Молер Армин

Консервативная революция в германии 1918-1932

АРМИИ МОЛЕР

КОНСЕРВАТИВНАЯ

РЕВОЛЮЦИЯ

В ГЕРМАНИИ 1918-1932

ТОГЕНБѴРГМОСКВА 2017

УДК 930:94 (430).085 ББК 66.1(0)

М75

Все права на книгу находятся под охраной издателей.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена каким-либо способом без согласования с издателями.

Перевод с немецкого — А. В. Васильченко.

Молер А.

М75 Консервативная революция в Германии 1918-1932. — М: То-тенбург, 2017. — 312 с.

Написанная почти 70 лет назад научная работа «Консервативная революция в Германии» стала не только отправной точкой формирования типологии этого уникального явления, но дала старт не утихающей до сих пор дискуссии относительно путей развития современного консерватизма. Данное исследование является основополагающей работой — от него отталкиваются на протяжении десятилетий все современные исследователи. Работу сопровождает эссе Армина Моле-ра «Фашизм как стиль», в котором проводятся четкие границы между многими политическими явлениями современной истории.

УДК 930:94 (430).085 ББК 66.1(0)

© А. В. Васильченко, перевод с немецкого, 2017

© А. М. Иванов, перевод с немецкого (эссе «Фашизм как стиль»)

© Издательство «Тотенбург», издание книги на русском языке, 2017

СОДЕРЖАНИЕ

ПРОВОДНИК В МИР «КОНСЕРВАТИВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

Когда-то Армии Молер сам писал биографии, определявших развитие мир идей в первую половину XX века, а на одиннадцатом году нового тысячелетия сам удостоился чести стать объектом биографического исследования. Консервативное германское издательство «Антей» выпустило политическую биографию этого выдающегося публициста, автором котором стал КарлХайнц Вайссман. Сам он о своей книге говорил следующее: «Биография Армина Мол ера, точнее говоря, его политическая биография не нуждается в оправданиях и обосновании». Сам Молер ушел из жизни в 2003 году, а потому не смог ознакомиться со своим жизнеописанием. Вплоть до 80-ых XX века он принимал активное участие в политических спорах, не исключая возможности резких заявлений. Однако в первую очередь он был известен как создатель фундаментального исследовательского труда «Консервативная революция в Германии в 1918-1932 годы». Являясь директором «Фонда Карла Фридриха Сименса» в период с 1964 по 1985 годы Армии Молер развил бешенную общественную деятельность. Однако он так и не смог сделать академическую карьеру, сейчас принято говорить, что по причинам соблюдения «политической корректности», но самом деле из-за интриг, которые плелись против него, и в которых наука тесно переплеталась с политикой. Но это вовсе не помешало Армину Молеру реализовать себе в качестве талантливого публициста, чьи многочисленные работы, находившиеся на грани литературных творений и научных изысканий, всегда вызывали большой общественный резонанс. Он всегда ориентировался на консервативную читательскую аудиторию, а потому нет ничего удивительного в том, что он был одним из самых выдающихся авторов, появлявшихся на страницах журнала «Критикой», издавшегося Каспаром фон Шренк-Ноцингом. Вайссман так характеризовал этот период его жизни: «Его интересы и благосклонность поражали меня, до самой смерти он сохранял отношение, которое можно было бы назвать связью учителя и ученика, с той лишь разницей, что в педагогике и учителя весьма ограниченные интересы, а сам ученик чаще всего учит уроки без вдохновения».

Армии Молер появился на свет в швейцарском городе Базель, который являлся столицей «немецкого» полукантона и главным городом одноименной общины. Его отец был евангелистом-реформистом, а мать — католичкой. Религиозная составляющая в его позднем творчестве была немаловажной. Однако по большей части он критиковал христианство за «поворот к прогрессистам», равно как и за то, что представители церквей более не «верили в их силу, а потому занимались изменением их доктрины, превращая церковь в «социальное лобби», а саму религию в простую этику. Молер-ребенок выбрал вероисповедание своего отца, хотя и оставался христианином сугубо формально, чему способствовала нагнетенная кальвинистская обстановка и Базеле. На самом деле его увлекают совершенно другие идеи. В 30-ые годы молодой юноша присоединяется к социалистической группе, члена которой ему кажутся «левыми радикалами». Этот шаг он описывал так: «В то время я был салонным коммунистом». Оглядываясь назад, он объяснял этот свой шаг как «сопротивление мелкобуржуазной среде его родного города». «Обывательская уверенность в своей правоте, присущая моим землякам» оттолкнула его и разожгла в

Молере «голод монументальности». Впрочем, на левом политическом фланге он пробыл достаточно недолго. Вскоре у Молера появились новое увлечение, чуть было не стоившее ему жизни.

В 1942 году Армина Молера должны были призывать в ряды швейцарской армии. Однако он предпочитает дезертировать, после чего тайно переходит границу с Третьим рейхом. На тот момент он был «очарован» «европейской идеей», которая в качества инструмента манипуляций использовалась в пропагандистских материалах Ваффен-СС. Кроме этого нельзя забывать, что Молер чувствовал себя с Германией не только через немецкий язык, но и через почитание, казавшейся ему культовой книги Эрнста Юнгера «Труженик». В своей поздней работе «Кольцо в нос», в которой есть весьма спорные моменты, Молер писал: «В своем положении я должен был решиться на свершение чего-то конкретного. Я решился на то, что меня связывало общим языком — это была не «добрая старая Германия», а вся немецкая нация, сплотившаяся в борьбе за существование вокруг немецкой Империи, а это была не Священная Римская Империя Германских народов, а Третий рейх». На некоторое время он был размещен в казармах «Панорама» (Штутгарт), где пребывала большая часть швейцарских национал-социалистов, оказавшихся в Германии. Затем по инициативе СС он переводится в замок Калькхорст, где функционировала специальная «Имперская школа». Однако очень вскоре выяснилось, что Молер был не только «негодным к несению строевой службы», но и не совсем «благонадежным». По этой причине его отстраняют от какой-либо политической деятельности, после чего он несколько месяцев обучается искусству в Берлине. Реалии нацистской Германии очень быстро разочаровали молодого швейцарца — после некоторых раздумий, он предпочитает вернуться домой. Уже в Швейцарии после недолго пребывания в тюрьме, он продолжает свое академическое образование. Он обучается философии и истории искусств в родом ему Базеле. Здесь он заводит дружбу с еврейским философом Якобом Туабесом, который так описывал своего приятеля: «Он бы правым радикалом, я левым радикалом».

В 1945 году Молер, который являлся по собственному признанию «Книжным червем», делает решительные поворот в своей судьбе, он переключается от изучения музыки, на вполне политическую тематику. Четыре года спустя он защищает у Германа Шмален-баха и Карла Ясперса диссертацию о «Консервативной революции в Германии». Эта работа станет не просто его первым научным трудом, а творением, предопределившим всю жизнь Молера — отныне его имя станутся связывать в первую очередь с этой научной работой.

По сути, диссертация Молера, изданная в 1951 году в Германии отдельной книгой, стала первой типологией движения Веймарской республики, известного как «Консервативная революция». Молер был первым, кто заговорил о том, что «консервативные революционеры» не были вовсе попутчиками национал-социалистов, а скорее их неявными противниками и конкурентами. Кроме этого Молер исходил из «несовместимости христианства и Консервативной революции», однако при этом почему-то под христианством подразумевал дуальную модель «католицизм vs. протестантизм». В первом он по традиции многих немецких националистов видел зловещую наднациональную силу, которая ставила своей задачей сломить волю народов. И отнюдь не случайно в вульгарных конспирологических моделях «паписты» находятся рядом с «масонами». Неприятие протестантизма тоже было вполне объяснимо, так как большая часть консервативных революционеров не видела в нём сугубо религиозного начала, и в след за М. Вебером полагала «этикой капиталистического процветания», то есть вполне оправдано считала моралью неприемлемой для любого из течений «Консервативной революции» капиталистической системы. При этом Молер почему то не учитывал, что чтимый им (равно как и большинством «консервативных революционеров») Ф. М. Достоевский не мыслим вне православной, то есть истинно христианской традиции. Опять же автор исследования старательно обходил стороной христианскую составляющую мировоззренческих конструкций созданных представителями германского младоконсерватизма, который по большому счету и может считаться сугубо лагерем «Консервативной революции». Молер предпочитал исходить из ницшеанской позиции «любви к судьбе», которую увязывал воедино с «героическим реализмом». Нельзя сказать, что подобная позиция, как работа в целом вызвала восторг у научных руководителей. Например, есть сведения, что Карл Ясперс заявил по поводу научной работы Молера: «Собственно, я мог бы и не принимать Вашу диссертацию. Но не по причине Германии, а по причине США и России. Следовательно, Ваша книга причинит самое незначительное бесчинство. Следовательно, я могу себе позволить принять её». Одновременно с учебой и научными исследованиями Армии Молер начинает писать для швейцарских газет, в одной из них он дает весьма лестный отзыв о творчестве Эрнста Юнгера, после чего налаживает контакты с прославленным германским писателем.

14 июля 1950 года Молер вновь оказывается в Германии. Он прибывает в замок Вильфлинген, где в течение нескольких лет работает секретарем Эрнста Юнгера. Именно в это время молодой человек знакомится с теми, кого можно было бы назвать элитой «Консервативной революции»: Фридрихом Георгом Юнгером, Карлом Шмиттом, Фридрихом Хильшером, Герхардтом Небелем и т. д. Именно в это время он создает эссе «Один день из жизни писателя», в котором Молер, являвшийся секретарем и личным помощником Эрнста Юнгера, поведал публике о буднях великого немецкого литератора. Впрочем, это плодотворное сотрудничество длилось не очень долго. Молер по большей части жил сочиненным им образом Юнгера, а сам писатель никак не хотел втискиваться в «прокрустово ложе» идеалистических представлений о нём, которыми был одержим его швейцарский «поклонник». Всё чаще и чаще Юнгер и Молер не могли найти общего языка. В частности Армии Молер был весьма разочарован тем, что Юнгер демонстративно сторонился политики. В итоге даже родилось подозрение, что Юнгер вместо того, чтобы быть последовательным «национал-революционером» стал «конформистом» якобы прислуживающему канцлеру ФРГ Конраду Аденауэру. В 1953 году Молер после очередной ссоры покидается замок и решает начать свою собственную творческую и научную карьеру. Забегая вперед, надо сказать, что отношения между этими двумя теоретиками «Консервативной революции» по сути восстановятся только 20 лет спустя, когда в 1973 году Молер опубликует в журнале «Критикой» статью под названием «Возвращение Эрнста Юнгера». Впрочем, даже до этого момента они состояли в переписке.

Если же говорить о карьере Армина Молера, то нельзя назвать её исключительно удачной. В 50-ые годы ему было отказано в докторантуре, а потому он фактически оказался вне академической сферы. Тогда он активно сотрудничает со многими германскими газетами, нередко бывая во Франции. На некоторое время Молер оказался околдован голлизмом. В результате он пишет работу «Пятая республика», в рамках которой предлагает взять в Германии «на вооружение» как внешнеполитические наработки, так и внутриполитические принципы, предложенные Шарлем де Голлем. Именно после этого Молер был замечен представителями «актуальной политики». В результате в 1961 году он был принят на работу в Фонд Карла Фридриха Сименса. Одновременно с этим он подрабатывает колумнистом в общественно-политической прессе (в первую очередь в мюнхенской). Опасаясь за свою репутацию, под псевдонимом в 1964 году он публикует несколько материалов в праворадикальных газетах. Впрочем, не это является его главной заботой. Молер работает над несколькими книгами. Одна из них («Чего боятся немцы») посвящена Карлу Шмитту, которого он полагал одним из своих учителей. Следующая работа — «Преодоление прошлого», которая увидела свет в 1968 году, стала судьбоносна для Армина Молера. Благодаря этому труду на него обратил внимание Франц Йозеф Штраус. На тот момент этот политик занимал пост министра финансов ФРГ, но куда более важным было то, что он на протяжении нескольких десятилетий был бессменным предводителем Христианско-социального союза Баварии. С этого момента Армии Молер становится респектабельным «политиком». Его принимают в университете Инсбрука, а кроме этого он получает премию имени Конрада Аденауэра. Впрочем, респектабельность не исключает остроту мысли — именно на 70-ые годы приходится период «второго рассвета» Армина Молера, когда он пишет книги, которые по своей значимости могли спокойно конкурировать с «Консервативной революцией в Германии»: «Секс и политика» (1972), «Взирающие справа» (1974), а также такие известные эссе как «Фашистский стиль» (1973) и «Мы хорошие консерваторы» (1979).

Однако независимый взгляд Молера на многие вещи очень сильно смущал католических активистов, на которых собственно и держался баварский ХДС. В какой-то момент происходят события, которые биографы Молера трактуют как «католическую интригу». В частности в левой прессе поднимается шумиха по поводу того, что Молер в свое время дезертировал из швейцарской армии, собирался присоединиться к Ваф-фен-СС, в итоге был едва ли не причислен к «швейцарским нацистам» и «пятой колонне». Слабые голоса в его защиту так и не были услышаны. В чем же был смысл подобной «информационной операции»? Предполагалось, что влияние Молера на Штрауса было слишком сильно, а потому тот смог бы стать «серым кардиналом» консервативной коалиции (ХДС-ХСС), которая в послевоенное время была второй политической силой после социал-демократической партии.

После этого Молер дистанцируется от умеренных консерваторов и налаживает связи с «новыми правыми» (в первую очередь французскими, сплотившимися вокруг Алена де Бенуа) а также входит в правление умеренного националистического движения «Республиканцы». С этого момента он полностью сосредоточен на критике «либерального мировоззрения». При этом он отрицает универсализм «фашизма», однако желая раскрыть эту мысль, нередко прибегает к провокационным заявлениям. Например, в 1995 году на вопрос журналиста Лейпцигской газеты: «Являетесь ли вы фашистом?» — Молер дает ответ, сопроводив его показательной оговоркой: «Только если в стиле Хосе Антонио Примо де Риверы».

Весьма показательно, что Молер проводил категорическую черту между нацизмом и фашизмом, пол-гая их совершенно различными явлениями. Он полагал «фашизм» реакцией молодежи, вызванной с одной стороны разочарованием в либерализме, с другой стороны разочарованием в социализме. Но при этом он всячески дистанцировался от национал-социалистической Германии чему собственно и посвятил большую часть своих работ. Вместе с тем нельзя не отметить, что в «Консервативной революции в Германии» он не слишком отчетливо проводит грань между национал-социализмом и лагерем «консервативной революции», в то время как в настоящее время уже доказано, что эти явление не только не родственные друг другу, но и категорически противопоставленные.

А. В. Васильченко, кандидат исторических наук

Если научная работа на протяжении пятидесяти лет, претерпев пять изданий, до сих пор остается актуальной, это уже само по себе весьма примечательно. Во времена, когда публикации недолговечны, а у академических проектов имеется четкая конъюнктура, подобные явления являются приятными исключениями из общих правил. Не хочу сказать, что автор использовал сведения, которые не устарели до сегодняшнего дня и не нуждаются в дополнении. Но у неисчезающего спроса на эту работу есть собственные причины.

Автор воспользовался тем, что в 1950 году вступил на интеллектуальную целину, став первопроходцем со своей «Консервативной революцией в Германии». В распоряжении имелись старые комплексные представления из периода до 1933 года и до Третьего Рейха. Однако они несли на себе излишне интенсивный отпечаток событий и мнений, которые как раз и должны были быть подвергнуты анализу, или же были обусловлены воинственной идеологической позицией, что не позволяло сделать дискуссию по этому поводу объективной и непредвзятой. С тех пор были предприняты многочисленные новые попытки интерпретировать Консервативную революцию, они выделялись на фоне моего подхода и отличались от моей точки зрения. Я неоднократно заявлял, подчеркивал в данной работе, а потому считаю излишним повторять это в других местах: ни один из авторов, который занимался этой темой, не смог оспорить в целом, что «Консервативная революция в Германии» оказалась востребованной в качестве базиса для последующих разработок. Причина

этого не в последнюю очередь кроется в том, что для второго издания в 1972 году была заново переработана библиография, которая в очередной раз была расширена для третьего издания в 1989 году, но даже в данном случае автор не видел в этом возможно допустимое раскрытие темы. Я решился на новое издание, чтобы поделиться с заинтересованными читателями заново собранными материалом.

Эта книга сопровождала меня на протяжении всей моей зрелой жизни. Можно сказать, что я оказался в пожизненном плену у темы своего диссертационного исследования. У этого были не только интеллектуальные причины, но и политические основания, хотя было бы правильнее сказать — мировоззренческие предпосылки. Я никогда не делал тайны из того, что в своей работе не только хотел содействовать познанию и постижению этого исторического феномена. Речь шла о том, чтобы способствовать усвоению всего богатого духовного наследия правых интеллектуалов. Мне кажется, что до сих пор никто не смог опровергнуть, что Консервативная революция и по сей день остается самой актуальной формой консерватизма. Несмотря на то, что интерес к этой работе по-прежнему велик, поскольку она была доступна для студентов в виде сокращенной брошюры, к моему великому сожалению Немецкое издательское общество после выхода четвертого тиража книги изъяло ее из своей программы. Поэтому весьма отрадно, что издательство Леопольда Штекера (Грац) озаботилось этим вопросом, и в будущем будет заниматься моей книгой.

Армии Молер

Данная книга — это диссертация, которая была защищена в 1949 году в Базеле у профессоров философии Германа Шмаленбаха и Карла Ясперса. У этого издания есть как бы две стороны. С одной стороны, это — в первую очередь обширная научная доработка уже имевшегося ранее материала; она признана и давно используется исследователями данной тематики. С другой стороны, настоящая работа содержит в себе положения, столь беспристрастные и категоричные, которые можно высказывать, наверное, только в юном возрасте. Написанная в Швейцарии эта книга впервые увидела свет в 1950 году в Германии, где она была «принята в работу». Это была одна из первых попыток защитить германских интеллектуалов-консерваторов от процветавшего тогда (и поныне) стремления свести всё к пошлым обобщениям и банальностям. Вырвавшись за эти узкие рамки, впервые удалось продемонстрировать, что демонизируемый, проклинаемый и обвиняемый в «ереси» Ницше, на самом деле был духовно-исторической персоной глобального масштаба. Такую книгу мог написать только лишь иностранец; в качестве такового я уже имел свою историю, что почти сразу же было оценено издателем.

В то же самое время двойственный характер этой работы: научный и одновременно ангажированный — предопределил методы её последующих переработок. Часть материала должна была расширяться и по возможности улучшаться. Но в то же самое время речи не могло быть о том, чтобы изменить идейное содержание книги — это было бы одной из тех уловок, которые автор порицал у других и не мог позволить себе самому. Поэтому те места, в которых автор предпринимает не-

которую коррекцию содержания, обозначены в примечаниях. Кроме этого автор позволил себе переработать текст с точки зрения стилистики и сократить некоторые моменты, в частности избавившись от излишне акцентированной экзистенциалистской терминологии, весьма популярной в «эпоху руин». Это помогает лучше постигнуть материал. Далее автор избавился от диссертационного балласта — крайне сложного деления текста, по сути студенческого описания методов, менторских замечаний, пространных рассуждений.

Самым важным моментом в переработанной версии книги является полностью перестроенная библиографическая часть. Она непрерывно систематизировалась по группам, заново нумеровалась и значительно расширилась. При всём том это отнюдь не исчерпывающая библиография по проблеме, как первоначально хотелось бы автору, о чем он заявлял в предисловии к первому изданию. Даже если её расширить в десять раз, она будет избранной библиографией. Более значительные переработки едва ли возможны без привлечения штатных сотрудников и внештатных помощников. Посильную помощь автору оказывали дававшие советы эксперты по вопросам мировоззрения пастор Эккехард Иеронимус (Ганновер) и доктор Людвиг Бланк-Конради (Дюссельдорф). То, что глава о публицистах из среды «бюндише» так и осталось фрагментарной, по сути простым наброском, было непростым, мучительным, но осознанным решением автора. Он мог лишь фрагментарно учитывать критические замечания, которые давали два истинных хранителя традиции «бюндише» — Вернер Киндт (Гамбург) и Ганс Вольф (замок Людвигштейн). Незавершенность главы, к сожалению, была вызвана недостатком времени. В случае если бы автор занялся восполнением зияющих пробелов, то он стал бы испытывать и без того подходящее к концу терпение издателя, равно как и тех людей, что сделали предварительный заказ на книгу.

В первом издании «Консервативной революции в Германии» указывались литераторы, которые оказывали автору помощь, давая устные советы и письменные справки. В настоящий момент к данному процессу присоединились очень многие, а поэтому список получился бы очень длинный. За всю эту оказанную помощь я могу лишь выказать благодарность в целом — в сумме всем литераторам, а также друзьям и родственникам ушедших из жизни интеллектуалов, которые заполняли анкеты, ставшие основой для новых формулировок в расширенной библиографии. Кроме этого автор выражает благодарность собственным товарищам, равно как критикам, противникам и открытым врагам, подключавшимся к непрекращающейся ни на минуту с 1950 года дискуссии, посвященной книге, «пленником» которой я остаюсь и по сей день. Смею заметить, автор вынес из данной дискуссии соответствующие уроки. Автор также хотел бы обратить внимание на помощь его друга Вернера О., который внимательно, страницу за страницей изучил текстовую часть рукописи с новыми формулировками, а также госпоже Монике Гоцман (в девичестве фон Марлин), которая подобно фокуснику превратила разрозненные отрывки в полноценную рукопись. Последняя, но отнюдь не по значению благодарность адресована библиотеке, так как первый вариант этой книги едва ли был бы возможен без помощи, оказанной Базельской университетской библиотекой. Данное же издание не состоялось бы без обширной поддержки, оказанной Баварской государственной библиотекой (Мюнхен). Посвящение Гансу Флайгу, обозначенное на первом издании я оставляю, несмотря на то, что наши пути кардинальным образом разошлись. Хотя, пожалуй, чтобы нам не было стыдно перед нашей молодежью, мы могли бы вновь сотрудничать.

