучены. Но у нас есть глаза, и мы всегда держим их открытыми. Вот мы и видели все, что делается вокруг нас, и поняли, что надо держаться вместе с коммунистами. Кто наши враги? Их не нужно долго искать. Они сами показывают свое лицо. Нам не нравится префект Бушулянга. Нам не понравился и товарищ из Бухареста, который прячет свои глаза за темными очками. Почему он их прячет? Разве они у него больные? Может, он не любит, чтобы люди прямо смотрели ему в глаза? Я не знаю, что собираются здесь говорить другие Гынжи. Но одно я знаю: мы все хотим довести дело до конца. Раз уж зашла речь о префекте и Бэрбуце, то мы хотим высказать свое мнение: это плохие люди. Более того, они нам совсем не товарищи. Если нужно будет, мы представим и другие доказательства. За доказательствами дело не станет…

Бэрбуцу наконец проняло. Он вскочил и попросил немедленно предоставить ему слово.

Собрание пошло по неверному пути, заявил он. Сделаны странные и совершенно бездоказательные утверждения. Надо дать им отпор. Кто-то пытается бросить тень на префекта. Кто-то пытается поставить под сомнение даже его, прибывшего из центра с особыми полномочиями. Этому надо положить конец. Немедленно.

Орош спокойно выслушал Бэрбуцу и предоставил ему слово. Бэрбуца, видимо, этого не ожидал и даже несколько растерялся. Потом он взял себя в руки и вышел на трибуну.

Бэрбуца начал с того, что еще в Бухаресте, в министерстве внутренних дел, его предостерегали: в уезде Телиу происходят странные вещи, некоторые члены партии, например Гынжи, понятия не имеют о партийной дисциплине и распустились. А некоторые партийные органы, которые он сейчас не назовет — тут дело особенное, и оно подлежит рассмотрению только в высоких инстанциях, — эти органы почему-то пытаются скомпрометировать префекта Бушулянгу. А ведь это очень энергичный работник. К тому же он пользуется доверием весьма высокопоставленных и авторитетных лиц в Бухаресте. Все обвинения против префекта ложные. Чего стоят, например, инсинуации о женском монастыре и дружбе с монашками? Где факты? Префект Бушулянга вместе с ним, Бэрбуцей, ездил по уезду. Нормальный это факт, товарищи? Совершенно нормальный. Они ездили по селам, разъясняли политику партии и ее задачи. Нормально? Абсолютно нормально. И вот они устали от разъездов. Это естественно? Да, разумеется. Кто станет отрицать, что и коммунисты устают и нуждаются в отдыхе, как все прочие? И Бэрбуца продолжал примерно так: — Мы устали. Где же мы могли отдохнуть, подкрепиться, а главное, переспать спокойно? У крестьян не хватает хлеба даже для себя. Что же касается ночлега… Кто может обязать нас останавливаться на ночлег в холодных избах, где к тому же можно еще набраться вшей? Словом, все обвинения, которые мы здесь выслушали, — сущая чепуха. Вот если бы речь шла о политических ошибках, дело другое. Впрочем, политические ошибки в Телиу есть. Давайте рассмотрим одну из таких ошибок, она была совершена только вчера. На каком основании Гынжи самовольно арестовали Босоанку и Косымбеску? Жалобы на них следовало передать органам прокуратуры, а не производить самовольные аресты честных граждан. А история со «свидетелями Иеговы»? Эти бородачи отнюдь не враги новой власти. Они религиозные маньяки, их надо жалеть, а не арестовывать. Чем, собственно, провинились эти сектанты? Они охотились за лисами. Гынжи это увидели и вместо того, чтобы оставить бородачей в покое, обрушились на охотников, связали их и привезли в Телиу. Кстати, тут надо выяснить еще один вопрос: кто убил Ифтодия Гынжа? Собственно, и тут нет никакой тайны: Ифтодия Гынжа убили его сородичи. Почему? Возможно, что это произошло случайно, так как Гынжи не умеют обращаться с оружием. Во всяком случае, нет сомнения, что ни сектанты, ни монахи из скита Молифт политикой не занимались. Гынжи, правда, уверяют, что нашли там оружие. А где доказательства, что оно найдено именно там, у монахов, а не в другом месте? Говорят, что батюшка Калистрат Грэмада и бывший легионер инженер Марей Косымбеску — одно и то же лицо? Может быть… Сам по себе этот факт ничего не значит. Ясно лишь одно: товарищ Орош ведет себя неосторожно. Он ведь не Гынж, ему не помешало бы вспомнить о своей партийной ответственности, о своем партийном билете. А если окажется, что Гынжи ошиблись? Отвечать будет и Орош. Прежде всего Орош. Так что ему лучше было бы освободить всех арестованных и спокойно ждать расследования. Если выяснится, что эти люди все же виновны, их успеют привлечь к ответу. Никто не уйдет от ответа. Да, да, никто…

Бушулянга слушал выступление своего друга с явным удовольствием. У префекта даже изменилось выражение лица. Мне казалось, что я читаю его мысли: «Все уладится. Я и на этот раз выйду сухим из воды».

Орош слушал Бэрбуцу с непроницаемым видом. Я бы, конечно, так не смог, но Орош проявлял необычайное терпение. И он был, вероятно, единственным человеком в зале, который умудрялся сохранять полное спокойствие. Потому что, едва только Бэрбуца закончил свою речь, к столу президиума подошел один из Гынжей и, глядя Орошу в лицо, спросил:

— Товарищ секретарь, а теперь уже можно их вязать?

Орош не успел ответить. С улицы донесся какой-то шум, потом крики. Мы не успели опомниться, как в зал ворвалась толпа крестьян из Блажини — я узнал их сразу. Они были очень возбуждены и говорили все сразу. Нетрудно было понять причину их возбуждения, когда мы увидели, что они приволокли с собой трех человек, связанных веревками.

— Вот они, товарищ секретарь! — закричал один крестьянин, темнолицый, заросший черной щетиной. — Вот братья Чиорану, которые убили нашего примаря товарища Мардаре! Вот сыновья боярина Леонида Чиорану из Кырну!

Орош спросил:

— Они оказывали сопротивление?

— Еще как! Но это им не помогло…

На улице взревел автомобильный мотор. Я вспомнил, что там стояла машина префекта. В суматохе мы совсем забыли о префекте и его друге Бэрбуце.

— Они удрали! — громко объявил один из Гынжей, выглянув в окно. Префект Бушулянга и Бэрбуца драпанули…

— Вряд ли, — спокойно сказал Орош. — Скорее всего, они просто поехали в префектуру, чтобы позвонить в Бухарест. Что ж это никто не заметил, как они вышли отсюда?

— Они драпанули через заднюю дверь, — сказал один из дежурных активистов. — За столом президиума есть дверь, выходящая во двор. Вот за этим плюшевым занавесом…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Братья Чиорану сидели связанные на полу, неподалеку от стола президиума. Вышло так, что их поместили у наших ног. Я нет-нет да и поглядывал на арестованных. Они уже пришли в себя. Страх, что с ними могут расправиться без суда еще по дороге в Телиу, прошел. Они с любопытством оглядывали зал и нас, сидящих за столом президиума, и на их свежевыбритых холеных лицах застыло выражение презрения и откровенной ненависти. Только один из них — это был, вероятно, самый старший — выглядел пришибленным. У него, как видно, был сильный насморк, а так как руки были связаны, он не мог как следует высморкаться. Может быть, из-за этого он выглядел жалким. Но и он все же владел собой и не хотел обращать на себя чьего-либо внимания, боясь показаться смешным. (В сущности, у каждого человека бывают в жизни моменты, когда он готов терпеть любые неудобства, лишь бы не показаться смешным.)

Орош объявил перерыв на полчаса, и зал быстро опустел. Все устремились в буфет, надеясь найти там хоть какую-нибудь еду или, на худой конец, стакан горячего чаю. В зале остались лишь Гынжи, которые собрались в углу и о чем-то между собой совещались. Остались и два-три человека из тех, что привезли братьев Чиорану; они охраняли арестованных. Мне не хотелось идти в буфет, и я продолжал сидеть за столом президиума. Поглядывая на братьев Чиорану, я думал, вспоминал… Я думал о том, что все фашисты, которых я видел, когда счастье от них отвернулось, выглядели одинаково жалкими и растерянными. Как непохожи они были на себя! Как быстро приходили в уныние… Люди, разные есть на свете люди… Да, вот и эти, они ведь тоже люди… Политика разделила наше поколение на два враждующих лагеря. Мы боролись с правыми, а правые боролись с нами, левыми. Борьба шла не только в печати и на собраниях, она перешла на улицы, на темные лесные тропы, вместо слов все чаще раздавались выстрелы. Началось это не сегодня и даже не вчера. Это началось у нас, в Румынии, еще задолго до второй мировой войны. А как заносчивы были они в те годы, когда не только им самим, но всем, всем казалось, что Румыния обязательно будет фашистской, а Кодряну, объявивший себя вождем, «капитаном», неминуемо станет фюрером Румынии. И даже уже после того, как Кодряну убили — его убил Кароль II, который сам решил стать румынским фюрером, — легионеры все еще не потеряли своей спеси и при каждом удобном случае, не задумываясь, убивали своих противников. Да, убивали. Это был их единственный политический аргумент: убийство…

Проклятая память! Я ничего не забыл…

Уже после смерти Кодряну, когда казалось, что «Железная гвардия» разгромлена навсегда, полиция арестовала преемника Кодряну — Хорию Симу. Хория Сима был организатором убийства румынского премьер-министра Арманда Кэлинеску осенью тридцать девятого года. Его должен был бы судить военный трибунал за убийство. Но у него нашлись влиятельные заступники. Самым влиятельным из них был посол гитлеровской Германии в Бухаресте. Румынские министры решили, что политический момент не таков, чтобы Хория Сима получил по заслугам. Один из всесильных министров вместо того, чтобы отправить террориста в трибунал, приглашал его к себе на обед и вел с ним политические переговоры.

Полицейские выводили Хорию Симу из тюрьмы, сажали в автомашину и привозили к министру домой. Там арестованного ждал изысканный обед, во время которого министр вел с фашистом переговоры о новом альянсе правительства с легионерами. После кофе министр провожал Хорию Симу до дверей, где дожидались полицейские, чтобы отвезти его обратно в тюрьму.

Эти переговоры, как выражались в те времена газеты, «увенчались успехом». Хория Сима вместо того, чтобы предстать перед судом, попал на министерскую скамью. Его назначили помощником министра просвещения профессора Петре Андрей.

После 6 сентября 1940 года, когда легионеры официально пришли к власти, молодчики Хории Симы заставили профессора Петре Андрей принять яд. А в Бухаресте, после того как они убили профессора Николае Иоргу и профессора Вирджила Маджару, они пытались казнить и того министра, который так радушно угощал обедами Хорию Симу в те дни, когда тот сидел в тюрьме. Лишь случайно этот министр избежал казни. Теперь, когда Хория Сима был хозяином положения, он, конечно, не собирался приглашать бывшего министра к себе на чашку кофе — он хотел отправить его туда же, куда он уже отправил Петре Андрей, Иоргу и Маджару.

Я ничего не забыл…

27 ноября 1940 года Бухарест узнал о кровавой расправе, которую учинили легионеры над своими противниками, узниками военной тюрьмы «Жилава».

Город был потрясен.

Началась паника.

Все понимали, что дело не ограничится «Жилавой» и что убийства без суда и следствия будут продолжаться.

Кто теперь на очереди?

В час дня стало известно, что труп профессора Николае Иорги найден в канаве неподалеку от Бухареста. Вечером того же рокового дня мы узнали и об убийстве профессора Вирджила Маджару.

И вот — Бухарест, «Кафе де ля рэ». Ноябрь 1940 года. На другой день после расправы над Иоргой и Маджару кафе переполнено. Все обсуждают вчерашние убийства. Прислушавшись к разговорам, ведущимся за столиками, вы услышали бы, что кругом повторяют одно слово: «Убийцы!.. Убийцы!.. Убийцы!..»

В кафе входят одетые в форму «Железной гвардии» поэт Радомир, которого легионерское правительство назначило недавно генеральным директором румынских театров, Хаиг Актериан, директор Национального театра, и писатели — члены «Железной гвардии»: Карианопол и Андрееску, тоже получившие какие-то должности в управлении театров. Железногвардейцы подражают во всем немецким офицерам: заказывают пиво и пирожные. Они выпивают пиво, съедают пирожные, выкуривают по сигарете и уходят. Они ни на кого не смотрят и ни с кем не раскланиваются. Их лица сияют.

Вскоре появляется еще один писатель — Думитреску, который тоже не снисходит до того, чтобы поздороваться. Он не в форме, но в петлице его пиджака — значок «Железной гвардии», зеленый крест. Он обращается к человеку, который сидит рядом со мной:

— Радомир здесь?

— Он был и ушел.

Думитреску ухмыляется и спрашивает:

— Большой день сегодня, не так ли? Исторический день!

Никто ему не отвечает. Он мрачнеет и уходит не попрощавшись.

Мой знакомый спрашивает меня:

— Разве ты с ним не разговариваешь?

— Нет.

— Кажется, вы были дружны?

— Кажется…

— Вы давно знакомы?

— Лет двадцать…

В кафе входит другой легионерский поэт. Он в зеленой рубашке. Усаживается за наш стол.

— Что скажете? Великие события!

Он выглядит таким счастливым, будто выиграл крупный куш по лотерейному билету. Человек он со странностями, но, несомненно, даровит. Он не только поэт, но и хороший математик и даже преподает в университете. Чему он радуется? Тому, что убито два университетских профессора?

Поэт говорит:

— Профессора Иоргу давно следовало убрать…

— Почему? Ведь он крупнейший румынский историк, большой ученый. Другого такого нет в Румынии.

— Какое это имеет значение? Иорга писал статьи против Кодряну. Правильно поступили ребята, что наказали его.

— А Маджару? Что сделал Вирджил Маджару?

— Маджару был франкмасоном. Агентом еврейско-масонского капитала.

Я смотрю на человека, сидящего рядом со мной, и почти не верю своим глазам. Он поэт и математик. А разговаривает как обыкновенный погромщик. Он продолжает:

— Мне очень жаль, что избежали казни франкмасон Россети, критик Виану и Михаил Раля.

— Но ведь все они — замечательные люди, гордость нашей культуры. К тому же вы, кажется, дружили с ними. Мне помнится, Россети был вашим первым издателем, а Виану написал целую книгу о вашей поэзии. По-моему, вы с Виану чуть ли не друзья детства…

— Все это было давно. После нашей победы я решительно порвал с прошлым. Меня больше не интересуют стихи, которые я писал когда-то. Видимо, не случайно их так расхваливали все эти евреи. Теперь я легионер, участвую в ночных походах. Кроме того, я надеюсь скоро получить кафедру в университете. До сих пор я был простым преподавателем, но Брэиляну обещает сделать меня заведующим кафедрой.

— Если вы получите кафедру, это будет неплохо! Вы ее заслужили. Но какое это имеет отношение к профессору Россети, к Тудору Виану, к Михаилу Рале? Почему вы так хотите, чтобы их убили?

— Россети следует прикончить за то, что он служил королю. Что касается Виану, то он не чистокровный румын, следовательно, его литературная деятельность опасна для румынской культуры. А Раля? Это же коммунист. А потом, я не могу простить ему, что, будучи министром, он ничего для меня не сделал. Раля был министром труда, он мог бы устроить мне какую-нибудь синекуру. Но он этого не сделал…

Как легко призывать к убийству! Но как изменились эти люди, когда смерть стала угрожать им самим! Я видел немало таких людей… Я видел их в пору успехов и в пору падения.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Проклятая память! Я ничего не забыл…

Лагерь под Тыргу-Жиу. Зима 1942 года.

Утро. Второй день рождества.

По лагерю с раннего утра распространился слух: «Сюда везут легионеров! Первая группа уже находится у ворот. Они проходят контроль».

Выйдя во двор, мы увидели, что сержант Заиц конвоирует трех человек. Они уже побывали в канцелярии, где оформляют новоприбывших. Все трое хорошо одеты. Все трое, судя по лицам, в отличном настроении: можно подумать, что они возвращаются с веселой пирушки.

Вскоре мы узнаем, что все трое — бывшие участники легионерского движения. Антонеску почему-то распорядился посадить своих бывших союзников. Один из них подходит к нам и представляется: профессор Радулеску. Он возмущен:

— Меня взяли сегодня ночью дома. Я как раз собирался попробовать винцо, которое шурин прислал мне из Драгашаня. Возмутительно! Ворваться к человеку в дом среди ночи и отправить его в лагерь. Разве я преступник? Я легионер! Вот и вся моя вина…

— Разумеется, — отвечает ему журналист Бенкиу. — Вы не преступник. А я разве преступник? Я еврей, вот и вся моя вина.

— Ну, это совсем другое дело, — говорит легионер. — Если вы еврей, ваше место в лагере. Но я-то ведь не еврей, я националист. За что же меня сажать в лагерь?

Характерный тип. Он до сих пор еще не разучился разговаривать безапелляционным тоном. Он отвратителен. Отвратительны даже его густые, закрывающие всю верхнюю губу усы, которые он все время подкручивает то справа, то слева.

Два его товарища беспрестанно курят и после каждой затяжки почему-то плюются, так что на снегу вокруг них появляется большой желтый круг. И эти двое считают себя интеллигентами: один из них врач, другой — чиновник из префектуры. Я вижу, что в лагере они быстро опустятся, не будут ни бриться, ни чистить зубы до самого своего освобождения.

Заключенные евреи в панике.

— Что делать? Теперь уж обязательно легионеры отыграются на нас!

Другие подбадривают себя:

— Какие легионеры? Их всего-то три человека. Больше не будет. Эти, наверно, в подпитии обругали Антонеску.

Но в одиннадцатом часу всякие сомнения отпадают: к воротам лагеря подвели новую группу. Человек тридцать, если не больше. Все легионеры. Их привезли из Турну-Северина.

Вскоре прибывает еще одна группа — из Крайовы. Затем еще человек десять под охраной жандармов входят в ворота лагеря. Между внешними и внутренними воротами собралась небольшая толпа заключенных: они с интересом наблюдают за процедурой водворения в лагерь новичков. Майер с моноклем нервно перебегает от одного знакомого к другому. Каждому он задает один и тот же вопрос:

— Что делать? С этими бандитами шутки плохи. Ночью они могут нас прикончить.

— Тем лучше. Человек умирает только один раз. Рано или поздно это ведь все равно произойдет!

Майер с моноклем возмущен:

— То есть как это — тем лучше? Я, например, вовсе не хочу умирать. Почему я должен умереть? С какой стати?

Легионеры у ворот оживлены и даже веселы. Легионеры из Буковины — все как на подбор молодые, высокие парни в остроконечных кушмах и длинных до пят сермягах — подходят к забору, отделяющему их от внутреннего двора, и смотрят на нас.

— Есть тут жиды? — спрашивает один из них. — Мы соскучились по жидовской крови!

Ему отвечает Леон Браву, о котором говорят, что он сам еврей:

— Есть, братцы. Я давно вас жду. Я вам их всех покажу…

Он хотел бы обнять своих «братьев», но не может этого сделать — мешает колючая проволока.

Один из легионеров с подозрением оглядывает Леона Браву и спрашивает:

— А ты сам-то не еврей? Что-то у тебя не очень-то румынская физиономия…

Леон Браву возражает:

— Нет, друзья. Я легионер из Ясс и посажен сюда за легионерскую веру.

Евреи, присутствующие при этой сцене, набрасываются на Леона Браву с криками.

Кто-то из них изловчился и плюнул ему в лицо. Он вынимает платочек, вытирает плевок и говорит сквозь зубы:

— Погодите! Дайте только моим товарищам войти в лагерь. Вы мне за все заплатите!

Снова возмущенные крики, плевки. Дежурный офицер приказывает:

— Немедленно разойтись! Не подходить к забору и к воротам. Буду стрелять без предупреждения!

Люди расходятся, но никто не уходит в свой барак. Все остаются во дворе и издали наблюдают за происходящим.

Толпа легионеров растет. Привезли еще одну группу.

— Эти из Бухареста, — говорит Симон. — Пойдем к забору. Офицер ушел. Интересно все-таки, кого привезли?

Подходим к забору. В толпе легионеров я узнаю бывшего министра просвещения Траяна Брэиляну, бывшего директора газеты «Кувынтул» профессора П. П. Панаитеску, бывшего посла Румынии в Риме Жана Виктора Вожена, идеолога «Железной гвардии» Эрнеста Берню и своего старого знакомого, автора легионерского гимна поэта Радомира.

Траян Брэиляну, сутулый старик с небритым отекшим лицом, выглядит больным и несчастным. В руках у него чемодан и еще какой-то пакет. Рядом с ним — профессор Панаитеску в черном пальто до пят, в каракулевой серой кушме и меховых перчатках. Совсем жалко выглядит Эрнест Берня. Он уселся на свой чемодан, закрыв лицо руками; кажется, он плачет. Один Виктор Вожен держится свободно и даже нагло: он нервно прогуливается взад и вперед, бросая на окружающих презрительные взгляды.

Радомир в сером пальто с меховым воротником, в большой кушме, надвинутой на лоб, лица почти не видно, поблескивают только очки. Он тоже небрит, и я не без злорадства думаю, что автор «Святой легионерской молодости» теперь долго не будет бриться, обрастет рыжей бородой и станет похож на раввина.

Вот уже двадцать лет я знаю Радомира. Он всегда ходит, низко опустив голову, как свинья, готовая рыться в любых отбросах. Впрочем, в те времена, когда он мог открыто щеголять в зеленой рубашке, он высоко задирал голову. Но те времена прошли.

В лагере нарастает напряжение. Ко мне подходят старик Шутц, Майер с моноклем и другие.

— Что делать? Ночью железногвардейцы нас перережут.

— А что вы предлагаете?

Майер с моноклем говорит:

— Запрем двери и попробуем забаррикадироваться изнутри.

— Нельзя. Двери запирать запрещено.

Поняв, что я не могу им дать никакого совета, кто-то из группы говорит:

— Пойдемте к господину Виктору Ефтимиу.

И они уходят к Виктору Ефтимиу.

К вечеру все легионеры водворены в лагерь.

Большинство из них будет жить в пустых бараках в глубине лагеря, но бывшие министры и другие важные персоны получают места в бараках демократов.

Там, где живу я, почти все заключенные — евреи. У нас есть две свободные комнаты, и в них поселяются шесть легионеров. Седьмого приглашают в свою комнату Леон Браву и Жан Албеску. Молодой легионер со свирепой физиономией радостно принимает приглашение.

И вот я снова прогуливаюсь по главной лагерной аллее. Навстречу мне идет бывший министр Р., он всегда выходит погулять перед ужином.

Я спрашиваю:

— Вы видели легионеров?

— Да. Я еще в Бухаресте знал, что их будут отправлять в лагерь.

— Очередной маневр Антонеску?

Р. молчит. Он явно побаивается новичков.

— Они опасны… Даже сейчас они еще опасны…

У Р. есть все основания бояться легионеров: он дважды был в их руках и оба раза уцелел только чудом.

Наступает вечер. Надо идти ужинать. Но многим в лагере сегодня не до еды.

Ко мне подходит легионер Эрнест Берня и просит дать ему какую-нибудь книгу.

— Вряд ли мне удастся заснуть.

Его арестовали два дня назад. У него трое детей, все девочки. Когда его забрали из дому, одна из них была тяжело больна. У Берни совершенно несчастное лицо.

— Чего от меня хотят? Я давно отказался от своей политической деятельности. Да, я был другом Кодряну. Может быть, даже самым близким другом нашего Капитана. Но после смерти Кодряну я ведь даже не участвовал в делах «Железной гвардии». Я поступил на службу в министерство иностранных дел, чтобы кормить семью. Когда Хория Сима пришел к власти, он даже не вспомнил обо мне. Он считал меня предателем. Если бы Антонеску не подавил восстания Хории Симы, легионеры наверняка прикончили бы и меня. За что же Антонеску арестовал меня?

Он садится на мою койку. Плачет, не стыдясь своих слез. Я предлагаю ему сигарету, но он не курит. Я смотрю на него: не мужчина — тряпка.

Неожиданно ловлю себя на мысли, что мне его жалко. Но тут же вспоминаю, что этот человек был в свое время правой рукой Кодряну, что он писал статьи и книги, призывающие к убийству. Этот человек даже не подумал выйти из «Железной гвардии», когда трое железногвардейцев выстрелили в спину премьер-министру И. Г. Дуку на перроне синайского вокзала. Человек этот не вышел из «Железной гвардии», когда банда железногвардейцев, вооруженных револьверами и топорами, ворвалась в больничную палату, где лежал беспомощный, больной Михаил Стелеску. Они всадили в него несколько десятков пуль. Он обиделся на «Железную гвардию» только тогда, когда она дорвалась наконец до власти и не сделала его министром. Он заявил о своем уходе лишь на другой день после того, как эта организация потерпела крах в своей попытке захватить власть в стране в январе сорокового года.

Как легко проповедовать убийство!

— Вас, наверно, освободят, — говорю я вслух. — Поживете здесь несколько недель, а потом отправитесь домой, к семье…

— Вы так думаете?

— Уверен!

— А я боюсь, как бы меня здесь не убили. Я уже был однажды в тюрьме и видел, как убивали заключенных. Я очень боюсь, что меня убьют…

Говоря это, он весь дрожит, как будто у него начался приступ лихорадки.

— Мои дети… Мои бедные девочки… Я все время о них думаю… Дайте мне книгу… Все равно я теперь ни за что не усну…

Я показываю ему свои книги. Он выбирает приключенческий роман и уходит.

После его ухода меня посещают братья Арая.

Судя по фамилии, братья — македонцы. Они служащие министерства иностранных дел. Разыгрывают из себя дипломатов: разговаривают медленно, многозначительно.

Мои бедные стулья кажутся им неподходящими, и они предпочитают стоять. Что ж, эти стулья и в самом деле не похожи на кресла из министерских кабинетов.

— Нас арестовали в министерстве, — говорит старший брат. — За что? Мы ни в чем не повинны. Мы никогда не были легионерами. Никогда не занимались политикой. Мы профессиональные дипломаты. Политика правительства — это наша политика. Устав министерства не позволяет нам иметь собственные политические воззрения. Мы находимся на государственной службе и должны подчиняться уставу. Наверное, кто-то написал на нас ложный донос. Кто-нибудь из тех, кто нам завидует. Будьте спокойны, мы здесь долго не останемся! Несколько дней, и все выяснится. Уж тогда мы обязательно дознаемся, кто написал на нас донос, и потребуем у него удовлетворения по всем правилам кодекса чести. Мы никогда не отступали от кодекса чести.

Меня развлекло напыщенное и глупое самодовольство братьев Арая. Меня всегда забавляли люди напыщенные и склонные к декламации. И я немедленно начинаю им подыгрывать:

— Уважаемые господа, я очень сожалею, что не имел чести лично знать вас раньше. Поверьте, я совершенно счастлив, что мы с вами познакомились, хотя и при несколько печальных обстоятельствах. Очень прошу вас снять пальто и оказать мне честь выпить у меня по чашечке кофе.

Молодые люди в восторге. Они снимают пальто и милостиво соглашаются выпить по чашечке кофе. В свою очередь они угощают меня сигаретами «Папастратос». Это большая редкость в лагере. Выпив кофе, они удаляются, пообещав зайти в другой раз.

Вслед за братьями Арая является еще один новый жилец нашего барака. У него большая, круглая, наголо выбритая голова и маленькие колючие глазки. Одет он как спортсмен, собирающийся на лыжные состязания: великолепные лыжные ботинки, куртка, брюки, шерстяной шарф. Он, по-видимому, единственный из всех легионеров, который не очень-то расстроен тем, что произошло. Я знаю этого человека давно, так что ему нет надобности представляться.

— А почему я должен расстраиваться? Поживу здесь денька два-три и уеду домой. Мой дядя, генерал Попеску, и мой двоюродный брат, полковник Никулеску, заверили меня: «Ты, Нику, ни о чем не беспокойся. Разве мы в этой стране уже ничего не значим? Даже если бы ты совершил убийство, мы вытащили бы тебя из тюрьмы. А ведь ты ничего дурного не сделал!» И они правы. Что я сделал? Я был легионером. Ну и что? Я носил зеленую рубашку. Ну и что? Сам Антонеску щеголял в зеленой рубашке. Когда правили легионеры, я заработал немного денег. Ну и что? Разве я один зарабатывал? Разбогатели и другие. У евреев я отобрал одну-единственную лавку и перевел ее на имя своей жены — на мое имя нельзя было: я государственный служащий! Ну и что? Как будто только я один отбирал лавки у евреев! Если начнут сажать в лагеря всех, кто этим занимался, и десяти лагерей не хватит. Мой дядя и мой двоюродный брат заверили меня, что я могу быть совершенно спокоен. Придется отсидеться здесь несколько дней. Подумаешь! Я готов посидеть и два-три месяца, отдохну от всей этой суматохи, только и всего…

— Однако, — прерываю я его разглагольствования. — Многие опасаются, как бы их здесь не расстреляли.

— Это их личное дело! Пусть их расстреливают! Меня это не касается.

— Почему?

— Неужели вы думаете, что меня тоже могут расстрелять? Никогда! Я позвоню своему дяде, позвоню двоюродному брату, и они все уладят.

— Как вы им позвоните?

— Очень просто — по телефону. Я вызову их по телефону.

— А где вы возьмете телефон?

— Разве в канцелярии нет телефона? Я уже договорился с полковником. После вечерней поверки придет солдат из охраны и проводит меня в канцелярию. Я позвоню в Бухарест. Сначала я буду разговаривать с ней целый час. Надо ее успокоить. Скажите, а братья Арая уже приходили к вам? Это не они сейчас прошмыгнули в дверь?

— Да, они были здесь.

— И наверно, уверяли вас, что они не легионеры?

— Разговор шел о самых разных вещах. Но, кажется, была речь и об этом…

— Ну, знаете, вот это уже нахальство! Да я ведь был с ними, когда началось восстание Хории Симы. Мы вместе залезли на крышу министерства, и я еле уговорил их не открывать стрельбу по королевскому дворцу! Они хотели палить по дворцу из пушки…

— А где они взяли пушку?

— Это была зенитка, установленная на крыше. Братья Арая во что бы то ни стало хотели открыть стрельбу по королевскому дворцу. У них даже снаряды были. Но вскоре выяснилось, что они не умеют стрелять. Они никогда не были в армии. Между нами говоря, я тоже не проходил военную службу. Сами понимаете: дядя, двоюродный брат… Если у тебя есть высокопоставленные родственники, все можно устроить… Который теперь час? Девять? Мне пора… Иду говорить по телефону…

И он уходит.

В коридоре стоит маленький приземистый человек. Природа наградила этого человека двумя горбами — одним спереди, другим сзади. Впрочем, он не только горбун, но и хромой — одна нога у него короче. Голова длинная, похожая на лошадиную, на этом горбатом теле она особенно безобразна.

Мой друг, журналист К., заметил горбуна, как только легионеры вошли в лагерь.

— Посмотри на этого красавца с двумя горбами. Лет двадцать тому назад, когда я еще был студентом — мы с ним из одного города, из Браилы, — он был моим соперником в любви.

— И вышел победителем?

— Вот именно.

И мой друг рассказывает мне давнюю романтическую историю. Героиня — молодая красивая студентка. Мой друг надеялся ее покорить. Когда мужчине восемнадцать, он надеется покорить каждую женщину, которая ему приветливо улыбнулась. Но на этот раз все выяснилось очень быстро: К. встретил свою Дульцинею в городском парке рука об руку с горбатым донжуаном. Любопытная это была пара: студентка — длинноногая, стройная, а горбун — низенький и толстый. Голова его была чуть ли не на уровне ее бедра. Тем не менее они шли, тесно прижавшись друг к другу, как и подобает влюбленным…

— Он женился на ней?

— Ничего подобного. Он вскоре ее бросил. Я уехал в Париж и больше ее не встречал. А Василе Сурду — так зовут этого горбуна — я как-то видел на параде «Железной гвардии». У него был высокий чин в легионерской организации. Он шагал во главе целого батальона зеленорубашечников, затянутый в блестящие ремни и обвешанный со всех сторон револьверами. Это был батальон так называемых «железных ястребов». Как, по-твоему, можно из такого человека сделать ястреба?

— Любопытно, что иные физически неполноценные люди питают склонность к насилию. Они охотно примыкают к тем, кто проповедует насилие и кровопускание.

— Помнишь ли ты Арама Д.?

— А как же! Маленький, щупленький, с черными усиками. У него всегда было такое выражение лица, будто он вот-вот упадет в обморок.

— Помнишь, какие статьи он печатал в еженедельнике «Огненный цветок»?

Я запомнил одну-единственную. Она поразила меня своим названием: «Гимн крови». В ней он прославлял войну и выражал презрительное сочувствие тем молодым людям, которым не посчастливилось умереть на полях сражений. Когда война началась, я как-то встретил автора на улице. «Как? — спросил я его. — Ты все еще ходишь в гражданском? Когда-то ты сожалел, что молодое поколение не имеет возможности сражаться. А теперь, когда война наконец началась, ты как ни в чем не бывало разгуливаешь по бухарестским улицам? Сотни тысяч молодых румын, которые не хотели войны, гибнут теперь в русских степях. А ты здесь?» — «Во-первых, — ответил он совершенно спокойно, — я не румын. Ты отлично знаешь, что я происхожу из армянской семьи. Во-вторых, я никогда не служил в армии. Меня освободили от военной службы по состоянию здоровья». — «Но ты ведь мог бы пойти на фронт добровольцем?» — «За кого ты меня принимаешь? Я не сумасшедший!»

И этот герой нашего времени носил зеленую рубашку. Но среди легионеров, прибывших в лагерь, его не оказалось.

Уже после того, как прозвучал сигнал отбоя, мы вдруг услышали какой-то необычный шум у ворот. Любопытные вышли из бараков и вскоре вернулись с новостью: в лагерь прибыли жандармы. С сегодняшней ночи они берут на себя охрану заключенных. Жандармов много — человек двести, а то и больше.

Вступив на территорию лагеря, жандармы прошли по главной аллее и направились к большому пустырю, который отделял лагерные постройки от кладбища. Вскоре мы услышали выстрелы: жандармы проводили ночное учение.

Среди заключенных началась паника. Забыв о сне, люди осторожно пробирались из одного барака в другой, тихонько стучались к знакомым и спрашивали:

— Как вы думаете, что означает эта стрельба? Уж не собираются ли они прикончить нас сегодня?

Стрельба продолжалась почти два часа. Потом над лагерем снова воцарилась тишина. Утром ко мне подошел Жак Берару:

— Представь, я не мог сегодня уснуть. Легионеры из соседней комнаты всю ночь ползали на коленях и громко причитали, умоляя господа бога, чтобы он спас их от расправы. Боже, какие трусы!.. И евреи из нашего барака тоже не спали всю ночь.

— Тоже боялись?

— Конечно. Но уже не жандармов, а легионеров.

— Почему же они боялись легионеров, если те сами всю ночь дрожали от страха?

— Смешно, конечно! Но евреи не забыли легионерские погромы. А уж если человеком завладел страх, не так-то легко от него избавиться.

Начались тревожные дни. Менее чем за неделю в лагерь привезли около трех тысяч легионеров. И все смешалось: демократы, журналисты, евреи, бывшие командиры легионерских отрядов.

Одним из немногих, кто не потерял самообладания, был писатель Виктор Ефтимиу. Он пригласил в свою комнату легионеров Вожена, Панаитеску, Брэиляну. Угостил их сигаретами и настоящим кофе. А потом приступил к словесной расправе.

— Нуте-с, — начал Ефтимиу. — Что вы теперь скажете о своих союзниках — гитлеровцах? Еще не надоели вам нацисты? Довольны ли вы поведением господина Киллингера? С тех пор как Румынией стал управлять посол Гитлера, барон фон Киллингер, все мы, выступавшие против фашизма и гитлеризма, оказались здесь, в лагере. Ну а вы? Вы-то что здесь делаете? Ведь это именно вы пригласили гитлеровцев в Румынию!

Панаитеску и Брэиляну молчат. В углу сидит Радомир. Он закутан в теплую шаль и выглядит еще более жалким, чем в тот день, когда его сюда привезли. Время от времени он снимает вспотевшие очки, протирает их, вытирает глаза.

Единственный из всей компании, кто еще пытается держаться нахально, — это бывший посол легионерского правительства в Риме — Вожен.

— Я в дружеских отношениях с самим Муссолини и с Гитлером. В пятницу я обедал с Киллингером. В субботу — с итальянским послом. А в воскресенье меня арестовали. Прежде чем отправиться сюда, я успел передать этим господам следующее: если фашистские державы позволят, чтобы меня держали здесь больше трех дней, пусть пеняют на себя! Пусть больше не рассчитывают на мою дружбу и помощь.

Виктор Ефтимиу усмехнулся:

— Что ж, поживем — увидим… А пока… не хотите ли составить пульку?

Бывший министр просвещения извиняется:

— Я не умею играть в карты. Я занимался только философией.

Панаитеску тоже не хочет играть. Радомир играть умеет, но он в таком состоянии, что не в силах сесть за карты. Он просит извинения и уходит. Виктор Вожен, дипломат и светский человек, разумеется, не отказывается от игры. Остальные уходят и присылают вместо себя доктора Трифою из Крайовы. Это тоже бывший легионер, награжденный высшими легионерскими орденами. Он рад, что ему представился случай развлечься и успокоить нервы. Однако нужен еще четвертый партнер, и Виктор Ефтимиу приглашает Майера с моноклем. Все четверо садятся за стол, и начинается игра. Командир легионерских отрядов доктор Трифою играет в паре с Майером, Виктор Ефтимиу — с Воженом.

Журналист Никушор Граур, который следит за игрой, вдруг говорит:

— Посмотрите на Майера с моноклем. Вот он и удостоился чести играть в карты с двумя легионерами. Если б ему это сказали год назад, его, пожалуй, хватил бы удар от радости…

Майер с моноклем спокойно возражает:

— Почему, господин Никушор? Что тут особенного?

Легионеры… Фашисты… Сколько раз в жизни встречал я этот извращенный человеческий тип! Вот вспоминаю, как в том же лагере находилась около года женщина, которую все называли принцессой. Она и в самом деле принадлежала к старинному аристократическому роду. В лагере ей отвели отдельную комнату. Почти никто ее не видел: она никогда не покидала свой барак. Никто с ней не разговаривал: она никого к себе не пускала. Два раза в день дежурный по кухне приносил ей еду — обед и ужин.

О принцессе рассказывали странные вещи. Когда мне назвали ее настоящее имя, я вспомнил, что несколько лет назад мне попался на глаза томик рифмованных признаний в любви Каролю II. Автором этих стихов была принцесса. Она влюбилась в короля еще в ранней юности. Стихи были изданы принцессой за свой счет на великолепной бумаге, специально выписанной из-за границы. Первый экземпляр с соответствующим посвящением влюбленная принцесса послала избраннику своего сердца.

Но король не счел нужным даже поблагодарить ее за подарок. Оскорбленная в своих лучших чувствах, она вступила в «Железную гвардию», которая вела борьбу с королем. Принцесса мечтала теперь только об одном: отомстить своему бывшему кумиру, отвергнувшему не только ее любовь, но и плоды ее вдохновения.

Так принцесса стала активной фашисткой. И не успокоилась даже после отречения короля и краха «Железной гвардии». Во время железногвардейского путча она действовала с особенной энергией. Ее хотели предать суду вместе с другими путчистами, но родственники предъявили прокуратуре медицинское заключение о том, что принцесса страдает психическим заболеванием и не может отвечать за свои поступки. Из предосторожности ее все же отправили в лагерь.

Здесь она не всегда жила в изоляции. Старые заключенные рассказывали, что сперва она часто разгуливала по главной аллее. Особенно ей нравились эти прогулки в лунные ночи. И вот однажды в лагере появился какой-то аферист, посаженный за крупное мошенничество. Был он молод, хорош собой. Увидав его, принцесса пришла в неописуемый восторг.

— У этого молодого человека голова бунтаря! — восхищенно сказала она бывшему министру Титяну, который в то время тоже был заключенным лагеря Тыргу-Жиу. — Я чувствую, что этот молодой человек мог бы влить свежую кровь в мои одряхлевшие жилы. Думая о нем, я становлюсь моложе. О, если б я могла его видеть почаще!

Но ей не повезло. «Бунтаря» вскоре перевели в другое отделение лагеря, куда заключенные из «первого класса» доступа не имели. Титяну решил поиздеваться над принцессой и стал посылать ей записки, якобы написанные «бунтарем». Эти послания бывший министр подсовывал под дверь комнаты принцессы. Состояли они, как правило, из самых банальных и пошлых любовных фраз. Но принцесса клюнула на эту наивную приманку. Каждый день она говорила Титяну:

— Я получила еще одно письмо. Бедный мальчик! Как он меня любит! Он не может встретиться со мной, но старается писать мне каждый день. Он великолепен, этот прирожденный бунтарь!

Титяну всем рассказывал о розыгрыше, и заключенные забавлялись: одни смеялись над принцессой, другие — над самим Титяну.

Пока Титяну был в лагере, принцесса продолжала получать любовные письма от своего «бунтаря». Но вот Титяну освободили, и письма прекратились. Принцесса некоторое время ждала, мучалась и наконец решила навести справки у начальника лагеря. Она попросилась к полковнику на прием.

— Где бунтарь? — спросила она полковника.

— Какой бунтарь, госпожа?

— Молодой человек с непокорной шевелюрой черных волос…

— Ах, этот? Его отправили на фронт. Как раз вчера я получил сообщение, что он погиб геройской смертью.

Услышав это сообщение, принцесса упала в обморок. Солдаты на руках перенесли ее в барак. В течение длительного времени из комнаты принцессы по ночам доносились всхлипывания: она оплакивала своего «бунтаря».

Прибытие легионеров несколько оживило принцессу. Она вышла на главную аллею. Здесь она встретила своего старого знакомого и единомышленника — поэта Радомира, бывшего дипломата Вожена, бывшего министра Брэиляну и профессора Панаитеску. Они долго прогуливались все вместе, и лагерный шпик Бурштейн заволновался. Он начал следить за легионерами, часами околачивался у барака, где жила принцесса. В конце концов ему повезло: он перехватил записку, которую принцесса послала своим единомышленникам. Бурштейн решил, что принцесса и легионеры готовят побег из лагеря, и немедленно донес об этом в Бухарест, минуя лагерное начальство.

Вскоре после этого события однажды вечером ко мне пришел журналист К.

— Слыхал новость?

— Какую?

— Начальник лагеря страшно взволнован. Он приказал раздать жандармам по кружке водки. И сам крепко выпил. Дело в том, что он получил приказ расстрелять пятьдесят легионеров.

— Откуда ты знаешь?

— Полковник сам рассказал об этом Виктору Ефтимиу. Разумеется, это строжайший секрет. Виновата во всем принцесса. Она послала легионерам какую-то записку, которую перехватил Бурштейн. Он написал донос в министерство внутренних дел. Михай и Ион Антонеску на всякий случай дали команду расстрелять легионерских вожаков.

— Где же их будут расстреливать?

— На пустыре, неподалеку от кладбища. Полковник очень напуган. Когда легионеры убили Арманда Кэлинеску, он получил приказ расстрелять нескольких местных легионеров. Приказ, разумеется, был выполнен. А потом, когда к власти пришел Хория Сима, бедняга полковник только чудом избежал мести легионеров. Ему смерть как не хочется снова впутываться в такие дела. Пока немцы хозяйничают в Румынии, нельзя знать наверняка, как еще все обернется. Но приказ есть приказ. Приказы не обсуждаются.

— Легионеры знают?

— Не думаю. Виктор Ефтимиу рассказал об этом только мне и еще одному человеку. А я пришел предупредить тебя, чтобы ты не пугался, если ночью жандармы явятся в ваш барак. Они придут за легионерами.

— А кого именно собираются расстрелять? Это уже известно?

— Приблизительно. Полковник назвал несколько человек: Панаитеску, Радомир, Вожен, Брэиляну. А также легионеров, которые живут в твоем бараке. Только смотри, никому ни слова!

— Я буду нем как могила.

К. уходит.

Через несколько минут появляется мой сосед по комнате Масслер в сопровождении Берару. Оба очень взволнованны.

— Слыхали?

— О чем вы?

— Этой ночью будут расстреляны пятьсот легионеров.

— Пятьсот?

— Да. Пятьсот человек.

— Кто вам сказал?

— Господин Р.

— А он откуда знает?

— Ему сказал Вожен. Дипломат ходит по лагерю бледный, потерянный.

— А откуда это известно Вожену?

— От Панаитеску.

— А Панаитеску?

— Кто-то открыл ему эту страшную тайну.

Масслер усаживается на свою койку. Берару уходит.

— Что вы на это скажете? — спрашивает Масслер.

— Что тут скажешь? Давайте-ка ляжем спать. Попробуем уснуть, если это нам удастся…

Мы молча раздеваемся и укладываемся в постели. Само собой, нам не спится.

Минут через пять в комнату вваливается еще несколько заключенных:

— Вы уже знаете?

— Что?

— Ночью будут расстреляны все легионеры.

— Кто вам сказал?

— Берару.

— А он откуда знает?

— От министра Ради.

— А Раля откуда?

— Ему сказал полковник.

— Успокойтесь, господа, ничего этого не будет. Это все пустая болтовня.

Гости уходят. Но минут через десять они возвращаются.

— Самую последнюю новость слышали?

— Что такое?

— Ночью будут расстреляны не только легионеры, но и демократы.

— А это откуда вам известно?

— Как откуда? Все уже знают. Весь лагерь.

Масслер испуганно вскакивает со своей койки. Один из наших гостей объясняет:

— В девять вечера было известно, что расстреляют легионеров. Но в половине десятого начальника лагеря вызвал по телефону Бухарест, и ему приказали, чтобы на каждых двух расстрелянных легионеров было расстреляно по одному еврею и по одному демократу. Таким способом правительство хочет отвести от себя недовольство гитлеровцев.

— Что ж, это логично… Но я все-таки хочу спать…

Гости уходят.

Масслер:

— Вы думаете, это возможно? Какой-то абсурд!

— А почему бы и нет? Все, что происходит с нами, абсурд. Почему бы и в самом деле не расстрелять нас?

Молчание. Робкий стук в дверь.

Входит Майер с моноклем. В руках у него шляпа.

— Можно?

— Пожалуйста.

— Ну, что вы на это скажете?

— Вы о чем?

— О нашем расстреле…

— Что я могу сказать? Я как раз собирался писать завещание.

— Значит, вы спокойны?

— Да нет. Но ведь человек умирает только один раз.

— Это вы мне уже говорили. Но я совсем не хочу умирать!

— Я тоже… Но если придется, тут уж ничего не поделаешь.

Он смотрит на меня с подозрением. Он не может поверить, что я говорю серьезно.

— Разрешите сесть?

— Прошу вас.

Он вешает шляпу на крючок, снимает пальто и бережно кладет его на стул.

— У вас тепло…

— Да. Симон достал небольшую вязанку дров. Когда стало известно, что нас расстреляют, я решил, что теперь уже не стоит их жалеть. — Я смотрю на часы и продолжаю: — Без четверти десять. До двенадцати осталось два часа пятнадцать минут. По крайней мере проведем эти последние два часа в тепле. После двенадцати для нас наступит вечный холод!

— И вам не жаль умирать?

— Конечно, жаль. Но еще больше мне жаль солдат из охраны. Бедные старики! Завтра им придется поработать! Несколько тысяч трупов — это ведь не шутка. Тем более земля-то мерзлая.

Майер с моноклем меняется в лице, он то краснеет как рак, то становится белым как бумага. Я насвистываю народную песенку. У Майера с моноклем дрожат руки. Он порывисто встает, быстро одевается, укутывает шею платком и уходит, даже не попрощавшись.

В начале одиннадцатого из канцелярии возвращается Симон.

— Вы знаете новость?

— Знаю. Этой ночью нас расстреляют.

— Кто вам сказал?

— Все так говорят.

— Чепуха! Будут расстреляны только легионеры.

— Все?

— Нет. Пятьдесят человек. И среди них — принцесса.

— Кто тебе сказал?

— Лейтенант, который командует жандармами. Он зачитал мне список.

Масслер:

— Что же нам делать?

— Ложиться спать.

Симон соглашается. Сделать мы все равно ничего не можем. И мы начинаем раздеваться, укладываться, тушим свет. Но уснуть не может никто.

В лагере тихо. Нам кажется, что это какая-то особенная, жуткая тишина. Иногда она прерывается топотом солдатских сапог — это жандармы проходят по главной аллее. Потом вновь становится тихо.

Мы ждем сна.

Он не приходит.

В конце концов мои соседи все же засыпают. Я слышу это по их дыханию.

А мне все не спится. Зажигаю спичку, смотрю на часы.

Два часа ночи.

Ничего не произошло.

Я засыпаю…

Утром мы узнаем, что за каких-нибудь пять минут до назначенного часа полковника вызвал по телефону Бухарест и он получил приказ отложить акцию на двадцать четыре часа.

Ни один легионер не выходит из своего барака. Впрочем, когда наступает обеденный час, те, что похрабрее, являются к столу. Остальным не до обеда. Страх парализовал их. Наступает вечер, и лагерь снова замирает в ожидании событий.

Полковник нервно разгуливает по лагерю и бешено ругает каждого, кто попадется ему под руку. Лейтенант, которому было приказано командовать расстрелом, ходит, опустив голову, и не смотрит людям в глаза. Рядовые жандармы тоже выглядят растерянными. Ни одному из них не хочется быть палачом, а дело ведь до сих пор так и не прояснилось: будут расстреливать или не будут?

На третий день новая весть: от расстрела отказались. Несколько легионеров, которые считаются наиболее опасными, заперты в одном бараке, у дверей приставлена стража. Жандарм торчит и у того барака, в котором живет принцесса. Проходит еще несколько дней, и эти экстренные меры тоже отменяются. Министерство окончательно отказалось от расправы. Говорят, этого добился сам начальник лагеря. Только один человек в отчаянии: лагерный шпик Бурштейн. Его работа опять не дала никаких результатов. В сущности, никто из легионеров и не помышлял о побеге. Начальник лагеря лично произвел расследование и уверился, что это так называемое «дело» сводилось к таинственной записке полубезумной принцессы. Полковник потребовал удалить ее из лагеря. Министерство согласилось, и принцесса уехала. Я видел, как она шла к воротам с небольшим саквояжем в руке. Кажется, ее отправили в женский монастырь.

В тот же день лейтенант, командующий стражей, сказал мне:

— Хотите посмотреть комнату, в которой жила принцесса? Вам, как журналисту, это, наверно, будет интересно.

— Разумеется…

Он повел меня в барак и открыл дверь, на которой мелом была выведена цифра семь. Я увидел запущенную комнату с солдатской койкой, застеленной таким грязным бельем, что простыни и наволочка были почти черные. Стены и потолок в паутине. Я не рискнул переступить порог: отвратительное зловоние ударило мне в нос. Пол был весь покрыт грязью и окурками.

Лейтенант ткнул палкой в один из углов и сказал:

— Посмотрите туда, направо, вон в тот угол.

Я увидел высокую горку какой-то странной засохшей грязи.

— Что это?

— Не догадываетесь? Принцесса не считала нужным пользоваться туалетом…

— И никто здесь не убирал?

— Мы думали, она убирает здесь сама. И вот полюбуйтесь…

— Но эта женщина явно ненормальна!

— Мы это знали.

— И не сообщили в Бухарест?

— Сообщили. Но бухарестские господа слишком заняты. Они, как видно, даже не читают наших донесений. Только теперь полковник наконец добился разрешения отправить принцессу в монастырь или в психиатрическую лечебницу.

Убедившись, что им ничего не угрожает, легионеры снова обнаглели. Жан Виктор Вожен разгуливает по главной аллее и доказывает всем встречным, что Гитлер обязательно выиграет войну. Траян Брэиляну усердно изучает газеты и обсуждает прочитанное с профессором Панаитеску. Хотя армии Гитлера, даже судя по фашистским газетам, все время отступают и похоже, что они вскоре откатятся к границам Германии, бывшие легионеры полны самых радужных надежд. Они искренно верят в то, что немецкое отступление — трюк, что на самом деле генералы Гитлера готовят русским западню.

Доктор Трифою еще в первые дни заключения как-то признался, что он ничего не смыслит в политических и военных вопросах. Разговор происходил в комнате Виктора Ефтимиу за картами. Доктор Трифою сказал:

— Господа, вы меня извините, но я ничего не понимаю в тех делах, о которых вы все время спорите. Вот уже двадцать лет, как я не прочитал ни одной книги. Я так занят медицинской практикой, что у меня нет времени даже на то, чтобы читать газеты.

Журналист Траур вспыхнул:

— Вот как! Но зачем же вы тогда занялись политикой? Если вы не разбираетесь в специальных вопросах, почему вы решили учить других, как им надо жить?

— Потому что я был другом Кодряну. Я верил ему. И после его смерти продолжал верить в то, чему он нас учил. Он сказал нам, что наше благополучие зависит только от союза с Гитлером.

— И вы ему поверили?

— А как тут было не верить? Он был ясновидящий. Бог открыл ему правду.

Хирург Трифою закатывает глаза. Все смотрят на него с удивлением, с жалостью, некоторые с отвращением. Кто-то говорит:

— Я всегда утверждал, что эти люди страдают размягчением мозга. Вы слышите, что он говорит? У него нет времени даже на чтение газет, он совсем не разбирается в социальных и политических проблемах, а все же считает возможным заниматься политикой. Да еще какой политикой! Политикой, главными инструментами которой являются револьверы и ножи. Политикой, которая использует расстрелы из-за угла и подвешивание своих противников на крюки в бойнях для скота…

Трифою слегка растерян. Он обращается к Виктору Ефтимиу за сочувствием:

— Дорогой маэстро, почему они так настроены против меня? Это жестоко.

— А вы были милосердны?

— Мы? — невинно спрашивает доктор. — Но ведь мы убивали только врагов…

И доктор Трифою снова садится на своего любимого конька. Он пытается убедить Виктора Ефтимиу в том, что Гитлер все же выиграет войну.

— Немецкое отступление — маневр. Вот увидите, что будет весной, когда Гитлер пустит в ход новое, секретное оружие. Немцы снова перейдут в наступление и остановятся только в Сибири. Там они соединятся с японцами и вместе перейдут через Гималаи в Индию.

— А вы когда-нибудь смотрели на карту? — спрашивает Ефтимиу.

— Смотрел.

— И ничего не поняли?

— А что в ней понимать? Карта — одно, а война — совсем другое. В этой войне география не играет никакой роли. Главную роль играет немецкая армия. Она непобедима. Таково и мнение профессора Панаитеску. Так думает и Траян Брэиляну. Как видите, у нас у всех единое мнение по этому вопросу.

Виктор Ефтимиу пытается переменить тему. Он вспоминает о своих юношеских годах, проведенных в Париже. Этот Париж начала века никто из нас не видел. Но по рассказам Виктора Ефтимиу мы представляем себе, какой это был прелестный город. Виктор Ефтимиу вспоминает и о своих друзьях поэтах, которых теперь уже нет в живых. Доктор Трифою, как видно, в литературе разбирается еще меньше, чем в политике и стратегии, и пытается вернуться к своей любимой теме:

— Итак, как я вам уже доказал, поражение Германии совершенно исключается. Гитлер…

Виктор Ефтимиу перебивает:

— Ваш Гитлер умрет в сумасшедшем доме. Если только его не успеют зарезать его собственные адъютанты.

И Ефтимиу продолжает рассказывать о своей молодости, о своих умерших друзьях.

Доктор Трифою отнюдь не самый наглый из легионеров. И даже не самый глупый. Среди этой публики особенно выделяется некий Карбунеску — маленький щуплый человечек с воровскими усиками. Встречая Виктора Ефтимиу, он всегда задает ему один и тот же вопрос:

— Маэстро, правду говорят, что вы франкмасон?

— Да, это правда.

— А правда, что франкмасоны…

— Да, да, правда. Франкмасоны убивают людей и пьют их кровь. Франкмасоны добиваются исчезновения с лица земли румынской нации. Все это правда. Правда и то, что франкмасоны желают, чтобы все фашисты поскорее сломали себе шею.

— Маэстро, я не хотел вас обидеть.

— А я и не чувствую себя обиженным.

Карбунеску когда-то занимался журналистикой, точнее, работал в какой-то редакции агентом по рекламе. Он не обладал никакими качествами, кроме наглости. Писать он не умел. Зато он научился жить на содержании у своих любовниц. В конце концов ему даже удалось жениться на дочери богатого лесоторговца, получить большое приданое и открыть ночной ресторан. Так как это совпало с войной в Абиссинии, он назвал свой ресторан «Абиссиния». Но дело у него не пошло, и он обанкротился. Оставшись без денег, он тут же развелся со своей женой.

После того как легионеры пришли к власти, я встретил однажды этого человека на улице. Он был одет весьма элегантно и опирался на толстую палку с серебряным набалдашником. Разумеется, он был в зеленой рубашке… Нетрудно было догадаться, чем он занимается после победы националистов: терроризирует еврейских коммерсантов, экспроприирует их магазины. После краха легионерского правления он куда-то исчез. В наш лагерь его привезли вместе с первой группой легионеров. Но у него был какой-то особый режим: по вечерам он уходил в канцелярию — ему разрешалось звонить в Бухарест. Каждые две недели его даже отпускали из лагеря на денек-другой без охраны. Когда его спрашивали, что это значит, он невинно объяснял, что этого требуют «дела».

— Какие дела?

— Торговля лесом, — отвечал Карбунеску. — У меня большие связи в торговом мире, я поставляю немецкой комендатуре доски для строительства бараков. Я зарабатываю большие деньги.

Он зарабатывал большие деньги, но у него никогда не было своих сигарет, он вечно «стрелял» курево у других. Его умственный уровень и политические взгляды целиком исчерпывались ненавистью к франкмасонам; он любил повторять:

— Я хорошо знаком с этим вопросом, изучал его в течение многих лет. Я не пропустил ни одного номера «Антииудейского и антимасонского бюллетеня». У меня дома хранятся все выпуски. Я даже переплел эту подшивку. Этот бюллетень — мое Евангелие. В мире не будет порядка, пока мы не избавимся от франкмасонов…

Даже кое-кого из легионерских вождей Карбунеску подозревает в тайной связи с масонами.

— Посмотрите на Брэиляну! Не может быть, чтобы он не был масоном. Обратите внимание на форму его головы — типичная голова франкмасона.

В разговор вмешивается журналист Бенкиу:

— Брэиляну франкмасон? Чепуха! Брэиляну еврей! Уверяю вас, он еврей, как и я. Вы говорите, голова? Правильно. У него типично еврейская голова. Если б он не был евреем, он никогда не был бы таким ярым антисемитом.

Карбунеску протестует:

— Как только вы видите какого-нибудь выдающегося человека, вы сразу же объявляете его евреем…

Бенкиу плюется:

— Брэиляну? Это ничтожество? Это, по-вашему, выдающийся человек?!

Спор продолжается в том же духе. Карбунеску и Бенкиу — старые друзья. Они когда-то работали в одной редакции и сообща занимались шантажом. Они на «ты», что, впрочем, не мешает им ругать друг друга самыми последними словами. Дело доходит чуть ли не до драки.

— Шантажист! — кричит Бенкиу.

— Сам ты шантажист! — отвечает Карбунеску.

Бенкиу замахивается палкой и пытается ударить Карбунеску по спине. Тот отворачивается и произносит:

— Твое счастье, что ты хромой. Я не дерусь с калеками.

Через полчаса они уже сидят рядышком на скамейке у восьмого барака и шепотом обсуждают какие-то свои делишки. Когда кто-нибудь проходит мимо, они смолкают.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Резкие голоса Гынжей отвлекли меня от воспоминаний.

Хотя Гынжи, вероятно, проголодались не меньше, чем все остальные участники собрания, они в буфет не пошли. Посовещавшись между собой, они обступили Ороша и о чем-то его просят. Я прислушался.

— Если вы отправите их в префектуру, — говорил один из Гынжей, — Бушулянга и Бэрбуца отпустят их на все четыре стороны…

Речь явно шла о братьях Чиорану.

Орош сказал:

— Ладно… Берите их. Вы за них отвечаете.

— С удовольствием! Сам черт не вырвет их из наших рук.

— Ни черт, ни ангел…

Гынжи подошли к арестованным, все еще сидевшим на полу, и приказали им встать. Один из Гынжей вынул свой носовой платок и вытер нос и лицо Чиорану, который страдал от насморка.

— Ты что, в няньки к нему нанялся, что ли? — ухмыльнулся другой Гынж.

— Нет. Просто я не привык глядеть на бояр, которые глотают сопли… Я привык видеть, как они проглатывают людей…

— Это они умеют… Вчера они проглотили товарища Мардаре.

— А позавчера нашего Ифтодия.

— Вставайте, господа! Просим вас, извольте встать на собственные ножки.

Не успели Гынжи увести арестованных, как в зале появился товарищ Лалу. Он был чем-то сильно озабочен.

— Что случилось? — спросил его Орош.

— Плохие новости, — ответил Лалу. — Только что позвонил из больницы доктор Дарвари и сообщил, что здоровье товарища Цигэнуша неожиданно ухудшилось. Резко ухудшилось.

Орош ничуть не удивился. Казалось, он именно этого и ожидал. Он обернулся ко мне и сказал:

— Поезжай в больницу! Скажи Цигэнушу, что я тоже приеду, как только освобожусь. Мне надо еще позвонить в Бухарест. Цигэнуш меня простит — он знает, что дела откладывать нельзя.

— Хорошо, я иду.

Я подходил к больнице, которую построил боярин Албу Доля, когда из ее ворот вышла шумная мужская компания, что-то громко и бессвязно обсуждавшая. Подойдя ближе, я понял, что люди эти просто-напросто пьяны. Впечатление было такое, будто они вышли не из больницы, а из кабака после веселой пирушки. До меня донеслись их веселые голоса:

— Мица — бабенка что надо!

— Ну что Мица… Вот Мими — это огонь!

— Лучше всех Софика!

Я посторонился и дал им пройти. Но при этом старался не пропустить ни слова из их странного разговора.

— А как ловко они законспирировались… В больнице… Вот это идея!

— Ни одному полицейскому и в голову не придет искать девочек в больнице.

— Да, это они ловко придумали. Только вот цены повысили почти вдвое!

— Так ведь им приходится делиться… Тут и Бушулянга, и Дарвари, и швейцар — все в доле…

Я не хотел привлекать к себе внимания и отвернулся, но гуляки меня заметили и, по-видимому, решили, что я пришел в больницу за тем, за чем приходили они. Весельчаки проводили меня криками:

— Эй, приятель, вызовите Мицу! Хотите развлечься — берите Мицу!

— Нет, Мими лучше!

— А по-моему, лучше всех Софика. Послушай, друг, эти двое ни черта не понимают в бабах. Ты послушай меня: Софика лучше всех. Бери Софику!

Небо, обложенное тучами, казалось совершенно черным. Черными были и деревья. Ветер гудел и гнул их голые ветки… Мица… Мими… Софика… Я мечтал о другой жизни. Я дрался за другую жизнь. Когда все это наконец кончится? Когда нам удастся покончить с наследием проклятого прошлого? Я знал, что необходимо терпение, что придется преодолеть тысячи препятствий. Я знал также, что не существует в мире силы, способной по мановению волшебной палочки превратить нашу жизнь в райские кущи. Я понимал, что нужны годы и годы упорной, трудной работы. И все-таки меня часто охватывало отчаяние. Весь мой романтический пыл пропадал, и я превращался в слабое и безвольное существо. В такие минуты мне казалось, что мы продвигаемся навстречу будущему черепашьими шагами. Разумеется, это тоже было продвижением вперед. Но если вспомнить о быстротечности человеческой жизни, не окажется ли, что результаты всех наших усилий не стоят положенного на них труда?

Иногда мне начинало казаться, что мы действуем недостаточно энергично, что врагов у нас гораздо больше, чем мы думаем, что они сильнее нас. Но мгновения слабости и безволия проходили, и я стыдился этих мыслей. Я забывал о своей минутной слабости и вспоминал тех, кто надеялся на нас, только на нас. За недели, проведенные здесь, в Телиу, я присмотрелся к Лику Орошу. Он никогда не поддавался унынию. Он никогда не терял ни веры, ни спокойствия. Вот это человек! Неужели и я когда-нибудь стану таким же, как он?

В коридоре больницы я спросил санитара, где доктор Дарвари. Тот с ухмылкой посоветовал мне поискать его в канцелярии.

— Обычно доктор сидит там. Читает… Спит… Не исключено, что вы застанете у него какую-нибудь бабенку…

Доктор Дарвари лежал на диване, он не спал. Увидев меня, он вскочил, заговорил с какой-то излишней горячностью и поспешностью:

— Я сделал все, что было в моих силах. Прошу вас передать это партийным органам. Абсолютно все, что только можно было сделать.

— Что вы этим хотите сказать?

— То, что сказал. В случае с пациентом по имени Клементе Цигэнуш я сделал все, что смог. Я ампутировал ему ногу. Операция прошла удачно. Я принял все необходимые меры предосторожности. Однако… как бы вам сказать…

— Договаривайте до конца…

— К сожалению, больного привезли слишком поздно в больницу. Да, слишком поздно. Началась гангрена… Мы опоздали.

Я не стал больше выслушивать объяснения доктора и попросил его провести меня в палату. У койки Цигэнуша сидела молодая девушка, смуглая, темноволосая, с большими угольно-черными глазами. Она держала Цигэнуша за руку и тихонько гладила ее маленькими темными пальцами. Больной тяжело дышал. Лицо его покрылось испариной. Ему было плохо. Очень плохо. Однако, увидев меня, он обрадовался, даже улыбнулся:

— Хорошо, что ты пришел. Я слышал, ты побывал в Темею. В волчьей пасти… Мне рассказывал об этом товарищ Лалу. Он восхищен твоей смелостью. По всей вероятности, Бушулянга и Бэрбуца собираются…

Я перебил его:

— Знаю. Я все знаю. Мы уже приняли необходимые меры. Скажи лучше, как себя чувствуешь?

Цигэнуш снова попробовал улыбнуться:

— Неважно!.. Отдаю концы… Ах, да, извини, я еще не познакомил вас. Это товарищ Сармиза Чиобану, моя невеста. Она работает в Галаце, приехала сюда в командировку. Узнала о том, что я ранен, и вот она здесь…

Пожимая маленькую ручку Сармизы, я подумал, что надо переменить тему разговора и как-то подбодрить девушку. Но ничего путного мне в голову не приходило, и я вдруг сказал именно то, чего говорить не надо было:

— Клементе, ты, кажется, рассказывал, что Сармиза любит танцевать?

Девушка горько усмехнулась:

— Да, я любила танцы… Но теперь…

Она посмотрела на Цигэнуша и вдруг забеспокоилась:

— Вам нужно поговорить? Может, мне уйти?

— На четверть часа, — сказал Цигэнуш. Неожиданно рассмеявшись, он добавил: — Учитывая, сколько мне осталось, это срок немалый…

Лицо Сармизы помрачнело.

— Зачем ты так говоришь? С тех пор как я здесь, ты говоришь только о смерти…

— О чем же мне еще разговаривать? Надо смотреть правде в глаза. — Он вдруг изменил тон и сказал с большой нежностью: — Постарайся отдохнуть. Ты ведь не смыкала глаз двое суток. Верно?

— Это из-за неудобной дороги, — сказала девушка. — Я приехала сюда на грузовике. — Она обернулась ко мне и, словно считая, что обязана объяснить мне все свои обстоятельства, продолжала: — Мы привезли из Галаца кое-какие товары. Здесь у вас, в Телиу, сущий рай для спекулянтов и саботажников. Бушулянгу надо было бы давно выгнать. Не могу понять, как вы не разобрались в нем и назначили его префектом. Подумать только — префектом!

— Его скоро прогонят, — сказал Цигэнуш. — Не беспокойся. Об этом тебе не стоит беспокоиться. Пойди отдохни. Ты слишком долго тут сидела около меня, измучилась…

— Я не устала, — сухо сказала девушка. — Почему ты меня гонишь отсюда?

— Тебе нужно двигаться, — строго сказал Цигэнуш. — Разве ты не знаешь, как вредно сидеть в комнате без движения. Ты ведь прошла через это…

Я подумал: неужели они поссорятся? Странная это будет ссора. Они поссорятся накануне его смерти. Совершенно очевидно, что ему осталось жить недолго.

Но Сармиза послушалась и вышла. Как только девушка закрыла за собой дверь, лицо Цигэнуша изменилось.