Мюнхен, 5 сентября 1971 года Армии Молер

Тот, кто не решается оглянуться назад, не в состоянии двигаться вперед. Бессилие и нерешительность, которые характеризуют германское политическое мышление в середине XX века, происходят не в последнюю очередь из того, что Германия в её недавнем прошлом ещё не успела очиститься. Прежде всего период в полтора года длинной, охватывающий события с января 1933 года, когда национал-социалисты оказались в имперской канцелярии, до августа 1934 года, когда скончался Гинденбург, совершенно табуирован, прокрыт завесой молчания. Среди тех, кто не эмигрировал из страны и не оказался в концентрационном лагере, есть те, кто осуждает это время, равно как есть и другие, считающие это время «утраченным раем». Однако большинство немцев, в том числе интеллектуальная элита, старательно избегают того, чтобы поставить перед собой задачу и исследовать, что же в действительности тогда происходило.

Важно акцентировать внимание на словосочетании «в действительности». Его надо произносить, учитывая, что никакая действительность не может быть окрашена только в белый или только в черный цвет — любая действительность имеет смешанную окраску. Только тот факт, что достойные уважения мыслители, которые сейчас причисляются к числу «носителей немецкого духа», пришедшими к власти были инстинктивно слиты воедино, уже доказывает, что в начале 1933 года политиков нельзя было однозначно делить на лагерь зла и лагерь добра. Но есть и другой факт, что те же самые мыслители позже определенно дистанцировались друг от друга. Он явственно доказывает, что

те силы не могут быт олицетворением того, что с нетерпением ожидалось с окончанием XIX века.

Впрочем, данная книга повествует вовсе не о том, что было скрыто и забыто за упоминавшиеся выше полтора года. Однако автор работы надеется, что он создаст предварительные условия для того, что все-таки постигнуть суть тех событий. Воссоздание такого явления как «Консервативная революция» в Германии ориентировано на то, чтобы высвободить одну из постромок, которая подведена под этот «перелом», случавшийся в 1933 году. Это является действительным итогом данной книги; показать как в течение этих полутора лет (отчасти даже позже) пересекаются два различных процесса, которые до настоящего времени поверхностно воспринимались как единое явление. При этом было бы ошибочно утверждать, что обе линии не воздействовали друг на друга. Напротив — мест пересечения было настолько много, а две линии часто переплетены настолько тесно, что сложно их выделить по отдельности. Но это вовсе не отменяет того факта, что каждая из линий жила своей собственной жизнью и по собственным же законам, а потому провозглашение их тождественности было сугубо волюнтаристским процессом.

Одна из направляющих, о которой собственно и пойдет речь в этой книге, обозначается нами как «Консервативная революция». Мы понимаем под ней, в том числе то новаторское духовное движение, которое стремилось избавиться от руин XIX века и намеревалось создать новый уклад жизни. Если же мы рассматриваем только период с 1918 по 1932 годы, то надо иметь в виду, что «Консервативная революция» наступает уже во времена Гёте, и она вовсе никогда не прекращалась, а продолжает осуществляться разными способами и по настоящий момент. И если подразумеваем только немецкое участие в ней, то обнаружим, что к её осуществлению имеют касательство множество европейских стран, а также силы, расположенные за пределами Европы. Консервативная революция охватывает разные сферы жизни, хотя в рамках данной книги мы рассматриваем её восприятие только лишь в отдельной области, а именно в области политического мышления.

Другая направляющая, которая в Германии имеет внешнюю схожесть [с «Консервативной революцией»] — это национал-социализм. Для автора книги он — явление политической действительности, для которого собственно «идеология» имеет второстепенное и даже третьестепенное значение. Национал-социализм формирует собственные представления, свой мировоззренческий фасад, заимствуя идеологические компоненты из самых разных политических лагерей. В итоге «Консервативная революция» также стала для него одним из источников, в котором он черпал свое идеологическое снаряжение. В этом моменте, равно как и в том обстоятельстве, что консервативно-революционные идеи ранее никогда не выходили на уровень воплощения в реальность, кроются главные причины того, почему национально-социальные идеи носителей «Консервативной революции» были ложно истолкованы как в самой Германии, так и за ее пределами. Они вообще не рассматривались как осуществимые на практике идеи.

Немецкую душу в настоящее время тяготят два темных бремени, которые не позволяют ей свободно дышать. Это переживание национал-социализма и пароксизм Востока. Переживание по поводу Востока (точнее говоря, «натиска на Восток» и последовавшего за этим контрнаступления) как комплекс еще не оформлено и не осознано до конца. Аналогичное можно сказать и про национал-социализм. Несмотря на многочисленные попытки, все еще не сформировано основополагающее представление о национал-социализме. Для этого потребуется пройти путь, занимающий времени больше, нежели пять лет, которые нас отделяют от крушения [Третьего Рейха].

Однако даже сейчас можно сказать одну вещь о подобных представлениях. Они должны исходить из пересечения двух направляющих, если только исследователи не хотят промахнуться мимо главного факта, связанного с национал-социализмом. Национал-социалисты 30 января 1933 года не пришли к власти вовсе сплоченной силой, а делали это на протяжении последующих полутора лет, а в некоторых случаях даже заметно дольше. В данном случае надо будет сосредоточиться на изучении такого явления, как постепенное формирование «государства в государстве» — равно как в форме неявной «второй революции», так и в форме явного ордена СС^1.

На фоне выше изложенных идей может показаться в высшей мере странным, что данная книга стремится быть научным изданием. Однако, вероятно, именно на примере нашего материала можно будет увидеть целительную силу науки, о смерти которой столь часто говорили ранее. В этой среде уже предпринимались многочисленные дидактические попытки, но ни одна из них, кажется, не была столь глубокой, чтобы проникнуть в суть проблемы. Уже по этой причине в данном исследовании не будет никаких воспитательных устремлений, которые способствуют формированию определенной позиции — либо «за», либо «против» рассматриваемых оттенков мировоззрения. В данной работе также не предпринимается попыток объяснить происхождение комплекса описанных идей с духовно-исторической, с социологической, с психологической либо с какой-либо другой точки зрения. Также автор постарался ограничиться лишь намеками относительно иностранных модификаций «Консервативной революции», локализуя ее описание лишь Германией периода 1918-1932 годов, когда были выявлены наиболее интересные интеллектуальные формы. Только сугубая инвентаризация материала, ранее не предпринимавшаяся ни одним из исследователей, дает возможность для дальнейших изысканий, которые уже могли бы позволить себе носить воспитательный или же просветительский характер.

Ранее едва ли было возможно создать детальное описание всех этих интеллектуальных форм во всех их подробностях. Данная книга пытается всего лишь представить план дальнейших работ. В качестве разновидности этого плана выбрана типология. В многочисленных мировоззренческих опенках очень важно выявить основополагающие формы, которые на протяжении времени вновь и вновь проявляются в течениях «Консервативной революции». Включенная в состав исследования библиография не только дает обзор самых важных источников касаемо отдельных объектов, но должна способствовать достижению целей, поставленных перед данным исследованием.

Поскольку речь идет лишь о первом подходе к материалу, автор посчитал делом научной чести оставить каркасную структуру^2. В итоге в данной книге можно обнаружить не только результаты и выводы, но также легко выявить пути, следуя которым автор пришел к этим заключениям. Конечно же, от этого пострадает литературная цельность работы, но это — та жертва, которую стоит принести во имя предмета исследования^3.

1 января 1950 года.

Армии Молер.

Рафенсбург

1. ПРОБЛЕМАТИКА

1.1. «Консервативная революция» и национал-социализм

Главное исследование по истории национал-социализма еще не написано, и едва ли может быть написано в ближайшее время. Для этого надо отойти на некоторое расстояние, выдержать дистанцию и оглянуться назад. Только так можно обнаружить то течение политического мышления, образ которого мы хотим передать в этой работе и которое мы называем «Консервативной революцией» или «Немецким движением». Подчас это течение приравнивается к национал-социализму, в котором мы действительно можем обнаружить большинство его идей в качестве ключевых слов-паролей. Если мы здесь попытаемся представить «Консервативную революцию» в качестве самостоятельного явления, которое отнюдь не входит в состав национал-социализма, то для этого не достает другого образа, а именно фундаментной трактовки национал-социализма как комплексного явления в рамках политической реальности; явления, для которого идеи «Консервативной революции» имели лишь второстепенное значение.

Поскольку любое воздействие «Консервативной революции» на политические события, случившиеся после 1933 года, до сих пор не выявлено, а значение не оценено, то возможным в настоящий момент является рассмотрение отвлеченного консервативнореволюционного мировоззрения без привязки к конкретной политике. Это возможно также по той причине, что в отличие от национал-социализма, от «Консервативной революции» как интеллектуально-духовного течения нас уже отделяет достаточно продолжительный отрезок времени. Это также возможно потому, что оказавшиеся в 1933 году у власти национал-социалисты заявили свои претензии на то, чтобы быть единственными выразителями идей «Немецкого движения», как бы подменяя собой представителей собственно «Немецкого движения»[4]. В итоге это стало не торжеством «Немецкого движения», а финалом одной из его существенных частей.

1.2. «Троцкисты» от национал-социализма

С формальной точки зрения носителей идей «Консервативной революции» можно было бы характеризовать как «троцкистов от национал-социализма»[5]. Подобному тому, как в другом крупном революционном движении, которое привело к возникновению русского большевизма, были маленькие, в духовном отношении живые кружки, противостоявшие унифицированной, малоподвижной, массовой партии; они не обладали заметным влиянием на массы, на почве партийной организации они максимум могли добиться незначительных расколов и посвящали себя в первую очередь формированию легковоспламеняющихся политических сект, что происходило на фоне негласной поддержки [со стороны] уже ранее существовавших, свободных элитарных объединений. Крупная партия удерживает подконтрольные ей массы через организационную структуру, которая ориентирована на среднестатистического человека, а её доктрина сведена к нескольким словам-паролям. Пространство внутри партии для выдающихся умов предлагается только в том случае, если они готовы посвятить себя делу обуздания масс, а свой интеллект и умственные способности будут направлены на неявное (эзотерическое) служение. Однако большая часть действительно незаурядных мыслителей объединяется в небольшие кружки, которые вибрируют, пребывая в постоянном духовном напряжении; их представители верят, что только они следуют истинному учению и при этом обвиняют массовую партию в предательстве «идеи» во имя следования принципам «реальной политики». При этом с известной регулярностью от подобных политических сект откалываются новые группы «еретиков», которые являют публике новый вариант их «истинного учения», чем еще больше дробят силы. Таким образом, можно однозначно утверждать, что литературное бытие противопоставлено сугубой политической реальности. В такой стране как Германия, где сила духа и сила власти и без того уже давно разъединены, подобная классификация напрашивается сама собой.

Час «троцкистской» ереси наступает тогда, когда массовая партия начинает давать сбои. Однако если же массовая партия приходит к власти, то она начинает преследование политических противников, причем наиболее жесткие репрессии обращены на инакомыслящих из «собственного лагеря». В Германии, где тоталитарная система формировалась постепенно, подобные еретические кружки в течение первых полутора лет [с 1933 по 1934] еще продолжали действовать в условиях относительной свободы выражения собственного мнения. С первых же дней установления режима преследование начинается только в отношении личных недругов, равно как представителей самых радикальных группировок. Кажется, что новый режим по очереди изолирует пребывавшие в конфликте между собою оппозиционные группы, дабы те не смогли сформировать общую линию обороны. Только после того, как 30 июня 1934 года были уничтожены представители «национальной оппозиции»[6] и «правой оппозиции», которые выступали против партийной организации национал-социалистов либо изнутри (Грегор Штрассер) либо снаружи (Эдгар Юлиус Юнг), начинается планомерное преследование «троцкистов», продолжающееся на протяжении всего времени существования национал-социалистического режима. К последнему крупному акту активности «троцкистов» можно отнести события 20 июля 1944 года, однако в этой попытке военного переворота принимает участие гораздо более широкий спектр сил, чем это обычно принято учитывать^7.

1.3. Преследование «еретиков» после 1933 года

В деле преследования инакомыслящих есть самые различные возможности. Однако стоит учитывать, что при возникновении тоталитарной системы в стране «Серединной Европы» концентрация власти не настолько велика, как, например, в Советской России. Имелась масса представителей «Консервативной революции», которые оберегались почтением со стороны нации, и пользовались расположением властей ещё до того, как национал-социалисты пришли к власти. В частности, это относится к генералитету старого рейхсвера, консервативным дипломатам «старой закалки», определенным кругам экономики и культуры (Ганс Гримм, Эрнст Юнгер). Одним партия не запрещает писать и издавать книги (Шпенглер или ушедший из жизни в 1925 году Мёллер ван дер Брук), но в то же самое время её культурно-пропагандистский аппарат покрывает завесой молчания отдельные фигуры (Эрнст Юнгер). Против других партия действует более решительно, лишая их возможности действия через конфискацию издательств и журналов (Штапель, Альбрехт Эрих Гюнтер). Некоторые были заключены в тюрьмы и направлены концентрационные лагеря, где часть гибнет (Рек-Маллечевен, Альбрехт Хаусхофер, Шульце-Бойзен^8), но некоторые остались живы и после окончания войны были освобождены (Никит).

У выразителей идей «Консервативной революции» мы можем обнаружить значительное расхождение в поведении перед лицом подобных угроз. Весьма небольшое количество, в первую очередь из активных социально-революционных групп направляется в эмиграцию (Отто Штрассер, Петель, Эбэлинг, а также представители иных сил: Раушнинг, Тревиранус). Однако подавляющее число консервативных революционеров все-таки остается в Германии. Причины, почему доля эмигрировавших незначительна, были разными. Некоторые из групп отрицали национал-социализм, полагая его явлением сугубо ненемецким, искажающим немецкую сущность, а потому для их представителей оставить родную землю означало вовсе не то же самое, что для активистов оппозиционных группировок, выступающих против тоталитаризма в целом. Кроме этого многие консервативные революционеры надеялись, что смогут инфильтрироваться в национал-социалистическую систему, изменить её изнутри и изжить через победу «второй революции»[9]. Кроме того эмигранты, принадлежащие к этому лагерю, в силу своей прогерманской ориентации приравнивались к национал-социалистам и весьма недоверчиво воспринимались в принимающей их стране, а потому вызывали у прочей политической эмиграции только агрессию (как, например, было с Отто Штрассером). Кроме этого не стоило списывать со счетов сугубо личные причины (например, члены семьи, родственники и т. п.), что мешало эмигрировать из страны.

Часть оставшихся в Германии консервативных революционеров «затворяют уста» и полностью замолкают (Блюхер, Фридрих Хилыпер). Прочие отказываются от политической публицистики и обращаются к совершенно аполитичным литературным сферам, например, обретая себя в поэзии (Виннинг, Карл Роте) или же в религиозной философии (Эрнст Вильгельм Эшман). Навыки подвергать режим критике превращаются в подлинное искусство «под спудом». В качестве примера можно привести стихотворение Фридриха Георга Юнгера, которое появилось в сборнике «Стихотворения», изданном в 1934 году в издательстве «Сопротивление». Особой популярностью пользуется уловка, когда для маскировки применяются сугубо исторические материалы. Читателю предлагается неявное сравнение прошлого и национал-социалистического настоящего (Рек-Маллечевен «Бокельсон. История массового заблуждения»). Могли употребляться также неприкосновенные для партии исторические личности, как например, принц Ойген или солдатский король Фридрих Великий, которые изображались таким образом, что национал-социализм трактовался как совершенно ненемецкое явление (Герман Ульман Бухляйн «Имперский барон фон Штайн»).

Были среди активистов и перебежчики. Показательна судьба Георга Лукача в Советской России. Блестящий интеллектуал, который в своих ранних работах опровергал доктрину массового движения, но при этом не отказывался от собственного высокого предназначения совсем — его идеи оказались воплощены в Германии в самых различных формах. У одних в поступках решающее значение могла иметь забота о собственном благополучии или же стремление обезопасить собственных родственников, а может быть, и просто честолюбие. Другие руководствовались призрачной надеждой проникнуть внутрь колосса, третьи были слишком доверчивы, а потому их обвели вокруг пальца, подсунув перспективные цели, на первый взгляд не связанные с массовой партией. Здесь надо обратить внимание на неровные отношения, которые сложились между немецким духом и немецкой действительностью: полное уничтожение от безоговорочного признания отделял буквально один маленький шаг. У многих было формальные поводы для перехода в лагерь массовой партии, однако там они никогда не смогли избавиться от сомнительной репутации перебежчика. На это, например, указывает отчетливое противопоставление Боймлера и Альфреда Розенберга. Сделавший карьеру на журналистском поприще партийный солдат Розенберг был банальным компилятором, чьи работы были всего лишь суммой прочитанных им книг. Ему был противопоставлен автор высочайшего уровня, который, невзирая на все свои усилия и старания, оставался в партии аутсайдером, он пытался исправить эту ситуация вознося славословия в адрес Розенберга.

Нередко подобные перебежчики отличались особым рвением в преследовании своих бывших товарищей и соратников. Эрнст Юнгер записал в своем дневнике 7 октября 1942 года: «У каждой революции есть тип свиней, активно ищущих в земле трюфели. Поскольку их неотесанные и грубые соратники неспособны выявить достойных внимания противников, они предпочитают пользоваться услугами продажных, но образованных интеллигентов, чтобы те шпионили, искали такового, а когда надо нанести удар, то предлагали свои услуги полиции. Каждый раз, когда замечал такого на горизонте, то готовился к обыску. Такой также обличал Шпенглера в полиции, и есть четкие доказательства того, что Шпенглер именно на его совести»[10].

Однако кроме соперничества и приспособленчества имеется еще третья возможность: базирующийся на обоюдном согласии взаимовыгодный нейтралитет. Наиболее характерным примером подобного типа являются представители движения «германоверующих» из середины 30-ых годов. Существенное количество групп «фёлькише» и «бюндише» могли сохранить собственную условную независимость только в том случае, если они в минимальной степени пытались воздействовать на

национал-социалистическую действительность, отказывались от противоречащих ей политических воззрений и полностью посвящали себя выработке «германской» религии. Но, тем не менее, в ходе этого процесса выяснилось, что в эпоху тотальной политизации ни одна из интеллектуально-духовных сфер деятельности не может полностью избежать политического влияния. Достаточно скоро эти группы («Немецкое религиозное движение», кружок Людендорфа и т. д.) оказались нейтрализованы или же вытеснены из общественной жизни, а в годы военной мобилизации и вовсе жестко контролировались, пока не были окончательно раздроблены.

1.4. Ответственность за национал-социализм

Целью данной работы не является исследование того, насколько «Консервативная революция» ответственна за то, что произошло в Германии после 1933 года. И едва ли можно ответить на этот вопрос даже в заключительных главах этой книги. Наметим его очень кратко, почти штрихами. Поставленный вопрос должен быть двусоставным: с одной стороны, об ответственности всего движения, а с другой, об ответственности его отдельных деятелей.

Это движение в Германии в целом — только лишь одна из составляющих течения, которое было отмечено с начала XIX века почти во всех европейских странах и во всех областях жизни. Однако от многих непредвзятых наблюдателей не смогло ускользнуть, что национал-социализм, как попытка изменения реальности, наряду с консервативно-революционным порывом нес в себе и другие импульсы. Эти импульсы исходили из социального и географического положения, из душ одиночек, были непосредственным продолжением предшествующей этому немецкой истории, включая, в том числе период Веймарской республики. Эти импульсы были вызваны сопричастным воздействием других идеологий, как например, марксизма, аморфной демократии, с присущей для неё склонностью массы к диктатуре. Что в определенный отрезок времени проявлялось в одних странах в большей, в других — в меньшей степени. Перед нами не стоит задача распутать эти хитросплетения и отделить магистральные направления от второстепенных линий. Вопрос, который имело бы смысл здесь задать: в какой степени можно возложить ответственность на теорию за то, что она была ненадлежащим образом реализована на практике? За этим вопросом должен последовать другой: можно ли делать ответственным за проявление в реальности духовное явление? Надо ли использовать в данном случае категории причинности или какие-то иные, которые можно было бы описать такими словами как «соответствие», «синхронность» или «согласованность»?

На вопрос об ответственности отдельных лиц ответить много проще, так как он сводится к вопросу о принадлежности к определенным организациям и участии в определенных действиях. В каждом отдельном случае, по каждому из персонажей надо отвечать отдельно. Но это едва ли возможно. По крайней мере, до того, как будет написана в допустимо большом объеме история «национальной оппозиции» во время национал-социалистического правления, что нас, пожалуй, также отсылает к событиям 20 июля 1944 года.

1.5. Понятие «Консервативная революция»

Самое раннее использование этого понятия, которое нам удалось обнаружить, содержится в статье «Глас народа», опубликованной 24 мая 1848 года «Берлинер цайтунг»: «В наших стенах теперь царит чудесная жизнь. Народные собрания, клубы, союзы, дурные концерты, вооруженные горожане, торговцы с рук, отставные министры, буйные народные вожди, подстрекающие к нарушению спокойствия, революционные реакционеры и консервативные революционеры, мертвые тайные советники, действительные тайные осведомители, полицейские в униформе, ожившие карикатуры на свободу и равенство доводят их суть до такого пестрого безумия, что обыватели, потребляющие светлое пиво в их шапочках с кисточками и в домашних халатах, выражают нешуточную обеспокоенность».

Отчетливо видно, что в данном случае понятие «Консервативная революция» было всего лишь порождением игры слов. В 1851 году оно всплывает в двухтомнике «Россия и современность». А в 1875 году Юрий Самарин вместе Ф. Дмитриевым озаглавливает одну из статей «Революционный консерватизм». Это словосочетание также можно обнаружить и у Достоевского. В 1900 году оно всплывает у Шарля Морраса в «Анализе монархии», а в 1921 году употребляется в статье Томаса Манна «Русская антология». Германоязычные страны буквально заразились этим понятием, однако только после того, как оно было употреблено в программном смысле в 1927 году в речи Хуго фон Хофманншталя «Книжный мир как духовное пространство для нации». «Процесс, о котором я вещаю — это консервативная революция такого размаха, какого еще не знала европейская история». Указанный поэт назвал два основополагающих процесса, определявших эту революцию: стремление к единению, что освобождает от поисков свободы, и также стремление к целостности, что отстраняет от расколов и раздоров.

Однако у Хофманншталя это понятие еще не приобрело открытого политического звучания. В начале 30-ых годов, но еще перед приходом национал-социалистов к власти, кажется, этот термин появился в политическом лексиконе, на что указывает текст Эдгара Юлиуса Юнга, который цитируется в разделе 4.3. Также этот термин обосновался в словаре журналистов. Например, мы можем найти его в «Берлинской биржевой газете» от 30 мая 1935 года в статье Вильгельма Рёссле, посвященной десятилетию с момента смерти Мёллера ван дер Брука. Материал имел заголовок «Консервативный революционер». Однако четко сформулированным политическим понятием «Консервативная революция» станет лишь два десятилетия спустя после того, как Хофманншталь произнес свою речь. Этому процессу способствовал германист Дётлеф В. Шуман (университет Урбана — Иллинойс), который в 1939 году опубликовал в одном из американских специализированных журналов статью «Соображение по поводу понятия Хофманнштая «консервативная революция». Некоторое время спустя эта статья попала в руки Германа Раушнинга, вдохновив его на создание книги «Консервативная революция. Разрыв с Гитлером», которая была опубликована в Нью-Йорке в 1941 году. После этого данное понятие вводится в оборот, хотя в тот момент оно едва ли может быть в той же мере известным, как другой термин, предложенный Раушнингом — «революция нигилизма»[11].

В данной форме понятие «Консервативная революция» подразумевает политический процесс, охвативший всю Европу, и всё ещё не завершившийся. Его начало, скорее всего, можно было бы выводить из Французской революции. Каждая революция вместе с собой порождает одновременное противодействие, стремящееся похоронить данную революцию. Вместе с тем Французская революция ведет к победе мира, подлинными противником которого является только лишь «Консервативная революция». Мы хотели бы описать его как мир, который не помещает в центр своего внимания непременного человека, а полагает, что в состоянии изменить суть самого человека. Отсюда берется курс на постепенный прогресс, учитываются все вещи, отношения и происшествия, они становится интеллектуально прозрачными, каждый предмет стремится к обособлению, постичь его можно только через него самого. Однако отнюдь не всех, кто выступает против Французской революции и ее последствий, можно отнести к лагерю «Консервативной революции». После революции 1789 года в её же собственном лагере возникают недруги, полагающие её достижения совершенно недостаточными (анархизм, марксизм). Другие выступают против [революции] только для того, чтобы сохранить свои позиции или же вернуть некогда занимаемое положение в обществе, которому угрожают якобинцы. Подобное отношение к проблеме отличается от подхода консервативных революционеров и может именоваться как «реставрация», «реакция», «старо-консерватизм» — всё зависит от добросовестности самих консервативных революционеров. Общее противостояние на протяжении всего XIX века заставляет консервативных революционеров занять общие позиции с реакцией, что в итоге стирает приметные отличия, а это становится для «Консервативной революции» роковым просчетом. Впрочем, как указывает это парадоксальное словосочетание, принадлежащие к ней [Консервативной революции] намерены атаковать основы эпохи прогресса, но вовсе не намереваются заниматься восстановлением какого-то конкретного политического режима.

«Консервативная революция» до сегодняшнего дня оставалась несмешанной с прочими направлениями только лишь в сугубой теории. В политической реальности она так и не дошла до воплощения в самостоятельных формах. Раушнинг в его книге «Консервативная революция» предельно четко рассматривает её способность к подобной фрагментации: «Из протестного движения, направленного против этих революционных последствий, запутанно и сложно развивается то, что мы вслед за Хофманншталем называем консервативной революцией. Это кардинальное изменение прежнего политического курса. Но этот протест еще не обрел подобающей персонификации. Его представители участвуют в попытках установления тоталитарных, цезаристских порядков, в примитивных реакционных проектах. Поэтому всё весьма запутано...».

Вместе с тем целенаправленное описание пути «Консервативной революции» испытывает потребность в своей идейной истории. Отображение в рамках уже существующей политической реальности сделало бы «Консервативную революцию» либо подспудным, либо периферийным явлением, находящимся на обочине случившихся событий. Поскольку её нельзя соотнести с очевидными, находящимися под пристальным вниманием публики событиями, то контуры «Консервативной революции» очерчены приблизительно, они расплывчатые. С её именем могут быть связаны самые разнообразные вещи.

В глобальном смысле словосочетание «Консервативная революция» может быть общей базой для уже осуществленных или только задуманных изменений, относящихся к любой области нашей жизни. Это может быть, например, богословие, физика, музыка, городское планирование, а также планирование семьи, гигиена или даже машиностроение. Однако в нашем исследовании мы низводим смысл этого словосочетания до чистого политического значения. Поскольку наша работа ограничивается идейно-исторической сферой, то мы подразумеваем под «Консервативной революцией» определенный тип политического мышления.

1.6. Понятие «немецкого движения»

Происхождение данного понятия пока всё ещё не установлено. До сих пор остается неизвестным, использовался ли этот термин сначала в философии, в истории или в политической публицистике, или он пришел туда из какого-то общего источника. В истории философии он используется для описания уникальности немецкого идеализма и времен Гёте, чтобы тем самым их можно было отделить от некогда превалировавших философских течений: французского рационализма и английского эмпиризма. В политических материалах, напротив, при помощи этого понятия обозначалось немецкое участие в процессе «Консервативной революции».

В то же самое время нередко звучит мнение, что «Консервативная революция» — явление исключительно немецкое. Тем, кто придерживается подобных воззрений, в качестве возражения можно привести имена, например, Достоевского и обоих Аксаковых в России, Сорреля и Барраса во Франции, Унамуно в Испании, Парето и Эволы в Италии, Лоуренсов и Честертона в Англии, Жаботинского в иудаизме. Это имена, которые случайно выхвачены из памяти. Имена Лотро-па Стоддарта и Мэдисона Гранта (оба предводители «расовой борьбы») или Джеймса Бёрнхема как теоретика «революции менеджеров» указывают на то, что даже Соединенные Штаты участвуют в процессе «перелома». Даже в переворотах, несколько десятилетий потрясающих мир цветных народов, можно уловить родственные проявления — характерную для «Консервативной революции» смесь национальноосвободительной борьбы, социальной революции и повторное самообнаружение самих себя.

О том, что между двумя мировыми войнами было возможно установление «родства» между этими различными движениями, например, сообщалось в увидевшем в 1926 году свет романе Дэвида Герберта Лоуренса «Пернатый змей». Лоренс поэтическими средствами изображает тоску по обновлению, которой охвачены мексиканские индейцы. На страницах его романа служитель культа Кецалькоатля заявляет: «Когда мексиканцы выучат имя Кецалькоатля, то должны ли общаться с ним только на языке собственной крови? Я бы хотел, чтобы тевтонский мир думал в духе Тора, Вотана и мирового ясеня Игтдрасиля, чтобы друидические страны постигли, что их тайна кроется в омеле, что они и есть племена богини Дану, которые всё ещё продолжают существовать, но всё ещё не видны. Народы Средиземноморья должны вернуть себе Гермеса, а Тунис должен возвратить Астарота, в Персии должны заново обрести Митру, в Индии — Брахму, в Китай — древнейших на Земле драконов».

При этом всём немцы всё-таки обладают определенным правом акцентировать собственное присутствие в рамках общемировой «Консервативной революции». Неприятие идей 1789 года, присущие другим странам, коренится в той части немецкой духовной истории, которая ограничена Гердером с одной стороны и немецкой романтикой — с другой. И в самой Германии выступление против [«прогресса»] достигало высочайшего уровня. Определенные консервативно-революционные идеи и настроения, конечно же, могут прижиться в прочих странах и в отдельных людях. Однако в Германии они с самого начала обладали взрывоопасной силой и породили (к великому сожалению «просветителей») лексику, ставшую привычной на долгие времена.

Не так просто найти подходящее объяснение подобному положению дел. Кроме того, пожалуй, здесь были бы более уместны другие науки, нежели духовная история. Германия острее всего переживала свою «отсталость» по сравнению с большинством других крупных европейских держав. Идеи Французской революции в отличие от других стран здесь не проникали никогда слишком глубоко, якобинцам больше всего (нежели где-то ещё) приходилось здесь бороться со старой властью. Именно по этой причине здесь, в Германии «старо-консерваторы» непосредственно перетекали в русло «Консервативной революции», превратившись из «уже не» в «еще не». Таким образом, в этой немецкой «отсталости» крылось своеобразное «превосходство». А это, естественно, затрудняет постижение нашего материала.

Чтобы понять эту особую связь между немцами и «Консервативной революцией» в целом, необходимо, по меньшей мере, выделить собственно немецкую часть, которая характеризуется как «немецкое движение». Затем проанализировать особенности преодоления Французской революции в каждой из [европейских] стран.

Это можно явственно проследить на примере отношения к национализму. Национализм нередко идентифицируют с «Консервативной революцией», хотя современное национальное государство, как державное средоточие всех людей, говорящих на одном языке, как раз и есть результат революции 1789 года. В определенной степени подобное встречается во Франции. Но заметная часть групп, находящихся под воздействием консервативно-революционных идей, ссылается на более крупные общности, нежели просто нация, например, на латинян или кельтов. До сих пор Германия никогда не была национальным государством, даже во времена Бисмарка. Где-то стремятся к нему, какое-то время настаивают на этом, более того, на международном уровне поощрялось расширение немецких поселений на Востоке. Однако понятие национального государства в принципе чуждо немецкому мышлению.

Немецкий «национализм» никогда не подразумевал в качестве своей основы нацию в западноевропейском смысле этого слова. Под словом «нация», скорее всего, кроется психическое состояние, так как существуют такие государственные формирования как «Рейх» и Империя — оба выходят далеко за рамки сугубо национального государства. Это не единственное отличие «Консервативной революции» в Германии от её форм в других странах, но оно весьма показательное и бросающееся в глаза.

Если мы здесь и используем термин «немецкое движение», то прежде всего для индексирования «Консервативной революции», дабы не оставить без внимания ее блокирующую функцию. Для большинства борьба немецкой «Консервативной революции» против идей Французской революции, а вместе с тем и европейского Просвещения, это борьба против проникающего снаружи «чуждого влияния». А потому, это — попытка законсервировать немецкость на десятилетия и даже на столетия. Постижение самих себя — это одна из основных целей «немецкого движения». И это не только ответ на вопрос: что есть немецкое? в противоположность ненемецкому, но в более глобальном масштабе: что есть Срединная Европа, что есть нордическое, что есть германское^12?

1.7. Понятие «мировоззрение»

Эта книга повествует о мировоззрениях. «Мировоззрение» — это совершенно не то же самое, что философия. В то время как философия является сердцевиной старого духовного уклада Запада, мы видим в мировоззрении следствие разрушения этого уклада. Попытка представить мировоззрение в качестве менее ясно сформулированной философии или же менее значимой философии упускает из внимания самые существенные моменты.

До XIX века на Западе христианство было тем средоточием, которое определяло любую интеллектуальную деятельность. Даже самые жесткие противники христианства в своих построениях ориентировались на заданное им с самого начала направление. Различные сферы реальности многообразные авторы подвергали исследованиям, стремились их постичь, а мышление, чувства и желания в ходе этого процесса не перетекали друг в друга, как это происходит сегодня. Например, философия знала, какие области были доступны для познания и при помощи каких средств. Также она знала, что должна была отдать на откуп теологии или другим предметам. Подобное разделение сфер деятельности сопровождалось дискуссией, которая велась с прошлым: каждый философ должен был быть противником прежних построений, созданных его предшественниками, он критически оценивал каждое понятие, что означало поступательное, ступенчатое развитие.

Однако в течение XIX века происходит стремительное отвержение христианства. Оно ещё остается в политической реальности, но это весьма инертная реальность. В то же самое время оно утратило положение в пространстве, где принимаются принципиальные решения, и не смогло вернуть его даже через мощные всплески предания и попытки возрождения (неотомизм и диалектическая теология) — христианство рассматривалось лишь как одно из воззрений. Этот процесс разложения ускоряется благодаря распаду античного наследия, которое способствовало на протяжении веков развитию христианских форм. Таким образом, элементы прежнего воззрения продолжают своё существование, однако они обособлены, а место, отведенное под средоточие духовной жизни, пребывает в хаосе. Старый уклад Запада как созданный через единение античности, христианства и новых исторических импульсов, приданных великим переселением народов, терпит крушение. Однако новое единение, новая спайка ещё не была ясно обозначена.

Мы находимся внутри этого промежуточного состояния, внутри этого «междуцарствия», определяющего любую умственную деятельность. Им же обусловлена и «Консервативная революция», которая в свою очередь стремится преодолеть эту промежуточность. «Консервативная революция» стремится породить новое единство, новое пространство, где нет ни верха, ни низа, ни близкого, ни дальнего; пространства, в котором доступны отдельные элементы прошлого, а также возможного будущего, но они пребывают в беспорядке запутанных поступков. При этом в качестве своего орудия «Консервативная революция» использует «мировоззрение», которое является типичной для «междуцарствия» формой выражения мысли.

Характеризуя мировоззрение, необходимо отметить, что в нём мышление, чувства и устремления более не могут быть четко отделены друг от друга, как это было возможно в определенных границах в философии. Мышление приобретает черты инструмента. Это предназначено для того, чтобы оформлять с самого начала выявленные образы. Оно используется только лишь для того, чтобы достигнуть заранее намеченных целей в рамках уже имеющейся действительности. «Партикуляризм» обусловлен подрывом старых духовных конструкций, выделяя тем самым мировоззрение через его толкователей (согласно Герхардту Небелю)

Небель пишет: «Мировоззрение... неустойчиво и нуждается в отсылке к бытию; и тогда оно стремится возвеличить часть до уровня целого, сотворенное и вторичное до уровня первопричинного, настойчиво требует вознести частичное как абсолютную истину. Через подобное соединение в какой-либо специфической области, будь то экономика или раса, мировоззрение живет через отрицание, через инобытие прочих мировоззрений, возносящих до уровня Абсолюта другие сферы». Суть мировоззрения состоит в том, что оно встречается у большинства, даже если его изначальное стремление состоит в том, чтобы превратить это множество в единицу.

«Мировоззрение» предполагает наличие при себе нового типа авторов. Это не философ, не поэт в чистом виде, это тип «поэта-мыслителя», так как его речь — это смесь, состоящая из терминов и образов. Постоянное следование за мировоззрением нередко проявляется в том, что сама жизнь автора превращается в произведение исключительной силы (Лоуренс Аравийский, комиссар Мальро, кавалер ордена «За заслуги» Эрнст Юнгер).

Философия в её старом смысле продолжает существовать наряду с мировоззрением, однако ей отведено специальное пространство, куда допущены только философы. Но всё-таки её вклад в дело перемен нельзя назвать совершенно незаметным. Поскольку мировоззренческий лексикон подчас настолько перегружен проявлениями грубой действительности, что не в состоянии больше взлететь до философского уровня, то сам язык философов достигает ранее неведомой степени опустошения, которому, в конце концов, можно противопоставить лишь только чистый разум (неокантианство). Также возникает ощущение, что «кафедральная философия» из лагеря отверженных переполняет отдельные из видов мировоззрения (Сартр).

И если на одной стороне находится философия в её старом понимании, то на другой стороне пребывает прижатая к стенке поэзия. Проявление этого можно увидеть в постепенном вытеснении стихотворений «листовой прозой» (прежде всего дневники, например, Эрнста Юнгера), новыми формами, такими как театр в степени доктринального катехизиса (Брехт), романами, ставшими учебниками по мировоззрению (Сартр, Эрнст фон Заломон «Город»).

Каталоги наших библиотек всё ещё приспособлены к старой, давно уже расчлененной конструкции западноевропейского духа, а потому наука едва ли смогла создать для себя те инструменты, чтобы учесть те явления, которые не попали как в историю философии, так и в историю поэзии. Даже отвлеченная «всеобщая духовная история» или ещё более невнятная «история культуры» подразумевают иерархически градированный духовный мир.

Но точно нет науки о мировоззрении. Она должна исходить из того, что в переходном состоянии, в котором давно уже находится европейский мир, трактат о пользе вегетарианства, апология суицида, учение о мировом льде или руководство по заклинанию духов находятся гораздо ближе к нерву времени, нежели остроумное философское или теологическое исследование. Удивительно, что при нынешней суетливости науки до сих пор не подвергалась изучению эта гремучая смесь из идей, образов, видений, частичных сведений и искаженных систем. Несколько настойчивых попыток предпринимались кафедрами теологии, философии и психологии, однако наибольшее количество реализованных проектов — всё-таки на счету журналистики. Таким образом, мы должны миновать этот омут, считающийся прибежищем «музыкантов мировой мудрости», большей частью на созданных самими же лодках.

1.8. Нехудожественная литература

Трудность изучения материала, который ещё не классифицирован официальной наукой, а для его обозначения ещё не разработан инструментарий и понятийный аппарат, отнюдь не единственная проблема нашего предприятия. Другая сложность заключается в том, что основной чертой выявленного нами мировоззрения является его убежденность в непостижимости действительности через рассудочные слова и точные понятия. Только поэтический слог и образ в состоянии явить нам реальность; научное понятие всё больше и больше «шифруется», теряет свои четкие контуры, становится подчиненным образам. Но всё-таки подобные мировоззрения нечасто могут дать удовлетворительный поэтический образ, а потому против собственной же воли застревают на уровне рассудочности.

Таким образом, мы сталкиваемся с весьма противоречивыми произведениями «нехудожественной литературы». Она пытается сопротивляться понятийному аппарату, присущему для науки. Именно по этой причине всё ещё не создан инструментарий и глоссарий, позволяющий вести учет мировоззрений. Даже если бы они появились на свет, то весьма спорно, что они могли бы помочь научной дисциплине, посвященной проблеме мировоззрений. Это подобно парадоксу «интеллектуального анти-интеллектуализма», что является отличительной чертой большинства мировоззрений, а не только рассматриваемого нами. Наука о мировоззрении не может опираться на понятия, предложенные рассматриваемыми ею же мировоззрениями. Скорее всего, она должна опираться на образы, которые скрыты сразу во всех них. Подобная попытка не может не оказать воздействия на лексикон исследователя. Он же постоянно пребывает в искушении перейти от «туманного» понятийного аппарата к «предельно четкой» образной речи.

Решающее для наших авторов соотношение между понятием и образом было описано 19 ноября 1943 года Герхардтом Небелем в его дневниках: «Взаимоотношения двух метафизических инструментов, используемых человеком — понятия и образа — дают неистощимый материал для анализа. В итоге можно говорить о том, что понятие не является созидательным, так как оно только лишь упорядочивает уже наличествующее, явленное, имеющееся в распоряжении, в то время как образ воспроизводит умственную действительность и вырывает в бытие ранее неведомые моменты. Понятие озабочено тем, чтобы выявить различие и группировать лишь в пределах сложившегося положения вещей, образ же самым авантюрным и беспечным способом вырывается за пределы дозволенного. Понятие кормится страхом, образ насыщается праздничным торжеством от свершенного открытия. Понятие убивает свою добычу, и вообще предпочитает принимать только трупы, а образ являет искрящуюся жизнь. Понятие как термин исключает возможность какой-либо тайны, образ же в этом отношении — это парадоксальное единение противоположностей, но при этом сохраняет и чтит темноту. Понятие — это старик, образ — всегда свеж и юн. Понятие — жертва своего времени, оно быстро устаревает, образ всегда находится по ту сторону времени. Понятие — это часть прогресса, по этой причине принадлежит науке как часть понятийного аппарата, образ — это достояние мгновения. Понятие — это экономия, образ — веселые траты. Понятие — это только то, что оно собой являет, образ — это много большее, чем утверждается. Понятие апеллирует к мозгу, образ — к сердцу. Понятие способно изменить только периферийные явления, образ воздействует на Вселенную, или, по крайней мере, на ядро действительности. Понятие измеримо, образ — бесконечен. Понятие стремится к утрированию, образ чтит множественность. Понятие осуждает, образ воздерживается от вынесения вердиктов. Понятие — всеобщее, образ в первую очередь индивидуален, даже там, где образ в целом подчиняет себе явления, эти акции напоминают о волнительной охоте, ей чужда схоластическая скука. Эти сравнения можно приводить до бесконечности...» Подобную установку на образ (неважно, достиг он уровня могучего образа или застрял в развитии на гермафродитной стадии понятия-образа) вольно или невольно мы находим у большинства наших авторов.

1.9. Характер изменений

Следующая трудность, которая присуща нашему материалу, связана с тем, что было изложено выше — это непредвиденность и спонтанность циклов данного движения. С одной стороны, это может базироваться на уже описанной сути «мировоззрения» как такового. Бели бы мировоззрение было четко зафиксировано в рамках действительности, то они оба с известной регулярностью дополняли бы друг друга. Тогда у мировоззрения был бы непрерывный цикл развития. Однако в силу своей сути оно всего лишь вплетено в реальность и поэтому подвержено его порывам.

С другой стороны надо отметить, что «Консервативная революция» — это мировоззрение, до сих пор не одержавшее победу. Успешными были триумфы других видов мировоззрения, а вместе с тем попытка реализации дает возможность сравнения осуществленных возможностей — это известная ценность, в которой можно почерпнуть неизвестное. Однако как частичную попытку воплощения «Консервативной революции» можно лишь в некоторой степени трактовать национал-социализм. В действительности же изображение «Консервативной революции» с точки зрения реализации её потенциала так и продолжает оставаться историей об упущенных возможностях. В то же самое время именно подобное представление позволило бы составить топографию «подземных течений».