— Ну вот, — сказал он с облегчением. — Теперь, когда она ушла, я могу поговорить с тобой совершенно откровенно. У меня не осталось никаких надежд: все кончено… Это не шутка. Я протяну от силы дня два, самое большее — три… Может, я и в самом деле слишком поздно попал в больницу. А может, врач не сделал всего того, что полагается делать в таких случаях. Не знаю. И уже никогда не узнаю. Винить я никого не хочу. Даже судьбу, потому что никогда в нее не верил…

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но я ничего не мог придумать. Голова у меня была пуста, как тыква. Я мог только сидеть и смотреть на больного. И молчать. Он тоже смотрел на меня. У него был странный, пристальный взгляд. Я вдруг подумал, что он смотрит на меня так, как будто это не он, а я умираю и ему хочется запомнить, как я выглядел в свой смертный час.

Он снова заговорил:

— А жаль все-таки… Хотелось бы еще пожить… Так много еще нужно сделать… Вот бы еще пожить, поработать, жениться, танцевать с Сармизой, иметь от нее детей… Бездетный человек похож на дерево, которое ни разу не зацвело. Верно ведь?

Я с удивлением посмотрел на него. Я не ожидал от него таких слов. Похоже, что он стал сентиментален… Одни перед смертью становятся излишне разговорчивыми, другие, наоборот, упорно молчат. Люди, которые всю жизнь были сдержанны и скупы на слова, могут вдруг раскрыть свою душу. Может, Цигэнуш как раз из этой породы?

Нет, Цигэнуш оставался самим собой. Он снова замолчал и прислушался к ветру, беснующемуся за окнами. Я тоже прислушался. Наше молчание продолжалось довольно долго. Потом снова заговорил Цигэнуш. Теперь он говорил шепотом, я еле разбирал слова:

— Очень жаль Сармизу, — сказал он. — Только одно утешает меня: она еще молода, это поможет ей забыть меня. Со временем все женщины забывают тех, кого они любили. Даже самые лучшие из них, и те забывают…

— Сармиза, быть может, и не забудет…

— Нет, забудет… Даже товарищи меня забудут, не только Сармиза.

— Товарищи тебя не забудут!

Я произнес эти слова не задумываясь и вдруг почувствовал, что краснею. Я покраснел от стыда, потому что ясно понимал: это обман. Я его обманываю. Он, впрочем, тоже отлично все понимал.

— Не надо меня утешать, — сказал он. — Меня это совсем не огорчает. Я знаю, что это неизбежно, у товарищей будет очень много работы, и не удивительно, что они меня забудут… Никто ведь не помнит имен всех солдат, убитых на войне… Мы тоже солдаты, с той лишь разницей, что наша война будет продолжаться дольше обычных войн. Значительно дольше. Нельзя изменить мир за несколько лет…

Он замолчал, и я вдруг отчетливо услышал тиканье моих карманных часов. Мне показалось, что оно совпадает с биением моего сердца… О, если б и сердце было простым механизмом… Если б оно только сокращалось и гнало кровь по венам… Если б оно не ныло, не терзалось, не испытывало горечи и боли!

— Откуда ты родом, Цигэнуш? Может, надо сообщить о твоей болезни семье?

— Моей семье? У меня нет семьи. Товарищу Орошу известна моя биография. Она в моем личном деле. Изложена мною самим без помарок и без всякого тумана…

Последние слова он произнес с гордостью. Он гордился тем, что в его жизни не было никакого «тумана», никаких неясных фактов, необъясненных событий. Жизнь его была прямой и чистой как стеклышко. (По крайней мере так думал он сам.) Он вдруг зашевелился и стал искать под подушкой платок. Лицо его резко побледнело. Мне казалось, что на нем уже лежит тень смерти.

— Какое-то странное жжение, — сказал он. — Жжет изнутри… И в то же время мне холодно. Как странно: и жжение и адский холод. Как будто я лежу в снегу…

— Дать тебе еще одно одеяло?

— Не поможет. Я уж пробовал. Да… о чем мы говорили? О семье… У меня нет семьи…

— Все же у тебя, наверно, есть дальние родственники. Ты их знаешь?

— Нет. И родственников своих я не знаю. Иногда мне кажется, что я кое-что припоминаю. Мои самые ранние воспоминания: как сквозь сон вижу себя на руках у молодой женщины с голубыми глазами и очень светлыми волосами. Мне кажется, что она смеется и показывает меня какому-то темнолицему мужчине с черными усиками… Только и всего, только одно мгновение! Настоящие мои воспоминания относятся уже к другому времени. Они не слишком веселые. Детство мое протекало в цыганском таборе. Это я помню хорошо. Я жил с цыганами и все же как будто не был цыганом. В таборе у меня не было ни отца, ни матери. Я был ребенком всего табора. И все меня лупили. Меня лупили сильнее, чем других детей. Приходилось терпеть. Там, в таборе, я получил первые уроки терпения…

— Цыгане часто бьют своих детей. Впрочем, и крестьяне тоже. Есть даже поговорки, смысл которых в том, что иначе нельзя.

Цигэнуш усмехнулся и продолжал:

— Да, все можно оправдать… Цыгане как-то говорили, что нашли меня у колодца или у какого-то хлева и подобрали из жалости. А иначе меня сожрали бы свиньи или собаки. Может, так оно и было. А может, меня попросту украли. В наших краях цыгане часто воровали детей, а потом приучали их просить милостыню.

— Значит, тебя воспитал табор?

— Да, я жил то в одной, то в другой повозке. Вместе с табором исколесил всю страну. У цыган научился кузнечному ремеслу. Но я чувствовал себя в таборе чужим и, как только подрос, сбежал. Мне было тогда лет двенадцать. Сперва я нищенствовал, а потом попросился к одному деревенскому кузнецу в ученики. Я рассказал ему про себя все как есть. Он-то и прозвал меня цигэнуш — цыганенок… Так это имя при мне и осталось навсегда. У кузнеца я уже по-настоящему освоил ремесло. Я и читать у него научился. Вот и вся история Клементе Цигэнуша: рожден неизвестно где… Родители неизвестны… Умер… вот тут уже все будет точно. Умер в возрасте тридцати лет в больнице города Телиу, которую построил когда-то боярин Албу Доля Суровый. Тот самый боярин, который любил запрягать в карету своих крестьян вместо лошадей.

Я еще раз попытался приободрить больного:

— Оставь… Уж слишком ты легко поддаешься панике. Может, все еще обойдется. По-моему, ты выздоровеешь. Ты обязательно должен выздороветь. Ты слышишь меня? Обязательно. Ты нужен своей невесте. Ты нужен партии. Ты должен жить. Должен.

— Я тоже так думал… Но что же делать? Доктор Дарвари прямо сказал, что надежды нет. Он даже показал мне, как гангрена распространяется по моему телу, как она поднимается все выше и выше.

В дверях появился Орош. У Цигэнуша радостно заблестели глаза.

— Собрание кончилось?

— Да, — ответил Орош.

— Что нового? — спросил я.

— Мало тебе новостей на сегодня?

— Да, пожалуй, на сегодня хватит.

— И все же еще одну новость я вам принес.

— Какую?

— Полчаса назад из Бухареста прибыл генеральный инспектор министерства внутренних дел Алистар Мынзу. Он подъехал прямо к префектуре и заперся в кабинете префекта, в компании Бушулянги и Бэрбуцы.

— Ого! — усмехнулся Цигэнуш. — Быстро они нашли друг друга.

— Они ведь и раньше были знакомы. И всегда действовали сообща. — Орош обернулся ко мне: — Есть еще новость, специально для тебя. Получены бухарестские газеты. В «Национальном вестнике» тебя сильно ругает некто Балбус Миерла. А в «Либерале» тебя поливает грязью какая-то дама, которая подписывает свою статью именем Брэндуши Бербек.

Он протянул мне газеты. Я поблагодарил и сказал:

— Ладно… Займусь этим потом…

Подумав, что умирающий Цигэнуш, наверно, хочет поговорить с Орошем с глазу на глаз, я, сославшись на усталость, вышел из палаты. В коридоре я увидел Сармизу Чиобану. Она сидела на скамейке опустив голову. Я сразу понял, что она плачет. Она плакала беззвучно, но глаза ее блестели от слез. Увидев меня, она сказала:

— Они убили его… Он сидел в тюрьме и остался жив. Он был на фронте, прошел со своей частью до Праги и остался жив. А теперь они его убили. Именно теперь… Когда начинается настоящая жизнь…

Что мог я сказать ей в утешение? Смерть приходит, когда мы ее не ждем. И человек уходит. Навсегда. Я никогда не мог примириться с этой мыслью. Но ведь и другие не мирились, а тоже умерли. Смерти наплевать на то, что мы о ней думаем. Вся горькая мудрость человека, вся мука его души, все его слезы для смерти не имеют никакого значения. Смерть не прислушивается к нашим мыслям. К нашим словам она тоже равнодушна.

Вскоре и Орош покинул палату Цигэнуша. Он подошел к Сармизе и мягко сказал:

— Иди к нему. Он тебя ждет…

Мы с Орошем вышли из больницы; в вышине, над смутными очертаниями крыш, сквозь редкие облака сверкали звезды. Холодный ветер бил нам в лицо. Некоторое время мы шли молча, потом я спросил:

— Как думаешь, он доживет до утра?

— Пожалуй. А вот до завтрашнего вечера — уже вряд ли. Если только… — Он не закончил фразу и задумался.

Меня удивило это неожиданное «если только».

— Значит, у тебя есть еще какая-то надежда?

— Одна-единственная…

Я не стал расспрашивать Ороша, на что он надеется. И он тоже не счел нужным ничего добавить к сказанному.

Пока мы дошли до уездного комитета, ветер стал мягче, на спящий город наползал густой туман. Все вокруг приобрело какие-то фантастические очертания. Мимо нас проехал извозчик — его экипаж был похож на странное чудище, плывущее по черному ущелью.

В доме уездного комитета партии было тихо и сумрачно. Все давно разошлись. Орош направился в свой кабинет, а я в комнату для приезжих, где стояла моя койка. Было холодно, и я сразу же залез под одеяло. Только теперь я по-настоящему почувствовал усталость, накопившуюся за день. Все тело ныло, как будто меня избили. Гнетущая тоска охватила меня. Заснуть я не мог, но и бодрствованием мое состояние тоже нельзя было назвать. Я думал о том, что произошло за день, картины прошедшего дня смешались с воспоминаниями о далеком прошлом. Сердце билось сильно, тревожно. Сперва передо мной встали лица кулаков из Темею. Потом я увидел убитого Мардаре, потом бледное, страдальческое лицо Цигэнуша. На меня смотрели десятки, сотни человеческих глаз. Миллионы глаз. Чьи это глаза? Мне казалось, что я вижу людей разных рас и континентов. Мне не хотелось спать. Я был необычайно взволнован. Вдруг я почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Я понял, что проваливаюсь в болото. Оно засасывает меня. Я совершенно одинок и беспомощен. Предельным усилием воли я открыл глаза. Болото исчезло. Но мне казалось, что я все еще чувствую его запах. Из-за перегородки, отделявшей мою комнату от кабинета Ороша, донесся его голос. Он говорил по телефону:

— Это совершенно необходимо, товарищи! Отправьте его еще сегодня ночью. Трудно? Знаю. И все же это необходимо сделать сегодня. Завтра утром он должен быть здесь. Невозможно? Что ж, значит, надо сделать невозможное… Иначе… Вы сами понимаете, мы потеряем очень хорошего товарища… Этого нельзя допустить. Вы поняли меня? Повторяю… Да, да, надо сделать!

Мне нравились слова: «необходимо», «надо». Мне казалось, что это говорит сама революция: надо… надо… надо…

Орош закончил разговор и повесил трубку. Я вспомнил о газетах, которые он передал мне в больнице, достал всю пачку и стал ее листать. И сразу же окунулся в другой мир. В знакомый, очень знакомый мир… Свои лучшие годы я провел в чаду и тумане этого мира. Редакции… Пресса… Печать… Редакции, в которых я работал. Газеты, для которых я писал. И газеты, в которых писали обо мне, ругали меня, уничтожали меня и как журналиста, и как поэта.

После падения фашистской диктатуры генерала Антонеску, когда Румыния порвала с гитлеровской Германией и выступила против нее, газеты, поддерживающие немцев, перестали выходить — их хозяева бежали за границу вместе с гитлеровцами. При помощи гитлеровцев многие из этих лакеев оказались во Франции, другие в Испании и Италии. Но нашлись и такие, кто мгновенно перестроился и стал радеть за… демократию. Они, видите ли, всегда были антифашистами, но во времена Антонеску нельзя было открыто высказываться против фашизма. То, что они публиковали тогда в газетах, отнюдь не выражало их подлинного мнения. Они делали это по принуждению. А свои истинные мысли они записывали в тайные дневники. Настанет день, они опубликуют эти дневники, и тогда все увидят их настоящее лицо. Да, да, пусть никто не сомневается, что в глубине души они всегда были демократами. Они могут это засвидетельствовать под присягой…

Они клялись святым крестом, что всегда ненавидели нацизм. При этом они нащупывали и поглаживали в кармане железные кресты, которыми наградил их Гитлер. Сейчас эти кресты уже нельзя было носить открыто, их надо было прятать. Обладатели гитлеровских орденов божились на всех перекрестках, что всю жизнь были патриотами, стояли на страже национального знамени. Когда это знамя было в руках короля, они верно служили королевской диктатуре. Когда знамя взял в свои руки генерал Антонеску, они, опять-таки из глубоко патриотических побуждений, служили фашисту Антонеску. А теперь… ну, теперь создалось другое положение, в Румынии восторжествовала свобода, и они будут защищать ее до последней капли крови. От кого нужно защищать свободу? Конечно же, от коммунистов. Антикоммунизм стал главным лозунгом этих журналистов. Хотя война еще продолжалась и Гитлер еще не был добит, их газеты занялись только коммунистами. Национал-царанистская и национал-либеральная партии возглавили антикоммунистическую кампанию. Дело не обошлось без курьезов и анекдотов. В бухарестских кафе рассказывали, как пытались включить в эту кампанию и последнего Братиану, главу той самой семьи, которая больше полувека правила Румынией. Последний Братиану, девяностолетний старец, давно впавший в детство, был все же символом старой, боярской Румынии. Его извлекли из нафталина и пытались оживить для новой деятельности.

— Господин Дину, вы должны поднять национальное знамя. С вашим именем на устах, под вашим руководством страна одолеет своих врагов.

— А разве Румынии кто-нибудь угрожает?

— Да. Снова появились коммунисты.

— Какие коммунисты?

— Настоящие.

— А разве с ними не покончил мой брат Ионел? Я хорошо помню, что он их расстреливал.

— Да, расстреливал. Но многие спаслись.

— Жаль… очень жаль… А разве те, что спаслись, не попали в руки моего брата Винтила? Кажется, Винтил их тоже расстреливал?

— Так точно, расстреливал. Но ему не удалось расстрелять всех. Кое-кто все-таки спасся.

— А разве те, что спаслись, не попали в руки Авереску? Ведь Авереску тоже расправлялся с коммунистами. И Арджетояну…

— Да, да, и Авереску, и Арджетояну. Но всех не удалось расстрелять.

— Жаль, жаль… Очень жаль… А что делали Маниу и Михалаке? Разве они не расправлялись с коммунистами?

— Им тоже не удалось расправиться с ними до конца.

— Плохо, плохо… Очень плохо… А куда смотрел Антонеску? Он-то ведь умел расстреливать. Он был мастером по этой части. Он расстреливал днем и ночью.

— Он расстреливал тех, кого ему удалось поймать. Но кое-кто скрылся.

— Плохо… плохо… И много их еще осталось?

— Порядочно, господин Дину.

Старик качал головой и нажимал кнопку звонка. Входил лакей с белой бородой и золотыми галунами на ливрее.

— Вызови мне начальника полиции. Я отдам ему приказ покончить с коммунистами.

— Прошу прощения, барин, но начальник нам уже не подчиняется. Мы теперь не управляем страной и не имеем права отдавать приказы.

— Вот как!.. В таком случае сообщите королю, что я хочу его видеть. Я попрошу Фердинанда, чтобы он доверил мне правительство.

— Фердинанд умер…

— А кто же теперь король?

— Михай…

— Тогда я попрошу Михая.

Вот какой разговор происходил в старинном особняке на Каля Доробанц. И разумеется, он сразу же стал достоянием гласности, распространяясь по городу как анекдот.

Впрочем, анекдотами дело не ограничивалось. Национал-либералы пока еще располагали немалыми средствами. Следовательно, они могли себе позволить иметь не только свои газеты, но и своих журналистов. В последнее время в либеральных газетах часто сотрудничала поэтесса Брэндуша Бербек, которую публицист Биби Гуриан некогда подобрал в одном из домов свиданий, сделал своей любовницей, а потом передал ее другому литератору, члену либеральной партии Ладишу Зурзуку.

— Брэндуша далеко пойдет!

— Да, да, она владеет пером…

— И еще кое-чем…

Мой приятель философ Балбус Миерла, тот самый, что до войны рассказал мне о проскрипционных списках, составлявшихся легионерами, теперь тоже перестроился. Он стал одним из главных публицистов либеральной партии.

— Миерла поставил теперь на другую лошадку…

— Молодец! Он быстро смекнул, куда ветер дует. Он даже стал любимцем господина…

— Да, да, они ведь земляки, оба из Трансильвании. Миерла далеко пойдет. Глядишь, еще станет министром. Или хотя бы заместителем министра…

Однажды, после 23 Августа[10], я шел по Каля Викторией как раз в то время, когда по этой улице двигались танки, отправляющиеся на фронт. На стенах домов уже висели лозунги: «Все для фронта!», «Все для победы над Гитлером!»

Меня окликнул Балбус Миерла. Мы давно не виделись. Балбус почти не изменился, только стал еще толще. Он приветствовал меня довольно бурно:

— Сальве! Салют!

— Салют, Балбус! — ответил я и сразу же спросил: — Как твои списки? Когда нас начнут расстреливать? Помнишь, ты хвастал, что будет расстреляно двести тысяч человек?

Миерла угрюмо посмотрел на проходящие мимо танки, потом на меня и сказал:

— Вот как! Прошло уже столько времени, а ты не забыл… Ты все еще не забыл. Ты все еще не забыл…

— Да уж конечно. Такое трудно забыть! Ты ведь хвастал этими списками. Где они?

— Списки? У меня. В целости и сохранности… Ты спрашиваешь, когда начнутся расстрелы? Время еще не пришло. Только и всего, еще не настал срок… Кроме того, придется внести и некоторые изменения…

— Изменения?

— Да. Надо будет вымарать из списков наших нынешних союзников.

— То есть Михалаке и Маниу?

— Не только их… Надо будет вымарать фамилии всех, кто помогает нам теперь бороться с коммунистами.

— В таком случае ваши списки сильно усохнут…

— Ты ошибаешься. Они увеличатся. На сегодняшний день с нами вся аристократия. Все коммерсанты. Все банкиры. Все зажиточные крестьяне… Но с коммунистами еще больше народа. Так что списки не усохнут. Они еще даже разрастутся.

— Когда вы были у власти, вам все же не удалось расстрелять двести тысяч человек. Вам помешала армия. Но многих вы и в самом деле успели убить: профессора Иоргу, Вирджила Маджару, Виктора Яманди. Вы расправились с узниками «Жилавы». Я уж не говорю о тех двух тысячах несчастных, которых вы повесили на крюки бухарестской бойни… Эта участь постигла и твоих друзей, господин философ. Тех самых, с которыми мы так часто сиживали за одним столиком в кафе «Корсо». На бойне погибли Миту Елиан и Людовик Скимбашу…

Балбус Миерла слегка побледнел, но довольно быстро оправился и с полным самообладанием ответил:

— Лично я к этим делам не причастен. Меня даже не было тогда в Бухаресте. К сожалению, я не смог спасти наших друзей, которым в свое время обещал покровительство. Очень жаль… Но что делать?

Я подумал: он сумасшедший? Нет, он фашист.

На страницах «Национального курьера» Балбус Миерла ругал всех, кто поддерживал политику компартии, обвинял всех в предательстве демократии, в потере вкуса к свободе. Я ответил ему простейшим образом: воспроизвел в нашей газете его старые статьи, в которых он восхвалял диктатуру и подстрекал к убийству. Балбус Миерла в полемику со мной вступать не стал. Он сделал вид, что не заметил моих статей. Но, будучи по природе нахалом, он при первой же случайной встрече подошел ко мне и спросил:

— Сколько заплатили тебе коммунисты? За какую цену ты согласился стать предателем?

— А кого это я предал?

— Маниу, Михалаке, семейство Братиану — словом, всех нас… Ты предал весь румынский народ.

— Чтобы предать кого-нибудь, надо сначала состоять с ним в дружбе или союзе. Разве я был царанистом или либералом? Или, упаси господи, легионером? Я ведь в ваших газетах не сотрудничал. Напротив, в течение многих лет я писал статьи против вас.

— Да, это правда. Ты не был с нами… Но теперь ты мог бы перейти на нашу сторону. Ты ведь тоже румын. Твое место в наших рядах. Разве ты не хочешь быть хорошим румыном?

Хороший румын… Я слышал эту формулу уже не в первый раз. Крестьяне, которые в 1907 году восстали против помещиков, были плохими румынами. Хорошим румыном считался тот, кто стрелял по восставшим. Хорошие румыны умирали на фронтах первой мировой войны. Но те, что уцелели и посмели думать, что после войны они заслужили лучшую долю, немедленно стали плохими румынами.

То же самое происходило и в журналистском мире. Кто поддерживал монархию, прославлял короля, превозносил старые правящие партии, был хорошим румыном. Кто становился на другую точку зрения, немедленно превращался в плохого румына.

Все это я пережил сам. Все это и составляло мрачный фон моей молодости. Затем наступила вторая мировая война и диктатура фашистов. Но потом они потерпели крах. И я по наивности решил, что этот урок не пройдет даром. Однако я ошибался. «Хорошие румыны» ничего не поняли и ничему не научились. Да они и не желали ничего понимать. Они не сомневались в том, что можно воспользоваться наступившей свободой, чтобы продолжать старую политику. И вот они снова принялись травить «плохих» румын.

Румынские солдаты уже воевали против Гитлера и с боями продвигались на запад. Но Гитлер еще был жив. Муссолини уже успели повесить за ноги на одной из миланских площадей, но Гитлер еще дышал. И «хорошие» румыны еще надеялись: одни — на секретное оружие фашистов, другие — на сговор гитлеровцев с англичанами и американцами и на их совместное выступление против Советского Союза.

— Митика! Подай-ка еще бутылочку «Котнара», позови сюда музыкантов!

— Сейчас, барин! К вашим услугам! Только музыканты не смогут исполнить вашу любимую… Нельзя, барин… Никак нельзя…

— Ладно, подождем… Скоро можно будет…

В то время премьер-министром был генерал Радеску, который думал, что ему удастся сохранить старые порядки.

— Генерал Радеску — человек сильной воли!

— Его поддерживают Маниу и Михалаке.

— Его поддерживает и Братиану.

— Он пользуется полным доверием короля.

— Слава богу, наконец-то найден человек с железной рукой.

Дину Братиану даже пригласил Радеску на обед:

— Вы молодец, господин генерал. Дай бог вам здоровья и долгой жизни. Надеюсь, что после вашего правления не останется ни одного коммуниста…

Однако бумажная звезда генерала Радеску быстро закатилась. Массовое движение под руководством компартии смело режим генерала Радеску. Сам он сбежал на самолете во Францию, где вскоре и умер. Но борьба продолжалась. Продолжается она и по сей день. Здесь, в Телиу, тоже проходит фронт этой борьбы. Сколько же она еще будет идти? Годы? Много лет?

Я проснулся поздно, когда солнце уже стояло высоко над острыми крышами Телиу. Обычно я просыпался на рассвете, но в эту ночь спал долго и никак не мог вырваться из тугой пелены сна. Орош был в своем кабинете. Он встретил меня с веселой улыбкой:

— Могу сообщить последнюю новость…

— Хорошую?

— Надеюсь!

— Что случилось?

— Рано утром из Бухареста прибыла машина…

— Новые указания?

— И это тоже. Но главное другое: партия прислала врача специально для Цигэнуша. Приехал очень известный хирург. Я уже проводил его в больницу и распорядился, чтобы вызвали и доктора Дарвари. Они осматривают больного. У меня такое чувство, что Цигэнуш все-таки выкарабкается…

В комнату вошел незнакомый мне офицер. Орош представил его:

— Майор Радулиан.

Мы обменялись рукопожатием. Орош спросил майора:

— Как дела? Удалось узнать у них что-нибудь новое?

— Удалось, — ответил майор. — Картина проясняется. Бояре из Кырну не только убийцы. Точнее, они не простые убийцы. Вот что я нашел у одного из них.

Он вынул из кармана пачку машинописных страниц. И показал заголовок на первой странице.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Увидав, что майор собирается прочитать нам весь текст обращения, напечатанного на машинке, я устроился поудобнее и приготовился слушать. Чтение продолжалось около получаса. Дочитав до конца, майор аккуратно сложил страницы и спросил:

— Что скажете?

Я молчал. Ответил майору Орош:

— Что ж, все это довольно поучительно. Теперь уже можно не сомневаться, что все трудности, с которыми мы столкнулись во время избирательной кампании, — звенья одной цепи. Наши враги умело используют советы, данные в этом секретном циркуляре. Самое скверное то, что в наши ряды проникли люди, ставящие перед собой одну-единственную цель — повредить нашему делу. Они пытаются нанести удар изнутри, а это очень опасно. — Он сделал паузу и, прислушавшись к голосам, которые раздавались во дворе, продолжал: — Придется отложить этот разговор — к нам, кажется, приехали новые гости…

Я подошел к окну. Во двор уездного комитета въехало несколько повозок. Я узнал крестьян из Блажини. Первой сошла с повозки вдова Мардаре. Она была в своем обычном окружении: приехала в уездный комитет партии в сопровождении оравы своих детишек. Близнецов она держала на руках, остальные, как всегда, цеплялись за широкую юбку матери…

Майор Радулиан собирался уходить, но Орош задержал его:

— Лучше тебе остаться, товарищ майор. Подозреваю, что эти люди приехали по тому самому делу, которым ты занимаешься. Послушаем, что они нам скажут.

Орош широко распахнул дверь своего кабинета и пригласил вновь прибывших войти… Первой вошла вдова убитого Мардаре со своими детьми. За ней робко протиснулись в дверь и все остальные крестьяне из Блажини. Войдя, крестьяне сняли кушмы, но никто из них не сел, хотя Орош и показал им широким жестом на кресла и стулья, стоявшие в комнате. Крестьяне молча стояли и смотрели на нас. Вдова Мардаре была занята своими детьми — близнецы на ее руках тихонько всхлипывали, и она пыталась их успокоить…

— Почему же вы молчите, товарищи? — спросил Орош. — Если уж вы потрудились приехать сюда, скажите, что привело вас к нам?

Крестьяне продолжали разглядывать Ороша, как будто они видели его в первый раз. Наконец один из них, высокий жилистый человек с черными волосами, расчесанными на прямой пробор, сказал:

— Пусть сначала выскажется вдова. После нее, ежели понадобится, мы добавим что надо. А может, это и не понадобится…

У грудных детей, которых мать держала на руках, были жалкие, сморщенные, мокрые от слез личики. Им, по-видимому, не хватало материнского молока. Мать тихонько качала их на руках, приговаривая шепотом:

— Тише… тише, маленькие… Тише, маленькие…

Остальные ребятишки, тощие, неумытые, босые, прижались к юбке матери и таращили глаза на все, что видели вокруг себя: на люстру, свисающую с потолка, на массивный стол из мореного дуба, на портреты в тяжелых рамах, висевшие по стенам… Дети были в том возрасте, когда все, что ни видишь вокруг, вызывает удивление. Помню, я в детстве тоже все время удивлялся. Детский возраст — возраст удивления. Какое это блаженное чувство…

Вдова Мардаре вытерла рот ладонью и заговорила. Очень тихо, но с выражением упорной непреклонности:

— Товарищ секретарь… Вчера вечером люди пришли проститься с товарищем Мардаре. Много собралось народу. Стали говорить, припоминать то да се, и тут выяснилось, что братья Чиорану не в первый раз убивают людей. Они убивали людей в Яссах во время погрома, насиловали женщин, а потом пристреливали их. Они не люди, а звери. О господи… Мочи моей нету… Мне бы присесть… Я ведь глаз не сомкнула с того самого часу, как привезли с болота убитого Мардаре.

Орош быстро подал ей стул. Вдова осторожно, чтобы не разбудить заснувших младенцев, устроилась на краешке стула, вздохнула и продолжала тихим, но таким же непреклонным голосом:

— Ну вот… Стало быть, за тем мы и приехали сюда, товарищ секретарь. Мы просим вас заняться братьями Чиорану и расследовать все их убийства… И пусть они за все ответят… За все…

— Нужны доказательства, — сказал майор Радулиан. — Суду понадобятся доказательства.

— Доказательства? — переспросила вдова Мардаре. — О том, что случилось в Яссах во время погрома, расскажет товарищ Паску. Обо всем остальном скажет товарищ Урзичану… Вот они, здесь… — Вдова снова обернулась к Орошу и, пристально глядя на него, продолжала: — Только не прощайте им их злодеяния, товарищ секретарь. Не прощайте им убийства Мардаре. Они его убили… Как мне теперь жить без мужа? Кто накормит моих ребятишек? Кто мне их поможет вырастить? Вот горе так уж горе… О господи, мочи моей нету! За что я так наказана? Может, господь знает… А я не знаю, не знаю…

Она долго еще причитала, все слушали ее молча, каждое ее слово терзало наши сердца. Но никто ее не прервал. Никто не сказал ни единого слова. Даже Орош молчал…

Первым нарушил молчание майор Радулиан. Он посмотрел на крестьян — никто из них так и не сел на предложенные им стулья — и спросил:

— Кто из вас товарищ Паску?

— Это я, товарищ майор. Меня зовут Паску. Алексе Паску из Блажини… Я батрак, товарищ майор.

Все обернулись к говорившему. Это был высокий мужчина с худым лицом и небольшими черными глазами, глядевшими открыто и решительно.

— Ты был в Яссах, когда началась война?

— Так точно, товарищ майор. Я был в Яссах. В первые дни войны. Я был солдатом в части под командованием капитана Теодота Чиорану, это один из братьев Чиорану. Недельки через две меня перевели в другую часть и вскоре отправили к черту в пекло — на фронт.

— Хорошо, — сказал майор. — Мы сейчас поговорим. Вероятно, вам придется сделать письменное заявление.

— Так точно, — сказал бывший солдат. — Я согласен дать письменное заявление… Разрешите только передать домой, что я задерживаюсь в городе, пусть дома знают. Оно ведь теперь не редкость, что человек ушел из дому на часок-другой да и не вернулся.

Майор обратился к собравшимся:

— А кто из вас товарищ Урзичану?

— Только я, товарищ майор, — ответил маленький, щуплый человек с длинными, зачесанными назад каштановыми волосами, с грубыми чертам загорелого лица и неподвижными темными глазами. — Другого человека с таким именем вам не сыскать во всем нашем уезде, товарищ майор. Меня зовут Урзичану. Бика Урзичану.

— Вам известны какие-нибудь факты из биографии братьев Чиорану?

— А как же! Очень давно известны, товарищ майор. И я все вам выложу… Как на духу. А еще вот взгляните-ка на эти документы.

Он вынул из кармана старый, пожелтевший конверт и передал его майору.

Майор взял конверт и сказал:

— Вас я тоже попрошу остаться. Мы побеседуем.

Вдова Мардаре внимательно слушала все, что говорилось в комнате. Потом встала и сказала, обращаясь снова к Орошу:

— А нас, товарищ секретарь, отпустите с богом… Нам пора ехать домой. Мы же еще не похоронили Мардаре… — Она погладила по голове ребятишек, прильнувших к ее юбке: — Идемте, ребятки, домой… Нас ждет отец. Ждет, чтобы мы его похоронили… Ничего другого мы уже сделать для него не можем. Ничего…

И она пошла к двери, сопровождаемая своими детьми. Но прежде чем выйти из комнаты, в последний раз обернулась к Орошу:

— Не прощайте бояр из Кырну, товарищ секретарь! Не дай бог, если вы их простите! Не дай бог, если вы их отпустите… Бог вам этого не простит, товарищ секретарь. Господь вас накажет…

Когда вдова Мардаре с детьми и сопровождавшие их крестьяне ушли, майор попросил оставшихся сесть поудобнее:

— Разговор будет длинный, — предупредил майор. — Товарищ Паску, начните вы. Расскажите нам все, что знаете. Расскажите все, что вы видели. Только не торопитесь…

— Так точно, товарищ майор!.. Значит, дело было так. В субботу… да, да, ясно помню, что было это в субботу. В первую субботу после начала войны. А я был солдатом в части капитана Теодота Чиорану. И вот этот самый капитан, то есть Теодот Чиорану…

Да, это было в самом начале войны, настоящей большой войны. Но в Бухаресте в те дни никто не слышал орудийного грома. Не слышно было и пулеметных выстрелов. Стояли чудные солнечные дни. И казалось, на всей земле — мир и благодать, казалось, никакой войны нет… Бухарест жил своей обычной жизнью. В ресторанах и кафе господа лакомились черной икрой, сочными мититеями и бифштексами, приготовленными на гратаре. Оркестры исполняли модные песенки и старинные, пронизанные сладкой грустью романсы. Всюду, как и всегда, было много женщин, красивых нарядных дам, девушек. В то лето бухарестские женщины казались еще более обольстительными, чем когда-либо. Смерть петляла где-то совсем рядом, но все как будто условились ее не замечать. Правда, по вечерам город был затемнен. Но затемнение началось еще до войны, и к нему привыкли. Никто не связывал затемнение с уже начавшейся войной, которая шла где-то далеко-далеко на востоке. Войну никто не видел… Войну никто не слышал…

— Война еще продолжается или она уже кончилась?

— Включи радио — послушаем…

Люди включали радио, и комната наполнялась веселыми голосами и веселой музыкой. Звучали новые песенки. Новые танцевальные мелодии. И старые танцевальные мелодии: вальсы, польки. В те дни по радио часто выступала Росита Серано, испанская певица, очень популярная в Германии. И цыганка Илинка Фустан, которую кто-то подобрал на панели одной из бухарестских окраин. Говорили, что у дверей этой новой знаменитости постоянная очередь молодых бояр.

Иногда война все же напоминала о себе жителям Бухареста и приносила им маленькие неприятности: среди бела дня вдруг начинали выть сирены и над городом с ревом проносились «мессершмитты». Воздух содрогался от самолетного гула, дребезжали оконные стекла… Потом снова становилось тихо.

— Война!

— Она далеко… И с каждым днем уходит все дальше.

— Нам нечего опасаться. Через две-три недели, самое большее через месяц Гитлер продиктует условия мира, свои условия.

— Немцы сильны! Немцы очень сильны! Они наступают на всех фронтах. И побеждают на всех фронтах.

Люди болтали о войне с поразительным легкомыслием. Было как-то странно и удивительно слушать эту болтовню. Было странно и удивительно слушать, как легко люди болтают о жизни и смерти. О смерти и жизни… Каждый был убежден, что умрут другие, кто угодно, только не он…

С наступлением вечера город окутывала тяжелая, густая, влажная мгла, попахивающая нефтью. Казалось, у жителей Бухареста теперь глаза как у кошек. Все научились ориентироваться в темноте. Ночные бары и рестораны работали до утра. В них появились новые клиенты: немецкие офицеры. Через некоторое время появились и итальянские офицеры. Все как на подбор смуглые, черноглазые, веселые, шумные… Хотя, если присмотреться внимательно, можно было разглядеть, что под маской этой бурной веселости прятался страх: страх смерти…

Был разгар лета. Июнь, июль… Созрели вишни к черешни. Над городом жарко пылало солнце. Газетчики несколько раз на день обегали улицы, громко выкрикивая названия своих газет. Их быстро раскупали. Газеты стали интереснее — они были переполнены вестями о войне. Язык военных сводок был лаконичным и непреклонным. Каждая сводка, казалось, окончательно решала все проблемы войны. (О проблемах мира не писали. О мире никто не думал.)

В провинции царила та же атмосфера, что и в Бухаресте. И там полагали, что война продлится несколько недель и закончится полной победой Гитлера и Антонеску. Эти настроения подогревались не только содержанием бухарестских газет, но и местными адвокатами, помещиками, лавочниками, которых война пока еще не коснулась. Ведь на войну ушли крестьяне. Впрочем, среди сельских жителей тоже было немало людей, которым удалось уклониться от фронта: богатые за взятку получали бронь как «незаменимые» специалисты по кукурузе, хлопку и свекле. Они обещали поставлять свою продукцию для нужд фронта, и это избавляло их самих от необходимости умирать за «веру и отечество».

Я уже говорил, что в первый же день войны был арестован, но в лагерь меня отправили не сразу. Сперва мне довелось очутиться в провинциальном городке Т. В центральном кафе этого городка всегда царило большое оживление. Здесь собирались местные чиновники, адвокаты, политиканы и часами рассуждали о войне. От выпитого пива головы их воспламенялись, и эти доморощенные стратеги в один голос восхваляли героизм фашистских войск. Я как-то попытался умерить их воинственный пыл и напомнить, что под Одессой все еще гибнут тысячи румынских солдат. Мой друг, служащий префектуры, предупредил меня, что лучше не ввязываться в подобные дискуссии, иначе мне не избежать больших неприятностей. И зачем говорить этим людям правду? Они все равно не смогут ее понять. Сам он, как и я, не сомневался, что поля сражения на Востоке превратятся в огромное кладбище для румынских солдат.

Первая военная осень была в Румынии длинной и теплой. Хотя война все еще удалялась от румынских границ, она уже давала о себе знать многочисленными ранеными, которых с каждым днем все больше и больше прибывало с фронта. Все госпитали были переполнены. Появились первые инвалиды. Больше всего их было в деревнях. Да, там они были заметнее, чем в городе.

Вот деревня, в которой мне приходилось бывать в ту памятную осень.

Она уже полна военных вдов. Одна из них живет по соседству со мной — она ютится в жалкой хибаре с дырявой крышей. Когда идет дождь, женщина собирает своих детей — их у нее четверо — и накрывает всех старой рогожей. Дождь проходит, и она вытирает лужи. Попытка замазать глиной дыры в потолке не приносит успеха. Ест она только мамалыгу и пустую похлебку. Одета нищенски. Траура по мужу она не носит, если не считать того, что в ее юбке, сшитой из лоскутьев старой материи, есть несколько черных полос. В доме уже почти не осталось никаких признаков того, что здесь жил когда-то мужчина, «герой», павший за «Христа и цивилизацию» в далеких русских степях. Крохотный дворик. Две курицы. Дети в одних рубашонках играют у сломанного забора.

— Твой муж погиб, Иоана?

— Да, господин. Его забрали у меня, и он погиб.

— А земля у вас есть?

— А как же, четверть погона.

— А пенсия за мужа?

— Есть и пенсия — шестьсот лей. Я получаю ее раз в три месяца, а хватает еле-еле на месяц…

Иоана разговаривает спокойно. Она не плачет и не жалуется. Она уже привыкла к своему безнадежному положению. Правда, улыбки на ее лице не увидишь. Но она ведь и раньше не очень-то часто улыбалась.

В селе уже есть не только вдовы, но и инвалиды. Двое местных парней вернулись одноногими. Третий лишился обеих ног — их ампутировали до самых бедер… Все же и он каждый день приползает в кабак. Нижняя часть его туловища зашита в холстину, наподобие мешка, и подшита куском кожи; в руках — два коротких костыля. Он просит стаканчик цуйки и начинает рассуждать о своем положении:

— То, что я остался совсем без ног, принесло государству большую экономию: при демобилизации я получил только куртку. Я-то, конечно, пробовал спорить: «Господин сержант, говорю, а штаны?» А он говорит: «Какие штаны? Зачем тебе штаны?» — «Повешу их на стенку и, глядя на них, буду вспоминать то времечко, когда и у меня были ноги… А может, отдам их брату… Вам-то какое дело?» — «Ах ты, нахал, — говорит сержант и хватается за ремень, — растак твою мать! Если твой брат хочет получить штаны от государства, пусть отправляется на фронт и идет в бой за короля и отечество!» — «Как же ему идти на фронт, ежели его и на свете не существует. Нет у меня никакого брата». — «Вот видишь, какой ты жулик? Я вас хорошо знаю: все вы жулики». — «Мы не жулики, мы безногие».

Потом безногий начинает рассказывать в том же ироническом тоне о своей службе в армии, о боях, в которых он участвовал. Сельский жандарм уже несколько раз предупреждал его:

— Эй ты, безногий! Попридержи язык, не то отправлю тебя в трибунал. Ты, видать, наглотался большевистской заразы и разлагаешь молодежь.

Безногий, однако, никого не боится. Ему нечего терять. Получив пенсию за инвалидность, он пропивает ее в два дня.

— Что мне за дело до военного трибунала? Ноги я уже потерял, жить все равно не хочется… Дайте-ка мне еще рюмочку и пачку табаку…

Получив требуемое, безногий хватается за свои костыли и уходит. Он прыгает по дороге, как огромная лягушка. Никто на него уже не обращает внимания. К нему привыкли даже дети.

В Бухарест все чаще стали прибывать поезда с ранеными. Михай Антонеску, правая рука генерала Антонеску, решил устроить пропагандистский спектакль и отправился в Плоешти, чтобы лично встретить один из этих поездов. Войдя в санитарный вагон, всесильный министр подошел к койке, на которой лежал уже немолодой солдат с серым, пепельным лицом. Вслед за министром шла целая толпа фоторепортеров, готовых запечатлеть для потомства историческое событие: встречу Михая Антонеску, второго человека в государстве, с крестьянами, пролившими кровь за «христианскую веру и любезное отечество» на Восточном фронте.

Изобразив на лице жалостливую улыбку, министр наклонился к раненому и спросил:

— Дорогой брат, куда тебя ранило?

— В ж… барин, — ответил солдат. — Не выше и не нише, а как есть в самую ж…

Солдаты, лежавшие на соседних койках, заулыбались. Некоторые даже рассмеялись:

— Ха-ха-ха! Слыхали? Здорово он ему ответил. Молодец!

Министр нахмурился. Ему лучше было бы повернуться и уйти, но ведь рядом репортеры. От них не так-то легко отделаться. Они ужасный народ, все видят, все слышат и, главное, все разнесут по свету. И Михай Антонеску, пересилив себя, снова наклонился к раненому:

— Ты меня не понял, дорогой солдат. Я спросил, где ты был ранен… В какой местности происходил тот бой, где тебя ранило?

— А откуда мне знать? — раздраженно ответил солдат. — Я был там, куда послали меня бояре. Больше я ничего не знаю…

Лицо раненого внезапно покрылось испариной, и он закрыл глаза.

— Его лихорадит, господин министр, — шепнул на ухо Михаю Антонеску врач. — Он и сам не знает, что говорит. Не стоит обращать внимание на его слова. Он тяжело ранен в живот и, вероятно, не протянет до утра.

Кто-то из журналистов, желая выслужиться перед министром, сказал:

— А может, он заразился большевизмом? Простые солдаты быстро подхватывают эту заразу. Стоит им вступить в контакт с противником, как они сразу же заражаются…

Другой репортер высказал, однако, иное мнение:

— Вряд ли у него был контакт с большевиками. Начальник поезда говорил, что все эти солдаты были ранены еще до того, как попали на фронт. Они видели только самолеты русских…

Вся эта история очень не понравилась министру. Потеряв самообладание, он вдруг заорал на раненого:

— Да знаешь ли ты, кто я такой?

Раненый облизал сухие губы, открыл глаза и удивленно поглядел на разъяренного толстяка, стоявшего у его койки:

— Откуда мне знать, барин? Никто мне ничего не говорил.

Михай Антонеску окончательно вышел из себя и закричал на весь вагон:

— Я глава правительства! Я председатель совета министров!

Раненый с презрением посмотрел на министра и пожал плечами. Он, видимо, снова почувствовал сильную боль, потому что очень побледнел. Но все же нашел в себе силы сказать:

— Да, да… Ты, наверно, и есть самая главная задница. Я же не спорю…

Михай Антонеску резко повернулся и пошел к выходу. Он так поспешно покинул санитарный поезд, что даже забыл раздать сигареты, табак, бритвы и прочие заранее приготовленные подарки, которыми были набиты карманы сопровождавших его чиновников.

В бухарестских ресторанах выступали цыгане. Те, посетители, кому это было по карману, ели, пили и слушали музыку. В ночных барах отплясывали модные танцы вперемежку с вальсами, напоминающими о далеких мирных временах.

Далекое мирное время… Кто вернет его мне?

В Бухаресте в начале войны было около полутора миллионов жителей. Много было беженцев из Северной Трансильвании, которую Гитлер и Муссолини подарили венгерским фашистам. Что касается меня, то я был постоянным жителем столицы. У меня была квартира, у меня был даже собственный телефон, по которому мои друзья иногда сообщали мне последние новости, неважные новости. С каждым днем во мне все усиливалось и росло предчувствие катастрофы, к которой катилась страна. Телефонные звонки были сигналами, предвещающими эту катастрофу.

Но вот однажды мне позвонил поэт Алексис Шопрон и попросил приехать — прослушать его новую поэму. Шопрон писал мало, печатал свои произведения редко. Он был совершенно равнодушен к литературной славе. Как ни странно, этот отнюдь не тщеславный человек придавал огромное значение своей внешности. Он был известен своей элегантностью и, желая придать себе еще более изысканный вид, носил монокль. К тому же он придумал себе таинственную биографию, согласно которой он оказывался прямым потомком одного восточного принца. Словом, Шопрон был чудаком, но, безусловно, талантливым чудаком. Так как он почти никогда не приглашал своих друзей к себе, я сразу же принял его приглашение и спросил:

— А когда мне прийти?

— Если можешь, сейчас, — ответил Шопрон. — Еще и чернила не высохли на моей рукописи, но я горю желанием услышать мнение истинного ценителя. Я обратился к тебе, потому что знаю: ты человек искренний. Ты порою резок, но это как раз то, что мне нужно.

Я спросил:

— А как называется твоя поэма?

— «Грустный вальс», — ответил Шопрон. — Надо бы придумать что-нибудь получше, тем более что «Грустный вальс» есть уже у Сибелиуса. Но ничего другого мне пока в голову не пришло.

Дом, в котором жил Алексис Шопрон, был мне хорошо знаком. Большой старый дом рядом с парком Чишмиджиу. Его давно не ремонтировали, поэтому он выглядел заброшенным и даже несколько таинственным, как будто в нем обитали не люди, а привидения…

Разыскав нужную дверь, я нажал кнопку звонка. Шопрон был в спальной пижаме, неумытый, небритый. Я почувствовал, что от него пахнет спиртным. Войдя в комнату, я увидел, что там уже кто-то есть; незнакомец, блондин с испуганным взглядом, был одет в какой-то странный, слишком просторный, словно бы с чужого плеча, костюм. Я присмотрелся к нему, он был страшно худ, бледен — словом, выглядел так, будто недавно поднялся с постели после тяжелой болезни. Алексис Шопрон сказал:

— Познакомься, это мой старый друг из Ясс — доктор Шпигель…

Я равнодушно пожал руку доктору и обернулся к поэту:

— Ну-с, а где же твоя поэма?

Шопрон был чем-то расстроен. Похоже, он даже забыл, зачем пригласил меня к себе. Я повторил вопрос:

— Где поэма? Перестань ломаться, ты же не девушка. Читай…

— Она очень длинная, — рассеянно сказал Шопрон. — Боюсь, она нагонит на вас тоску.

Доктор Шпигель молчал. Я продолжал свое:

— За меня не беспокойся. Ты знаешь, я ведь давно интересуюсь твоими стихами. Я всегда считал тебя человеком талантливым, хотя и лентяем…

— Ладно, будь по-твоему…

Шопрон взял со стола несколько листков бумаги, исписанных мелким почерком, и начал читать:

Из тысяч глоток рев подняли пушки,

И хрипло пулеметы псами лают,

А землю, покрасневшую от крови,

Орел когтями черными терзает,

Орел когтями черными терзает.

Сам Дьявол дирижирует оркестром —

Плащ на плечах, пылающий, как пламя, —

И грустный жизни вальс танцуют люди

И, скорбные, ложатся под крестами,

Все под своими скорбными крестами.

Шопрон читал очень медленно. Очень тихим и грустным голосом. Не менее грустным, чем слова его «Грустного вальса», поэмы о том, как обреченные люди исполняют танец смерти среди крови и грязи ужасной войны…

Мы слушали молча. Когда он кончил, я похвалил его стихи, отметив их силу и выразительность.

— Ты собираешься это опубликовать? — спросил я автора.

Он рассмеялся:

— Да, собираюсь… Но кто это опубликует? Какой цензор это пропустит? Придется перепечатать ее на машинке и пустить по рукам.

Тут неожиданно в наш разговор вмешался доктор Шпигель.

— Любопытно, — сказал он, — что даже ты, Алексис, всегда писавший только о природе и о любви, вдруг сочинил социальную поэму. Может, это и есть твое подлинное призвание? «И грустный жизни вальс танцуют люди… И, скорбные, ложатся под крестами…» Да, да… Но в Яссах все это выглядело не так красиво…

Когда до меня дошел смысл его слов, я понял, что этот странный человек в чересчур просторном костюме мог бы, наверно, подтвердить или опровергнуть фантастические слухи о том, что произошло в Яссах в первые дни войны. Я спросил:

— Вы живете в Яссах, господин доктор?

— Я жил в Яссах… К сожалению, я жил именно в Яссах…

— А когда вы оттуда уехали?

— Вы хотите спросить, когда меня оттуда вывезли? После погрома. Уже после погрома. То есть две недели назад.

Алексис Шопрон перебил его и спросил, не хотим ли мы закусить. Обычно он питается в ресторанах, поэтому, к сожалению, у него нет настоящего обеда.

— Могу предложить вам помидоры с брынзой. И по кусочку холодного мяса, оно у меня в холодильнике. А может, хотите вина? Или по кружке пива?..

Мы поблагодарили. Пока он ходил за едой, я спросил доктора:

— Значит, вы все видели?

— К сожалению… Если б это зависело от меня, я охотно отказался бы от такого зрелища. Но я вынужден был все видеть, как вы выражаетесь…

Я решил не торопиться с расспросами. Шопрон вернулся из кухни, облаченный в поварский фартук. Это не было маскарадом, за поэтом давно укрепилась слава гурмана.

Приглашая нас к столу, хозяин сказал доктору Шпигелю:

— А ты лучше забудь. Забудь все, что видел. Война кончится, и, бог даст, все забудется.

— Нет, — возразил доктор. — Я этого забыть не могу и, вероятно, никогда не забуду. Однако попробую притвориться хотя бы за столом, что я все забыл…

Мы сели за стол. Шопрон и доктор Шпигель разговорились о своем родном городе и стали вспоминать старые Яссы — удивительный город, овеянный духом романтики и памятью старины. Я знал этот город только по книгам и по воспоминаниям его уроженцев. Я знал, что его уроженцы очень любят свой город и не позволяют «чужим» рассуждать о нем. Только они сами имеют право критиковать Яссы, другим это не позволено. Поэтому я молчал и не вмешивался в разговор.

Сквозь широкое окно комнаты, в которой мы сидели, ярко светило солнце. Мы ели с большим аппетитом. Брынза была свежей, хлеб мягким и вкусным, а сочные красные помидоры словно только что сняли с грядки. После закуски Шопрон принес холодную телятину.

— Замечательное блюдо, — сказал доктор Шпигель. — Я давно не ел такого вкусного мяса. Впрочем, я был близок к тому, чтобы навсегда потерять вкус к еде.

Мы старались не говорить о войне, о смерти и страданиях. И инстинктивно радовались, что еще живы и что сегодня прекрасный солнечный день. Удивительно, как быстро мы забыли те горестные чувства, которые выразил Шопрон в своем «Грустном вальсе». Я думал только о том, что хорошо бы разрезать еще один помидор, а доктор Шпигель, по-видимому, мечтал о дополнительной порции телятины. Наш хозяин уже был занят десертом и усердно жевал кусочек засохшего торта.

— После мяса, — сказал он, — мне всегда хочется съесть что-нибудь сладкое. До войны я всегда покупал инжир… Ну а теперь приходится довольствоваться вот этим уже не очень-то свежим тортом.

За окнами внезапно раздался резкий вой сирены, но мы не обратили на него внимание. Шопрон вдруг вспомнил стишки, которые каждый из нас учил в первом классе начальной школы:

Лучше, чем солдатской,

Жизни не бывает:

Бравого солдата

Всюду уважают.

Шопрон все же закрыл окно и, плотно занавесив его шторой, зажег электричество. Мы прислушались. Над городом пролетели истребители. Стекла задрожали. Шопрон сказал:

— Это «мессершмитты»… Узнаю их по звуку…

Вскоре раздались глухие разрывы, и Шопрон заметил:

— Бомбы… Это, вероятно, в Котроченах…

Мы снова чокнулись и выпили. Больше всех пил доктор Шпигель. Как будто он старался залить вином огонь, бушевавший в его душе.

Алексис Шопрон снова надел свой фартук и объявил, что пойдет варить нам кофе. Ему удалось недавно купить на черном рынке натуральный кофе. Пришлось, разумеется, раскошелиться и заплатить довольно дорого.

— Настоящий кофе? — удивился доктор Шпигель. — Я уже забыл его вкус.

Снова задрожали стекла — «мессершмитты» возвращались. Они летели теперь на небольшой высоте. Шопрон сказал:

— Вероятно, они пытались перехватить русские бомбардировщики.

Гул самолетов затих. Воздушная тревога кончилась, и с улицы снова доносился обычный городской шум. Шопрон открыл окно, яркий дневной свет снова залил комнату. Я подошел к окну и увидел на горизонте высокий черный столб дыма: по-видимому, где-то на окраине начался пожар.

— Горит нефтяной склад, — сказал Шопрон.

Итак, пока мы спокойно обедали и запивали блюда вином, где-то неподалеку умирали люди. А теперь все вошло в нормальную колею и город снова был занят своей обычной суетой.

Шопрон включил радио, и мы услышали голос Илинки Фустан:

Пастушок с тремя овечками,

Милый юный пастушок…

Шопрон резко выключил приемник:

— Проститутка! Она уже живет с немцами… После кофе, когда мы курили, Шопрон вдруг сказал:

— Мне хочется написать целую книгу стихов о страданиях, которые принесла с собой война. «Грустный вальс» — лишь начало. Первый набросок. Читая его вам, я увидел, что это только набросок. Много неуклюжих строк, неточных слов, банальных рифм…

Доктор Шпигель спросил:

— Ты полагаешь, что можно написать о людских страданиях, самому почти ничего не испытав? Слов нет, ты талантлив. Но этого мало. Извини, но я думаю, что, несмотря на всю свою талантливость, твои стихи довольно поверхностны…

Шопрон вздрогнул: слова доктора, видимо, причинили ему боль. Он готов был вспыхнуть, но сдержался и сказал довольно спокойно:

— Все это я уже слышал. И не раз… Есть люди, убежденные, что нельзя писать о любви, не пережив сильную влюбленность. Вот этот господин, — продолжал он, указывая на меня пальцем, — придерживается того же мнения. Он думает, что писатель не сможет написать настоящие книги, если он не любит людей. А ты думаешь, что нельзя изображать людские страдания, если сам не страдал. По-моему, все это чепуха!

— Почему ты говоришь это с такой уверенностью?

— Потому что я исхожу из собственного опыта. Я ведь уже опубликовал несколько книжек любовных стихов, и они принесли мне известность. Но сам я никогда не был влюблен. Даю вам честное слово! Надеюсь, что так будет и впредь…

Для меня то, что он говорил, не было новостью. Но Шпигель очень удивился. Видя его удивление, Шопрон весело рассмеялся. Потом вдруг снова погрустнел и сказал:

— Мне уже некогда влюбляться, мое время прошло. Вы когда-нибудь видели больное дерево накануне зимы, когда холодный ветер уже обрушился на него и оно вот-вот рухнет? Вероятно, мне еще предстоит страдать. Мне это не по душе. Зачем поэту страдать самому? Разве недостаточно ему наблюдать страдания других людей? А в наши дни нет недостатка в таких картинах…

— Тут ты прав, — подтвердил доктор. — В наши дни можно наблюдать страдания на каждом шагу. К сожалению, не все остаются наблюдателями. Кое-кому из нас судьба назначила другую роль — роль жертвы…

Рассуждения Шопрона о природе искусства я слышал уже не впервые. Я не разделял его взглядов, но высоко ценил этого человека. Я ценил главным образом его великолепный язык. Впрочем, его безупречные по форме стихи всегда производили впечатление искусственных построений. Несмотря на весь свой формальный блеск, они все же были холодными. Сердца они не затрагивали. «Грустный вальс» произвел на меня большое впечатление именно потому, что был непохож на прежние стихи Шопрона. Эти новые его стихи не поражали таким отточенным, изощренным мастерством. Но, может быть, поэтому они и волновали. Впервые Шопрон написал стихи, идущие от сердца. О стихах Шопрона и о его литературных теориях можно было говорить еще долго, но мне хотелось переменить тему, и я обратился к Шпигелю:

— Уважаемый господин доктор, я был бы вам очень признателен, если б мы вернулись к разговору, который начали до того, как сесть за стол. Я имею в виду события, произошедшие недавно в вашем родном городе, в Яссах. Вам, конечно, известно, что в газетах опубликовали официальное сообщение, грубо извращающее истину. Было много разных слухов, но все они противоречивы, и понять, что произошло на самом деле, очень трудно. Вы нам расскажете?

— Да… Разумеется, если наш друг Алексис, обожающий чистое искусство, не станет возражать.

— Ладно, — сказал Шопрон. — Хотя даже слушать о подобных событиях не очень-то приятно, я возражать не стану. Можете рассказывать. Теперь такие времена, они вынуждают ежедневно слушать что-нибудь такое, от чего волосы встают дыбом. Но что поделать… Начинай…

Шпигель задумался, потом начал свой рассказ:

— В Яссах мы, конечно, тоже подозревали, что Антонеску обязательно ввяжется в войну против Советов. Наш город расположен, как вам известно, недалеко от границы, и ни для кого не было секретом, что туда стягиваются войска. Это создавало в городе тревогу, нервное напряжение. Вы ведь знаете Яссы, не так ли?

— Знаем, — подтвердил Шопрон.

— В Яссах уже и прежде бывали беспорядки, организованные бандами хулиганов. Уже не раз ясские антисемиты громили и поджигали лавки, избивали прохожих. Случались и убийства… Все это происходило в мирные годы. А теперь приближалась война… Естественно, мы боялись… И вот началось. Это было в воскресенье. Раздался грохот артиллерии — повторяю: от Ясс до границы недалеко… «Началась война!», «Мы все погибнем!» — причитали старики и женщины. Мы притаились в своих домах, наблюдая из окон, как по улицам двигаются немецкие и румынские войска — они направлялись к Пруту… На пятый день войны над городом впервые появились русские бомбардировщики. Несколько бомб упало на телефонный узел и военные казармы. Естественно, что среди убитых оказались не только военные — смерть не выбирает. Где война, там и смерть… Но при чем здесь мы? Чем мы виноваты? Разве мы просили Антонеску начать войну? Разве мы требовали, чтобы Румыния выступила на стороне Гитлера? Ни о чем мы не просили. Мы не отвечали за политику Антонеску. Это он захотел воевать с русскими…

Шопрон сидел в кресле с таким видом, будто не слышал рассказчика. Можно было подумать, что его все это не интересует. Но я знал Шопрона и был убежден, что он не пропускает ни одного слова. Так оно и было: он вдруг открыл глаза и сказал:

— Да, вы, разумеется, не виноваты. Вы — евреи… Впрочем, и мы, румыны, тоже ни в чем не повинны. Только Антонеску виновен. Он один несет ответственность за то, что произошло. И за все, что еще произойдет…

Эти слова произвели на рассказчика неожиданное впечатление. Он вдруг покраснел и резко повысил голос:

— Ты говоришь, виноват Антонеску? Только Антонеску и его приближенные? Совершенно верно. Они прямые ответчики. А кто подготовил их приход к власти? Кто им помогал? Разве Антонеску свалился к нам с неба?

Шопрон перебил его:

— Теперь не время заниматься историческими расследованиями. Кто виноват, а кто не виноват — это вопросы, на которые можно будет ответить, когда война кончится. Все войны когда-нибудь кончаются. Не сомневаюсь, что и нынешняя война когда-нибудь да кончится…

— Может, ты и прав, — согласился доктор. — Может, и не наше это дело — задаваться такими вопросами. Другие люди будут судьями, они и решат, кто виноват…

— А нас никто и не спросит, — подхватил Шопрон. — Никто с нами не советовался перед началом войны, и никто нас ни о чем не спросит, когда война кончится…

— И все же мы скажем свое слово, — сказал я. — Когда мы сможем наконец говорить свободно, мы выскажем свое мнение. Даже в том случае, если никто нас не спросит. У нас есть язык. Каждый из нас владеет пером… Ведь до того, как фашисты пришли к власти, мы открыто высказывали свое мнение. Смею вас заверить, господин доктор, что многие из нас тогда не молчали. Да вы, наверно, и сами это знаете. Многие из нас открыто высказывали свои взгляды в демократической печати…

В Шопроне вдруг снова заговорил сторонник чистого искусства. Он запротестовал:

— Пожалуйста, не припутывай меня к этим делам… Я всегда печатал только невинные, аполитичные стихи. Я не был ни за, ни против фашизма. Я был нейтрален. Я всегда презирал политику.

— Любую политику?

— Да, любую. — Он сделал паузу и продолжал в том же тоне: — Это ты изменил поэзии и стал журналистом. Литература потеряла поэта. Может, и не первоклассного, даже наверняка можно сказать, что не первоклассного, но все-таки поэта. А что это тебе дало? Разве тебе удалось изменить ход событий? Можно было бы считать, что твоя работа имела смысл, если б не победил Антонеску и Румыния не вступила бы в войну. А так…

— Ты хочешь поссориться со мной? — спросил я.

— Боже упаси! Я не хочу ни с кем ссориться. Мне теперь не до этого…

Он сделал длинную паузу и сказал уже другим тоном, тихим и печальным:

— Я ведь скоро умру. Даже скорее, чем может показаться. Этого еще никто не знает, но вам я могу довериться…

— А что случилось? Выглядишь ты неплохо.

Шопрон усмехнулся. И ответил просто:

— У меня рак…

Я вздрогнул, как будто меня ударили. И спросил:

— Рак… чего?

Шопрон засмеялся:

— Представь себе, дорогой, рак появился у меня в нехорошем месте… в нижней части тела. В той самой, на которой я сижу… Смешно, не так ли? Судьбе угодно было посмеяться над моим поэтическим даром, над моей душой. Более мерзкий конец трудно себе представить…

Я замолчал. Теперь мы все трое молчали, и это продолжалось довольно долго. Первым снова заговорил Шопрон:

— Можете продолжать свой рассказ, доктор.

— Я уже не вижу смысла, — сказал доктор.

— Смысл есть, — возразил Шопрон. — Уверяю тебя, смысл есть… Что бы ни случилось со мной, жизнь не остановится. Продолжай…

— Хорошо… Итак, началась война, и в Яссах стало неспокойно. Я старался не обращать на это внимания и продолжал, как всегда, заниматься врачебной практикой. Но это было нелегко. Мои больные были напуганы и все время спрашивали: «Как вы думаете, доктор, скоро начнутся неприятности?» — «Может, все и обойдется». — «Нет, господин доктор, не обойдется. Вот увидите, не обойдется». — «Почему вы так уверены?» — «Потому что война — это кровь. А запах крови — страшный запах, господин доктор. Вот увидите — беды нам не миновать!»

В передней раздался звонок. Доктор Шпигель побледнел.

— Неужели за мной? Если меня выследили, мне лучше выброситься из окна.

Шопрон успокоил его:

— Думаю, что это почта. Обычно так звонят почтальоны.

Шопрон вышел в переднюю, открыл дверь и вернулся в сопровождении молодой красивой девушки с кожаной сумкой. Она была почтальоном, хотя, судя по ее внешности, могла бы стать и кинозвездой. Она все время улыбалась:

— Телеграмма для господина Алексиса Шопрона. Это вы?

Шопрон обнял ее за талию и спросил:

— Неужели ты уже меня не узнаешь, Иоланта?

Девушка смутилась и показала на нас:

— При незнакомых, господин Шопрон?

— Не стесняйся, — сказал Шопрон. — Это мои старые друзья. Добрые старые друзья.

Он расписался на квитанции и пошел проводить девушку до дверей. Вернувшись, он распечатал телеграмму и рассмеялся:

— Представьте, оказывается, мне сегодня стукнуло сорок лет. Я начисто об этом забыл. Но вот телеграмма напомнила…

— От родителей?

— Нет. С ними я не переписываюсь уже лет двадцать. Это от одной женщины. Она… уверяет, что влюблена в меня до сих пор, хотя мы не виделись уже лет пятнадцать. Она портниха. Я с ней расстался, а женщина до сих пор клянется мне в любви…

— Значит, это юношеская любовь?

— При чем тут любовь! Я же говорил вам, что ни разу в жизни не был влюблен! Это была мимолетная связь. А потом она вышла замуж. У нее давно дети. Но вот странность — уверяет, что любит меня… И это у нее мания — посылать телеграммы. Она поздравляет меня на Новый год, на пасху, в день моего рождения… Она еще не знает, что у меня рак. Я это тщательно скрываю — вы первые, кому я сказал. Но в конце концов об этом узнают все. Весь город узнает. И люди будут говорить друг другу: «у поэта Алексиса Шопрона рак в… У поэта Алексиса Шопрона рак в…» Мерзость! Я не боюсь смерти. Но меня ужасает эта безжалостная болезнь, страдания…

Он замолчал. С улицы доносился обычный городской шум. Он то стихал, то усиливался. Это был шум продолжающейся жизни… Доктор Шпигель выпил воды и снова принялся за прерванный было рассказ. Он говорил очень тихо и медленно — рассказ причинял ему боль.

— Итак, — продолжал он, — в Яссах в первые дни войны царило тревожное ожидание. Все ждали беды. И вот однажды, в субботу утром, нас вызвали в полицию. Нас, то есть нескольких человек, занимавших определенное положение в обществе. Префект ясской полиции, полковник Кирилович, вышел в приемную, где мы дожидались, и тут же набросился на нас с руганью и угрозами. Кто виноват в том, что русские бомбили Яссы? Мы, евреи! Каким образом советским летчикам удалось прямым попаданием разбомбить телефонный узел и казармы? Очень просто: мы сигнализировали летчикам и навели их на цель. И полковник приказал нам сдать полицейским электрические фонарики, фотоаппараты и, разумеется, в первую очередь все имеющееся у нас оружие. Мы робко возразили: «У нас нет никакого оружия». — «Нету?» — «Так точно, господин полковник. Откуда у нас оружие?» — «У вас есть оружие! — гремел полковник. — Учтите, тот, у кого оно будет найдено при обыске, будет расстрелян на месте!»

Доктор Шпигель задыхался… Рассказ взволновал его, он, видимо, снова переживал те ужасные дни. Он протянул дрожащую руку к чашке и чуть не пролил кофе. Шопрон помог ему. Доктор пригубил чашку, а Шопрон спросил:

— Может, сварить еще?

Я согласился. Доктор сказал:

— Да, если тебе не трудно… Прости… Я и так уже доставил тебе немало хлопот. Знаешь, я долго вертелся около твоего дома и, пока не увидел, что швейцар ушел в табачную лавочку, не смел войти в подъезд. Разумеется, ты мог и не впускать меня в квартиру. Ты мог сделать вид, что мы даже не знакомы…

— Что за чепуха! Как это так не знакомы? Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Здесь и останешься. Учти, ты здесь в полной безопасности. Я ведь не вызываю у властей ни малейших подозрений. Поживешь у меня, пока я не найду для тебя пристанище.

— Спасибо, — сказал доктор. — В сущности, я никогда не сомневался в твоей дружбе. Однако… В последнее время случилось столько всякого, что уже ни в чем нельзя быть уверенным. В наше время каждый думает только о своей шкуре.

— Все мы люди…

— Да, да, но есть люди, которые легко превращаются в нелюдей.