Несмотря на упоминавшиеся выше трудности и ограничения, «Консервативная революция» оказала сильное влияние. Безрезультатной «Консервативная революция» была только на самой поверхности, однако при погружении вглубь можно обнаружить очень многое. Поэтому неявные и заметные только с большого расстояния успехи — это ещё один из признаков «Консервативной революции». Кто определяет политическую лексику прессы, являющуюся весьма чутким «сейсмографом», может погрузиться вплоть до уровня мест словообразования, которые помогут явить дневному свету скрытые течения. Не случайно теория мутации принадлежит к числу тех учений, что изменили время.

Весьма характерно, что в наш век предпринимаются попытки зафиксировать литературным способом определенные мутации духа. Чаще всего подобные мутации датируются либо летом 1914 года, либо осенью 1918 года. Но другие называют менее бросающиеся в глаза даты и события. Например, в изданной накануне начала [Первой] мировой войны книге с характерным названием «Мировоззрение» говорилось: «В настоящий момент мы стоим у истока самого крупной мутации мировой истории, начавшийся в 1912 году с балканских войн. Эта мутация продолжится и по очереди охватит своим вихрем все крупные нации Земли. Это будет продолжаться по меньшей мере десятилетие и длиться до того момента, пока немецкая самобытность не взорвется силой природных стихий. Из этого последует огромное сотрясение всего сущего, потрясение до самых основ во всех областях жизни».

2. МАТЕРИАЛ

2.1. «Третий Рейх» против второй империи.

Для начала надо отсортировать по времени безгранично обширный материал. Возможность для этого дает словосочетание «Третий Рейх». Этот термин и идея, заключенная в нем, стали ключевыми в «Немецком движении» задолго до того, как национал-социалисты сделали его своим боевым кличем и лозунгом. Это произошло в 1923 году, когда из печати вышла одноименная книга Мёллера ван дер Брука. Мёллер ван дер Брук противопоставлял «Третий Рейх» с одной стороны универсальной Священной Римской Империи германских народов, с другой стороны — «мало-германской» империи Бисмарка. «Третий Рейх» был для ван дер Брука финальной империей, в которой были бы устранены противоречия между социализмом и национализмом, между «левыми» и «правыми» — они должны были слиться в органичном единстве. При этом числительное «третий» подразумевало не только историческое следование империй, но мысль о троичности, что находило выражение в единстве тезиса, антитезиса и синтеза. Первое упоминание «Третьего Рейха» можно обнаружить у раннесредневековой секты монтанистов, которые в середине П века, следуя принципу триединства, провозглашали деление мировой истории на время «царства» ветхозаветного Бога-Отца, «царства» Христа (новозаветного Бога-Сына) и грядущее «третье царство», которое должно было стать временем Святого Духа.

По этой причине образ «Третьего Рейха» можно обнаружить на периферии западноевропейской духовной жизни, в том числе в спиритуалистских ересях. А это направляет нас к таким фигурам как Отто фон Фрайзинг, Иоахим фон Флорис, Лессинг, Фихте, Шеллинг, Ибсен — данную цепочку можно продолжать вплоть до нашего времени. Ещё в книге «Третий Рейх» Мёллера ван дер Брука ощутима тяга к троичности, особенно в том месте, когда он рассуждает о «третьей партии», которая должна преодолеть раскол на «левых» и «правых»: «Третья партия предполагает Третью империю»

«Немецкое движение» можно датировать на основании этих имперских ожиданий. Они возникают во времена Французской революции, когда прогнившее здание первой империи рухнуло, а конкуренция династий Габсбургов и Гогенцоллернов сменяется и вовсе локальными задачами. Именно тогда появляются первые представители «немецкого движения»: Фихте со своими «Речами о немецкой нации» (1807-1909), Арндт с «Германий и Европой» (1803), Ян с «Немецкой народностью» (1810).

Всё меняется в 1871 году, когда Бисмарк основал империю. Это учреждение по праву могло быть олицетворением имперской идеи, а потому представители «немецкого движения» должны были решить, признают ли они вторую империю или же хотят её преодолеть во имя «Третьего Рейха». После краха 1918 года и появления на свет Веймарской республики возникает пространство, в котором процветают идеи и намерения по преодолению очевидной неполноты. Однако в 1933 году национал-социалисты заявляют, что именно они реализовали имперскую идею, и «немецкое движение» вновь оказалось расколотым. С одной стороны были те, кто считал национал-социалистический Рейх подлежащей искоренению подделкой, с другой — те, кто все-таки признавал новое государство в минимальной степени заклинаемым «Третьим Рейхом», но это государство рассматривалось не как самоцель, а лишь как первый шаг на пути к заветной цели.

Таким образом, в истории «немецкого движения» можно выделить четыре отчетливо различимых периода: первый — от Французской революции до заката «старой» империи в 1870 году, второй — с 1871 года по 1918 год, третий- с 1918 год по 1932 год, четвертый — с 1933 года по 1945 год. Данная работа посвящена третьему периоду из четырех.

2.2. При «вильгельмизме»

В отношении бисмарковской империи принципиальное значение имеет то, что она продолжала жить в «немецком движении» даже после катастрофы 1918 года. Однако через всё движение проходит раскол, эта трещина в своём символичном значении становится очевидной в случае с Ницше и Вагнером. Вторая империя подвергала репрессиям не только католиков, марксистов и свободомыслящих людей — с 1871 по 1918 годы в её отношении имелась «оппозиция справа». Это были антагонисты, выступающие против духа «эпохи грюндерства», против того резкого возрастания экономической и военной силы Германии, за которой не поспевали внутренние силы страны.

Этот промежуточный Рейх, «между-империя» был специфическим гермафродитом. За казавшимся стабильным феодальным фасадом шло активное перекраивание экономической и общественной структуры, в лихорадочном темпе больше и больше происходят те изменения, которые напрямую вступают в конфликт с существующей формой государственного правления. Смесь старых сдерживающих и новых решительных элементов, консерватизма и либерализма можно заметить уже во время правления Бисмарка, после же отставки «железного канцлера» подобные противоречия становится и вовсе очевидными, что было воплощено в фигуре кайзера Вильгельма II. Он постоянно метался между богоизбранностью и парламентской монархией, между псевдо-средневековыми доспехами и современными линкорами — подобные сомнения были символами его эпохи. От его имени был произведен термин «вильгельмизм», которым, как правило, обозначается «мнимый консерватизм» второй империи. Это время воспринимается представителями «Консервативной революции» как подобное активному украшательству немецких городских домов во время т. н. грюндерства. За пышным отштукатуренным фасадом, на который наклеены наполненные глубоким смыслом эмблемы, давным-давно кроется ставшая судьбой экономика. Однако на пространстве между комнатной пальмой и вручную раскрашенным памятником Германии в парке Нидервальд хозяйничает злой демон скуки.

Не имеется ни одного представителя «немецкого движения», который бы признал империю Вильгельма II в качестве его реализованной идеи. Однако активный протест охватывает вовсе не всю «оппозицию справа». К этому можно отнести также смиренный отказ от бессмысленной борьбы с приверженцами раннего, всё ещё не до конца изжитого феодального государства. Теодор Фонтане поэтическими средствами изобразил это в своем романе «Штехлин». Но всё-таки оппозиция «немецкого движения» хотела быть активной и стремящейся вперед. В итоге движение раскалывается на два лагеря — и это деление сохранялось вплоть до времени Веймарской республики.

Представители одного фланга полагали, что могли бы добиться своих целей в рамках второй империи, следуя путем реформ. Они пытаются цепляться за политическое детище Бисмарка, пока то окончательно не рухнуло. Другой фланг пытался ускорить свершение этого приговора. Для представителей этого лагеря империя Вильгельма II — это не первый шаг на пути преобразований, а принципиально ошибочный шаг. Они полагают, что цели можно достигнуть, начав решительно и бесцеремонно всё с начала.

Характерным примером реформаторского фланга может быть созданное в 1878 году придворным проповедником Адольфом Штекером «христианскосоциальное движение». Оно попытается посредством «трона и алтаря» заново свести вместе, закрепить всё более и более дистанцирующиеся друг о друга слои немецкого населения, для этого даже предполагается использовать благотворительность «сверху». На нижнем уровне это движение набирает популярность в 80ые годы XIX века благодаря активному использованию антисемитской пропаганды. Родственной этому движению может быть возникшая в 1896 году «национальносоциальная» организация Фридриха Наумана, который мыслил создать «социальную империю». Однако оба эти активиста постепенно дрейфуют в лагерь свободомыслия, примыкают к социал-демократам, после чего покидают пределы «немецкого движения». В качестве третьего примера можно привести основанный в 1891 году «Пангерманский Союз», который осознанно отказался от тактики завоевания масс. Сами консервативные революционеры характеризовали эту организацию как «смесь политической романтики и неправильно истолкованной, но весьма воинственной реальной политики» (Улльман) — в итоге Союз потерялся в дебрях «утопического империализма».

Наряду с этими тремя крупными движениями можно было бы назвать массу других групп и объединений, которые были намерены осуществить реформы под патриотическими знаменами: Фердинанд Авенариус с его «Союзом Дюрера» и журналом «Кунстварт», представители движения народного искусства — Фридрих Линхард, Адольф Бартельс, Пауль Шульце-Наумбург, нередко ссылающиеся на древние германские предания земельные реформаторы Адольф Дамашке, Оттомар Бета, аналогичный Штекеру католический активист, епископ Вильгельм Эммануэль фон Кетгелер, даже марксисты-еретики, собиравшиеся перейти от интернационализма к национализму Георг фон Фолльмар, Бертольд Отто, Пауль Лети и многие другие. Аналогичные процессы можем обнаружить в австро-венгерской империи. «Немецкие националы» группируются вокруг Георга Риттера фон Шёнерера с его «без-римским» движением. В то же самое время были «христианские социалы» венского бургомистра Карла Люгера с его антисемитской политикой, ориентированной на мелкий и средний и бизнес. Одни исполняли роль пангерманистов, вторые — реформистов образца Штёкера.

Общим у всех этих групп было то, что они расшатывали заклинаемый ими «вильгельмизм» гораздо сильнее, нежели они сами это могли предположить. Опять же, несмотря на всю их риторическую критику, они оказывали сугубо внешнее, «фасадное» воздействие. Например, с высоты прошедших лет кажется весьма причудливым, как Штёкер хотел преодолеть социальную напряженность благодаря придворной благотворительности и патерналистскими средствами строгого интенданта. Едва ли он мог хоть сколько-нибудь серьезно помешать такому сплоченному и сильному организму как социал-демократия Бебеля. При этом антисемитизм Штёкера, принесший ему некоторую популярность, воспринимался как отрицательная сторона программы. Он не намеревался развивать идеи и выходить за рамки конфессионального ограничения евреев, а потому его движение очень быстро нивелировало эти требования. При этом большинство радикальных «расовых антисемитов» были переманены к себе доктором Хенриксом или «ректором всех немцев» Германом Альвардтом. Нечто подобное происходило и у пангерманистов. Они оказались категорически неспособными провести различия между имперской идеей и практикой капиталистического империализма. Они разрабатывали на бумаге фантастические планы освоения мира, но при этом не отдавали себе отчет, как можно было навести порядок хотя бы в одной отдельно взятой провинции, не опираясь на силу армейских штыков.

Все эти группы после катастрофы 1918 года продолжали влачить жалкое и малозаметное существование, но при этом воспринимались молодыми консервативно-революционными силами в качестве окаменелостей из безвозвратно ушедшего времени. Сотрудничество с ними было очевидной обузой. Они могли оказывать активное влияние на события, пожалуй, лишь в единственном случае, когда многолетний предводитель «Пангерманского Союза» Генрих Класс, пошел на сотрудничество с немецкими националами Гутенберга. Однако молодые активисты чувствовали, что это была всего лишь подделка под «Консервативную революцию». Консервативные революционеры хотели избавиться от надоевших остатков прошлого столь же решительно, как они планировали вести борьбу в отношении противников из диаметрально противоположного лагеря.

Реформистское крыло «Немецкого движения» при «вильгельмизме» стремится при помощи собственных же средств перерасти эпоху, однако основательно завязло в ней. Этот лагерь не может мериться силами с другим крылом «немецкого движения». Оно с самого начала выступает против вильгельмизма.

В качестве таковых можно назвать тех одиночек, которые оказались в тени «великого судьи эпохи» — Ницше. Чудак, который сторонится толпы — это характерный для «междуцарствия» тип. Его слова были усилены эхом одиночества, в которое они были произнесены. Ницше едва ли можно причислить к «немецкому движению» в узком понимании этого явления, но он должен трактоваться как фигура, с которой всё началось. Однако идеи «Консервативной революции» особенно после 1918 года немыслимы без Ницше, его влияние обнаруживается повсеместно, даже в том, что он подобно движению не подлежит привычной классификации, настолько он противоречив. Именно в его тени оказалось множество одиночек, которые, тем не менее, внесли очень большой вклад в развитие идей «Консервативной революции». Достаточно упомянуть только двух из них, у которых злободневность опирается на осознание угрозы в отношении немецкости. Это Пауль де Лагард с его «Немецкими письмами» (1878-1881) и Юлиус Лангбен с его работой «Рембрандт как воспитатель» (1890). Их отстраненность от современников становится и вовсе очевидной тогда, когда их работы стали оказывать мощное воздействие — десятилетия спустя, уже после Первой мировой войны.

Кроме этих одиночек необходимо упомянуть два сплоченных течения, которые настолько принципиально противопоставляли себя вильгельмизму, оказывали ему принципиальное сопротивление, что в итоге органически перетекли в новый период «немецкого движения», начавшийся после 1918 года. Это движение фёлысише и молодежное движение. Названием «фёль-кише» (народничество) описываются те группы, для которых принципиально важно происхождение человека, который формируется из аморфного расового материала, а затем уже оформляется племенем или народом. К этим взглядам примыкает учение, провозглашающее, что суть человека обусловлена его родной землей и родным языком.

Это фёлькише направление и его учение проходит через всё «немецкое движение» с его истоков до современности. Однако как реальная политическая сила фёлькише проявляют себя только лишь в империи Бисмарка. В программе предлагаемых этим течением преобразований содержалось чистое отрицание. Это антисемитская сила. Она заменила конфессиональный антисемитизм Штёкера (обязательное крещение иудеев) на расовый антисемитизм. Фёлькише были убеждены в неизменности «вредной» сути евреев. Именно под этими антиеврейскими лозунгами сии крошечные фёлькише организации в 1893 году занимают в рейхстаге 16 депутатских мест. Накануне Первой мировой войны они снова совершают прорыв на политическом ландшафте Германии. Однако фёлькише не объединяются в сплоченную партию, их движение бесконечно дробится на новые союзы, распадается на новые фракции.

Подобной раздробленности способствует ряд обстоятельств, которые в итоге привели к возникновению двух направлений антисемитизма. Более аристократичное воплотилось в фигуре Макса Либермана фон Зон-ненберга, который использовал антисемитизм для того, чтобы привлечь массы к старой консервативной партии. А было также более демократичное направление, выросшее снизу. Последнее находило своих приверженцев, прежде всего в среде сельских и мелких городских предпринимателей, которые оказывались стиснутыми между пролетариатом и крупной индустриальной буржуазией. В евреях эти люди видели причину упадка, тем самым идентифицируя себя с общественными слоями, пребывавшими в бедственном положении.

Оплотом этого радикального движения стал Гессен, давнишняя обитель сектантов и псевдореволюционеров. Именно в этих краях «гессенскому крестьянскому королю» Отто Бёкелю удается всё-таки создать сильную партию. Как раз это указывает на то, какие искажения были внесены в «немецкое движение», когда оно было унифицировано национал-социализмом после 1933 года. Оно жило в этих фёлькише группах, полагавших издание печатной продукции важнее любой парламентской деятельности, пребывая, судя по всему, всё ещё под воздействием событий 1848 года, и, вероятно, ориентируясь на Крестьянскую войну. Весьма характерными были призывы, направленные одновременно и против «насаждающих капитализм евреев», и против юнкеров, крупных немецких землевладельцев. Таким образом, кажется оправданной трактовка попыток Либермана обезвредить силы из лагеря свободомыслия и социал-демократии, всего лишь как стремление спасти старый консерватизм.

Другим течением, которое принципиально отрицало «вильгельмизм», было молодежное движение. Оно, пожалуй, самое странное из проявлений «Консервативной революции». Это было восстание молодежи против мира своих отцов, под которым подразумевался вильгельмизм — мир фикций и видимости, угрожавший в зачатке задушить всё живое. Первая волна молодежной активности связана с движением «Перелетные птицы», которое официально было создано в 1896 году гимназистом Карлом Фишером в берлинском пригороде Штеглиц. Несколько позже, 4 ноября 1901 года под этим названием была зарегистрирована туристическая школьная группа. Эти первоначальные «Перелетные птицы» были подчеркнуто аморфными и неупорядоченными. В авантюрном порыве с беретом на голове и гитарой под мышкой молодые «паханты» покидали крупные города в поисках невиданных ландшафтов. Они во всех отношениях очень сильно отличались от «серьезных» молодежных организаций — гимназических союзов, христианских юношеских объединений и государственных кадетских корпусов. У «Перелетных птиц» не было четко сформулированных целевых установок, от которых в большинстве случае отказываются с самого начала как от анахронизма.

Вслед за этим возникает вторая, встречная волна молодежного движения, более известного как «вольнонемецкая молодежь». Апогей этого движения приходится на октябрь 1913 года, когда состоялся его общий слет. Прошлые «паханты» относятся к «вольно-немцам» как к предателям идеалов «Перелетных птиц». Подобные обвинения последовали потому, что «вольно-немцы» якобы допустили вторжение в молодежную жизнь взрослых — прежде всего педагогов и поборников доктрины всеобщего преобразования жизни, которые планировали вылечить общество через созданный молодежью самостоятельный мир. В «вольно-немецкой молодежи» можно было увидеть попытку создания нового проекта, обладавшего заметным интеллектуальным потенциалом. На слете 1913 года была озвучена формула, которую можно было бы положить в основу идеального общества: «Вольно-немецкая молодежь хочет определять собственную жизнь внутренней правдой, исходя из собственного призвания и под свою ответственность».

Если же говорить о «Перелетных птицах», то они могли противопоставить «вольно-немецкой молодежи» всего лишь побуждение, но не организованную структуру. Однако оба течения, одно с ярко выраженным отчуждением и спонтанной романтикой, другое — с духовными рецептами возможного Возрождения — всё-таки принадлежат к периферии «немецкого движения». Однако оба эти течения оказали воздействие на реальность, так как в годы Веймарской республики почти все представители консервативнореволюционных группировок были выходцами из довоенного молодежного движения. Война наносит глубокую рану: руководители и «Перелетных птиц», и «вольно-немецкой молодежи» проливают кровь на фронтах, и те, кто всё-таки остался жив, вернулись назад уже преображенными. Сразу же после окончания войны «вольно-немецкая молодежь» переживает очередной взлёт. Однако её второй съезд, состоявшийся в 1923 году, фактически означает конец этого движения. Новая молодежь отличается от «вольно-немцев» в той же степени, как «вольно-немцы» в своё время отличались от «Перелетных птиц».

Таково было положение, которое лагерь «Консервативной революции» занимал накануне Первой мировой войны. Партии, которые именуют себя консервативными, не были в состоянии прочувствовать, насколько глубоко они проникнуты духом презираемого ими либерального XIX столетия. Их «консерватизм» сведен к реакционной сосредоточенности на пустых формах прошлого. Движения, выступающие за «реформы справа», христианские-социалы Штёкера, пангерманисты, партии Шёнерера и Люгера отличаются друг от друга лишь в незначительных деталях. Только единичные и одинокие мыслители осознают, что консерватизм — это вовсе не бессмысленное цепляние за «статус кво». Кроме них на арене есть только два находящихся вне времени странноватых движения, требования которых не касаются внешнего обустройства. Фёлькише с их утопическим стремлением повернуть время вспять и остановить произошедшее много веков назад расовое и национальное смешение. И молодежное движение с их требованием освободиться от фальшивых установок и правом юношества развиваться по собственным законам. Эти два течения и немногие одинокие мыслители стали источниками, в которых «немецкое движение» черпало силы после 1918 года.

2.3. Война

Мы уже говорили, что всё то, что позже произошло в Германии, надо анализировать, принимая Ницше как точку отсчета. Но кроме него было ещё кое-что, что имело для идей «Консервативной революции» решающее значение: Первая мировая война. В отношении последующих десятилетий для Германии непреложной была максима: война — мать всех вещей. Мировая война 1914-1918 годов вызвала к жизни «немецкое восстание», до сих пор непрерывно потрясающее Западную Европу. Война стала мерилом всего, именно она создала установки, кардинально разведя позиции разных политических лагерей.

«Немецкого движения» это касается в особенности. Эрнст Юнгер как-то произнес слова, ставшие лозунгом целого поколения: «Война — это наш отец, она породила нас в раскаленных траншеях как новое поколение... Эта молодежь в самом страшном месте мира добилась осознания того, что более невозможно следовать по старому пути и надо искать новый». Есть рисунок, сделанный выходцем из молодежного движения, графиком Паулем Вебером. На переднем плане изображена группа марширующей бюндише молодежи, а за ней неотчетливо видны шествующие в том же самом направлении павшие фронтовики. Это было символом всего «немецкого движения» послевоенного периода. Одним из основополагающих консервативных воззрений является представление о том, что мертвые причастны к настоящему дню, равно как еще не рожденные

люди. В первую очередь это касается павших на войнах; став незримо присутствующими мучениками, они превращаются в образцы для поведения и поступков.

Сложно описать, что Первая мировая война значила для «немецкого движения». Уже с высоты нынешнего времени можно сказать, что военные переживания прошли три фазы. Опять же немаловажным является то, воспринимает ли человек войну из окопа или из тыла: от этого зависит острота восприятия с ним происходящего. В первые недели немецкое общество пребывало в состоянии опьянения от начала боевых действий, в конце войны оказалось в аналогичном состоянии от нежданного поражения. Однако самые глубокие переживания приходятся на военные будни, вполне трезвые и однообразные годы фронтовой жизни.

Начало войны летом 1914 года воспринималось как пламя газовой горелки, которое переплавляло партийные противоречия, устраняло классовые барьеры, нивелировало различия вероисповеданий и ландшафтов, делая ощутимыми ожидаемые единство и целостность народа, о которых государство эпохи правления Вильгельма II могло только мечтать. Этому пьянящему порыву поддались даже самые трезвые и скептические наблюдатели, к числу которых можно отнести Томаса Манна. В сентябре 1914 года он записал: «Если мы вспомним самое начало, едва ли можно забыть первые дни, когда более не было необходимости цепляться за старое! Мы не поверили в войну, нашего политического чутья не хватило, чтобы постигнуть неизбежность европейской катастрофы. Мы были нравственными существами и как таковые мы видели, что это испытание или что-то большее; то, что мы ожидали с таким нетерпением; в глубине души мы чувствовали, что больше мир не может продолжаться... Это было неведомым, ранее никогда не испытанным чувством, мощнейшим и восторженным единением нации, готовностью к самым серьезным испытаниям. Это была готовность и радикальная решительность, каких ещё не знала до этого момента история».

Таким образом, война должна была стать чистилищем, способным избавить от всей фальши и половинчатости вильгельмовской империи. Томас Манн писал: «Война! Это было очищение и высвобождение, как мы это чувствовали, а еще огромная надежда. Поэты говорили только об этом, только об этом. Что такое империя? Что такое торговое господство? Что такое победа, в конце концов? ... То, что воодушевляло поэтов. Война сама по себе была испытанием, нравственной необходимостью». Подобные переживания, испытываемые молодыми добровольцами, становятся частью символичного боя при Лангмарке, в котором они понесли большие потери. Об этом сражении в оперативных сводках верховного командования от 11 ноября 1914 года лаконично сообщалось: «К западу от Ланге-марка молодые полки с пением «Германия превыше всего» прорвали первую линию обороны противника и захватили его позиции».

Однако этот эмоциональный взлет не мог быть вечным. Накал первых военных недель сменился буднями. После битвы под Марной начинаются позиционные бои, и боевые действия на Западном фронте военных действий фактически застывают. Привычной становится однообразная военная рутина, которая длится более четырех лет. Эрнст Юнгер так описывал эту перемену: «Окопы превратили войну в ремесло, воины стали поденщиками смерти, изнывавшими от кровавых будней. Романтические сказания стали чувством сдавленного предчувствия, подстерегавшего солдата у костра, при выезде верхом, на утренней заре, когда мир превращался в мрачный торжественный собор, в который ты входил тяжелой походкой перед причастием. У воронок не было места для лирических смыслов и постижения собственного величия. Вся утонченность измельчала и была растоптана». Именно это было подлинным лицом Первой мировой войны, отображенное в военных дневниках Эрнста Юнгера, а лето и осень 1914 года превратились всего лишь в небольшой эпизод. Подобный жесткий, лишенный всякой моральной оценки облик войны был в те годы реальностью для носителей идей «Консервативной революции».

Часто четыре года войны сравнивают со «стальной купелью». Подобные образы рождаются из представления о глобальном повороте: старый век гибнет, уступая место новому. Однако было бы излишне наивно полагать главной причиной этого поворота только лишь мировую войну. Герхардт Небель справедливо замечал по этому поводу: «Изменения происходят не скачкообразным способом, сами по себе, от события к событию, но в непрерывном потоке и устремлении. Можно говорить о том, что как бы внутренняя сторона двигающего жизнь мирового духа, выталкивает события наружу, заставляя их двигаться вперед. Это ведают не только гениальные деятели, но также проницательные наблюдатели, понимающие, что состоят в таинственной связи с этим потоком, а потому предвидящие будущее, а потому знающие необходимый для них день. Поток, который определяет подлинное развитие событий, льется под землей, но в некоторых случаях всемирный дух образует в ней щели и позволяет во время потрясений этой огненной лаве вырваться наружу, дабы известить о том, что же всё-таки произошло. Подобные извержения происходят во время великих свершений. Но нельзя забывать, что они лишь множественность образов развития событий, нежели само событие».

Что же стало заметным во время этих перемен? Для «немецкого движения» было очевидно, что подходит к концу XIX век, а также заканчивается вильгель-мизм с его культом риторических фасадов и мнимости. Однако то, что должно было занять место этого позолоченного мира, не поддавалось четкому описанию. Можно было говорить о том, что пошатнулись стены, которые разум старательно формировал за прошедшие века вокруг действительности. Различия между понятиями «дух» и «материя», «Я» и «мир» становились призрачными; «идеализм» и «материализм» в равной степени становится неисполнимыми; индивидуум фактически не отделим от коллектива.

Это стремление к «целостности» было придано одиночкам и индивидам, на войне оно проявилось в уходе на последний исходный пункт, той точке, где ещё ничего не раздроблено; то есть возвращение к тому, что остается вне разрушения. Так, например, Эрнст Юнгер говорит: «Самое ценное знание, вынесенное из школы войны, заключается в том, что жизнь в своем основании все-таки прочная вещь».

Друг Эрнст Юнгера, философ Хуго Фишер попытался своеобразным языком отобразить эти изменения, описав их в статье «Немецкий пехотинец 1917 года»: «Сегодня культ больших слов остался не у дел... Война была демоном, которой изничтожил и истребил патетику. У войны более нет ни начала, ни конца. Есть только серый пехотинец, стоящий в грязной дыре на посту где-то посреди необозримой слякоти. Он — ничто посреди этой серой и безнадежной монотонности, которая всегда была такой и будет таковой. Но в то же самое время он — центр нового суверенитета. Где-то выстроена тщательно спланированная система окопов и блиндажей, но она более не относится к нему. Он стоит или сидит на корточках, умирающий от жажды, где-то на пустых равнинах, и лишь его воспоминания позволяют провести грань между жизнью и смертью. Он — не индивидуум, но он и не общность, он составная часть стихийной силы, которая разлита над растерзанными полями. Старые понятия смущают его. Постепенно с глаз спала пелена; в бескрайнем тумане, который предстает его духовному взору, уже смеркается, и пехотинец ещё не знает, что он уже мыслит категориями грядущего века. Снаряды поднимают фонтаны грязи, ставшей его бытийной почвой, а воронки от разрывов, окружающие его — это жилище. Он больше не может думать о различиях между культурным ландшафтом и изначальным пейзажем; он пережил все виды войны; он стоит здесь нетленный и обезумевший, не знающий более, что есть прекрасное, что — безобразное. Его взор проникает внутрь вещей столь же спокойно, как раскаленная игла. Он здесь остался без наград. Его изнанка вывернута наружу, а внешнее становится внутренним. Он внешний и внутренний в одно и то же время. Это цельное существование для самого себя. Более нельзя отличить, где показное, и где начинается человек. Он не оставляет ничего для себя, ничего, что можно было бы назвать частной сферой. Он полностью избавился от этой формальности». «Нет ни начала, ни конца», «всегда была такой и будет таковой» — в этих фразах озвучены вещи, которые кроются в самом сердце «Консервативной революции».

Поражение в 1918 году было столь же внезапным, как и начало войны в 1914 году. На некоторых участках фронта крушение началось еще раньше. В разгар лета 1918 года немецкая армия еще раз предпринимает крупное наступление на центральную Францию. Однако уже в ноябре 1918 года германцы отступают из Франции, а немецкое государство в его прежней форме прекращает своё существование. Немецкие правые ответили на эту внезапную катастрофу версией о том, что победоносной немецкой армии был нанесен «удар кинжалом в спину». Именно в этом сюжете можно проследить то, насколько «Консервативная революция» намеревалась сломить привычную схему деления на «правых» и «левых». Традиционные правые делают версию об «ударе кинжалом в спину» разновидностью конспирологической модели, в которой заговорщики украли победу у Германии. В то же самое время консервативно-революционные группы трактуют военное поражение как нечто необходимое и предопределенное. Они намеревались расшифровать «смысл» этого военного поражения.

Подобно тому, как при развязывании войны, так и во время её окончания звучали мысли о чистилище. Франц Шаувекер выдвинул формулу: «Мы должны были проиграть войну, чтобы выиграть нацию». В данном случае возможная победа Германии Вильгельма II трактовалась как поражение «тайной Германии». Эрих Двингер во втором томе своей трилогии о России привел слова священника Луки, адресованные немецкому офицеру: «Определенно, вы проиграли Великую войну... Но кто знает, было бы лучше от победы? Так как победи в войне, вы утратили бы Бога... Гордые вы бы вознесли себя стократно, задушив в себе Божественное начало... Вы бы быстро обленились и в итоге вам было бы отказано в истинном взлете... Если бы вы выиграли, то оказались бы в самом конце, а теперь вы стоите у нового начала... И пришлось бы нещадно трудиться, чтобы преодолеть все убытки от легкой жизни, которую бы вы обрели от военной победы».

Подобный подход — это не просто выступление против вильгельмизма. Это отношение, ставящее под сомнение любые достижения, а также выявленная тоска по Возрождению через изведение.

2.4. Веймарская республика

Если мировая война была сердцем для «немецкого движения», то Веймарская республика — не более чем залом ожидания. Движение хотело одолеть эту республику; после династических конструкций идеи XIX века впервые вышли на передний план в немецком ареале. Но эти идеи остаются всё-таки поверхностями, они не смогли проникнуть глубоко. Новому государственному строению недостает стрежня; чтобы стать полноценным государством республике не хватает силы.

В задачи этой книги не входит исследование бессилия Веймарской республики. Отметим лишь, что она не воспринимается всерьез её консервативнореволюционными противниками, при всём том, что они её активно атакуют. Характерно, что Веймарское государство воспринимается некоторыми консервативными революционерами в качестве последнего отрога вильгельмизма.

Например, Герман Улльман в своем исследовании, посвященном Берлину как городу, отмечает, что представленный при вильгельмизме общественный тип «парвеню», продолжил свое существование и во времена республики: «Они уже отделались от старой рухнувшей и давно бессильной правящей прослойки, но оказались не в состоянии создать какие-нибудь новые формы, кроме как исходя из до-республиканского наследия: в своих трудах они были мелкими буржуа, прилагали усилия то там, то сям, действовали более усердно, нежели умело... продолжали неосознанно подражать прошлым формам, из которых однако в политическом смысле ничего не вышло». В другом месте Улльман говорит о перевороте ноябре 1918 года как о революции, которая «эксплуатировала, но вовсе не ликвидировала старый режим». Политики республики давали своё согласие на манер «диадоховых монархов».

Бездумность Веймарской республики острее всего чувствовало молодое военное поколение. Оно виделось как «воины, расположившиеся в гражданских комнатах», а Эрнст Юнгер в том же самом месте говорил об этом поколении, «что оно вынуждено проживать в городах, искать кров в домах, которые были в полном смысле этого слова возведены их родителями еще накануне войны».

Таким образом, представители «Консервативной революции» стремятся преодолеть Веймарское государство, но их взгляд не задерживается на нём. Это государство — место, где свершаются мелкие дневные стычки, однако Великий Взор обращен назад, в XIX век, где соперничающие между собой идеи всё ещё полнокровны и полны могучей уверенности. Лагерь «Консервативной революции» находится в стороне от двух мощнейших движений, которые ставили себе в качестве ближайшей цели свержение республики — коммунизм и национал-социализм. Консервативные революционеры руководствуются тем, что создадут собственное государственное строение.

В истории Веймарской республики можно выделить три периода. Первый период охватывает время от момента её провозглашения в ноябре 1918 года до конца 1923 года, второй длится до 1929 года, третий заканчивается 30 января 1933 года. На первом этапе республика пыталась отстраиваться посреди послевоенных беспорядков. Эти смятения заканчиваются борьбой за Рур в сентябре 1923 года, окончанием гиперинфляции, подавлением мюнхенского путча Гитлера — Людендорфа в ноябре 1923 года. За этим следует время мнимого процветания и ложного спокойствия, которое было названо в честь политического деятеля, ставшего символом этого периода — «эра Штреземана». Осенью 1929 года, когда мировой экономический кризис набрал силу, созданное на хлипком фундаменте государственное строение Веймарской республики начинает рушиться часть за частью: агония республики, атакуемой буквально со всех сторон, тянется вплоть до января 1933 года.

«Консервативная революция» также пользуется возможностью, чтобы извлечь пользу из веймарского правления. Время первого периода она использует для толкования и ориентирования. По-военному кратко она излагает за это время свою программу и весьма выделяется на фоне ненадежных союзников. Когда же консервативные революционеры нащупывают свой собственный путь, то паруса республики надувает ветер мнимой стабильности, а потому оставшееся время было посвящено ожиданиям и тщательной подготовке. На третьем, закатном этапе в истории республики «Консервативная революция» идет в атаку, но этот бой, тем не менее, выиграла не она, а конкурирующий с ней национал-социализм. Поэтому важные для «Консервативной революции» события приходятся большей частью на первый период, который во многом может восприниматься как продолжение войны. Третий период, в особенности между 1929 и 1932 годами, является самым плодоносным, именно тогда вышла большая часть печатных материалов принципиального значения.

2.5. Новый революционный тип

Первые пять лет в истории Веймарской республики были временем гражданской войны. Новое слабое республиканское государство вооруженным путем восемнадцать раз пытались свергнуть левые силы (самые важные выступления: Союз Спартака в 1919 году,

Красная армия в Руре в 1920 году, Центральная Германия в 1921 году), а также было три путча, устроенных крайне правыми (Капповский путч в 1920 году, путч в Кюнстрине и путч Гитлера-Людендорфа в 1923 году). Кроме этого в Рейнской области и в Пфальце шли сепаратистские выступления, в ходе которых была пролита кровь («кровавое воскресение» и битва у «Семи гор» в 1923 году, бои в Пирмазенсе в 1924 году).

При этом слабость государства предопределила тактику его выживания — оно сталкивает между собой противников. Таким образом, дело доходит до фарса. Например, формально социалистическое правительство во время Капповского путча, организованного правыми активистами, санкционирует всеобщую забастовку. Однако затем для подавления забастовок в Руре, участники которых симпатизировали коммунистам, за отсутствием собственных боеспособных частей использует военизированные формирования, которые открыто симпатизировали правым путчистам.

Гражданско-буржуазная субстанция, которая могла выступать опорой Веймарской республики, в последующие годы медленно, но неуклонно изнашивается, дробится и разлагается. При этом даже не самой важной предпосылкой было то, что в результате инфляции оказались разорены средние слои. Если бюргера лишить его прошлого уровня жизни, он в душе останется бюргером, то есть воспользуется первой же возможностью, чтобы восстановить его прошлое состояние. Это всего лишь потеря позиции в привычной иерархии, что может быть в любое время исправлено благодаря изменению экономической ситуации в стране. Сама же иерархия при этом остается неприкосновенной.

До сих пор социологи не полагали достаточно насущным, чтобы рассматривать два процесса «де-бюргеризации», которые шли бок о бок (нередко пересекаясь друг с другом). Пусковые механизмы кроются гораздо глубже. Глубже, поскольку речь идет не о лишении чего-то, а о прибавлении. О преумножении дополнительных образов, связанных с жизненными переживаниями, которые — не отражение количественных изменений, а признак качественного перелома. Это образ жизни, которая развертывается вне привычного XIX века и вне привычной для него структуры общества. Несколько поколений провели четыре года войны, наложивших глубокий отпечаток, будучи изолированными от гражданского мира. Гражданская война, вспыхнувшая в Германии после 1918 года, была ничем иным как продолжением мировой войны, лишь перенесенной на другой уровень. В итоге она оказала почти то же самое, только не столь ярко выраженное воздействие. Кроме этого гражданская война охватила те слои юношества, которые в своё время были слишком молоды, чтобы быть призванными на фронт.

Среди форм, которые в мирное время способствовали продлению приобретенных переживаний тысяч переставших быть гражданскими молодых людей, можно назвать т. н. фрайкоры — «добровольческие корпуса». Так именовались составленные из добровольцев формирования, которые использовались либо для подавления коммунистических выступлений, либо в приграничных конфликтах (Верхняя Силезия в 1921 году), либо на внешних театрах боевых действий, там, где некогда проходила линия фронта (Прибалтика в 1919 году). Одни оказывались во фрайкорах или по собственному желанию, или же из-за презрения к республиканскому правительству, вторые приходили в их ряды по совершенно неясным для них самих причинам, на свой страх и риск.

Эти различия в мотивации можно обнаружить и на примере структуры добровольческих корпусов. Внутри страны они носили локальный характер, занимались охраной местных жителей, имели непродолжительное существование, а их состав был во многом сословным (студенческие отряды, гимназические формирования, крестьянские корпуса). Эти качества как бы облегчали возвращение общества в непривычное для многих состояние. Иначе обстояло с «балтийцами» и бойцами из Верхней Силезии, которые принимали участие в сражении у Аннеберга. Здесь бои идут вдали от привычной для многих среды обитания. Поскольку речь идет не о внутриполитическом конфликте, то здесь собираются самые разные люди. В этих формированиях тон задают бывалые фронтовики, тем более что они не состоянии вернуться туда, откуда были призваны на фронт.

Вокруг этого костяка собираются способные носить оружие люди; они готовы начать боевые действия, которые по своему характеру весьма запутаны и представляют нечто среднее между национальной войной и гражданской войной.

Новый революционный тип формируется внутри добровольческих корпусов, также в послевоенном молодежном движении, которое аналогичным образом отказывается от гражданского образа жизни, и в том числе в коммунистических боевых организациях. Революционеры прежних эпох атаковали гражданский образ жизни не как таковой, а лишь тогда, когда он ограничивал народ. Они не выступали против гражданского образа жизни, а боролись, дабы он был у всех и сразу. Однако новый революционный тип — это «нигилист», он дистанцируется от понятия гражданин и знать не хочет ничего о гражданских ценностях. Посредством активизма и рисковости он намеревается выиграть вовсе не размеренное существование.

Вокруг нового революционного типа группируются все революционные течения, которые хотели опрокинуть Веймарскую республику. Одним из существенных изменений во внутренней политике того времени является появление «боевых союзов», которые возникают при организациях для того, чтобы осуществлять политические решения силовым путем. Большинство противников республики черпали кадры для подобных союзов либо из добровольческих корпусов, либо из красных армий гражданской войны первых лет существования республики. Слабое правительство не могло справиться с ситуацией, а потому боевые организации возникают даже при верной республике партии. Естественно, новый революционный тип очень сильно отличается от кадровых политиков, а потому эти люди смогли добиться, чтобы боевые союзы сохраняли определенную независимость от политических организаций, интересы которых они представляли.

Например, в рамках национал-социалистического движения это относится к революционным СА (основаны в 1921 году), что действительно вплоть до 30 июня 1934 года, когда они были лишены властных полномочий конкурирующей структурой — СС. Внутри коммунистического движения это относится к «Союзу красных фронтовиков» (основан в 1923 году). Необходимо также указать и на другие весомые «боевые союзы»: Союз «Викинг» (основан в 1921 году) капитана Эрхардта, Союз «Оберланд» (основан в 1921 году) капитана Бегаю Рёмера и Фридриха Вебера, «Вервольф» — «Боевые волки» (основан в 1923 году) советника Фрица Клоппе, «Рейхсфлаг»[13] капитана Адольфа Хайсса.

Необходимо также обратить внимание на политические боевые соединения, которые временно или регулярно находились близ традиционных партий. Самым крупным из них был «Стальной шлем» (основан в 1918 году) Зельдте и Дюстербурга — эта организация поддерживала народно-национальную партию. «Младонемецкий Орден» (основан в 1920 году) Артура Ма-рауна иногда блокировался с Демократической партией. «Государственное черно-красно-золотое знамя» — «Рейхсбаннер» (основан в 1924 году) Хёрзинга и Хёль-термана, была военизированной организацией социал-демократов и республиканцев.

То, что в «боевых союзах» оказывались самые энергичные представители нового революционного типа, доказывает их «миграция» из одной организации в другую. Так, например, капитан Беппо Рёмер перешел из Союза «Оберланд» в компартию. Бодо Узе проделал аналогичный путь, лишь сделав промежуточную остановку сначала в НСДАП, а затем в движении Ланд-фольк. Полицейский офицер Гизеке совершил обратное путешествие — из КПГ в НСДАП. Или другой пример, во время конфликта в Руре красные рабочие вместе с прусскими офицерами сражались против французских оккупационных властей. В последние годы республиканского правления в Берлине дело доходило до локальных тактических союзов, которые заключали «красные фронтовики» и «революционные СА»

Весьма показательна краткая автобиография, которую написал такой революционер как Фридрих Вильгельм Хайнц: «В 16 лет я направился добровольцем в фузилерный полк. В 18 лет стал лейтенантом в 46-ом пехотном полку. Сомма, Фландрия, танковый бой, мартовское наступление, оборонительные бои, охрана границ, бригада Эрхардта, капповский путч, Верхняя Силезия, черный рейхсвер, война в Руре. Легко ранен четыре раза. Тяжело ранен в бою. Шесть раз был арестован. Пребывал в четырнадцати тюрьмах Веймарского государства. Не был осужден. До 1925 года командир во фрайкорах и союзах обороны. Во время борьбы за Рур командир активной саботаж-ной группы. До конца 1923 года старший руководитель СА в Западной Германии. С 1925 по 1928 год член федерального правления «Стального шлема» и редактор газеты «Стального шлема». Позднее в гитлеровской партии. С 1929 года более не принадлежу никакому движению». Причем последнее предложение вовсе не подразумевает категорический отказ от какой-либо политической деятельности. Естественно, он намекает на «троцкистское» разочарование массовой партией.