Шопрон стал готовить кофе, а доктор продолжал свой рассказ:

— Вернувшись из полиции, я застал дома, в приемной, несколько больных, которые меня ждали. Один из них, глубокий старик, попросил, чтобы я принял его первым. «Я живу очень далеко, — сказал он, — и боюсь возвращаться домой в темноте». Я вызвал его первым. Войдя в кабинет, он показал мне листовку. «Вы видели это, господин доктор? В нашем районе все заборы оклеены такими листовками. Нас убьют, господин доктор. Точно говорю вам, нас всех перебьют!» Я прочитал листовку. Она действительно призывала к убийству евреев. Мне удалось кое-как успокоить моего пациента и отправить его домой. Вечером в городе снова был дан сигнал воздушной тревоги. Потом небо озарилось красной ракетой. По-видимому, это был сигнал. Едва ракета погасла, раздались выстрелы. Мы решили спуститься в бомбоубежище. Но вскоре стало очевидно, что воздушная тревога — ложная. За этим скрывалось что-то другое. В городе началась беспорядочная стрельба. А потом до нас стали доноситься крики. Страшные крики избиваемых людей. Начался погром…

Шопрон налил в наши чашки кофе, предложил нам сигары.

— Настоящие гаванские, — сказал он. — У меня еще осталось несколько коробок. Прямо не знаю, что будет, когда они кончатся. Я ведь привык курить во время работы. Если у меня не будет хороших сигар, я не смогу работать…

Мы помолчали. Шопрон вдруг усмехнулся и сказал:

— Вот видите, человек смешон! Я беспокоюсь о сигарах, совсем забыв о том, как мало мне осталось жить… Не думаю я и о бедной портнихе, хотя она наверняка будет горько оплакивать мою смерть…

— А почтальонша? — спросил я. — Она ведь тоже, наверно, прольет слезу?

— Не думаю. У нее тут любовники в каждом подъезде. Ее не волнует ни война, ни бомбежки. Иногда я дивлюсь ее беспечности. Но потом понимаю, что только это и спасает ее от тоски. Честно говоря, я ей завидую…

День клонился к вечеру. Я устал, будто работал весь день как каторжный. А ведь я ничего не делал, только сидел и слушал. Но уйти я не мог, пока не дослушаю рассказ доктора до конца.

— В ту ночь, — продолжал он тихо, — никто в нашем городе не сомкнул глаз. А наутро немецкие солдаты в сопровождении румынских полицейских начали обходить улицу за улицей. На тех домах, где жили румыны, были намалеваны кресты. А на наших домах никаких знаков не было. И это был самый точный знак для погромщиков. Они врывались в наши дома с криком: «Из ваших окон стреляли!» — «Да ведь у нас нет никакого оружия!» — «Все видели, как из этого дома стреляли!» Спорить было бесполезно. Когда люди превращаются в нелюдей, взывать к их разуму не имеет никакого смысла. Некоторых погромщики убивали на месте. Других тащили в полицию. Я оказался в числе тех, кого повели в полицию. На улицах, по которым нас вели, валялись трупы. Убитые лежали около домов или прямо посередине мостовой…

— Плоды войны, — сказал Шопрон. — Именно это я и пытался изобразить в своей поэме.

— Плоды войны? — переспросил доктор Шпигель. — Да, плоды войны, но также и плоды ненависти. Плоды безумия, которое началось еще задолго до войны. Да, никогда еще за всю историю человечества ненависть и безумие не приносили таких обильных плодов.

Я глотнул из чашечки горячий ароматный кофе и обжег себе губы. Быстро поставив чашку на стол, я случайно толкнул радиоприемник, и он неожиданно включился. В комнату ворвался резкий тоненький голосок:

Я скучаю по твоим губам…

— Выключи радио! — закричал Шопрон. — Выключи сейчас же, или я разобью его!

Доктор Шпигель, по-видимому, даже не слышал, о чем мы говорили. Он весь был во власти своих воспоминаний:

— Еще до того, как нас привели в полицию, нам вдруг приказали лечь на землю лицом вниз. И мы легли, стараясь прильнуть покрепче к асфальту. О, как бы нам хотелось, чтобы земля разверзлась и спрятала нас в своих недрах! Потому что солдаты начали стрелять по лежащим. Они стреляли, ходили по нашим спинам и головам, давили нас сапогами и хохотали. Они убивали и при этом забавлялись. Убийство часто превращается в забаву. Но только у людей. Звери, убивая друг друга, никогда не забавляются… О чем я говорил? Ах, да… Потом приказали встать и бежать с поднятыми руками. И мы встали и побежали. Разумеется, встали те, кого не убили. Мертвые остались лежать… Потом нас привели во двор префектуры. У ворот поджидали другие солдаты и полицейские с резиновыми дубинками и железными палками. Нас обыскали и первым делом, конечно, отобрали деньги. Потом часы и авторучки. У многих отобрали даже запонки. Забрали все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Потом нас снова избили. Во дворе полиции были и другие несчастные, которых привели сюда раньше нас. Все были страшно напуганы. Только мертвые сохраняли спокойствие. Их сложили штабелями, как укладывают дрова. Когда двор наполнился, полицейские снова открыли стрельбу. Я упал на землю и спрятал голову за чьим-то телом. И стал ждать смерти… Но смерть не пришла… Мне была уготована другая судьба…

Рассказчик умолк и протянул дрожащую руку к чашке. Я увидел, что на лбу его выступил пот. Он выпил кофе одним глотком и нервно скомкал дрожащими пальцами сигару, едва успев сделать затяжку.

— Кофе был слишком сладкий? — спросил Шопрон.

— Спасибо. Кофе отличный.

— А мне казалось, что я положил больше сахара, чем нужно.

— Стрельба во дворе полиции, — продолжал Шпигель, — длилась всего несколько минут. Но мне казалось, что прошла целая вечность. Никто не знает, что такое вечность. Ни один человек на свете не жил вечность. Ни один, кроме меня. Там, среди трупов, лежащих во дворе ясской полиции, я прожил вечность. Когда палачам надоело стрелять, они объявили, что все мы, то есть все, кто остался в живых, можем встать и разойтись по домам. Мы поднялись с земли. Один из уцелевших даже стал пританцовывать и кричать: «Я жив! Я жив! Я жив!» К нему подошел полицейский и ударил его железным ломом по голове. И человек, который радовался, что он жив, перестал жить… Домой нас, конечно, не пустили. Построили в ряды и погнали на вокзал. Там нас уже ожидал товарный поезд. «Скорей в вагоны! «Быстрее по вагонам, если вам дорога жизнь!»

— Это был знаменитый «поезд смерти»? — спросил Шопрон. — Я много слышал о нем. Значит, такой поезд на самом деле существовал?

— Да, — подтвердил доктор. — Такой поезд существовал на самом деле. В дверях каждого вагона нас снова ждали убийцы. Многие так и не попали в вагоны и остались лежать на перроне…

— Сколько человек вмещал каждый вагон?

— Нас запихали в вагоны, как сардины в коробку. В каждом вагоне было не меньше сотни человек. Двери заперли и заколотили. Щели забили досками. Сразу стало нечем дышать. Было так жарко, что мы стали раздеваться. Разделись почти догола. Среди нас были и раненые — их кровь смешалась с нашим потом. Живые смешались с мертвыми, мертвые с живыми…

Доктор Шпигель вдруг прервал свой рассказ и сказал, что он озяб. Чтобы согреться, он быстро заходил взад и вперед по комнате. Его близорукие глаза покраснели, выражение лица стало напряженным. Забыв о соседях, он вдруг закричал:

— За что? Скажите, объясните мне — за что? Почему? Кому нужно было преступление? Кому оно принесло пользу? Какую пользу? Скажите! Объясните!.. Нет, вы ничего не скажете. И ничего не объясните. Вы такие же, как все. Вас это не коснулось, и вы будете молчать. Вы трусы, трусы… Мне холодно! Почему-то мне ужасно холодно…

Шопрон закрыл окно, взял доктора за руку и, как ребенка, усадил в кресло. Доктор затих. Это была истерика, она не могла продолжаться долго.

— Успокойся, дорогой, — говорил Шопрон. — Успокойся, ради бога тише! Ведь за стеной — соседи. Рядом с моей квартирой есть еще другие квартиры. Если ты будешь кричать, тебе же будет хуже. Довольно. Ничего больше не рассказывай. Мы больше не желаем слушать…

Доктор Шпигель успокоился. Он смотрел то на Шопрона, то на меня удивленными, затравленными глазами. Ему не верилось, что мы не хотим больше слушать. Потом он вдруг расплакался. Тихо всхлипывая, он размазывал руками слезы по лицу, как ребенок.

— Я ведь не для вас рассказывал, — сказал он. — В сущности, я рассказывал самому себе… Мне казалось, что от этого станет легче. Человек должен выговориться. Человек не может таить в себе весь этот ужас. Сердце не выдержит…

— Нам тоже не пережить эту ужасную войну…

Шопрон усмехнулся:

— Я-то все равно ее не переживу. Когда наступит мир, меня уже не будет. По правде говоря, мне не очень-то и хочется дожить до этого вашего мира. Он будет таким же непрочным, как и все предыдущие. Каждый мир таит в себе зародыш новой войны…

Многие думали тогда так, как Шопрон. Но я был оптимистом и продолжал верить в мир, в новый, справедливый порядок вещей.

Доктор Шпигель забыл о нашей просьбе и стал продолжать свой жуткий рассказ:

— Из Ясс до Калараша нас везли неделю. Без еды. Без питья… А в те дни стояла ужасная жара. Представляете? В Яссах запихали по сотне человек в каждый вагон. А в Калараше, когда вагоны открыли, оказалось — из ста остались живы лишь пять или шесть человек. — Он вдруг снова перешел на крик: — За что? Ответьте мне, если вы люди: за что? Зачем понадобилось совершать все эти преступления? Кому они принесли пользу?

Шопрон снова попытался его успокоить:

— Прекрати! Сейчас же возьми себя в руки!..

Опасаясь, как бы доктора не услышали соседи, Шопрон включил радиоприемник. Это был единственный способ заглушить его истерику. Модное в том году «Трио Бэлуца» исполняло новую песенку:

В камнях прибрежных

Живут улитки,

В камнях прибрежных

Ютятся рыбки…

Пойди, поймай их,

Любовь моя,

Приди, изжарь их,

Любовь моя…

Радио орало на полную мощность. Под его вопли доктор Шпигель закончил свой рассказ:

— В Калараше нас повезли в лагерь. Но мне удалось из него бежать. Помогли простые солдаты… И я стал пробираться в Бухарест. Я был в каких-то лохмотьях, босой… Однажды меня догнала какая-то деревенская повозка, которой правил крестьянин в высокой кушме. Он остановился и, оглядев меня с ног до головы, спросил: «Ты бежал из лагеря, иудей?» — «Да, — ответил я. — Мне удалось бежать из лагеря». — «Садись в мою повозку. Я везу арбузы в Бухарест. Когда будем проезжать по селам, ты ляжешь на арбузы и я накрою тебя сеном. А сверху наброшу старое одеяло. Садись».

Часть третья

РОЗА

ROZA

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я понял, как мало еще знал Лику Ороша, когда увидел, что он улыбается. Казалось, он не находил ничего странного в том, что генеральный инспектор министерства внутренних дел горячо интересуется судьбой братьев Чиорану. Он попросил инспектора, а также сопровождавших его лиц присесть и даже извинился перед ними, что не может пригласить их позавтракать.

— Вам, наверно, известно, — сказал Орош, — что наш уезд очень пострадал от засухи. Столовая уездного комитета партии, как, впрочем, и все остальные столовые города, очень плохо снабжается. Так что уж вы извините великодушно…

— Не надо оправдываться, — сказал Бушулянга. — Мы ведь уже позавтракали. Об этом позаботилась моя супруга. Ее система снабжения не зависит от засухи и других стихийных бедствий и действует безотказно.

Мосорел Бэрбуца поторопился подтвердить слова Бушулянги.

— Отличная хозяйка! Должен честно признаться, что в моем доме дела обстоят несколько иначе. Моя жена была всю жизнь занята политикой, она скиталась по тюрьмам и почти забыла, как ведется хозяйство.

Поскольку наши гости, очевидно, были совсем лишены чувства юмора, Орош подхватил слова Мосорела Бэрбуцы и сказал с самым серьезным видом:

— Да, да, таковы все старые каторжане. Мы все немного не от мира сего.

— Совершенно верно, — немедленно подтвердил Бэрбуца. — Вы и теперь живете, как в годы подполья, продолжая витать в облаках. Вы мало спите и плохо питаетесь, как будто вы не от мира сего…

Спокойно выслушав всю эту чепуху, Лику Орош перешел к делу. Он спросил инспектора, прибывшего из Бухареста, давно ли тот знаком с братьями Чиорану.

— О да, — ответил Алистар Мынзу. — Можно сказать, с детства. Мой покойный отец, полковник Флондор Мынзу, был близким другом отца братьев Чиорану — полковника Леонида Чиорану. Они вместе кончали военную академию и любили друг друга, как родные братья.

— Стало быть, вы тоже из Телиу? — спросил Орош.

— Нет. Покойный Леонид Чиорану владел еще одним поместьем в районе Ботошань, по соседству с нами. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я принял так близко к сердцу судьбу братьев Чиорану. Они ведь ничего плохого не сделали, не так ли? Люди теперь взвинчены, озлоблены и потому легко наговаривают друг на друга.

Орош задумался и сказал:

— Конечно, их можно было бы отпустить на все четыре стороны. Но разве вы не знаете, что братья Чиорану убили товарища Мардаре, примаря деревни Блажинь? Он был хорошим активистом. Что скажут люди, если мы отпустим на свободу его убийц? Они скажут, что вернулись старые порядки.

Алистар Мынзу снисходительно улыбнулся:

— По-моему, еще не известно, кто убил товарища Мардаре. В этом вопросе пока нет полной ясности… Разве у вас имеются доказательства, что его убили именно они, братья Чиорану?

— Конечно, имеются. Имеются, например, показания свидетеля, товарища Ваноги.

— Ваноги? Но товарищ Бушулянга уверяет, что этот Ванога запойный пьяница. Наверно, он и в тот день был под мухой, а у пьяниц часто бывают галлюцинации. С чего бы это вдруг братьям Чиорану стать убийцами? Зачем им понадобилось убивать кого-то? Война-то ведь давно кончилась.

Я все ждал, что Лику Орош потеряет терпение. Но не дождался. Человек этот никогда не выходил из себя. При любых обстоятельствах он умел держаться спокойно и твердо.

— Ванога — запойный пьяница? — переспросил он с удивлением. — Придется навести справки. Мне этого никто не говорил.

— Наведите справки, — снисходительно сказал инспектор. — А пока суд да дело, распорядитесь, чтобы братьев Чиорану освободили из-под ареста. Они хорошие, интеллигентные люди. Я-то ведь знаю их с детства. И все трое — добрые ребята. Мягкие, душевные… В этом отношении они похожи на своего покойного отца. Редкой доброты был полковник Леонид Чиорану.

Наверно, мне не следовало вмешиваться, но я не удержался:

— О да! Я многое слышал о покойном боярине Леониде. Это была незаурядная личность!

Инспектор не обратил никакого внимания на мой иронический тон и сказал:

— Боярин Леонид был настоящим человеком! Таких теперь уже мало…

В разговор вмешался Бушулянга:

— В сущности, братьев Чиорану арестовали незаконно. Их, как, впрочем, и Босоанку и отца Грэмаду, арестовали не органы власти, а так называемые народные массы. Это любимое выражение товарища Ороша. Он все время рассуждает об активности масс, о бдительности масс. А мне, по правде говоря, все это надоело. Надоели мне ваши так называемые массы, товарищ Орош…

— Это серьезный вопрос, — сказал инспектор. — Мы не можем терпеть самоуправства с чьей бы то ни было стороны. Нельзя допускать, чтобы люди сами устанавливали справедливость, даже если они правы. Впрочем, в данном случае, насколько я понимаю, ни о какой правоте не может быть и речи. Я довольно хорошо знаю крестьян, в детстве я жил с ними бок о бок и имел возможность изучить их психологию. Мужики очень любят жаловаться на несправедливость…

— Значит, по-вашему, — сказал Орош, слегка повышая голос, — по-вашему, крестьяне должны спокойно наблюдать, как их убивают, и не реагировать на это? Даже теперь, когда боярские земли уже поделены и старые хозяева отстранены от политической власти?

— Никто их не убивает, — спокойно возразил Алистар Мынзу. — Все это басни, измышления, призраки… Никто их не трогает, товарищ секретарь.

Майор Радулиан молчал. Он выслушал весь разговор и ни разу не вмешался. Мосорел Бэрбуца, решив, что дело развивается благоприятно, но необходим еще один, решающий аргумент, вдруг посмотрел на портреты, развешанные по стенам кабинета, и, назвав имя одного из самых авторитетных товарищей в партии, сказал:

— О, если б товарищ… если б товарищ знал, что здесь происходит! Он давно распорядился бы арестовать Гынжей… А заодно и всех тех, кто их поддерживает… Он всегда требует от нас строгости. Действуйте железной метлой, говорит он. Насаждайте порядок! А Гынжи проповедуют анархию. Гынжи — анархисты. Это ведь они арестовали братьев Чиорану. Спрашивается, за что? Землю мы у них уже отобрали. Что же еще? У них осталось маленькое именьице. Пусть владеют им на здоровье.

Я слушал молча. И не переставал удивляться. Чем больше они говорили, тем яснее мне становилось, что власть перешла в наши руки пока еще только формально. По существу, власть еще не у нас. Сколько еще таких инспекторов в министерстве внутренних дел! Сколько по всей стране префектов типа Бушулянги! Сколько еще таких «ответственных товарищей», как Мосорел Бэрбуца!

Алистар Мынзу, кажется, стал терять терпение.

— Вот и вы сами, товарищ Орош, — сказал он раздраженным тоном, — вы ведь тоже подвержены человеческим чувствам. Вы сидели в тюрьмах, и вас, может быть, там обидели. Вполне естественно, что это вас озлобило. Но ведь не следует свои чувства переносить на других. Братья Чиорану — убийцы? Чепуха! Кого они убивали? Когда?

Ответ Ороша был неожиданно резким и четким:

— До войны, во время войны и после войны. Не далее как позавчера.

— Но у вас же нет доказательств! — кипятился инспектор. — Ванога — пьяница. Мы не можем полагаться на свидетельство пьянчужки.

— Не кипятитесь, — сказал майор Радулиан, который, видимо, решил положить конец этой бесплодной дискуссии. — Братьев Чиорану задержали мы… Ведется следствие. Если выяснится, что они ни в чем не виноваты, мы их, разумеется, освободим.

— А почему бы это не сделать сразу? — упорствовал инспектор. — Ведь чтобы вести следствие, не обязательно держать подследственного в тюрьме. Я требую, чтобы вы освободили их немедленно!

Я уже перестал удивляться. Я уже давно все понял. Я понял, что инспектор забыл… Он забыл, что случилось в стране за последние два года, и ведет себя так, как он привык вести себя прежде. (Я наблюдал это уже не в первый раз. Многие забывали, что наступили новые времена, и вели себя так, будто в Румынии ничего не произошло.)

— Вы не имеете права мне приказывать, — спокойно сказал майор Радулиан. — Этот вопрос не в вашей компетенции.

— Вы за это ответите, господин майор! Помяните мое слово: вам придется ответить.

— Я готов отвечать за свои действия. Я никогда не боялся ответственности…

Майор уже не был для Алистара Мынзу товарищем. Он стал для него господином. Я давно заметил, что люди, подобные Алистару Мынзу, легко забывают слово «товарищ». Они начинают называть господами тех, кого только что называли товарищами, как только повышают голос и выходят из себя.

— Посмотрим, посмотрим, — продолжал Алистар Мынзу в том же раздраженном тоне. — Но я решительно заявляю, что готов поручиться за братьев Чиорану. Да, да, за них я готов идти в огонь и воду. Это хорошие, честные и добрые люди. И совесть их чиста…

Майор закурил сигарету и спокойно заметил:

— А я бы вам не советовал идти за братьев Чиорану в огонь и воду. Особенно в огонь…

— Почему?

— Потому что обожжетесь.

С улицы донесся равномерный, монотонный шум — пошел дождь. Снова на землю обрушились осенние потоки, Орош посмотрел в окно и сказал:

— Дождь… Снова дождь…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

Дождь и ветер…

— Хотя идет дождь, — сказал Бушулянга, — мы все же не откажемся от своего намерения съездить сегодня в Темею.

— На машине? — спросил Орош.

— Разумеется. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто… Я подумал о наших активистах, которые ходят по селам пешком…

— Ваши пропагандисты молоды, — сказал Бэрбуца. — Когда я был молод, я тоже ходил пешком. На войне я маршировал с полной выкладкой в дождь и холод. Да еще под угрозой нападения партизан.

— Вы воевали только на Восточном фронте? — спросил Орош.

— Да, только на Восточном.

Орош задумчиво сказал:

— На Восточном фронте было совершено множество преступлений.

— Да, — согласился Бэрбуца. — Война есть война. Все войны чреваты преступлениями. Но за все, что произошло в эту войну, несет ответственность генерал Антонеску. Генерал Антонеску и тот другой Антонеску — Михай, по прозвищу Икэ. Только они виноваты. И они уже за все заплатили. Их судили и расстреляли. Так что и говорить больше не о чем…

Алистару Мынзу и префекту Бушулянге тоже, по-видимому, не понравилась эта тема.

— Зачем вспоминать войну? — сказал инспектор. — На войне как на войне. Что было, то прошло. Антонеску ошибся и заплатил за свою ошибку. Искать других виновных не имеет смысла… Ладно… мы заболтались… Нам пора ехать.

— Да, пора, — согласился Бушулянга.

Все трое направились к двери.

— Счастливого пути! — сказал им вдогонку Орош и впервые улыбнулся. Потом обернулся к нам и рассмеялся: — Хорошие ребята братья Чиорану. Не так ли? Умные, образованные, культурные люди. Честные и добрые… Очень добрые… О чем вы задумались, товарищ майор?

— Я думаю, что эти трое так же поедут в Темею, как я в Иерусалим поклониться гробу господню.

— А куда же они, по-вашему, направились?

— В Извоаре. Их потянуло в женский монастырь. А может, и в другое злачное место. Этого мы пока не знаем. Но твердо надеюсь, что в конце концов узнаем…

Майор Радулиан ушел, Лику Орош разложил передо мной карту уезда, и мы стали вместе отмечать села, в которых никто из нас еще не успел побывать.

— Вот северная часть уезда, — сказал Орош. — Все нужные нам пункты находятся на севере от Телиу.

Он вызвал дежурного и отдал распоряжение, чтобы шофер, привезший доктора из Бухареста, приготовил свой газик для поездки по уезду. Он предложил, чтобы мы отправились на север вместе. Если нам повезет, мы еще сегодня успеем добраться до села Осика, а к ночи вернуться в Телиу.

Мы уже сидели в машине, когда к нам подбежал запыхавшийся Гынж, один из молодых Гынжей, рыжеватый молодец, косая сажень в плечах, и попросил, чтобы мы взяли его с собой.

— А откуда тебе известно, куда мы собрались? — спросил Орош.

— Мне ничего не известно, — ответил молодой Гынж. — Но я ведь знаю, что происходит в уезде. Куда бы вы ни поехали, лучше ехать вчетвером, чем втроем…

— Ладно, садись, — сказал Орош.

Мы выехали из города, и тут выяснилось, что наш водитель сам родом из Телиу и хорошо знает уезд, так что нам не нужно было показывать ему дорогу.

…Машина неслась по шоссе, разбрасывая брызги грязи. Было холодно, сыро, темно от тучи. Наши шапки и пальто скоро намокли, несмотря на брезентовый кузов машины. Мы с Орошем инстинктивно прижались друг к другу, чтобы согреться. Я закурил. От холода руки мои посинели…

Мы долго ехали молча. Потом понемногу разговорились.

— Мне понравилась теория Бэрбуцы, — сказал Орош. — Виноват Антонеску. Самое большее, оба Антонеску виноваты. Только они двое. А все остальные — невинные овечки. Так что в нашей стране все люди, абсолютно все — хорошие, честные и добрые граждане. Как братья Чиорану, например. Они ведь тоже люди с чистой совестью…

Мы разговорились о людях, правивших раньше, страной. О политических деятелях тридцатых и сороковых годов. Потом заговорили о генерале Антонеску. Орош спросил:

— Ты видел его? Ты ведь был журналистом. Наверное, знал этого генерала?

— От личного знакомства с ним бог меня избавил, — сказал я. — Но я видел его дважды. И как ни странно, оба раза в зале суда, и оба раза он сидел на скамье подсудимых.

— Два раза? — переспросил Орош. — Почему же два? Я знаю только об одном процессе Антонеску: его судил Народный трибунал за военные преступления и приговорил к смертной казни…

— У него был еще один процесс. В 1934 или 1935 году. Я уже сейчас точно не помню…

— Тоже политический?

— Нет… Тогда было другое…

Ты червя попробуй сглазь —

У червя ведь нету глаз,

У червя ведь нету глаз…

В те годы я был начинающим журналистом и целиком находился во власти тех совершенно особых переживаний, которые испытывают все молодые люди, чье имя уже мелькает в печати.

С утра до вечера, а иногда и по ночам я метался по городу в поисках материала для своей газеты. Тогда читатели бухарестских газет требовали каждый день сенсационных новостей, и все редакции соревновались в поисках сенсаций.

— Где нам взять столько сенсаций? — спрашивали мы у своего редакционного начальства.

— Где хотите! — отвечал секретарь моей газеты. — Если ничего не происходит — придумывайте, изобретайте… Придумайте какую-нибудь войну, где-нибудь подальше, скажем в Латинской Америке. Сообщите о появлении какой-нибудь кометы. Сделайте так, чтобы в Черном море или на Дунае появилось какое-нибудь чудовище.

Лично мне казалось, что уже невозможно придумать ничего нового, тем более что все слова, которыми мы пользовались, давно уже стерлись и потускнели от частого употребления. Каждый день мы делали вид, что критикуем правительство, но это уже никого не волновало. Меньше всех беспокоилось об этом само правительство. У меня создалось впечатление, что не только мы, репортеры, но и читатели устали. И вот когда в Мюнхене произошло восстание гитлеровских штурмовиков под руководством Рема, это на несколько дней оживило страницу с последними известиями. Прибытие Адольфа Гитлера в Мюнхен и расправа, которую он учинил над бывшими сообщниками, убийство Рема, обвиненного в гомосексуализме, — все это могло дать богатый материал для сенсационных очерков. Но для этого нужно было съездить в Мюнхен. И вот я явился в германское посольство с паспортом в руках и попросил визу для въезда в Германию.

— Нечего вам делать в Германии, — сказал секретарь посольства. — Вы автор очерков, направленных против национал-социализма. Ваше отношение к фюреру нас тоже не устраивает. Словом, ваши статьи не доставляют нам никакого удовольствия.

— А я ведь их пишу не для того, чтобы доставить вам удовольствие…

Итак, пришлось мне писать свои репортажи о событиях в Германии, не покидая бухарестской редакции и не располагая никакой другой информацией, кроме той, которую передавали западные телеграфные агентства. А полагаться на такую информацию было рискованно. В те годы на Западе очень многие благодушно относились к Гитлеру и занимались дезинформацией. В печать, правда, уже просочились сведения о нацистских концентрационных лагерях, но далеко не все в это верили. Не было доказательств. Многие, очень многие еще не понимали, что такое фашизм. Были, конечно, и люди, которые все понимали.

— Вы думаете, что Гитлер не удержится у власти?

— Да, Гитлер потерпит поражение. Но произойдет это нескоро. До того как гитлеризм потерпит поражение у себя на родине, он развяжет войну и причинит большие беды другим, народам. Гитлеризм рухнет только в результате военного поражения…

— Германия будет воевать? Это преувеличение. Вы смотрите на будущее слишком мрачно. Все еще обойдется…

Я принадлежал к тем людям, которым казалось, что доказательства уже есть. Но многие нам не верили:

— Вы преувеличиваете… Гитлер нуждается в некоторых экономических уступках. Как только он их получит, он успокоится. Он, конечно, бесноватый. Но даже бесноватые в определенных условиях становятся смирными и послушными…

Теория о том, что Гитлер «успокоится», «утихомирится» и станет пай-мальчиком, была довольно распространена в Европе. «Дайте ему хоть что-нибудь из того, что он просит, и вы увидите — он успокоится». «Собака лает — ветер носит… Гитлер только угрожает, воевать он не отважится».

Ответственный секретарь редакции рассуждал несколько иначе:

— Прекрати заниматься Гитлером. Статьи об угрозе новой войны пугают читателей. Читателям не нравится, когда их пугают. Читатели любят, чтобы их успокаивали. Они скорее согласны проглотить заведомую ложь, успокаивающую нервы, чем узнать правду, которая вызовет у них бессонницу. Да, именно так: читатели сами не хотят знать правду. Ведь правда заставит их что-то предпринять. А люди ленивы — они любят полагаться на авось…

— Хорошо, — сказал я секретарю редакции. — Поищу себе другую тему. Но я не согласен с вашей теорией, будто всем людям нравится политика страуса — прятать голову под крыло. Если война неизбежна, не лучше ли подумать о ней заранее?

Секретарь редакции хмурился и отвечал примерно так:

— Если хочешь знать мое личное мнение, мне тоже не нравится политика страуса. Но ты, кажется, забываешь, что это не моя газета. У газеты есть хозяин. И он дает указания. А так как платит нам он, то указания его приходится выполнять беспрекословно. Ты когда-нибудь видел газету, сотрудники которой высказывают в печати свое личное мнение?

— Все ясно… В таком случае у меня есть предложение: заняться Маглавитом.

— Эта тема уже устарела. Кто только не писал о Маглавите. Всем он надоел…

— А если я найду способ несколько оживить тему?

— Ну что ж, попробуй..

Удивительна — и особенно в тот год — была история, случившаяся в безвестном придунайском селе Маглавите. Удивительна была та шумиха, которую подняла пресса вокруг человека, который уверял, что не только видел бога, но даже разговаривал с ним с глазу на глаз. Человек этот был пастухом в деревне Маглавит, и звали его Петраке Лупу. Две самые распространенные бухарестские газеты соревновались в описании этого «чуда». В обеих газетах появились очерки и репортажи, занимавшие иногда целые страницы и богато иллюстрированные снимками, сделанными специальными фотокорреспондентами в деревне Маглавит. Подписи под фотографиями гласили:

«Вот человек, который разговаривал с богом!»

«Вот дом, где живет человек, который разговаривал с богом».

«Жена человека, который разговаривал с богом».

«Дети святого человека, который разговаривал с богом».

«Крестьяне из Дорохой перед домом человека, который разговаривал с богом».

«Хромые, слепые, прокаженные, приехавшие в Маглавит, чтобы их исцелил человек, который разговаривал с богом».

И так далее, все в том же духе…

Поистине удивителен был тот религиозный экстаз, который охватил всю страну. Тысячи людей устремились в Маглавит. Крестьяне приезжали из дальних уездов, кто на поездах, кто на лошадях, многие шли пешком с котомками за плечами. Прибыв в Маглавит, они бродили по окрестностям села и таращили глаза на траву, «по которой шагали босые ноги старика с голубыми глазами и белой как снег бородой». Потом они таращили глаза на дом, где живет «человек, который разговаривал с богом». Затем они беседовали с женой «человека, который разговаривал с богом», а иногда даже с самим человеком, «который разговаривал с богом». Петраке Лупу заикался, он не умел связать двух слов, но был при этом довольно хитрым и ловким малым. О своей «чудесной встрече» он рассказывал примерно так:

— Я… э-э-это пас своих овечек. Да, овечек. И я был э-э-это один-одинешенек. Я играл на своей дудке. И вдруг… э-э-это увидел бога. Я еще не знал, что э-это бог. Э-это был старик с белой-белой бородой. Я э-э-это встал и поклонился… И тогда старичок, то есть господь бог, приблизился, остановился и сказал: «Э-э… Петраке, Петраке, ты должен сказать людям, чтобы они э-э-это… перестали грешить. Слышишь, Петраке? Скажи им, чтобы они э-э-это стали добрее». — «Скажу, — ответил я. — Обязательно скажу. А ты э-э-это кто такой, старичок?» — «Ты меня э-э-это не узнаешь, Петраке?» — «Нет, не узнаю». — «Э-э-это плохо, Петраке. Очень плохо. Я господь бог, Петраке. Очень жаль, что ты э-э-это не узнал меня». Тогда я пал перед ним на колени и говорю: «Э-э-это прости меня, господи!» — «Прощаю тебя, Петраке. Но скажи людям, что ты э-э… разговаривал со мной. И скажи им, чтобы они э-э-это… собрали деньги и отдали их э-э… приходскому батюшке из Маглавита. Пусть он на э-э-эти деньги построит часовню. Вот здесь, где мы с тобой разговариваем, здесь пусть э-э-это… построит часовню ваш приходский батюшка».

Люди окружали «святого» пастуха, щупали его одежду и спрашивали: «А потом? Что было потом? Что еще сказал господь?»

— Потом… э-э-это… он ничего больше не говорил. Только посмотрел вот так на э-э… меня и э-э-это превратился в легкий дымок… А дымок развеялся по э-э… ветру.

Люди таращили глаза, а Петраке крестился и отбивал земные поклоны. Слепые, хромые, больные падучей, прокаженные теснились около пастуха. Петраке, «человек, который разговаривал с богом», приказывал им лечь на землю. Больные послушно растягивались на траве. Петраке бормотал молитвы и осенял лежащих крестным знамением.

— Идите… э-э… домой. Молитесь. И вы… э-это… выздоровеете, если не потеряете веру в чудеса и в господа бога. А теперь… э-э-это… пожертвуйте каждый сколько может на… э-э… постройку часовни.

В придунайской долине рядом с селом Маглавит вырос целый палаточный городок. На скорую руку построили деревянную часовню. Рядом появились киоски для продажи свечей, ладанок и прочих предметов церковного промысла. Через некоторое время тут же появились кабачки, буфеты, постоялые дворы.

— Ты уже видел человека, который разговаривал с богом?

— Да, видел…

— Вот и хорошо! Значит, можно теперь и закусить. Выпьем пивца.

— Нет, лучше вина… Виноградное вино полезнее для здоровья…

Ветер безумия достиг самых отдаленных уголков румынского государства. Болезнь распространилась вширь и вглубь. Появились и другие «святые», которые видели господа бога и разговаривали с ним. Некоторые беседовали не с самим господом богом, а с его приближенными. Одному свинопасу из Марамуреша среди бела дня явился святой Петр. Некий хлебороб из Северной Молдовы беседовал со святой Параскевой. В Мандравеле цыганка говорила вечером у колодца с юным светловолосым ангелом с огненными крыльями и вскоре забеременела, хотя и была девственницей. Цыганка охотно показывала всем желающим свой живот, и люди ждали рождения нового мессии. Когда всеобщий интерес к цыганке несколько поостыл, репортеры разыскали других «святых». Один известный поэт и философ написал очерк, в котором уверял, что видел своими глазами, как вокруг головы Петраке Лупу порхали херувимы. Никто не возразил. Никто даже не усмехнулся.

— Хитро придумано!

— Еще бы! Никто уже не говорит о нищете и бедности. Никто не клянет правительство. Все заняты чудесами. Все ждут нового откровения от «человека, который разговаривал с богом».

— Ну, вряд ли им удастся заморочить голову всему народу.

И вот я отправился в Маглавит. Я сфотографировал Петраке Лупу, рассказывающего толпе паломников, как свершилось «чудо». Я даже взял у него интервью для газеты. Я хотел сфотографировать и господа бога, но, несмотря на все мои просьбы и молитвы, он не пожелал предстать перед фотообъективом. Я провел в Маглавите целую неделю. Поговорил с больными, искавшими здесь исцеления. Поговорил со священниками, которые заправляли всем этим спектаклем. Поговорил я и с корчмарями, не скрывавшими, что Маглавит для них золотое дно. И вернулся в Бухарест с тремя блокнотами, заполненными разоблачительными материалами. Ответственному секретарю нашей редакции моя затея понравилась.

— Замечательно! Вот это будет подлинная сенсация. Мы разоблачим «чудо» Маглавита. Прикроем всю эту лавочку.

Но главный редактор придерживался другого мнения.

— Ничего мы не прикроем… В крайнем случае нам придется закрыть газету, а Маглавит останется. Я женат, у меня трое детей. Если мы напечатаем хоть одну строчку, разоблачающую Маглавит, мы потеряем своих читателей. И это еще не все: фанатики и хулиганы отомстят нам — они подожгут редакцию. Вы разве не видите, как далеко зашло дело? Правительство, церковь, армия, полиция — все стараются поддержать этот блеф. Потому что всем это выгодно. И мы с вами выступим против? Да нас сотрут в порошок!

В конце концов я вынужден был признать, что он прав. И мои очерки о Маглавите так и остались ненаписанными. Все это происходило во время летних отпусков. Политическая жизнь замерла. Правительство Татареску крепко держалось в седле. Но, как известно, читатели газет и во время каникул требуют новостей. Где же их взять? Ответственный секретарь нашей редакции продолжал нажимать на своих репортеров:

— Мне нужна какая-нибудь новость для завтрашнего номера. Какая-нибудь изюминка…

— Новостей нет.

— Хороший журналист всегда раскопает что-нибудь новенькое.

— Где копать?

— Где хотите. Нужна сенсация! Каждый день нужна какая-нибудь сенсация!

— Если я принесу очерк «Корова родила орла», ты его напечатаешь?

— Разумеется. Очерк готов? Давай-ка его сюда.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что вчера такая история уже была напечатана в газете «Темпо».

И вот однажды, когда я сидел в редакции и ломал голову, чем бы заняться, меня попросили к телефону. Незнакомый голос спросил:

— Вам известен генерал по фамилии Антонеску? Ион Антонеску, которого в армии прозвали Рыжий пес? Слыхали о нем?

Я ответил:

— Слыхал или не слыхал… а, собственно, в чем дело? Кто вы такой?

— Кто я такой, в данном случае не так уж важно, — ответил незнакомец. — Однако я хочу вам сообщить, что сегодня во второй половине дня в городском суде слушается не совсем обычное дело, связанное с этим генералом. Думаю, что вас, как журналиста, оно может заинтересовать.

И мой собеседник повесил трубку. Я подумал: не совсем обычное дело? Может, это как раз то, что мне нужно? И сразу же отправился в суд.

В здании бухарестского Дворца юстиции я узнал, что интересующее меня дело будет слушаться в пятой секции. Я подошел к дверям этой секции и спросил привратника:

— Дело генерала Антонеску уже началось?

— Нет. Оно начнется через час, не раньше.

Прогуливаясь по огромному залу Дворца юстиции, по так называемому Залу потерянных шагов, где было тесно и жарко от народа, я увидел одну молоденькую, сильно накрашенную девицу, которую как-то уже встречал в кафе. Она тоже меня узнала и, подойдя ко мне, спросила:

— Вы с кем-нибудь судитесь?

— К сожалению…

— А что у вас? Подозрение в убийстве? Мошенничество? Кража казенных денег? Или обыкновенная драка?

— Вы ошиблись, мадемуазель. Речь идет о разводе. Я хочу развестись со своей женой. Мы поженились лет двести тому назад, а теперь мне хочется жениться на молоденькой.

Девица не обратила ни малейшего внимания на мою иронию и сразу же перешла к делу:

— Ах так! Развод? Разрешите представиться: адвокат Магдалена Плешуву.

— Очень приятно. Значит, вы могли бы быть моим адвокатом?

— Я пока только стажер. Но советую вам обратиться к моему патрону — мадемуазель Сарсаиле. Она специализировалась на разводах. У нее по десять-пятнадцать бракоразводных дел в неделю.

— Спасибо за совет. Но прежде чем подать на развод, я хотел бы знать, что меня ожидает. Где я могу послушать, как ведутся подобные дела?

— В зале номер четыре. Если хотите, я вас провожу. Я как раз свободна.

— Большое спасибо. Мне не хотелось бы вас затруднять.

Расставшись с Магдаленой Плешуву, я разыскал четвертый зал. Там уже шло судебное заседание. На высоком резном кресле сидел председатель суда — пожилой человек с большим шрамом на левой щеке. Он вел допрос.

— Почему вы желаете развестись, мадам? — спрашивал председатель у молодой миловидной женщины с доброй и робкой улыбкой. — Скажите нам всю правду. Суд должен знать ваши истинные побуждения.

— Я замужем уже третий год, господин председатель.

— Третий год? Значит, фактически два года? И за два года вам уже надоела супружеская жизнь?

— Надоела, господин председатель. Смертельно надоела. За два года мой муж ни разу не сводил меня в «Корсо». А мне ведь тоже хочется побывать в этом знаменитом кафе и поглядеть на его завсегдатаев — артистов и художников… За два года мы ни разу не побывали даже в кино. А мне очень хочется посмотреть, какие нынче моды, как люди развлекаются… ну и все прочее…

Судья со шрамом на лице нахмурился и обратился к мужу:

— Слыхали, что говорит ваша супруга, уважаемый? Это правда, что вы ни разу не были с ней в «Корсо»? И ни разу не водили ее в кино? Это правда?

— Правда, господин судья. Мы не были в «Корсо». И не ходили в кино. Мы никуда не ходили.

— А почему? Разве это так уж дорого стоит?

Муж вздохнул и ответил:

— Я работаю всю неделю, господин судья. С утра до вечера. У меня маленькая лавчонка на улице Юстиниана. Мне приходится торчать в ней с раннего утра и до позднего вечера, иначе дело себя не оправдает. И вот наступает воскресенье… По воскресеньям мне хочется отдохнуть, поспать: я ведь очень устаю, господин судья…

— Надо поменьше спать, уважаемый. Надо найти время и для жены. Жену надо развлекать, уважаемый. Если вы этого не сделаете, найдется кто-нибудь другой, кто этим займется. И вы останетесь без жены, уважаемый. В следующий раз я обязательно вас разведу. Сходите в «Корсо»! Сходите в кино или театр… Суд откладывает решение дела. Следующий!

Следующим был уже немолодой темнолицый и широкоскулый человек с гордо закрученными усами.

— Как вас зовут, уважаемый?

— Гылэжие, господин председатель. Илие Гылэжие.

— Почему вы хотите развестись со своей женой, господин Гылэжие? — Судья бросил взгляд на женщину, стоящую рядом с истцом, и продолжал: — По-моему, она вполне представительная и достойная женщина.

— Мы не сходимся характерами, господин председатель.

— Любопытно! Весьма любопытно! А сколько лет вы женаты, господин Гылэжие?

— Двадцать один год, господин председатель.

— Любопытно! Очень любопытно. И, прожив вместе двадцать один год, вы только теперь заметили, что не сходитесь характерами?

— Так точно, господин председатель. Только теперь.

В разговор вмешалась жена:

— Это неправда, господин председатель. Все это неправда. Мы очень даже сходимся характерами. Разрешите, я сейчас объясню: я раздражительна и он раздражителен, я капризна и он капризный… Так что наши характеры очень даже сходятся. Но дело в том, что он спутался с одной девчонкой. Вот уже пять-шесть месяцев, как он с ней путается… Ее зовут Дауля.

Председатель гневно посмотрел на мужа:

— Слыхали, уважаемый, что говорит ваша жена? Не стыдно вам, прожив с женой двадцать один год, бросить ее ради какой-то девчонки, которую зовут Дауля? Стыд и позор! Кстати, что это за имя — Дауля? Это же не имя, а просто срам!

Председатель казался искренне возмущенным. А может быть, он умело играл свою роль. Но и Гылэжие возмутился и повысил голос:

— Господин председатель, прошу вас разговаривать со мной повежливее. Я полковник, господин председатель. Я пришел сюда в гражданском, но у меня чин полковника.

— Вы были на войне?

— Так точно, господин председатель.

— На каком фронте?

— Я не был на фронте, господин председатель. Но я полковник.

Председатель обратился к публике, сидящей в зале:

— Слыхали? Он полковник, но пороха не нюхал!

В зале раздались смешки. Председатель тоже засмеялся.

Гылэжие побагровел:

— Господин председатель, я не был на фронте, потому что служу в генштабе. Я полковник генштаба, господин председатель.

— Ну и что из того? Велика важность! Я ведь тоже полковник в отставке. Но я был на фронте. Посмотрите на мою щеку… У меня тоже немолодая жена. Но я ее не бросаю. Если я и путаюсь с какой-нибудь девчонкой — тут в суде их полным-полно, — я все же не бросаю жену. Нельзя бросать жену, уважаемый, только из-за того, что она постарела. В крайнем случае можно ей изменить, но не разводиться. Суд отклоняет ваше ходатайство о разводе. Следующий!

Я покинул четвертый зал с убеждением, что у меня уже есть материал для очерка. Но это будет обычный бытовой очерк, в нем нет ничего сенсационного. И я снова с надеждой подумал о предстоящем таинственном процессе генерала Антонеску. Пора идти в пятую секцию.

Когда я подходил к двери, привратник, маленький, лысый, весело выкрикивал в коридор:

— Обвиняемый генерал Ион Антонеску! Обвиняемая Мария Антонеску… Обвиняемый генерал Ион Антонеску…

Но привратник зря старался: те, кого он вызывал, были уже в зале. Я тоже протиснулся внутрь, нашел свободное место и стал осматриваться.

В зале было невыносимо жарко. Судья, адвокаты и секретарь суда буквально обливались потом. Моя рубашка мгновенно прилипла к телу. Очень хотелось плюнуть на эту предполагаемую сенсацию и поскорее выбраться на свежий воздух. Но все же любопытство пересилило муку, и я остался. Имя генерала Антонеску отчасти было мне знакомо. Я как-то слышал, что он в юности принимал участие в подавлении крестьянских восстаний 1907 года; тогда он был всего-навсего лейтенантом. В годы первой мировой войны он был адъютантом командующего румынской армией. Все эти сведения в тридцатых годах уже никому не были бы интересны, если бы не одна особенность личности Антонеску. Люди, близко знавшие генерала, уверяли, что он обладает поистине чудовищной амбицией и неиссякаемой жаждой власти. Говорили, что он склонен к заговорам и давно уже мечтает свергнуть короля и установить военную диктатуру. Хотя я знал, что подобными сведениями никогда не следует пренебрегать, опыт журналистской работы научил меня, что верить таким слухам можно далеко не всегда. В народной пословице «нет дыма без огня» заключена, конечно, большая мудрость. Но слухи о генерале Антонеску и его зловещих планах вполне могли исходить и от приближенных Кароля II, которые обвиняли в стремлении к диктатуре кого угодно, чтобы скрыть намерения и планы самого короля. Словом, мне вовсе не хотелось заниматься генералом Ионом Антонеску и его делишками. Но здесь, на суде, он выступает в роли обвиняемого. За что же его будут судить? За кражу военного имущества? Но ведь для таких дел существуют специальные военные суды. И при чем здесь его жена?

С тех пор прошло уже много лет. Я был тогда еще очень молод. Но то, что я увидел и услышал в тот уже далекий день, запечатлелось в моей памяти на всю жизнь. И поэтому я опишу все, как было. Разумеется, я изменю имена некоторых лиц. В этой книге я называю настоящие имена только тех людей, которые так или иначе уже вошли в историю: Маниу, Михалаке, Братиану, Ион и Михай Антонеску… Эти имена всем известны, и изменять их не имеет никакого смысла. И факты, о которых я пишу, подлинные. В этой книге имена персонажей не имеют значения. Значение имеют факты, а также типы, характеры, события. Реально жившие люди и их поступки — вот что меня интересовало, когда я писал эту книгу. Писал как хочется, не согласуясь ни с какими литературными приемами. Писал с единственной целью: чтобы люди, не пережившие этого времени, увидели корни нынешних событий. Писал, чтобы показать другой мир, старый мир, его горькие корни.

Итак, в зале, где должно было слушаться дело генерала Антонеску, стояла невыносимая духота. Все присутствующие изнывали от жары, особенно судьи, которые заседали, как видно, с самого утра. Председатель суда, человек с толстым лицом, с длинными, опущенными вниз усами и маленькими зоркими глазками, предоставил слово секретарю для прочтения обвинительного акта. В зале воцарилась тишина, каждое слово секретаря было отчетливо слышно. Так я наконец узнал, в чем обвиняется генерал Антонеску. Его обвиняли в… женитьбе на неразведенной.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся кто-то из сидящих в зале. — Это забавно.

Председатель нахмурился и ударил молоточком по столу. Стало тихо. Слышен был только голос секретаря и жужжание мух. Великое множество мух билось о залитые горячим солнцем окна зала. После чтения обвинительного акта председатель предоставил слово прокурору. Тот встал, откашлялся и приступил к делу.

Он начал с характеристики Марии Антонеску, супруги генерала. «Кто она? — спросил прокурор. И сам ответил: — Мария Антонеску была в молодости довольно легкомысленной девицей, которую в Париже подобрал на панели некто Жюль Манзи, делец с сомнительной репутацией. И вот обвиняемая, которая уже была однажды замужем, стала женой Жюля Манзи. Вместе со своим новым мужем в течение нескольких лет она занималась подозрительными коммерческими операциями, в которых участвовали многие патентованные жулики и аферисты. Однако нигде нельзя безнаказанно нарушать законы. Французские власти в конце концов арестовали Манзи и водворили его в самое подходящее место — в тюрьму…»

Духота в зале становилась совершенно нестерпимой. Жужжали мухи. Публика обливалась потом и зевала. А прокурор раскрыл свою папку и стал зачитывать какие-то документы. Все, о чем он говорил, имело отношение не только к генералу Антонеску и бывшей супруге дельца-мошенника Манзи. Независимо от намерений тех, кто затеял этот процесс, он невольно отражал жизнь общества, точнее, тех прогнивших слоев общества, которые задавали тон в Румынии и которые в конце концов привели ее к исторической катастрофе. Но в тот невыносимо жаркий летний день в зале бухарестского городского суда никто, по-видимому, не заходил в своих мыслях так далеко.

Доказав, что брак генерала Антонеску с неразведенной женой дельца Манзи недействителен, прокурор потребовал осуждения генерала Иона Антонеску и Марии Антонеску по статье, карающей за нарушение закона о браке.

Прокурор требовал осуждения. Прокуроры всегда требуют осуждения обвиняемых.

Я перестал слушать… У меня разболелась голова, мне очень хотелось уйти из зала суда. И все же я остался, чтобы посмотреть, чем закончится этот странный процесс. В нем не было ничего сенсационного, но все это выглядело довольно таинственно и непонятно. Кто его затеял? Кому понадобилось привлекать к судебной ответственности генерала Антонеску? В ходе разбирательства вскоре выяснилось, что все это заварил некий адвокат и публицист по имени Себ Шер. Но кто стоял за его спиной, кто оплатил расходы?

Себ Шер не явился на судебное заседание. От его имени выступали четыре адвоката. Это были опытные и энергичные адвокаты, и они с большим жаром принялись за дело. Председатель суда, который когда-то пробовал свои силы на литературном поприще под псевдонимом Санду Миранду, предоставил слово первому из них, известному ясскому специалисту по уголовному праву Теобальду Иоанициу, человеку уже немолодому, с круглой седой головой и сросшимися бровями. Седина, впрочем, не мешала ему слыть большим донжуаном.

Знаменитый адвокат, хотя и выглядел уставшим и осунувшимся, как после ночной попойки, прекрасно владел своим приятным, мелодичным голосом. Он говорил мягко, без всякого нажима, умело производя впечатление человека взволнованного и предельно искреннего. Он сказал:

— Когда Ион Антонеску был еще только майором, он провел несколько лет в Париже в качестве помощника румынского военного атташе. Вот тогда-то он и познакомился с обвиняемой, румынкой по национальности, женой известного дельца и афериста Манзи. Обвиняемый влюбился в обвиняемую… Посмотрите на нее — и вы убедитесь, что она, конечно, могла зажечь его сердце. Посмотрите и на обвиняемого, он не очень-то похож на Ромео, но способен на сильные чувства… Словом, они сошлись, и Антонеску убедил Марию Манзи уйти от своего мужа. Она подала на развод, и французский суд удовлетворил ее иск и вынес решение о разводе. Казалось бы, все в порядке, не так ли? Нет, господа! Развод, данный французским судом, не может иметь законного действия в Румынии, на родине обвиняемой, пока он не будет подтвержден по всем правилам румынского законодательства. Вот в этом-то и была загвоздка! По нашим законам развод супругов Манзи недействителен. И обвиняемые это знали. Поэтому-то они и поженились не в Париже и не в Бухаресте, а где-то в глухой провинции, в Добрудже. Они отправились в Добруджу и при содействии генерала Дрэгою, владевшего там поместьем, поженились в безвестном болгарском селе. Поженил их примарь села, малограмотный болгарин… Таким образом, они нарушили закон. И я прошу вас, господин председатель, осудить обвиняемых. Если такие граждане, как генерал Ион Антонеску, не будут уважать законы, чего же прикажете ожидать от простых людей? Вы обязаны осудить чету Антонеску! Этим вы исполните свой долг перед отечеством, господин председатель! Вы обязаны исполнить свой долг перед нашим любимым отечеством!

Знаменитый адвокат Теобальд Иоанициу не ограничился бы такой краткой речью, если бы не видел, что и судьи и публика страшно устали от жары. Возможно, и сам адвокат побаивался, как бы излишне темпераментный монолог не вызвал у него сердечного приступа.

Но остальные адвокаты говорили дольше, и их речи были значительно пикантнее, чем выступление их главного коллеги. Они без всякого стеснения копались в личной жизни обвиняемых, и особенно генерала Антонеску. Они говорили о его самолюбии, тщеславии и жажде власти. Они не стеснялись подчеркивать, что это самолюбие ни на чем не основано, так как, в сущности, генерал Антонеску глубоко бездарен.

— Взгляните на него! — сказал один из адвокатов обвинения. — На лице этого человека написаны все пороки!

Одним словом, адвокаты обвинения старались изо всех сил, и было совершенно ясно, что они стараются отнюдь не бесплатно.

Судьи молча и терпеливо выслушали все речи. Председатель сидел с разинутым ртом, и непонятно было, то ли его изумили выступления адвокатов, то ли ему с открытым ртом попросту легче дышать в этом душном зале. Обвиняемый — низкого роста, худощавый рыжеватый человек в поношенном гражданском пиджаке — выслушал все речи стоя, ни разу не изменив выражения лица. Только в глазах его блестел недобрый огонек. Рядом с генералом стояла его жена — уже немолодая женщина с худым, изможденным лицом, одетая, несмотря на жару, в длинное черное закрытое платье с длинными рукавами. Она тоже слушала молча, но время от времени наклонялась к мужу и шептала:

— Ты слышишь, Ионика, что о нас говорят? Ты слышишь?

Генерал молча давал ей понять, чтобы она его не отвлекала.

Председательствующий Миранду спросил обвиняемых:

— Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ничего, — спокойно ответил генерал и добавил: — Мы просим дать слово нашим адвокатам. Они все скажут…

Адвокатов у Антонеску тоже было четверо. Трое были довольно известными в адвокатских кругах, но четвертый — круглолицый молодой человек с меланхолическими глазами — никогда раньше в суде не выступал. Он был преподавателем одной из кафедр юридического факультета при Бухарестском университете. Разумеется, никто из сидевших в тот день в зале суда не подозревал, что этот молодой человек вскоре сыграет зловещую роль в судьбе румынского народа.

Защитники Антонеску отвергли все обвинения противной стороны.

Антонеску — аморальный тип? Неправда. Антонеску — человек с безупречной репутацией. Обвинители занимаются гнусными инсинуациями. У них нет никаких доказательств. Антонеску должен быть оправдан.

Второй защитник подробно описал военную карьеру генерала Антонеску. По его словам выходило, что не кто иной, как генерал Антонеску, выиграл первую мировую войну. Ведь именно он был адъютантом командующего румынской армией и служил некоторое время в генштабе румынской армии. Следовательно, все ее победы — плод его ума и таланта.

— Давно пора воздвигнуть ему памятник! Давно пора присвоить ему звание маршала… Давно пора…

Третий адвокат изобразил Антонеску будущим «спасителем отечества». Именно генералу Антонеску предназначено самим провидением возглавить в трудную минуту румынский народ. А как известно, эта трудная минута приближается, неуклонно приближается…

— Неужели вы способны осудить этого человека? Нет. Трижды нет! Это было бы преступлением не только против закона, но и против ваших собственных патриотических чувств. Мы требуем оправдания! Немедленного оправдания!

Можно было не сомневаться, что обвиняемые чувствуют себя неважно. Но и положение судей было не из легких. Они-то ведь понимали, что процесс имеет политическую подоплеку. А в те дни политическое положение было крайне неустойчивым. Старые правящие партии почти что вышли из игры. Никто не знал, что готовит стране день грядущий. А вдруг именно этот генерал еще сыграет важную политическую роль? А что, если и впрямь именно он станет диктатором Румынии?

Наконец настала очередь молодого человека с меланхолическими глазами. Он встал и, учтиво поклонившись судьям, сказал:

— Мы не отрицаем, что инкриминируемый нашим клиентам факт действительно имел место. Согласно букве закона, генерал Ион Антонеску и Мария Антонеску виновны. Однако, уважаемые судьи, если вы внимательно рассмотрите документы, фигурирующие в этом деле, вам нетрудно будет убедиться, что со дня, когда было совершено действие, о котором сообщил суду таинственный Себ Шер, прошло ровно десять лет и один день. Следовательно, вступает в силу закон о сроке давности. Сегодня суд уже не имеет права судить моих подзащитных.

Председатель суда не мог скрыть улыбки удовлетворения. Он легко отделался от неприятного процесса, ему уже не придется ни осуждать, ни оправдывать генерала. Прокурор, который в своем рвении зашел слишком далеко, схватил папку и стал лихорадочно перелистывать документы. Но крыть было нечем, дело обстояло именно так, как сказал защитник. И прокурор встал и промямлил:

— Я прошу… Да… я тоже прошу прекратить дело…

Обвиняемые молча поклонились суду и пошли к выходу. Когда генерал Антонеску проходил мимо адвокатов противной стороны, он наклонился к одному из них и громко, так чтобы слышали все, кто сидел на соседних скамьях, сказал:

— Как только я приду к власти, я прикажу своим адъютантам наказать вас… Не за то, что вы выступали здесь против меня — в конце концов, это ваша профессия. Но за то, что вы проявили чрезмерное усердие!

Я ушел из Дворца юстиции страшно усталый, весь в поту. По дороге в редакцию я заглянул в кафе выпить чашку кофе. Сидя в кафе, я вдруг вспомнил свой первый приезд в Бухарест с дипломом об окончании гимназии в кармане. Я подал свои бумаги в канцелярию юридического факультета, но тут же стал сомневаться, правильно ли выбрал будущую профессию. Я хорошо помнил свои тогдашние сомнения: стать адвокатом — значит защищать всяких мошенников, преступников, может быть, даже убийц. Стоит ли мне этим заниматься? А если после окончания факультета я стану прокурором или судьей? Кто гарантирует мне, что я всегда смогу поступать так, как подскажет мне совесть… Еле дождавшись утра, я отправился на юридический факультет, забрал свои документы и, обойдя здание университета, вошел в дверь, на которой висела табличка «Филологический факультет». Закончив филологический, я, однако, не стал учителем, не предпринял попытки остаться при кафедре, а стал журналистом, политическим репортером. Но и эта профессия все время ставила передо мной все тот же давний вопрос. Не проходило дня, чтобы я не спрашивал себя: справедливо ли то, о чем я пишу? В конце концов, кто дал мне право судить о людях, чернить их или возносить до небес?

Процесс генерала Антонеску произвел на меня двойственное впечатление. Я не питал никакой симпатии к генералу, но и обвинители его особых симпатий не вызывали. Поэтому, когда секретарь редакции спросил, принес ли я какой-нибудь сто́ящий материал из Дворца юстиции, я сказал, что бракоразводные процессы, на которых я присутствовал, могут послужить основой для любопытного бытового очерка.

— А в пятой секции ты не был? Говорят, там судили генерала Антонеску.

— Нет, в пятую я не заходил. А кто сообщил тебе об этом процессе?

— Эуджен Титяну, помощник министра внутренних дел. Мне позвонил его секретарь и передал, что министру доставило бы удовольствие, если б мы дали репортаж об этом процессе.

— У меня нет никакого желания угождать правительству, особенно помощнику министра внутренних дел господину Титяну…

Прошло несколько лет, и имя генерала Антонеску все чаще стало появляться на страницах бухарестских газет. С каждым годом росла его известность, хотя он уже вышел в отставку. Говорили, что его вынудили уйти из армии, потому что он стал явным врагом короля. Утверждали, что все высшие офицеры, недовольные королем, — сторонники генерала Антонеску. А он сам тесно связан с Кодряну, главарем «Железной гвардии», стремящимся установить в Румынии фашистский режим по образцу немецкого национал-социализма. Поговаривали также, что Антонеску в дружбе и с другим известным «националистом», поэтом Октавианом Гогой. Газета «Универсул», поддерживающая фашизм, довольно часто упоминала имя генерала Антонеску. Директор этой газеты Стелиан Попеску видел в генерале Антонеску «спасителя Румынии».

Зимой 1937/38 годов, когда было сформировано первое фашистское правительство Гоги — Кузы, генерал Антонеску получил портфель военного министра. Но правительство это продержалось всего лишь сорок дней. Все эти сорок дней военный министр генерал Антонеску не выходил из своего кабинета. Он углубился в изучение министерского архива, личных дел бывших военных министров и крупных военачальников. Говорили, что за эти дни он успел снять копии с множества важных документов и собрать материал, разоблачающий всех, кого он считал своими противниками. Даже после падения правительства Гоги — Кузы о генерале Антонеску продолжали много говорить в политических сферах. По всей вероятности, у него были тесные связи и с теми политиками, которые именовали себя демократами. Они думали, что Антонеску можно использовать как оружие против Кароля II.

— Но ведь Антонеску хочет стать диктатором?

— А король? Разве он не готовит личную диктатуру? Клин клином и вышибают. Если нам удастся столкнуть этих двух честолюбцев, демократия только выиграет.

Я не разделял этого мнения, но в политической публицистике тех лет оно было чрезвычайно популярно. Летом сорокового года мне попадались в руки манифесты генерала Антонеску. В том же году Стелиан Попеску чуть ли не ежедневно пророчил на страницах своей газеты, что вскоре на политическом горизонте появится человек, «избранный самим провидением для спасения нашего любимого отечества». Стелиан Попеску, разумеется, знал имя этого «избранника», но давал понять, что назовет он его лишь тогда, когда наступит «подходящий момент».

В том же сороковом году Гитлер и Муссолини навязали так называемый Венский диктат и вынудили Румынию передать Венгрии, находившейся под властью фашиста Хорти, почти половину Трансильвании. Кароль II подчинился приказу Гитлера. И это стало началом бурных политических событий, каскадом обрушившихся не только на Румынию, но и на ее соседей. Вскоре на улицах Бухареста появились немецкие солдаты и офицеры: король впустил в страну гитлеровские войска.

— Когда это они проникли в Румынию?

— Несколько дней назад. По приглашению правительства.

— Но ведь это же оккупация?

— Совершенно верно!

Бухарестские рестораны и бары заполнились немцами, а бухарестские гостиницы, пансионаты и частные дома — беженцами из Северной Трансильвании.

Однажды в типографии, печатавшей литературный еженедельник, в редактировании которого я принимал непосредственное участие, мне показали экстренный выпуск газеты «Универсул» с сообщением, что правительство подало в отставку. Новый кабинет было поручено сформировать генералу Иону Антонеску.

— Это дело рук немцев?

— Разумеется!

Половину газетного листа занимала фотография генерала Антонеску в полной парадной форме. Другую половину занимала статья Стелиана Попеску, в которой говорилось, что настал долгожданный исторический момент, когда «спаситель» нации наконец выходит на политическую арену.

«Вот человек, избранный провидением, о котором я много раз писал, не называя его имени. Он спасет наше отечество!»

Я быстро сверстал страницы очередного номера нашего еженедельника и передал их метранпажу с просьбой поскорее отправить весь материал в ротационную. Я не сомневался, что это мой последний номер, что больше я не смогу заниматься журналистикой.

День был солнечный и ветреный. Я покинул типографию и направился по улице Сэриндар наверх, по направлению к кафе «Капша». Всюду на тротуарах валялись листы экстренного выпуска «Универсул», ветер гнал их по мостовой. На каждом листе — фотография нового правителя Румынии. Весть о приходе к власти генерала Антонеску уже успела распространиться по городу, на Каля Викторией стали собираться штурмовики «Железной гвардии». Почти у всех этих юнцов были волосы до плеч, все они носили зеленые рубашки и длиннополые сермяги. Они шагали по мостовой и пели свои легионерские гимны, а хозяева магазинов на Каля Викторией уже потихоньку закрывали ставни и опускали шторы на витрины. Атмосфера, как говорится, накалялась. Все понимали, что начался новый этап в истории страны. На Западе и на Балканах уже шла война, и приход Антонеску к власти мог означать только одно: война приближается вплотную к границам Румынии. Румыния становится военным союзником гитлеровской Германии.

Когда стемнело, на бухарестских улицах появились новые колонны легионеров. Они скандировали свои лозунги:

— Смерть! Смерть! Смерть!

— Отомстим нашим врагам! Смерть врагам!

— Хайль Гитлер!

— Хайль!

— Смерть! Смерть! Смерть!

Они шагали и выкрикивали эти лозунги, как автоматы, способные только ненавидеть и угрожать: «Смерть! Смерть! Смерть нашим врагам! Месть и смерть!»

Сентябрьская ночь была теплой, почти душной. Центральные рестораны закрылись в ту ночь очень рано. Лавочники давно заперли свои лавки. Город замер от страха. А на улицах продолжали раздаваться сумасшедшие крики: «Смерть! Месть! Смерть!»

Может, этого и не следовало делать, но любопытство победило осторожность, и я прошел всю Каля Викторией до королевского дворца. Я встретил по дороге немало знакомых. Они окликали меня:

— Эй, ты! Продался иудеям! Как теперь поживаешь?

— Вот и пришел твой конец!

Среди встречных был и Балбус Миерла. Мы почти столкнулись с ним лицом к лицу. Он схватил меня за руку и, отведя в сторону, сказал:

— Слушай, друг. В эту ночь будет покончено с Губастым. Мы сбросим его с трона!

Он был прав. Я это понял, как только прочитал статью Стелиана Попеску в экстренном выпуске «Универсул». Но во мне заговорил дух противоречия.

— По-моему, ты ошибаешься, уважаемый, — ответил я. — Смотри — на крыше министерства внутренних дел, на балконах — всюду пулеметы. Они будут защищать короля. Армия не даст короля в обиду.

— Чепуха! У меня самые достоверные сведения: армия уже перешла на сторону генерала Антонеску. Все части, стоящие в Бухаресте и его окрестностях, на стороне Антонеску. Так что Губастому конец. Это будет сегодня ночью.

— А что вы сделаете потом? Приметесь за свое главное дело?

— Какое дело?

— Расстрелы… Помнишь, ты ведь говорил, что в ваши черные списки внесено двести тысяч фамилий?

Балбус удивленно уставился на меня. Казалось, он забыл свои собственные слова. Я их ему напомнил.

— Ах, да!.. Но не теперь… В ближайшее время мы будем заняты захватом власти. Нам нужно захватить всю власть!

Здания, в котором находилось кафе «Корсо», где мы так часто встречались с Балбусом, уже не существовало. Его и несколько других домов снесли, чтобы расширить площадь перед королевским дворцом. В этот вечер широкая дворцовая площадь была полна длинноволосых юнцов, оравших без всякого стеснения:

— Долой короля! Долой! Долой! Месть! Долой короля!..

Один из бывших хозяев «Корсо», Финкельштейн, ушел от дел. Но его компаньон, Хаймович, открыл новое кафе, в самом начале Каля Викторией, напротив Центральной почты. Я отправился туда. Пока я сидел в кафе, с улицы все время доносились крики. Потом я услышал выстрелы. И снова крики:

— Долой короля! Долой! Смерть нашим врагам! Смерть и месть! Месть и смерть! Долой короля!.. Смерть!..

Ночь, как я уже говорил, была очень теплая. Небо совершенно ясное. Запоздалая осень еще не успела тронуть деревья ржавчиной. Но это была жуткая ночь. Никто не спал. Все ждали событий. Все понимали, что начинается новая эра в нашей истории. Утром по радио и в газетах было объявлено, что Кароль II отрекся от престола в пользу своего сына Михая. Перед отречением король подписал декрет о назначении генерала Иона Антонеску премьер-министром. Таким образом, генерал Антонеску остался верен национальным традициям: революция революцией, но… санкционированная королевским декретом! Газеты сообщали и другие новости: Румыния становится фашистским государством. В правительство, помимо военных и специалистов, вошли также легионеры из «Железной гвардии». Михай Антонеску, молодой человек с меланхолическими глазами, защищавший генерала Антонеску на суде, доверенное лицо нового диктатора, стал министром юстиции. Можно было не сомневаться, что «спасение» Румынии начнется с разгула фашистских банд и погромщиков. (Здесь не место описывать все, что произошло в те жуткие дни. Я надеюсь сделать это в другой книге.)