Это разочарование приходит на помощь «Консервативной революции». Мы изобразили её как духовно-интеллектуальное течение, но она стремится привлекать на свою сторону революционных активистов, чтобы тем самым оказывать воздействие на политическую реальность. Такие массовые движения как коммунизм и национал-социализм участвуют в гонке за новыми членами партии, в чем весьма преуспевают. Однако есть люди, которые не находят себя ни в КПГ, ни в НСДАП, ни тем более в республике. Они становятся самым важным источником для пополнения рядов приверженцев идей «Консервативной революции».

Новый революционный тип формирует ядро этого движения хотя бы по той причине, что консервативнореволюционные силы сильно выделяются на фоне Веймарской республики среди прочих попутчиков, в принципе чуждых самой идее. «Консервативная революция» расстается не только со старыми консерваторами. Как следует из высшей мере типичной для того времени автобиографии Ф. Хайнца, консервативные революционеры дистанцируются и от народных массовых движений, и от нейтральных структур вроде рейхсвера.

2.6. Черный рейхсвер и суды Фемы

Размежевание консервативных революционеров и старо-консерваторов происходит, прежде всего, после провала капповского путча. Попытка путча, связанная с именем генерального земельного директора Вольфганга Каппа, проходила с 13 по 17 марта в Берлине. Именно в силу своей образцовой неудачи она делает очевидными давно уже напрашивавшиеся решения. Данная попытка вооруженного переворота наглядно продемонстрировала, что нет никакой возможности вернуть к жизни немецкое государство довоенного образца. Еще до своего крушения вторая империя прогнулась изнутри. Это также вынесло окончательный приговор монархии. Принимавшие участие в этой авантюре консервативно-революционные группы отныне проводят четкую границу между собой и монархически ориентированными старыми консерваторами. После капповсокого путча монархизм будет в немецком политическом каталоге всего лишь романтической моделью, не подающих никаких признаков жизни. Если однажды монархия рухнула, то она просто не могла быть учреждена вновь как другая форма господства.

Другое важное разделение первых послевоенных лет обычно неправильно трактуется как размежевание с консерваторами старого образца, но на самом деле за ним кроется кое-что иное. Подразумевается выделение стараниями генерал-полковника Ганса фон Секта (в 1920— 1926 годах командующий сухопутными силами) ста тысяч формально преданных республике человек, из которых был сформирован новый рейхсвер. В результате возникает разрыв между правительственными войсками и близким «Консервативной революции» новым революционным типом. Это противопоставление больше, чем просто спор о вопросах субординации, конфликт между партизанами и регулярными «служащими» нового государства (между прочим, которые не особо-то и ценят это государство в большинстве своем). Этот конфликт отчетливо проявился со всей своей остротой в одном из формирований тех лет — в «Черном рейхсвере».

Это была организация, созданная майором Бруно Эрнстом Бухрукером и лейтенантом Паулем Шульцем, которая с негласного согласия командования рейхсвера и при его попустительстве занималась тайной подготовкой и военным обучением добровольцев. В случае начала открытых военных действий армия могла бы сразу получить дополнительно сто тысяч «штыков». Преимущественно это было участники фрайкоров, которые проходили выучку на отдаленных базах и в скрытых от глаз крепостях.

В 1923 году командование «черного рейхсвера» решило, что пришло время брать власть в стране в свои руки. Выступление планировалось начать в окрестностях Кюстрина. Однако предприятие было подготовлено очень плохо, а потому 1 октября 1923 года регулярные правительственные войска без проблем разоружили мятежников. После этого министр по делам рейхсвера выпустил пресс-релиз, в котором говорилось: «Национал-коммунистические банды пытались завладеть крепостью Кюстрин». Весьма необычное по тем временам словосочетание «национал-

коммунистический» вызвало у обывателя изумление, однако экспертам сообщило о решительном изменении политических фронтов в Германии.

Позже генерала Секта не раз обвиняли в том, что он хладнокровно предал Черный рейхсвер, однако чаще всего обвинения звучали из правого лагеря. В конец концов эта тайная организация смогла возникнуть только благодаря его негласному содействию. Надо отметить, что в указанный период обвинения в адрес этой переоцененной личности были совершено несправедливыми, в его поведении едва ли можно увидеть только трусливый оппортунизм. Сект пытался превратить рейхсвер в совершенно «нейтральную» структуру, лояльную новому государству, верную республике, но при этом чувствующую ответственность. Заговоры против республики, вмешательство в политику, враждебное отношение «Черного рейхсвера» и его командования к новой государственности полностью противоречили намерениям Секта, который ставил перед этим засекреченным проектом исключительно военные задачи.

Карл Шмитт установил целый перечень подобных «нейтрализаций» (например, среди чиновничества) в строении республики. Эти «нейтрализации» роковым образом определяют дальнейший ход немецкой истории; именно исходя из этих позиций, можно объяснить причины провала заговора 20 июня 1944 года.

Черному рейхсверу явно не хватало прикрытия со стороны командования сухопутными силами во время судебных процессов по делу о так называемых «убийствах Фемы». Они стартовали летом 1925 года, получив значительный резонанс, и тянулись по большей части до конца 20-ых годов. Предметом разбирательства были убийства, совершенные по приговору тайного судилища — «суда Фемы». Это происходило в Черном рейхсвере в 1923 году, а несколько ранее в добровольческих корпусах, где обвиняли собственных членов в шпионаже и предательстве.

В целом политические убийства в эти годы были едва ли не главным средством борьбы, к которому прибегали противники республики. Убийства видных политиков Эрцбергера (1921 год) и Ратенау (1922 год), совершенные молодыми офицерами, были ярко выраженными анти-республиканскими актами. Но другие акции, предпринятые правыми активистами — убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург (1919 год) и Курта Эйснера (1919 год) — были встречены возмущением с левой стороны.

До настоящего времени остаются неясными цели тайного союза ОК — сокращение от «Организации Консул», в которой «консулом» должен был быть капитан Эрхардт. Для одних ОК — это замаскированный мозговой центр, где планировались все политические убийства. Другие оспаривают сам факт существования этой организации, полагая, что «Консул» был порождением буйной фантазии, опиравшейся всего лишь на листок бумаги с проектом Устава, который был результатом чьей-то забавы.

2.7. «Национал-большевизм»

Для «Консервативной революции» более важными процессами, чем отгораживание от старого консерватизма и «нейтрализации» властью рейхсвера, было поступательное с 1918 по 1932 год дистанцирование от двух крупнейших массовых политических движений: коммунизма и национал-социализма. Впрочем, точек пересечения у «Консервативной революции» с коммунизмом было заметно меньше, нежели с национал-социализмом. Идеология, которую коммунистическое движение использовало в качестве фасада, происходила из 1789 года. Те же, кто пытался использовать национал-социализм как инструмент, в известной степени использовали идеи из арсенала «немецкого движения» и общеевропейской «Консервативной революции». По мнению консервативных революционеров, национал-социализм злоупотребил и извратил их идеи, в итоге выхолостил их. В данном случае внешняя схожесть «Консервативной революции» и национал-социализма ничего не меняет. На это намекает реплика, в которой консервативные революционеры характеризуются как «троцкисты от НСДАП».

Но все-таки во времена Веймарской республики можно было наблюдать три «национал-болыпевистские» волны, которые приводят [Консервативную революцию] к некоторым контактам с германской компартией. В Германии под «национал-большевизмом» понимают смесь радикальных социалистических и радикальных националистических установок, которые в итоге должны были привести к сближению немецкой и русской «пролетарских наций», которые должны были единым фронтом выступить против «капиталистического» Запада. Мысль о подобном национально-большевистском решении проблем пробуждалась в Веймарский период тогда, когда социальные и национальные права одновременно находились под угрозой. Именно тогда воля к социальному восстанию и национальному выступлению объединилась, после чего были направлены на одного и того же противника.

Первая национал-болыпевистская волна была зафиксирована приблизительно в 1919-1920 годах. Она поднимается под впечатлением от подписания Версальского мирного договора, что произошло 28 июня 1919 года. Этот договор фактически означал порабощение Германии. Затем вспыхивает русско-польская война 1920 года, которую ведет враждебно ориентированная в отношении Версальской системы Советская Россия. Тем временем в компартии Германии возникает гамбургская фракция, которую возглавляют Генрих Лауфенберг и Фриц Вольфхайм. Они призывали к началу народно-национальной войны против Запада, а также установили связь с некоторыми из консервативных революционеров, Альбрехтом Эрихом Гюнтером и графом Эрнстом фон Ревентловым. Аналогичные процессы происходили и в «правом» лагере. Например, советник юстиции Крюпфганц публикует статью «Коммунизм — национальная необходимость». Когда кавалерия Буденного наступала на Варшаву, во многих проснулась надежда, что немцы вместе с русским смогут исправить ситуацию и «переиграть» некогда проигранную войну. Однако части Красной Армии в августе 1920 года оказались разбиты на подступах к Варшаве, а Москва «предает анафеме» Лауфенберга и Вольфхайма. Созданная ими в 1920 году альтернативная «Коммунистическая рабочая партия Германии» достаточно быстро скатывается до уровня малозначительной политической секты. Россия покидает поле внешней политики и в основном занимается своими внутренними проблемами. Немецкий национал-большевизм первой волны становится уделом крошечных политических сект, не обладающих достаточным воздействием на массы, чтобы хоть как-то влиять на политическое положение в стране.

Вторая волна поднялась в 1923 году, когда после оккупации Рура и скачка инфляции Германия ощутила себя в национальном и социальном бедствии. И вновь голову подняли национал-болыпевистские силы. На этот раз импульс исходит уже из недр компартии Германии. Функционер Коминтерна Карл Радек произносит свою знаменитую речь «Шлягетер — путник в никуда», которая была посвящена расстрелянному в Руре националисту, возглавлявшему саботажную команду. Одновременно с этим приходит ответ с «правого фланга» от Мёллера ван дер Брука. Его призыв был услышал — раздаются открытые призывы к формированию союзного блока. В те дни газета «Красное знамя» писала: «Нация гибнет. Наследие немецкого пролетариата, создававшегося тяжким трудом многих поколений немецких рабочих, может быть растоптано сапогом французской солдатни с позволения трусливой и жадной до барышей немецкой буржуазии. Только рабочий класс может спасти нацию». Хотя на практике дело так и не пошло дальше воззваний. Впрочем, коммунист Хайнц Нойманн сообщал о рабочих-коммунистах, которые осуществляли активный саботаж, направленный в Руре против французских оккупационных властей, что делалось под командованием прусских офицеров-фронтовиков. Но подобные случаи были всё-таки единичными. Официальная характеристика попытки путча в Кюстрине как «национально-коммунистического» весьма симптоматична, но ничто не указывает на то, что коммунисты принимали в этом выступлении хотя бы какое-то минимальное участие^14. Эта вторая нацио-нал-болыневистская волна подобно первой обладала симптомами горячки. Она отступает, как только была обуздана инфляция и закончилась оккупация Рура.

Впрочем, третья национал-болыпевистская волна была явлением куда более серьезным. Она накрывает Германию в 1930 году. Мировой экономический кризис шел навстречу своему апогею, политика репараций мировых держав в отношении Германии нашла новое, зримое выражение в виде «плана Юнга». Грегор Штрассер, лидер «национал-болыневистского» крыла НСДАП, произносит фразу о «антикапиталистическом томлении», которая тут же становится крылатой и цитируется почти всеми немцами^15. В Компартии Германии руководство стремится извлечь пользу из этой набиравшей силу волны.

24 августа КПГ делает заявление о национальном и социальном освобождении немецкого народа, а весной 1931 года заявляет о «программе помощи крестьянам». В компартии Германии вокруг Хайнца Ноймана формируется «национально-коммунистическое» крыло. Его предводитель пусть даже только по тактическим причинам, но ищет возможность союза с аналогичными силами в правом лагере. Эти попытки известны как «курс Шерингера» — по имени лейтенанта Рихарда Шерингера, который был осужден вместе с двумя другими офицерами за национал-социалистическую деятельность в рядах рейхсвера. Ульмский процесс по делу рейхсвера проходил в сентябре-октябре 1930 года. Уже во время пребывания в тюремной крепости в марте 1931 года Шерингер переходит в ряды компартии. С другой стороны просоциалистически ориентированные представители правых союзов пытаются установить контакты с КПГ. Это аристократы вроде Людвига Ренна (псевдоним Арнольда Фита Голссенау) и графа Александр Штенбока-Формора, руководители движения Ландфольк Бруно фон Заломон и Бодо Узе, даже предводитель фрайкора капитан Беппо Рёмер, отличившийся в боевых действиях послевоенного периода в Верхней Силезии, в особенности в знаковом для националистов сражении при Аннаберге.

На этот раз это было сотрудничеством «правых» и «левых» на уровне практической политики. В августе 1931 года парламентская фракция КПГ поддерживает неудачную попытку отставки прусского правительства, которая изначально была инициирована руководством «Стального шлема». В рамках уличной политики КПГ и НСДАП объединили свои усилия во время берлинской транспортной забастовки, проходившей в ноябре 1932 года. Однако все эти мероприятия были сугубо «тактическими». Они носили временный и локально ограниченный характер, а потому были ориентированы на достижение конкретных целей. Однако национал-болыневистские настроения охватывали массы, причем в заметно большем объеме, нежели ранее. В отличие от первой (а также отчасти второй) в третьей волне национал-большевизма не было ставки на внешнеполитическое положение. Волна была вызвана не в последнюю очередь развитием внутриполитических событий в самой Германии. В связи с подъемом национал-социализма Советский Союз сам идет на поддержку национал-болыпевистских экспериментов.

Прорыв на политическом ландшафте НСДАП совершила во время выборов с рейхстаг, проходивших в сентябре 1930 года. Тогда она увеличила своё парламентское представительство с 12 до 107 мест, став второй по численности фракцией. Одновременно с этим НСДАП становится флагманской «правой» организацией, хотя традиционные правые относились к национал-социалистам с недоверием. Одновременно с этим внутри НСДАП делается ставка на русофобский курс. Защищая эти позиции «мюнхенская» группа (Гитлер и прибалт Розенберг) всё чаще и чаще отвергают пророссийские решения, предлагаемые «северогерманским» направлением (братья Штрассеры, Ревентлов, Штёрьх, Кох, первоначально даже Геббельс). Уже 30 июня 1930 года Грегор Штрассер был окончательно подчинен Мюнхену. После этого его брат, Отто Штрассер вместе со своими сторонниками выходит из партии, обосновав своё решение лозунгом: «Социалисты покидают НСДАП!»

Конечно, Советский Союз не сразу же занимает в этой связи антинемецкую позицию — советское руководство сохраняет возможность для диалога с правыми ещё достаточно долго^16. Но, тем не менее, пакты о ненападении, которые были сначала заключены с Польшей (25 января 1932 года), затем с Францией (29 ноября 1932 года), ставят крест на представлениях о Москве как идеальном партнере для Берлина. Уже в 1931 году предпринимаются меры по остановке развития «национал-коммунизма» внутри КІИ . Вокруг Эрнста Тельмана группируются последовательные противники политики Хайнца Ноймана. После того, как 30 января 1933 года Гитлер «захватывает» власть, Сталин поневоле перемещается в лагерь противников Германии.

Надо отметить, что наряду с национал-большевизмом, присущим как националистам, так и коммунистам, в годы Веймарской республики имелся еще латентный «национал-большевизм» официальных представителей. Эта тенденция внутри дипломатического корпуса и рейхсвера вовсе не сводится к трем упоминавшимся выше «национал- большевистским» волнам. Те [дипломаты и военные] мыслили исключительно внешнеполитическими категориями, а потому стремились избежать любой причастности к внутренней политике. Таким образом, они продолжают пребывать в сфере относительно бездушного менеджмента. Это продиктовано их традиционной русофильской позицией.

В официозном «национал-большевизме» странными выглядят, прежде всего, взаимоотношения рейхсвера и Красной Армии. Подобные контакты контролировались и обосновывались непосредственно Сектом. Несмотря на многочисленные упоминания, реальный размах подобных контактов ещё точно не установлен. Кроме этого кажется недостаточным случая с мнимым обвинением маршала Тухачевского, который представлялся союзником рейхсвера в русском лагере. В годы Веймарской республики в России проходила подготовка немецких военных специалистов, а также было налажено военно-техническое сотрудничество между генеральными штабами. Впрочем, во многих случаях размах подобного сотрудничества был изрядно преувеличен.

Еще меньше родственных [национал-большевизму] тенденций можно обнаружить в сфере дипломатии. Считалось, что их главным выразителем был статс-секретарь министерства иностранных дел барон Аго (Адольф Георг Отто) Мальцан, некогда руководитель «восточного направления», в 1925 году переведенный в Вашингтон, где скончался в 1927 году. Впрочем, причастность московского посла к национал-большевизму оспаривается «красным графом», дипломатом Ульрихом фон Брок-дорф-Ранцау (скончался в 1928 году). И это притом, что тот [Брокдорф-Ранцау] считается в политической мифологии самым последовательным сторонником «восточной ориентации». Однако исследования показывают, что во время заключения договора в Рапалло, он был всё-таки противником «восточной ориентации».

Но едва ли может быть случайностью, что в данном контексте речь ведется всё-таки о двух «юнкерах». Со времени того, как благодаря русским Фридрих Великий был избавлен от позора, равно как позже от конвенции генерала Йорка, ориентация на Россию была своеобразной константой в прусской политике (см. раздел книги 4.5). Мальцан стремился возобновить договор перестраховки, заключенный в 1887 году Бисмарком с Россией, а затем сподвиг в 1922 году министра иностранных дел Ратенау заключить в Рапалло договор с Советской Россией. Известие о заключении этого договора произвело в Париже и Лондоне эффект разорвавшейся бомбы. Однако вскоре выяснилось, что договор никак не угрожал Версальской системе, а потому был в большей степени тактической уловкой, нежели стратегическим решением.

Умеренный национал-большевизм нельзя переоценивать, равно как его радикального собрата. Их значение можно выявить по характеру и симптомам: привлечение крайностей, но при этом с умеренным идейным фоном — всё это говорит о шаткости положения. Характеристика, которую Брокдорфу-Ранцау дал Эрц-бергер — «опасный гибрид прусского юнкера и русского большевика» — кажется изрядно преувеличенной. Для атмосферы, в которой развивался официозный «национал-большевизм» в большей степени присущи слова, высказанные Сектом: «Автору этих строк некогда немецкое дипломатическое посольство в Москве настойчиво рекомендовало, чтобы во имя налаживания отношений между двумя государствами дал слово русским, что не готовлю против них посягательств. Я решительно отверг точку зрения, что убийство, совершенное находящимся на государственной службе немцем, не было бы вмешательством в наши внутренние дела, а потому подобное должно был резко пресечено».

Несмотря на все старания ни Сект, ни Мальцан, ни тенденции, олицетворением которых они были, не смогли одержать верх в Веймарской республике. Равно как в дипломатии, так и делах рейхсвера решение принимались меньшинством, правительственными представителями, которые нередко предпочитали тайные и самовольные решения. Ситуацию не смогли исправить и аналогичные устремления в немецкой экономике, представители которой мыслили противопоставить Западу союз Германии с ее качественной индустрией и России с её богатыми запасами сырья.

Итог: национал-большевизм, возникший в КПГ, был явлением «до востребования» — тем, что использовалось в определенный момент Коминтерном. НСДАП жестко задушила национал-большевизм в своём окружении ещё в самом зародыше. Национал-большевизм Секта и Мальцана оставался половинчатым; это была полумера, которую руководители структур рассматривали как возможную наряду со многими другими. В этом положении национал-болыпевистские решения через сближение крайних флангов («левое» и «правое» всё ещё имело значение) мог себе позволить только лишь лагерь «Консервативной революции».

Под конец Веймарского правления в общем консервативно-революционном движении появлялось всё больше групп и союзов, которые предпочитали брать на вооружение «нефальсифицированный» национал-большевизм. Борьбу, которая велась на три фронта, ярче всего характеризовало движение «Сопротивление», возглавляемое Эрнстом Никишем. Оно получило подобное название, так как намеревалось сопротивляться одновременно и «пособнической» Веймарской республике, и КПГ, и НСДАП.

2.8. «Третий фронт»

Дистанция между «Консервативной революцией» и соперниками на флангах не всегда бывает очевидной. Например, наметить различия межу «Консервативной революцией» и национал-социализмом не столь просто, как провести границу между консервативными революционерами и коммунистами. Принципиальные различия между «Консервативной революцией» и национал-социализмом уже рассматривались во вводных разделах этой работы (1.1-.1.4) Можно однозначно утверждать, принципиальные различия крылись в интеллектуальных построениях, так как на уровне политической реальности «Консервативная революция» всегда искала возможность реализации предложенных ею идей. Эти идеи проникали в смежные с другими движениями области, что затрудняет их идентификацию.

События, которые проложили путь национал-социализму, находятся по ту сторону Веймарской республики. Как окончательно сформировавшееся явление он может быть идентифицирован лишь несколько лет спустя после событий 30 июня 1934 года. До этого момента он — лишь узелок возможностей, причем, возможностей, которыми могли воспользоваться разные политические группы. Тот, кто упрощает ситуацию, низводит её до примитивных пропагандистских моделей национал-социалистов или их противников, не может постигнуть суть событий 1933 и 1934 годов. В отличие от коммунизма у национал-социализма нет четких очертаний (они не появились вплоть до его заката), которые могли бы трактоваться как четко определенные, совершенно недвусмысленно трактующиеся догмы.