Итак, Ион и Михай Антонеску стали хозяевами Румынии. Впервые я увидел их в зале суда, когда слушалось дело о нарушении генералом Антонеску румынского законодательства о браке. Мог ли я думать в тот жаркий день, где и при каких обстоятельствах я встречу их вторично?

В годы войны я их не видел ни разу. Но часто слышал голос Михая Антонеску по радио. Когда румынские войска перешли Прут, Михай Антонеску распорядился послать на фронт самолетом Петраке Лупу из Маглавита — «человека, который разговаривал с богом». Заикающийся пастух благословил солдат, отправлявшихся на смерть. Генерал Ион Антонеску сфотографировался рядом со «святым пастухом». Эта фотография появилась во всех газетах, и никто не рассмеялся. Никто не посмел даже улыбнуться. В стране царил страх. Страх перед начавшейся войной. Страх перед легионерскими бандами. Страх перед гитлеровцами. Мог ли я тогда думать, что не так уж далек тот день, когда я снова увижу Иона и Михая Антонеску? И снова в зале суда?

Осень 1944 года. После вынужденного четырехлетнего молчания я снова занялся журналистикой. Я писал статьи, очерки, фельетоны. И вот я снова увидел генерала Антонеску в зале суда.

Теперь это был зал Народного суда на улице Штирбей-Водэ. И снова Ион Антонеску сидел на скамье подсудимых. Но в этот раз уже под охраной. И не один, а в окружении целой группы сообщников. Шел процесс над главными румынскими военными преступниками. А я снова был простым репортером, как и в тот день, когда генерала обвиняли в нарушении закона о браке.

Зал Народного трибунала был обставлен простой мебелью. На возвышении за обыкновенным столом сидел председатель суда, молодой человек с тонким интеллигентным лицом. Рядом с ним народные заседатели — простые люди, рабочие. Вместо прокурора выступали общественные обвинители. Судя по внешности, тоже простые люди, рабочие. На стене висела большая картина: «Воскресение господа Иисуса Христа». Никто ее не снял, и она продолжала висеть за спиной судей. Время от времени в зале включались мощные прожектора. При их свете лица становились мертвенно-бледными. Кинооператоры трещали своими камерами, фоторепортеры щелкали аппаратами. Все объективы были нацелены на обвиняемых. Генерал Антонеску изо всех сил старался выглядеть гордо и независимо. Под лучами прожекторов он напрягал свое лицо, взгляд его становился надменным и презрительным. Остальные обвиняемые с ужасом смотрели на своего вожака: они опасались, как бы он своей позой не ухудшил их положение. Впрочем, их опасения были напрасны. Положение обвиняемых уже ничто не могло ухудшить. Нельзя повернуть стрелку часов вспять. Невозможно воскресить убитых. Жалкие уловки бывшего диктатора, его гордый вид, его упорное стремление доказать, что он унижен, но не сломлен, ни к чему не могли привести. Когда процесс шел к концу, Антонеску уже отказался от своей позы. Он все чаще склонял голову, не желая встречаться глазами со свидетелями. Он уже не смотрел с презрением на фоторепортеров. С каждым днем он выглядел все более бледным и усталым. Вскоре его охватило какое-то оцепенение. Кажется, он даже перестал воспринимать происходящее. Он был в хорошем штатском костюме, но чувствовал себя в нем неловко. Особенно смущало его отсутствие галстука. Вместо галстука он обмотал шею шарфом. То же самое сделали и другие обвиняемые. Лично я никогда не понимал, да и теперь не понимаю, почему у обвиняемых отнимают галстуки, но разрешают носить шарфы. В конце концов, при помощи шарфа можно повеситься ничуть не хуже, чем при помощи галстука. Было бы только желание. Но ни один из тех, кто сидел тогда на скамье подсудимых, не повесился. Они ждали приговора, который мог быть только один: смертная казнь. И они его дождались.

Я сидел в зале суда среди других репортеров, оживленно обменивавшихся репликами:

— Смотрите, у них отобрали галстуки и шнурки.

— А как же! Чтобы они не могли повеситься.

— Кто повесится? Вот эти? Они слишком трусливы, чтобы повеситься!

— Давно известно! Кто с легкостью посылает насмерть других, тот дрожит при одной мысли о собственной смерти.

— По-моему, у них и теперь дрожат руки.

— Еще бы!

Кто же были остальные обвиняемые? Сегодняшние читатели уже почти ничего не знают о том времени. Они вправе спросить меня об этом. Остальные обвиняемые, сидевшие вместе с генералом Ионом Антонеску на скамье подсудимых, были те, кто помогал ему править Румынией и вести войну, — его министры и генералы. Одним из них был, например, генерал Пики Василиу, маленький, худенький, со сморщенным личиком. Это он ведал во время войны концентрационными лагерями. Он сидел на скамье подсудимых между генералом Пантази и адвокатом Титусом Драгошем. Я долго и напряженно следил за лицом этого старичка; еще совсем недавно он слыл великим любителем балета и молоденьких балерин. Он легко и охотно подписывал ордера не только на аресты, но и на казни. Я много раз видел его фотографию в газетах — в парадной форме, при всех орденах… На скамье подсудимых он сидел в поношенном, чересчур свободном, как с чужого плеча, коричневом пиджачке, в стоптанных туфлях. О, каким жалким и ничтожным делали его эти туфли без шнурков! И как жалко выглядел единственный знак его былой элегантности — белый платочек, высовывающийся из верхнего кармана пиджака. Как тут было не вспомнить его донжуанскую славу, его любовные похождения, его цинизм…

Странно устроена человеческая память. Глядя на сидящего на скамье подсудимых генерала Пики Василиу, я мгновенно потерял контроль над своими мыслями. Я дал волю своим воспоминаниям…

Концентрационный лагерь в окрестностях города Тыргу-Жиу. Длинные лагерные дни. Пестрая лагерная публика — пестрая толпа, дающая довольно полное представление о социальных взаимоотношениях в буржуазной Румынии.

В лагере есть и Ромео.

Зовут его не Ромео, а Мики. И дружит он не с Меркуцио — он приятель Пики.

Пики — это не имя собачонки. Пики — генерал. Притом один из самых влиятельных. Генерал Пики Василиу — заместитель министра внутренних дел. Одна из его обязанностей (а вместе с тем и развлечение) состоит в том, что он подписывает ордера на арест людей, которых потом без всякого суда и следствия отправляют в лагерь Тыргу-Жиу.

И вот я гуляю по центральной аллее лагеря и смотрю на горы. Они очень хороши в этот светлый и холодный день и возвышаются крутыми каменными отрогами и лесистыми холмами, закрывая весь горизонт. Я смотрю на них и думаю о том, что уже давно не пробовал писать стихи. В голове идет непроизвольная, хорошо мне знакомая работа. Меня мучает желание облечь в слова свои сумбурные, все время меняющиеся чувства. Может быть, сегодня ночью, когда все уснут, я попробую писать стихи.

Меня выводит из раздумья Мики. Я познакомился с ним только вчера.

— Что вы скажете о моем деле? — начинает он без всякого предисловия. — Ну вот вас, например, взяли за то, что вы занимались политикой и писали в газетах. Лично я понятия не имею, о чем вы там писали. Меня никогда не интересовала пресса. Впрочем, нет, вру. Один-единственный раз она меня заинтересовала. Я заключил выгодную сделку по перепродаже большой партии леса и заработал кучу денег. Об этом узнали в редакции одного бульварного листка и начали меня шантажировать, писать обо мне всякие гадости. Пришлось бросить им кость, заткнуть им глотку. Это был единственный случай, когда меня заинтересовала пресса. Но то было уже давно… И вот спрашивается: почему я страдаю? Почему меня послали в лагерь? Меня сводит с ума именно то, что я не могу понять, в чем тут дело! Ведь я же личный друг Пики. Мы довольно близкие друзья. Правда, я к нему не хожу, но он бывает у меня не реже одного-двух раз в неделю. Генералу нравится у меня. Это вполне понятно. У меня великолепно обставленная квартира: персидские ковры, картины. Вам надо когда-нибудь заглянуть ко мне — таких мягких ковров вы, наверно, и не видали, нога буквально утопает в них по щиколотку. И картины у меня подходящие: Тоница, Исаке, Филоти-Анастасиу. Но особенно нравится генералу мой музыкальный комбайн и моя фонотека. Моя фонотека и в самом деле уникальна. А генерал большой меломан — он обожает музыку. Сам-то я музыку терпеть не могу. Но моя жена тоже меломанка. На этой почве у нас даже происходят размолвки. После обеда, когда я обычно пью кофе, жена подходит к проигрывателю и ставит «Тоску». А надо вам сказать, что из всех опер, какие только есть на свете, «Тоска» мне особенно ненавистна. Так что мне приходится поскорее глотать кофе и убираться из дому.

Должен сказать, что я обожаю свою жену и выполняю все ее капризы. Если б вы ее знали, вы бы влюбились. Думаете, я хвастаю? Даю вам слово: я вполне объективен. У моей жены самая красивая грудь во всем Бухаресте. Это меня главным образом и привязало к ней. Грудь… Вся ее прелесть именно в этом. Если б вы только видели, если б вам повезло и вы только раз взглянули на ее грудь, вы бы не улыбались… Тем более вы — поэт. Вы должны быть особенно неравнодушны к женским прелестям…

— Я действительно пишу стихи. Но при чем тут…

Мики по-своему понимает мое признание и доверительно продолжает:

— Итак, жена ставит «Тоску». Я терпеть ее не могу и ухожу из дому. Вечером, когда я возвращаюсь, я вижу, что моя жена плохо выглядит: она бледная, усталая…

— Что с тобой, дорогая?

— Я слушала музыку. А музыка так меня утомляет. Ты же знаешь…

— О! Моя Урания — это такая тонкая и чувствительная натура…

— Все это прекрасно, — прерываю я излияния Мики. — Но какое это имеет отношение к генералу Пики Василиу?

— Разве я не сказал? Генерал Пики Василиу не только большой театрал, не пропускающий ни одной премьеры, но и великий меломан. Вот это нас и сблизило. Он дорожит моей дружбой, потому что у меня, как я вам уже говорил, великолепная фонотека. Пожалуй, лучшая в Бухаресте. И вот он иногда звонит мне утром на работу:

— Алло! Это ты, Мики?

— Так точно, господин генерал…

Я сразу узнаю по телефону его голос.

— Дорогой Мики, — продолжает генерал. — Окажи мне любезность и пригласи на чашку кофе сегодня после обеда. Мне ужасно хочется послушать хорошую музыку.

— С удовольствием, господин генерал. Вы окажете нам большую честь. Урания будет счастлива.

Я тут же звоню домой:

— Голубка, тебе придется принарядиться: после обеда к нам приедет на чашку кофе генерал.

— Ах господи! Опять? Какая скука! Ты бы не мог избавить меня от этих визитов?

— Умоляю тебя, дорогая, если ты хоть капельку меня любишь, постарайся как можно лучше принять генерала. В наше время нельзя манкировать нужными знакомствами.

Урания соглашается. Но когда я приезжаю домой обедать, она все еще дуется. И мы даже слегка ссоримся — ей надоели визиты генерала. Но вот он приходит, и как вы думаете, кто радуется больше всех? Я? Нет. Моя жена. Она воркует около него, как голубка. И мы все втроем пьем кофе и выкуриваем по сигаре — генерал всегда привозит настоящие гаванские. Потом начинается музыка, и я ухожу.

Теперь вы уже, вероятно, поняли, в каких отношениях я с генералом Пики Василиу? Генерал не ограничивается дневными визитами. Иногда он звонит вечером:

— Дорогой Мики, я на работе с семи утра. И чертовски устал. И все мне надоело — даже театр. Я хотел бы послушать музыку.

Урания, узнав в чем дело, возмущается:

— В такой поздний час?

— Да, дорогая, — говорю я. — Только так и доказывается настоящая дружба, — раскрывать перед другом свои объятия, когда это нужно ему, а не только когда это хочется тебе.

— В общем, я даже не дожидаюсь прихода генерала, потому что к вечеру я уже совсем не выношу никакой музыки. Кроме того, я привык ложиться спать рано, не позднее одиннадцати. И я говорю жене:

— Дорогая Урания, ты уж придумай какой-нибудь предлог и извинись за меня перед генералом. А я переночую в гостинице.

— В гостинице? Не лги! Ты идешь к любовнице!

И она заставляет меня поклясться, что у меня нет никакой любовницы, что я действительно буду ночевать в гостинице.

— Скажи сейчас же, в какой гостинице?..

— Не знаю. Где найдется свободный номер.

— Узнай по телефону, я должна знать!

Иду к телефону, обзваниваю все центральные гостиницы и нахожу свободную комнату в «Атене-Паласе». Однажды случилось так, что я нашел свободный номер только в третьеразрядной гостинице у вокзала. Пришлось переночевать там. Что делать? Я не выношу музыки, особенно по ночам. Захватив пижаму, мыло и зубную щетку, еду в гостиницу. Утром я отправляюсь прямо в контору и не беспокою жену до обеда. Пусть выспится, бедняжка… Иногда Пики у меня и обедает. Мы не посещаем втроем рестораны, потому что это может вызвать сплетни. Так говорит Пики, то есть генерал. Он совершенно прав. Одного только я понять не могу: ведь именно он, мой друг Пики, подписывает ордера на арест. Как же он подписал мой ордер? Случайно? Может, их кладут к нему на стол целыми пачками и он подписывает не глядя? Он мог попросту не заметить, что в одном из ордеров стоит мое имя. Это единственное объяснение. А вы как думаете? Можно это объяснить как-нибудь иначе?

— Нет. Вероятно, вы правы.

— С тех пор как я здесь, я каждый день посылаю Урании по две-три телеграммы. Она отвечает мне примерно раз в неделю. Вот я как раз набросал текст еще одной. Хотите посмотреть? Может, вы что-нибудь присоветуете…

Он протягивает мне лист бумаги. Телеграмма очень длинная, очень теплая, с любовными излияниями и клятвами. В конце просьба — немедленно отправиться к Пики и добиться от него приказа об освобождении из лагеря. Пусть пригласит Пики в гости, запрет его в комнате и не выпускает до тех пор, пока он не подпишет приказ об освобождении…

— А что отвечает ваша жена?

— Вот телеграмма, я получил ее вчера.

— Читаю: «Терпение. Люблю. Пики командировке. Целую. Урания».

— Ну что вы на это скажете?

Что я мог сказать бедному Мики в те безрадостные лагерные дни? Мог я тогда предположить, что увижу его друга, Пики, циника и ловеласа, палача и военного преступника Пики Василиу, на скамье подсудимых в зале Народного трибунала?

Остальные обвиняемые выглядели не лучше, чем любитель музыки Пики. Михай Антонеску, генерал Пантази, генерал Добре, бывший министр и адвокат Титус Драгош… У последнего, как и у генерала Пики Василиу, торчал платочек в верхнем кармане пиджака, только не белый, а почему-то серый. Генерал Добре, старик с длинными усами, все время сонно покачивался и смотрел в зал с таким выражением лица, будто совершенно не мог взять в толк, как он здесь очутился. В какой-то момент мне вдруг представилось, что генерал Добре плывет по воздуху, повиснув на своих собственных усах. Это видение было таким навязчивым, что я долго не мог от него отделаться.

Генерал Пантази вел себя не так, как все остальные: он не смотрел на судей, не обращал внимания на публику и все время почему-то пристально разглядывал окна зала суда. Что он там видел? Может быть, фигуры солдат, охраняющих здание суда, так интересовали бывшего военного министра, что он не мог оторвать от них глаз?

Михай Антонеску… Самонадеянный болтун Михай Антонеску был поистине жалок и смешон. Он сильно похудел, большие, некогда меланхолические глаза как будто уменьшились… Время от времени он, как школьник, поднимал руку и жаловался председателю на усталость. Председатель разрешал ему покинуть на несколько минут зал заседания.

— Пожалуйста… Отдохните…

В годы военной диктатуры Михаю Антонеску нравилось, чтобы его считали законодателем мод, самым элегантным мужчиной в Бухаресте. Здесь, на суде, он отказался от этих замашек. На нем был поношенный костюм неопределенного цвета, полосатая рубашка не первой свежести. Охранявшие его солдаты рассказывали репортерам, что бывший государственный деятель спит в одежде, а по ночам часто просыпается и спрашивает своих стражников:

— Который час? Прошу вас, скажите, который час? Мне совершенно необходимо знать, который теперь час.

Глядя на преступников, на совести которых были многие тысячи человеческих жизней, я, конечно, не забывал об их страшной вине. И все же их жалкий вид невольно вызывал и другие чувства. «К таким людям нельзя питать сострадание, — говорил я самому себе. — Ведь им чужды человеческие нормы поведения». Сострадание уже не раз подводило меня. Оно принесло мне так много бед, что я не раз страстно хотел от него излечиться. Но не излечился и не жалею об этом по сей день.

Перед судом выступило множество свидетелей: бывшие министры, высокие чиновники, бывшие узники лагерей, родственники тех, кого погубили обвиняемые, близкие и родные тех, кого расстреляли, замучили. Обвиняемые имели право задавать свидетелям вопросы. И они широко пользовались этим правом. Все они как будто стремились доказать справедливость поговорки об утопающем, который хватается за соломинку. А как им хотелось, уцепившись за какую-нибудь чепуху, увести разговор от главного, доказать, что они виновны всего лишь в каких-то пустяках, за которые не приходится даже краснеть. В документах говорилось о вагонах зерна, награбленного в России и вывезенного в Румынию, а Алексяну, бывший губернатор русских территорий, оккупированных румынскими войсками, придумал целую историю, чтобы доказать, будто эти вагоны попросту затерялись и не прибыли по назначению. И так далее. И тому подобное… Время от времени рассказывалась какая-нибудь трогательная история про то, как обвиняемые спасли какого-то несчастного еврея, в то время как именно они обрекли на смерть десятки тысяч его соплеменников. Генерал Антонеску вскакивал как ужаленный каждый раз, когда кто-нибудь упоминал имя его супруги или имя госпожи В. Г. Ему очень не хотелось, чтобы эти два имени произносились вместе. Но свидетели не обращали внимания на желания бывшего диктатора и говорили все, что знали. Антонеску уставал, но все же старался следить за показаниями свидетелей. Я смотрел на него: пожилой, обрюзгший человек, с отекшими глазами, плохо выбритый, страдающий легкой одышкой — типичный неудачник, состарившийся на каком-нибудь базаре или в жалкой лавчонке… Но это был генерал, в недавнем прошлом полновластный хозяин целой страны. Иногда на него вдруг находило хорошее настроение, он даже улыбался. Но чаще он выглядел усталым и, чтобы приободрить себя, начинал нервно отбивать пальцами такт. Как видно, в его ушах еще звучали те военные марши, которыми неизменно сопровождалось его появление на парадах и официальных церемониях. О, если бы на этом процессе шла речь только о военных маршах и парадах! Но речь шла о массовых убийствах, о пытках и расстрелах… С болью в сердце выслушивал я показания свидетелей, рассказывающих о том, как одни люди поступали с другими людьми… В такие минуты мне хотелось быть не человеком, а деревом… Но я был человеком и должен был выслушать все до конца.

Председатель суда задавал иногда вопросы обвиняемым. И общественные обвинители тоже задавали им вопросы. Но ответ был всякий раз один и тот же:

— Не помню…

— Что вы можете рассказать об убийствах в…

— Извините, господин председатель, я очень устал. И я уже плохо помню, о чем идет речь… Я ничего не помню… Извините.

— Попробуйте вспомнить.

— Прошло много лет, господин председатель. Я ничего не помню…

— Зачем вы втянули Румынию в войну?

— Почему приказывали расстреливать людей без суда?

Иногда обвиняемые притворялись, что даже не расслышали вопроса, тупо смотрели на судей, на охрану, на Христа, изображенного на стене, и отмалчивались. Но один из них, Алексяну, вел себя нагло. Он сам все время задавал вопросы:

— На каком основании вы меня судите? Была война. Я делал только то, что всегда делают на войне…

За долгие годы работы в печати я побывал на многих процессах. Я видел суды над убийцами и садистами. Я видел на скамье подсудимых женщин, которые отравили мужей или любовников. Я видел молодых людей, убивших родителей, чтобы поскорее получить наследство. И все эти преступники вели себя на суде по-человечески. Конечно, они тоже пытались оправдаться, найти какие-нибудь обстоятельства, смягчающие их вину. Шестнадцать военных преступников, представших перед Народным судом, — бывшие министры, генералы, люди, стоявшие на вершине социальной лестницы, вели себя хуже любого убийцы. Они не проявили ни тени раскаяния, ни даже ясного понимания того, что произошло. Ни один из них не признал свою вину. Ни у одного не нашлось мужества, необходимого для того, чтобы достойно встретить приговор, принять заслуженную кару.

Они лишь пытались спасти свою жизнь. Во что бы то ни стало спасти жизнь. Жалкая, хотя и вполне понятная попытка. Человек хочет жить. Каждый человек хочет жить. Жить, жить, жить. Во что бы то ни стало — жить.

В конце этого долгого и утомительного процесса обвиняемые потребовали, чтобы были выслушаны показания бывших политических деятелей, которые управляли страной до генерала Антонеску. И вот перед судом прошли Юлий Маниу — высокий, сухой, церемонный старик в твердом воротничке, какие носили в начале века… Ион Михалаке в своем бутафорском крестьянском костюме — вышитом жилете и узких белых штанах… Дину Братиану — старик, похожий на мумию… Все они пожали руку главному обвиняемому — Иону Антонеску. Все они уклончиво ответили на вопросы суда. И молча удалились, всем своим видом показывая, что они в глубине души не одобряют этого процесса.

— Были совершены преступления? Что же делать… На то война… На войне как на войне!

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Суровый ветер прогнал с неба над полями Телиу хмурые облака. Я всей грудью вдыхал его свежесть, с наслаждением наблюдая, как из-за темного облачка, последнего на прояснившемся небе, выглянуло солнце и резко осветило черные поля Нижней Молдовы, ее рыжие перелески, голые леса. Солнце осветило и болото, мимо которого мы теперь проезжали, и оно покрылось блестящей, золотистой рябью. Болото стало даже красивым, ничто не напоминало, что на дне его столько жертв. Бедный Мардаре…

Мы проезжали Блажинь, когда неожиданно нам преградила дорогу большая толпа. Я даже не сразу понял, что происходит, пока не увидел деревенского попа в старой, изъеденной молью епитрахили и не услышал его гнусавый голос, отпевающий покойника: «Господи, помилуй… господи, помилуй…». Крестьяне молча, с обнаженными головами слушали молитвы. Женщины вели себя так, как они обычно ведут себя на похоронах: они причитали и голосили, причем каждая произносила имена своих близких, которые умерли давно и которых уже не раз оплакивали:

— Ион… Ион…

— Петрика… Петрика…

— Илие… Илие…

Покойника, которого хоронили сегодня, звали Мардаре; его имени никто не упоминал.

Мы вышли из машины и, сняв шапки, подошли к толпе. Мардаре лежал в простом некрашеном гробу с покорно скрещенными окаменевшими руками. Он был в чистой белой рубахе, в старых штанах и шерстяных носках, необутый. Видя, что я удивлен этим, кто-то из стоявших поблизости крестьян счел своим долгом объяснить мне, в чем тут дело:

— Ботинки у Мардаре почти совсем новые… Зачем их зарывать в землю вместе с ним?

— А опинки? — спросил я. — Наверно, у покойного были опинки?

Да, были. Но старые и потрепанные. А говорят, святой Петр никому не дозволяет войти в рай в поношенных опинках. Лучше уж подойти к воротам рая босиком, даже нагишом. Ангелы дают каждому голубую накидку, которая уж никогда не износится. Ее можно носить вечно… Оно понятно: дважды ведь никто не помирает…

Я пристально глядел на скорбное потемневшее лицо Мардаре, на его заострившийся нос и плоские слипшиеся губы и думал, что и лицо, и фигура покойного, и жесты его, и манера разговаривать еще сохранятся некоторое время в памяти вдовы, детей и односельчан. Может быть, еще и в памяти его убийц. А потом пройдут годы, его образ исчезнет, забудется навсегда, подобно тому как растает облачко, которое плывет сейчас над селом… Такова жизнь. Такова смерть…

Священник кончил читать молитву и в последний раз взмахнул кадилом. Какой-то шустрый деревенский мальчишка схватил неструганый крест, четыре бородатых мужика подхватили гроб, и застывшее лицо Мардаре проплыло над расступающейся толпой. Вдова Мардаре с младенцами на руках, окруженная остальными детьми, которые, как всегда, держались за ее юбку, медленно последовала за гробом. И я снова услышал ее искаженный болью голос:

— Мардаре, Мардаре… Они тебя убили, Мардаре… Бояре, бандиты, разбойники тебя убили… И ты умер, Мардаре… И оставил меня одну, Мардаре… Оставил меня одну с ребятишками. Как же мне их вырастить, Мардаре…

Мардаре, как и все покойники, ничего не видел и не слышал, Мардаре молчал. Он замолчал навеки. Один из его сыновей что-то сказал матери, указывая на нас пальцем. Вдова обернулась к нам:

— Бояре из Кырну убили его, товарищи! Они убили его, потому что он был коммунистом. Отомстите за моего мужа, товарищи… Не прощайте убийства Мардаре… Не прощайте им никогда… И господь им не простит… Я знаю, господь тоже не простит…

Похоронная процессия свернула в сторону сельского погоста, а мы снова сели в машину, шофер завел мотор и сразу включил максимальную скорость.

Сквозь шум и грохот мотора я еле расслышал голос Ороша. Он сказал, не поворачивая головы, как будто обращался к самому себе:

— Бояре из Кырну! Добрые, честные друзья господина инспектора Алистара Мынзу! Люди с «чистой совестью».

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Мы ехали на север. Пейзаж изменился, справа от дороги появились холмы, покрытые редким лесом и кустарником. Дорога шла вверх, и тянуться по ней становилось все труднее. Разбитое танками шоссе до сих пор не отремонтировали, наша машина то и дело попадала в ямы, накренялась и поминутно грозилась вышвырнуть нас на дорогу. Так мы ехали, пока наконец не наступил долгожданный момент: машина остановилась, и водитель, повернувшись к нам, не без гордости сказал:

— Вы хотели видеть деревню Осику, товарищи? Вот она! Мы прибыли в Осику. Смотрите! Любуйтесь!..

Я посмотрел… Господи боже ты мой, какой это век? На дне обширной, похожей на глубокую лохань долины, окруженной почти со всех сторон грязно-бурыми холмами, лепилось несколько сот приземистых, жалких домиков, вид которых говорил о безысходной нищете. Немного поодаль робко высилась колокольня бедной деревенской церквушки. Еще дальше — несколько каменных построек, окруженных частоколом, — боярская усадьба. Помещичий дом, тоже приземистый, но чисто побеленный, заканчивался каким-то странным сооружением, похожим не то на пожарную каланчу, не то на узкую башню, которая, однако, так покосилась, что казалось, вот-вот рухнет окончательно. Бедность… Убожество… Нищета… Все эти слова лишь в слабой степени могут передать то, что я испытал, глядя на это человеческое поселение.

— Нравится тебе Осика? — спросил Орош.

— Очень, — ответил я усмехаясь. — Впрочем, у меня на родине, в Омиде, все выглядит ненамного лучше.

— Такие села, как Осика, и такие дороги, как та, по которой мы сюда ехали, — вот что досталось в наследство от всех этих «честных людей», друзей господина инспектора Алистара Мынзу. Нищие села, босые, голодные крестьяне и больше ничего…

Гынж, сидевший в нашей машине, что-то пробормотал себе под нос. Я спросил:

— Ты хотел что-то сказать? Говори!

— Что я могу сказать? Я вот подумал, что крестьяне из Осики живут так, как жили, наверно, люди сразу же после сотворения мира. Вот именно — сразу после сотворения мира…

— А теперь держитесь, — предупредил нас водитель, включая мотор. — Мы начинаем спуск.

Машина начала медленно и осторожно спускаться в долину, скользя по жидкой грязи. Казалось, она плывет по грязевой реке. Едва мы въехали на первую деревенскую улицу, из дворов повыскакивали мальчишки, а за ними и взрослые мужчины и женщины; они бежали за нами, размахивая руками, опережая нас и вызывая из соседних домов других жителей Осики. Эта странная и дикая пляска вокруг нашего газика сопровождалась криками:

— Машина! Машина! Им удалось добраться до нас на машине. Это не люди, а настоящие черти! Они приехали на машине!

Я спросил Ороша:

— В чем дело? Почему они так удивлены?

— Потому что они, наверно, еще никогда не видели в своем селе автомобиль. Обычно сюда ездят на лошадях. Мне говорили, что даже боярин Цепою, который побывал здесь недавно, приехал не на машине, а верхом в сопровождении дюжины молодых головорезов из Темею, вооруженных немецкими маузерами.

— Поэтому ты и решил, что нам во что бы то ни стало тоже надо приехать в Осику?

— Не совсем… Во всяком случае, я не жалею, что мы сюда приехали.

Мы остановились, и вокруг нашего газика тут же собралась большая толпа. Все знали Лику Ороша в лицо. Многие знали и сопровождающего нас Гынжа. Нашлись знакомые даже у водителя. Так что нам не нужно было объяснять, кто мы такие и зачем пожаловали. Глядя на окружающих нас крестьян, я подумал: не очень-то они рады нашему приезду… Впрочем, я не видел и признаков недовольства. Я видел равнодушные лица. Да, да, вот еще одно серьезное препятствие, которое нам предстоит преодолеть: равнодушие.

Один крестьянин все же спросил:

— Зачем вы к нам пожаловали, товарищи?

— Хотим поговорить, — ответил Орош.

— Так, так… Это хорошо. У нас тоже найдется, что вам сказать. Хорошо бы вам выслушать, что мы скажем, прежде чем вы сами начнете говорить. Так-то.

Эти слова послужили сигналом для других. И они заговорили все сразу:

— Что ж это такое делается, товарищи? О чем вы только думаете? Почему не освобождаете нас от перчепторов?[11] От бояр мы уже как будто избавлены, но что нам делать с перчепторами? Они отбирают у нас последние пожитки. У многих отобрали миски, кастрюли, лохани, даже ложки… Вы дали нам землю, товарищи. Это хорошо. Это справедливо. За это вам спасибо. А что нам делать-то с землей? Нам же нечем ее обрабатывать. У нас нет ни лошадей, ни волов, ни семян. У нас ничего нет! Вы же это знаете, товарищи. Почему вы не даете нам лошадей? Почему не выделяете семян? Почему не посылаете плуги?

Мы слушали молча. Видя, что им не возражают, крестьяне продолжали:

— Пошлите нам плуги и трактора! Выделите нам семян. Если вы и в самом деле наши товарищи, выделите нам кирпич, стекло, лес… Власть теперь у вас. Власть у коммунистов. Почему же вы медлите?

Лику Орош сделал знак, что хочет говорить. Люди замолчали. И Лику Орош спросил:

— Это правда, что здесь побывал на днях боярин Цепою? Был он здесь, в Осике, или не был?

— Был! Да, был! Ну и что же? Какое это имеет значение, был он или не был? Теперь у нас свобода: каждый может ехать куда хочет. Боярин Цепою имеет полное право приезжать сюда. А почему ты нас спрашиваешь, секретарь? Ты и так хорошо знаешь. У тебя всюду есть свои люди, и они тебе докладывают. Говорят, тебе докладывают не только о том, что мы делаем, но и о том, что мы думаем.

Орош улыбнулся.

— Да, вы совершенно правы, — начал он после того, как все замолчали. — Вы совершенно правы, когда говорите, что боярин Цепою имеет полное право приезжать к вам, в Осику. А я имею право знать обо всем, что происходит в уезде. Тем более что это нужно не мне лично, а нашей партии. Разве партия не имеет права все знать?

В толпе раздались смешки. Кто-то сказал:

— Если б партия знала всю правду, оно, может, и лучше вышло бы. Но многие из нас опасаются, что партия как раз не знает правды. Под видом правды партии подсовывают что-то такое, что лишь похоже на правду. Все это не так просто…

— Да, — подтвердил Орош. — Все не так просто. Я не отрицаю, что некоторые активисты могут ввести партию в заблуждение. Но партия умеет отделять ложь от правды, в этом можете не сомневаться. Партия умеет это делать точно так же, как вы умеете отделять зерна от плевел.

— Зерна от плевел, говоришь? Мы уже давно не видели зерен, смешанных с плевелами, мы и не стали бы их отделять. Мы бы слопали и то и другое.

Один крестьянин неопределенного возраста, с живым и насмешливым лицом протиснулся к нашей машине и сказал:

— Зерна видишь… И плевелы видишь глазами. Так ведь? Так. А правду? Эге! Это дело потруднее. Увидеть правду и отделить ее от лжи — это посложнее.

— Да, это сложнее, — подтвердил Орош. — Но это возможно. Вот, к примеру, господин Цепою. Насколько мне известно, он обещал вам рабочий скот, и плуги, и многое другое. Он даже обещал вам денег. Теперь, когда он чувствует, как говорится, нож у самого горла, он готов на любые обещания. Только бы вы отдали за него свои голоса.

— Так точно, — откликнулись в толпе. — Боярин много нам наобещал. Пожалуй, даже слишком много.

— И вы, значит, ему поверили?

— Кто поверил, а кто и нет!

— А почему бы и не поверить?

— Почему? — сказал все тот же крестьянин, блеснув лукавыми глазами. — Да хотя бы потому, что боярин уже не в первый раз соблазняет нас своими обещаниями. Мы отдавали ему свои голоса, а он, как становился депутатом или министром, сразу забывал про все свои обещания. Он-то, может, думал, что и мы о них забыли. Ан нет. Может, кто и забыл, да не все. Есть среди нас люди с крепкой памятью. И они думают, что если боярин Цепою раньше свои обещания не выполнял, то и теперь навряд ли выполнит.

— Нет, Памфил! — возразил высокий сутулый человек с грубыми чертами лица. — Ты не прав. Как раз теперь-то боярин обязательно выполнит свои обещания. Вон и сам товарищ секретарь говорит, что боярину нож приставлен к самому горлу. А когда человек чувствует у горла нож, он становится другим. Господин Цепою побожился, даже целовал крест. А когда человек крест целует, тут уж надо ему верить.

— Боярская клятва что собачий лай. Собака лает — ветер носит.

Наступило молчание. Все глаза были устремлены на Ороша. Все ждали, что скажет Орош. Он сказал:

— Нет у нас ни лошадей, ни волов, товарищи. Это правда. У нас, то есть у коммунистов, нет сейчас ни скота, ни семян. Нет у нас и товаров. Ни одежды, ни сапог — ничего нет. И это правда. Мы знаем, что вам туго приходится после недорода и войны. Мы знаем, что было бы справедливо прислать вам семян, муки и все необходимое. Было бы хорошо прислать вам хоть кукурузы, чтобы у ребятишек была мамалыга. Но мы ничего вам не пришлем. Потому что у нас ничего нет. А там, где нет, там и сам господь бог не добудет.

Люди слушали молча, с поникшими головами. Искренние слова Ороша взволновали их. Кто-то тихо спросил:

— Выходит, что и вы, коммунисты, такие же бедняки, как мы?

— Вот именно, — ответил Орош. — Мы так же бедны, как и вы сами. Может, еще беднее.

— Зачем же вы занялись политикой? Для политики нужны деньги. До сих пор у нас только богатые люди занимались политикой.

По-видимому, Орош только и ждал этого вопроса. Он повысил голос и спросил:

— А какую пользу принесла вам эта политика? Что дала вам политика этих богатых людей?

— Ничего, — пробормотал кто-то в ответ. — Бедность, вот что она нам дала. Мы стали только еще беднее.

Снова воцарилось молчание. Потом кто-то спросил:

— Что же обещаете нам вы, коммунисты? Не может быть, чтобы вы просили у нас голоса и ничего взамен не обещали. Это же закон: кто просит, тот и обещает. Что же вы обещаете?

— Только одно, — ответил Орош. — Мы обещаем, что будем управлять честно и по справедливости. Мы обещаем, что построим новую Румынию, что наша страна, которая так много страдала, обновится и каждый из вас найдет в ней свое место и свое счастье. Да, товарищи, это мы вам обещаем, но заранее предупреждаем, что все зависит не только от нас. Это не только наше дело. Сами мы никогда не сможем довести его до конца. Если вы хотите, чтобы жизнь изменилась к лучшему, вы должны сами приложить к этому руки. Вы будете теперь работать не на бояр, а на себя, на всю страну…

— Только на себя? Ну что ж, это было бы хорошо. А кто нам ручается, что так оно и будет? Кто поручится, что твои слова — правда, а слова Цепою — ложь?

— Будет так, как я вам говорю. Все будет именно так, как я вам говорю!

Орош замолчал. Крестьяне тоже молчали. Я смотрел на них и думал, что мне следовало бы сохранить в памяти все эти лица, эти бедные, заношенные пиджаки и залатанные рубахи, эти полуразвалившиеся дома и всю эту нищету, которая выглядела пострашнее, чем нищета и бедность Омиды, села моего детства. Еще печальнее выглядели дети Осики — худые, изможденные, бледные. Но дети вели себя как дети. Они не потеряли своей непосредственности. Они подошли ко мне и стали щупать мое кожаное пальто.

— Ух, какое пальто! — сказал один мальчишка.

— Да не-е… — возразил другой. — Уже потертое…

— Потертое, но хорошее. Давно вы его носите, дяденька?

— Лет двадцать.

Дети вытаращили глаза:

— Ого! А еще десять проносите?

— Проношу. Если буду жив.

— А почему бы тебе не жить, дяденька? Ты из города, а там едят хлеб. Там нет ни ветра, ни дождя, ни мороза. Живи себе сколько хочешь. Вот мой дедушка всю жизнь ел только мамалыгу, а все равно дожил до ста лет. Кабы не прошлогодняя засуха, когда и мамалыги не стало, он бы и сейчас жил. Засуха. Она-то его и засушила. Так засушила, что на нем уже и мяса не осталось — кожа да кости. Он и помер.

— Много людей умерло у вас в прошлом году?

— Ого! Много. Померли все старики. И дети умирали, да не все. Вот мой дедушка умер, а мы с братом живем.

— Много вас дома?

— Десять душ.

Пока я разговаривал с детьми, Орош продолжал беседовать с крестьянами. И я услышал, как его спросили:

— За кого же мы будем голосовать, товарищ секретарь? Боярина Цепою мы знаем. А кто ваш кандидат?

— Вот он, — сказал Орош, показывая на меня. — Вот наш кандидат. Его зовут…

Орош громко произнес мое имя. И все взоры обратились на меня. Крестьяне рассматривали меня в упор, не стесняясь. Только на двух-трех лицах я увидел улыбки.

— Этот товарищ… — продолжал Орош и снова назвал мое имя. — Этот товарищ сам из крестьян. Он родился в придунайском селе Омида.

Вот этого-то как раз и не нужно было говорить. Потому что все, абсолютно все лица нахмурились. Я сначала не понял, в чем дело. Что случилось? Потом я сообразил: они поглядели на мои руки. Да, именно так. Один из них высказал вслух то, что думали все:

— Он из крестьян, говоришь? Не верю… Ни за что не поверю…

— Почему? — удивился Орош.

— Почему? А ты погляди на его руки. Господские руки. У крестьян таких рук не бывает. Он в жизни не брал лопаты в руки. Или топора. Да что там говорить. Человека нетрудно узнать по рукам.

— Я же не говорил, что он крестьянин, хлебороб, — поправился Орош. — Я сказал, что он из крестьян, то есть крестьянский сын.

— Вон оно что! Ну, это может быть. Очень даже может быть, что это и так. А может, и не так. Может, он и не крестьянский, а чиновничий сынок. Теперь так многие делают: напялят крестьянскую кушму или кепку и выдают себя за крестьян, за рабочих. Только нас не обманешь. Мы тоже кое-что понимаем. А его мы не знаем. Никогда в глаза не видели. Отдадим ему свои голоса, а назавтра его и след простыл. Ищи ветра в поле! Вот так-то, товарищ секретарь. Ты уж извини, но я скажу до конца: нам бы надо своего человека. Нам бы такого кандидата, которого мы знаем с малолетства, который с нами пуд соли съел. А этот — что? В воскресенье мы его выберем, а в понедельник он укатит в Бухарест — и делу конец. А нам бы такого, с кем и в понедельник можно бы поговорить по душам.

— Для этого у вас всегда есть партия, — сказал Орош.

— Партия, говоришь? Что ж, это хорошо. А почему партия не спрашивала нашего совета, прежде чем выставить его кандидатуру?

Орош шепнул мне:

— Говори теперь ты. Объяснись.

Во время этой избирательной кампании у меня бывали удачи. Но бывало и так, что мои выступления совсем не достигали цели. От чего зависел успех или неуспех — это всегда было для меня тайной. Вот почему каждый раз, когда мне нужно было выступить, я ощущал какую-то неуверенность. Так было и в этот раз. Тем более что сейчас я вообще чувствовал себя неважно. Я устал от дороги. Меня мучило все то, что я увидел в Осике, — ужасная бедность, изможденные лица, голодные дети. Все это не могло не пробудить в моей душе тоски и уныния. Но я не имел права молчать. И я сказал:

— Вы, конечно, не враги коммунистов. Знаю, что и ко мне вы тоже не относитесь враждебно. Но вы видите меня в первый раз, и я понимаю ваши сомнения. Вы хотите узнать, кто я? Ну что ж, я отвечу. Я скажу вам все как на духу. Как на исповеди…

И я коротко рассказал им о своей жизни. Я рассказал, как приехал в Бухарест и стал журналистом. Я рассказал и о судьбе своих близких, оставленных в Омиде. И о том, как складываются в столице судьбы разных наглецов и проходимцев. Мне не нужно было выдумывать. Я лично знал много таких людей. Они были типичными для бухарестского общества. Я рассказал о закулисной бухарестской политической жизни. О том, что может увидеть и понять столичный журналист, если только он не желает навсегда превратиться в лакея и мальчика на побегушках. Я сказал, что не думаю, чтобы у меня были какие-то особенные политические и общественные таланты. Но я хочу стать депутатом не для своего личного благополучия. Я обещал им, что, если я стану депутатом от Телиу, я не забуду своих избирателей.

Мне казалось, что я справился с возложенной на меня задачей и сказал все, что следовало сказать в подобном случае. Но когда я кончил речь и посмотрел на лица слушателей, я понял, что поторопился в своих выводах. Они мне не поверили. Особенно заключительной части моей речи, когда я обещал, что буду часто приезжать в Телиу и заниматься делами своих избирателей. Я не выдержал и спросил:

— Почему вы мне не верите?

Ответ оказался несколько неожиданным и для меня и особенно для Ороша.

— Потому что мы знаем твоих товарищей-коммунистов из нашего села. Уж их-то мы хорошо знаем. Вот мы, к примеру, все здесь, а их нету. Где они? Где наш примарь? Где секретарь нашей партийной организации? Они с утра отправились в Мургу. Там у них собрание. Когда бы мы их ни хватились, у них то собрание, то заседание…

— А мы не любим собраний. Уж слишком часто вы, коммунисты, созываете собрания. А что такое собрание? Одна болтовня.

— И еще одного мы боимся: нагрузок. Вы, коммунисты, привыкли всем давать нагрузки. Как только к вам придешь, сразу же получай нагрузку…

— А что же делать? — спросил Орош. — Кто-нибудь же должен работать? Где взять людей? Приходите к нам все, вот и станет легче. Чем больше вы откликнетесь на наши призывы, тем меньше станет нагрузок…

— Критикуйте нас, — добавил я. — Мы готовы выслушать любую критику. И исправить любую ошибку. Мы признаем свои ошибки.

— А вот наш местный секретарь не очень-то любит критику. Мы ни разу не слыхали, чтобы он признавал свои ошибки.

— Вот с этого вам бы и начать! С вашего примаря, с товарища Трандафира. Почему вы позволяете ему кричать на людей? А между прочим, раньше, до того, как вы его назначили на должность, он не кричал. Разговаривал всегда мягко, сладенько…

— Хватит с нас криков! Достаточно на нас покрикивали бояре.

— Мы ведь тоже люди!

— А товарищ Алеку, районный секретарь, почему ходит мрачный? Почему никогда не улыбнется? Такой важный, что и глядеть-то на него боязно. Когда он идет по улице, мы стараемся не попадаться ему на глаза. Разве так должен вести себя коммунист? Мы же не требуем, чтобы коммунисты были святыми и отрастили себе крылышки. Надо, чтобы они были такими же людьми, как все. Вот вы толкуете, что собираетесь изменить мир, сделать его лучше. Это хорошо… А может, начинать-то вам надо с самих себя? Может, вам самим надо измениться, прежде чем менять других? Среди вас, ей-богу, немало таких, кому не мешало бы измениться. Вот, к примеру, подхалимы… Зачем партии подхалимы? А? Зачем?

— Мы используем тех людей, которые у нас есть, — сказал Орош. — Тех, которые кажутся нам честными и преданными. Бывает, конечно, что нас вводят в заблуждение. Бывает, что и грубо обманывают. Встречаются саботажники, воры, подхалимы. Все это так. Но мы от них избавляемся. Как только видим, что человек не подходит для своего места, мы его гоним из наших рядов…

— Гоните его в шею? Это хорошо. Но только выгонишь его из одного места, глядишь, а он уже себе другое облюбовал. И снова за старое. А почему не расстреливаете воров и обманщиков? Если вы и в самом деле хотите от них избавиться, нечего их жалеть. Лучше нас пожалейте…

— Нельзя же расстреливать каждого, кто проворовался? Мы отдаем их под суд. Их наказывают по закону.

— По закону? По какому такому закону? До сих пор законы издавали бояре. А теперь ваша власть — вот и меняйте законы. Зачем вам старые законы?

— Почему вы назначили префектом Бушулянгу? Он старый мошенник и боярский прихвостень. Уж мыто его знаем. Почему он до сих пор префект?

— Бушулянга служил всем партиям!

— Бушулянга — бандит!

— Бушулянга — лжец!

— Пора взять его за глотку!

— Расстрелять его!

Страсти разгорались. Люди волновались, кричали, перебивали друг друга. Орош дал им высказаться. Пусть скажут все, что у них на душе. Когда стало немного тише, я спросил:

— Так чего же вы все-таки хотите? Собираетесь снова голосовать за боярина Цепою? И снова играть в старую игру?

— Ты шутишь, товарищ! Никто этого не хочет. Боже избави нас от старых порядков.

— Нет, товарищ, вы нас не поняли. Мы проголосуем как надо. Пусть у меня рука отсохнет, если я буду голосовать за господина Цепою.

— Мы будем голосовать за коммунистов. Все голоса получат коммунисты…

По лицу Ороша видно было, что он доволен. Но я чувствовал, что дело еще не закончено. Еще не сказано все, что должно быть сказано в этот день. И в самом деле — не успел я об этом подумать, как человек лет пятидесяти, с жидкой бороденкой и длинными, до плеч, волосами подошел ко мне вплотную и спросил:

— Скажи, товарищ, ты — партия?

— Нет, — ответил я. — Партия — это не я.

— Значит, партия — товарищ Орош?

— Нет, — сказал я мягко. — И товарищ Лику Орош — это еще не партия.

Я увидел, что люди прислушиваются к нашему разговору. Человек с жидкой бороденкой продолжал:

— А как же это понимать? Ты не партия. Лику Орош не партия. Кто же она, эта партия, о которой вы все рассуждаете? Вон господин Цепою, приезжая к нам, говорит: «Либеральная партия — это я!» Господин Тырнаву тоже говорит: «Либеральная партия — это я!» Когда приезжает отец Лэстареску, он говорит: «Партия царанистов — это я!» А кто же тогда коммунистическая партия, о которой вы все говорите, да никто ее не видал?

Я повременил с ответом, думая, что на этот вопрос захочет ответить Орош. Но так как он молчал, я сказал:

— Партия — это вы. Все вы, вместе взятые, миллионы таких, как вы, — крестьян и рабочих…

— Не может быть! — сказал длинноволосый и удивленно поднял на меня глаза. — Не может того быть, чтобы все мы были одна партия. О других крестьянах из других сел не скажу. И о рабочих не скажу. Чего не знаю, говорить не буду. Но крестьян из Осики я, слава богу, хорошо знаю. И стало быть, говорю тебе: не может того быть, чтобы все крестьяне Осики была одна партия. Вот, к примеру, господин Ионеску Гэлбяза. Он ведь тоже живет здесь, в нашем селе. Вот он, стоит там, на площади… Говорю тебе, что Гэлбяза не может быть партией. У него не только земля, но и богатые постройки, сараи, конюшни. У него есть лошади, есть овцы. Он мне не партия…

— Вы, бедняки, вы — партия, — сказал я.

— Вон как! Это другое дело…

Я видел по лицам крестьян, что разговор еще не закончен.

Ветер гнул черные ветки деревьев. Ветер хлестал нас по щекам и обжигал лицо. Какой-то человек, уже немолодой, но еще и не старый, все время вертелся вокруг меня и как-то странно перекладывал из одной руки в другую толстенную дубину. Гынж тоже обратил на это внимание и не спускал с него глаз. Неужели человек этот и в самом деле замышлял что-то недоброе? Но вот он наконец решился и подошел ко мне вплотную. И я услышал его хриплый голос:

— Товарищ… а, товарищ? А если и вы, коммунисты, нас обманете? Вы уж извините за такой вопрос. Что нам делать, если и вы нас обманете? Столько раз нас уже обманывали… Что, если вы тоже…

Я спросил:

— А почему вы сомневаетесь?

Человек с палкой посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Как будто он впервые в жизни встретил такого чудака.

— Да как же мне не сомневаться? — искренне сказал он. — Думаете, только я сомневаюсь? Все сомневаются. Такова жизнь.

— Но я спрашиваю о ваших личных сомнениях. На чем они основаны?

— А вы не догадываетесь? Мы, товарищи, сомневаемся во всем. Потому, сколько я себя помню, нас всегда обманывали. Нас обманывали бояре. Потом боярские слуги. Нас обманывали политиканы. А вот теперь появились вы, новая партия, коммунисты. Что, если вы нас тоже обманете? Что нам делать-то на другой день после того, как вы нас обманете? Многие боятся, что так оно и будет — дело кончится обманом. Как только вы укрепитесь у власти, вы сразу заговорите по-другому. Власть ударяет человеку в голову. Власть — она как крепкое вино…

— Да, да, верно он говорит!

Похоже, что человек с дубиной в руке затронул старую рану. Похоже, он выразил то, что думают многие. Орош это мгновенно понял и собрался ему ответить. Но ему не пришлось говорить. Вместо него в разговор вступила женщина, на которую я раньше не обратил внимания, хотя она стояла совсем рядом со мной.

Она тоже была уже немолодая, но и не слишком старая. В вышитом жилете, в длинной юбке и в темной шали. Поражали ее живые угольные глаза. Она вмешалась в разговор, и я с удивлением прислушался: женщина говорила гладко, свободно, легко, не запинаясь и не подыскивая слова. Она обрушилась на человека с палкой и обругала его. Она бранила его почем зря, а он стоял растерянный, даже несколько испуганный и слушал ее. Он пробовал ее остановить, но это ему не удалось. Женщина продолжала говорить почти без передышки. Наконец ему удалось вставить слово:

— Что с тобой, Штефана? Белены объелась, что ли? Я тебя не узнаю. И давно ты стала такой?

— Давно, давно… Ты слеп и не видишь, что у тебя под носом делается. Эх ты, дурак дураком… Хоть и старый, а дурак…

— Стой, Штефана! Погоди минутку, Штефана! Что ты на меня вдруг взъелась? Какая муха тебя укусила? Почему ты ругаешь меня при всем честном народе?

Он словно подлил масла в огонь. Женщина закричала:

— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Ах ты дурак дураком… Почему? Ты пристаешь к товарищам и еще спрашиваешь, почему я тебя ругаю? Ты спрашиваешь, кто партия? Ты спрашиваешь, что будет, если партия тебя обманет? А разве я не партия, дуралей? А ты еще сомневаешься? Как ты смеешь сомневаться? Значит, ты и в своей жене сомневаешься? Ты же мой муж. Значит, ты и в самом себе сомневаешься? Мы сами себя обманем, что ли? — Женщина обернулась ко мне и к Орошу и продолжала уже другим тоном: — Ведь это мой муж, товарищи. Вот я хоть и баба и нигде, кроме Осики, не была, ничего не видела, а вот поняла, что такое партия. А он не понял. Мне стыдно, что он оказался дураком. Мне стыдно, что я замужем за ним вот уже тридцать лет. Только детей он сумел сделать… Их у нас четверо — три девушки и один парень. Их было бы больше, если бы я его послушалась. Но у нас только четверо. Хватит при нашей-то бедности. Так оно всегда бывает с детьми: у кого они есть — пусть радуется. У кого их нет — пусть не жалеет…

Она поискала глазами своих детей в толпе и крикнула им:

— Идите сюда! Познакомьтесь с товарищами. Пусть на вас поглядят…

Они вышли из толпы, и оказалось, что это уже вполне взрослые люди. Все четверо были в мать — и лицом, и осанкой.

— Вот мои дети, товарищи. Один бог знает, как тяжело было их вырастить. Но я их вырастила. А теперь я сделаю их коммунистами. Все четверо будут у меня коммунистами. А что касается моего непутевого муженька, то мне стыдно за него, товарищи. Говорю ему: запишись в коммунистическую партию, как я… А он: нет да нет, боюсь, говорит, что эти, с Запада, высадятся в Констанце, прилетят на самолетах и повесят нас на первой акации… Вот он у меня какой! Боюсь, говорит, за завтрашний день. Опасаюсь, говорит, за то, что может случиться завтра. А что может случиться завтра? Завтра случится то, что мы захотим. Мне стыдно за мужа, товарищи. Дуралей он, вы уж его простите, товарищи…

— Ты меня не оскорбляй, Штефана, — пробормотал человек с дубиной. — Вот погоди, придешь домой, я тебя проучу.

— Думаешь, испугалась? Не боюсь я тебя, дуралей. Это же не твои слова. Это ты повторяешь слова, которым научили тебя Гэлбяза и боярин Цепою. Они тебя накручивают, дуралей. Вот при всех говорю: если не возьмешься за ум, пеняй потом на себя! Не смей даже являться домой — я тебя и во двор не пущу. С таким дуралеем я и знаться не желаю.

Кто-то из толпы спросил:

— И в постель к себе его не пустишь, Штефана?

Женщина смутилась и даже слегка покраснела, но быстро оправилась от смущения и ответила:

— И в постель… Вот вам крест! Он мне противен.

Человек с палкой пробормотал:

— Я тебе противен, Штефана? Ты меня не пустишь в постель? Ты? Ты меня не пустишь…

В толпе засмеялись. Женщина не обратила на это никакого внимания и продолжала:

— Неужто ты до сих пор еще не понял, что ведешь себя как дурак, Агапие? Был ты батраком у боярина? Был. Ел похлебку боярских слуг? Ел. Долгие годы тебя только похлебкой и кормили. Теперь пришло такое время, когда мы тоже можем стать людьми, а ты скулишь: «а если», «а вдруг», «а если вы нас обманете?», «а вдруг прилетят те, на самолетах?» Как тебе не стыдно, Агапие! Трус ты несчастный, Агапие…

Я подумал, что пора бы объявить собрание закрытым, а то появится еще какая-нибудь пара вроде Штефаны и Агапие и тоже начнет выяснять свои отношения при всем честном народе. Но тут я увидел приближающегося к нам всадника. Толпа расступилась. На лошади сидела женщина в сапогах и поддевке. Издали она показалась мне маленькой и толстой, но, когда подъехала ближе, я понял, что она горбата. Лицом она тоже не вышла: маленькие хитрые глазки, большой нос, похожий на картофелину.

Подъехав почти вплотную к нашему газику, горбунья ловко спрыгнула со своего коня и улыбнулась:

— Добрый день, товарищи. Здравствуйте!

В толпе громко засмеялись. Кто-то заметил:

— Барышня Ангелиу тоже стала товарищем. Здравствуй, товарищ барышня…

Горбунья не обратила никакого внимания на эти слова и протянула руку Орошу:

— Товарищ секретарь уездного комитета партии, не так ли? Разрешите представиться — Теца Ангелиу.

Потом она протянула руку и мне:

— Разрешите представиться — Теца Ангелиу.

— Очень рад.

Она вдруг пристально посмотрела на меня и спросила:

— Ваше лицо кажется мне знакомым. Вы не были журналистом?

— Не скрою. Был.

— А не приходили ли вы к моему отцу брать у него интервью? Приходили, можете не подтверждать. Боже, кто бы мог подумать, что я встречу вас здесь. Мир перевернулся вверх дном. Кто бы мог это предвидеть?

— Кое-кто все же предвидел, мадемуазель. Были люди, которые этого ожидали. Уверяю вас, такие люди были.

— Возможно, — сказала она спокойно. — Хотя все идет, наверно, не совсем так, как вы себе это представляли.

Она вдруг увидела мужа Штефаны и обратилась к нему:

— Как поживаешь, Агапие? Давненько я тебя не встречала. Что случилось? Почему не приходишь? Приходи. Есть разговор, Агапие…

Вместо Агапие ответила его жена Штефана:.

— А зачем ему к вам ходить, барышня? Что он у вас забыл? Опять заставите его работать, а кормить будете баландой?

— В нынешние времена и баланда годится, Штефана. У многих, у очень многих даже и баланды не найдется.

Она ловко смахнула хлыстом пылинку со своего начищенного до блеска сапога и снова обратилась к нам:

— Товарищи, я хочу с вами поговорить, у меня есть жалоба.

— Говорите, — сказал Орош. — У меня нет секретов от товарищей крестьян.

— Ладно, — сказала Теца Ангелиу. — Вы, вероятно, правы. Мы можем поговорить и здесь. У меня тоже нет секретов от крестьян.

Она обвела взглядом толпу и принялась спокойно излагать свою жалобу. Она жаловалась на крестьян. Они не желают больше приходить на барский двор. Не хотят больше батрачить. А слуг у нее не осталось. Нанимать слуг теперь запрещено законом. Что же ей делать? Кто обработает землю? После аграрной реформы ей оставили пятьдесят гектаров. Как ей обработать эту землю? Ведь она одинокая женщина и не может одна обработать пятьдесят гектаров. А государство требует поставок. Откуда возьмутся поставки, если земля не обработана? Вот этого она понять не может. В последнее время здесь, в Осике, как, впрочем, и в других местах, происходят вещи, которые невозможно понять.

— Вы хотите, чтобы земля была засеяна? — спросила она Ороша.

— Разумеется, — ответил Орош. — Ни одна пядь земли не должна остаться незасеянной. Страна нуждается в зерне.

— А могу я одна обработать пятьдесят га?

— По-видимому, нет…

— Как же мне быть?

— Не знаю, барышня… Это уж ваша забота. Мы обеспечивать вас батраками не будем.

— Значит, вы хотите вынудить меня отказаться от последних пятидесяти гектаров? Хотите, чтобы я и эту землю отдала крестьянам? А на что я стану жить?

— Как-нибудь устроитесь, — сказал Орош. — Когда богатый человек беднеет, он все равно остается богаче, чем тот, у кого никогда не было никакого имущества. А что касается земли, то мы ясно объявили: земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает.

Толпа молча слушала этот диалог. Внимательнее всех слушала Штефана. Судя по выражению ее лица, слова Ороша показались ей недостаточно убедительными. Когда он кончил, она вступила в разговор:

— Вот так, барышня, тебе уже никто не сможет помочь. Все изменилось. Уже прошли времена, когда твой отец был министром. Теперь каждый должен работать. Ты работать уже не можешь… Ну что ж, отдай нам землю и уходи с богом. Иди на все четыре стороны, барышня. Никто тебя не тронет.

Теца Ангелиу даже не посмотрела на крестьянку и снова обратилась к Орошу:

— Советую вам подумать, товарищ секретарь. Подумайте и передайте вашим начальникам то, что я вам сейчас сказала. Мы ведь все румыны. Мы все братья и сестры. Может, уже недалек тот день, когда в стране снова произойдут перемены. И снова придется обратиться к нам, бывшим помещикам.

— Вот уж не думаю, — сказал Орош. — Не думаю, чтобы в Румынии когда-нибудь снова возникла надобность в помещиках. Что было, то прошло. Что будет — поживем, увидим. Но одно ясно, барышня Ангелиу: мертвые не воскресают!

— Да, — спокойно ответила Теца Ангелиу, — это, конечно, правда, мертвые не воскресают. Но мы, те, кого вы называете «бывшими», мы-то ведь еще не мертвы. Мы пока еще живы. И кто знает, может быть, вам еще придется иметь с нами дело.

— Этого мы не боимся, — сказал Лику Орош.

— Да, может, вы и правы. Хотя… Кто знает? Вы все-таки передайте то, что я вам сказала. Пусть это дойдет и до тех, кто повыше вас. Прощайте!

Она протянула руку Орошу, а потом и мне. Это было крепкое, почти мужское рукопожатие. Потом она ловко вскочила на своего коня, тронула поводья и удалилась.

Крестьяне снова окружили нас плотным кольцом. Подошла поближе и Штефана. Я наклонился к ней и сказал:

— Признаться, меня удивило: что-то вы с ней уж очень мягко обошлись…

— А как же! Она ведь несчастная женщина, горбунья. Не будь она калекой, мы бы уже давно ее выгнали. Но кто станет обижать калеку, даже если она бывшая помещица.

Теца Ангелиу была права, когда сказала, что видела меня в доме своего отца на улице Спартана в Бухаресте. Сегодня трудно себе даже представить, какой беспокойной была профессия, которой я занимался в те годы. Журналист, не имевший знакомств в так называемых политических сферах, не стоил и гроша. Новости приходилось добывать самому, притом каждый день, иногда каждый час.

В те годы правительственные кризисы бывали довольно часто, иногда по два-три раза в году. Отставка старых правителей и назначение новых происходили, как правило, внезапно, когда никто этого не ожидал. Сидишь, бывало, в кафе с каким-нибудь политиканом, у которого не хватает денег, чтобы расплатиться за выпитую чашку кофе, а утром выясняется, что его ночью ввели в состав нового правительства. Отставка старого кабинета и назначение нового — все это не зависело от каких-нибудь серьезных событий или от нажима общественного мнения. В те времена в Бухаресте принято было говорить, что Румыния расположена у врат Востока. Это означало, что мы отсталая балканская страна, которой свойственны все пороки политической провинции. Политические вопросы решались за кулисами королевского дворца или в приемной какого-нибудь важного деятеля, сосредоточившего в своих руках реальную власть. Имена этих могущественных деятелей были известны только в узком кругу. Такие деятели всегда могли предложить королю пакет акций какого-нибудь прибыльного предприятия и потребовать в обмен на это назначения своих министров. На политической арене плясали марионетки. Публика видела только марионеток, а реальные хозяева, управлявшие этими марионетками, были скрыты от глаз общественного мнения.

Влиятельная группа таких закулисных деятелей добилась от умирающего короля Фердинанда, чтобы он лишил престола своего сына Кароля и завещал власть Регентскому совету. После смерти Фердинанда полновластным хозяином Румынии стал глава национал-либеральной партии Ион Братиану. Регентский совет? Но ведь сам Братиану и назначил регентов. И деятели национал-либеральной партии, не стесняясь, объявили во всеуслышание:

— Отныне мы берем на себя управление страной на веки вечные!

— А как же остальные партии, например национал-царанисты?

— Они нам не страшны. С ними всегда можно договориться. Они, правда, в своей пропаганде пользуются другими словами и даже болтают о «революционности». Но смотрите в корень: в партии царанистов не меньше банкиров и крупных помещиков, чем в других правящих партиях. Они наши конкуренты. Но Ион Братиану позаботится о том, чтобы избавить нас от конкуренции. Ни один румынский политический деятель никогда еще не обладал таким влиянием, как Ион Братиану.

— Да, может быть. Дай бог ему долгой жизни.

— Он и будет жить долго. Род Братиану славится тем, что все отпрыски его сохраняют свежесть, ум и энергию до глубокой старости.

— Дай вам бог…

Однако прошло совсем немного времени со дня смерти короля Фердинанда, и господь бог, не посчитавшись с семейными традициями рода Братиану, послал господину премьер-министру стрептококковую ангину. Дело происходило глубокой осенью. И хотя болезнь премьера держалась в тайне, о ней вскоре узнали все, кого это могло заинтересовать.

— Слыхали новость?

— Что именно?

— Неужели не слыхали? Все уже знают…

— О чем?

— Он при смерти. Он умирает.

— Кто?

— Ион Братиану.

— Неправда.

— Почему неправда? У него распухло горло. Он при смерти…

— А я вам говорю, что это неправда.

— Да нет! Он умирает. Совершенно точно известно, что он умирает…

В такие дни репортерам полагалось проявлять даже бо́льшую активность, чем агентам похоронных фирм. С утра до вечера репортеры дежурили у особняка премьер-министра в ожидании новостей. Я тогда не принадлежал к корифеям этой профессии, но тоже устремился к великолепному особняку ложноклассического стиля с балконами и лоджиями, в котором жил великий политический деятель. И, простаивая часами на холоде, под дождем, думал о том, что и я могу простудиться, заболеть ангиной и разделить участь премьер-министра. Могу даже опередить его и умереть на несколько дней раньше. На улице, где помещался особняк, вместе со мной мерзли еще человек тридцать репортеров, представляющих всю бухарестскую печать.

— Он умирает!

— Ничего подобного!

— Нет, это точно: он умирает. Мы уже подготовили экстренный выпуск газеты. Надо будет только проставить число и час смерти. Думаю, что мы опередим всех.

— А если он умрет ночью?

— Все равно, мы немедленно выпустим газету. В центре города и на некоторых окраинах жизнь бьет ключом даже ночью.

Как только кто-нибудь выходил из особняка, мы окружали его и забрасывали вопросами:

— Как чувствует себя господин премьер-министр?

— Он лежит завернутый в теплое одеяло…

— Есть еще надежда?

— Надежда на что?

— На то, что он останется жив.

— Разумеется. Господин премьер даже и не считает, что он болен серьезно. Через несколько дней, самое большее через неделю он намерен снова приступить к исполнению своих обязанностей и появиться в парламенте.

— А почему у вас такие озабоченные лица, господа?

— Из-за погоды. Вы разве не видите? Дождь, мокрый снег. Ужасная погода. В такую погоду жалко даже собаку выпустить на улицу.

Разговоры у ворот особняка премьер-министра меня не удовлетворяли. Хотелось получить более точные сведения. Не каждый день умирает такой человек, как Братиану. И я лихорадочно перебирал в уме знакомых деятелей, которые могли бы сообщить более достоверную информацию о том, что происходит в особняке премьер-министра. Наконец меня осенило, и я позвонил доктору Митике Ангелиу, министру путей сообщения, которого знал уже не первый год.

— Вы не могли бы меня принять, господин министр? Я не отниму у вас много времени.

— А по какому вопросу?

Я знал, что доктор Ангелиу готовит новый закон о дорожном строительстве. Это была его страсть — строить дороги. Каждый раз, когда либералы приходили к власти, министром путей сообщения назначался доктор Ангелиу, и он немедленно объявлял о новой реформе дорожного законодательства. И я сказал:

— Речь идет о дорожном строительстве, господин министр. Наша газета хотела бы поместить несколько подробных статей на эту тему. Но прежде чем приступить к делу, мне нужно было бы посоветоваться с вами, поскольку именно вы…

— Понятно, понятно… Теперь не очень-то подходящее время. Но раз речь идет о дорогах… Хорошо. Я согласен. Приезжайте ко мне на улицу Спартана.

Министр был очень возбужден, явно нервничал, но я сделал вид, что ничего не замечаю, и стал задавать ему вопросы о его дорожных проектах. Какое строительство предполагается развернуть в ближайшее время? Где именно будут строиться новые дороги? Предполагается ли построить еще один мост через Дунай или мы ограничимся существующим мостом в Чернаводэ? И так далее… Министр отвечал на мои вопросы, а я старательно записывал в блокнот его ответы. Исчерпав тему, я как бы невзначай спросил:

— А как чувствует себя господин Братиану? Говорят, что он идет на поправку?

Мой вопрос почему-то привел министра в состояние крайнего раздражения.

— Удивительно, — сказал он, — как это вы, журналисты, знаете все на свете, но не точно. Вы собираете все ложные слухи. Состояние господина премьер-министра, к сожалению, тяжелое, очень тяжелое. Я надеюсь, что еще сегодня сумею убедить его семью и политических соратников в необходимости хирургического вмешательства. Операцию нужно произвести как можно скорее…

— Операцию?

— Да, операцию.

— В таком случае разрешите мне полюбопытствовать: кому из наших известных хирургов будет поручено оперировать господина премьер-министра?

Мои слова окончательно вывели министра из себя. Он почти закричал:

— Кому из известных хирургов? О каких известных хирургах вы говорите? Вы забыли, что я тоже хирург? Мы не можем доверить жизнь вождя нашей партии первому попавшемуся хирургу. Я буду оперировать господина премьер-министра. Я — и никто другой!

— Извините, господин министр. Я действительно забыл, что вы тоже известный хирург. Но это лишь потому, что мы привыкли считать вас известным политическим деятелем, человеком, который неоднократно был министром…

— Да, был. И еще буду… Бог даст, я буду еще и премьер-министром.

— Разумеется. Лично я в этом совершенно убежден: вы, безусловно, когда-нибудь станете и премьер-министром. Еще раз прошу прощения, что я забыл о вашей второй профессии, о том, что вы замечательный хирург.

— Так и быть, прощаю. Таковы все журналисты — забывчивы.

— У нас тоже есть свои недостатки, господин министр.

— Основной недостаток ваш, что вы не доверяете либеральной партии. Иногда вы позволяете себе критиковать даже такого человека, как я. А ведь вся моя жизнь сама говорит за себя. Уж меня-то вы могли бы пощадить. Моя жизнь чиста, как свежая утренняя роса… как звездный свет… как юбки божьей матери… Так поется в замечательной народной песне.

— Вы любите народные песни, господин министр?

— Да, люблю. Каждый румын должен любить наши народные дойны. «Миорица»… «Баллада о гайдуках»… «Тома Алимош»… «Груя»…

Стояла гнилая, дождливая осень. Было холодно и неуютно. Над городом день и ночь висел туман. Я отправился в редакцию и написал свой репортаж. Секретарь редакции даже объявил мне благодарность.

— Завтра мы это напечатаем на первой странице.

Но моя информация не была напечатана. Ион Братиану, человек, казавшийся бессмертным, умер. Все газеты напечатали длинные некрологи. А его большое, сытое тело попало в руки патологоанатомов, и они его набальзамировали. В тот же день останки премьер-министра были выставлены в зале Атенеума… Регенты, еще не оправившиеся от страха перед семьей Братиану, назначили премьер-министром брата покойного — Винтилу Братиану.

— Винтила — это не Ионел. Наступают тяжелые времена для национал-либеральной партии.

— Ничего подобного. Винтила из той же семьи, так что дело пойдет на лад.

— Но, говорят, молодые либералы выдвигали Дука?

— Эту проблему мы решим позднее. Сейчас важно, чтобы вся власть осталась в руках нашей партии. Это главное.

— Власть от нас не уйдет. Ведь на нашей стороне полиция и армия. Все видные генералы — члены либеральной партии…

— Да, это правда. И все же… какое большое горе для нас… После смерти короля мы потеряли и Ионела…

— Король Фердинанд призвал его к себе на небеса. Ему надоело общество святых. Теперь король, наверно, уже беседует с Ионелом. Они обсуждают кандидатуры на министерские посты. Прикидывают, кто из оставшихся в живых лучше — Винтила или Дину… Семья Братиану большая, есть из кого выбирать.

Люди не любят долго грустить. Перед лицом смерти многие предпочитают отшучиваться. Особенно охотно шутят над смертью тех, кто при жизни внушал страх. Ионел Братиану был одним из таких правителей. При жизни он всем внушал страх. И вот теперь он лежал беспомощный, окаменевший в круглом зале Атенеума. Его руки, большие, сильные руки, которыми он держал кормило румынского государственного корабля и беспощадно расправлялся со своими противниками, были теперь неподвижно скрещены на груди. Беспомощные, высохшие руки покойника.

Ах, Бухарест, Бухарест!.. У человека, который лежал теперь в гробу, заваленном осенними цветами, было много сторонников и близких друзей. Теперь они уже не нуждались в нем. И многие из них даже не пришли на похороны. Sic transit gloria mundi[12].

Согласно завещанию покойного, его должны были похоронить в семейном склепе родового имения «Флорика». Перед тем как похоронная процессия отправилась на вокзал, состоялся траурный митинг. Покойному пришлось выслушать множество речей. Выступали ораторы либеральной партии и видные деятели других партий, с которыми Братиану воевал всю свою жизнь. И все превозносили покойного до небес, прославляли его добродетели, его ум и характер. В пылу красноречия ораторы придумывали события, которых никогда не было, и дела, которые покойный никогда не совершал.

— Он был совестью народа.

— Он был душой народа.

— Он был другом народа.

— Он был величайшим политическим деятелем! Величайшим из великих!

Один студент философского факультета, мечтающий о политической карьере, сравнил покойного с апостолами Петром и Павлом:

— Апостолы Петр и Павел основали христианство. Ион Братиану основал современную Румынию…

Кто-то в толпе громко сказал, так что всем было слышно:

— Ну и ну! Этот молодой человек далеко пойдет!

Разумеется, похороны Братиану объявили национальными. Газеты писали, что покойного оплакивает вся страна. И многие в это верили. Люди часто верят красивым словам. Ни одного человека, кем бы он ни был, не оплакивает вся страна. Чаще всего о таких людях забывают на другой же день после их смерти. Иногда их забывают даже близкие, забывают сразу же после похорон.

В день похорон Иона Братиану ни одна газета, конечно, не вспомнила о той роли, которую он сыграл в роковом 1907 году. А ведь это именно он отдал тогда приказ войскам открыть огонь по восставшим крестьянам. Никто не вспомнил и того, что в 1916 году Ион Братиану втянул Румынию в войну. Никто из ораторов, выступавших над гробом, ни словом не обмолвился и о расправах покойного с бастующими рабочими. В час погребения, когда проливной дождь вымочил до нитки священников и всех прочих участников церемонии, журналист-подхалим обратил внимание своих хозяев и на природу:

— Смотрите, нашего дорогого вождя оплакивают не только люди. Плачет даже небо…

— Да, да, само небо оплакивает Иона Братиану.

А на другой день после национальных похорон вся оппозиция объединилась и дружно ринулась в атаку на новый кабинет либеральной партии. Доктор Митика Ангелиу, который снова был назначен министром путей сообщения, встретив меня в кулуарах парламента, стал упрекать в том, что я не сдержал слова:

— Ты так и не написал о моем проекте реформы дорожного строительства.

— Да, еще не написал, господин министр.

— Почему?

— Из-за известных вам событий, господин министр…

Он взял меня под руку, отвел в сторону и сказал:

— Ты видел, как нападают на меня газеты? Что ты на это скажешь?

— Что тут можно сказать…

— Они называют меня «человеком, который зарезал Иона Братиану». Другие выражаются иначе: «Человек, который перерезал глотку Иону Братиану». Боюсь, эта кличка теперь пристанет ко мне надолго. Может быть, она даже войдет в историю национал-либеральной партии, в историю Румынии… Какой ужас!

— Но ведь именно вы оперировали покойного. Следовательно, вы и разрезали ему глотку…

— Ах, и ты?!

— Не понимаю… На что вы сердитесь?

— Слово «глотка». Оно вульгарно. Как могут образованные люди, журналисты, пользоваться таким вульгарным словом, когда речь идет об Ионе Братиану, о великом Ионе Братиану? У нашего вождя было горло, а не глотка. И как смеют журналисты нападать на меня, на одного из честнейших политических деятелей Румынии, на человека, который всегда вел скромную, добродетельную, почти аскетическую жизнь?

— Да, теперь я понял… А что вам мешает принять новый закон, ограничивающий свободу печати?

— Ты шутишь. А ведь этим и кончится. Мы вынуждены будем обуздать печать. Нельзя допускать, чтобы пресса склоняла на все лады имя человека, жизнь которого может служить примером…

— Однако страна не может существовать без свободной печати.

— Почему? Разве Римская империя имела печать? Тогда вообще не было газет. У древних римлян не было никаких газет, и они прекрасно без них обходились.

Скромная жизнь и министерская деятельность доктора Митики Ангелиу продолжались и после смерти Иона Братиану. История не прекратила свое течение после смерти великого человека, и вскоре на пост премьер-министра был назначен один из самых энергичных деятелей либеральной партии — И. Г. Дука. Но Дука был врагом «Железной гвардии», и легионеры его убили. Дука был убит в Синае вскоре после того, как покинул королевский дворец и собирался вернуться в Бухарест. Легионеры прикончили премьер-министра выстрелами из револьвера на перроне синайского вокзала. После этого происшествия «человек, который перерезал глотку Иону Братиану», стал на три дня и три ночи премьер-министром Румынии. Эти трое суток понадобились либералам, чтобы выбрать себе нового вождя и нового премьер-министра. Я узнал о назначении Митики Ангелиу поздно ночью и сразу же позвонил ему:

— Поздравляю вас, ваше превосходительство, и желаю еще больших успехов!

Он поблагодарил, но тут же спохватился и спросил:

— Что значит еще «больших успехов»? Я — премьер-министр. О каких новых успехах ты говоришь? Что может быть выше премьер-министра?

— Регент, ваше превосходительство. Регент выше премьер-министра. Регент — это почти король.

— Вот как! Да, ты прав. Это идея… Думаю, что мне подошла бы такая должность. Митика Ангелиу — регент! Это звучит неплохо… Очень даже неплохо…

После гибели И. Г. Дуки национал-либеральная партия недолго оставалась у власти. В конце концов ей пришлось уступить место национал-царанистам, во главе которых стоял Юлий Маниу. Царанисты правили не лучше либералов. При царанистах произошла знаменитая забастовка рабочих железнодорожных мастерских Гривицы. (Об этой забастовке я надеюсь написать подробнее в другой раз.)

В годы правления царанистов вернулся из вынужденного изгнания сын Фердинанда — принц Кароль. Его провозгласили королем. Маниу скоро поссорился с новым королем и стал его врагом. Кароль дал царанистам отставку и снова призвал к власти либералов, во главе которых стоял теперь Георге Татареску. В правительстве Татареску доктор Митика Ангелиу снова получил портфель министра путей сообщения и в восьмой или десятый раз реорганизовал управление железными дорогами, изменив соответствующие статьи закона.

После отставки Татареску началась диктатура короля, которая закончилась его отречением и приходом к власти Антонеску и легионеров. Румыния вступила в войну на стороне Гитлера, потом порвала с ним и выступила против Германии. Начался новый этап в румынской политической истории: борьба коммунистов за власть при активном сопротивлении всех буржуазных партий.

Все мы, свидетели этих бурных лет, стали старше, а многие и совсем состарились. Состарился и доктор Митика Ангелиу, бывший множество раз министром, а однажды в течение целых трех дней даже премьер-министром. Он успел выдать замуж своих дочерей — их у него было пять или шесть — и хорошо устроить всех своих зятьев. Одних он сделал дипломатами и отправил в далекие страны представлять Румынию, другим помог получить кафедры в Бухарестском университете. Только одну дочку — горбунью Тецу — он так и не сумел выдать замуж. И послал ее в деревню Осика управлять одним своим довольно захудалым имением. А сам Ангелиу остался жить в Бухаресте со своим преданным слугой Серафимом.

Осенью 1944 года, когда новый поворот в истории Румынии окончательно отстранил доктора Ангелиу от политической жизни, он вдруг почувствовал скуку. Именно тогда он рассчитал своего последнего слугу Серафима, который служил ему верой и правдой тридцать лет.

— А кто будет взимать квартирную плату, господин Митика? У вас только в одном Бухаресте тридцать шесть доходных домов.

— Я это буду делать сам, Серафим.

— А кто будет подсчитывать проценты, полагающиеся вам по акциям нефтяных компаний?

— Я сам, Серафим.

— А управляющих вашими имениями кто будет проверять, ваше превосходительство?

— Я сам, Серафим. Не забывай, что я управлял всей Румынией.

— Но ведь вам уже за семьдесят, барин. Совсем мало осталось до восьмидесяти.

— Я чувствую себя хорошо и полон сил, Серафим. И жажду деятельности. Я хочу заработать побольше денег, Серафим.

— Денег, барин? У вас их и так много.

— Ну и что же? Деньги никогда не мешают…

Серафим был уволен, и доктор Ангелиу сам стал управлять своим имуществом. К власти пришли коммунисты? И да и нет. К власти пришло коалиционное правительство, в котором участвуют и коммунисты. При первой же возможности король избавится от коммунистов и снова запретит их партию. (Так думал не только Митика Ангелиу. Вся румынская буржуазия надеялась, что именно так будут развиваться события.)

Хотя доктор Ангелиу и был очень занят своими финансовыми делами, у него оставался досуг и он предавался воспоминаниям о прошлом, тем более что почти все его близкие и друзья уже умерли. Он вспоминал и горное село, где началась его карьера. Он приехал туда сразу же после окончания медицинского факультета, хотя мог бы получить место даже в Бухаресте. Но Ангелиу предпочел далекое село Пиетрень, потому что его уже тогда мучило желание разбогатеть. В глухой провинции, где мало врачей, а жизнь дешева, начинать врачебную деятельность ему было выгоднее. И расчеты молодого доктора оправдались. С утра до вечера он разъезжал по району в старой бричке со сломанными рессорами, лечил больных и откладывал денежки… Среди больных, которых ему удалось вылечить, был и некий Анатоль Буркуш, владелец больших участков земли, непригодных для пашни, но вполне подходящих для разведения скота. И доктора Ангелиу осенило: не брать у Буркуша денег за лечение, а жениться на одной из его дочерей.

Как раз в то время в тамошних местах появились иностранные инженеры, которые привезли с собой диковинное оборудование и стали сверлить землю в поисках нефти. Буркуш был первым, кто подписал контракт с иностранной нефтяной компанией и отдал ей свои земли в аренду. Когда появились первые нефтяные вышки и забили первые фонтаны нефти, доктор Ангелиу понял, что нельзя больше ждать ни минуты, и сделал предложение дочери Буркуша. И на этот раз все расчеты доктора оправдались. Буркуш чуть не сошел с ума от радости, когда на него обрушился золотой дождь. Он купил себе автомобиль — во всей Румынии их было тогда не больше десятка. Но произошел несчастный случай: Буркуш и его младшая дочь погибли в автомобильной катастрофе, и доктор Ангелиу, женатый на старшей дочери Буркуша, стал единственным владельцем нефтеносных участков. Богатство, которое он унаследовал от своего тестя, все время росло. Теперь у доктора была только одна забота: обменивать черное золото на настоящее. Вместе с богатством пришла и известность.

— Доктор Митика Ангелиу разбогател.

— Разбогател — не то слово. Он миллионер!

— Теперь он, наверно, займется и политикой?

— Это уж само собой…

Ион Братиану, который в те годы стал вождем национал-либеральной партии и искал надежных помощников, прослышал о враче-миллионере. Он сделал Ангелиу сперва депутатом, а потом доверил ему министерский пост. Случилось так, что портфель министра путей сообщения оказался вакантным, и доктор Ангелиу, врач-терапевт, немного сведущий и в хирургии, стал считаться специалистом-транспортником. Правда, одновременно он получил и звание профессора на кафедре хирургии медицинского факультета в Бухарестском университете, впрочем, о своей профессии хирурга он напрочь забыл вплоть до того дня, когда взялся оперировать больного Братиану и заслужил себе славу «доктора, перерезавшего глотку Братиану».

Став политическим деятелем, доктор Митика Ангелиу не забывал о своем богатстве. У него появилась новая страсть: скупать земельные участки и недвижимое имущество.

— Нефть находится под землей, — говорил доктор. — Никогда неизвестно, где начинаются и где заканчиваются нефтяные залежи. Кроме того, земля сама по себе — ценность. С землей ничего не может случиться.

— Но ведь и акции — неплохая вещь, господин министр. Они растут в цене…

— Да, это правда. Но акционерные общества могут и обанкротиться, в то время как земля… С землей ничего не может случиться…

Хотя жизнь научила меня ничему не удивляться, я все же был удивлен, когда узнал, что доктор Митика Ангелиу на старости лет сделался завсегдатаем бухарестских кафе и ресторанов. Это произошло уже во время войны. Рассказывали, что, придя в кафе, бывший министр обычно расплачивался сразу, едва только ему приносили заказ.

— Запомни, — говорил он официанту. — Я уже расплатился. И не вздумай требовать с меня деньги вторично. Запомни, я уже за все уплатил…

Перед уходом он вынимал из кармана мелочь и клал на стол, как делали все посетители, желавшие оставить на чай помощнику официанта. Через некоторое время, однако, бывший министр брал в руки монету, внимательно ее рассматривал и клал обратно в кошелек. Потом он снова ее вынимал и клал на стол… Помощник официанта — пиколо — вертелся около стола, но не мог забрать монету, потому что господин бывший министр все не уходил. Так продолжалось до тех пор, пока мальчика не подзывали к другому столу. Тогда бывший министр прятал монету и быстро покидал кафе. На лице его было написано радостное удовлетворение — ему удалось обмануть пиколо и сохранить деньги.

— Кому не жаль расстаться с одной леей, — говорил он, — тот не сумеет сберечь и миллион лей. Да у того никогда и не будет миллиона.

Некоторые его жалели:

— Какой он одинокий, этот Ангелиу!

— Ничего подобного! — возражали другие. — У него дома, поместья, нефтевышки, леса, значит, он не одинок.

— Уж не собирается ли он захватить все это с собой в могилу?

— Нет, но он будет копить деньги, пока жив. Такой уж у него характер.

Однако все эти люди, которым казалось, что они хорошо знали доктора Ангелиу, ошиблись.

В военные годы, особенно в самом начале войны, богачам жилось в Бухаресте довольно весело и приятно. Фронт был далеко, воздушные тревоги беспокоили весьма редко, и так называемая избранная публика гуляла напропалую. Открылись новые рестораны, бары и кафе. Жулики и проходимцы обогащались, перепродавая имущество, награбленное на восточном фронте. В Бухаресте открылись даже новые театры. Один из них помещался в подвале огромного жилого блока, носящего название «Аркадия».

Председателем правления акционерного общества, владевшим «Аркадией», был доктор Митика Ангелиу. В те годы он уже не занимался политикой и всю свою энергию сосредоточил на приобретательстве. В «Аркадии» были залы, которые арендовались и для устройства разного рода выставок, и для концертов. И вот в одном из таких залов открылся театр, которым руководила второразрядная актриса Невыстуйка Палош. Актриса эта не отличалась ни красотой, ни талантом. И все же она сумела где-то раздобыть средства, необходимые для создания нового театра. На премьере этот театр показал бульварную комедию «Огни любви».

— С кем это спуталась Невыстуйка Палош? Она стала директором театра.

— Не иначе нашла какого-нибудь туза.

Тайна открылась в день премьеры, когда все увидели в директорской ложе бывшего министра и премьер-министра доктора Митику Ангелиу. Он оживленно аплодировал Невыстуйке Палош, которая была занята в главной роли, а после спектакля отправился с ней ужинать в «Капшу». Завсегдатаи знаменитого ресторана-кафе были потрясены.

— Смотрите! Почти как в кинофильме «Голубой ангел».

— Молодец старикашка!

— Говорят, он купил ей виллу в парке Элефтерия…

— И подарил бриллиантовое колье.

— Ну что ж, в конце концов кто-нибудь же должен был пустить по ветру его денежки!

Хирург, «который перерезал глотку Иону Братиану», стал своим человеком в артистических кругах. Перед ним открылся новый, волшебный мир, о существовании которого он прежде и не подозревал. Он сидел на каждой репетиции и с интересом наблюдал за тем, как режиссер поминутно выходит из себя и ругает актеров, которые, впрочем, тоже не остаются в долгу…

«Что за люди! Что за нравы!» — думал доктор, с каждым днем все больше чувствуя, что и люди эти, и нравы ему по душе. По коридорам театра, в гримерных можно было всегда встретить полураздетых молодых актрис, и доктору Ангелиу это зрелище нравилось. Особенно он любил смотреть, как переодеваются молодые дебютантки, хористки, балерины.

— Сюда нельзя! Мы совсем раздеты!

— Да? Ну это ничего, ведь я доктор. А доктору позволено видеть все, все…

Девушки привыкли к старику, они его даже полюбили, называли «душкой», «милым старикашкой» и «петушком», позволяли себе с ним всякие вольности, от которых он был в восторге. И вот человек, который всю жизнь гордился своей скромностью и «высокой нравственностью», научился шалить и смеяться. Более того, он научился быть веселым. Он открыл, что молодые женщины нежны и горячи, что вино имеет приятный вкус и горячит сердце. Он сделал еще одно совершенно потрясшее его открытие: впервые в жизни он понял, как приятно тратить деньги! Раньше он об этом даже и не подозревал. Почему?

— По глупости! Только по глупости!

В бессонные ночи он теперь вспоминал иногда и свою жену, старшую дочь Анатоля Буркуша, которая родила ему пять дочерей, а потом умерла. Даже в молодости у нее было сухое, худое тело. Самая неприметная статистка из театра Невыстуйки Палош казалась ему теперь неизмеримо более привлекательной, чем его бывшая жена.

Невыстуйка Палош, сумевшая завоевать любовь, а заодно и деньги старика, поставила ему в своей уборной диван, на котором Митика Ангелиу мог отдыхать в те часы, когда он уставал от театральной суеты.

На этом диване он и скончался от разрыва сердца. Похоронили его в большой спешке, уже на следующий, день. Дочери и родственники, собравшиеся у его гроба, опасались нашествия актрис и прочих сомнительных знакомых покойного. Опасения эти были напрасны: Невыстуйка Палош позаботилась о том, чтобы не раздражать родственников. В день похорон она сыграла свою роль на вечернем спектакле с особым подъемом. Так она на свой лад выразила свою скорбь по умершему другу.

Когда вскрыли завещание, выяснилось, что значительную часть своего состояния Ангелиу завещал ей. В завещании даже было сказано, что Невыстуйка Палош помогла ему понять на старости лет, что такое жизнь и в чем заключается человеческое счастье. Родственники, естественно, были возмущены. Только горбунья Теца, которой досталось захудалое имение Осика, сказала со смехом:

— Бедный отец! Я его не осуждаю. Он совершенно прав. Наша мать была простой крестьянкой, она только и умела, что рожать детей.

Сестры Тецы обрушились на нее:

— Вот как! Значит, ты его оправдываешь? Уж не тянешься ли и ты к порочной жизни?

— А почему бы и нет? Если б я только могла до нее дотянуться…

— Значит, ты тоже на все способна. Еще свяжешься в Осике с каким-нибудь молодым голодранцем…

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Когда мы подъезжали к Телиу, Орош сказал шоферу:

— Сначала заедем в больницу. Надо узнать, в каком состоянии товарищ Цигэнуш.

В коридоре больницы мы встретили Сармизу Чиобану. Она бежала нам навстречу со слезами на глазах. «Неужели Цигэнуш умер? — подумал я. — Нет! Не может быть!» За свою долгую жизнь я повидал немало плачущих людей. Совсем недавно я видел, как плакала и Сармиза. Но теперь она плакала иначе. По ее лицу и теперь текли слезы, но это были другие слезы.

Я спросил:

— Он жив?

— Да, жив, жив… И будет жить! Он будет жить!

Мы сразу же прошли в палату, где лежал Цигэнуш. Он выглядел усталым, но глаза его блестели, совсем как в былые времена. Он попытался растянуть свои запекшиеся губы в улыбке, и в конце концов это ему удалось.

— Ну вот, — сказал он. — Партия не оставила Цигэнуша… партия не позволила Цигэнушу отправиться на тот свет…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Клементе Цигэнуш взял девушку за руку и стал потихоньку гладить ее пальцы. Сармиза уже не плакала, но в ее глазах все еще блестели слезы. Время от времени она тяжело вздыхала, как будто все еще не могла оправиться от сильного потрясения.

— Взгляните-ка на нее, товарищи, — сказал Цигэнуш. — Вы видите? Она плакала. Она ревела в три ручья, а теперь стонет. Кто бы мог подумать, что она из отдела кадров? Ведь о женщинах, работающих в спецотделах, ходит другая молва…

Сармиза отняла руку, вынула из сумочки платочек и вытерла глаза. Потом улыбнулась и спросила Цигэнуша:

— Неужели, Клементе, и ты, старый коммунист, бывший подпольщик, тоже думаешь, что тот, кто работает в отделе кадров, уже не человек?

— Нет, я этого не думаю. Но наши враги думают именно так. Они в этом убеждены. А врагов у нас много.

— Наши враги обо всем думают по-своему. Пусть думают что хотят…

— Если бы все дело было только в этом… Но они не только думают по-своему, они действуют. Им уже удалось лишить меня ноги. Еще немного, и по их милости я лишился бы и головы.

Орош слушал этот разговор, но, судя по выражению его лица, он думал о чем-то своем. Он был очень рад тому, что Цигэнуш шел на поправку, но его не покидали другие заботы, другие, как видно, не очень-то веселые мысли. Услышав последние слова Цигэнуша, он спросил:

— Ты думаешь, что если бы остался на попечении одного доктора Дарвари…

— Я бы околел дня через два, максимум через три.

— Значит, Дарвари сознательно тебя не лечил?

— Я убежден в этом. Но это мы с тобой обсудим, когда мне удастся наконец выйти отсюда. Пока я тут лежал, я многое передумал. Мне даже кажется, что мозг мой стал работать точнее, чем до того, как я попал в больницу. Нам надо будет многое обсудить.

— И многое сделать… Кстати, где наш доктор? Он еще здесь?

— Да. Но ему придется сегодня же вернуться в Бухарест ночным поездом. Его ведь ждут и другие больные.

— А что же будет с тобой? Ты снова останешься под присмотром Дарвари?

— Нет уж!

— А как же иначе?

— Я останусь на попечении товарища Розы. Это тоже бухарестский врач, которую выписал сюда наш доктор. Она приехала час назад.

— Она очень симпатичная, — добавила Сармиза. — Только мне показалось… Наверно, у нее было какое-то потрясение в жизни. Я думаю, она пережила какое-то несчастье.

Есть век золотой, есть серебряный век,

Но больше мне нравится медный,

Но больше мне по сердцу медный…

Роза!.. В этом имени не было ничего необычного, и оно не вызвало у меня никаких ассоциаций. Я знал множество женщин, носивших это имя. Одних звали просто Роза, других Розика или Розалия. Я даже помнил женщину, которую звали Синфороза. В молодости она была монашкой, потом бежала из монастыря, вышла замуж за тамбурмажора и родила ему трех девочек. В наших городах очень распространено это имя — Роза.

Орош попрощался с нами и отправился в уездный комитет. У меня не было никаких срочных дел, и я остался с Цигэнушем и Сармизой. Скоро к нам присоединился и Гынж, который сопровождал нас в Осику. Цигэнуш все еще был очень возбужден, он чувствовал, что не сможет заснуть. Мы засиделись у его постели допоздна. В тот вечер я узнал подробнее историю Сармизы и подумал, что хорошо было бы ее записать. Долгие годы я вел дневник. Были у меня и записные книжки, я записывал в них все, что казалось мне интересным и важным. Но в последнее время, особенно с тех пор, как началась эта бурная предвыборная кампания, я перестал вести дневник и забросил свою записную книжку. Я решил, что, если мне случится когда-нибудь писать обо всех этих событиях, придется во всем положиться только на свою память. Впрочем, я не очень-то надеялся тогда, что напишу эту книгу.

— С минуты на минуту явится новый доктор, — сказал Цигэнуш. — Она должна сделать мне еще укол. Я не знаю, как называется то, что она в меня вливает, но именно эта жидкость и спасла мне жизнь..

Осенью сорок четвертого года, когда компартия стала легальной и коммунисты, выйдя из подполья, впервые смогли наконец встречаться открыто, выяснилось, что среди них есть люди, во многом думающие по-разному. Очень по-разному, например, многие относились к интеллигенции. Среди коммунистов были и так называемые «леваки», которые ни во что не ставили интеллигентов.

— Вы, интеллигенты, все до единого заражены мелкобуржуазными настроениями, — говорили они.

Но были и другие коммунисты, которые, подобно Орошу, уважали интеллигенцию и охотно помогали интеллигентам найти свое место в партийной и общественной жизни. Услышав, как уважительно говорил Цигэнуш о докторе, я позволил себе заметить:

— Значит, и интеллигенты на что-нибудь годятся?

— Да, но только в том случае, если они слушают народ.

Я решил не препираться с больным товарищем, тем более что как раз в этот момент в палату вошла высокая, крупная женщина, похожая на спортсменку. Комната освещалась одной-единственной лампочкой, свисающей с потолка, поэтому я не сразу ее разглядел. Мне показалось, что она блондинка, но потом я увидел, что у нее рыжеватые волосы, напоминающие краски осеннего леса, и большие глаза, несколько уставшие, но все еще полные жизни и огня.

Увидев незнакомых людей, она представилась:

— Роза Паулиан…

Я вздрогнул и переспросил:

— Паулиан?

Женщина взглянула на меня и тихо промолвила:

— Для тебя — Роза Калеб…

Мы долго глядели друг на друга. У нас обоих, по-видимому, было такое чувство, будто мы не верим своим собственным глазам. Потом мы оба почти одновременно рассмеялись. Со стороны можно было подумать, что это веселый, радостный смех. Но для нас в нем было немало горечи.

— Значит, это ты доктор Роза? Роза Калеб! Роза… Маленькая Роза, с которой…

— Да, да, это я…

С улицы доносился шум ветра. Осенний ветер за окном терзал деревья. Роза стала готовиться к уколу. Она зажгла спиртовку, чтобы кипятить шприц. Я смотрел на нее и слушал завывание ветра. Печальный и холодный осенний ветер…

Много лет прошло со времен крестьянских бунтов 1907 года. Крестьяне, расстрелянные по приказу генерала Авереску, уже успели превратиться в прах, как и те, которых пытали и убивали жандармы Иона Братиану, того самого Братиану, которому «перерезал глотку» один из его ближайших друзей — доктор Митика Ангелиу. Но у нас, в моем родном селе Омида, в узкой долине Калмацуи, люди с тех пор уже не чувствовали себя счастливыми. Память о пролитой крови, о расправе над восставшими была жива. Помещики ничего тогда не поняли и ничему не научились, они продолжали выжимать из крестьян последние соки. Даже с большей жадностью, чем прежде.

Село наше было недалеко от Дуная. А там, за Дунаем, полыхал огонь Балканской войны. В селе довольно смутно знали, что происходит за Дунаем, хотя наш нотариус Джика Стэнеску, учитель Георге Попеску-Брагадиру, доктор Ганчиу и секретарь примарии, он же регент церковного хора, Флоря Фока читали иногда крестьянам вслух военные сводки, напечатанные в газетах. И люди повторяли услышанные новости дома и в сельском кабачке.

— Болгары разгромили турок под…

— В Константинополе началась революция…

— Греки побили турок под…

— Сербы захватили у турок крепость…

Турки терпели поражение от балканских народов, тех самых народов, которые в течение веков находились под их гнетом. Казалось, Турецкая империя находится при последнем издыхании.

— Слыхали? Турки убивают всех пленных христиан…

— У Энвера есть своя яхта, на которой он совершает прогулки по Босфору. В топку бросают пленных христиан, причем живьем. Это одно из любимых развлечений Энвера-паши, министра и зятя самого султана.

— В Турции убивают всех армян…

— В Армении убивают турок…

— Откуда вы знаете?

— Об этом знают все. Говорят, что немцы вот-вот объявят всеобщую мобилизацию. Говорят, что и в других странах начнется мобилизация. Говорят…

— Уже вспыхнули эпидемии. И турки и христиане гибнут от болезней…

— Сыпняк… Холера… Чума…

У меня, как и у всех людей, были уши. И я невольно слышал все эти разговоры. Мне хотелось бы, чтобы услышанное входило в одно ухо и немедленно вылетало из другого. Но я не мог управлять своей памятью. И не мог приказывать мыслям… И вот ко всему тому, что я уже успел повидать в жизни своими глазами, добавились воображаемые картины ужасов и страданий, о которых рассказывали окружающие меня люди. И все эти рассказы накладывались, наслаивались на те жизненные впечатления, которые хранились где-то на дне моей памяти. Все, что я слышал, мгновенно превращалось в воспоминания. Случайные, разрозненные, но терзающие душу.

На село опускалась ночь. Наступало время сна. Но я часто не мог заснуть, потому что в моем измученном мозгу теснились мрачные картины. А когда я наконец засыпал, меня терзали кошмары. Мне снились битвы и погромы. Мне снились штабеля трупов. Иногда мне снилось, что я уже и сам солдат, что в руках у меня ружье и я отстреливаюсь от наседающих со всех сторон врагов. Мне снились поля сражений. Иногда казалось, что они покрыты грязью. Иногда почва была каменистой, твердой. Но и в том и в другом случае над полем стелился едкий дым, всюду раздавались дикие крики ужаса, ржание раненых лошадей, предсмертные стоны солдат. Огонь пожара лизал мне щеки. Я шагал по трупам убитых, и они смотрели на меня неподвижными, стеклянными глазами. Раненые хватали меня за ноги, умоляли спасти их, дать им глоток воды, вынести с поля боя. Иногда мне снилось, что я сам лежу бездыханный, в крови и грязи и в моей груди торчит кинжал, которым я был заколот. А по трупу моему шагают солдаты, опьяневшие от крови, усатые, бородатые, похожие скорее на зверей, чем на людей. Мне хотелось пить, один глоток воды мог бы вернуть меня к жизни, но никто меня не слышал, солдаты продолжали шагать и давить меня сапогами. Мне было больно, ужасно больно. Я терял сознание и просыпался весь в поту.

— Хорошо детям, — говорили взрослые. — Они ничего не знают. Растут себе, как колючки в поле…

Мы действительно росли свободными и дикими. Почти как колючки в поле. Никто не обращал на нас внимания. Но что толку? Меня постоянно терзал страх, навеянный разговорами взрослых. В ту пору у меня были уже большие белые зубы, как у волчонка. И я часто смеялся. Я смеялся и скалил зубы.

— Ты чего смеешься, зубастый?

— Мне так хочется, дяденька. Хочется, и все! И я не могу остановиться. Смеюсь, пока живот не заболит. Смеюсь, пока не насмеюсь досыта…

— Хорошо, что тебе это все-таки удается… Жаль, что с едой у тебя так не получается. И почему тебе никогда не надоедает есть!

— Ну, это совсем другое дело. Есть всегда хочется. Да и сам ты, дяденька, никогда ведь не ешь досыта…

— А чем еще ты бываешь сыт?

— Зимой — катаюсь на санках, летом — купаюсь в речке, сколько хочу… Да и послушать враки взрослых — тоже сыт будешь, вчера вот дяденька Авендря рассказывал, будто бы застрелил однажды зайца, у которого-было три глаза…

— Замолчи, озорник! Не смей осуждать взрослых!

— Не ругайся, дяденька. А то я запущу в тебя камень. Я здорово целюсь, попаду точно в башку.

Дядя Войку весело смеется:

— Ты похож на своего деда, моего покойного отца. Да и на меня ты похож. Не терпишь, чтобы тебе наступали на хвост… Хвоста у тебя нет, но ты не терпишь, чтобы тебе на него наступали. Молодец! Всегда будь таким. Держи хвост пистолетом!

Отец мой быстро сдавал. Он как будто весь высох. Старела и мать. Старели наши соседи и соседки. И шелковицы постарели. И акации. Даже тополь, который стоял посреди двора. Все деревья во дворе и перед домом старели и каждый год теряли свои ветки. Все, все, что меня окружало, старело. Только мы, дети, росли. Вокруг нас росла и трава. Но трава жила недолго. Весной она пробивалась из земли, а осенью уже засыхала. К началу зимы трава умирала.

Иногда я жалел, что не могу расти так же быстро, как трава. Мне не терпелось вырасти поскорее и пойти по жизни быстро и весело. Как можно быстрее…

— Ты и так пройдешь свою дорогу очень быстро. Зачем тебе торопиться? И в конце концов станешь травой. Хочешь ты этого или не хочешь, а все равно превратишься в траву и тебя будут щипать ослы. Да, да, ослы пасутся на траве, которая вырастает из праха умерших людей. Таков удел всех. Это и твоя судьба, твой жребий… От этой судьбы не уйти даже королю… Да, да, настанет время, когда ты будешь травой и тебя будут щипать ослы…

Я задумывался. Мне становилось грустно, и я спрашивал:

— В самом деле ослы?

— Да, ослы. Они очень любят траву… Впрочем, ослов не мешает опасаться и сейчас, пока ты еще жив, пока ты еще человек. Осел может стукнуть тебя копытом, когда ты меньше всего этого ожидаешь. У него крепкие копыта. Он может так лягнуть, что и помереть недолго.

— О господи!

Я превращусь в траву, и меня будут щипать ослы! Почему ослы? Я не очень-то люблю ослов… Вот лошади — совсем другое дело. Больше всего на свете я люблю лошадей. Они несутся галопом по полям. Они ржут. Они быстрые, сильные, ласковые. Георгий Победоносец всегда изображается на иконах верхом на коне, на великолепном белом коне, который топчет копытами дракона… Прекрасные принцы несутся верхом на белых конях… Во всех сказках кони всегда белые. Только святой Димитрий, как говорит легенда, ездил на красном коне. Его конь был красный, как огонь… Как жаркое пламя…

В наше село приходили не только бухарестские газеты «Адевэрул», «Диминяца» и «Универсул», но и еженедельник, который назывался «Война народов». Именно в нем печатались цветные рисунки и фотографии, изображающие различные батальные сцены. Этот журнал получал наш учитель Попеску-Брагадиру и иногда давал его мне поглядеть. Все мои военные кошмары питались иллюстрациями из этого журнала. Именно в нем я впервые увидел трупы, сложенные штабелями, и все прочие ужасы Балканской войны. Солдаты, оставшиеся в живых, не могли справиться с погребением такого множества убитых, поэтому они и складывали их трупы штабелями, обливали керосином и поджигали. Мертвые горели ярким красным пламенем.

В то время как одни люди убивали друг друга на Балканах, другие, может быть, именно поэтому вспомнили о боге.

— Где бы найти бога и попросить его избавить нас от войны?

— В церкви. Где же еще?

И вот молодые люди, особенно те, кому предстояло идти в армию, повадились ходить в церковь. Батюшка Томица Бульбок сразу же заважничал и стал упрекать всех, в том, что они довели церковь до запустения.

— Что? Вспомнили бога? — спрашивал батюшка.

— Вспомнили, батюшка.

— То-то… А в божьем доме гуляет ветер и плещет дождь. Посмотрите-ка на святых — они отсырели.

— Так, может, высушить их, батюшка Томица? Видимо, настало время, чтобы слегка подсушить их…

Но батюшка Томица Бульбок не понимал иронии.

— Как же это можно святых сушить? Вы поглядите на них — кожа да кости. Они вели праведную жизнь, часто постились, потому и стали святыми.

— В таком случае мы тоже святые, батюшка. И от нас остались только кожа да кости. Мы тоже часто постились. Гораздо чаще, чем полагается…

— Не о вас речь. Речь идет о святых. О тех, чьи лики изображены на стенах нашей церкви.

— О них мы и говорим, батюшка. Мы предлагаем высушить их.

— Да как вы это сделаете?

— Очень просто. Принесем лестницу, приставим ее к стенке, влезем наверх и вытрем святых тряпками или полотенцами.

— Эх, глупости не говорите. Сперва надо собрать деньги, купить кровельного железа да заново перекрыть крышу. Иначе все будет по-старому.

— А где денег-то взять, батюшка? И так не хватает, чтобы налоги уплатить, а тут еще новый налог? Где же нам взять столько денег?

— Надо достать. А то, чего доброго, отсыреет и испортится лик самого господа бога. Он рассердится и пошлет на вас болезни, голодуху и прочие напасти. Так что уж придется вам раскошелиться.

Люди роптали, но в конце концов собрали сходку на церковной площади. Было решено отправить людей в соседние села для сбора пожертвований, а уж если не хватит, придется и самим добавить. Словом, месяца через два была собрана порядочная сумма, вполне достаточная для приобретения кровельного железа. И тогда встал вопрос о кровельщике.

— Я знаю хорошего кровельщика. Он пока что занят — делает новую крышу в церкви села Воевод. Но скоро освободится. За лето он мог бы отремонтировать нам церковную крышу и колокольню.

— А кто он такой? Как его зовут?

— Зовут его Абрам. Абрам Калеб из Турну.

— Значит, он…

— Ничего это не значит. В Добрудже он делал новые крыши и на мечетях. Он отличный мастер и хороший человек. Если ему заплатить, он сделает отличную крышу. Эка важность, что он не нашего вероисповедания, иудей то есть…

Кто-то подтвердил:

— Я тоже о нем слышал: хороший мастер…

— Значит, надо послать кого-нибудь в Воевод и договориться с ним. Да хорошенько поторговаться, мы ведь люди небогатые.

— Ладно, поторгуемся. Вы уж не беспокойтесь…

Через неделю два человека на двух подводах отправились в Воевод с наказом привезти к нам, в Омиду, кровельщика Абрама Калеба вместе с семьей и домашним скарбом, а также с его помощником, который подсобляет ему при кровельных работах.

— А где они будут жить?

— У Пэскуцы. У него жена городская и домик новый, чистенький, как в городе.

— А согласится ли его Папелка?

— Почему бы ей не согласиться? Мы ведь ей заплатим. Деньги всем нужны.

Итак, Абрам Калеб будет жить на нашей улице: от нас до дома Пэскуцы рукой подать.

К вечеру того же дня из Воевода прибыли повозки с семьей и имуществом кровельщика. Мы, мальчишки, побросали свои игры и кинулись разглядывать гостей. Очень удивил нас багаж Абрама Калеба — два чемодана, несколько кастрюль и сковородок да еще кошелка, в которой были укутанные в сено — чтобы не разбились — стаканы и чашки. И это все? Маловато для горожанина, рассудили мы. Наверное, все остальное он оставил дома, в городе. Но потом мы узнали, что у Калеба не было в городе никакого дома. Все свое имущество он возил с собой из села в село…

— Это и есть все наше хозяйство, — сказала жена кровельщика.

— Значит, вы не будете задирать нос, как другие горожане?

— Не будем.

Семейство Абрама Калеба состояло из жены, высокой женщины с пышными рыжими волосами, красивой, зеленоглазой, и четырех дочек, очень похожих друг на друга, круглолицых и кудрявых. Был у Абрама Калеба еще и ученик — маленький турок с толстыми вывернутыми губами. Звали его Сулейман. Кровельщик подобрал его где-то на окраине придунайского города Турну, который, по тогдашним моим понятиям, находился на краю света. Другой придунайский городок, Руши-де-Веде, был мне хорошо знаком, поскольку там проживал мой родной дядя Тоне Брэтеску, владелец дешевого ресторанчика и мясной лавки на центральной площади.

Все придунайские города были когда-то турецкими крепостями. Господство турок давно кончилось, но многие из них продолжали жить на городских окраинах. Они совсем не были похожи на тех, которые завоевывали когда-то эти места. Нынешние турки были очень бедны и несчастны.

Женщины из нашего села заинтересовались женой кровельщика, парням приглянулись его старшие дочки, а нам, детям, больше всего понравился его ученик — турок Сулейман, хотя мы и побаивались его.

— Этот башибузук ест людей?

— Нет, не ест.

— Этот башибузук режет людей?

— Нет, не режет. Время башибузуков прошло.

Кровельщик и его семья поселились в доме Пэскуцы. Дом казался новеньким, потому что хозяин каждые полгода белил его. Теперь дом этот уже обветшал. Пэскуца давно умер. Умерла и жена его — Папелка. В доме, насколько мне известно, живет теперь Веве-слепой.

Женщины Омиды довольно быстро разузнали, что Ася Калеб родом из Молдовы.

— Как это вы пошли замуж за господина Калеба? — беззастенчиво расспрашивали ее. — Вы такая видная из себя, молоденькая и хорошенькая, а Абрам низкого роста и уже не молодой… Не очень-то вы подходите друг другу…

— Да, муж постарше меня. Но он добрый человек, очень добрый. И не глядите, что приземистый и полный — вы посмотрели бы на него, когда он работает! Вот начнет перекрывать колокольню — тогда увидите, какой он ловкий. И совсем не боится высоты, как будто он не человек, а птица с крыльями.

— У вас красивые дочки, Ася. Дай бог им здоровья. Но они совсем не похожи на господина Калеба.

Ася Калеб усмехалась, показывая красивые белые зубы:

— Потише… Как бы Абрам не услышал…

— А в чем дело?

— Да ни в чем! Но если он услышит, чего доброго, заподозрит меня в измене. А мне бы этого не хотелось — мы ведь живем душа в душу.

Старшей дочке, Марте, высокой стройной девушке с большими блестящими глазами и черными как смоль волосами, было уже семнадцать. Рыжеволосой Марине исполнилось пятнадцать, Лии — тринадцать, а Розе — одиннадцать.

— Марту я родила, как только мы уехали из Сорга, где Абрам перекрывал новую мечеть. Марина родилась в Яссах, Лия — в Галаце, а Роза… Ах да, Роза родилась в Слатине. Три полных года мы жили в Слатине.

— Роза очень на вас похожа. Вылитая мать.

С Розой играли все мальчишки нашей улицы, в том числе и я.

— Куда вы сегодня идете, ребята? — спрашивала Роза.

— В Адынкату. В рощу…

— Возьмите и меня.

— Девчонок не берем.

— Считайте меня мальчишкой, только возьмите с собой.

— Возьмем ее?

— Пусть идет, если выдержит. Но уж не вздумай ныть, что ноженьки болят…

— Я выдержу, выдержу! — кричала Роза. — Я привыкла ходить далеко. Я могу босиком, как и вы…

И она показывала нам пятки маленьких ног:

— Смотрите: у меня пятки все в трещинах, я тоже часто хожу босиком.

И она шла с нами. И держалась молодцом всю дорогу. Она умела бегать не хуже нас. Мы входили в рощу. Учили ее различать деревья, травы и цветы. Рассказывали, какие грибы хорошие и какие поганки, часто мы возвращались уже ночью и учили Розу ориентироваться по звездам, чтобы не сбиться с пути.

— А у звезд есть имена?

— Да, есть. И у деревьев. И у цветов… И все птицы, все животные имеют имена…

— А кто дал им эти имена?

— Люди, которые жили раньше нас на земле.

— Откуда ты все это знаешь?

— От старших…

Жена кровельщика, увидев меня как-то на улице, позвала к себе:

— Эй, курносый! Ну-ка поди сюда.

— Меня зовут не Курносый, мадам Ася. Меня зовут Зубастый. Это мое прозвище. Так меня зовут и друзья и враги. Почему это вдруг вы решили звать меня Курносый?

— Ладно. Я тоже буду называть тебя Зубастый… Иди-ка сюда, Курносый-Зубастый… Зубастый-Курносый…

Она была веселая, мадам Ася. Она мне нравилась.

— Ну-ка протяни руку!

Я протянул руку. И она дала мне конфету… Ох, какие сладкие были конфеты, которые не раз давала мне мадам Ася. Я сосал их с наслаждением. А жена кровельщика спрашивала:

— Ну как — сладкие?

— Да, сладкие. Почти как мед.

— Курносый-Зубастый, это ты вчера увел мою дочку в лес?

— Не в лес, а в рощу. Мы были в роще. Но я ее не уводил. Она сама увязалась за нами. Мы только позволили ей идти с нами.

— А вернулись вы ночью?

— Да. Потому что роща далеко, очень далеко от Омиды.

— В следующий раз, если Роза пойдет с вами, постарайтесь вернуться засветло. Господин Калеб очень сердился. Господин Калеб испугался…

— Почему?

— Дети не должны разгуливать по ночам. Вдруг вы повстречаете плохих людей и они вас побьют? А ведь может случиться и кое-что похуже…

— В наших краях плохие люди крадут только лошадей. Или ломают замки и влезают в дома… Детей никто не трогает. На детей никто даже не смотрит.

— Это не совсем так, Курносый. Разве ты не слышал, что случилось в прошлом году в Бадулясе с дочкой Цуркана?

— Да, слышал. Можете не рассказывать. Я ведь двоюродный брат Стелуцы Цуркан.

— Вот видишь! Значит, я права. Так что в другой раз…

— Ладно, в другой раз мы вернемся пораньше.

Дня два я держал слово, а потом забывал. Разве можно ходить в лес или рощу и возвращаться засветло? И мы запаздывали. Нам нравилось наблюдать закат солнца в степи. Нам нравилось смотреть, как широкие тени ложатся на землю, как темнеет небо, как, едва только зайдет солнце, землю уже окутывает мгла, сквозь которую нельзя разобрать очертания предметов. Нам нравилось следить, как всходит луна, ночь становится бледной и кругом возникают таинственные силуэты, похожие на людей. Нам нравилось вглядываться в усыпанное звездами небо. Сколько в небе звезд? Сто? Тысяча? Десять тысяч? Разве кто-нибудь может сосчитать звезды в небе? С трудом еще можно подсчитать травинки на маленькой поляне. Быть может, счету поддаются и листья на одном дереве. Но звезды в небе сосчитать невозможно. Некоторые даже не видны простым глазом. Они сливаются и блестят, как далекий бледный огонь… Звездный огонь…

Бадуляса — это село, расположенное неподалеку от нашего. Одна из сестер моего отца вышла замуж за некоего Цуркана из Бадулясы. Сестра отца вскоре умерла. Цуркан снова женился. Новая жена Цуркана считала, что она тоже родня моему отцу — ведь она заняла место его сестры. И она приходила к нам в гости. Она приходила в сопровождении мужа и дочурки, которую звали Стелуца. В прошлом году Стелуце исполнилось четырнадцать лет. Рядом с их домом жил старик вдовец. Однажды он позвал Стелуцу и попросил ее убрать в его комнате. Девочка согласилась. Она перешла улицу и вошла в домик вдовца. И больше не вернулась… Старик изнасиловал ее и задушил. Потом сунул мертвое тело в мешок, дождался темноты и отнес его в поле. Там в канаве среди виноградников нашли через три дня труп. Стелуцу похоронили. Это были красивые похороны. Съехалось множество людей из всех окрестных деревень. Я тоже был на похоронах. А вскоре дознались, кто убил Стелуцу. Вдовец во всем признался… Дядя Цуркан и его жена продали свой дом, землю, виноградник и переехали в Турну. Там они поселились на окраине. Что бы ни случилось, а жизнь продолжается…

Я часто бегал смотреть, как Абрам Калеб кроет новым железом крышу нашей деревенской церкви. Сулейман снимал старое, ржавое и бросал его наземь. Увидев меня, он старался кинуть так, чтобы попасть мне по голове. Почему? Разве я сделал ему что-нибудь плохое? Нет, я не сделал ему ничего плохого. Почему же он пытался разбить мне голову? Просто чтобы позабавиться. Есть люди, которых подобные вещи забавляют.

Однажды моя мать спросила мадам Калеб:

— Где вы нашли этого башибузука?

— На окраине Турну, где живут турки. Он голодал, и Абрам его пожалел, взял к себе в ученики. Вот уже больше года турок ездит с нами — куда мы, туда и он. Когда Абрам получает расчет, он выделяет часть денег и Сулейману.

— А турок работает?

— Когда пригрозишь ему кочергой. Иначе развалится на травке и будет дрыхнуть до вечера. Уж очень он любит спать…

Видя, что я все время верчусь около церкви и задираю голову, господин Калеб кричал с крыши:

— Подымись сюда, Лохматый!

— Боюсь, ваш турок сбросит меня обратно.

— Турок — хороший парень, ничего плохого он тебе не сделает.

В селе меня прозвали Зубастый. Госпожа Калеб — Курносый. А вот господин Калеб придумал мне новую кличку — Лохматый. Мое настоящее имя никого не интересовало. Никто его даже не знал. Каждый называл меня, как ему заблагорассудится. Разговаривая с господином Калебом, я слегка придуривался. На самом деле я ни капельки не боялся Сулеймана. Он корчил страшные рожи? Подумаешь, я отвечал ему тем же. Он угрожал мне кулаком? Я тут же хватал камень и делал вид, что хочу запустить этим камнем ему в голову. Башибузуку это нравилось. И он начинал смеяться, показывая свои зубы, порченые желтые зубы.

— Поднимайся сюда, чертенок, давай мириться!

Я легко поднимался по лесам, влезал на крышу и шел туда, где работал кровельщик. Абрам Калеб откладывал инструмент и, показывая мне вниз, на село, говорил:

— Красиво? Когда смотришь с высоты, все кажется красивым…

— Да, господин Калеб.

— А знаешь ли ты, что такое мечта, Лохматый?

— Знаю. Каждую ночь я вижу сны, господин Калеб. Сон, господин Калеб, — это жизнь, которой нет на самом деле. Это жизнь, которая есть и все же ее нет. А мечта — это тоже что-то такое, чего на самом деле нет…

Я запутывался и умолкал. Не только в те далекие времена мне не хватало слов, чтобы выразить свои мысли. И поныне мне частенько их не хватает… Да, да, я нередко и теперь путаюсь в словах. Есть слова, наполненные содержанием, но есть и пустые, они похожи на сорняки или на высохшие семена. Горе тому пахарю, который бросает в землю высохшие, мертвые семена.

Господин Калеб ругал меня за непонятливость:

— При чем тут сны? Я говорил о мечте, которую человек видит наяву, а не во сне. Мечта — это то, к чему человек стремится, то, чего он добивается, то, на что надеется, понял?

— Да, теперь понял.

— Так вот, какая у тебя мечта?

— Уйти из села и повидать свет…

Я хотел продолжать, но Абрам Калеб перебил меня:

— Все ясно. А вот у меня другая мечта: покрыть железом высокую колокольню. Такую высокую, чтобы с ее верхушки видна была половина Земли. Всю жизнь я мечтал о такой колокольне…

— А почему вы не исполнили свою мечту?

— Потому что Абрама Калеба знают только крестьяне. Только крестьяне доверяют ему крыши своих церквей. А крестьянские церкви не очень-то высоки. Понял?

— Разве в городе бывают такие высокие колокольни? Я думаю, на свете не найдется ни одной колокольни, с которой можно было бы увидеть половину всей Земли. Земля велика, господин Калеб. Очень велика.

— Ты прав, Лохматый. Но я не могу отказаться от своей мечты. Я не могу без нее жить. Эта мечта умрет только вместе со мной…

Он подогнал два куска железа и закрепил шов заклепками: тук-тук… Тук-тук! Удары молотка звучали ритмично, неторопливо. Их слышало все село. Мастер разговаривал со мной и не переставал при этом делать свое дело: тук-тук… тук-тук… С утра до вечера. С раннего утра до позднего вечера. Он уставал. Стояло жаркое лето, жесть накалялась и жгла пальцы. Кровельщик тяжело дышал, но не прерывал работы, даже когда курил.

— А приходилось вам покрывать железом крыши городских церквей, господин Калеб?

— Случалось… Но только это были маленькие церквушки на окраине. На окраинах живут, в сущности, не горожане, а те же крестьяне. Или люди, оставшиеся наполовину крестьянами.

— А вы не боитесь, что когда-нибудь поскользнетесь и сорветесь с крыши?

— Я занимаюсь этим делом с двенадцати лет и ни разу не упал. Ни разу даже не поскользнулся. Почему же это я должен сорваться именно теперь? Если бог отпустил мне здоровья и сил на столько лет, почему он вдруг покинет меня, когда мне уже не так много осталось?

Все лето Абрам Калеб перекрывал крышу и колокольню нашей церкви. Все лето стучал своим молотком мастер-кровельщик, о котором все говорили, что он человек редкой доброты. И все лето ему помогал губастый Сулейман. Сельские девчата, из тех, кто побойчее, иногда останавливали турка вечером на улице и спрашивали:

— Сулейман… Каковы турчанки, Сулейман? Они красивые?

— Они белые и толстые, — отвечал Сулейман. — Все турчанки белые, толстые и красивые.

— Красивее нас?

— Нет. Вы лучше.

— А ты не хочешь креститься, Сулейман? Тогда останешься с нами.

— Меня дома ждет девушка.

— Черная?

— Нет, нет… Зачем черная? Она белая… Белая, как булка…

Все лето мы ходили с Розой на прогулки в лес или в рощу и учили ее, как различать деревья, травы, цветы и звезды. Иногда с нами шла и Филимона. Но Филимона не любила Розу.

Закончив работу и водрузив на макушке церковной колокольни новый крест, Абрам Калеб предъявил крестьянам счет. Получив причитающиеся ему деньги, он попросил дать ему две повозки, чтобы перевезти семью в город, в Турну, где собирался зимовать. И вот я торчал на улице и смотрел, как Абрам Калеб с семейством готовился к отъезду. Лето прошло, и вместе с ним прошли и все летние чудеса и грезы.

Господи, все проходит! Все, все!

Уже приближалась осень с холодными ветрами, хмурым небом и бесконечными дождями. Я ждал на улице отъезда семьи кровельщика и вдруг почувствовал смертельный холод. Ветер жалил меня холодными иглами не только в лицо. Казалось, он пронизывает меня насквозь и жалит в самое сердце. Я знал, что в груди спрятано сердце, что оно бьется днем и ночью, я даже слышал иногда его стук. Но теперь я впервые почувствовал пронзительный холод там, внутри. Как будто кто-то зажал мое сердце в железные тиски. Я подумал, что сердце похоже на птицу, которая хочет взлететь и не может…

— Ты еще когда-нибудь приедешь в Омиду, Роза?

— Не знаю. Скорее всего, не приеду. Никогда…

— Счастливого пути, Роза.

— Счастливо оставаться.

Снова боль в сердце. Да что же это с ним творится? Что такое сердце? Губы у меня пересохли. Во рту появилась странная горечь. Ко всему я почувствовал еще и сильную жажду. Казалось, если даже я выпью всю воду из колодца, мне все равно не утолить этой жажды… Иногда жажду можно утолить. Иногда это невозможно. О, какое это тягостное чувство — жажда, которую нельзя утолить…

Вечером у колодца я встретил Филимону. Она пришла набрать в кувшин воды. Колодец перед нашим домом славился своей чистой водой.

— Тебе жаль, что уехала Роза?

— Да, — ответил я печально. — Очень жаль.

Филимона усмехнулась. Эта усмешка мне не понравилась.

— А вот я рада, что она уехала. И рада, что она никогда не вернется…

Она наполнила кувшин и ушла. Я свистнул свою собаку. В то время у меня была собака по кличке Урсус. Я позвал Урсуса и натравил его на Филимону. Собака послушалась моего приказа и побежала за девушкой. Но, догнав ее, стала лизать ей ноги.

Я часто вспоминал Розу. Я хорошо помнил ее лицо, и все же оно становилось с каждым годом все более смутным, как будто я видел его сквозь туман. А тем временем на мир обрушились новые беды и испытания. Обрушились они и на наше село. Началась новая война, на этот раз уже не Балканская, а мировая, охватившая множество стран. Но для нас это было все то же, давнее, надоевшее всем бедствие.

— С кем мы будем воевать в этот раз?

— С мадьярами.

— А еще с кем?

— С немцами.

— А еще с кем?

— С болгарами.

— И это все?

— Нет, еще и с турками.

— Господи, вот так напасть.

От города Турну нас отделяла одна почтовая станция. А от Турну до Дуная было совсем близко — километра три-четыре, не больше. За Дунаем простиралась Болгария. Как раз напротив Турну стоял старинный болгарский город Никополе. Давным-давно город Турну назывался Маленьким Никополе.

— Наша артиллерия обстреливает болгар?

— У нас нет артиллерии на Дунае.

— А почему же оттуда доносится пушечная пальба?

— По Дунаю плавают военные корабли. На них есть пушки. Наверно, они теперь обстреливают Турну.

Жители Омиды собирались в кабачке или выходили на дорогу и без конца обсуждали военные и политические новости. Но иногда они внезапно смолкали и молчали долго, упорно, хмуро. Это случалось всякий раз, когда поблизости возникала фигура сержанта Никулае Миелуша, начальника жандармского отделения Омиды. Шеф жандармского поста — так называли его официально.

Из страха перед пушками военных кораблей многие жители Турну покинули город и переехали в глубь района, в деревни, недосягаемые для вражеской артиллерии. Кое-кто из беженцев добрался и до нашего села. Власти заботились о них, и на крестьян Омиды обрушились новые распоряжения:

— Приготовьте комнаты для эвакуированных!

— А куда нам самим деваться?

— Перебирайтесь в сени, в сараи.

— Но у нас нет лишних кроватей.

— Спите на полу.

— Как свиньи?

— Идет война. Теперь никто не должен думать об удобствах…

Если вы не жили в те годы в узкой и бедной долине нашей болтливой речки Калмацуи, вы и понятия не имеете о том, как велика была власть жандармского шефа.

И вот однажды среди беженцев из Турну оказалась семья Абрама Калеба. Она прибыла на повозке и подъехала прямо к тому дому, в котором когда-то жила. Старая хозяйка — Папелка — встретила их хорошо. Она ведь знала эту семью и понимала, что лучше приютить в своем доме знакомых, порядочных людей, чем дожидаться, пока жандарм вселит ей каких-то чужих, неизвестных горожан.

— А где же ваши старшие дочери, Ася?

— И Марта и Марина уже вышли замуж.

— Мужья у них хорошие?

— Слава богу, жаловаться не приходится.

Выросла Лия. Выросла Роза. Но и я вырос…

— Здравствуйте, мадам Ася.

— Здравствуй, Курносый.

— Меня кличут Зубастый. Если уж вы не хотите называть меня по имени, зовите меня Зубастый… Или Лохматый-Зубастый, как звал меня господин Калеб.

Я был теперь долговязым, худым, веснушчатым подростком с большим кадыком и выпирающими наружу ключицами, уже успевшим пожить в городе и немного пообтесаться. В душе я все еще чувствовал себя напряженно, неуверенно, но моя прирожденная дикость возвращалась ко мне, только когда меня кто-нибудь обижал.

— Надеюсь, Курносый-Зубастый, теперь ты уже не станешь водить мою дочку в лес или в рощу…

— Почему?

— Потому что вы уже выросли. Я бы не хотела, чтобы о вас стали сплетничать. Девушке, о которой сплетничают, труднее выйти замуж.

Роза, стоявшая рядом и слышавшая этот разговор, покраснела:

— Мама…

— Молчи, Роза… Я знаю, что говорю. Я обязана тебя оберегать, а то, чего доброго, этот парень быстро наградит тебя животом.

Абрам Калеб, который тоже слушал этот разговор, засмеялся:

— Удивляюсь я тебе, Ася. Неужели ты не знаешь, что девушку нельзя уберечь, даже если сторожить ее с ружьем? А тем более не помогут советы. Пусть гуляет с парнем. Ты же не хочешь сделать ее монашкой?

— Не говори глупостей, Абрам!

В ту осень, в первую военную осень, которая была долгой и теплой, с голубым небом и ласковым ветром, я не раз уводил Розу в лес и в рощу. Мы шли рядом по просекам между деревьями, листья которых были того же цвета, что и волосы Розы. Иногда нас заставала ночь, и мы возвращались домой, когда было уже совсем темно. Во время этих прогулок я продолжал учить Розу различать деревья, цветы, звезды, травы, птиц…

Ни одно дерево не похоже на другое дерево. Ни одна птица не похожа на другую птицу. Ни один человек не похож на другого человека. И нет на свете даже двух одинаковых травинок.

— А звезды?

— И звезды разные. Ни одна звезда не похожа на другую, соседнюю.

— Там Козерог?

— Да…

— А там?

— Кассиопея… А там Большая Медведица…

— Да, ты… Но ты… вот ты…

— Что я?

— Почему ты меня не целуешь, Курносый-Зубастый? Разве я тебе не нравлюсь?

— Ты мне нравишься, Роза. Ты мне очень нравишься.

— Почему же ты меня не целуешь?

— Не знаю, Роза. Я никогда еще никого не целовал.

— Я тебе не верю, Курносый-Зубастый. Совсем не верю.

Она была права. Она и не должна была мне верить. Но я не мог быть откровенным до конца. Я не мог рассказать ей всю правду о моей тайной жизни, которая, если говорить честно, и была моей настоящей жизнью. Я не мог рассказать ей о девушках, которых любил, о юношах, с которыми дружил, о книгах, страницы которых листал и перелистывал, пока буквы и строчки не начинали сливаться перед утомленными глазами.

Думаю, что никто не станет спорить, если я скажу, что у каждого человека с раннего детства и до глубокой старости есть своя тайная жизнь, помимо той, которую все видят и о которой все знают.

Мы долго шли рядом… Поля оголились, грачи уже собирались в отлет. Теплый ветерок принес откуда-то издали, с железнодорожной станции, тонкий звук паровозного гудка. Тихо и долго гасли последние солнечные лучи на западе, медленно густела вечерняя тьма, а когда мы подошли к селу, то увидели издали первые вечерние огоньки. Роза вдруг потянулась ко мне, схватила мою голову обеими руками и крепко поцеловала меня в губы. И мы вдруг оба испугались. Я так и не понял, почему мы испугались. Помню только, что мы побежали к селу и остановились лишь на первой улице. Мы остановились, чтобы перевести дух, и Роза сказала:

— Вот как надо целоваться. Теперь ты знаешь?

— Нет, — ответил я, слыша, как стучит мое сердце. — Не знаю. И никогда не буду знать.

— Дурачок! Ты хочешь, чтобы я начала урок сначала? Ты должен уметь целоваться по-настоящему. Разве можно жить и не целоваться? А уж целоваться, так по-настоящему.

У ворот ее дома я сказал:

— Лучше бы ты меня убила. Что со мной будет, если ты снова уедешь?

— Я уеду еще не скоро… Война протянется долго, очень долго.

— Если война продлится долго, настанет и мой черед идти воевать.

— Там видно будет. Может, ты и не пойдешь…

Вероятно, она хотела сказать, что меня в солдаты не возьмут. Виданное ли это дело, чтобы в солдаты брали хромых? Но она не досказала свою мысль до конца. Перед тем как расстаться, я обнял ее и поцеловал.

После этого вечера между мною и Розой как будто выросла высокая черная стена.

А через несколько дней немцы прорвали фронт в Карпатах. Вскоре рухнул и Дунайский фронт. Со всех сторон в Румынию хлынули вражеские армии. Сначала немцы и австрийцы, а потом и болгары.

— Сколько времени понадобится немцам, чтобы добраться до нашей речки Калмацуи?

— Две-три недели. Может, даже месяц. Сейчас идут бои на реках Жиу и Олт. Страшные бои. Люди гибнут.

Но прогнозы эти не оправдались. Немцам понадобилась всего неделя, чтобы добраться до нашего села.

— Немцы! Немцы! Немцы!

Мы кричали «немцы» так, как будто они были людоедами. Но немцы не ели человечины. Они ели цыплят и гусей, уток и поросят. Они быстро съели все наши припасы, все, что годилось в пищу.

— Ничего, когда-нибудь они уйдут. Как пришли, так и уйдут!

— А если они победят? Тогда они уже никогда не уйдут. Тогда они останутся здесь хозяйничать на веки вечные.

— Им не победить. Против них ополчились почти все народы. Они уйдут. Уберутся восвояси, как побитая собака…

Немцы появились и у нас, в Омиде. Прежде всего они нажрались и отоспались. Потом снова нажрались и отправились дальше. Впрочем, на железнодорожной станции осталось несколько немецких солдат, которые должны были следить за движением военных поездов. А в доме тети Ленки обосновалась немецкая комендатура.

Человек ко всему привыкает. Привыкли мы и к немцам. И они к нам привыкли.

— Объявляется военная реквизиция!

— Нам нужны лошади!

— Нужны волы и коровы!

— Нужен хлеб!

— Нужна кукуруза!

— Нужны свиньи!

— И птица!

— И яйца!

— А наша шкура вам не нужна, господин Бюргер?

— Пока нет. Но если понадобится, можете быть спокойны, мы спустим с вас и шкуру. Думаете, пожалеем? На войне как на войне. Тут не до жалости…

Там, где ничего нет, и бог не попросит.

Бог не попросит, а оккупант попросит.

Оккупант не попросит — оккупант потребует…

Немцы перевернули вверх дном все село и ограбили его жителей. Все села в долине болтливой речки Калмацуи были обобраны до нитки.

— У нас уже ничего не осталось, господин Сапока. Даже воды в колодцах не осталось.

Сапока, родившийся и выросший в Буковине, продолжал свое:

— Вытаскивайте все, что припрятали, мерзавцы! А то я вас всех перестреляю. Перестреляю как собак! Спущу с вас шкуру!

Может, Сапока был и неплохим человеком. Но была война, и он, Сапока, олицетворял собою оккупационную армию.

— Мы ничего не спрятали, господин Сапока.

— Я вам не верю. Вот приду к вам с обыском, тогда узнаете.

— Пожалуйста…

И немцы обыскивали дом. Потом они обыскивали двор, лазили в погреб и на чердак. Не было такого места, куда немцы не сунули бы свой нос. Иногда они находили то, что искали. Но чаще оставались ни с чем.

Однажды — это было в самом конце осени — немцы уехали обыскивать поместье Гогу Кристофора, где по слухам было спрятано зерно и даже рабочий скот. И как раз в этот день к нам в Омиду пожаловала банда башибузуков в рваных военных шинелях и красных фесках. С 1877 года у нас никто не видел турецких солдат. Впрочем, даже тогда турки, которых видели в Омиде, были военнопленными.