В национал-социализме как в доктрине изначально была заложена противоречивость, которая не была слишком острой в силу того, что членский состав НСДАП от возникновения до исчезновения партии был по своим характеристикам весьма неотчетливым. Бунтующий рабочий из берлинского пригорода Ведцинг и старый боец из балтийского фрайкора могли находиться бок о бок с владельцем крошечного магазина, основной заботой которого была защита от больших универсамов, а также рядом с предпринимателем, ожидающим окончания социальных бурь, что позволило бы ему найти новые рынки сбыта за рубежом. Один грезит тем, чтобы вместе с фашистской Италией начать «крестовый поход против большевизма», другой ожидает братания германских государств, расположенных на берегах Балтийского и Северного морей, при этом бросает искоса презрительный взгляд на «феллахского» юг, а третий надеется, что Советская Россия станет более «русской» и менее «интернациональной», что позволило бы вместе с Германией начать восстание «бедных» против богатеев, владеющих мировыми богатствами. В одной и той же партии оказались и баварские федералисты, и прусские централисты, и фанатичные католики, и убежденные протестанты, равно как и яростные противники любых форм христианства. Даже, казалось бы, единственный, объединяющий их аспект — иступленное неприятие евреев и масонов — иногда дает сбои. Некоторые вовсе не против того, чтобы дать титул «почетного арийца» полезным для движения людям, например, Ялмару Шахту.

НСДАП как формирование было совершенно аморфным с момента возникновения и до весны 1945 года. Казалось, что Гитлер специально не определял четкие границы партии, оставлял их расплывчатыми, дабы противопоставлять друг другу различные группы, тем самым укрепляя собственное положение и привлекая в ряды партии как можно больше людей. Хотя бы по этой причине весьма затруднительно провести границу между некоторыми из группировок НСДАЛ и лагерем «Консервативной революции». В идеологической каше, которой, по сути, являлся национал-социализм, наряду с прочими идеями находилось множество консервативно-революционных вкраплений. Были ли они ошибочными или же это была просто тактическая мимикрия?

Весьма характерно, что многие представители «Консервативной революции» сами не отходили на очевидную идеологическую дистанцию. Нередко их отталкивал от НСДАП просто партийный «стиль». Национал-социалистические методы с их неподлежащей сомнению демагогией могли устрашать; в некоторых случаях идеей могли просто-напросто пожертвовать во имя «реального» успеха (в качестве примера можно привести Южный Тироль). Дистанцию могли держать также по причине личной антипатии к Гитлеру или же к его командному составу в партии. Это отрицание, которое в большей степени апеллирует к инстинктам, нежели к рассудочным началам. Консерватор Густав Штайнбёмер как-то верно подметил, что «перетекание» сил из его лагеря в национал-социализм проходило «в ритме уныния, разочарования, отчаяния и волнения».

До того момента, когда в ноябре 1923 года Гитлер предпринял попытку путча, НСДАП была только одной из многочисленных группировок. Эта партия была всего лишь инициатором вооруженного переворота. Она уже испортила отношения с большинством других участвующих в процессе сил, что привело к символьному развенчанию Гитлера и Людендорфа. На время пребывания Гитлера в тюрьме партия еще пыталась наладить контакты с другими группировками и организовать сотрудничество. Однако всё это заканчивается в декабре 1924 года, когда Гитлер выходит на свободу. Отныне НСДАП идет собственным путем. Это становится отчетливым очень рано, когда партия отказалась делить с кем-либо власть; все её попутчики могут быть лишь подчиненными, но не равноправными партнерами.

На выборах в рейхстаг, прошедших в сентябре 1930 года, НСДАП добивается при минимальном росте партийных рядов настолько выгодного положения, что может в корне изменить отношение к себе. Именно по этим причинам у многих консервативнореволюционных устремлений в отношении НСДАП был личный, почти частный характер (это не касается ценности данных личностных решений). Действительно, не хватает решительного разграничения с точки зрения высших идеалов, что стало бы обязательным для всех. Вместо этого происходит длинная цепь отдельных потрясений, которая тянется от 9 ноября 1923 года до 20 июля 1944 года.

Но всё-таки к концу 20-ых годов для представителей «Консервативной революции» становится очевидным, что внешне успешный национал-социализм фальсифицирует их цели, подобно тому, как их фальсифицирует не менее успешный коммунизм. Исходя из осознания этого факта, в последние годы Веймарской республики всё громче и громче раздаются консервативно-революционные голоса, которые высказываются за создание «Третьего фронта». Дистанцировавшись и от НСДАЛ, и от КПГ, «третья партия» должна была направиться по «третьему пути», дабы превратить Веймарскую республику в принципиально новое государственное образование. В наиболее активных группах лагеря «Консервативной революции» это устремление оформляется в намерении уйти в сторону и от красных, и от коричневых, собравшись под флагами народно-крестьянского восстания — черными стягами «Черного фронта»[17]. Под «знаменами немецкой земли и нужды, немецкой ночи и немецкой готовности».

Один из самых активных поборников идеи «Третьего фронта» Ганс Церер (с октября 1931 года по 1933 год издатель журнала «Действие») написал осенью 1931 года в его программной статье «Правое или левое?»: «Оппозиция в отношении либерализма в Германии находится на следующем участке пути. Её правое крыло, у которого изначально было больше преимуществ в плане использования национальной идеи и

социальных тенденций, к настоящему моменту почти полностью утратило это преимущество из-за отказа от социализма. Сегодня за дело взялось её (оппозиции) левое крыло, которое стремительно наверстывает упущенное, резко ворвавшись в правый лагерь, где стремится определять национальные тенденции. Внутри оппозиции эти два фланга всё ещё противостоят друг другу, борются друг с другом, исходя из национальных, и с социальных позиций. Каждый из этих флангов выдвигает претензии на то, чтобы контролировать противоположный, но при этом ни один из них не имеет на это право. Национал-социалисты ещё не обращаются к коммунистам ни как социалисты, ни как националисты. Ожесточенная борьба, которая идет между этими двумя движениями, ежедневно пополняя списки убитых и раненных, ставит под угрозу оба лагеря, поскольку массы постепенно разочаровываются в них обоих, пока те рискуют взаимно уничтожить друг друга».

Изложенные далее мысли характерны не только для надежд, которые вынашивали в сформированном Гансом Церером кружке «Действие», но и для лагеря «Консервативной революции» в целом: «Вместе с тем движение вовсе не остановилось бы, а наоборот, проложило своё шествие, но только легко и безупречно. Достаточно только устранить партийные рамки, прослойку высших руководителей и бюрократический аппарат, существующие и властвующие в обеих партиях. Через эту борьбу, которую обе партии ещё не объединили широким фронтом против либеральной системы, но пока ещё сражаются между собой, изводя друг друга в борьбе за массы. Однако реальное движение сил осуществляет на пространстве между Клоппе и Ше-рингером, между Ландфольком и группами бюндише. Но пока существует эта раздвоенность, имеются лишь половинчатые шансы реально угрожать системе. Борь-ба должна вестись не между коммунистами и национал-социалистами, не во имя полной победы одной силы над другой, а во имя распада обеих организаций, чтобы на их базе осуществилось восхождение к третьей общности, в которой оба полюса, национальный и социальный уравновесят и взаимно дополнят друг друга, тем самым дав новому народному сообществу полное право считаться тотальным. Цель нынешнего либерализма как раз и состоит в том, чтобы эти две организации бесконечно причиняли друг другу вред».

Однако в те годы на практике не было предпринято реальных попыток создать подобный «Третий фронт». С одной стороны аналогичные усилия были выхолощены привычной многим партийной тактикой, либо же были «нейтрализованы» государством, что произошло, например, с рейхсвером или профсоюзами. С другой стороны такие попытки были связаны с фракциями массовых партий, как например, случилось с «левым крылом» НСДАП, сплотившимся вокруг Грегора Штрассера. В итоге это движение происходило в среде небольших группировок, политических сект и союзов, которые расположились на политическом ландшафте между НСДАП и КПГ — именно из них формировался лагерь «Консервативной революции». Однако в силу своей малочисленности и разобщенности они оказались бессильными.

Самая последняя попытка была предпринята в последние месяцы существования Веймарской республики и ассоциируется с именем генерала Курта Шляйхера. Став, канцлером республики, он планировал объединить часть партий, профсоюзов и «позитивные» силы из состава НСДАП, дабы занять оборону против Гитлера. Однако Веймарские партии не воспользовались последним им предоставленным шансом. Надежды Церера на то, что обе массовые партии распадутся, тоже оказались беспочвенными. Хотя именно зимой 1932-1933 годов НСДАП пребывала в сотоянии застоя. Однако этот процесс не приобрел того размаха, чтобы реально угрожать существованию партии. «Третий фронт» оказался выдуманной конструкцией, возведенной на «прямых связях», за которыми не крылось никакой ударной политической силы.

30 января 1933 года национал-социалисты начинают захват государственной власти, который завершился, когда в августе 1934 года ушел из жизни президент Гинденбург. И отнюдь не случайно генерал Шляйхер стал жертвой во время событий 30 июня 1934 года, когда национал-социализм характерным для него кровавым способом решил зачистить собственный лагерь от неугодных элементов.

2.9. Объективные возможности классификации

Предыдущие части работы ограничивались изложением исторического материала. В них проводилось необходимое для осознания «Консервативной революции» разграничение с консерватизмом старого образца, а также с национал-социализмом и коммунизмом. Теперь надо побеседовать о том, как необходимо классифицировать этот материал.

Попытки прежних классификаций едва ли можно признать удовлетворительными^18. В качестве единственного объемного представления, датированного периодом до 30 января 1933 года, можно привести изложение, предпринятое в 1932 году Вальдемаром Герна-ном, которое было осуществлено им под псевдонимом Вальтер Герхардт. Тем не менее, он всё-таки не слишком заметно отстоял по времени от объекта своих изысканий, а также ему не хватало опыта изучения национал-социалистического «использования» консервативно-революционных импульсов. Недостатком всех предпринятых после 1933 года интерпретаций «Консервативной революции» является односторонняя зависимость от национал-социализма, равно как и то, что «Консервативную революцию» не полагали самостоятельным явлением. В итоге она изображалась исключительно как предшественница национал-социализма. Это было характерно как для работ, направленных против Гитлера, так и для книг, в которых «Консервативная революция» подавалась изнутри национал-социалистического Рейха.

Какие же принципы можно использовать для этой классификации? До сих пор мы использовали упорядочивающие понятия, например, отчасти утратившие свои прошлые значение «правые» и «левые». Насколько проблематичной в наше время является эта парная связка можно осознать на примере того, что говорилось о «левых» в «правом» лагере и наоборот. Фраза «левые от правых» даже стала лозунгом. Однако если классифицировать через политическую схему расположения сил в Веймарской республике, то как раз в отношении «Консервативной революции» имеются определенные недостатки.

Такая градация могла бы быть приемлемой, если бы «Консервативная революция» вышла на уровень создания подлинных политических партий. Подобные попытки предпринимались, например, в форме «народных консерваторов», однако итоги выборов 1930 года стали настоящей катастрофой. «Консервативной революции» подходят иные организационные формы: не ориентированные на широкую общественность элитные формирования, небольшие по своей численности литературные кружки, редакции журналов, а также осознанно отвергающие парламентаризм сплоченные боевые союзы, тайные ордена и тому подобное.

Можно ли локализовать эти небольшие группы согласно их отношения к Веймарским партиям? Это затрудняет «троцкистский» характер данных группировок. Если настоящие троцкисты преодолевают компартию как искажающую их цели, то вовсе не для того, чтобы вернуться в лоно их материнской партии — к социал-демократам, которые представляются им как «буржуазное» образование. Аналогичным образом себя ведут и «троцкисты от НСДАП», они преодолевают НСДАП не для того, чтобы вновь оказаться в рядах немецких националов (Немецкая народнонациональная партия). Подобную схему весьма удачно описывает один национально-революционный оратор. В его высказывании подразумевался только «Черный фронт», но, тем не менее, слова могут относиться к «Консервативной революции» в целом.

В частности говорилось: «Местоположение «Черного фронта» можно отчетливо зафиксировать, если отказаться от привычной буржуазно-демократической схемы деления на правых и левых. Достаточно представить немецкие партии и движения в форме подковы, на изгибе которой находятся центристы, на двух конечных точках соответственно КПГ и НСДАП. Между этими двумя ветвями подковы и расположено пространство, отведенное под «Черный фронт», между полюсами коммунизма и национал-социализма. Подразумевается противоположность правых и левых, в то время как в качестве исключения в единодушном отрицании буржуазности они могут создать подобие синтеза. Положение между двумя полюсами подразумевает, что «Черный фронт» находится в месте наивысшего напряжения».

Но можно ли имманентно классифицировать «Консервативную революцию», согласно её собственных организаций, не взирая на окружение Веймарских партий? Этому мешает то, что эти организации находились в постоянной трансформации. Они внезапно обращали на себя внимание, столь же внезапно гасли или же объединялись с другими, превращаясь в новые группировки, пересекались, вновь стремительно появлялись на арене, но уже в преображенном виде. О том, как мало значит внешняя форма организации, говорят будни знаменитого дома № 22, расположенного в Берлине на Моц-штрассе. В 20-ые годы это здание было централом младоконсервативного движения.

Активный участник тех событий Ганс Шварц так рассказывал об этом доме: «В нем находился «Июньский клуб», представленный бароном Генрихом фон Гляйхе-ном и Мёллером ван дер Бруком, пока последний был жив. Кроме этого здесь же располагался Политический колледж под руководством Мартина Шпана, Народнонемецкий клуб, который курировался доктором Карлом Кристианом фон Лёшом, к которому — как впрочем, и к «Июньскому клубу» — принадлежали такие люди как Рудольф Пехель. Несколько позже к этим организациям присоединилась так называемая Великогерманская молодежь, которая собиралась при адмирале Адольфе Троте. Роль официального издателя журнала «Совесть», который изначально начал выпускать Мёллер ван дер Брук, была отведена пришедшему из «Антибольшевистской Лиги» Эдуарду Штадтлеру. Для меня всегда было символичным, что у истоков с одной стороны находилась интеллектуальная элита без особой политической свиты («офицеры без солдат», как любили говаривать наши противники). С другой стороны ораторы и «барабанщики», которые придавали выступающим недостающий общественный резонанс, но при этом лишенные искушения водрузить себя на вершину. Шпан выстраивал отношения с университетскими кругами, которые были одним из самых благоприятных факторов в этом доме до самого конца его существования. Он даже не занимал в этом здании особые помещения, а лишь отведенные под лекции Политического колледжа комнаты. С другой стороны выстраивались отношения с немецкими националами, что вело к отношениям с Гутенбергом, а потому ребята Шпана получили денежные пособия. Однако Гутенберг энергично подключался к делу только в том случае, когда угрожали непосредственно ему, в противном случае молодые фёлькише интеллектуалы, возможно, перешли бы в левый лагерь. Гляйхен поддерживал Немецкую народную партию — эти отношения имели в основе своей материальную базу, так как политика стоила денег. Полной объективности удалось достигнуть только Мёллеру ван дер Бруку, при котором в качестве попутчика долгое время находился бывший коммунист, однако утративший влияние на своих. Вне зависимости вне партии ли, в рамках партии ли, но зданию на Моц-штрассе удалось приобрести немалое политическое влияние при решении актуальных политических вопросов. Внешне все это походило на что-то вроде английского клуба, на партийность среди молодых активистов и в их кругах не обращали внимания, но в то же самое время здесь сохранялась внутренняя сплоченность».

Естественно, не всё из вышеперечисленного является ценным для «Консервативной революции» в равной степени. Непосредственные связи интеллектуального и экономического характера позволяли говорить о «гражданских» кружках — это как раз было отличительной чертой собиравшихся на Моц-штрассе групп. Впрочем, в других областях «Консервативной революции» складывались более устойчивые организации, нежели здесь, в доме № 22 на Моц-штрассе. Тем не менее, в отношении движения в целом принято считать, что отдельные организации в лагере «Консервативной революции» не рушились целиком, а переформатировались и заводили новые отношения (это наглядно видно, если отслеживать почтовые адреса).

Путаница в этих организациях возникает уже на стадии, когда пытаешься установить их общую численность. На основании некоторых публикаций мы составили список организаций, которые можно было бы отнести к «немецкому движению». Период, охватывающий с 1918 по 1932 год, включает в себя 430 названий. Конечно же, этот список только предварительный и неполный. То, как он может выглядеть в полном объеме, в качестве примера можно определить, если посмотреть на перечень организаций, начинающихся с литеры G.

1. Духовно-христианская религиозная община

2. Сообщество немецко-национальных союзов

3. «Германцы», общество.

4. Германский союз

5. Германский Орден (Германен-Орден)

6. Германское кольцо (Германен-Ринг)

7. Германская община немецко-верующих

8. Германская религиозная община (GGG)

9. «Германская Совесть», союз

10. Германский молодежный союз

11. Бригада Герстенберга

12. Общество друзей «Совести»

13. Общество немецко-германского благонравия

14. «Союз Верных»

15. Гойзен

16. Объединение Гобино

17. Союз Богоискателей

18. Союз Грааля

19. «Пограничный пруссак»

20. Велико-германская молодежь

21. Велико-германская молодая команда

22. Велико-германская народная община

23. Велико-германский молодежный союз

24. Великая Ново-Германия

25. Группа социально-революционных националистов

26. «Союз благих» — Гуоты

При анализе этого списка можно дать приблизительную картину движения в целом. Львиная доля приходится на фёлькише и бюндише.

Одиннадцать фёлькише (номера 1,2,4,5,6,7,8,13, 16, 17, 26), при этом пять из них (1, 4, 7, 8, 17) это религиозные общины так называемых германо-верующих.

Шесть бюндише (номера 10, 15, 20, 21, 23, 24), из них две организации (20, 24) акцентировано христианские. Другие течения значительно уступают по своей численности:

— младоконсерваторы (12)

— национал-революционеры (25)

Далее следуют по одному: фрайкор (11), союз самообороны (19), союз фронтовиков (3), ответвление от НСДАП (22). Характер трех организаций (9,14,18) не удалось установить.

Кроме этого под литерой G не встретилось ни одной организации движения «Ландфольк», а «национальные революционеры» слабо представлены одним единственным объединением. Также в этом разделе отсутствуют представители политических боевых союзов и академических союзов с консервативнореволюционной окраской, равно как многочисленных организаций, занимавшихся делами немцев за рубежом. Если не считать Объединения Гобино (№ 16) то здесь также недостает бессчетных специализированных союзов (к примеру, занимавшихся проблемами немецкой письменности, народным искусством, крестьянскими институтами и т. д.) Опираясь только лишь на этот список довольно сложно дать точную картину. В ней шесть организаций (1,8, 20, 22, 23, 24) известны как достаточно крупные, если исходить из количества участников и активистов, а еще одно сообщество (2) является головной организацией. Впрочем, все остальные являются небольшими и даже крошечными объединениями. Подобное разнообразие как нельзя лучше характеризует лагерь «Консервативной революции» в качестве своеобразных «троцкистов».

Если же принимать во внимание ярко выраженную литературную составляющую «Консервативной революции», то классификация по журналам влечет за собой создание еще большего количества контуров, чем организационная градация. Вокруг большинства из отмеченных в нашей библиографии журналов формировались кружки «преданных» читателей. Были читатели журнала Церера «Действие», были читатели «Европейского ревю» принца Раона, равно как были читатели журнала «Молот», издаваемого Теодором Фри-чем — круг каждого был достаточно четко очерчен.

Нечто аналогичное можно сказать и про попытки осуществить классификацию на основании издательств. Разумеется, издательства обладали самой различной «насыщенностью». Имелись большие издательские предприятия, как, например, издательство Дидерихса в Иене, издательство Лангена-Мюллера в Мюнхене или Колера в Дрездене. Там консервативнореволюционные произведения весьма охотно принимались в работу, но, тем не менее, не определяли полностью издательский ассортимент. Другие крупные издательские дома — «Ганзейское издательство» в Гамбурге, Герхарда Шталлинга в Ольденбурге или издательство Ф. Леманна в Мюнхене обладали особым политическим характером, но даже у них можно было найти книги, относящиеся к другим течениям. В их ассортименте мирно уживались книги, относящиеся к совершенно разным группам «немецкого движения». Иначе обстоят дела в тех издательствах, где принятая рукопись автоматически означает приверженность определенному направлению. Издательство Фоггенрайтер в Потсдаме было «бюндише», издательство Адольфа Кляйна в Лейпциге — «фёлыеише», издательство Фрундсберга в Берлине — «национальнореволюционное». Острие вершины в этой иерархии образуется фирмами, которые были созданы и в итоге работали на определенное лицо и небольшую группу людей: «Издательство Людендорфа» в Мюнхене или же берлинское издательство «Сопротивление», работавшее на Никита.

Другая возможная объективная классификация, с которой нередко сталкивались при работе с нашим материалом, была предпринята на основании ландшафтов. Между двумя мировыми войнами локальная и племенная дифференциация Германии ещё не была полностью устранена. Откуда прибывает какое-то явление или где оно происходит, нередко могло быть определяющей суть отличительной чертой. Весьма характерно, что Эрнст Юнгер группировал свои записи бесед с деятелями движения по пространственному принципу. Он выделял «берлинскую группу» (Никиш, Фридрих Юнгер, Хилынер), отличал ее от «гамбургской группы» (Штапель, А. Гюнтер), а их свою очередь отличал от «мюнхенцев» (Гитлер, Людендорф). Однако если принять во внимание, что наполовину шваб, наполовину силезец Эрнст Никиш ассоциировался с Берлином, а коренной пруссак Людендорф с Баварией, то классификацию на основании ландшафтов едва ли можно считать безупречной.