— Ворвались турки!.. Турки!..

— Они пришли грабить?

— Неизвестно.

— Много их?

— Девять человек…

— Только девять?

— Да, только девять. И с ними Сулейман.

— Какой Сулейман?

— Тот, что работал подмастерьем у Абрама Калеба и помогал ему перекрывать крышу на нашей церкви.

— Этот обязательно будет грабить! Убивать он нас, пожалуй, не станет, но ограбить постарается. Будьте уверены…

Новость быстро распространилась по селу, и у примарии собралась целая толпа любопытных, таращивших глаза на турок. Все турки были в старом, кое-как пригнанном военном обмундировании и уверяли, что они солдаты регулярной армии Энвера. Но почему-то все они были вооружены какими-то допотопными ржавыми винтовками. Оружие было явно похищено со старого склада, а может, даже из музея. Турки прибыли верхом на старых, жалких лошаденках, которые тоже явно были краденые. Всадники спешились, привязали лошадей к забору примарии и, войдя в помещение, уселись вокруг стола с видом полновластных хозяев; двое даже положили ноги на стол. Сулейман, судя по всему, был у них старшим. Он подозвал к себе примаря и спросил:

— Ты примарь?

— Я. Тебе это хорошо известно. Я ведь уже не первый год здесь примарь. А коли тебе это и так известно, зачем спрашивать?

— Так вот, примарь, выдели-ка ты нам хороший дом, где мы сможем отдохнуть и выспаться.

— Ладно, поищу для вас дом.

— Это еще не все. Распорядись, чтобы нам приготовили обед и ужин. Пусть зажарят цыплят… Обязательно! И вина пусть дадут. Самого лучшего вина, которое только найдется у вас в селе.

— А кто за все это заплатит? — спросил примарь.

Сулейман вскочил как ужаленный:

— Кто? Да вы! Вы и заплатите! Разве вы забыли, что мы вас победили и оккупировали?

В это время, как нарочно, в комнату вошел Абрам Калеб. Нелегкая его принесла в примарию. При виде своего бывшего хозяина Сулейман усмехнулся и спросил:

— Как поживаешь, хозяин?

— Хорошо, Сулейман. Слава богу, хорошо.

— Нет, Абрам, ты ошибаешься. Не хорошо, а плохо… Ты ведь когда-то кормил меня?

— Да, Сулейман, я тебя пожалел и взял к себе. Все мы люди, Сулейман. В то время ты еще не был солдатом. В то время ты был просто Сулейманом…

— А за хлеб-соль ты заставлял меня работать?

— Да, Сулейман. Ты отрабатывал свой хлеб. Но я ведь тоже работал. Я тоже зарабатывал хлеб в поте лица.

— Но меня ты должен был кормить даром.

— Почему, Сулейман?

— Почему? Да хотя бы потому, что… ты — это ты, а я — это я… Настал твой смертный час, Абрам. Сейчас я тебя прикончу. Я это уже давно задумал, да, видно, время твое еще не истекло. А теперь пришел твой смертный час, Абрам. Сейчас я тебя и прикончу!

Ошеломленный кровельщик не смог больше вымолвить ни слова. А турки, повинуясь приказу Сулеймана, вытащили несчастного во двор и принялись его избивать. Четыре турка избивали кровельщика, остальные стояли на страже, чтобы крестьяне не вмешались и не спасли несчастного от рук палачей.

Кто-то все-таки сумел выбраться на улицу и побежал к жене кровельщика. Ася с дочками кинулась в примарию. Вряд ли она смогла бы спасти своего мужа от рук башибузуков, но тут в село вернулся конный отряд во главе с фельдфебелем Рудольфом Бюргером. До войны он жил в Румынии, кажется в Питешти, и хорошо говорил по-румынски. Услыхав крики, немцы галопом поскакали в примарию.

— Кто вы такие? — спросил Бюргер, увидав турок.

Сулейман начал заикаться и бормотать что-то невнятное:

— Мы так… мы… стало быть, мы…

— За что вы избиваете этого человека?

— За то, что он… Стало быть, потому что он…

— Бросайте оружие и сматывайтесь! Да поскорее, пока я не раздумал! Чтобы и духу вашего здесь не было!

Башибузуки побросали свое жалкое оружие и пустились наутек. Немцы провожали их пинками в зад…

Время шло… Сменялись дни и ночи. Наступила зима. Начались дожди и снегопады. Фронт удалялся от нас все дальше и дальше, пока не наступил день, когда далекая канонада, иногда доносившаяся до нас, не умолкла навсегда. Но война продолжалась. Эта огромная мясорубка продолжала пожирать человеческие жизни.

На оккупированной румынской земле немцы установили свой хваленый порядок. Всюду на дорогах появились их дорожные указатели.

Угроза артиллерийских обстрелов для города Турну миновала, и эвакуированные жители города снова вернулись домой. Так я снова присутствовал при отъезде семейства кровельщика Абрама Калеба. А вскоре наступила весна. Когда зацвели вишни и черешни, я тоже покинул Омиду. Уехав из родного села, я навсегда потерял след Розы. Так бывало много раз в моей жизни. Я часто терял след тех, к кому был привязан…

Кто видел, пусть забудет.

Кто не видел, пусть не увидит.

Пусть никто этого больше не увидит.

Никто и никогда…

Клементе Цигэнуш сказал:

— Может, мне хоть сегодня удастся поспать. Уже давно я не спал. Несколько часов хорошего сна снова сделают меня человеком.

Мы пожелали ему спокойной ночи и вышли, оставив больного на попечении Сармизы. На улице на нас снова обрушился ветер. Было пустынно и глухо. Уездная ночная глушь. Чернеющие домики, редкие прохожие, редкие красные огоньки.

Мы вышли из больницы все вместе: Орош, Гынж, Роза и я. На первом же перекрестке мы попрощались с Орошем и Гынжем и остались вдвоем с Розой. Нам обоим было неловко, мы долго молчали. Наконец я решился нарушить молчание.

— Все эти годы я ничего о тебе не слышал, Роза, даже имени твоего не слышал. Думал, мы уже никогда больше не встретимся.

— А от кого ты мог про меня услышать? — задумчиво сказала Роза. — Я-то, конечно, еще могла бы при желании тебя разыскать. Человека, имя которого мелькает в газетах, не так уж трудно разыскать. Но, честно говоря, я думала, что это ни к чему. Я давно закончила медицинский институт и вышла замуж…

— Значит, ты замужем?

— Да. То есть я вышла замуж, но скоро овдовела… Мне почему-то не хотелось касаться ее личной жизни. Я спросил:

— Мой старый друг, господин Калеб, жив?

— Нет. Его убили легионеры во время путча.

— Вот как! Да, тогда были убиты тысячи людей…

— Ты хочешь сказать, тысячи евреев?

— А разве евреи — не люди?

— Были времена, когда их не считали людьми. Мой бедный отец жил тогда в Пиатре и, стосковавшись по семье, приехал тайком в Бухарест. Он приехал как раз в тот день, когда начался путч легионеров. Город гудел, как растревоженный улей. Демонстрации, толпы поющих фашистов, а по ночам стрельба на улицах. В ту же ночь к нам в дом ворвалась банда легионеров. Они искали моего мужа, а заодно взяли и отца. Они забрали их обоих. Когда легионерский путч провалился, мы нашли их трупы на бойне: они висели на крюках для скота.

Все это Роза рассказала почти спокойно. Но, помолчав — она, как видно, подумала, что выразилась недостаточно ясно, — повторила:

— Их подвесили на крюках для скота. Представляешь, как долго они мучались, пока смерть не смилостивилась и не положила конец их страданиям.

На предыдущих страницах этой книги я уже обещал читателям, что как-нибудь в другой раз напишу о мятеже легионеров в 1941 году. Может быть, я напишу об этом времени роман под названием «Исповедь». Но уже сейчас я должен дать читателям некоторые разъяснения, без которых трудно понять то, о чем я рассказываю в этой книге.

В начале сентября 1941 года генерал Ион Антонеску захватил власть в сообщничестве с легионерами Хории Симы. Об этом я уже несколько раз упоминал на страницах этой книги. Вождь легионеров, основатель «Железной гвардии» — Кодряну, был убит за год до этого по приказу Кароля II. И вот «железногвардейцы», или, как их еще называли, легионеры, придя наконец осенью сорок первого года к власти, начали мстить прежде всего тем, кто учинил расправу над Кодряну. Кароль II был вынужден уйти с престола. В Бухаресте и других городах прокатилась волна зверских убийств. Легионеры говорили, что уничтожают своих злейших врагов. Но чаще всего жертвами этих расправ становились люди, не имеющие ничего общего с теми, кто принимал участие в антилегионерских репрессиях. Были похищены, вывезены за город и зверски убиты виднейший румынский историк профессор Николае Иорга, профессор Вирджил Маджару, Виктор Яманди и многие другие общественные политические деятели и даже бывшие министры. Словом, все, что предсказывал Балбус Миерла, осуществилось. Из-за этих бесчисленных убийств и других преступлений, совершенных бандами легионеров, возникли трения между легионерами и военными, входящими в правительство генерала Антонеску. Кончилось все это тем, что в январе сорок первого года легионеры подняли мятеж, чтобы устранить генерала Антонеску и взять всю власть в свои руки. Если бы этот план удался, легионеры оказались бы единственными хозяевами Румынии. Но Антонеску защищался. А так как он командовал армией, ему не очень трудно было подавить восстание. Борьба регулярных румынских войск с легионерами продолжалась несколько дней. Было убито много солдат и немало легионеров. Но еще больше жертв было среди гражданского населения. В дни мятежа легионеры организовали охоту на евреев и убили свыше двух тысяч человек. Одних убили на окраинах больших городов. Других привезли на бухарестскую бойню, где жертвы были подвешены на крюки.

В этом столкновении военных с фашистами в зеленых рубашках победителем оказался генерал Антонеску. Хория Сима и другие видные легионеры бежали в Германию, разумеется не без помощи гитлеровцев. Во время мятежа легионеров я жил неподалеку от улицы Калараш. Я слышал, как ночью приезжали автомашины и останавливались у соседних домов. Я слышал грубые окрики: «Откройте!» Вскоре после этого раздавались вопли и стоны тех, кого волокли к машинам. Снова доносился гул заведенного мотора, и человека увозили из дому навсегда.

Встреча с Розой Калеб напомнила мне все эти события.

Проклятая память! Я ничего не забыл!

Встреча с Розой Калеб снова напомнила мне лагерь под Тыргу-Жиу, где я видел участников легионерского восстания после их поражения. На предыдущих страницах я уже рассказал о том, как вели себя в лагере бывшие министры и послы. Я рассказал о сумасшедшей принцессе и о враче-хирурге, который всю жизнь лечил больных, оказывал помощь страдающим, а вступив в партию легионеров, поощрял убийц своих пациентов. Но я забыл тогда подробно рассказать о легионерском поэте Радомире. Поэзия тоже была соучастницей преступлений того времени. Пожалуй, об этом стоит рассказать.

С поэтом Радомиром я познакомился еще в молодости. Да, мы оба были тогда очень молоды… Познакомил нас писатель Раду, тоже человек молодой.

— Пойдем со мной в кондитерскую «Риглер», — как-то пригласил меня Раду. — Там меня ждет отец.

И вот мы у «Риглера». Кажется, я впервые попал в роскошную кондитерскую. Помню впечатление, которое произвели на меня полосатые ковры, столики из зеленого мрамора, диваны, обтянутые красным плюшем.

Отец моего приятеля, маленький симпатичный старичок, занимал один из столиков в глубине кондитерской. Напротив него сидел веснушчатый молодой человек в больших очках с толстыми стеклами. Старик представил нам молодого: поэт Радомир, сын известного актера из Крайовы.

Мы пожали друг другу руки и сели за столик. Старик заказал кофе и пирожные.

Вскоре Радомир извлек из кармана рукопись и прочел нам свои стихи. Это были хорошие стихи. В них говорилось о гайдуках и корчмарках, о лунном сиянии в волшебную летнюю ночь. Неожиданные рифмы, богатый и яркий язык. Мы все поздравили поэта. А когда вышли из кондитерской, мой новый знакомый пригласил меня к себе.

— А где вы живете?

— Неподалеку отсюда, у парка Чишмиджиу, в гостинице «Астория». Идемте, я познакомлю вас с Ганей.

Я согласился.

В гостинице нас ждала молоденькая тоненькая барышня с русыми волосами и большими голубыми глазами.

— Ганя.

— Очень приятно.

— Это моя жена.

— Когда вы поженились?

— Прошлой зимой, как раз перед экзаменами на аттестат зрелости.

— Вы зарегистрировались?

— Любовь не нуждается в регистрации.

Он обнял Ганю и поцеловал ее. Девушка, судя по ее виду, была совершенно счастлива.

— У нас будет и ребенок, не так ли?

— Будет, Раду. Обязательно будет.

Прошли годы.

Я довольно часто встречал поэта и считал его своим другом, он тоже обращался со мной по-дружески. Мы часто виделись в университете, а по субботам — в доме профессора Михаила Драгомиреску.

Радомиру, как и многим другим молодым поэтам, покровительствовал старый профессор литературы, автор книги «Литературная наука». Одних он сделал ассистентами на своей кафедре, другим помог как-то иначе. Он был очень добрым человеком. Больше всего на свете он любил поэзию и, что не так уж часто встречается, любил и тех, кто эту поэзию создавал. Свою любовь он распространял даже на плохих поэтов.

Однажды Радомир позвал меня к себе. Он жил теперь в другом районе.

— Приходи, я познакомлю тебя с женой.

— Но ведь мы знакомы.

— Когда вы успели познакомиться?

— Ты разве забыл? Три года назад в гостинице «Астория». Кажется, ее зовут Ганя.

Поэт рассмеялся:

— Ганя? Вот это здорово! Ее звали Розика. Я прозвал ее Ганей, потому что это более поэтическое имя. «Ганя» Сенкевича, роман его молодости. Ты, наверно, читал…

— Да, читал. А что с Ганей?

— Ты хочешь сказать — с Розой?

— Да, с Розой, девушкой с большими голубыми глазами.

— Это было юношеское увлечение, не больше. Правда, она родила ребенка, но мы уже давно расстались. Теперь я женился по-настоящему. Приходи к нам.

Прошло еще несколько лет.

Радомир стал довольно известным поэтом и ассистентом профессора Михаила Драгомиреску. В университете я его больше не встречал, потому что давно перестал туда ходить. Мы как-то все реже виделись и в других местах. Но я следил за его стихами, печатавшимися в журналах. В них по-прежнему воспевались храбрые гайдуки, лунные ночи, любовь. И стихи были по-прежнему удачны. Но в последнее время Радомир стал писать и прозу. Она появлялась и в легионерских газетах и существенно отличалась от его нежных стихов. Это была грубая, вульгарная проза фашистского публициста.

Радомир стал заниматься политикой.

Встретившись случайно на улице или в кафе, мы раскланивались, иногда даже останавливались и обменивались незначительными фразами.

— Как поживаешь?

— Спасибо. Хорошо… Ты еще пишешь стихи?

— Пишу… А что ты скажешь о моей политической деятельности?

— Она мне не нравится.

— А мне жаль, что ты не с нами. Я буду министром.

— На здоровье.

— Тебя не интересует политика?

— Нет.

— Ты разве не хочешь стать депутатом, министром? Иметь большую власть?

— Нет.

— Странно…

— До свиданья.

— До свиданья.

— Ты бы еще подумал… Может, все-таки перейдешь к нам?

Проходят годы.

Политическая борьба осложняется. Я стал журналистом и выступаю против легионеров, против «Железной гвардии». Парламентские выборы. Страсти накаляются. Выстрелы. Убитые. Почти в каждом городе есть жертвы политических страстей.

За день до Нового года по радио разносится весть о злодейском убийстве премьер-министра И. Г. Дука бандой легионеров. Убийцы — соратники по партии поэта Радомира. Начинаются аресты легионеров. Новое правительство закрывает их газеты. Среди арестованных — несколько идеологов «Железной гвардии»: Никифор Крайник, Нае Ионеску, Драгош Пропопеску и… поэт Радомир. Все они обвиняются в сообщничестве с убийцами премьер-министра.

Тюрьма «Вакарешти».

«Дофтана».

«Жилава».

Полиция разыскивает главаря легионеров — Корнелиу Кодряну. Но не находит; Между легионерами, оставшимися на свободе, и правительством идут тайные переговоры. К тому времени, когда начался наконец суд над убийцами И. Г. Дука, правительство уже заключило тайное соглашение с партией, которая его убила.

На скамье подсудимых — трое убийц, непосредственные исполнители преступления, и их сообщники. Адвокаты яростно защищают убийц, и особенно их сообщников. Я уже сейчас не помню, в какой именно день на процесс явился в качестве свидетеля сам Корнелиу Кодряну. Он приехал в сопровождении полковника Зэвояну и после дачи свидетельских показаний преспокойно уехал на той же автомашине.

Сенсация.

— Видали, какой человек Кодряну? Сам явился на процесс.

— А почему бы ему не явиться, если он знал заранее, что ему ничто не угрожает?

Процесс продолжался еще несколько недель. Суд решил, что Кодряну непричастен к убийству. Непричастны и остальные легионерские вожди и идеологи. А Радомир? Его освободили еще задолго до суда.

Почему?

Он наивный поэт, который случайно занялся политикой. Он рассеянный, как все поэты. Вероятно, по рассеянности он и попал к легионерам. И по наивности. Молодежное движение с песнями, маршами и мистическими ритуалами — вот он и поддался. Как мог он знать, что в этом движении есть и террористы, которые собираются совершать политические убийства? Нет, он этого не знал — он ведь только поэт.

Радомир продолжал писать стихи. Только стихи. Жена родила ему девочку. И нежное сердце поэта умилилось. Отцовское счастье вдохновило. Радомир сел к столу и написал стихи.

Стихи, воспевающие нежность, невинность и обаяние его девчушки. Колыбельные песни для своей дочки. Из них составилась целая книга.

Я встретил его на площади у королевского дворца. Он пожал мне руку и спросил:

— Как поживаешь?

— Хорошо. А ты?

— У меня вышла книга.

Он извлек из портфеля книгу и тут же на улице начертал на первой странице дарственную надпись.

— Прочитай ее… Это стихи о моей девочке. Я очень дорожу ими.

Я беру книгу:

— Спасибо. Обязательно прочту сегодня же вечером. До свиданья.

Но он задерживает меня:

— Погоди. Я хочу тебе еще кое-что показать.

Он ищет в карманах и вынимает листок с каким-то текстом, отпечатанным на ротаторе.

— Что это такое?

— «Баллада о Никадорах».

— Каких Никадорах?

— О наших трех героях.

— Какие герои?

— Герои, которые наказали И. Г. Дука.

И, не глядя на меня, он начинает читать свою балладу, посвященную убийцам. Закончив чтение, он протягивает мне листок.

— Возьми. У меня много. Мы уже напечатали на ротаторе несколько тысяч экземпляров. И потихоньку распространяем их…

— Радомир, как ты мог это написать? Те трое, которых ты воспеваешь в своей балладе, — убийцы. Они убили человека…

Поэт удивлен:

— Они наказали подлеца. Для нас, легионеров, Никадоры — святые.

— Для меня Никадоры — вульгарные убийцы. И я не могу понять, как тот же поэт, который воспевает невинность и красоту маленькой девочки, может посвящать стихи убийцам.

— Ты наивен, дорогой мой. Поэзия — одно, а политика — другое.

— Может быть.

С того дня автор «Баллады о Никадорах» считал меня своим врагом. Когда мы встречались, он отводил глаза и не кланялся.

Шли годы.

Осень 1937-го.

Легионерское движение снова действует легально. Издает газеты и журналы, устраивает митинги. «Балладу о Никадорах» вывешивают на стенах. Правда, нет уже зеленых рубашек — они запрещены правительством. Зато каждый легионер носит в петлице зеленый крестик. Радомир написал гимн «Святая легионерская молодость». Молодой композитор Нелло Манзати (читай Ион Мынзату), автор модных танго, переложил стихи Радомира на музыку. Они стали официальным гимном «Железной гвардии».

Уши полицейских, по-видимому, заложены ватой. Они ничего не слышат. Они ничего не видят. Правда, «Железную гвардию» формально запретили после убийства И. Г. Дука. Но через некоторое время разрешили видному легионеру генералу Зизи Кантакузино-Граничеру создать новую партию под названием «Все для отечества». В эту партию записался и Корнелий Кодряну со всем своим штабом. Центральный клуб новой партии назывался «Зеленый Дом». Газеты партии выходили с зелеными заголовками, даже некоторые подписи печатались зеленым шрифтом.

Поэт Радомир тоже, конечно, член новой партии. За легионерский гимн Кодряну присвоил ему звание Легионерский командир. Под его командованием — несколько «ячеек», составляющих одну «семью». Он назвал ее «Луминица». Луминица — имя его дочери. Красивое имя. Я впервые встретил его в романе Чезаря Петреску «Затемнение». В ячейках семьи «Луминица» составляются черные списки. В них имена врагов «Железной гвардии» — журналистов, политических деятелей, не желающих поддерживать фашизм; коммерсантов, отказывающихся давать деньги на пропаганду фашистских идей, а также множества других людей, которые по той или иной причине считались врагами легионерского движения. В черных списках — тысячи имен. В тот день, когда легионеры захватят власть, они расправятся с теми, кто занесен в черные списки.

Радомир пишет и политические памфлеты. Они печатаются в легионерской газете «Буна вестире». И вот осенью 1937 года мне вдруг звонит по телефону Виктор Яманди:

— Я болею и сижу дома. Если у вас есть время, зайдите меня навестить. У меня есть к вам просьба…

Виктор Яманди недавно был министром. Но накануне выборов его почему-то удалили из кабинета и заменили другим человеком, который, по мнению либеральной партии, мог принести больше пользы на выборах. Я не знал, зачем Виктор Яманди зовет меня к себе. Мы были мало знакомы. Но я не стал гадать и в тот же день поехал к бывшему министру. Он действительно болел — у него было что-то с глазами.

— Вы читали сегодняшнюю «Буна вестире»? — спросил Яманди.

— Да, читал.

— Вы видели фельетон Радомира обо мне?

— Да, видел.

— Прошу вас, прочитайте это письмо.

И он протянул мне четыре аккуратно сложенных листа бумаги, исписанных мелким почерком, — письмо Радомира заместителю министра внутренних дел Виктору Яманди. В этом письме поэт просил у министра прощения и объяснял, каким образом он оказался замешанным в дела «Железной гвардии». Он записался в эту организацию по наивности. Он не знал, что она готовит убийства. Лично он не имел никаких связей с легионерами-убийцами. И он апеллирует к человечности господина министра Яманди и просит его о снисхождении. Он напоминает, что является отцом семейства, у него маленькая дочка, которая нуждается в попечении. Он просит, чтобы его освободили из тюрьмы и не судили. При этом он клянется своей жизнью и памятью своих родителей, что никогда больше не станет вмешиваться в политические дела…

— И я его пожалел, — говорит Яманди. — И освободил его из тюрьмы. Радомир отправился домой. И вот как он отплатил мне за мой поступок.

В фельетоне, опубликованном в «Буна вестире», Радомир требовал ни более, ни менее как смертной казни для Виктора Яманди.

И бывший министр попросил меня опубликовать письмо поэта в газете, которую я тогда редактировал: «Лумя ромыняска». Но я этого не сделал. Я вспомнил о своей дружбе с поэтом и сказал:

— Извините меня, господин министр, но этого я сделать не могу. В своей газете я действительно веду борьбу с «Железной гвардией», но Радомир был моим другом в юношеские годы, и я не хотел бы нанести ему такой удар. Очень сожалею, но я не смогу выполнить вашу просьбу…

А Радомир продолжал требовать казни Яманди, доктора Лупу и других политических деятелей вплоть до того дня, когда профашистские газеты были закрыты по приказу премьер-министра Арманда Кэлинеску.

Последовал арест Кодряну и других главарей «Железной гвардии», начались процессы.

Среди осужденных был и поэт Радомир. Из тюрьмы он послал Арманду Кэлинеску длинное письмо, примерно такое же, как Виктору Яманди, полное извинений, просьб о помиловании и обещаний никогда больше не повторять своих ошибок: он был наивен, как все поэты, и не отдавал себе отчета о реальных последствиях своих поступков. Теперь он вступил в эпоху зрелости, и, если Арманд Кэлинеску освободит его из тюрьмы, он клянется, что будет впредь заниматься только поэзией и преподаванием литературы.

Арманд Кэлинеску, как и до него Яманди, тоже пожалел наивного поэта и распорядился выпустить его на свободу.

Через некоторое время легионеры убили Арманда Кэлинеску. Радомир снова был арестован. Снова написал покаянное письмо. И его снова отпустили на все четыре стороны.

Потом наступило 6 сентября 1940 года.

В этот день банды «Железной гвардии» пришли на площадь королевского дворца с пением своего гимна — «Святая легионерская молодость». И во главе этих банд, одетых в зеленые рубашки и несущих зеленые флаги, шагал поэт Радомир.

После захвата власти легионерами Радомира назначили директором театров. Члены его «ячеек» получили должности и синекуры. Это не мешало им устраивать самовольные обыски, грабить, издеваться над людьми. Пока они еще не убивали. Но уже недалек был тот день, когда они вспомнят о своих черных списках и начнут уничтожать всех, кто в них значится.

В свое время мне не понравилась «Баллада о Никадорах». И легионерский командир Радомир этого не забыл. Мне не нравилась и политика «Железной гвардии», я много раз заявлял об этом открыто в своих статьях. Легионер Радомир и этого не забыл. Вскоре они попробуют расправиться и со мной. А пока что в «Буна вестире» появляются заметки с угрозами в мой адрес. Однажды «Буна вестире» объявила своим читателям, что я спрятался в советском посольстве!

Легионерский мятеж.

Радомир со своими подопечными выходит на балкон Национального театра и оттуда стреляет в солдат.

Стрельба идет на всех бухарестских улицах.

Легионеры призывают к гражданской войне.

Стычки с войсками и полицией. Много убитых.

Но «Железная гвардия» побеждена.

Радомир арестован.

Во время следствия он выдает всех своих друзей и сообщников. И отделывается несколькими годами тюрьмы. Режиссер Хаиг Актериан, который присутствовал на балконе Национального театра, когда там выступал с речами Радомир, был осужден на срок вдвое больший.

Проходит еще несколько месяцев.

Антонеску вступает в войну.

И призывает легионеров, находящихся в тюрьмах, отправиться на фронт и доказать свои «патриотические чувства».

Режиссер Хаиг Актериан едет на фронт и больше не возвращается.

Едет на фронт и Радомир. И сразу же посылает с фронта несколько очерков, в которых расхваливает каких-то генералов, что немедленно приносит желанные плоды — его демобилизуют.

Он доказал свои «патриотические чувства».

Потом он пишет книгу стихов о «крестовом походе» против России и окончательно укрепляет свою новую репутацию.

Великий поэт Радомир — великий националист.

Но так как он продолжает участвовать в интригах легионеров, то правительство Антонеску, которое его реабилитировало, в декабре 1942 года снова заключает его в лагерь.

И вот моя последняя встреча с поэтом в лагере в день, когда туда прибыла комиссия, которая должна была решить, кого выпустить и кого оставить в заключении.

Председателем комиссии был жандармский полковник Тобеску Константин. За другими столами сидят комендант лагеря, представители бухарестской полиции, сигуранцы и секретной службы, возглавляемой Эудженом Кристеску, — всего четырнадцать человек.

Радомир просит дать ему слово и сразу же заводит старую песенку: он вступил в легионерское движение по наивности. Он поэт и, в сущности, всегда оставался поэтом, человеком непрактичным, витающим в облаках. Правда, он совершил несколько ошибок, но за них уже достаточно наказан. Он уже был на фронте, дрался с большевиками и воспел святую войну Антонеску и Гитлера. Совсем недавно вышла его книга «Стихи о войне». Он вынимает книгу из кармана и читает свои стихи. У него хорошо поставленный актерский голос, и члены комиссии взволнованно его слушают. У полковника Тобеску, который в жизни не видел фронта, выступают слезы на глазах.

— Замечательно! — говорит полковник. — Господин Радомир, вы пишете не хуже, чем Василе Александри.

Поэт продолжает каяться. Он рассказывает о своей девочке, которая ждет не дождется, когда вернется отец.

Полковник Тобеску Константин объявляет:

— Господа! Поэта Радомира я освобождаю под свою личную ответственность. Он может немедленно отправиться домой.

Поэт падает на колени:

— Благодарю вас, господин полковник!

И выходит из комнаты комиссии с заплаканными глазами.

Но, перейдя мостик, который отделяет территорию канцелярии от зоны, он бегом устремляется к своему бараку, уже не в состоянии сдержать смех.

— Я и этих провел!

На другой день он покинул лагерь, ни с кем не попрощавшись…

Я вдруг почувствовал озноб. Моей спутнице Розе Калеб тоже было холодно, и мы зашли в кафе. Оно было переполнено, но мы все же отыскали свободный столик.

По соседству расположилась какая-то компания, судя по обшарпанной одежде, это были уличные торговцы. Они ели холодный салат и запивали его вином. Мы попросили у официанта принести нам чаю.

— О чем ты все думаешь? — спросила Роза. — Почему ты такой мрачный и молчаливый?

— Я ни о чем не думаю, Роза. В моей жизни бывают минуты, даже часы, когда я стараюсь ни о чем не думать. Иногда мне это удается.

— Ты кажешься мне очень печальным… Да, да, ты стал совсем другим…

Я прервал ее:

— Не говори этого, Роза. Прошу тебя. Никогда.

— Почему? Разве человек не может быть печальным?

— Я не имею права быть печальным. Я должен всегда быть веселым и энергичным…

У чая, который нам принесли, был странный привкус, как будто в него подмешали пепел.

Вокруг нас в кафе сидели люди, которых называют «торговцы воздухом». Они курили, играли в нарды или в лото. В глубине зала расположились картежники. Густой табачный дым щипал глаза. Было жарко, и Роза сняла жакет. Взглянув на ее обнаженные руки, покрытые бледными веснушками, я вдруг увидел нечто такое, от чего у меня потемнело в глазах. Мое сердце сжалось.

Ошеломленный, я спросил:

— Роза! Что у тебя за знаки на руке?

Роза быстро надела жакет.

— Я забыла. Не люблю, когда это видят другие…

— Что именно?

— Не люблю, когда кто-нибудь видит эти знаки. Многие сразу догадываются, где я побывала. И задают вопросы. А какой смысл теперь рассказывать о том, что я испытала там?

Лицо ее, все еще молодое и красивое, как-то сразу померкло и состарилось. Потускнели и ее глаза, те самые глаза, которые я когда-то так любил, которые столько раз видел во сне. И губы ее стали пепельными. Те самые губы, которые я целовал давным-давно… Так давно, что мне теперь казалось, будто это происходило в другом веке и на другой планете.

И все же я нарушил ее запрет и заговорил о том, что случилось с ней там:

— Это следы татуировки? Это номер?

— Да, номер Бухенвальда.

Кто-то за соседним столом орал на официанта:

— Болван! Где ты был? Принеси пива! У меня пересохла глотка с тех пор, как я тебя жду. Немедленно принеси пива!

— Сколько ты пробыла в лагере? — спросил я.

— Больше двух лет. Почти до того самого дня, когда к лагерю подошли русские войска. Нас тогда погнали пешком на юг. Гитлеровцы собирались прикончить нас в пути. Но мне удалось бежать. Мы бежали целой группой. Потом… Потом… Но мне не хочется говорить, что случилось «потом». Когда я тебя увидела сегодня в больнице, я обрадовалась. Я думала, что наша неожиданная встреча будет радостной. Теперь мне уже кажется, что встреча принесла нам обоим только горечь…

Она посмотрела на часы.

— Проводи меня в больницу. Я не знаю города, а мне пора. Мне хочется еще раз взглянуть на нашего больного.

— Ты думаешь теперь ему ничто не угрожает?

— Надеюсь, все худшее уже позади.

— Если бы не вмешался наш доктор, Цигэнуш умер бы?

— Безусловно. Он протянул бы дня два, не больше. Счастье еще, что у него такой сильный организм. Мне редко приходилось встречать таких выносливых людей.

Она снова замолчала. Молчал и я. Мы прислушались к завыванию ветра.

Некоторое время тому назад я был в Германии. Я ездил по старым немецким городам и селам. И всюду я видел руины. Целые кварталы, разрушенные бомбами или артиллерийским огнем. И всюду я видел женщин, целые толпы одиноких женщин, одиноких навсегда, бродили по улицам немецких городов и сел.

В этой поездке меня сопровождал немец, который родился в румынском Банате. Звали его Фингл. Я спросил его:

— Всюду я вижу только женщин. Большей частью женщин. А где же мужчины?

— Как будто вы сами не знаете, — ответил Фингл. — Мужчины в земле! Они гниют в той земле, на которой воевали.

— А вот эти калеки, эти хромые и слепые, которых мы видим на каждом шагу, — где их искалечило?

— Как будто вы сами не знаете! На войне! Где же еще?

— А зачем вам, немцам, понадобилось начать войну? Вы хотели завоевать весь мир?

— Мы ничего не хотели. Этого хотел Гитлер. Войну затеял Гитлер.

— Только Гитлер?

Мой спутник, господин Фингл, слегка смутился, но потом решительно сказал:

— Да, только Гитлер. Гитлер и, разумеется, его клика.

В Веймаре я с волнением осматривал дом, в котором жил, работал и умер Гёте. Потом его зимний сад — в парке Гартенхауз, тоже превращенный в музей. Потом веселый желтый домик, в котором жил Шиллер. Красивый город Веймар, почти не пострадавший от войны, пленил меня. Мне бы хотелось остаться здесь подольше, отдохнуть, не спеша осмотреть все памятники искусства. Но однажды вечером господин Фингл спросил:

— А вы не хотите осмотреть и Бухенвальд?

— Мне хочется отдохнуть. Мы так много ездили, что пора и остановиться. Я очень устал.

— Но ведь это совсем недалеко отсюда. Полчаса езды.

— Бухенвальд так близко от Веймара?

— Да, — ответил господин Фингл, — Бухенвальд — это почти окраина Веймара.

— В таком случае поедем туда завтра.

— Хорошо. Завтра утром…

В старой гостинице, где я жил, почему-то пахло аптекой. Может быть, поэтому у меня разболелась голова, и я всю ночь видел странные сны. Я видел узников, раздетых догола, измученных. Они стояли у своих могил в ожидании казни. Я видел палачей с оружием в руках. Потом снова узников…

Я проснулся утром с тяжелой головой, как после попойки. И вот, позавтракав, мы сели в машину и поехали в Бухенвальд. Стоял теплый солнечный день. В такие дни ощущаешь всю прелесть жизни. В такие дни хочется жить и радоваться.

Мы мчались по великолепному, гладкому шоссе. Вдруг наша машина резко затормозила: оказалось, лопнула шина. Пока наш водитель менял ее, я молча курил.

— Готово! — вскоре объявил он. — Пожалуйте в машину.

Я бросил окурок и сел в машину. Но господин Фингл сказал водителю:

— Одну минутку…

Господин Фингл растер подошвой окурок и сбросил его с шоссе. Усаживаясь, он пояснил:

— Мы, немцы, аккуратный народ. У нас нельзя бросать окурки на шоссе.

Я почувствовал себя виноватым:

— Прошу прощения… Хотя я уже много поездил по свету, но, видимо, еще не успел усвоить настоящую культуру. Я ведь человек деревенский…

— Натюрлих, — подтвердил господин Фингл. — Нельзя стать по-настоящему цивилизованным человеком за короткий срок. Мы, немцы, шли к цивилизации шаг за шагом, ступень за ступенью. Мы…

Он продолжал что-то говорить, но я его уже не слышал. Мне казалось, что сквозь шелест ветра я слышу горький голос:

«Вар… Вар… Где мои легионы, Вар… Отдай мне назад мои легионы, Вар»[13].

Но и Вар, и легионы Вара, и победители Вара давно стали прахом. Они давно превратились в траву, в зеленый ковер, покрывающий старые германские холмы.

Машина остановилась, и я услышал голос водителя:

— Приехали.

Мы вышли. Солнце, которое видело все, что произошло на земле с первого дня творения, осветило нас своим резким светом. Небо было ярко-синее, в нем плыло единственное легкое облачко. Был ясный погожий день.

Мы заплатили за вход в музей и поступили в распоряжение гида, который сам был когда-то узником Бухенвальда. Он все здесь отлично знал. Подведя нас к каким-то каменным постройкам, он пояснил:

— Вот здесь жила охрана — солдаты и офицеры. Отдельно, разумеется…

Я сказал:

— Многовато охраны, если учесть, что заключенные были совершенно безоружны и беззащитны.

— Да, солдат было много, — согласился мой спутник. — В охране лагеря была даже танковая часть. У нас, немцев, все делается основательно. У нас не любят шутить.

Мы увидели колючую проволоку. Длинные заборы из колючей проволоки. Куда ни взглянешь — колючая проволока.

— Когда лагерь функционировал, через эту проволоку пропускали электрический ток.

— Чтобы заключенные не могли устроить побег?

— Натюрлих…

Большие железные ворота. На них надпись, тоже из железных букв: «Каждому — свое».

— Каждому свое… Каждому то, что он заслуживает. Когда эти слова писал Гёте, он, вероятно, не предполагал, что они будут начертаны на воротах лагеря смерти.

— Натюрлих… Натюрлих…

За лагерем, на горизонте, — красивый лес… Немецкий лес… И снова стучат в мозгу навязчивые слова: «Вар… Вар… Где мои легионы?.. Верни мне мои легионы, Вар».

Мимо проходит большая группа туристов. Наш гид объясняет:

— Это немцы из северных районов. Они приехали посмотреть, что такое фашизм… К нам едут со всех концов Германии. Все хотят увидеть своими глазами, что такое фашизм…

Человек, который давал нам объяснения, не был ни в чем виноват. Я уж не говорю о том, что он сам пострадал от фашизма. Но я об этом забыл. Я раздраженно спросил:

— А во времена Гитлера они этого не знали? В те годы у них не было никакой возможности узнать, что такое фашизм?

Разумеется, мне никто не ответил. Вопрос был нетактичный, да и задан он был чересчур запальчивым тоном. Больше я никаких вопросов не задавал. Тем более что задавать их следовало кому угодно, только не нашему экскурсоводу.

— Вот в этих домах жили эсэсовцы, — продолжал гид. — Комфортабельные дома. Не правда ли?

Но я теперь твердо решил воздерживаться от каких бы то ни было комментариев.

Мы продолжали свой путь и дошли до бараков, в которых содержались заключенные.

— В каждом из таких бараков размещалось примерно две тысячи заключенных. Примерно две тысячи человек. Иногда больше. Но уж, во всяком случае, не меньше…

Я услышал об одном из тех фактов, которые знали многие, но которые сегодня очень многие отрицают. А другие в них не верят. Я сказал:

— Не может быть! Это невозможно!

— Почему? Во времена Гитлера все было возможно. Абсолютно все.

— Две тысячи человек в таком бараке? Да ведь это значит, что они должны были давить друг друга.

— Именно для этого их сюда и помещали. Чтобы они давили друг друга. Чтобы задыхались от отсутствия воздуха. И они задыхались. Умерли не все, конечно, но очень многие.

— От давки?

— Не только… Были и другие варианты. Здесь, в лагере, было безграничное количество вариантов смерти.

— Пищевой рацион?

— Кило хлеба в день на двенадцать человек…

— Значит, люди умирали от голода?

— Паек был именно на это и рассчитан…

— Ужасный расчет.

— Натюрлих… Имейте терпение. До сих пор вы еще, в сущности, ничего не видели. Почти ничего.

Гид показал нам квадратное строение с низкой кирпичной трубой и сказал:

— Это крематорий.

— В нем сжигали мертвых?

— Да… Но иногда не только мертвых…

— Какой огромный лагерь!

Гид усмехнулся:

— Нет. Он совсем не был огромным. Он занимал всего шестьдесят шесть гектаров. В нем было всего двадцать семь сторожевых вышек. В гитлеровской Германии были лагеря гораздо более крупные, чем этот.

— В каждой сторожевой вышке — охранник?

— Натюрлих. Солдат с автоматом и пулеметом.

— А вон те остатки какого-то огромного здания? Это что?

— Там был ракетный завод. Там изготовлялись бомбы и ракеты «фау». Завод был построен в непосредственной близости от лагеря с расчетом, что его не будут бомбить, чтобы не убивать заключенных. Расчет не оправдался. Когда союзники бомбили завод, было убито и много заключенных.

— Значит, союзники все же бомбили и вас?

— Да. Некоторые бомбы угодили в лагерь.

— Здесь содержались только немецкие заключенные?

— О нет. Вот на этой мемориальной доске все написано: здесь погибли бельгийцы, французы, норвежцы, поляки, болгары, румыны, голландцы, чехи, итальянцы, граждане Советского Союза, люди из Югославии, Венгрии, граждане…

Под мемориальной доской лежал венок с засохшими желтыми розами…

Мы спешили в больницу к товарищу Цигэнушу. И я снова услышал голос Розы:

— О чем ты так задумался? По-моему, мы идем не в ту сторону.

Я стряхнул с себя воспоминания, как сон.

— Да, верно. Мои мысли были далеко отсюда. Я и не заметил, как мы сбились с пути.

Я остановил прохожего и спросил, как нам пройти к больнице.

— Идите направо, — сказал он. — Потом сверните налево и идите прямо, все время прямо, пока не выйдете к больнице.

Я снова услышал голос Розы:

— Пожалуйста, возьми меня под руку.

Видя, что я заколебался, она продолжала с улыбкой:

— Не бойся… Теперь я уже не спрошу, почему ты меня не целуешь… Мои губы стали горькими. Да и твои, наверно, не слаще.

Мой гид и мой спутник Фингл подвели меня к стенду с фотографиями.

— Вот Гитлер с маршалом Петэном, — сказал гид. — Они были друзьями.

— Победитель и побежденный. Фашизм их объединил.

— Вот карта Германии. Стрелы показывают, куда были направлены удары германской армии.

— А разве были такие пункты, куда гитлеровская армия не пыталась бы направить свой удар?

— Это верно. Она действовала во всех направлениях.

— Скажите, с какой целью была устроена эта экспозиция?

— Чтобы все видели…

— И только?

— А разве этого мало? Если людям не напоминать о прошлом, они быстро все забудут. А когда люди забывают прошлое…

Это была чистая правда. Я очень хорошо знал, что это правда: люди часто склонны забывать именно то, о чем следовало бы хорошо помнить. Но как долго можно помнить прошлое? Сколько лет? И когда человек получает наконец право забыть то, что ему больно вспоминать?

Целая стена с фотографиями. Зловещие фотографии. Гитлеровские танки в Польше. Гитлеровские танки во Франции. Танки в Бельгии. Танки в Югославии. Танки в Греции. Танки в Норвегии и Дании. Танки в Северной Африке. Танки… Всюду немецкие танки… «Пантеры», как их называли немцы. «Пантеры»… Всюду «пантеры». И всюду рядом с орудиями смерти — солдаты в касках. Улыбающиеся, веселые солдаты Гитлера. Почему они такие веселые? Почему смеются? Они смеются над странами, по которым прошли своими танками. И еще: они смеются над мертвыми. Над убитыми. Над теми, кого они сами убили… Победители всегда смеются. Меня это не удивляло и не пугало. Но еще ребенком я узнал, что черепа тоже смеются. Человеческий смех длится несколько мгновений. А черепа смеются вечно… вечно… вечно…

Мы осмотрели еще одну стену с фотографиями. Потом стенд с диаграммами. Потом еще один, на котором были фотографии, сделанные самими гитлеровцами на оккупированной ими территории.

Польский город. Центральная улица. По ней ведут на расстрел группу людей. Обреченных охраняют солдаты СС. Впереди женщина с маленьким мальчиком. Ему лет восемь, не больше. Мальчик шагает с поднятыми руками. Он пленник Великого рейха. Дюжий эсэсовец подгоняет мальчика. Эсэсовец вооружен ручным пулеметом. У мальчика, которого ведут на казнь, на лице застыло отчаяние. Эсэсовец весел. Он доволен миром и собой. Он доволен всем на свете, особенно тем, что сейчас он застрелит восьмилетнего мальчугана. Ну как тут не веселиться?

— Солдат смеется… И этот солдат смеется…

— Натюрлих… Но пойдем дальше. Вот фотографии казней, которые совершались в Виннице. Там был лагерь уничтожения.

На фотографии изображен ров, наполненный трупами. На краю рва несколько эсэсовцев. Среди них — пленник — маленький человечек с небритым лицом.

— Чего он дожидается?

— Пули, натюрлих…

— А солдат смеется. Он весело смеется при мысли, что сейчас он прикончит еще одного человека, вот этого маленького человека с заросшими щеками…

— Натюрлих… Натюрлих…

— Почему натюрлих?

— Так обычно говорят: натюрлих…

Другая фотография: еще одна группа мужчин и женщин, которых ведут на казнь. Впереди старушка и совсем маленький мальчик. Старушка идет мелкими шажками; видно, что ей трудно идти; мальчик одет в старое клетчатое пальто, очень рваное и помятое.

— Их ведут на казнь?

— Натюрлих… А куда же еще?

Еще одна фотография. В поле валяются трупы женщин и детей. Женщины все молоды… Детям по два-три года. Все убитые лежат на этом поле уже не первый день, это видно по их лицам. Я смотрю на эту фотографию, и меня охватывает отчаяние. Но я не могу оторвать от нее глаз. Я должен видеть. Я обязан видеть. И я осматриваю подряд все стены этого ужасного музея, который был когда-то лагерем. Вот шестеро эсэсовцев закапывают живьем человека. Они его уже закопали. Над поверхностью земли осталась только голова. Лоб у человека, которого закапывают живым, высокий. У него черные густые волосы. Глаза широко раскрыты. Глаза еще живы. В них страх. Огромный страх.

— Они его так здесь и оставят? Он умрет от голода и жажды?

— Натюрлих…

— Почему натюрлих? Почему обязательно натюрлих?

— Не знаю, товарищ… Так принято у нас говорить… Ничего не поделаешь, так принято…

Гора… Сложенная из камней? Нет. Она сложена из обуви убитых. Рваная, латаная и перелатаная. Кому нужна такая обувь? Но существовал приказ Гитлера: «Не должно быть никаких потерь. Все употребить в дело». У них и в самом деле ничто не пропадало. Кроме человеческих жизней. Кроме городов, которые строились веками.

Я всегда любил деревья. Но вот дерево, которое вызывает у меня совсем другие чувства. На его могучих ветках висят не плоды, а люди. Множество людей — мужчины и женщины. Их повесили. Рядом другая фотография — документы. Переписка между концерном «Фарбениндустри» и начальником лагеря. «ИГ Фарбениндустри» просит у начальника лагеря прислать 150 заключенных женщин. Они нужны для проведения опытов с новыми химическими препаратами.

— Можно было продавать людей заводам и трестам?

— А почему бы и нет? Начальник лагеря запросил за каждую узницу, отданную в распоряжение «Фарбениндустри», 200 марок. Но концерн хотел получить женщин подешевле. Помирились на сумме 170 марок за каждую женскую голову. И сделка состоялась. Натюрлих…

— Снова натюрлих?

— Натюрлих… Дело ведь происходило во время войны. А во время войны все возможно. Во время войны все натюрлих…

Я обращаюсь к своему спутнику, к господину Финглу, к неутомимому господину Финглу, который привез меня сюда.

— Господин Фингл, что стало с женщинами, проданными концерну «Фарбениндустри»?

— Они умерли.

— Все?

— Натюрлих.

По мнению нацистов, этот факт уже не имел никакого значения, потому что женщины все равно были осуждены на смерть.

— Кто их осудил на смерть?

— Как кто? Режим.

— И опыты продолжались?

— Разумеется. Вот письмо дирекции «Фарбениндустри», в котором они просят прислать им новую группу женщин.

— И комендант лагеря, разумеется, выполнил новый заказ?

— Натюрлих…

Еще одна фотография. Снова убитые. Но эта фотография несколько отличается от других. Поле, на котором лежат трупы, почему-то находится под охраной солдат СС. Я не могу понять, что это означает: неужели кто-то опасался, что мертвые могут убежать?

— Не знаю, товарищ. Ничего не могу вам сказать по этому поводу. Не знаю…

Снова дерево. Уже не одно, а несколько. Это сад. Старый прекрасный сад с прекрасными ветвистыми деревьями. И на всех деревьях повешенные. Женщины. Только женщины. Среди них есть и старухи. Но большинство повешенных женщин молоды, очень молоды, Их волосы падают на плечи.

Вот фотографии, сделанные на оккупированной территории Советского Союза.

— Вы слышали о Зое Космодемьянской?

— Да, слыхал.

— Вот, посмотрите, как ее вешают гитлеровские солдаты. Они тоже смеются…

Я смотрю и на эту фотографию. Я вижу красивую девушку с гордым лицом. Ее вешают солдаты Гитлера. За что?

Виселица стоит на заснеженной земле. Небо покрыто тучами. Небо тоже белое, зимнее… Девушка, которую сейчас повесят, смотрит на меня с фотографии. Она очень похожа на свою мать. Я как-то видел мать этой девушки в аэропорту, в Праге. Я даже познакомился с ней. У девушки, которую сейчас повесят, на груди табличка. На ней что-то написано, но я не могу разобрать слов. Вокруг виселицы топчутся солдаты и офицеры. Их много… И все они собрались здесь, на заснеженном поле, чтобы посмотреть, как будут вешать русскую девушку. Все они, наверно, оставили дома сестер, дочерей, молодых жен. И вот они собрались, чтобы повесить девушку. Или чтобы посмотреть, как будут вешать девушку.

Чтобы посмотреть, как будут вешать девушку…

Чтобы посмотреть, как будут вешать девушку…

В Орадуре трупы и пепел… Трупы и пепел в Лидице… Трупы и пепел там, где когда-то было варшавское гетто… Трупы и пепел во всех странах, оккупированных солдатами Гитлера… Трупы и пепел во всех оккупированных городах…

Хайль…

Хайль…

Хайль…

— Почему хайль? Почему всегда хайль?

— Не знаю, товарищ… Так было принято…

Люди, тесно прижавшиеся друг к другу, как сардины в банке…

Люди, работающие под охраной солдат СС…

Люди, закованные в кандалы…

Убитые…

Снова убитые…

И снова убитые…

Штабеля трупов…

Горы трупов…

Этих людей расстреляли.

Этих повесили.

Этих удушили газом.

Пули, газ и виселица.

Хайль…

Хайль…

Хайль…

— Почему хайль? Почему столько жертв?

— Не знаю, товарищ…

— Нагайки, хлысты! Я никогда не видел столько хлыстов…

— Многих заключенных засекали до смерти. Видите? Здесь все сохранилось. Вещественные доказательства. Вот веревки, на которых вешали.

Я снова останавливаюсь, чтобы получше разглядеть одну необычную фотографию. На ней ребенок по имени Стефан Цвейг. Странное совпадение. Точно так же звали знаменитого писателя. Стефан Цвейг, изображенный на фотографии, родился в 1942 году. Он был самым молодым обитателем лагеря.

— Он жив?

— Нет.

— Он умер в лагере?

— Да.

— Его убили?

— Натюрлих…

…Новая фотография. На ней тоже дети. Их много. Им всем по четыре или по пять лет. И у всех на руке татуировка — лагерный номер.

Наш гид добросовестно выполнял свои обязанности. Он не пропустил ни одной детали, ни одного экспоната. Он показал нам и абажуры.

— Что это за абажуры?

— Посмотрите внимательно.

— Я смотрел… На одном абажуре идиллический рисунок — пастух и пастушка. На другом — древнегерманский волк.

— Рисунки выполнены хорошо. Отличные рисунки.

— Натюрлих. Они сделаны на человеческой коже. Это ведь не простые абажуры. Это те самые, которые фигурировали на Нюрнбергском процессе.

Наконец мы заканчиваем осмотр. И выходим на свежий воздух. У меня кружится голова. Я глубоко вздыхаю и пытаюсь успокоиться. Но это напрасно. Еще рано успокаиваться. Мы еще не все видели. Мы еще не прошли все круги ада. Господин Фингл показывает мне какую-то постройку. На вид ничего особенного: небольшой дом с тремя окнами. Крыша под красной черепицей. Вся постройка окружена высоким глухим забором. Очевидно, там есть и двор. Но отсюда его не видно.

Мы входим во двор. Он покрыт мелкой галькой. Очень аккуратный дворик. Но именно здесь стояла главная виселица. Именно здесь вешали… Гид начинает что-то рассказывать. Он делает какие-то непонятные жесты. Скорее всего, он объясняет, как именно вешали. Но я его уже не слышу. Я не могу больше ничего слышать. Видеть я еще могу. Глаза открыты. Нельзя ведь средь бела дня закрывать глаза. Но слышать я уже не могу.

Хайль…

Хайль…

Хайль…

У забора стоят два больших ящика, покрытых цинковыми крышками.

Я их вижу. Я не могу их не видеть. И краем уха слышу объяснение гида: сюда свозили трупы тех, кого убивали в других секциях лагеря.

— Почему именно сюда?

— Сейчас вы увидите, товарищ. Вы все увидите.

Прежде чем войти в подвал дома, куда приглашает нас гид, я снова смотрю на виселицу. И почему-то отмечаю в уме количество крюков. Их шесть… Всего шесть… Но на них повесили сотни, быть может, тысячи заключенных.

Необыкновенный господин Фингл приглашает меня осмотреть широкое окно, от которого отходит нечто похожее на жестяной желоб, ведущий в подвал. Что это за желоб? Очень простой желоб: по этому желобу сбрасывали в подвалы трупы. Таким способом обычно пользуются при погрузке товаров. Трупы бросали, как пакеты или ящики. — А в подвале? Что происходило в подвале?

— Идемте, я вам покажу, товарищ. Сейчас вы все увидите. Идемте.

Зачем я пошел?

Мы спустились в подвал. Это было довольно просторное, хотя и низкое помещение. В потолке я увидел крюки. Их было много, тридцать-сорок штук. Кое-где стояли скамеечки. Почему скамеечки? Потому что некоторых заключенных привозили сюда, когда они еще дышали. Казнь происходила здесь. Это был своего рода конвейер. Один заключенный помогал казнить другого. Потом его самого казнил следующий. И так далее… И так далее… Пока заполнялись все крюки. На каждом крюке висел человек… На каждом крюке… Человек…

— А тела казненных?

— Их поднимали на лифте на первый этаж. Из подвала на первый этаж… Из грузовика по желобу в подвал. А потом на первый этаж… Все было тщательно продумано. Рационализация. Эффективность. Техника.

— А это что за странные предметы?

— Трещотки.

— Трещотки?

— Да. Чтобы заглушать нежелательные звуки.

— То есть?

— Крики… Ведь кто-нибудь обязательно начинал кричать. Тогда включались трещотки и крик заглушался.

Мы поднялись на первый этаж. Здесь тоже все было механизировано. Специальное приспособление, напоминающее ленту конвейера. По этому конвейеру трупы подвозились к печам крематория… Прямо к печам…

— Фабрика смерти, организованная по всем правилам современной техники.

— Натюрлих, товарищ… Натюрлих…

Хайль…

Хайль…

Хайль…

Я осматриваю печи. В них нет ничего дьявольского. Обыкновенные, нормальные печи. Одни работали на угле, другие на нефти. Я спрашиваю:

— Куда девали пепел? Развеивали по ветру?

Господин Фингл, необыкновенный господин Фингл удивлен. Как мне могла прийти в голову такая нелепая мысль? Все использовалось. Все шло в дело. В том числе и пепел. Пепел и все прочие отходы «производства» шли на удобрения. Как известно, немецкие земли — бедные земли, они нуждаются в удобрении, без химических удобрений они дадут очень невысокий урожай… Часть удобрений использовалась тут же в лагере, вернее, на лагерном огороде, где выращивали овощи, которые подавались потом на стол коменданта лагеря и его помощников. Кое-что перепадало и солдатам из охраны.

Я чувствую сильное сердцебиение. Мое сердце бьется быстрее, чем обычно. Оно гонит кровь по венам и артериям. Я человек. И все же, мне кажется, что я не человек. Потому что я уже ничего не чувствую. Потому что слова гида и моего спутника господина Фингла меня уже не трогают. Я холоден… Я застыл… Я человек, превратившийся в изваяние. В странное каменное изваяние. Оно способно двигаться, даже говорить. Но оно уже ничего не чувствует. О боже, кто вернет мне мои чувства? Кто вернет мне мою способность испытывать боль и страх?

— Натюрлих, товарищ, натюрлих…

— Почему натюрлих?

— Не знаю, товарищ. Так принято говорить. Почему принято, я не знаю. Принято, и все. Натюрлих.

Когда господин Фингл умолкает, сразу же, как автомат, включается гид.

— Вот кожевенный цех. Здесь обрабатывали иногда и кожу убитых. Не всех убитых, а только тех, у кого была красивая кожа…

Зачем я слушал? Зачем смотрел?

В одной из комнат стояли банки с надписью: «Циклон».

Это была продукция какого-то химического концерна. Кажется, все того же «Фарбениндустри». «Циклон Б» — газ, с помощью которого убили миллионы людей. В Освенциме и во многих других лагерях, в том числе и здесь, в Бухенвальде.

Зачем я смотрел?

Кто из нас не любил? Кто из нас не был хоть раз в жизни влюблен? Кто из нас не гладил волосы своей возлюбленной?

Вот женские волосы, волосы тех женщин, которых умертвили в лагере. Грязные копны, поднимающиеся почти до потолка. Волосы — тоже ценность. Они не должны были пропасть зря. Женские волосы тоже шли в «дело».

Натюрлих!.. Больше я ничего сказать не могу. Я могу говорить только то, что все говорили в те собачьи годы, — натюрлих… Им казалось, что все происходящее вполне естественно…

С божьей помощью, а также с помощью нашего гида мы посетили еще одно помещение, поразившее нас своей чистотой. Стены были покрыты кафельными плитами. Всюду стояли просторные столы, тоже покрытые кафелем. К столам были приделаны желоба для стока крови…

Зачем я слушал объяснения? Зачем смотрел?

Но я все-таки выслушал все объяснения до конца, Я все-таки смотрел. Внимательно смотрел. И внимательно слушал:

— Здесь выдирали у мертвых золотые зубы и протезы… Здесь добывали золото… Да, именно золото…

У нас в Омиде во время войны я часто виделся со своими многочисленными родственниками. Моя сестра Ангелина — она была у нас самой старшей — каждый раз смотрела на мои белые, еще вполне здоровые зубы, когда я разговаривал или смеялся, и спрашивала одно и то же:

— Слушай… ты столько лет живешь в городе и до сих пор не сумел вставить себе золотые зубы? Не сумел сделать себе красивый рот?

Многие ездили в Турну или в Рушь к дантистам и заказывали себе золотые коронки на здоровые зубы. Им хотелось иметь красивый рот. Вот что я вспомнил вдруг, когда гид показал мне эти столы, на которых добывали золото.

И опять камеры… Камеры заключенных. И комнаты, в которых жила стража. Потом камера пыток. Я снова смотрел. Смотрел внимательно, не отрываясь. А гид объяснял. Объяснял подробно, не пропуская ни единой детали. Снова подробное описание различных способов казни. Особенности каждого способа отправки на тот свет. Их было много.

Пуля в затылок.

Подвешивание на крюке.

Убийство при помощи хлыста или дубинки.

Уколы, приносившие смерть. Медленную смерть.

Убийство введением воздуха в вены.

Простое убийство.

Потом газ. Разные способы удушья. Результат один. Результат был всегда один и тот же.

— Обреченные никогда не сопротивлялись?

— Натюрлих… Впрочем, бывали отдельные случаи сопротивления. Даже восстания. Но стража побеждала. У стражи было все необходимое для того, чтобы подавить любые попытки сопротивления.

Кажется, конец… Нет, еще не конец, но, если я устал, можно считать осмотр законченным. Главное мы видели. Главное и основное. В общих чертах.

Выходим во двор. Я смотрю вверх. Бледно-голубое небо, по которому плывут редкие белые облака.

На обратном пути мы снова вынуждены были остановиться в лесу. В этот раз забарахлил мотор. И я снова закурил сигарету. И снова забыл, что нельзя бросать окурки на шоссе. И снова, как в повторяющихся кинокадрах, господин Фингл, удивительный господин Фингл затоптал окурок и ворчливо сказал:

— Странно… Я ведь уже объяснял, что у нас нельзя бросать окурки на дорогу.

— Простите меня. Я забыл.

— Натюрлих… Цивилизация — это длительный процесс. Пока вы там, у себя на Востоке, освоите подлинную цивилизацию, пройдет еще много времени.

Я шел по улицам Телиу, держа под руку Розу. Мы шли в больницу.

Казалось, город уже спит. Тревожный ветер крепко бил нам в лицо.

Я молчал. И Роза молчала. Но звук наших шагов разносился по всей улице. Эти звуки подтверждали, Что мы живы. Два живых человека шагают по тротуарам. Мы живы… Многие, очень многие из наших друзей и близких уже умерли. А мы живы. Мы живы. Очень хорошо, что мы живы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Над городом нависла густая мгла. Мы шли по узким разбитым тротуарам. То и дело нам попадались ямы или вывороченные камни. На каждом шагу мы могли споткнуться и сломать голову. Невольно я вспомнил Бушулянгу, «хозяина города». Про себя обругал я и примаря Телиу. Если бы здесь был другой префект и другой примарь, тротуары не были бы в таком плачевном состоянии.

Роза молчала. Даже звук ее шагов, казалось, говорил о печали и усталости. Она крепко держалась за мою руку.

— Ты сказал, что видел Бухенвальд?

— Да, видел. Всего лишь полгода назад я был там.

— Ты был там как турист?

— Да, как турист.

— Значит, ты ничего не видел, дорогой мой. Да, да, ничего или почти ничего.

— Может, ты и права… Но и того, что я видел, тоже достаточно. После того посещения я долго не мог спать. В течение многих недель меня преследовали кошмары. Я не мог забыть все эти ужасы. Да и сейчас я еще не забыл их.

— Ты видел ужасы только на фотографиях. Ты видел это не в жизни, а на бумаге.

— Мне и этого было довольно, чтобы понять, что такое гитлеровский лагерь смерти.

— Может, ты и прав. Может, лучше бы тебе и этого не видеть. Думаю, что и без того в твоей памяти накопилось немало ужасов.

— Меня подстегивало любопытство, Роза. Странное любопытство нашего странного века. Возможно, это было чисто писательское любопытство. Существует ведь еще и такой вид любопытства.

— Любопытство, ты говоришь? А может, не только любопытство?

— Может, Роза. Но я и сам не отдаю себе в этом отчета.

— Мне всегда казалось странным, что люди, множество людей, способны собраться вместе, чтобы поглядеть, как будут убивать другого человека. Наверно, в каждом из нас еще дремлет что-то оставшееся от доисторических времен. Какой-то дикарский инстинкт… Война, убийство пробуждают в нас наше дикое прошлое, которое таится в нашем сознании или в подсознании, называй это как хочешь.

Я слушал ее голос. Она говорила спокойно и производила впечатление уравновешенного человека, у которого тяжелые воспоминания не заглушали вкуса к жизни. Редко, очень редко воспоминания заглушают желание жить. Даже самое большое несчастье не в состоянии погасить этот инстинкт жизни. И часто человек начинает с особой силой цепляться за существование именно после того, как он пережил большое горе.

Мне казалось, что я слышу не только голос, но и биение сердца моей спутницы. У меня даже возникла вдруг странная уверенность, что ее сердце бьется аритмично. Да, да, я был убежден, что сердце Розы Калеб бьется неправильно. И хотя я ничего не смыслю в медицине, я почему-то был теперь убежден, что у Розы больное сердце, что она может очень легко умереть. И что она сама это знает. Да, да, она знает о своей болезни. И все-таки работает с утра до ночи, отдается работе целиком. Потому что работа эта состоит в том, чтобы спасать жизнь другим.

— Как это тебе удалось, Роза, выжить в лагере?

— Не знаю. Иногда я и сама удивляюсь. Это было нелегко, но я все-таки выжила. Другие умерли…

— Нетрудно себе представить, что вы испытали. Или наоборот — очень трудно.

— Ты видел бараки?

— Видел. Некоторые сохранились.

— В них содержалось такое количество заключенных, что мы вынуждены были спать стоя, если это вообще можно назвать сном. Иногда нас ни с того ни с сего вытаскивали и начинали избивать. В таких случаях поблизости всегда играла военная музыка — военные марши, а иногда и сентиментальные старинные вальсы заглушали крики избиваемых.

— Я видел неподалеку от лагеря села, обыкновенные немецкие села. Как ты думаешь, их жители знали о том, что происходило в лагере?

— Знали ли они?! Да вся Германия прекрасно знала, что происходит в гитлеровских лагерях. Я в этом не сомневаюсь. Теперь они хотят свалить всю вину только на Гитлера и его приближенных. Но один Гитлер никогда не смог бы сделать то, что он сделал. Ни Гитлер, ни Геринг, ни даже вся их банда никогда не смогла бы осуществить и тысячной доли своих планов. Значит, кто-то им помогал. У них были сообщники. Много, очень много сообщников. Неподалеку от нашего лагеря, рядом с одним из окрестных сел, был мыловаренный завод. Догадываешься, на каком сырье он работал? Что ж, может, и там никто ничего не знал?

— Когда тебя привезли в Бухенвальд?

— Осенью. Через несколько месяцев после того, как Гитлер и Антонеску напали на Советский Союз. Меня арестовали и отправили в немецкий концлагерь, потому что они думали, будто я коммунистка. Нас везли поездом. Дорога длилась долго, очень долго. Казалось, ей не будет конца. Вагоны были заперты и за все время пути ни разу не открывались. Ни разу нам не дали пищи. Не давали даже воды. И люди, конечно, умирали. Каждый день кто-нибудь умирал. То, что происходило в вагонах, можно сравнить разве только с картинами Дантова «Ада». Впрочем, это не совсем так. Сегодня уже каждый знает, что происходило во время войны. Но Данте — он вряд ли мог себе это представить. Нужен второй, новый Данте, чтобы мир увидел воочию лицо современного ада.

— Ты читала Данте?

— Вернувшись из лагеря, я его прочла. Но книга меня уже не взволновала. По сравнению с тем, что я пережила, «Ад» Данте показался мне выдуманным, ненастоящим. Но зачем я тебе все это говорю? Ах, да… Пожалуй, потому, что у меня есть кое-какие претензии к вам, писателям. Вы думаете, что ваше призвание в том, чтобы годами шлифовать слова. Вы и сегодня, как много лет назад, пишете романтические истории о любви. Нужно, конечно, писать и о любви. Но разве можно забывать о людских страданиях? Разве можно забывать о том, что случилось с нами?

Она вдруг рассмеялась и сказала:

— Прости меня… Я ни с того ни с сего начала тебя прорабатывать.

— Продолжай, Роза. Прошу тебя! Говори все, что думаешь. Продолжай.

— Мы были почти счастливы, когда поезд наконец остановился в Веймаре. Мы приехали в Веймар ночью. Темень, ни единого огонька, в ночной мгле только фигуры стражников. До нас доносился топот солдатских сапог и звон оружия. Кто-то смилостивился над нами и приказал дать каждому по кружке воды и по куску хлеба. Все это при свете карманных фонарей. Даже эти крохи для нас были спасением. Потом нас построили в колонны и повели в Бухенвальд. После вони запертых вагонов свежий воздух веймарских полей и лесов был неслыханным счастьем. Впрочем, нельзя сказать, что осень в Германии хороша. Воздух был сырой и холодный. На родине мы привыкли к другой осени.

Пройдя через лес, мы подошли к воротам лагеря. Мы знали, чувствовали, что никто из нас не выйдет отсюда живым, что это наше последнее пристанище на земле. И все же мы шли молча. Никто не кричал. Никто даже не произнес ни единого слова. Мы как будто лишились дара речи. Мы только смотрели… Мы смотрели друг на друга и на все, что нас окружало. Мы смотрели на ворота, на колючую проволоку, на лагерные вышки. Мы смотрели на наше последнее обиталище, из которого никому из нас не суждено было выйти живым. Ты видел крематорий?

— Да, видел.

— И печи видел?

— Да, и печи.

— Когда мы входили в лагерь, печи работали, из труб крематория валил дым. Мы не знали, что это такое. Мы думали, что это обыкновенный дым, что там кухня или пекарня. Кто-то даже сказал: «Наверно, пекут хлеб. Нам дадут хлеба и чаю». Сегодня, когда мы с тобой сидели в кафе и пили чай, я внезапно вспомнила об этой «кухне» нашего лагеря. «Кухня», где сжигали трупы, а иногда и живых людей, которые не только дышали, но и понимали, что с ними собираются делать…

Я почувствовал, как задрожала рука Розы. Мы продолжали шагать по разбитому тротуару и прислушиваться к своим шагам. Тьма над городом все сгущалась. Черные деревья, приземистые домики с потушенными окнами — все это в темноте выглядело странно и даже фантастично. В моем уме теснились воспоминания и картины, виденные когда-то давно. Они сменяли друг друга по странным и неизведанным законам ассоциаций. Я был уверен, что нечто подобное происходит и с Розой. И я сказал то, что легче всего было сказать, простую банальную фразу:

— Ты много страдала, Роза.

— У нас есть поговорка: «Не дай бог человеку испытать все, что он в силах вынести». А я вынесла больше, чем может вынести человек. Одному только богу известно, сколько я вынесла…

— Богу? Нет, Роза. Бог тут ни при чем. Все это сделали люди. Бога никто не видел. Бога никто не слышал. Бог уже давно не вмешивается в дела людей…

Мне трудно было говорить. Губы у меня запеклись. Но я говорил и говорил, не останавливаясь, только чтобы не молчать, а вовсе не для того, чтобы высказать до конца все, что было у меня на душе. Мои слова о боге, в сущности, были лишены всякого смысла. Я сказал их потому, что должен был продолжать говорить. Я разговаривал, как подросток, которому нравится поза философа. Казалось бы, я давно уже вышел из этого возраста. Но, как видно, кое-что от подростка во мне еще сохранилось.

В наших сердцах все еще жила любовь к жизни. И стремление к счастью не умерло в нас, несмотря на все испытания. Ощущение, что мы выжили и, несмотря ни на что, продолжаем жить, граничило с ощущением чуда. Особенно для Розы, которая прошла через Бухенвальд. И мы продолжали дышать, жить, говорить. Ни я, ни Роза не хотели ничего забыть. Мне даже казалось, что моя энергия, мое страстное желание продолжать борьбу за лучшее будущее, мое упорство и твердое решение отдать этой борьбе всю свою жизнь были основаны именно на том, что я не желал забыть. Корни будущего следовало искать в прошлом. Я ненавидел это прошлое. Ненавидел и презирал все, что было связано с преступлениями прошлого. И хотел окончательно его похоронить. Я продолжал жить. И Роза была жива. Тысячи из тех, кто видел и пережил это проклятое прошлое, все еще жили. И продолжали борьбу. Борьбу против прошлого. Потому что не только мы продолжали жить. Были живы и силы зла. Те люди прошлого, которые совершали это зло. Еще жили бывшие политиканы и бывшие генералы, бывшие тюремщики и бывшие палачи. Преступники продолжали жить. Они выжили. Более того, они были готовы снова убивать. Они были готовы начать все сначала. Все, что я видел в последние дни, все, что пережил здесь, в Телиу, свидетельствовало об этом достаточно красноречиво.

— Как ты думаешь, будет когда-нибудь мир на земле? Настоящий мир. Спокойный и безмятежный.

— Я уверен в этом. Такой мир обязательно наступит. Но не так скоро, как думают многие из наших товарищей. Не так скоро, как нам бы хотелось. Пройдут еще годы. Будут еще баталии. Может быть, даже войны. Да, да, не исключено, что, прежде чем человечество установит наконец прочный мир, людям придется еще повоевать…

— Стало быть, в нашей жизни покоя уже не будет? Это ты хочешь сказать?

— Да, Роза, именно это. Такова наша судьба. Такова судьба нашего века.

— Если подумать хорошенько, это не такая уж плохая судьба. Да, да, может быть, она не так уж и плоха, как это нам часто кажется. Ведь мы видим, как меняется мир. Мы свидетели рождения нового… Такой грандиозный спектакль должен быть чем-то оплачен. Входной билет на такое зрелище стоит дорого, очень дорого. Многие заплатили за него своей жизнью. Они заплатили самую высокую цену.

Войдя в палату, мы застали Сармизу у койки Цигэнуша. Похоже было на то, что она не отлучалась от него ни на минуту. Цигэнуш спал и стонал во сне.

— Он давно спит? — спросила Роза.

— Да.

— Не просыпался?

— Ни разу. Он спит крепко, очень крепко.

— Это хорошо, товарищ Сармиза. Это очень хорошо.

Клементе Цигэнуш спал, а Сармиза тоже вспоминала свое прошлое и жизнь тех, кто был ей дороже всего на свете.

Белая приземистая хата. А за ней река Арджеш. Вечно бегущая вода. С другой стороны хаты — село. А за селом — поле, широкое, кажущееся бесконечным, зимой покрытое белой пеленой снега, а весной и летом травой, колосистым морем пшеницы и ржи, высокими стеблями кукурузы и подсолнечника. На самом горизонте, на востоке, длинный ряд тополей. Весной тополя зеленели и оставались зелеными до поздней осени. Когда убирали кукурузу, тополя начинали желтеть, напоминая издали тонкие языки пламени, дрожащие на ветру. На берегах Арджеша вечно гулял ветер.

Суровое и всегда нахмуренное лицо отца.

Мягкое, но тоже почти всегда хмурое лицо матери.

Здесь, в деревне на берегу Арджеша, Сармиза провела свое детство. Здесь же она научилась отличать добро от зла, радость от печали, смех от плача, день от ночи.

Ее родители редко смеялись. Но и не плакали. Она ни разу не видела. Что бы ни случилось, они не плакали. Так уж было заведено в крестьянских семьях.

Сармиза вспоминала и о своих первых товарищах. Но чаще она вспоминала о весеннем солнце; о реке, в которой купалась; о траве, по которой бегала босиком; о деревьях, по которым лазала, как белка; о журавлях и цаплях, свивавших гнезда на крышах деревенских хат и таскавших туда ящериц и рыбешек в клювах; о перепелах и куропатках; о зайцах и кроликах; о соловьях…

За избой, на скотном дворе, где остро и кисло пахло навозом, жили волы — очень тощие, вечно что-то жующие; был там и плуг, старый и неимоверно тяжелый, и косы, тоже старые, изъеденные ржавчиной, и повозка, ветхая, из кое-как пригнанных досок. Собака, шнырявшая по двору, тоже была костлявая и дряхлая. Воспоминания Сармизы о детстве были пестры, но все они были окрашены бедностью. Среди первых слов, которые она услышала и запомнила, постоянно было и это слово: бедность.

— Бедность нас заедает…

— Бедность нас загубит…

— Как нам избавиться от бедности? Ума не приложу.

— Невозможно от нее избавиться…

— В нашем роду все были бедняками. И отец и дед…

— И в моем роду то же самое…

Однажды около их дома появилось несколько человек, одетых по-городскому. Они вызвали отца и что-то ему сказали. Она слышала, но не поняла ни слова. А отец понял. Он сначала побледнел, потом лицо его почернело. Подняв кулаки к небу, он закричал навею улицу. Казалось, он готов был наброситься на пришельцев, но их было много, и они не боялись отца. Они сами на него закричали, потом один из них, в синем мундире, в синей шапке с козырьком и с ружьем в руках, ударил отца прикладом, и отец упал. Синий человек, которому помогали и другие, связал отцу руки и оставил его на земле связанным. Потом один из пришельцев стал бить в барабан, и вскоре у дома собралась большая толпа.

— Начинаем распродажу! — кричал хриплым голосом один из пришельцев. — Начинаем распродажу!

Из толпы вышли какие-то люди, которые, видимо, тоже приехали из города; у них были кошельки, набитые деньгами.

— Даю за волов столько-то! — сказал один из них.

— Я даю больше, — сказал другой.

Так было продано с молотка все их имущество. Повозка с волами, плуг, ржавые косы. Потом был продан дом. Собака Лабуш осталась, ее никто не купил. Она не стоила ни гроша… Сармиза поняла в тот день, что люди, как и собаки, тоже не стоят ни гроша…

Когда представители власти удалились, мать развязала отца. Она спросила:

— Что ж нам теперь делать?

— Подадимся в город.

— А в городе что?

— Бог поможет, найдем там какую-нибудь работу. Если повезет, не умрем с голоду и вырастим дочку.

Мать ничего не сказала и стала молча собираться в дорогу. Сборы были короткие, все оставшееся у них имущество уместилось в одну торбу.

— Готово? — спросил отец.

— Готово…

Мать взяла узел и взвалила его на плечи.

— А ты возьми девочку на руки… она потяжелее.

— До города далеко. Я понесу ее на плече.

— Можно и на плече.

Лабуш увязался за ними.

— Нам некому его оставить. Пусть идет с нами. Там, где хватит на троих, хватит и на четверых. Там, где терпят трое, будет терпеть и четвертый.

— В городе он попадет на живодерню…

— Это уж как ему повезет.

— Как нам повезет, так и ему…

Дорога была длинной, очень длинной. Девочке казалось, что она тянется до самого края земли.

Из села они ушли на рассвете и шли весь день. Потом переночевали в какой-то роще и снова шли целый день. Она уже не помнит точно, на какой день пути это произошло, но однажды к вечеру они пришли в огромное село. Оно было такое большое, что ему не видно было ни конца, ни края. В этом необыкновенном селе все было необыкновенно: и улицы, и дома. Когда наступил вечер, всюду зажглись фонари.

— Надо попроситься к кому-нибудь на ночевку, — сказал отец.

— Думаешь, нас пустят?

— Может, найдется добрая душа.

И они ходили из дома в дом и просили прибежища на ночь. В трех домах перед ними захлопнули двери, а в четвертом сказали:

— На одну ночь, так и быть, пустим.

Мать вынула из своей торбы последние остатки еды и дала по куску ей, отцу и Лабушу.

— Вы ищете работу? — спросила хозяйка.

— Да.

— Это нелегко. Многие теперь хотят найти работу в городе. А это не так-то просто. Намучаетесь, пока найдете…

— Хуже, чем у нас в селе, не будет.

К счастью, было еще тепло, и они легли спать на дворе, чтобы не стеснять хозяев. Лабуш спал, свернувшись калачиком, у ног отца. На рассвете мать взвалила на плечи свой узел, отец взял на руки девочку, и они снова отправились в путь. Лабуш плелся сзади, не отставая от них ни на шаг. Он не отбегал больше в сторону, словно понимал, что ему угрожает на каждом шагу какая-то опасность.

Теперь они шли уже не полями, не среди спелых посевов кукурузы и подсолнуха. По краям дороги стояли дома. Это была уже не дорога, а улица, широкая и просторная, но сплошь застроенная домами. Сармиза еще никогда не видела такого множества домов. И никогда не видела такого множества людей. Люди шли по улицам целыми толпами, все это напоминало муравейник, огромный человеческий муравейник. И было очень шумно. Там, где много людей, всегда шумно. Сармиза никогда раньше не слышала такого шума. Она смотрела на людей и удивлялась, до чего они разные: одни были худые, в бедных одеждах, зато другие — толстые, сытые, круглолицые, хорошо одетые.

Они все шли и шли… И чем дальше они шли, тем больше чудес видела девочка с берегов Арджеша, тем чаще приходилось ей удивляться. Они увидели площадь, на которой собралось огромное количество народу. Тут продавали овощи, фрукты, мясо, птицу и многое, другое. Миновав площадь, они вышли к речке, совсем не похожей на Арджеш — вся вода была в темных жирных пятнах. На берегу возвышались горы мусора. Потом они увидели большие дома с большими окнами, в которых были выставлены колбасы и другие вкусные и красивые вещи. А из дверей кабаков доносились громкие возгласы, иногда даже песни. В окно можно было рассмотреть, что там за столиками сидят люди, едят, пьют, горланят песни… И вот наконец они пришли к какой-то огромной церкви. Сармиза никогда не думала, что на свете бывают такие большие церкви. А церковь окружал сад с ветвистыми старыми деревьями. Они остановились передохнуть. И тут Сармиза заметила, что на тротуарах и на брусчатке мостовой сидит много людей. Похоже было, что все они тоже пришли из села. Все сидели и ждали. Чего? Отец объяснил: все ждут, когда придут люди, которым нужны рабочие. Сюда приходят нанимать рабочих. И вот они тоже стали ждать. Ждали отец и мать. Ждал и Лабуш. Он уже не был похож на того пса, которого она помнила дома, в селе. Он стал осторожным и трусливым. И не отходил от них ни на шаг. Девочка хорошо знала повадки собак. В селе ей приходилось видеть и волков. Зимой они блуждали по лесам и полям, но случалось, что пробирались и в самое село. Она слышала, что волки задирают овец и коров. Иногда нападают и на человека, если повстречать их где-нибудь в лесу или в поле. Однако на группу людей они никогда не нападут. Волки, в сущности, боятся людей. Но вот здесь, около большой церкви, на высоком постаменте сидела волчица и, видимо, совсем не боялась толпы, расположившейся на тротуаре вокруг столба. Волчица бесстрашно смотрела на людей. Но не это было самое удивительное. Под ее животом примостились двое человеческих детенышей, и она кормила их. Малыши сосали волчицу. Они никак не могли насытиться.

Наверно, у этой волчицы очень сладкое молоко, подумала девочка. Глядя на волчицу, кормящую детей, Сармиза вспомнила, что она голодна. Если бы она смогла влезть на столб, она отстранила бы одного из этих ненасытных мальчишек и сама попробовала бы молока. И она сказала матери:

— Будь у меня лестница, я бы влезла туда и тоже попила молочка. Это, наверно, добрая волчица, она не кусается…

— Да, она не может кусаться, деточка. Это неживая волчица. И дети тоже неживые. Это статуя. В городе есть еще и другие статуи, ты их потом увидишь.

— Они все неживые?

— Все.

И она снова внимательно посмотрела на волчицу и заметила, что та и в самом деле неживая: сидит неподвижно и не дышит и глаза у нее не мигают. И дети тоже сидят неподвижно, и глаза у них тусклые. Напрасно она им завидовала. Волчица неживая… А если она неживая, тут уж ничего не поделаешь…

Испуганный Лабуш притулился у ее ног, и она тихонько гладила его по спине. Пес дрожал… Может, он дрожал от радости, а может, и от страха — кто знает? Она вспомнила родное село, его ей было не жалко. Жалко было только речку, которая все время словно рассказывала людям какую-то бесконечную сказку, и зеленую траву, блестевшую по утрам от капель росы.

Много людей проходило мимо них. Иные останавливались, молча смотрели на отца, на мать и шли дальше. Среди прохожих были старики и молодые, от некоторых пахло цуйкой. Были тут и цыганки в пестрых шалях, с монистами на тонких загорелых шеях. Были и мальчишки, грязные, оборванные, босые. Они держали в руках корзины или большие лотки и кричали во весь голос:

— Бублики! Горячие бублики! Горячие бублики!

— Плацинты! С брынзой! Горяченькие! Плацинты!

Мальчишки подходили к ним, совали под нос свой товар. Люди, сидевшие на тротуарах, смотрели и отворачивались. Видно было, что многим хотелось протянуть руку и взять бублик или плацинту, но никто этого не делал. Никто не смел протянуть руку.

— Денег нет… Отходи, не дразни понапрасну, денег нет…

— Бублики! Горячие бублики!

— Плацинты с брынзой! Горяченькие!

— Плацинты! Горячие!

Она вопросительно посмотрела на отца, потом на мать. Но оба сделали вид, что не понимают ее взгляда.

Вдруг к ним подошел какой-то человек — низенький, толстый, с длинными усами. В руках у него была палка, на голове — шляпа.

— Ищешь работу? — спросил он отца.

— Да, господин, ищу…

— Что ты умеешь делать?

— Работать руками, господин. Только руками.

И он показал свои руки, огромные, черные, мозолистые, потрескавшиеся от работы руки крестьянина. Но господин в шляпе даже не посмотрел на них. Он только спросил:

— А ремесло какое-нибудь знаешь?

— Нет, господин. Ремеслу не обучен.

— А мне нужен кузнец.

— Нет, господин. Я не кузнец.

Господин в шляпе ушел. Но вскоре пришел другой, Этот тоже почему-то был маленький и толстый. И у него был более сердитый голос:

— Что ты умеешь делать? А? Что умеешь?

— Обрабатывать землю.

— А еще что?

— Это все, господин… Я умею работать на земле.

— А мне нужен жестянщик.

С третьим работодателем отец договорился.

— Что умеешь делать?

— Обрабатывать землю.

— Откуда родом?

— Из Арджеша.

— В огородничестве понимаешь?

— А как же!

— Тогда пошли…

— А сколько будете платить?

— Там видно будет! Не договоримся, так разойдемся по-хорошему. Надеюсь, тебе известно, что в Бухаресте теперь полно мужиков, которые ищут работу. Так что привередничать тебе не придется.

Толстенький человек пошел вперед, а они следом за ним. Отец нес Сармизу на руках, за ним шла мать с узлом на спине, а замыкал шествие Лабуш, который так боялся отстать, что жался к юбкам матери.

Дорога вела по улицам, сплошь застроенным домами. Господи, какие огромные дома! И какие красивые!

— Красивый город!

— А как же ему не быть красивым, если сюда стекаются все денежки, здесь съедают все, что мы добываем своими руками.

Слово «съедают» снова напомнило ей, что они уже давно ничего не ели… Отца тоже, видимо, мучил голод: он начал жевать свои усы. Это у него старая привычка — проголодавшись, он всегда начинал жевать усы…

Они остерегались трамваев. Шарахались от пролетающих мимо автомобилей. Приходилось сторониться и некоторых прохожих, которые бежали по улице с таким видом, точно торопились на пожар. Больше всех был напуган Лабуш: поджав хвост, он все жался к матери.

Но вот улица с большими домами осталась позади.

— Здесь начинаются окраины. Здесь живут бедняки.

— Мир полон бедняков…

— Меня зовут Пайку, — сказал толстяк. — Амброзие Пайку. Так меня и называйте: господин Пайку, господин Амброзие Пайку. Это я… Амброзие Пайку… Ты что-то сказал?

— Я говорил, что мир полон бедняков, господин Пайку.

— А как же! Таким создал его господь бог.

— Кто знает? Может, господь сотворил его не совсем таким. Может, люди его слегка испортили…

— И это вполне возможно… Но мир должен быть именно таким — в нем должны существовать бедные и богатые, красивые и некрасивые… Если б было иначе, мир не стал бы миром.

— Если б было иначе, господин Пайку, в мире можно было бы жить всем…

Вскоре кончилась и окраина, ее узкие грязные улочки и приземистые бедные домишки. И они вышли на пустырь, куда вывозили городской мусор и отбросы. Между этими свалками и находился огородный участок, принадлежавший господину Пайку. Охранял его прыщавый подросток.

— Вот здесь вы и будете работать, — сказал господин Пайку. — Раньше мне помогали болгары, они хорошие огородники. Но потом мы повздорили. Я заплатил им все, что полагалось, мы расстались честь по чести…

— Здесь мы будем работать. А где же мы будем жить? Где будем ночевать?

— Пока не выпадет снег, вот в этом шалаше.

— А зимой где мы станем жить, господин Пайку?

— Есть у меня комната неподалеку отсюда. Вполне приличная комната.

— Мы поместимся в ней втроем?

— А как же? Прошлой зимой в ней жили четверо рабочих.

— А жалованье?

— Договоримся потом. Сначала я должен видеть работу. Я ведь еще не знаю, умеете ли вы выращивать овощи. Болгары — те умели. У них это передается из поколения в поколение.

Пахло полевыми травами. Этот запах нравился Сармизе, он напоминал ей о селе. Но поднявшийся ветер принес вонь отбросов. Стало трудно дышать… И все-таки они были довольны. Они нашли работу. Все как-нибудь устроится. Овощи росли на огороде. А поблизости была пекарня, где выпекали хороший темный хлеб, не слишком дорогой. Один раз в неделю они могли покупать даже мясо. А скоро у них появились и яйца — поблизости оказалось несколько приблудных кур.

В тот год осень началась рано, быстро пожелтели листья, сразу завяла трава, лишь отбросы на свалке не изменились. Отбросы не желтеют. Отбросы гниют. Гниют и распространяют зловоние. Одного только Лабуша это не беспокоило, он по целым дням рылся на свалке, откапывая старые кости. Лабуш научился избегать живодеров, а по ночам он сторожил огородный участок. Он делал это лучше, чем прыщавый юнец, который весь день таращил глаза на Сармизу и которого звали… Нет, она уже не помнит, как его звали.

Отец и мать работали не разгибая спины. Они выращивали капусту, синие баклажаны, зеленый перец. Когда господин Амброзие Пайку приезжал по утрам на огород, отец и мать помогали ему грузить на подводу спелые овощи, которые тот сразу же увозил на базар.

Так текла их городская жизнь. Бывало, что и в городе лил дождь, и он ничем не отличался от тех дождей, которые шли когда-то в их родной деревне. И облака ничем не отличались от облаков, которые плыли над деревней. Все чаще шли дожди, облака становились все темнее, все мрачнее.

— Приближается зима, господин Пайку. Прошлой ночью мы глаз не сомкнули, у нас зуб на зуб не попадает от холода. Что будем делать?

— Собирайте свое барахло. Поведу вас на квартиру, как обещал.

— Нам нечего собираться, господин Пайку. Мы и так готовы.

На этот раз отец уже не нес ее на руках: за лето она подросла. И Лабуш изменился, он отъелся, осмелел и даже стал лаять на прохожих, правда, издали. Живодеры часто пытались поймать его своими арканами, но ему всякий раз удавалось убежать. Собака словно чувствовала, что за ней охотятся, что ей ежеминутно грозит смерть: в глазах ее навсегда застыл страх.

— Дай мне руку, отец…

Пока они дошли до первой мощеной улицы, все трое успели покрыться грязью. День был ясный, солнечный, но уже холодный. Сармиза дрожала от холода, только рука, которую держал отец, согрелась, и от нее распространялось тепло по всему телу.

Солнце, стоявшее над головой, было то же, что светило над рекой Арджеш. И все же ей казалось, что городское солнце — совсем другое: печальное, мрачное. Может, этому солнцу не нравилось освещать столько мусора и отбросов, столько грязи, столько покосившихся домиков с худыми крышами.

— Вот ваша комната, — сказал господин Амброзие Пайку. — Получайте ключи. Но смотрите не разводите здесь грязь, а то хозяин рассердится.

— Спасибо за комнату, господин Пайку. Не извольте беспокоиться, моя жена — чистюля, и дочка тоже будет ей помогать.

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Стены крохотной комнатенки были покрыты плесенью. Вся мебель состояла из столика, двух стульев и кровати из досок. Была и железная печурка с конфоркой, на которой могли уместиться два горшка. Зеленая плесень на стенах напоминала траву. Но это была странная зелень, темная и гнилая, и от нее плохо пахло.

Двор был узкий и длинный. Сюда выходили двери всех комнат. Их было много, и все они вытянулись в один ряд под латаной и перелатаной крышей. Посреди двора возвышалась колонка водопровода. Немного поодаль стояла дощатая уборная, одна на весь дом.

К этому двору примыкали другие, с такими же бедными домами. В каждом из них жило несметное количество народа. Все жильцы их дома, как и жители соседних домов, были ненамного богаче крестьянской семьи с берегов Арджеша. Все, что Сармиза видела кругом, говорило о бедности, все словно было пропитано насквозь запахом бедности, даже воздух был какой-то удушливый.

В деревне бедность была все-таки слегка прикрашена зелеными лугами, травой, деревьями и цветами, В деревне бедность была веселой и болтливой, как вечно куда-то бегущие воды Арджеша. Но здесь, на окраине большого города, бедность была неприкрашенной и голой, она выпирала наружу, бросалась в глаза, одурманивала своими тяжелыми запахами. Дети, которых она видела в своем дворе и в соседних дворах, были худые, изможденные, с болячками на лицах. Они никогда не вытирали носов, да, вероятно, никогда и не мылись по-настоящему.

Каждый жил здесь сам по себе, как мог и как ему подсказывало собственное разумение. Но Сармиза была любопытна — ей хотелось узнать побольше о жизни окраины, которую здесь называли «магала». И она предприняла несколько вылазок на окрестные улицы. К тому времени она уже смутно понимала, что в магале ей, вероятно, придется провести всю свою жизнь.

И вот, слегка робея, она пустилась в путь и дошла до самого конца той улицы, на которой они жили. Потом перешла на другую и ее прошла до самого конца. Она боялась заблудиться и старалась запомнить дома, стены, ворота, мимо которых шла. Но улицы мало чем отличались одна от другой, всюду было одно и то же. В некоторых дворах росли акации. Но акации магалы, хилые и жалкие, были совсем не похожи на те, что росли в деревне. Их сухие ветки, покрытые болячками, чем-то напоминали худые руки и ноги местных детишек. Лабуш неизменно сопровождал ее в этих вылазках. Казалось, он тоже знакомится с магалой, учится отличать обычных людей от живодеров, стремящихся его погубить.

Наступила зима, и мать спросила отца:

— Есть у нас дрова?

— Откуда?

— Что же мы будем делать, когда придут морозы?

— Дрожать…

Но до наступления морозов отец все-таки умудрился заработать немного денег на дрова. Он чистил снег, колол дрова, таскал пакеты и ящики лавочникам, и в конце концов они смогли запастись дровами. И зима прошла… Хочешь этого или не хочешь, а время идет и все проходит. Проходит и зима. А после нее наступает весна. Потом лето… А когда и лето проходит… господи, когда проходит лето, снова наступает осень. А за ней снова зима. Но что тужить, когда знаешь, что все проходит, зима тоже пройдет…

Когда пришла весна, они снова переселились на огородный участок господина Пайку. И снова увидели траву и ощутили солнечное тепло.

Она уже не помнит точно, что было потом. Не помнит, почему они в конце концов расстались с господином Пайку. Семья Чиобану — все трое, точнее, все четверо — снова отправилась искать работу. Они пошли через весь город, глядя на красивые большие дома, и снова дошли до магалы. Но это была уже другая магала, хотя и очень похожая на первую. Здесь она впервые услышала от отца новое, незнакомое слово «фабрика».

Вскоре она увидела, что отец надел поверх своей рубахи просторную синюю блузу рабочего.

— Буду трудиться не покладая рук, — сказал отец. — Хочу научиться какому-нибудь ремеслу. Хорошо бы сделаться кузнецом!

— В твои-то годы? — спросила мать и печально покачала головой. — Это трудно. Тебе будет очень трудно.

— Мне всегда было трудно, — сказал отец. — Почему же теперь мне должно полегчать? Ничего, я привык к трудностям. Я повстречал здесь земляков, и они обещали мне помочь. Они тоже рабочие и давно уже научились ремеслу. Думаю, что я все-таки смогу стать кузнецом. Даже если придется работать по шестнадцать часов в сутки. Даже если я надорвусь на работе.

— Помоги тебе бог…

Комната, в которой они жили теперь, была такой же тесной, как и прежняя, однако на стенах не было плесени. А за окнами вечно гудели паровозные гудки и раздавался тяжелый грохот проходящих где-то поблизости железнодорожных составов. Вокруг их нового жилья уже не было свалок с гниющим мусором, зато было много пустырей. Это ее радовало. Но особенно радовался Лабуш. Он носился по пустырям с высунутым языком и добродушно лаял на детей.

— Что это за гудки, мама?

— Тут много фабрик, дочка. Вот они и гудят.

— А почему гудят поезда?

— Потому что тут неподалеку вокзал и станция. Сюда приходят поезда со всех концов страны. Вот они и гудят.

Они жили теперь в районе Гривицы, где были железнодорожные мастерские. Здесь кончалась столица и начиналось что-то другое, бог весть что. Это называлось Новый Бухарест.

Вскоре после того, как отец стал работать в железнодорожных мастерских, к ним стали приходить какие-то люди, с виду рабочие. Они являлись чаще всего по вечерам, и мать тут же брала ее за руку и уводила гулять, а чужие люди оставались с отцом. Что они там делали, она не знала.

— Ты уже, наверно, хорошо знаешь весь район, — говорила мать, — но все равно тебе нельзя гулять одной. Ты можешь заблудиться или попасться на глаза каким-нибудь плохим людям.

Мать показала ей мастерские — они тянулись вдоль улицы за высоким забором, и, казалось, нет им конца и края.

Потом показала ей вокзал, который назывался Северным. А потом и фабрику, на которой работал отец.

Работа у отца теперь была более тяжелая. Но богаче они не стали. Впрочем, теперь у них всегда были деньги на дрова. Хватало и на хлеб.

— Только бы с тобой ничего не случилось, — говорила мама отцу.

— А что может со мной случиться?

— Откуда мне знать? Но эти…

Она явно хотела сказать: «Эти люди, которые приходят к тебе по вечерам», но вовремя спохватилась и замолчала.

Время идет… Куда? Никто не знает… Время — таинственная вещь, никто не знает, что это такое. Но все знают, что время не возвращается. С этим все согласны: время не возвращается. Прошедшие дни, месяцы, годы никогда не идут вспять.

Спустя несколько лет грянула беда: вечером отец не вернулся с фабрики. Не вернулся он и ночью. А под утро к ним заглянула соседка и сказала:

— Твоего мужа арестовали. Моего тоже. Взяли многих…

— Что же нам делать? — спросила мать соседку. — Как узнать, что с ними будет?

— Сделать ничего нельзя, — сказала соседка. — Пока надо сидеть смирно, потому что помочь мы им все равно не можем… Надо ждать… Так мне сказали (она не сказала кто) — пока сидите смирно и ждите сигнала…

Мать заплакала. Глядя на нее, Сармиза тоже заплакала. Потом пришли другие соседки, у них тоже забрали мужей. И они тоже плакали. Плакали и дети. Плач стоял по всей улице, во всех дворах.

— Что же нам делать? — снова спросила мать.

И соседка снова ответила:

— Ничего. Пока ничего сделать нельзя. Там видно будет. Это ведь не впервой. Много раз уже забирали, но я не поддалась. Главное — не поддаваться. Будем сами работать, как-нибудь прокормим детей. Что бы ни случилось, будем держать голову высоко, не испугаемся.

Мать начала брать в стирку белье. И они стали жить вдвоем в комнатке, где прежде жили вчетвером… Да, вчетвером… Потому что ушел не только отец. Лабуш тоже исчез. Наверно, он все-таки угодил в руки живодеров. Каждая собака в конце концов попадает в руки живодеров… А люди? Для людей тоже есть живодеры. Но они называются иначе…

— Отец вернется домой?

— Да, вернется…

— А когда?

— Через десять лет, дочка. Только через десять лет.

— Почему так долго, мама?

— Его судили и дали ему десять лет тюрьмы.

— Что он сделал, мама?

— Ничего плохого, дочка. Твой отец ничего дурного не сделал. Вот подрастешь немного, и все узнаешь, все поймешь…

И она все узнала и все поняла.

А отец… Отец так и не вернулся домой.

Прошли годы. Годы всегда проходят. На то они и годы, чтобы проходить…

Когда началась война, арестовали и мать Сармизы. Сармизе исполнилось тогда семнадцать лет. Она уже работала. Как и другие девушки из ее магалы, она работала на спичечной фабрике вблизи Северного вокзала. По воскресеньям она встречалась с парнями и девушками, своими сверстниками, и они развлекались как могли. Иногда танцевали под музыку старого граммофона. Когда же еще танцевать, если не в молодости. Сармиза любила танцы. Она танцевала красиво и легко.

— Что это молодежь собирается на танцульки каждое воскресенье?

— А почему бы и нет? Им ведь нужно развлечься. Когда же развлекаться, если не в молодости?

— Дочка Чиобану хорошо танцует. Она готова танцевать всю ночь напролет. Как будто ее отец и мать не в тюрьме.

— Такова нынешняя молодежь. У нее нет ни стыда, ни совести.

Когда арестовали мать, Сармиза не плакала. Она уже знала, за что ее арестовали. Она уже хорошо понимала, почему арестовали отца и почему он не вернулся из тюрьмы. Она все знала, она все понимала.

— Коммунистов всегда сажают.

— Мы с ними не якшаемся.

— Их не только сажают, их и расстреливают.

— Вот это уж зря! Гитлер все равно проиграет войну. Не видать ему победы.

— Кто знает! Пока что немцы наступают. На всех фронтах они продвигаются вперед. На всех фронтах.

— Посмотрим… Поживем, увидим…

Сармиза не участвовала в этих разговорах. Она только слушала и молчала. Она научилась молчать.

Ее арестовали на рассвете… Город еще спал, когда ее вывели из дому и втолкнули в полицейскую машину. Улицы, по которым они ехали, были ей незнакомы. Ее вывели из машины посреди каменного двора, похожего на колодец. Она оглянулась и поняла: ее привезли в префектуру бухарестской полиции. Трое суток ее держали в бетонной камере с одним-единственным крохотным окошком, сквозь которое подавалась еда: кусок черного хлеба и жестяная кружка с водой. В камере была и параша. Она впервые узнала, что такое параша.

Она нашла ее под кроватью… Железная солдатская кровать, вделанная в стену. Не было ни подушки, ни одеяла. С потолка свисала лампочка, но она никогда не горела: электричества не было. Судя по всему, ее камера находилась в глубоком подвале. Она попробовала постучать в правую, потом в левую стенку — никто не откликнулся. И все же ей казалось, что в подвале есть еще камеры, в которых сидят другие заключенные. Казалось, город был очень далеко отсюда, лишь изредка в подвал проникал какой-то смутный гул, который можно было принять за отдаленный шум улицы. Зато отчетливо были слышны тяжелые шаги стражника; он постоянно прохаживался по узкому коридору, к которому примыкали двери камер. Иногда он останавливался, заглядывал в камеру через глазок в дверях и спрашивал:

— Ты жива?

Опасаясь, как бы он не вздумал позвать кого-нибудь из начальства, она отвечала всегда оно и то же, стараясь говорить спокойно:

— Да, жива… жива…

В первый день своего заключения она все время стояла на ногах, потом ходила по камере из угла в угол. Потом она села на пол, как сидят на земле крестьяне, но пол был цементный и холодный, так что поневоле пришлось встать. Она металась по камере весь день; ей казалось, что она никогда не сможет уснуть на железной койке без подушки и одеяла. Но в конце концов она все-таки легла и заснула… А потом… Потом прошло много таких же дней; теперь ее мучила уже не усталость, а голод. Ее держали на хлебе и воде. Часовые менялись, но хлеб неизменно был все Тот же — черствый, горьковатый. Она вспоминала о воле, как о далеком сне. Где солнце, которое светило ей когда-то над извилистой речкой Арджеш? Где ветер, который приносил с полей запахи трав и свежескошенного сена? Все это существовало и вместе с тем казалось фантазией, чем-то нереальным, отголоском далекого туманного сна. Мир приобрел другие очертания и другие запахи. Теперь весь ее мир состоял из этой узкой камеры с тяжелым, смрадным воздухом и стражником, мерно шагающим за кованой железной дверью.

После многих дней — счет им она потеряла — в коридоре раздались шаги часового, обутого не в сапоги, а в обыкновенные туфли. Шаги приблизились вплотную к двери ее камеры, потом кто-то вложил в замочную скважину ключ, и дверь отворилась. Она увидела приземистого темнолицего человека с черными усиками. Голос у него оказался хриплый, как у запойного пьяницы.

— Ты Сармиза Чиобану? — спросил он.

— Да, это я.

— Пожалуй со мной наверх, мадемуазель. Шеф вспомнил про тебя… Скажи ему спасибо и поцелуй ручку…

— Он поп?

— Хуже. Он полицейский инспектор, а вашего брата коммунистов глотает живьем.

Она поправила смятое платье, провела рукой по волосам и последовала за человеком с черными усиками. Они долго шли наверх по каким-то лестницам и переходам, пока наконец не остановились перед какой-то дверью, и человечек с черными усиками, на лице которого она теперь, при свете дня, разглядела множество прыщей, сказал ей на ухо: «Вот здесь тебя ожидает полное счастье. Входи!» И он открыл дверь. Она очутилась в просторном и светлом кабинете. За письменным столом сидел франтоватый молодой человек, гладко выбритый, аккуратно подстриженный, с тонкими усиками, с моноклем. Подойдя ближе, она почувствовала запах лаванды. При ее появлении молодой франт почтительно встал и пригласил ее:

— Пожалуйте! Пожалуйте, барышня. Садитесь… Я вас ждал, барышня. Я очень скучал по вас. Садитесь, прошу вас.

Она села на стул, который стоял перед письменным столом, а молодой человек в монокле развалился в своем кресле. Он внимательно посмотрел на нее, словно оценивая, потом достал пачку сигарет и спросил:

— Вы курите, барышня?

— Нет. Благодарю вас.

— Не стесняйтесь. Если вам хочется курить, милости просим. Это очень хорошие сигареты — американские. С фильтром.

— Спасибо. Я не курю.

— Очень жаль, барышня… Приятнее беседовать с тем, кто курит. Мы пригласили вас сюда для небольшого разговора. А курящие легче находят общий язык. Мне было бы приятно, если бы вы все-таки выкурили хоть одну сигарету…

— Зачем меня сюда привели?

— По правде сказать, дело, из-за которого вы оказались у нас, не такое уж серьезное. Нам просто хочется поговорить с вами. По-приятельски. Можно даже сказать, по-братски. Если только вы не против. Надеюсь, вы не против?

— О чем нам разговаривать? Я не понимаю!

— Вы живете в районе Гривицы, не так ли?

— Да, в районе Гривицы.

— Давно?

— Очень давно. Я почти родилась в этом районе.

— Чудесно, чудесно. Вот видите, мы понимаем друг друга. Какая профессия у вашего отца?

— Вы хотите спросить, какая профессия была у моего отца?

— Нет… Я хотел спросить именно то, что спросил: какая профессия у вашего отца, господина Матея Чиобану.

— Он был кузнецом, работал на фабрике.

— Почему вы говорите «работал»? Разве теперь он уже не работает?

— Нет. Он уже не работает…

— Вот как!.. Уж не заболел ли господин Матей Чиобану?

— Этого я не знаю.

— Как же так, барышня? Вы не знаете, болен или здоров ваш батюшка?

Молодой человек затянулся, выпустил дым кольцами и спросил уже другим тоном, почти шепотом:

— Неужели вы поссорились со своей семьей? Признайтесь. Не стесняйтесь. В вашем возрасте это не редкость… Мальчики… Любовь…

— У меня больше нет семьи.

— Как? Значит, ваш отец умер? И мать умерла? О боже! Какое несчастье!..

— Я не знаю, живы ли они или умерли. Я уже давно не получала от них никаких известий.

— Как? Вы даже не знаете, живы они или умерли? Вы не знаете, жив ли ваш отец? Жива ли мать?

— Не знаю… Я вам уже сказала — не знаю.

— О боже! Вы меня разочаровали…

— Ничем не могу вам помочь…

Ее много раз предупреждали, что если она попадет к ним в руки, то не должна разговаривать. Лучше ничего не говорить и не отвечать ни на какие вопросы. А она говорила. Надо было молчать, а она отвечала на их вопросы. Надо молчать… Молчать…

— Так что же все-таки случилось с вашим отцом, барышня?

— Не знаю.

— А с матерью? Может быть, родители бросили вас?

— Да, бросили.

— Но почему? По какой причине?

— Не знаю.

— И где они теперь?

— Не знаю.

— Странно! Очень странно! Чрезвычайно странно!

Элегантный молодой человек замолчал. «Правильно ли я держалась? — лихорадочно думала она. — Может быть, надо было отвечать как-нибудь иначе? Главное — внимание… Нужно быть очень внимательной… Только бы не сказать ничего лишнего!»

— Неужели вы и в самом деле не знаете, барышня?

— Не знаю… А вы знаете?

— Если бы я знал, я не стал бы вас об этом спрашивать. Итак, я прошу вас ответить.

Она подумала: «Этот господин, конечно, знает о моих родителях куда больше, чем знаю я сама. Какой же мне смысл играть с ним в прятки?»

И она сказала:

— Мой отец был арестован и осужден.

— А мать?

— Мать тоже арестована и осуждена.

— За воровство?

— Нет.

— Что-нибудь посерьезнее? Убийство?

— Нет.

— Тогда за что же? В нашей стране людей не арестовывают просто так.

— Не знаю.

— Не может быть, чтобы вы не знали. Умная девушка, а не знает, за что арестованы и осуждены ее родители! Зачем же вы стараетесь запутать меня, барышня? Отвечай! — Он вдруг резко изменил тон, перешел на «ты». — Отвечай! Ты когда-нибудь слыхала о Сингурелу? О докторе юридических наук Илие Сингурелу?

— Нет, не слыхала.

— Удивительно! Сингурелу — это я. Доктор юридических наук Илие Сингурелу. Звание доктора прав я получил не где-нибудь, а в Париже. Меня называют — Сингурелу, гроза коммунистов. Ну-ка, выкладывай все, что знаешь! Я питаюсь мясом коммунистов. Я пью кровь коммунистов!

От элегантного молодого человека не пахло кровью, от него пахло лавандой. Казалось, он только что вышел из парикмахерской. Но когда он встал и наклонился к ней, она почувствовала, что от него попахивает и водкой. И она ответила тихо, но все еще спокойно:

— Я ничего о вас не слышала.

— Удивительно, удивительно…

— Я не слышала. Я ничего не слышала.

Она произносила слова так, как произносят крестьяне, повторяя по несколько раз одно и то же.

— Кого из коммунистов ты знаешь?

— Не знаю я никаких коммунистов. Не знаю… Не знаю…

— Как это может быть, барышня? Дочь известных коммунистов, арестованных и осужденных за коммунистическую деятельность, не знает ни одного коммуниста? Какой дурак тебе поверит?

— Не знаю я никаких коммунистов. Ни одного коммуниста не знаю. Я даже не знаю, что это такое — коммунизм. Да, да, я не знаю, что такое коммунизм. Не знаю, и все тут.

— Ну-ка, выкладывай все, что знаешь! Живо! Слышишь? Выкладывай!

— Мне нечего выкладывать.

— А если так, улыбайтесь, мадемуазель Чиобану. Смейся, товарищ Чиобану. Смейся во весь рот, барышня!

— Зачем мне смеяться? Мне вовсе не хочется смеяться.

— Я прошу тебя — смейся!

— Не могу я смеяться.

— В таком случае хоть ухмыльнись.

— Зачем?

— А затем, что я хочу посмотреть на твои зубы.

— Зачем вам видеть мои зубы?

— Я хочу поглядеть на них, барышня, пока они у тебя еще все на месте. Потому что скоро, очень скоро их у тебя уже не будет. Ты будешь собирать их с полу, барышня. Поняла? Ну, а теперь, пока не поздно, выкладывай, кого из коммунистов ты знаешь.

— Не знаю я никаких коммунистов. Не знаю, и все… Мне нечего сказать.

Как только Сингурелу перешел с ней на «ты», девушка тоже стала говорить ему ты.

— Посмотрим… Сейчас посмотрим, знаешь ли ты или не знаешь коммунистов. Сию минуту, барышня. Сию минуту, товарищ… товарищ Чиобану.

Он расстегнул ремешок своих карманных часов, снял их и аккуратно положил на стол. Потом он снял свои перстни и положил их рядом с часами. Закурил. И снова протянул сигареты.

— Будь любезна, барышня, закури.

— Я уже сказала, что не курю.

— Да, да. Я помню. И все-таки было бы лучше, если бы ты закурила. Затягиваясь сигаретой, человек лучше думает. И тогда ему невольно приходят в голову правильные мысли. Закурив, ты, может быть, поймешь, что лучше тебе не ломаться и спокойно, без красивых жестов назвать всех коммунистов, которых ты знаешь. Мне необходимы имена всех коммунистов, с которыми ты знакома. Понятно? Может, ты боишься причинить им какой-нибудь вред? Даю честное слово, что твое признание им не повредит. А кроме того, никто на свете не узнает, что их имена нам сообщила ты… Я могу откровенно сказать тебе, зачем нам все это нужно. Сейчас война, и мы хотели бы более или менее точно знать, сколько всего коммунистов у нас в стране. Ты ведь румынка. Зачем нам русские большевики? Ты должна нам помочь. А коммунистам твоим мы ничего не сделаем. Мы их только изолируем до тех пор, пока не кончится война. Пока Россия не будет окончательно разгромлена. А потом мы их освободим. Если коммунистов не будет в России, их не будет и у нас. Наши сами откажутся от своего коммунизма. Ну, теперь поняла?

— Не знаю я никаких коммунистов…

— Ладно. Я не прошу немедленного ответа. Будь добра, возьми все-таки сигарету. Я сам тебе зажгу ее.

Элегантный барчук зажег спичку и протянул ее к лицу девушки. Горящая спичка почти коснулась ее лица. Она испуганно отпрянула и дунула на спичку.

— Зачем ты погасила спичку?

— Она обожгла мне нос.

— И это тебе не понравилось?

— Не понравилось.

— Прекрасно!

Он снова зажег спичку, вышел из-за стола, схватил Сармизу за волосы и запрокинул ее лицо. Другой рукой он поднес горящую спичку вплотную к носу девушки. Она почувствовала ожог, но стиснула зубы и не издала ни звука.

— Вот как! Ты даже не крикнула, сука!.. Посмотрим, долго ли ты продержишься…

— Не оскорбляй меня! Не смей меня оскорблять!

Барчук, от которого пахло лавандой, открыл дверь и крикнул в коридор:

— Рэгэлие! Рэгэлие!.. Ну-ка, поди сюда, Рэгэлие.

Рэгэлие не ответил. Вошел человек, одетый так же франтовато, как Сингурелу. Он был выше и солиднее доктора прав Парижского университета. У него была большая круглая и лохматая голова. На его грубом лице резко выделялись длинные усы.

Человек этот вошел в кабинет Сингурелу и с интересом уставился на Сармизу.

— Чиобану? — спросил он.

— Да, — ответил Сингурелу. — Сармиза Чиобану. Строит из себя дурочку. Осложняет нам работу. Я хотел отдать ее в руки Рэгэлие. Пусть он вправит ей мозги.

Сингурелу говорил раздраженно, даже зло. Вошедший ответил:

— Сколько раз я предупреждал тебя, Сингурелу: надо сохранять спокойствие. Главное — спокойствие. В нашем деле никогда ничего не добьешься, если не сумеешь сохранить спокойствие. Оставь Рэгэлие. Я дал ему одно срочное задание. Срочное и весьма деликатное. Итак, успокойся, Сингурелу. Возьми себя в руки.

— Да, да, легко сказать… Но как тут быть спокойным, господин генеральный инспектор, если мне попался такой твердый орешек? Она отказывается говорить. Представьте, Сингурелу с ней вежлив и деликатен. Сингурелу предлагает ей сигареты. Сингурелу ухаживает за ней. Да, да, господин генеральный инспектор, я чуть было не спятил и даже начал за ней ухаживать. Я был готов поцеловать ей ручку. А она — молчок! Сразу видно — мужицкое отродье!

— Да, Сингурелу, тут ты прав — она из мужицкой семьи. Вспомни, сколько хлопот причинил нам старик Чиобану. Но потом в конце концов он ведь заговорил. Вспомни, Сингурелу, как упрямилась и старуха Чиобану. А потом… Потом и она заговорила. И выложила все, что знала.

— Да, да, это так. Вы правы. И муж и жена Чиобану выложили нам все, что знали.

Сармизе мучительно захотелось кинуться на них с кулаками, крикнуть: «Это ложь! Вы врете! Ни отец, ни мать ничего вам не сказали. Они вас не испугались. Не может быть! Это все вранье!» Но она сдержала свой порыв. Не было никакого смысла показывать этим людям, что у нее на душе. Она не переставала мысленно твердить: «Я должна это выдержать. Выдержать во что бы то ни стало». И она выдержала. Она сидела с каменным лицом и молчала.

— Да, — сказал инспектор с длинными усами. — Все эти Чиобану — простолюдины, упрямые мужики и только.

Он подошел вплотную к Сармизе и спросил:

— Вы из простолюдинов, не так ли, барышня?

Увидав след ожога на ее носу, он изобразил на своем лице крайнее удивление:

— А это что такое?

Сармиза молчала. Генеральный инспектор продолжал в том же тоне:

— Сингурелу, Сингурелу… Когда ты наконец научишься вести себя по-человечески? Вот ты прижег барышне нос. И как видишь, это не дало никаких результатов. Очевидно, ты пользовался спичкой. Но ведь спички для этого не годятся. Стоит арестованному только дунуть, и спичка гаснет. Напрасно ты изводишь спички. Спички стоят денег. Спички теперь дороги. Спички теперь ужасно дороги, Сингурелу.

Увидав на столе коробку с сигаретами, инспектор взял сигарету и закурил. Потом он подвинул стул и сел рядом с Сармизой. В глазах его вдруг зажегся недобрый огонек, на лице появилось выражение крайнего напряжения, и не успела она опомниться, как инспектор схватил ее за волосы, притянул ее голову к своему лицу и, глубоко затянувшись сигаретой, вдруг выпустил дым ей прямо в глаза.

— Не смей закрывать глаза, — сказал он медленно и даже как будто нежно. — Не смей моргать. Если ты закроешь глаза, я прикончу тебя. Слышишь? Ты будешь далеко не первая. Я уже убивал таких, как ты. Слышишь? Не смей закрывать глаза. Закроешь глаза — убью!

Она собрала всю свою волю и молча терпела издевательство. Она смотрела на его сигарету и думала: «Сигарета скоро кончится. Еще две-три затяжки, и конец. Может быть, он сам погасит ее…»

Она угадала. Инспектор сделал еще две затяжки, а потом погасил сигарету о ее висок. Сармиза стиснула зубы. Генеральный инспектор снова прижал горящий кончик сигареты к ее виску. Наконец сигарета погасла. Инспектор повернулся к своему коллеге.

— Сингурелу!

— Слушаю, господин генеральный инспектор.

— Дай спичку.

Генеральный инспектор, который, быть может, тоже был доктором Парижского университета, взял горящую спичку и прижег ей мочку уха. Потом он попросил еще одну спичку и прижег, мочку второго уха. Девушка терпела. Она ни разу не крикнула. Она все время старалась думать о чем-нибудь бесконечно далеком от того, что происходило сейчас. Она думала о дороге, которую они когда-то проделали все четверо: отец, мать, она и собака Лабуш — из села на берегу Арджеша до Бухареста. Лабуш оказался первой жертвой города — его поймали живодеры. Отец, в сущности, тоже попал в руки живодеров. (Они назывались иначе, но, по существу, тоже были живодерами.) А мать? И мать постигла такая же судьба… Теперь настал и ее черед… Она вдруг услышала голос генерального инспектора:

— Значит, ты отказываешься говорить? Отвечай, отказываешься?

Девушка молчала. Пол кабинета Сингурелу был закрыт тяжелым персидским ковром. И она принялась изучать его узор, подсчитывать его разноцветные полосы. Это был, по-видимому, очень ценный ковер, и его благородные, спокойные тона совсем не гармонировали с тем, что сейчас происходило в кабинете.

Голос генерального инспектора стал мягким, медовым, почти просительным:

— Скажи нам, девочка, кого из коммунистов ты знаешь лично? Скажи, перестань нас мучить…

— Я уже сказала. Не знаю я никаких коммунистов. Не знаю ни одного коммуниста. Нечего мне вам говорить!

— Как это не знаешь? Ты должна знать. Ведь твои родители были коммунистами. Кстати, именно поэтому они и погибли.

— У меня не было никаких связей с коммунистами. Я никого не знаю.

Генеральный инспектор вздохнул. Потом тихонько, почти шепотом сказал своему коллеге:

— Сингурелу…

— Слушаю, господин генеральный инспектор.

— Сядь рядом и приготовь спички.

— Так точно, господин генеральный инспектор. Я вас понял.

— Мадемуазель Чиобану, вы когда-нибудь слыхали о генеральном испекторе сигуранцы Балоте?

— Нет, не слыхала… Ничего я не слыхала.

— Быть этого не может. Ты жила среди коммунистов и не слышала моего имени? Вспомни, прошу тебя, не может быть, чтобы ты никогда не слыхала моего имени. Балота… Генеральный инспектор Балота.

— Нет, не слышала…

Огонь святой, огонь святой,

Но люди на небе украли

Его и принесли с собой

На землю, полную печали…

Они прижигали ей кончики пальцев горящими спичками. Каждый палец в отдельности, до тех пор, пока спичка не догорала до конца. На каждый палец уходила одна спичка…

Солнце, яркое веселое солнце глядело в окна кабинета. С улицы доносилась веселая городская разноголосица. Сармиза различала даже отдельные слова и выкрики уличных торговцев. Особенно громко кричали продавцы газет.

— Газеты! Газеты!

— Битва за Харьков!

— Газеты! Газеты!

— Наступление на Москву!

— Газеты! Газеты!

— Речь фюрера!

— Последний выпуск! Последний выпуск!

— Лондон в огне!

— Газеты! Газеты!

— Битва за…

В доме напротив были открыты окна, и модная певичка Илинка Фустан, кривляясь и хохоча, страстно вопила по радио:

Погоди: дождешься,

Попадешься мне —

Я тебя огрею

Палкой по спине.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказал инспектор.

— Как вам угодно, господин генеральный инспектор. Как вам будет угодно. Ваше желание для меня закон, господин генеральный инспектор.

Инспектор Балота нажал на кнопку звонка. В дверях появился приземистый человек с прыщавым отекшим лицом запойного пьяницы.

— Возьми ее, Белдие, и отведи туда, откуда привел. Будь внимателен! Смотри, чтобы барышня по дороге не сломала себе ногу. Или, чего доброго, не прыгнула в пролет лестницы. Береги ее, Белдие… Учти, ты должен доставить ее в камеру в целости и сохранности.

— Слушаюсь, господин генеральный инспектор. Будет исполнено, господин генеральный инспектор.

Она вышла из кабинета под охраной стражника. Она шла пошатываясь и, подойдя к двери, невольно оперлась о стенку, чтоб не упасть.

— Белдие!

— Слушаюсь, господин генеральный инспектор.

— Возьми ее под руку, а то она, чего доброго, упадет. Барышня немножко того… Она хлебнула лишнего, Белдие.

Это было только начало. На другой день ее снова вызвали на допрос. Уже в другую комнату, помещавшуюся в подвале. Здесь были и франтоватые инспектора и обыкновенные агенты. Они раздели ее и избили до крови. Она теряла сознание. Тогда ей давали несколько минут отдыха, чтобы прийти в себя. Потом все начиналось сначала. Когда она долго не приходила в себя, ее окатывали ведром холодной воды, потом снова избивали, методично, по определенной, как видно, хорошо им знакомой системе. В конце концов они позвали какого-то человека — санитара или фельдшера. Он смыл с ее кожи запекшуюся кровь и помог ей одеться. Сделав свое дело, санитар ушел.

— А теперь, барышня, садись вот сюда.

Это был голос генерального инспектора Балоты. Он прозвучал словно бы издалека, но она сразу его узнала, Самого инспектора она не видела, потому что у нее все мутилось перед глазами. Она попыталась сесть на подставленный кем-то стул, но от прикосновения к нему почувствовала острую боль и снова встала.

— Ну как, девочка, теперь, надеюсь, ты будешь покладистей?

Балота смотрел на нее почти с жалостью. Она молчала.

— Ты напрасно упрямишься. Кончишь ты тем же, чем кончали все остальные: расскажешь нам все, что нас интересует. Если не сегодня, так завтра. Если не завтра, так послезавтра. Или еще через день. А времени у нас достаточно. Нас ведь никто не торопит. Мы будем заниматься тобой до тех пор, пока ты наконец не раскроешь свою пасть.

Сармиза, несмотря на полуобморочное состояние, заметила, что теперь и Балота отбросил свой нарочито любезный тон и заговорил по-другому.

Она молчала. Теперь лучше чем когда-либо она понимала, что если скажет хоть слово, одно-единственное слово, то рано или поздно выложит и все остальное. А она знала не так уж мало. Да, кое-что знала. Стало быть, она должна молчать, молчать до конца, умереть, но не выдать товарищей. Сказать хоть слово — это значило выдать. И она стиснула зубы, стиснула их до боли. И почувствовала во рту солоноватый вкус крови. Этот вкус не был ей в новинку. Еще в детстве, порезав палец, она начинала его высасывать, как ее учила мать. Теперь, как и тогда, кровь была солона на вкус.

— Послушай, Чиобану, неужели у тебя нет сердца? У каждого человека есть сердце. Не может быть, чтобы у тебя его не было. Если ты не жалеешь себя, пожалей нас. Не мучай нас своим упрямством. Мы теряем с тобой целые дни. А ведь у нас есть еще и другие дела. Мы ведь тоже люди. У нас есть жены и дети, которые с нетерпением ждут нас к ужину. А мы вынуждены торчать здесь.

На третий день они били ее по пяткам. Потом втыкали ей иголки под ногти. Потом рвали волосы клещами. На седьмой день ей дали отдохнуть. Но на восьмой день пытки возобновились. Теперь они стали еще более изощренными. Ей сжимали соски маленькими клещами.

— Ты все еще не хочешь говорить, Чиобану?

— Мне нечего вам сказать. Я вам уже все сказала — мне нечего добавить.

Наконец инспектор Балота сказал своему помощнику:

— Ты был прав, Сингурелу. Эта девчонка плохих кровей. С ней ничего не поделаешь. Дадим ей несколько дней отдыха, а потом пусть ее возьмут в обработку «наши коммунисты».

После этого ее не трогали целую неделю. В течение всей этой недели, которая показалась ей бесконечно длинной, она лежала на своей железной койке, избитая, израненная, измученная. Чтобы не умереть, она, преодолевая отвращение, регулярно съедала ту жалкую еду, которую ей бросали в камеру. Прилагая нечеловеческие усилия, чтобы не стонать и не плакать, Сармиза думала о том, что она не одна на белом свете. За решеткой, вделанной в дверь ее камеры, время от времени появлялась голова дежурного охранника. Всякий раз дежурил какой-нибудь другой солдат. Но вопрос был всегда один и тот же:

— Ты еще жива?

— Жива…

Раз в сутки приходил санитар, смазывал ей раны йодом и менял повязки. При этой операции всегда присутствовал прыщавый малый, о котором она уже знала, что его зовут Белдие. Иногда, охваченная слабостью, она звала смерть. Умереть… Заснуть навсегда и ничего больше не знать. Заснуть и спать, спать вечным сном… Но проходило время, и она стыдилась своей минутной слабости. Как так умереть? Почему умереть? Чтобы порадовать врагов? Враги ведь только этого и хотят. Ее семья состояла из трех человек. Отец умер в тюрьме, наверно, его там забили до смерти. Мать тоже избивали во время следствия. Потом ее судили, приговорили к тюремному заключению, но не отправили снова в тюрьму. Ее привезли сюда, в этот подвал, для дополнительных расследований. Здесь ее снова били и пытали под наблюдением Сингурелу и Балоты, пока она не умерла. Тело ее, как видно, унесли на один из верхних этажей, а оттуда сбросили во двор. Так родилась версия о том, что она покончила жизнь самоубийством. Она, Сармиза, все это знала. И не умерла. Она все знала и продолжала жить. Продолжала жить, потому что так было нужно. Она должна жить и дождаться дня победы… И тогда она внесет свой вклад в общее дело, тогда изменится этот мир, который был для нее лишь юдолью плача. Нет, она не откроет им того, что знает. От нее они не узнают ничего. Так ее научили товарищи. Ее товарищи! У нее было их много. На них можно было положиться! О, если бы она могла быть такой же стойкой, как они. Мысли ее путались: «День победы… наступит день нашей победы. Если бы отец и мать дожили до этого дня. Теперь он уже недалек… День победы приближается… Победа придет… придет…»

Как хорошо, что она одна в камере. Это тоже помогает ей сосредоточиться, не распускаться. Но и это продолжалось недолго. Однажды она услышала шаги, приближающиеся к двери ее камеры. Она подумала, что за ней снова пришли: «Неужели опять пытки?»

Дверь открылась. Нет, это было что-то другое… Сперва она увидела прыщавого агента, которого звали Белдие. Но он был не один. Вместе с ним в камеру вошли ее знакомые Ольга и Алина. Значит, их тоже арестовали. Как видно, арестован и товарищ Бербекару.

Прыщавый агент втолкнул вновь прибывших в камеру, запер за ними дверь и удалился. Она с ужасом подумала, что даже теперь ей придется молчать. Она ничего не скажет ни Ольге, ни Алине: не исключено ведь, что их подслушивают. Она помнила рассказы бывших политических заключенных о коварных методах сигуранцы. У стен есть уши. Иногда эти уши сделаны из металла, значит, они могут работать круглые сутки и не уставать.

Ольга и Алина стали ее расспрашивать:

— Тебя избивали?

— Нет.

— Нам бы хотелось дать тебе добрый совет, — сказала Ольга. — Кто знает, может, мы недолго будем вместе, так что слушай нас внимательно.

Сармиза молчала. Она уже твердо решила про себя, что будет молчать. Ольга продолжала тихо, как будто поверяла ей великую тайну:

— Расскажи им все, что знаешь. Назови имена товарищей из своей группы, они ведь все равно знают эти имена. Они все знают. Так что ты только напрасно будешь упрямиться.

Сармиза продолжала молчать. Она лишь внимательно поглядела Ольге в глаза. Ей уже все было ясно: ни Ольга, ни Алина не были ее товарищами. Нет-нет, это были именно они, Ольга и Алина, которых она знала давно. Все это происходило наяву. Да, это они — Ольга и Алина. И все же то, что они говорили, казалось ей каким-то кошмаром.

— Ты слышишь, Сармиза? Ты должна дать им список своей ячейки. Они его и так знают. Они просто хотят тебя проверить. Ты только зря терпишь пытки.

— Я не понимаю, что вам нужно, — сказала она. — Я вас вижу первый раз в жизни. Я просто не понимаю, что вы от меня хотите.

— Товарищ Сармиза…

Она нахмурилась и сказала резким тоном:

— Я вам не товарищ. Не понимаю, почему вы называете меня товарищем. Я никогда вас не видела. Я ничего не знаю. Я не знаю, за что меня арестовали и привезли сюда. Я не знаю, за что вас посадили сюда, в эту камеру. Чего вы от меня хотите? Мне нечего вам сказать. Я вижу вас первый раз в жизни.

Ольга и Алина не сдавались. Они пытались вызвать ее на откровенность, но Сармиза молчала. Для нее теперь все было ясно: те, кого она когда-то считала стойкими товарищами, не выдержали полицейских пыток и предали. А может быть, подумала она с омерзением, может, они никогда и не были товарищами? Может, они с самого начала занимались тем, чем занимаются теперь? Как бы то ни было, ясно одно: теперь они помогают сигуранце. Может, и другие тоже предали? Может быть, и Бербекару? Слишком часто случались провалы. Иногда целые ячейки оказывались арестованными. Сигуранца как будто заранее знала, где искать подпольную литературу, где назначаются явки… От этих мыслей ей стало грустно, и она расплакалась. Но быстро взяла себя в руки: ей нельзя плакать! Она не плакала, когда ее избивали, плакать стыдно, настоящие коммунисты не плачут. Она вытерла слезы. Но как быть с мыслями? Не сотрешь мысли платочком. Ужасная, страшная мысль возвращалась к ней, терзала ее душу, назойливая, неотвязная. Ольга, Алина, а может, даже и Бербекару предали. Партия в тяжелом положении. Все удары направлены против нее, против партии. Она — главная мишень врага. И в партии есть слабые люди, которые не перенесли испытаний. В трудный час они не выдерживают. Но есть и другие. Есть люди, которые сумеют выдержать все. Рано или поздно они победят. Ее отец был одним из них, но он погиб в пути. И мать ее была такой. Она тоже погибла. Вот именно потому, что и отец и мать погибли, ей нужно выстоять и выжить. Она обязана дождаться победы…

На другой день Ольгу и Алину убрали из камеры. Они уже почти не скрывали, зачем их подсадили к ней. Они пытались разговаривать по-разному. Сначала задушевно, притворяясь искренне озабоченными ее судьбой. Потом цинично. Не помогло ни то, ни другое. И они ушли, пообещав вернуться.

После их ухода ей стало легче. Одиночество!.. Теперь оно казалось ей счастьем. Дикие мысли приходили ей в голову: «Если б я могла остаться здесь в полном одиночестве до окончания войны, до окончания войны… В полном одиночестве… До окончания войны… До того, как снова взойдет солнце…»

Но через два дня в камере снова появилась Ольга.

— Что вам от меня нужно? Я вам уже сказала, что не знаю вас. Я не понимаю, о чем вы все время толкуете. Мне не о чем с вами разговаривать.

— Я пришла от товарища Бербекару. Он советует тебе не упрямиться. Он приказал, чтобы ты открыла им все, что знаешь. Он считает, что это может облегчить положение товарищей. Если ты все скажешь, их пощадят. Товарищ Бербекару говорит, что теперь самое главное — спасти людей. Надо выждать и спасти людей. Так говорит товарищ Бербекару.

— Я не знаю, про что вы толкуете. Я знать не знаю никакого Бербекару. Какое все это имеет ко мне отношение? Я понятия не имею ни о каком Бербекару…

Еще несколько раз в течение недели к ней в камеру приводили Ольгу и Алину. Они все пытались ее уговорить, но она держалась стойко. Убедившись, что зря теряют время, Ольга и Алина решили воздействовать на нее другим способом:

— Ну хорошо, мы раскроем тебе все карты. Да, мы не вытерпели пыток. Мы все рассказали. И выполняем теперь их задание. Но подумай о том, что будет на суде. Ты будешь все отрицать, а мы все расскажем. Мы скажем, кто ты… Что же будет? Ты только погубишь себя и других товарищей. А ведь самое главное — это как-то пережить тяжелое время. Додумай!

— Я вас не знаю и знать не хочу. Я не знаю никакой ячейки и понятия не имею, о чем вы тут толкуете. Я не знаю никакой партии. Чего вы от меня хотите?

На суде она держалась точно так же и все отрицала. Это не помешало военному трибуналу приговорить ее к пяти годам тюрьмы. День победы застал ее в женской тюрьме «Мисля».

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Клементе Цигэнуш первую ночь спал спокойно. Наутро он выглядел уже совсем не так, как вчера вечером. Даже выражение лица у него было другое. Он держал в руках руку Сармизы и играл ею, как это делают маленькие дети. Время от времени он целовал пальцы Сармизы с нежностью, которую вряд ли кто-нибудь из знавших этого человека мог в нем заподозрить. На пальцах Сармизы были заметны следы давних ожогов.

Роза Калеб тоже была в палате. Она собиралась сделать больному очередной укол.

Цигэнуш сказал:

— Сарми, ты знаешь, о чем я подумал?

— Откуда мне знать? Я ведь не умею читать мысли.

— Я подумал о том, что ты любишь танцевать. Ведь верно?

— Верно, люблю.

— Ведь из-за этого мы и познакомились. Верно?

— Да. Это было в Галаце.

— А потом мы с тобой встречались и в других местах и там тоже танцевали. Верно?

— Да. Но я не понимаю…

— Чего?

— Что ты хочешь сказать? Ты начал: «Я подумал…» О чем ты подумал?

— Я подумал о том, что мы с тобой еще будем танцевать.

— Как?

— Ну, уж это моя забота. Но я обещаю тебе: мы еще будем танцевать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Неожиданная встреча с Розой Калеб, посещение больницы, где лежал Клементе Цигэнуш, мучительные и горькие воспоминания, вызванные встречей с Розой, — все это выбило меня из колеи. Я вдруг почувствовал, что безумно устал. Едва очутившись в комнате, которую мне отвели в уездном комитете, я лег и сразу же заснул тяжелым сном, словно провалился куда-то в небытие. Приходил Орош и снова ушел. Но я ничего не слышал. Обычно я просыпаюсь от малейшего шороха, но на этот раз спал как убитый.

Проснулся я на рассвете и услышал вой ветра. Кровать Ороша была не застелена. Значит, он ночевал здесь. Я встал и, подойдя к окну, увидел почти черное небо, ветер гнал облака, и похоже было, что вот-вот снова на землю обрушится дождь. Я решил побриться, достал бритву и зеркальце. Из зеркала на меня глянуло желтое, похудевшее лицо измученного, больного человека. У меня ничего не болело, и все-таки я выглядел больным. Может, я и в самом деле болен? Ведь так много болезней, которые обнаруживаются слишком поздно. Может, и меня уже точит такая болезнь, а я еще ничего не знаю? Нет, нет… Это все страхи. Я чувствую себя хорошо. Я здоров, совершенно здоров.

Одеваясь, я забыл о своих мрачных мыслях и думал только о том, что мне предстоит сделать за день. Вы заметили, как быстро рассеиваются мрачные мысли, если у вас впереди много дел?

Выходя из комнаты, я столкнулся с Орошем. Мы вместе вошли в его кабинет, и он тотчас же окунулся в привычную деятельность — звонил куда-то по телефону, назначал какие-то встречи, записывал что-то в свой блокнот. У него не было времени даже на то, чтобы поднять голову. Он так ни разу на меня и не посмотрел. Но вот он ответил кому-то по телефону:

— Что нового в Блажини? Все хорошо? Не беспокойтесь, товарищи, мы вас не забыли. Да, он приедет. Через два-три часа он будет у вас…

Я понял, что речь идет обо мне. Значит, мне предстоит новая дорога. Орош повесил трубку, взглянул на меня и озабоченно спросил, не заболел ли я.

— Нет, нет, все в порядке, я чувствую себя прекрасно. А что нового в уезде?

— Новости есть. И плохие и хорошие. Я рад, что до выборов осталось всего двадцать четыре часа. Наконец-то приближается тот долгожданный день, ради которого мы так стараемся: еще двадцать четыре часа, только двадцать четыре часа… Хотя иногда и двадцать четыре часа могут показаться длиннее года.

— Как вы думаете, избиратели придут голосовать?

— Думаю, что в селах процент голосующих будет большой. Несмотря на погоду. Погода, скорее всего, будет скверная. На севере, в Осике и у подножия гор, уже сейчас идет дождь со снегом. Такое не часто бывает в это время года. Дождь со снегом…

Меня не очень интересовала погода. Я думал о людях.

— Вероятно, не обойдется без инцидентов?

Орош усмехнулся:

— Разумеется. Инциденты будут. Но я принял меры. Провокаторов утихомирят.

— А если они не утихомирятся?

— Тем хуже для них.

Мне не понравилась эта фраза. Но я не стал углубляться в эту тему. Орош познакомил меня с последними распоряжениями, полученными из Бухареста. Нам принесли два стакана горячего чая и по кусочку черствого хлеба. Мы выпили чай и съели хлеб. Такой завтрак стал для меня уже привычным. Когда от хлеба не осталось ни крошки, я спросил:

— Куда мне сегодня?

— Я думал, ты уже и сам догадался, — сказал Орош. — Надо ехать в Блажинь. Там будут голосовать и кулаки из Темею. Мне сообщили, что они готовят какое-то выступление. Я уже принял меры. Сообщил куда следует. Однако не худо, чтобы и ты оказался там, особенно в первые часы голосования. Если кулаки попробуют выступить, они это сделают утром.

— Ты уже принял меры? Какие меры? Уж не распорядился ли ты кое-кого арестовать?

Орош внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Не беспокойся. Никто не арестован. Я принял другие меры — превентивные. Не беспокойся, законы мы соблюдаем. Но неужели ты хочешь сидеть сложа руки и спокойно ждать, пока они нас кастрируют?

— Нет, конечно. Но какие тут могут быть превентивные меры? Что это значит?

— Это означает, помимо всего прочего, что тебе нужно немедленно ехать в Блажинь. Поговори с людьми. Разъясни им еще раз то, чего они не понимают. Если увидишь на месте что-нибудь важное, немедленно звони мне.

— Ладно. Еду. В Блажини буду действовать смотря по обстоятельствам. Попробую все-таки обойтись своими силами…

— Я в этом не сомневаюсь. Ты поедешь на нашей машине. На всякий случай я дам тебе провожатого — одного из Гынжей, помнишь, того блондина, который сопровождал нас в Осику.

— Итак, я могу отправиться?

— Машина и Гынж тебя ждут.

— Как, по-твоему, мне лучше вернуться к вечеру и переночевать здесь, а утром снова ехать в Блажинь? Или лучше заночевать там?

— Делай как знаешь. Но я бы остался ночевать там. Местные власти предупреждены, они отвечают за твою безопасность.

Мне почему-то казалось, что он хочет что-то добавить, но не решается. Может, ему не позволяют инструкции, полученные из Бухареста? Неужели партия мне не доверяет? Что бы там ни было, он молчал.

На улице меня ждала знакомая машина. Шофер тоже был мне хорошо знаком. Это был Динка И. Динка, тот самый, который был в войну танкистом и считал свое нынешнее дело пустячным и несерьезным занятием. Рядом с ним сидел Гынж. Едва мы тронулись, он спросил:

— Ты проверил свой пистолет, товарищ?

— Да, — ответил я кратко.

Но Гынж не удовлетворился этим ответом:

— А ты его зарядил? Бывает, что человек револьвер проверил, а зарядить его забыл.

Я ответил уже с некоторым раздражением:

— Не беспокойся. Мой револьвер заряжен. Только я не думаю, что он мне сегодня понадобится. Надеюсь, обойдется и без него.

— На бога надейся, а сам не плошай, — сказал Гынж усмехаясь. — Я тоже надеюсь, что все обойдется… И все же прошу тебя, держи пистолет наготове.

Сделав это многозначительное замечание, Гынж ласково погладил какой-то сверток, спрятанный у него под плащом.

Я спросил:

— Что это у тебя там, под плащом? Уж не взял ли ты с собой кошку?

Гынж усмехнулся:

— Кошку? Нет, я не брал с собой никакой кошки. Кошки приносят беду. По крайней мере в наших краях есть такое поверье.

Говоря это, он приоткрыл плащ и показал мне какой-то мешочек, словно желая доказать, что это и в самом деле не кошка. Я спросил:

— Что это у тебя? Еда?

Он снова ухмыльнулся и ответил:

— Какая там еда! Где ее возьмешь? Это всего-навсего гранаты — ручные гранаты. Товарищ Орош поручил мне охранять тебя как зеницу ока…

И тут я отчетливо услышал выстрелы. Они раздались где-то совсем близко. В следующее мгновение прозвучал громкий хлопок, будто лопнула шина. Наш автомобиль свернул с дороги и сполз в кювет. Все это произошло так быстро, что мы даже не успели опомниться. Шофер громко выругался и сказал:

— Все. Мы остались без задних колес. Они прострелили нам шины.

Гынж выскочил из машины, взяв с собой свои мешочек. Выстрелов больше не было, но Гынж залег в кювет и крикнул:

— Быстрее идите сюда! На нас напали!

Я тут же последовал этому совету. Однако наш водитель не обратил внимания на предостережение Гынжа и, открыв капот машины, стал проверять, в порядке ли мотор. Раздался еще выстрел, и пуля угодила в капот, чуть не задев нашего водителя. Тот оглянулся и крепко выругался. Гынж снова крикнул:

— Давай сюда, товарищ! Быстрее!

Снова прозвучал выстрел. Водитель одним прыжком оказался рядом с нами и пригнул голову. Кювет был до половины заполнен жидкой грязью, но нам было не до этого. Мы молча лежали в кювете и прислушивались к шуму ветра.

Водитель сказал:

— Наверно, это какие-то случайные бродяги. Их трое-четверо, не больше. С тех пор как кончилась вой на, тут много бродит всяких воров и босяков с оружием.

Справа и слева от дороги простирались голые поля, лишь кое-где торчали кустарники. За полями виднелись невысокие холмы, покрытые мелкие лесом. Стреляли, как видно, из-за кустарника. Но откуда именно, было трудно определить. Отвечать на стрельбу пока не имело смысла. Водитель вынул револьвер и хотел сделать несколько выстрелов «для острастки». Но Гынж его остановил:

— Ты только выдашь, где мы находимся. Может, у них тоже есть гранаты, тогда нам несдобровать.

— Что же нам делать? — спросил шофер. — Так и будем здесь торчать в грязи и ждать? Чего ждать? Мы же не каменные…

— Придется торчать здесь до тех пор, пока на шоссе не появится какая-нибудь машина. Или пока мы не убедимся, что они оставили нас в покое.

— А ты думаешь, они оставят нас в покое?

— Я ничего не думаю. Я буду ждать и действовать до обстоятельствам.

Мы решили рассредоточиться. Я пополз в одну сторону, водитель — в другую. Гынж, оставшийся на прежнем месте, снял свою кушму и осторожно высунул ее из кювета. Почти одновременно раздалось два выстрела. Теперь мы видели, откуда стреляют, и засекли место. Гынж снова лег на дно кювета, вынул из своего мешка гранату, снял чеку и бросил гранату в сторону стрелявших. Раздался взрыв, и до нас донесся стон. Впрочем, мы не были вполне в этом уверены. Но, когда дым рассеялся, мы увидели трех людей с винтовками. Они бежали в сторону ближайшего леса, бежали зигзагами, как полагается при перебежках под огнем. Как видно, служба в армии для них не прошла даром. Наш водитель тут же выстрелил, но убегавшие были уже на расстоянии, недосягаемом для револьверного выстрела. Добежав до первого укрытия, они снова залегли и открыли огонь. По команде Гынжа мы приникли к земле, и пули пролетели над нашими головами, никого не задев.

На всякий случай мы решили все-таки прочесать тот кустарник, откуда они стреляли в первый раз. Это было правильное решение, потому что мы обнаружили там двух человек, задетых разрывом гранаты. У одного была страшная рана на шее, другому осколки угодили в живот. Один был мертв, другой еле дышал, но и он был безнадежен. Мы обыскали их. Документов у них не было, но у обоих были деньги. Гынж сказал:

— Ясное дело: бандиты. Судя по одежде, они из Верхней Молдовы. Оружие возьмем себе, а деньги сдадим властям. Пока за ними не приедет кто-нибудь из Телиу, пусть остаются здесь. Теперь им уже никто не может причинить никакого зла…

Мы оставили их в кустарнике. Ветер крепчал. Начал накрапывать дождь. Мы вернулись к машине, и водитель стал осматривать простреленные шины.

— Запасных колес у меня нет, — сказал он, — но есть несколько кусочков резины и клей. Надеюсь, мне удастся как-нибудь залатать их. Есть и насос. Может, за час управимся.

Дождь накрапывал все сильнее, и я еще раз порадовался, что у меня есть кожаный плащ и сапоги на толстой подошве. Мой спутник Гынж тоже был хорошо защищен от дождя: армяк из толстого сукна, кушма из овечьего меха и прочные сапоги. Такие же, как у меня. Он спрятал мешочек с гранатами в машину и подошел ко мне.

— Эти бандиты вполне могли нас прикончить. Как пить дать. Смешно, верно?

Но я не находил в этом ничего смешного. Однако Гынж сказал это так весело, что заставил меня рассмеяться.

— Конечно, могли бы. Когда мы выскочили из машины, вот тогда все и решилось: их смерть и наша жизнь.

— А кто же так решил?

— Судьба, — сказал я. — Кто ж еще?

— Значит, ты веришь в судьбу? Но ведь ты коммунист! И все-таки веришь в судьбу?

— А почему бы и нет?

— Мы слышали, что коммунисты не верят ни в судьбу, ни в бога, ни в любовь…

— В бога точно — не верят. Но при чем тут любовь?

Я рассмеялся.

Рассмеялся и Гынж:

— Если бы эти бандиты пристрелили нас, мы бы уже не вели сейчас этот разговор. Все вопросы о боге и о судьбе разрешились бы на практике… Давай-ка лучше закурим. С самого отъезда меня дразнит запах табака. Чую, что у тебя в кармане настоящие сигареты.

Ветер мешал закурить, и мы зашли за кузов машины. Ветер и дождь гасили и спички и сигареты. Но наш шофер не боялся ни ветра, ни дождя. Он расселся посреди дороги со всеми своими инструментами и спокойно, неторопливо делал свое дело. Он насквозь промок, весь был облеплен грязью, непрестанно ругался, но упорно продолжал чинить шины.

— Почему ты проклинаешь дождь? — спросил Гынж шофера. — Лучше б ты проклинал бандитов, которые в нас стреляли!

— Они уже мертвы. А с мертвыми у меня нет никаких счетов. Мертвых проклинать нельзя.

— Еще немного, и мы были бы мертвыми… Мы, а не они…

Мы курили, с наслаждением затягиваясь; пока водитель закончил свою работу, мы успели выкурить почти половину моего запаса сигарет. Так бывало всегда, когда меня сопровождал этот Гынж: он редко просил закурить, но если уж попросит, дымит не переставая. А я за ним.

Наконец ремонт был закончен, и мы сели в машину. Вдруг неподалеку раздался шум мотора, на шоссе показался военный грузовик. Шофер грузовика узнал нашего водителя и остановился:

— Что с тобой, Динка? Авария?

— Да нет, ничего особенного.

— Помочь тебе?

— Спасибо, уже не надо. Вот если бы ты оказался тут чуть пораньше…

Наш водитель вдруг как-то особенно многозначительно спросил:

— Товарищ Негуц, ты что везешь?

— Ничего особенного — несколько кусков ситца и два мешка с крестьянскими лаптями…

— Куда? В Блажинь?

— Нет, в Темею. Я должен передать это примарю Темею.

— От кого?

— От господина Цепою. Он посылает это в дар беднякам Темею.

— Ясно… Значит, это они тебя поджидали.

— Кто они?

— Бандиты, которые нас обстреляли.

И наш шофер рассказал, своему товарищу о том, что произошло на дороге. Потом он повел его туда, где лежали тела убитых. Негуц сказал:

— Слава тебе господи, пронесло. Пули братьев Кэицэ предназначались для меня. Это точно.

— Ты знаешь убитых?

— Еще бы! Это братья Кэицэ из Бродина. Они еще до войны сидели в тюрьме за бандитизм. Я знал, что они орудуют где-то на севере нашего уезда…

Мы решили дальше ехать вместе: наша машина впереди, а Негуц за нами.

Прежде чем тронуться в путь, Гынж затеял длинный разговор с Негуцем. Он обругал его за то, что тот поехал один и не взял с собой никакого оружия. Но Негуц не верил в оружие. Он верил в судьбу.

— Зачем мне оружие? Все равно от судьбы не уйдешь. Вот я сижу за рулем и гляжу на дорогу. А с шоссе кто-то незаметно целится и посылает в меня пулю. Ну скажи, чем тут поможет мне оружие?

— На войне ты небось рассуждал иначе?

— Вот на войне-то я и понял, что к чему. Я был водителем танка. И точно выполнял все приказания своего командира. Командир с бойцами видели, что делается кругом, они вели бой, стреляли, а я сидел за рулем и видел только то, что было у меня перед глазами. Мой танк горел семнадцать раз. Вернее сказать, я был водителем семнадцати танков. И все они сгорели вместе с экипажем. А я остался жив. Каждый раз, когда мой танк загорался, мне каким-то чудом удавалось выскочить из него. Я отползал на брюхе до ближайшего убежища и оставался жив. Два раза меня контузило, но, как видите, я жив…

Гынжу этот рассказ совсем не понравился:

— Притворялся мертвым? Вишь какой храбрец. Быть живым и строить из себя мертвеца, да еще на поле боя…

Водитель Негуц не обиделся и даже не обратил внимания на тон своего собеседника. Он рассмеялся:

— Многие и сейчас живут так же! Притворяются мертвыми, надеясь, что о них забудут и они переживут трудные времена!

Гынж вдруг подскочил к водителю и схватил его за горло:

— Интересно, что это ты называешь трудными временами? По-твоему, значит, трудные времена начались в тот день, когда мы, коммунисты, захватили власть? Так, что ли?

Я стал разнимать их!

— Хватит! Прекратите! У нас нет времени на ссоры. Оставь это до другого раза. Нам надо ехать. Как-нибудь в другой раз встретитесь. Тогда и будете ссориться, сколько вашей душе угодно. А сейчас нам не до того.

Гынж с трудом поддавался моим уговорам. Он заявил, что Негуц — типичный классовый враг и что не мешало бы его прямо сейчас арестовать, связать и отвезти в Блажинь.

— А грузовик? Кто поведет грузовик?

Да, это вопрос. То-то и оно, что некому везти эту развалину. Делаем революцию, а на каждом шагу сталкиваемся со всякими ничтожными затруднениями. Взять хотя бы этот несчастный грузовик. В самом деле, кто же тогда поведет грузовик?

Гынж продолжал ораторствовать в том же духе, тут Негуц вспылил и стал кричать, что Гынж никакая не власть. Кто он, собственно, такой? Какое он имеет право арестовывать людей?

Гынж рассвирепел:

— Я тебе покажу, где мое право. Мое право — это революция. Я действую от имени народа.

С огромным трудом я успокоил их и развел по машинам.

Наконец мы тронулись в путь. Дорога становилась все хуже. Она вся была залита водой. В сущности, мы не ехали, а плыли по ней. Мы — впереди, а за нами двигался грузовик водителя Негуца, везшего дары боярина Целою. Итак, Цепою собирался купить голоса избирателей, заплатив за них дефицитными товарами. Такая плата была, конечно, посущественней, чем денежные купюры. Кто теперь не нуждается в полотне, ситце или в крестьянских постолах? Но, может, Негуц везет не только ситец и постолы? Может, в грузовике спрятано еще кое-что? Впрочем, какое у меня право подозревать Негуца? Человек этот был на войне и чудом избежал смерти. Он был и на Восточном и на Западном фронте, в последние месяцы войны он дрался против гитлеровцев. По его словам выходило, что после демобилизации он достал где-то поломанный, брошенный немцами военный грузовик, долго с ним возился, пока не привел его в порядок, и зарабатывал на жизнь, развозя по уезду разные товары. Какое у меня право подозревать этого человека? Впрочем, сейчас такие времена, что каждый кажется подозрительным…

Гынж все еще не успокоился. Он ерзал на своем месте и все наклонялся ко мне, как будто собираясь сообщить что-то важное, но не решался. Мнение Гынжа было мне ясно. Я спросил нашего шофера:

— Как ты думаешь, Негуц сказал правду?

— Он говорил всякое. Про что вы спрашиваете?

— Ну хотя бы про семнадцать подбитых танков. Это правда?

— Да, это он не выдумал. Многие уже не раз слышали эту историю.

— А вам случалось покидать горящий танк?

— Случалось. Правда, не семнадцать раз. Мой танк подбивали всего только четыре раза… Три раза его подбивали русские, а в четвертый раз — немцы.

— Почему так получилось?

— Потому что на немецком фронте я пробыл всего несколько недель. Потом меня ранило, и я оказался в госпитале, в глубоком тылу. Меня ранило в ногу, я чуть было не остался без ноги.

— А теперь все в порядке?

— Когда идет дождь, нога болит. Да и приближение холодов она тоже чувствует.

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

— Товарищ кандидат, у вас еще есть сигареты?

— Есть.

— Не забудьте и про меня, товарищ кандидат.

Я достал пачку и, разделив оставшиеся сигареты на три части, одну отдал водителю, другую Гынжу, третью оставил себе. Гынж закурил с таким видом, будто не курил уже много лет.

Выкурив первую сигарету, Гынж не утерпел и принялся за свое:

— По-моему, надо бы остановить машину, связать Негуца и отвезти его в Блажинь.

Он говорил с такой злобой, что мне стало не по себе. Я спросил:

— Уж не собираешься ли ты его прикончить?

— Уж не упрекаешь ли ты меня, товарищ кандидат, что я прикончил тех двух бандитов?

— Нет… Там были другие обстоятельства. Бандиты стреляли в нас, и ты ответил огнем. И братья Кэицэ погибли. Мне их тоже жаль. Но тут никакой вины за тобой я не вижу. Но Негуц-то при чем? Чем провинился Негуц? Что он сделал противозаконного?

Гынж повернулся ко мне и, глядя мне в глаза, сказал:

— Чем провинился Негуц? А вот давайте остановимся и обыщем его грузовик. Тогда вы убедитесь, что я прав, и сразу поймете, в чем провинился Негуц. Увидите, что у него в машине, так небось перекреститесь…

Я попробовал отделаться шуткой:

— Вряд ли я стану креститься. Давненько я уже не крестился.

Дорога свернула в лес.

Гынж продолжал упорствовать:

— Сейчас самое время остановить грузовик. Здесь самое подходящее место для обыска. Вот здесь нам и надо обыскать грузовик господина Негуца.

— Потерпи. С таким же успехом мы можем обыскать грузовик и в Блажини. Хотя, если говорить правду, у нас нет на это никакого права…

— Как будто в этом дело! Сейчас важнее другое: не дать врагу действовать. Старые порядки умерли, а новых еще нет. Сейчас надо глядеть в оба!

Это было справедливо. Гынж был совсем не такой простак, каким казался с первого взгляда. Он много поездил по стране, много пережил. Видно, он не зря так твердо стоял на своем.

Мотор продолжал тарахтеть, ветер все свистел, а мы все спорили и курили. Когда мы выкурили свои сигареты, наш водитель вдруг обернулся к нам и спокойно сообщил, что позади нас уже нет никакой машины.

— А грузовик Негуца?

— О нем-то я и говорю. Грузовик исчез.

— Давно?

— Эдак с полчаса назад, не больше.

— Почему ты нам сразу не сказал?

— Уж больно вы были увлечены своим разговором. Мне не хотелось вас прерывать.

Хотя в создавшейся ситуации вовсе не было ничего смешного, я не удержался и захохотал. Это окончательно взорвало Гынжа:

— Остановись! Эй, ты!.. Слышишь? Остановись и поверни назад.

Шофер Динка остановил машину. Мотор заглох. Мы прислушались, но ничего, кроме завывания ветра, не услышали. Водитель спросил:

— Поворачивать?

— Да, — решительно сказал я.

Гынж был очень доволен моим ответом.

— Вот теперь вы увидите, что за человек этот Негуц… Своими глазами увидите, кто был прав.

Шофер развернулся, и мы поехали обратно.

Минут через двадцать мы увидели грузовик. У него лопнула шина, и шофер ее уже почти починил. Когда мы подъехали, он устанавливал колесо и готовился продолжать свой путь. Гынж был явно разочарован. Он успел шепнуть мне на ухо:

— А я думал, что он сбежал…

Я сказал Негуцу:

— Поезжай вперед. Если что случится, мы поможем.

— Спасибо, — сказал Негуц. — А то моя повозка дышит на ладан.

Он включил мотор. Мы ехали за ним шагах в пятидесяти. Гынж насупился и молчал. Я протянул ему сигарету из моей доли.

Дождь усилился. Ветер тоже стал сильнее. Скоро лес кончился, дорога пошла между рыжими голыми полями. Гынж докурил свою сигарету и мрачно жевал окурок. Вдруг он обернулся ко мне и сказал:

— Товарищ кандидат… А все-таки Негуц что-то прячет в своем грузовике. Вы заметили? Когда он сел за баранку, чтобы ехать впереди нас, у него было такое выражение лица, словно он радуется, что ловко провел нас.

Наш водитель сказал:

— Точно, прячет! Пушку, а может, и целую батарею. Батарею вшей он там прячет, вот что. Все свое богатство: грош в кармане да вошь на аркане.

Но Гынж твердо стоял на своем:

— Тут не до шуток. Сейчас не время шутить.

— А почему не время? Разве шутки запрещены? Не запрещены. Стало быть, я могу шутить, сколько мне заблагорассудится.

Так они переругивались, то ли в шутку, то ли всерьез.

Я не вмешивался. Ветер стал стихать, дождь тоже пошел на убыль. А скоро и совсем прекратился. Из-за туч выглянуло солнце, и все вокруг чудесно изменилось. Даже шоссе, резко освещенное солнцем, стало совсем другим. Только идущая впереди колымага Негуца была такой же, как прежде; при свете солнца она даже показалась мне еще более старой и жалкой.

Дорога внезапно свернула вправо, и мы увидели первые домики Блажини. Я не говорил Негуцу, где остановиться, думая, что он и сам догадается затормозить перед примарией. У калиток и заборов стояли женщины и о чем-то между собой переговаривались. Тут же играли босоногие детишки. У корчмы мы увидели и группу мужчин. Грузовик Негуца промчался мимо них на большой скорости, обдав их грязью. Гынж вдруг закричал:

— Негуц удирает! Я так и думал!.. Негуц пытается уйти от нас!

Я попробовал его успокоить:

— Не волнуйся. Мы его догоним.

Гынж набросился на водителя:

— Скорее! За ним! Догони его! Слышишь? Сейчас же догони! Ну? Быстрее!

Центральная улица села, по которой мы ехали, была вся в колдобинах. В погоне за Негуцем мы тоже промчались на полном ходу мимо корчмы и примарии и тоже обдали грязью столпившихся там людей. Кто-то помахал нам рукой, Динка хотел затормозить и угодил в огромную яму. Все обошлось сравнительно благополучно. Водитель и Гынж получили лишь несколько царапин. Водитель выскочил из машины и стал осматривать мотор, а Гынж бросился бежать, будто всерьез решил догнать пешком удаляющийся грузовик Негуца. Вскоре он опомнился и вернулся к нам.

— Сбежал подлец! Сбежал все-таки!

Водитель Динка подал совет:

— Надо позвонить в примарию Темею!

— Позвонить в Темею? — саркастически переспросил Гынж. — Так он же как раз туда и едет. Именно туда он и везет оружие, которое спрятано в его грузовике. Кулакам из Темею нужно оружие.

— Откуда ты знаешь, что он везет оружие? — спросил я.

— Откуда, откуда… Неважно откуда. Я уверен, что это так и есть. Если там у него нет оружия, почему же он смылся?

Тем временем вокруг нашей машины стал собираться народ. Сразу объявились острословы и насмешники:

— Негуцу вы можете только соли на хвост насыпать…

Я отправился в примарию, позвонил в Телиу, связался с Орошем и рассказал ему про все, что случилось с нами в пути. Он выслушал меня и сказал:

— Жди у телефона. Через четверть часа я позвоню в Блажинь. Не отходи от телефона.

В ожидании звонка я разговорился с нотариусом, тем самым, который так искренне оплакивал смерть Мардаре.

— У нас люди настроены хорошо, — сказал он. — Все будут голосовать за коммунистов. Все до единого. У нас ведь тут все бедняки. А вот в других селах дело обстоит иначе. В других селах положение сложное. Очень сложное… Заранее ничего сказать нельзя.

Я слушал его и думал о своем. Партия послала меня в Телиу с заданием выставить свою кандидатуру в парламент и победить на выборах. Меня не спросили, хочу ли я ехать в Телиу. Мне сказали: так надо. И я поехал. И вот до выборов остался один день. Выйду ли я победителем? Может быть, и выйду. Но полной уверенности у меня не было. Могу и проиграть. Впрочем, суть не в том. Меня мучило другое: все ли я сделал, чтобы выиграть битву?

Я был одним из тех интеллигентов, которые пришли в партию, искренне желая принять участие в преобразовании мира… Но кто знает: может, прежде чем менять мир, нам нужно было попытаться изменить себя? Некоторые мои знакомые, которым я задавал этот вопрос, смеялись.

— Ты романтик, — говорили они. — Ты как был романтиком, так и остался. Теперь нужно другое. Смотри в оба: жизнь может помчаться вперед так быстро, что выкинет тебя из тележки…

Я спросил одного из них:

— Почему ты вступил в партию?

И человек этот, поэт Лучиан Бою, ответил мне с обезоруживающей искренностью:

— Как это почему? Да потому что лучше быть у власти, чем в оппозиции. Если тебе этого мало, я могу назвать еще несколько причин: потому что я хочу сделать себе имя. Потому что хочу жить лучше, чем живут другие. Потому что хочу жениться на красивой женщине.

— У тебя уже есть какая-нибудь на примете?

— Ну да! Это жена одного моего друга — роскошная женщина. Я давно уже живу с нею, а теперь она наконец уйдет от мужа и выйдет за меня.

— А как быть с моралью?

— Я же тебе говорил: ты неисправимый романтик. А теперь могу еще добавить — ты и дурак… Да, да, дурак! В самом прямом смысле этого слова. Что ж, по-твоему, коммунист не имеет права на личное счастье?

— Разве я об этом?

— А для меня счастье в этом и состоит. Счастье в том, чтобы иметь все, что пожелаешь. Хорошую еду, одежду, красивую женщину…

— Я не могу разделить твои взгляды, коллега.

— Да потому, что ты романтик. Романтик и дурак.

— Но ведь именно так рассуждают буржуи. Чем же мы от них отличаемся?

— Величием нашей цели…

Сколько ни плачь ты, сколько ни рыдай,

Мертвый не встанет уже из могилы,

Мертвый не встанет уже из могилы…

Нотариус села Блажинь, который ждал вместе со мной звонка из города, вдруг спросил:

— Что нам делать с вдовой Мардаре, товарищ? Что нам с ней делать?

— А что случилось?

— С тех пор как погиб ее муж, она места себе не находит. Она бродит по селу днем и ночью со своими детьми. Ходит из дома в дом… И лошадь… Несчастная лошадь Мардаре с отрезанными ушами ходит за ними следом. И все они не едят, не пьют. Ни лошадь, ни дети, ни вдова. Ставишь перед лошадью ведро в овсом — не ест. Вот они…

Толпа, стоявшая перед примарией, расступилась, и в образовавшемся проходе появилась вдова Мардаре с младенцами на руках. Она смотрела прямо перед собой, как смотрят слепые. А ведь она не была слепой. Впрочем, наверно, ее зрение все же ослабло. Это бывает от сильного потрясения. Это пройдет… Войдя в примарию, вдова обернулась. Лошадь шла за ней следом, но, дойдя до двери, остановилась. При виде меня у вдовы Мардаре на какое-то мгновение просветлело лицо. Но только на мгновение, она тотчас же снова нахмурилась. Она подошла ко мне вплотную, и тут я увидел, что глаза ее совершенно безумны. На нотариуса, который с жалостью следил за ней, она даже не поглядела. Она смотрела только на меня, на кандидата.

— Кто будет растить моих детей, — заговорила она, — кто их вырастит? А кто позаботится о лошади? Ты?.. Ты приехал сюда и всех нас погубил. Из-за тебя умер мой Мардаре. А теперь я слыхала, что умерли и другие. Из-за тебя. Слышишь, это из-за тебя я осталась вдовой. Из-за тебя, из-за вас, из-за коммунистов, остались сиротами мои дети. Как мы будем жить? Кто нас будет кормить?

Крестьяне, стоявшие во дворе примарии, услыхав голос вдовы, подошли к двери. На их лицах было написано жадное любопытство. Мне, наверно, нужно было что-то сказать. Но что тут скажешь?

— Из-за тебя умер мой муж, мой кормилец Мардаре, — продолжала вдова. — Он умер, чтобы ты стал депутатом. Он умер, чтобы ваша партия пришла к власти. Ты говорил, что вы, коммунисты, сделаете нас счастливыми. А кто вас просил об этом? Оставьте нас с нашими горестями и бедами. Оставьте нас в покое. Разве мы вас звали? Разве мы просили вас делать нас счастливыми?

Она припирала меня к стенке своим огромным, раздутым от болезни животом.

— Кто вас просил делать нас счастливыми? Кто? Когда? Вы принесли нам смерть. Да, смерть!

Боясь, как бы не было еще хуже, я молчал. Лишь сердце мое билось все сильнее. Но этого никто не видел. Да, сердца моего никто не видел. Я чувствовал себя оплеванным. Я был сам себе противен. Если бы разверзлась земля и поглотила меня, я бы не возражал… Ей-богу, я не стал бы об этом жалеть…

— Смерть принес ты в наше село, Смерть! Смерть!..

В ее словах была какая-то страшная правда. Я это чувствовал, хотя умом понимал, что она не права.

А она все повторяла: смерть, смерть, смерть… Все более слабым голосом, пока слово «смерть» не замерло на ее устах. Я подумал: сейчас она расплачется… Сейчас разрыдается, и ей станет легче.

Я не ошибся. Она расплакалась. Тогда я взял ее за плечи и слегка отстранил от себя. Нотариус помог мне усадить ее на стул. Перепуганные дети окружили мать, словно ей угрожала какая-то опасность. И даже лошадь, которая осталась за открытой настежь дверью, как будто тоже почувствовала, что с хозяйкой происходит что-то нехорошее, и легонько заржала, ударив копытом о порог. В этот миг в дверях показался Гынж. Он на ходу погладил лошадь по холке и направился прямо ко мне. По его лицу я понял, что он принес какую-то неприятную новость.

— Мотор, — сказал он, — мотор у машины совсем сдал. Так что мы теперь без машины. Именно теперь, когда она нам так нужна.

— Ладно, — ответил я рассеянно. — Когда надо будет уезжать, возьмем лошадей.

— Лошадь не машина, — глубокомысленно сказал Гынж. — Нам ведь надо объехать столько сел. Да еще поймать этого бандита Негуца.

Вдова Мардаре понемногу стала успокаиваться. Крестьяне, решив, что представление окончено, начали расходиться. Я посмотрел на часы — прошло уже часа два с тех пор, как я позвонил Орошу, а ведь он обещал перезвонить мне через четверть часа. Может, что-нибудь там случилось у них, в Телиу? Но что могло случиться в этот последний день перед выборами?

К вдове Мардаре подошли две женщины и стали уговаривать ее идти домой.

— Надо же накормить детей. Пошли вместе, мы их накормим. И надо уложить их спать. Пошли, пошли…

Вдова молчала и не сопротивлялась. Она позволила женщинам повести себя к двери. Они вели ее так, будто она была ребенком, еще не умеющим ходить. Когда они ушли, я выглянул в окошко: процессия двигалась в уже установившемся порядке, лошадь замыкала шествие.

Гынж был единственным человеком, на которого, судя по всему, вдова Мардаре и ее ребятишки не производили никакого впечатления. На свете случается многое, и хорошее и плохое. Человек должен относиться ко всему спокойно, не размениваться на мелочи, приберегая все силы своей души для главного.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал голос Ороша. Мне показалось, что голос у него веселый, и я не ошибся.

— Алло… Алло… Прости, что заставил тебя ждать.

— Ладно, — сказал я. — Оставим церемонии. Я понимаю, у тебя столько дел.

Орош рассмеялся.

— Это точно. Дела, дела… Так вот, слушай и запоминай. И выполни все, что я скажу. Во что бы то ни стало. Ясно?

— Хорошо. Я слушаю.

Я сделал знак Гынжу, чтобы он закрыл дверь, а нотариуса попросил выйти из комнаты.

Генеральный инспектор Алистар Мынзу, Мосорел Бэрбуца и Зенобий Бушулянга вызвали по телефону Бухарест из какой-то сельской примарии и подняли тревогу: «В Телиу выборы можно считать проигранными. В некоторых селах крестьяне каким-то непостижимым путем получили оружие и пригрозили пустить его в ход, если им не позволят голосовать, за кого они хотят. Надо принять решительные меры».

Товарищи из Бухареста спросили Ороша:

— Ты берешь на себя ответственность?

— Ответственность? За что именно?

— За выборы. За то, что голосование будет происходить организованно и без помех.

— Да, за это я отвечаю.

— А за голоса?

— Надеюсь, что мы получим большинство.

— Без всяких скандалов?

— Надеюсь…

Орош сказал, что на деле все далеко не так просто, как это может показаться. Он действительно надеялся на победу, но только потому, что за эти дни успел расшифровать весь план врага. Люди, которые попытаются сорвать выборы, теперь ему известны. И они будут обезоружены еще до того, как начнут действовать. Что же касается Негуца и его грузовика, то и это дело уже благополучно закончено. Негуца остановили три Гынжа, которые были в это время в лесу неподалеку от Темею. Увидав грузовик, который мчался на полной скорости, они заставили его затормозить. Какие товары оказались в грузовике? Обычные: винтовки, револьверы и даже один старый немецкий пулемет.

После разговора с Орошем я позвал Гынжа и шофера Динку. Выяснилось, что Гынж, как обычно, преувеличивал: шоферу уже удалось починить мотор.

— Мы выедем сейчас же? — спросил шофер.

— Нет. Пока мы никуда не едем, — сказал я.

— Как? — изумился Гынж. — А Негуц?

— За Негуца не беспокойся. С ним уже поговорили другие.

— Что же он все-таки вез в своем проклятом грузовике?

— Ничего особенного — винтовки и револьверы. Только винтовки и револьверы. И один-единственный пулемет.

Вместе с нотариусом я отправился осматривать здание школы: именно тут завтра должно проходить голосование. Все было сделано по всем правилам: кабины для голосования, стол, за которым будет сидеть избирательная комиссия. Я спросил нотариуса:

— А палки? Палки для избиения избирателей, которые не будут голосовать как надо? Куда вы их спрятали?

Нотариус покраснел и ответил очень серьезно:

— У нас нет палок, товарищ кандидат. Ни одной палки. Ведь нам сказали, что выборы будут свободные, без всякого принуждения, без всяких палок… И мы поверили…

Гынж, слышавший этот разговор, рассмеялся.

— Палок нет, товарищ кандидат. Не припасли. Это святая правда. Но я думаю, что одна палка завтра нам все-таки понадобится. Хоть одна, а понадобится…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Все село было погружено во тьму. Ни единого огонька. Даже корчма была наглухо заперта, шторы опущены, на дверях — большой железный замок. Не было ни луны, ни звезд. Еще к вечеру небо покрылось черными тучами. И снова завыл восточный ветер.

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Я сидел на крыльце примарии и курил. Рядом со мной сидели и курили водитель Динка И. Динка и мой спутник Гынж. Время от времени до нас доносились громкие возгласы:

— Кто идет?

— Свои!

Это была ночная охрана, выставленная нами. Она охраняла улицы, заставу, но главной ее задачей было оберегать здание избирательного участка.

— Кто идет?

— Свой! Свой!

— А если ты свой, почему удираешь?

Прогремел выстрел. Еще один… И все снова затихло. Только собаки продолжали надрываться где-то на окраине села.

Как непохожи друг на друга человеческие голоса. Впрочем, ведь и собаки тоже лают по-разному. Одни — хриплым, тяжелым лаем, другие — дискантом.

— Кто это стрелял? — встревоженно спросил я.

— А-а, ребята забавляются. Выдали им винтовки и патроны, вот они и развлекаются.

— Кто кричал?

— Они же и кричали. Шутя перекликаются друг с другом. А потом стреляют наугад. В небо. В дождь. Пугают собак. Еще и двух лет не прошло, как война кончилась. Люди привыкли к выстрелам.

Это верно. Война приучила людей не только к выстрелам. Война приучила всех к смерти. К внезапной, насильственной смерти. Как странно, подумал я, всего несколько часов назад Гынж убил двух человек; пусть они бандиты, но ведь люди все-таки. А мы их уже забыли.

Мы выжили, а те двое погибли. Мы только взглянули на них. Взглянули без всякой жалости. И даже не накрыли их ветками от дождя. Да и зачем мы стали бы это делать? Мертвым ведь дождь не страшен.

Дождь усиливался. И вместе с ним усилился ветер. Озябнув, мы вошли в примарию. Нотариус показал нам на стол. Там стоял кувшин с вином и лежала темная краюха хлеба. Он принес все это для нас.

— Вы уж меня извините, товарищи, ничего другого я достать не смог. Это весь ужин. Конечно, будь жив Мардаре, он бы что-нибудь придумал. Товарищ Мардаре знал всех, и все его знали. Товарищ Мардаре что-нибудь бы придумал. Он всегда находил выход из любого положения…

Гынж нетерпеливо перебил его:

— Послушай! Мне тоже жаль, что товарищ Мардаре умер. Мне жаль, что он умер такой ужасной смертью. И мне жаль, что он оставил вдову и семерых детей. Но вы все говорите о нем так, как будто он был пуп земли. Незаменимых людей нет! Ни одного человека! Примарь Мардаре умер. Что поделаешь! Он умер, его похоронили. Ну и пора перестать толковать об этом без конца. Выберите себе другого примаря, который будет не хуже вашего Мардаре. Или даже еще лучше его.

Нотариус вздохнул:

— Не так-то легко найти такого человека, как Мардаре. Хорошие люди редки. Ой как редки.

Гынж рассердился:

— А мы для этого и придали к власти, чтобы хороших людей стало больше. Чтобы все стали хорошими людьми. Все…

— А вы, вот вы, товарищ… Если вы так хотите, чтобы все люди стали хорошими, почему бы вам не начать с самого себя?

Этот вопрос застал Гынжа врасплох. Он даже растерялся:

— То есть как это? Я плохой? А чем это я плох? С чего вы взяли, что я плох?

— Вот вы сегодня убили двоих. Одним махом угробили двух человек.

Гынж, ожидавший, что его будут обвинять бог весть в чем, облегченно рассмеялся:

— Вот оно что! Вот что значит, по-вашему, быть хорошим человеком! Я должен был допустить, чтобы бандиты убили меня, нашего шофера и нашего кандидата? Тогда, значит, я был бы хорошим?

Нотариус не знал, что на это возразить. Он пробормотал:

— Я мечтал о другом мире, о братстве и дружбе…

— О мире, в котором каждая собака будет разгуливать с бубликами на хвосте? Так, что ли? Такого не бывает даже и в сказках.

Я разделил хлеб и вино на три части, вино разлил по кружкам, а хлеб разломил руками. Мы выпили, съели хлеб и почувствовали себя лучше.

Дождь за окном все лил и лил не переставая. Вдруг раздался телефонный звонок. Думая, что это звонят из Телиу, я снял трубку и услышал чей-то чужой разговор.

— Алло… Это ты, Ница?

— Так точно, я.

— Что у вас нового?

— Дождь. Льет как из ведра…

Голоса были еле слышны, а потом и вовсе смолкли. Я спросил нотариуса:

— Ты бы не мог достать где-нибудь рогожу?

— Рогожу? Где ее взять? Да еще сейчас, ночью. Вы же не захотите лечь на старую рогожу, полную вшей, товарищ депутат?

Гынж поправил его:

— Товарищ кандидат. Депутатом он еще не стал.

— Не стал, так станет. К завтрашнему вечеру будет уже депутатом.

— Если мы победим на выборах.

— А ты сомневаешься?

— А как же тут не сомневаться? Враги не дремлют, трудностей будет много.

Скверная была ночь. Именно в такие ночи людей посещают всякие кошмары. Непроглядная ночь с дождем и ветром.

Слабый свет лампы еле освещал наши лица. Нет уж, лучше совсем не спать, чем видеть какие-нибудь жуткие сны…

Я все же снял сапоги и остался только в носках, в теплых шерстяных носках ручной работы. Снял я и свой кожаный плащ и постелил его на полу, поближе к печке. Я лег на плащ и подтянул колени к подбородку; как говорится, свернулся «калачиком». Шофер последовал моему примеру. Только Гынж не хотел ложиться. Он занялся своими ручными гранатами; вытащил их из мешочка и несколько раз пересчитал. Нотариус сказал:

— Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать. Все-таки вам надо отдохнуть. А меня дома ждут жена и дети. Пока я не вернулся, никто не ляжет. Так уж у нас заведено…

— Сколько у вас детей?

— Семеро. Только семеро…

Ему, видно, хотелось поболтать:

— Когда я был молод и красив, я влюбился в одну девушку. В нее же влюбился тогда и покойный Мардаре. Девушка целый год думала и выбирала. Кончилось тем, что она выбрала его, Мардаре. Он был здоровее меня. И повыше ростом. Может, и умнее. А теперь… Теперь жена Мардаре осталась вдовой. Молодые мы все красивы. Но время идет, и все стареют. Стареют и становятся уродливыми. А потом умирают. Сперва наши близкие помнят о нас. А после забывают. Все забывают… Все забывается… Вот посмотрите через полгодика на вдову Мардаре. Она будет жить, будет работать. Она еще будет смеяться и шутить. Ведь через несколько лет ей придет пора выдавать замуж своих дочерей. Потом женятся и сыновья. И сколько еще будет веселья на свадьбах. Так оно все и идет — и горе и радость… жизнь и смерть…

Наконец он все-таки завернулся в свой армяк и направился к двери:

— Я приду за вами на рассвете. Ни о чем не беспокойтесь. Что бы ни случилось, на рассвете я буду здесь.

После ухода нотариуса Динка запер дверь на засов и погасил лампу. В темноте мы слышали только шум дождя, барабанившего по крыше, да разговоры тех, кто охранял примарию. Я пытался разобрать, о чем они говорят, но незаметно для себя заснул.

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Глубокой ночью Динка вышел на двор. Вернулся он не один, а с теми, кто охранял примарию. Им стало холодно, и они попросились в дом. О сне уже никто не думал. Всем хотелось курить, но курево было только у нашего шофера.

— Мы тоже хотим курить, — сказал кто-то из охраны.

— У кого же разжиться табачком, как не у кандидата. У него наверняка есть табачок, — подхватил другой.

Первый вздохнул:

— Да, времена изменились. В старое время кандидаты угощали нас не только сигаретами, но и водкой. Несколько ведер водки выставляли нам, пока все не напивались до чертиков и не уползали на четвереньках… Да, да, на четвереньках. А теперь! Ни табачку, ни водки, ни еды. Только слова. Одни слова.

Я все это спокойно выслушал, затянулся, выпустил дым и сказал:

— Вот тут ты ошибаешься. Теперь кандидат не может вам дать даже пустых слов. Потому что таких слов у нас нет. Где мне их взять?

Все рассмеялись, и я смеялся вместе со всеми. Потом мы долго молчали. Вспомнив, что они ночевали на улице, на холоде, под дождем, я решил пожертвовать своим неприкосновенным запасом: у меня в заднем кармане были спрятаны четыре пачки сигарет. И я отдал им все четыре пачки. Это были хорошие сигареты, довольно дорогие. Но им они не очень-то понравились.

— Что это за сигареты? — сказал один. — Тянешь, тянешь и как будто ничего не чувствуешь. Даже в горле не першит.

— Это дорогие сигареты, — сказал я.

— Это сигареты для больных. Или для дамочек.

Они долго еще посмеивались над моими сигаретами. Но при этом не переставали их курить. Они курили с упоением.

Я выглянул в окно и понял, что дело идет к утру. Света еще не было, но за окном уже слегка посерело.

Я оделся и вышел на крыльцо. Резкий холодный воздух отрезвил меня. Умывшись дождевой водой, я сразу почувствовал свежесть утра, словно помолодел. Или, как говорят в таких случаях, родился заново… «А ты бы хотел родиться заново, — подумал я, — родиться во второй раз? Нет, пожалуй, хватит с меня и одного раза…»

Крестьяне, охранявшие примарию, тоже вышли на крыльцо и стали рядом со мной с сигаретами в руках. Они все курили, подрагивая от холода и кутаясь в свои плащи и тулупы. Слабые городские сигареты их не согревали. От ледяной сырости воздуха, от ветра их большие руки, в которых они неуклюже держали сигареты, посинели. Они присели на корточки. Я сделал то же самое. Я привык к этой позе еще у нас в селе. Так сиживали, бывало, мой отец и мой дед. Где они теперь?

— Ну и потоп! — сказал один крестьянин. — Экая пакость! Сколько лет уж не упомню таких дождей. Сущий потоп! И как только земля не сгниет от такой пропасти воды!

Другой усмехнулся и ответил:

— Земля никогда не сгниет. Что бы ни было, с землей ничего не случится…

Сколько раз уже мне приходилось слышать такие слова? С тех пор как я себя помню, я слышал подобные рассуждения:

— С землей никогда ничего не случается. И с небом ничего не случается. С людьми может случиться всякое. Или там с деньгами. Деньги можно истратить или положить их в банк, а банк обанкротится. Можно купить скотину, а она околеет. Можно купить дом, а он сгорит или развалится от землетрясения. Да и без всякого землетрясения дома все равно ветшают. А земля… С землей ничего не случится. Земля вечна…

Жажда крестьян иметь собственную землю…

Голод, земельный голод…

1907…

Кровь…

Кровь, пролитая за землю…

Огонь…

За землю…

Дым пожарищ…

За землю…

Смерть…

За землю…

Прошедшая весна принесла крестьянам землю. С какой страстью они делили помещичьи имения.

Земля… Земля…

— Пришел наконец день, и мы стали хозяевами земли.

— Земля не принадлежит больше боярам.

— Земля теперь наша.

— Наша.

— Навеки наша.

— Навеки.

Ветер и дождь обрушились на землю с неожиданной силой. Крестьяне, сидевшие на крыльце рядом со мной, тоже прислушивались к ветру. Нас было пятеро. Пятеро мужчин. Я сказал:

— Теперь у вас есть земля. Вот уже почти год, как вы поделили боярскую землю.

— Да, теперь у нас есть земля, — кисло откликнулся один из них. — Что правда, то правда — земля теперь наша. У одних ее больше, у других меньше, но она — наша.

Я был удивлен его тоном и спросил:

— Разве вы недовольны? Я хотел бы знать правду. Неужели вы недовольны? Почему?

По их лицам я видел, что затронул наболевшую тему. Они долго молчали. Наконец один из них ответил:

— Этот раздел земли… Как бы вам сказать? Для нас, бедняков, может, и лучше было бы, если бы не было этого раздела. Земля, она и правда не гниет и не ржавеет. Но что от нее пользы, если нечем ее возделывать?

Я молчал. Я мог бы, конечно, многое им сказать. Но я чувствовал себя совершенно разбитым после бессонной ночи и молчал.

Разговор все-таки продолжался. Один крестьянин сказал:

— Вы уж не обижайтесь. Только тут ничего не поделаешь. Вы небось думаете, что все у нас хорошо и распрекрасно. Пришла ваша партия к власти, и сразу все пошло как по маслу. Как бы не так!

Тут я уже не мог промолчать:

— Нет, я этого не думаю. И я вам этого не говорил. Я никогда вам не говорил, что приход коммунистов к власти сам собой все решает. Я отлично знаю, что наш путь будет долог и труден.

Мои собеседники пояснили:

— Не беспокойся, мы внимательно слушаем и все запоминаем. Разве ты не понимаешь, что с тех пор, как вы, коммунисты, вышли из тюрем на белый свет, все вас внимательно слушают. Миллионы ушей вас слушают. Миллионы глаз на вас смотрят. Хотите вы этого или нет, но каждое ваше слово запоминается. Народ все мотает на ус. Народ слушает и смотрит. У народа есть голова на плечах. Народ знает, что к чему. Упаси бог, чтобы народ в вас разочаровался, товарищи. Если вы будете говорить одно, а делать другое, народ вас не простит.

Низкие, темные тучи нависли над землей. По-прежнему дождь лил как из ведра. А я-то мечтал, чтобы день выборов был ясным и теплым. Тогда избиратели пришли бы голосовать с удовольствием. Но день был отвратительный — сырой, холодный.

— Да, да, вы правы. Трудностей у нас много, очень много. Но со временем мы их преодолеем. Дайте нам только время…

— А сколько же времени вам нужно? Нам давно уже надоело ждать. Ожиданием мы сыты по горло. Кое-что не мешало бы сделать сразу. Вот если бы вы сразу сделали что-нибудь этакое, невиданное и неслыханное…

Кто-то громко засмеялся. Это был Гынж. Он слышал наш разговор и расхохотался:

— Неслыханное и невиданное, — сказал он иронически. — Да разве это уже не сделано? Разве прошлой весной крестьяне не захватили примарии и префектуры и не выгнали старых префектов? А когда прошлой весной мы заставили правительство уйти в отставку и образовали наше правительство? Вам этого мало?

Он долго еще рассуждал в том же духе. Я сказал:

— Это верно. Коммунисты уже сделали много невиданного и неслыханного. Но разве в этом дело? Мы не хотим удивлять мир. У нас другая цель: мы хотим изменить его…

Один из крестьян посмотрел на меня с искренним изумлением:

— Как ты сказал? Изменить мир? Да разве это мыслимое дело — изменить мир? Он таков, каким был и будет вечно. Как же можно его изменить?

Внезапно раздался выстрел, потом другой, третий… Нет, это были уже не одиночные выстрелы, а настоящая перестрелка. Судя по всему, стрельба шла где-то на западной окраине села. Гынж сказал:

— Ну вот! Кажется, началось… Это уже не забава.

Крестьяне тоже прислушались, и один из них, проверив затвор своей винтовки, сказал:

— Все в порядке. Мы готовы. Было бы только в кого стрелять. Надоело стрелять в воздух.

— Неужели надоело?

— Ей-богу, товарищ кандидат. Смертельно надоело.

— Вы были на войне?

— Все мы побывали на войне. И у всех у нас продырявлена шкура. И все-таки, как видите, мы живы..

— Небось на фронте в воздух не стреляли?

— Нет. На войне стреляют по-настоящему. Когда у человека в руках оружие, ему хочется стрелять в цель. Кому охота стрелять в воздух?..

Мы снова прислушались к далеким выстрелам. Кто-то сказал:

— Кулаки из Темею… Это они…

— Но ведь оружие, которое вез им Негуц, отобрали?

Все крестьяне, слышавшие эти слова, рассмеялись. Все до единого.

— Оружие? — сказал один из них. — Теперь, господин кандидат, только у дураков нет оружия. Каждый мужчина, вернувшийся с войны, припрятал что-нибудь этакое в укромном месте. На всякий случай. А вдруг понадобится…

— Для чего же оно может понадобиться?

— Мало ли для чего?

— Но вы понимаете, что происходит? Кулаки из Темею хотят сорвать выборы.

— Это им не поможет. Боярин Цепою все равно ведь не будет избран. Зачем же им скандалить?

— Очень просто. Чтобы потом объявить выборы недействительными. Чтобы опорочить результаты.

— Ладно, бросьте эти разговоры. Сейчас у нас другая задача. Надо поставить на место кулаков из Темею. Там видно будет…

— Там видно будет… С тех пор как живу на белом свете, мне все говорят: там видно будет. Вот потом… Вот завтра…

— Счастье — оно всегда в будущем.

— Или в прошлом.

— А по-моему, счастья вообще нет. Кто его видел?

— Давайте спросим нашего кандидата. Он тут все рассуждал о счастье, которое принесет нам новая власть. Товарищ кандидат, что такое счастье? Вот вы сами были когда-нибудь счастливы?

— Что вам сказать? Во-первых, поговорим о несчастье. Мы все знаем, что это такое. И наши родители это знали. И деды и прадеды тоже. А что касается счастья… как вам сказать: счастье — это… счастье…

Я начал заикаться и поймал на себе насмешливые взгляды окружающих. Надо было продолжать во что бы то ни стало. И я продолжал:

— Думаю, что я был счастлив, когда… Да нет, если говорить откровенно, я не был счастлив… Никогда… Во всяком случае, я этого не помню!

Мои слова вызвали взрыв смеха. И вдруг я почувствовал, что счастлив. Да, я был счастлив оттого, что развеселил этих простых и честных людей. А веселье, которое их охватило, было самым неподдельным. Один только Гынж не смеялся. Он нахмурился и сказал:

— Та-ак… Допустим, так оно и есть. Но если ты, товарищ кандидат, понятия не имеешь о том, что такое счастье, и сам никогда не был счастлив, как же ты приходишь к нам и агитируешь за будущую счастливую жизнь? Новая жизнь, говоришь ты, принесет всем достаток и счастье. Что такое достаток — это мы и сами знаем. А вот что такое счастье? Надо бы растолковать это людям…

Пока мы разговаривали, стало светать по-настоящему. На окраине все еще стреляли.

— Может, и нам пойти туда?

— Нет. Наша задача — охранять товарища.

Он показал на меня пальцем. Мне это почему-то было неприятно.

— Мы обязаны его охранять, — подтвердил другой, — даже если придется рисковать своей шкурой. Он наш кандидат. Он приехал к нам, именно к нам. Страна у нас не маленькая, ведь верно? А ему понравилось у нас.

Все рассмеялись, потом замолчали и прислушались. Перестрелка продолжалась. Кто-то сказал:

— Да, пока наш кандидат еще не привез нам счастья в мешке, но кто знает… Может, когда-нибудь он его нам и привезет. Как говорится, чем черт не шутит…

Я сказал:

— Не надо оберегать меня, как святые мощи. В случае чего я ведь и сам могу за себя постоять.

— Да нет. Приказ об охране дал товарищ Орош. И только он может его отменить. Вы не можете отменить приказ, товарищ кандидат. У вас нет на это власти.

— А по-моему, товарищ кандидат, у вас вообще нет никакой власти. Вся власть и после выборов останется у товарища Ороша. У партии.

Сквозь дождь и ветер мы вдруг услышали стоны и причитания:

— О боже!.. Мама… мама…

Гынж прислушался и пробормотал:

— Это кулак… Будь я проклят, если это не кулак…

— Откуда ты знаешь?

— По голосу. Я почти всех жителей нашего уезда знаю по голосам. Будь я проклят, если это не Пантелие Флору… Вот мы тут говорили о счастье, и оказалось, что никто не знает, что это такое… — Он прислушался к дождю и ветру и продолжал: — Пантелие Флору умолк… Похоже, он уже дорвался до счастья.

Отчетливо послышалось чавканье чьих-то сапог по грязи. Мы настороженно прислушались. Но это был нотариус, он принес нам завтрак.

Нотариус накинул на себя рогожу, что, впрочем, не помешало ему вымокнуть до нитки. Его голенища были до колен в грязи. В руках он держал глубокую миску. Крестьяне почуяли запах горячей похлебки и снова присели на корточках на крыльце. А мы вошли в здание примарии.

— Это вам, — сказал нотариус. — Вам и Гынжу. А остальные поедят дома. Они ведь здешние.

Я взял ложку и зачерпнул из миски. Гынж ел с жадностью. Я сказал:

— Все-таки надо бы угостить их тоже…

— Да, надо, — сказал Гынж, ухмыляясь. — Почему бы и нет? Отдадим им часть нашего счастья, сделаем и их счастливыми.

Он поднял миску и вынес ее на крыльцо.

Я тоже вышел на крыльцо и сел рядом с крестьянами. Получив миску с варевом, они принялись за дело с невероятной быстротой. Ели по очереди: на четверых у них было только две ложки.

Воздух голубел, хотя по небу все еще ползли черные тучи, и дождь продолжался, но становилось все светлее.

Когда миска опустела, нотариус сполоснул ее под дождем, накинул на голову рогожу и ушел домой.

— У вас найдутся еще сигареты?

— По две штуки на каждого.

— Дай бог вам здоровья.

Снова все закурили. Кто-то сказал:

— Может, вам это покажется странным, товарищ, но я честно говорю: вот теперь, вот в эту минуту, я чувствую себя счастливым… Ей-богу, я теперь совершенно счастлив.

Остальные молчали. Гынж спросил:

— А почему? Ты уж нам объясни все до конца — почему это ты вдруг именно в эту минуту почувствовал себя счастливым? По какой такой причине?

— Причина тут не одна…

— Давай выкладывай…

— Во-первых, я был голоден. С раннего утра я прямо помирал от голода. И вот сейчас я поел горяченького, и мне сразу стало хорошо.

— А во-вторых?

— А во-вторых, ну, во-вторых… это уж касается нашего кандидата. Его доброта…

— Доброта? — удивился Гынж. — О какой доброте ты говоришь?

— Ведь он мог и сам все съесть, а нам ничего не оставить…

— Нотариус так ему и сказал: дескать, люди поедят дома. Он не обязан был с нами делиться.

Тут Гынж вдруг рассердился и заорал:

— Две ложки варева! Ты насытился и почувствовал себя счастливым из-за двух ложек похлебки!

— Я что подумал, то и сказал…

Гынж вдруг переменил тон:

— А может, ты и прав. Я вот вспомнил свои тюремные годы. Человеку, в сущности, ведь так мало нужно. Так мало, чтобы он почувствовал себя счастливым. А уж несчастным его сделать и того легче.

— Вот видишь? Чего ж ты лезешь на рожон, Гынж?

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Сильный порыв ветра неожиданно обрушил на нас целый поток брызг. Крестьяне выругались. И я вдруг тоже выругался. Крестьяне удивились:

— Вот оно как? Оказывается, и коммунисты ругаются?

— Иногда не удержишься, — смущенно сказал я.

Кто-то заметил:

— Если и вы такие слабенькие, что не можете сдержаться, как же вы тогда собираетесь изменить мир? Вам-то уж надо уметь сдерживаться. Вы ведь твердокаменные.

Гынж спросил:

— Откуда ты взял эти слова?

— Слыхал от одного коммуниста. Приезжал тут к нам один. Он нам даже стихи читал. Думаете, до вас мы тут коммунистов не видели? Были тут и до вас.

— Когда это было?

— Месяца полтора назад. Они слопали три курицы, по курице на брата, напились как следует, а потом даже попросили у нашего корчмаря баб. «Нету у меня баб», — сказал корчмарь. «А жена у тебя есть?» — «Жена есть». — «Ну зови жену!» — «Это можно. Она ушла по делу, но скоро придет». И правда, скоро пришла жена корчмаря — кривая старуха. Да еще горбатая. Один горб на спине, другой спереди. «Ну как, нравится?» — спросил кабатчик. «Нет, не нравится», — ответили те трое, сели на своих коней и уехали. Они прибыли верхом и уехали тоже на конях, но только не очень далеко. Потом мы узнали, что их поймали и увезли в город, в тюрьму. Это были дезертиры. Они разъезжали по селам и выдавали себя за коммунистов.

Совсем рассвело, я посмотрел на часы: без четверти шесть. Выборы должны были начаться ровно в шесть. Выстрелы на окраине села давно стихли. Вроде даже начало проясняться. На востоке показался край чистого, голубого неба.

— Гляди, проясняется. День будет погожий.

Крестьяне молчали. Только Гынж сказал:

— Не будет погожего дня. Часа через два снова припустит дождь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все… Мы тут в селе разбираемся в погоде.

Во дворе примарии снова появился нотариус. На этот раз он был не один, его сопровождало несколько крестьян. Все они были одеты по-праздничному. Нотариус был в черном костюме, очень потертом и какого-то странного покроя. Поймав мой удивленный взгляд, он объяснил:

— Я купил этот костюм в Бухаресте двадцать пять лет назад, когда закончил курс… Да, немало воды утекло с тех пор.

— Пора идти, — сказал один из крестьян.

— Избиратели уже собираются?

— Уже собрались. Собрались все… Все избиратели нашего села.

Я надел свой кожаный плащ (за ночь он немного подсох), и мы двинулись к зданию школы. Дорога была в ямах и колдобинах, наполненных водой. Не успел я сделать и двух шагов, как сразу же угодил в яму. Я спросил нотариуса:

— Что это за перестрелка была на рассвете?

— Ничего особенного… человек пятнадцать-двадцать из Темею атаковали село. Они хотели поджечь несколько домов.

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы потом сказать, что выборы начались с насилия и пожаров.

— Никто не пострадал?

— Пантелие Флору. Его ранили в бедро.

— А теперь? Что будет теперь?

— Теперь начнется голосование. По всем правилам. По закону.

— По закону? Что это значит?

— Это значит, что мы изберем вас депутатом по всем правилам. Без всякого насилия.

Мы подошли к школе. Ее охраняли молодые люди, вооруженные винтовками и даже автоматами. Перед школой собралась толпа. Тут были не только взрослые — мужчины и женщины, но и подростки и дети.

Я вошел в здание школы, чтобы познакомиться с членами избирательной комиссии. За столом сидело несколько крестьян. Это были представители всех партий, участвующих в выборах.

— Все в порядке? Вы довольны? — спросил я одного из представителей враждебной нам партии.

— Да. Надеемся, что вы потерпите поражение…

Это сказал мой старый знакомый, примарь Темею.

— Может, у вас есть какие-нибудь претензии по поводу состава избирательной комиссии?

— Нет.

— Кто председатель?

— Я, товарищ кандидат. Вы меня уже знаете.

Я посмотрел на говорившего. Лицо его было мне знакомо. Но я так и не вспомнил, где раньше видел этого человека.

Нотариус сказал:

— Седьмой час, товарищи. Пора начинать.

— Сейчас начнем, — сказал председатель комиссии. — Не беспокойся. До вечера еще далеко…

Зазвонил телефон. Нотариус взял трубку:

— Доброе утро, товарищ Орош. Кого? Кандидата? Он здесь, стоит рядом… Голосование? Скоро начнется… Да, да, все в порядке.

Он передал мне трубку. Орош, услыхав мой голос, пожелал мне успеха. Потом добавил:

— Я сейчас выезжаю из города. Заеду и к вам, в Блажинь. Но только после обеда, не раньше. Раньше не успею.

— Хорошо. Мы будем ждать.

Я снова вышел во двор. Теперь уже вся улица перед школой была запружена народом. Все ждали открытия избирательного участка. Все пришли голосовать. Я подумал: полдела уже сделано. Мы расшевелили людей. Они пришли голосовать. Крестьянство пришло…

Когда я появился на крыльце школы, кто-то из наших активистов вдруг крикнул «ура», но его не поддержали.

— Один бог знает, чем кончится сегодняшний день, — сказал нотариус. — Один бог знает. Надеюсь, все кончится хорошо. Пора начинать.

Подняв глаза к небу, я увидел черную тучу. Упали первые капли нового дождя.

— Скоро снова польет как из ведра, — сказал нотариус.

Он помолчал и громко сказал, обращаясь к толпе:

— Товарищи! Люди добрые! Начинаем голосование. Все по очереди, не толкаясь, входят в избирательный участок и по очереди голосуют… Каждый голосует как хочет. Теперь у нас свобода. Вы все свободные граждане в свободной стране. Да здравствует свобода!

Никто не закричал «ура», и никто не закричал «долой». Казалось, в этой толпе нет никого, кто был бы против нас… Но нет и никого, кто был бы за нас…

Если выборы в Телиу закончатся для нас провалом, если мы провалимся… Лику Орош… Ему-то ничего, он старый подпольщик, все вожди партии хорошо его знают. Они спали вместе на одной койке, ели из одной миски. А я… меня никто не знает. Я член партии, но меня не знает никто. Обо мне говорит только моя работа. В Телиу я работал плохо, и мне не миновать поражения. Если это случится, что я смогу сказать в свое оправдание? Как я смогу объяснить свой провал?

«Товарищи, я сделал все, что мог… Однако… Видите ли…»

Нет, дело не в этом. Важно другое: сумеем ли мы победить по всей стране. Если мы выйдем победителями по стране… Но как же нам победить по всей стране, если я провалюсь в Телиу, а другие товарищи провалятся в других уездах? Разве можно выиграть войну, если будут проиграны отдельные сражения?

Толпа стояла молча, словно боясь пошевелиться. В этом молчании мне мерещилась какая-то угроза.

Ветер крепчал. Дождь снова припустил вовсю.

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Вдруг толпа дрогнула и расступилась. Сквозь расступившуюся толпу шла женщина, окруженная детьми, — вдова Мардаре. За ней шла лошадь Мардаре, та самая лошадь, которой братья Чиорану отсекли уши.

Вдова Мардаре направилась прямо к двери школы и вошла в избирательный участок. У дверей она почти машинально протянула своих близнецов нотариусу.

— Подержи их, пока я проголосую…

Давным-давно, когда она была еще молоденькой девушкой, он был влюблен в нее. Но она выбрала другого. Она выбрала Мардаре. Того самого, который стал примарем при коммунистах и которого убили братья Чиорану.

Вдова Мардаре проголосовала, вышла из школы и снова взяла на руки своих близнецов. Другие ее дети, как всегда, шли следом, держась за ее юбки. Выйдя на крыльцо, вдова крикнула:

— Люди добрые, голосуйте каждый, как вам велит совесть. Но знайте, что я проголосовала за коммунистов!.. За коммунистов… Я проголосовала так, как проголосовал бы мой муж Мардаре, если б он был жив. Если бы он был жив…

Толпа встретила ее слова возгласами одобрения.

Сначала это были одиночные, робкие возгласы, но постепенно их подхватывали все новые и новые голоса. Еще мгновение — и они слились в единый, громкий и непреклонный возглас единодушия. Возглас, вздымающийся к небу, откуда все лил и лил дождь на толпу, собравшуюся перед избирательным участком, на весь мир, на всю землю. Несмотря на этот ливень, никто не сдвинулся с места. Красные флажки, которые многие держали в руках, взметнулись ввысь… И вот уже первые люди из толпы двинулись к дверям избирательного участка.

У дверей стояла вдова Мардаре. Она стояла под дождем, окруженная детьми, держа на руках своих близнецов, накрытых одеялами. Они стояли прямо под дождем. Ветер неистовствовал, дождь лил как из ведра…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

Ветер и дождь…

А рядом, как статуя, старая бронзовая статуя, неподвижно стояла лошадь с отсеченными ушами…

Лошадь с ушами, отсеченными братьями Чиорану…

Лошадь с ушами, отсеченными братьями Чиорану…

Братьями Чиорану…

Бухарест

1958—1969

Примечания

1

Сельская или городская управа (румынск.) — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Овес (румынск.).

3

Негодяй (итал.).

4

Маленький ресторан, закусочная (румынск.).

5

Здесь и далее стихи перевел Ю. Кожевников.

6

24 января 1859 г. — дата объединения двух румынских княжеств — Валахии и Молдавии — в национальное государство. 10 мая 1866 г. — дата провозглашения Румынии королевством.

7

Профашистская партия короля Кароля II.

8

Перевод Болотина и Сикорской.

9

Смиренный (румынск.).

10

23 Августа 1944 г. — день освобождения Румынии от фашистской диктатуры.

11

Налоговый инспектор.

12

Так проходит слава земная (лат.).

13

Слова, приписываемые императору Августу, подавленному известием о поражении Вара в Тевтобургском лесу, где три римских легиона были истреблены германцами под предводительством Арминия в 9 г. н. э.

Content

Ветер и дождь

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая ЛИСА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Часть вторая ХОЛОД

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Часть третья РОЗА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Примечания