Кроме этого нельзя сбрасывать со счетов, что почти все заметные фигуры в НСДАП происходили из пограничных районов в их разнообразии от Судет до Рейнской области, но это фактически никак не учитывается в схеме, предложенной Эрнстом Юнгером. В рамках «Консервативной революции» линия по реке Майн, которая традиционно разделяет Германию на католический юг и протестантский север, означает больше, чем просто пограничная линия, и даже больше, чем линия немецкой судьбы. Существует мнение, что германское пространство, которое никогда не было завоевано римскими легионами, изыскивало для себя иные возможности, нежели территории, которые оказались на «римской орбите». Именно в этих «независимых» районах происходит интеллектуальная шлифовка политической системы мира, что является даром тому же самому Западу, но ведущему к его постепенному разрушению, так как формирование политической воли природными стихиями, может вызвать как покорение пространства, так и голод на этих новых землях. Один из критиков выводит национал-большевизм именно отсюда: «Мы мыслим пристрастными символами о сторонах света, против цивилизованно-капиталистического Запада, против римско-католического Юга, но во имя крестьянскогерманского Севера и варварски-болыпевистского Востока». Подобное условное деление сторон света мы вновь и вновь будем встречать в наследии «Консервативной революции», впрочем, не во всех случаях оценки (в первую очередь Юга и Востока) будут одинаковыми.

Однако ни место происхождения, ни пейзаж, в котором свершается действо, ни символьное использование ландшафта не могут дать четкие разъяснения — ландшафт остается лишь одним из факторов, на основании которых можно предпринять классификацию. Если использовать одновременно и организационный принцип, и издательско-журнальный, и ландшафтный, то возникнет форменный хаос, ожидаемое упорядочивание так и не произойдет. Как результат, необходимо сделать несколько просек. Разделение согласно общей политической структуры того времени не может быть исчерпывающим. На это уже указывалось в процитированном выше письме Ганса Шварца: «То, что происходило в период между 1918 и 1932 годами не поддается не только литературному учету. Постороннему человеку будет очень сложно распутать этот клубок взаимоотношений». Лучше всего придерживаться мысли, которая была заложена в основу описания дома на Моц-штрассе: ядром всего являются люди.

По данной причине консервативно-революционное движение описываемого нами периода это в первую очередь переплетение людей. Само же движение по сути своей состояло из нескольких сотен человек, которые в большинстве своём были хорошо знакомы друг с другом, которые были связаны между собой разнообразными чувствами и общими устремлениями.

Конечно же, группы приверженцев состояли не только из величин, что относится к фёлькише, бюнди-ше и движению Ландфольк. Однако если не принимать во внимание «реликтовые партии», то это не имеет никакого значения. «Консервативную революцию» творили отдельные личности, которые вовсе не входили в состав тех партий, так как они не находят в них востребованной нормы, именно по этой причине они отстранялись от крупных политических партий.

Можно ли подвести под все личности один общей социальный знаменатель? Можно ли в данном случае градировать консервативно-революционное движение с социологических позиций? Подобному искушению поддаются в первую очередь марксисты, очень часто занимаясь оценкой мировоззрения, стоя именно на таком «фундаменте».

При этом национальный взгляд на вещи трактуется всего лишь как романтическое бегство от реальности, предпринятое затертыми между пролетариатом и крупной буржуазией представителями среднего класса и мелкого бизнеса. В то же самое время младоконсервативные воззрения марксисты представляют как защитную реакцию как раз той самой крупной буржуазии против набирающего силу четвертого сословия. Национал-революционерам отдали на откуп честное намерение свергнуть буржуазно-гражданское господство. Поскольку речь шла большей частью о привыкших подчиняться приказам фронтовых офицерах, которые оказались не в состоянии включиться в пролетарское движение, то их революционный импульс, вызванный романтическими порывами, был непроизвольным, а потому непреднамеренно якобы оказал помощь капитализму, который воспользовался национал-революционерами в качестве неистовых «наемников».

Несмотря на то, что принято разделять социологию автора и социологию читателя, в действительности же можно установить, что представили движения фёлькише, как правило, были представителями среднего класса, например, учителями, в то же самое время представители младоконсерватизма имели более ощутимые связи с миром бизнеса. На национальнореволюционное движение действительно наложил отпечаток типаж фронтового офицера, который никак не мог вернуться из мира своих военных переживаний в гражданскую жизнь. Если же говорить о причинах, по которым те ли иные слои следуют за определенными идеями, то в этой связи надо вспомнить о «Просвещении» нашего времени, а именно психологии.

В обоих случаях неизвестную X меняют на неизвестную Y, и в обоих случаях уравнение с мировоззренческим ядром не решается. Если же обращаться к общественным слоям (социология) или отдельными индивидуумам (психология), то этот «фундамент» приписывает когда-то произошедшему то, что трактуется только через аксиомы, которые же выдвигают сами «просветители». Тем не менее, в задачи нашей работы не входит рассмотрение процесса причинности, равно как толкование его. Как уже было обозначено, нас более интересуют такие категории как «соответствие», «синхронность» и «взаимодействие». Поэтому подобные социологические и психологические отступления представляются праздной игрой разума, в ходе которой говорится, что есть «изначальное», но при этом отсутствует обязательное миропонимание.

Но при этом социологическая постановка вопроса всё-таки может быть плодотворной, если она намеревается объяснить не всё на свете, а привлекается лишь для решения отдельных, ограниченных задач. Например, в упоминавшемся выше сплетении личностей в лагере «Консервативной революции» можно отчетливо выделить три типа людей. Два из этих типов описать очень легко. Один из них — это политический активист, как он был описан в разделе 2.5 этой работы. Другой тип — это писатель, который стремится оказывать воздействие главным образом посредством своего литературного слова. Есть еще третий тип, характерный для «Консервативной революции», однако его контуры остаются неотчетливыми и размытыми.

Представление любого из мировоззрений, входящих в «Консервативную революцию», должно подаваться в виде, как оно воспринималось его участниками, то есть как образ переднего плана. Ни активисты, ни литераторы не были всё-таки ядром этого движения.

Оно было сформировано личностями третьего типа. Если выслушать описание этого типа, то можно отметить, что он во многом напоминает странных «революционных управленцев» Джеймса Бернхема.

Этот тип не встречается действующим на политических акциях. Если он что-то и написал, то самое больше это были три-четыре небольшие статьи. У него нет собственных почитателей и идейных приверженцев; ему даже не присущи таланты харизматического вида. И всё-таки он оказывает великое воздействие. Большую часть года он проводит в разъездах: он знает каждый узловой пункт в человеческой сети: он подобно пчеле переносит пыльцу с одного цветка на другой. Если он где-то останавливается, то принимает участие лишь в предварительных переговорах, но сторонится официальных мероприятий по учреждениям организаций. Он — виртуоз, играющий на рояле «прямых связей» и организации духа. Его знают немногие, но он знает многих.

Тот, кто занимается историей «Консервативной революции», рано или поздно наталкивается на следы этого «третьего типа». Но тут многих ожидает разочарование, в попытке понять его. Кем-то он переоценен, кем-то наоборот недооценен. Разве не являются намеки на его вездесущесть в большей степени рукотворным мифом, нежели политической реальностью? В любом случае историю консервативно-революционного движения нельзя целиком писать, опираясь лишь на «третий тип» — в данном случае она утонула бы в догадках и предположениях. Впрочем, если делать ставку на политических активистов, то история не была бы конкретной, так как «Консервативная революция» лишь отчасти вплетена в ткань политической истории. Ибо «Консервативная революция» — это, прежде всего мировоззренческое движение, а потому надо опираться на авторов, в нём пребывавших.

2.10. Возможности классификации в рамках идеологии

Число авторов, которых надо принимать в расчет, очень велико. Даже в рамках библиографии мы не можем упомянуть их всех. Авторы, выдержки из которых приводятся в тексте работы, стали результатом субъективного выбора, а тот был обусловлен «просеками», которые прокладывались через систематически исследуемый материал. Выбор является субъективным, хотя бы еще и потому, что цитировать приходится авторов совершенно разного уровня и разного качества.

Соотнести с конкретной идеологической группой много проще средних авторов, нежели писателей первой величины. Стержневых авторов — Освальда Шпенглера, Карла Шмитта, а также Ганса Блюхера — с очень большим затруднением можно отнести к какой-то конкретной группе. Их воздействие выходит далеко за рамки узких сообществ. Например, Ганс Блюхер благодаря большинству своих произведений может быть отнесен к «бюндише»-направлению. Тем не менее, в работе «Аристия Иисуса из Назарета» он разрабатывает учение о «первоначальной» и «вторичной» расе, повторяющую старую двухрасовую теорию, которую можно смело отнести к сфере «фёлькише». Далее следует существенный взнос в младоконсервативное наследие в части акцентирования внимания на сути королевской власти. Оно находится в разбросанных по разным томам речах о государстве, в которых отчетливо прослеживаются следы консерватизма «старого образца». Также у него можно найти места о пруссачестве, которые, по сути, подходят очень близко к национально-революционным идейным конструкциям. Аналогичным образом очень сложно классифицировать мятежный ум Карла Шмитта, Он всегда старался быть таковым, что его было проблематично «разлить в какую-то конкретную бутылку» — его можно постигнуть, только интерпретируя в конкретной ситуации.

Даже в части произведений, отобранных автором, выбор весьма субъективный. Мы изучаем только ту часть их произведений, которые находятся в непосредственной связи с «Консервативной революцией». Более поздние, и, казалось бы, более совершенные книги могут быть использованы отнюдь не всегда. Многим кажется удивительным, что мы причисляем к лагерю «Консервативной революцию) такого писателя, как Томаса Манна, хотя позже он оказался в числе самых активных деятелей лагеря «просветителей». Впрочем, ранний Томас Манн в своих «Размышлениях аполитичного» (1918 год) оказал воздействие на идеи «Консервативной революцию) более чем другие авторы. В качестве схожего примера можно привести Эрнста Вихерта. В своем раннем романе «Мертвый волю) он подробно рассматривает все старания по оформлению ново-германского религиозного движения. Уже в годы Третьего Рейха это литературное произведение выходит из печати с изображением свастики на обложке. В этой книге автор по привычке идентифицирует себя с главными персонажами — семейством Тотенвольвоф, которое исповедует странную религию меча. Однако в последующих романах, например, «Лес мертвецов» Вихерт решительно откажется от идей, которых придерживался ранее.

При этом изменение позиций вовсе не обязательно должно вестись в виде перехода с правых позиций на левые. Были известны совершенно противоположные примеры. Случались даже форменные «зигзаги судьбы)). Например, Эрнст Никит характеризовал себя сначала «левым» (1918), затем «правым» (1932), а потом вновь «левым» (1933). Впрочем, исходя из его автобиографии, можно понять, что эти перемены в значительной мере были чистой воды «тактическими уловками», а сам он спустя многие годы занимался исправлением образа. Однако очень сложно выяснить отношение к национал-социализму, который одними трактовался как «правое» движение, другими — как «левое». Отдельные из авторов издавались и после 1933 года, что свидетельствует об их переходе в национал-социалистический лагерь; о прочих авторах это известно из других источников. У третьих авторов отношение к национал-социализму было столь сложным, что его нельзя однозначно оценить ни тогда, ни сейчас. По этой причине мы должны отказаться от изучения авторов на стадии «Третьего рейха» — хотя бы потому, что мы не обладаем достаточным знаниям о внутренней истории этого режима, а потому делать поверхностные выводы было бы непозволительно и вместе с тем несправедливо.

Ограничение на «идеологию», невзирая на её носителя, естественно, ведёт к тому, что в этой книге нередко соединяется разнообразное. Один заплатил за своё сопротивление национал-социализму здоровьем или даже жизнью, другой стал перебежчиком — но они оказались собраны под термином «Консервативная революция». Даже если исключить откровенных пособников, то общая картина настолько пестра, что может быть неправильно истолкована. Далее мы пойдем через странные фантазии на тему доисторического прошлого, которые вынашивали фёлькише, к презентабельному преданию представителей младоконсервативных идей, а оттуда к национал-революционерам, которые радикально отвергают ландшафты крупных городов и надеются через растущее в них стремление к разрушению шагнуть в другой мир.

Но все же эти контуры слитком размыты, дабы по ним можно было определить явления. Чтобы не делать очертания еще более размытыми, необходимо отказаться, по крайней мере, от тех категорий авторов, которые имеют весьма опосредованное отношение к «Консервативной революции». Сначала к ним отнесли так называемых «перво-отцов». Уже давно составлены списки «перво-отцов» разных волн, в особенности после 1933 года и после 1945 года. В данном случае предпосылкой исключения является то обстоятельство, что в полемике относительно них под сборными понятиями «фашизм» и «нацизм» подразумеваются совершенно разные вещи. Некоторые прибегают к мудреным градациям, используя такие термины как «парафашизм» или «криптофашизм». На практике же может быть описано, что угодно: старый консерватизм, национал-социализм, «Консервативная революция», а также течения, находящиеся вне политики — например, теория иррационального или просто пессимистичная поэзия.

Всё то, что противоречит идеям 1789 года, рискует быть причисленным к «перво-отцам фашизма» (или «нацизма»), чем нередко занимаются бойцы передовых отрядов этих «прогрессивных» идей. В это прокрустово ложе загонятся в первую очередь такие авторы, которые вышли за узкие рамки собственной специализации. Вслед за Ницше, Достоевским и Кьеркегором формировались целые ряды подобных персон. Туда попал Карл Барт, так как его акцентирование на конечности человека становилось опасным для идей бесконечного прогресса. К «предвестникам фашизма» был отнесен ранний Хайдеггер, поскольку его «забота» была совершенно чужда помешанному на прогрессе оптимизму XIX века. Туда же попал Людвиг Клагес, так как он открыто бросал духовный вызов односторонней интеллектуальности. Эдагр Дакю был зачислен туда по причине того, что трансформировал теорию Дарвина, которая является одной из основ прогрессистского учения. Лео Форбениус — за то, что предложенная им теория культурных кругов опровергала образ линейно двигающейся вперед истории. Альфред Шулер был причислен к «перво-отцам» за его странную мистику крови, которая выступала против примитивной исчис-ляемости мира, чего её роднило с витализмом Ганса Дриша и глубинной психологией Карла Густава Юнга. Некоторые из ярых поборников прогресса идут еще дальше. К «перво-отцам» могут причислить Гераклита и Мастера Экхарта, Парацельса и Лютера, Фридриха Великого и Николая Цинцендорфа, продлевая эту странную последовательность до Шопенгауэра и Кьеркегора. В данном случае мы отказываемся от свидетельств. Любой памфлетный выпад против национал-социализма сопровождался охапками документов. Само собой разумеется, «Консервативная революция» принимает от этих мыслителей, список которых можно было бы расширять сколько угодно долго, лишь отдельные вещи. Причислять «перво-отцов» к лагерю «Консервативной революции» столь же нелепо, как передавать их «нацистам» или «фашистам». Чтобы не пытаться объять необъятное, мы ограничили эти имена рамками очевидных политических идей, в которых четко прослеживается «немецкая окраска».

Отталкиваясь от нашего определения «мировоззрения», как явления равноудаленного и от поэзии, и от науки, и от философии, можно выделить категории авторов имеющих к «Консервативной революции» лишь опосредованное отношение. Сначала выделим поэтов, в старом значении этого слова. Конечно, в этой книге будут цитироваться поэтические строфы, но только если они позволяют прояснить ценностные установки (разделы 3.5 и 3.7). Кроме этого поэзия будет упоминаться там, где необходима для постижения такого «перво-отца» как Фридрих Ницше. В то же самое время идеи «Консервативной революции» не мыслимы без поэтического влияния Стефана Георге, но всё-таки его творения имеют отдаленное отношение к теме нашего исследования.

Георге — был последним однозначным олицетворением того вида поэта, какого знала Германия, разбуженная Фридрихом Клопштоком. Многое напускное и притворное, что пристало к Георге, пожалуй, объясняется его отношением к этому утраченному статусу. Уже его «апостолы», как и можно было предположить, двигались больше по пути, который мы могли бы обозначить словом «мировоззрение». Если томики поэзии Георге — его незначительная проза в данном случае не учитывается — всё ещё принадлежат к поэтической традиции, то произведения выходцев из его «кружка» («Фридрих Второй» Эрнста Конторовича, книга о Ницше за авторством Бертрама или «Норма-дегенерация-упадок» Курта Хильденбрандта) находятся на той позиции, которая отстоит одновременно и от поэзии, и от науки, и от философии. У прочих поэтов подобный переход происходит не по границе «учитель — ученики», но проходит прямо по их творчеству. В контексте нашего исследования у Германа Бурте можно ссылаться не на стихотворения, а на роман «Вильтфебер — вечный немец», у Ганса Грима на статью «Писатель и время», у Кольбехайера на его теорию «бараков», а у Пауля Эрнста на теоретическую работу «Крушение марксизма».

То же самое относится к философам. Несомненно, что работа Макса Шелера «Гений войны и немецкая война» относится к нашей сфере изучения, но в то же самое время нет никаких сомнений в том, что сам Макс Шелер всё-таки причислятся к философам. Аналогичную позицию надо занимать и в отношении ученых. Например, «статс-биология» предложенная Якобом фон

Юкскюллем, не может быть пропущена при исследовании «Консервативной революции». Но всё-таки он, прежде всего естествоиспытатель. То же самое можно сказать об отдельных работах философов Макса Вандта, Ганса Эйбла, Франца Бёма, географа Эвальда Банзе, психолога Эриха Рудольфа Янше, педагога Филиппа Хёрдта, экономиста Вернера Зомбарта, искусствоведов Вильгельма Пиндера, Хуберта Шраде и Йозефа Стржи-говского, юристов Отто Келльройтера, Карла Ларенца, Эрнста Форштоффа и Эрнста Рудольфа Хубера, литературоведов Йозефа Наделра, Ганса Наумана, Рихарда Бенца, а также большого количества прочих. Эти ученые, равно как и философы, и поэты всё ещё остаются в предназначенных для них пределах, лишь изредка совершают вылазки в зону «мировоззрения».

Есть авторы, полностью принадлежащие к сфере «мировоззрения», но даже из их среды можно сделать исключение — это относится к т. н. «сводным братьям» «Консервативной революции». Под ними подразумеваются отдельные авторы, группы, журналы и вполне полноценные движения, которые дистанцируются как от «левых», так и от республиканских партий. Формально они очень блики к лагерю «Консервативной революции», но всё-таки не могут причисляться к ней безоговорочно. Они также предпринимают попытки, которые можно обобщить под лозунгами «третьего пути». С одной стороны эти люди видят слабость республики, с другой стороны они стремятся пройти между Сциллой коммунизма и Харибдой национал-социализма. Однако от консервативных революционеров их отличает отказ от наступательной революционности при принятии принципиальных решений. По сути своей они являются «реформистами», которые стремятся изнутри как-то укрепить, но отнюдь не снести здание республики, используя, правда, для этого чужие строительные материалы. Подобные устремления проявлялись на широком ареале и они охватывали самые разнообразные проекты. В качестве примера можно привести краткосрочное сотрудничество Демократической партии с «Народно-национальным имперским объединением» (ранее «Младо-немецкий Орден» Артура Марауна). Из этого синтеза летом 1930 года возникла «Немецкая государственная партия». То же самое происходило в кружке Хофгайсмара или в редакции «Нового вестника социализма», когда пытались разработать национальную тему в рамках марксистских установок. К этому можно также отнести Ганса-Иоахима Шепса и его «Пред-группу», которые пытались создать внутри еврейской общины боевой союз, аналогичный националистическим военизированным организациям.

Если учесть все эти исключения и то, что осталось после них, это можно считать базисом консервативнореволюционных авторов. Разумеется, в рамках данного исследования волей-неволей придется распределять внимание в соответствии с их интеллектуальным «весом». На передний план выходят «систематики» — те авторы, которые стремятся формулировать базовые воззрения, так сказать производят «образцы». «Практикам» в этой книге, посвященной истории формирования идеологии, будет уделяться внимания ощутимо меньше.

Через выработанные «систематиками» базовые понятия начиналась теоретическая разработка отдельных практических вопросов. В большинстве случаев этим занимались «практики», для которых теоретическое разъяснение было одной из частей их работы. По сравнению с «чистым искусством» «систематиков» они занималась «прикладным искусством».

Сюда же можно отнести упоминавшихся выше пангерманистов с экспансионистскими мечтаниями, а также представителей движения народного искусства, которое рассматривалось как «приложение» к общей национальной идее. В годы Веймарской республики идет формирование немецкой геополитики (Карл Ха-усхофер). Также сюда можно отнести аналогичные усилия по разработке идей немецкого сословного государства, или уже набиравших силу поборников идей расовой гигиены и расовой селекции. Подобные устремления не относятся к главным объектам нашего исследования, так как в их случае речь идет о приложении усилий в отношении идей, обнаруженных другими. Но в целом эти идеи могут быть включены в багаж «Консервативной революции».

Нельзя отрицать того, что важная область отводилась «практикам», занимавшимся работой, которой, несмотря на её важность, пренебрегали в области этих исследований. Пренебрегали, так как она казалась оторванной от идеи, в то время как именно эта деятельность с точки зрения влияния на политическую реальность могла обладать много большим значением, нежели некоторые из обсуждаемых здесь течений. Отсюда происходят духовные начинания, которые ставят своей целью сохранение немецкой самобытности, как в пограничных районах, так и за рубежом (преимущественно в Восточной Европе).

С пробуждением национализма на «Недалеком Востоке», расположенном между Германией и Россией, здесь стали собираться так называемые фольксдойче. В этой связи надо упомянуть две могущественные организации. Наибольшее количество культурных проектов было осуществлено «Немецким школьным союзом» (создан в 1881 году по образцу «Немецкого школьного союза Австрии», располагавшегося в Вене). Из него позже был выделен «Союз немцев за рубежом». Более политизированный был «Немецкий защитный союз» (основан в 1919 году), который после окончания Первой мировой войны занимался организацией немецких национальных меньшинств на территории новых государств Восточной Европы, значительная часть которых возникла после подписания мирных договоров. В Австрии действовал защитный союз «Южная Марка», который в 1925 году объединился с «Немецким школьным союзом Вены», после чего посвятил себя сохранению немецкой самобытности находившихся под угрозой итальянизации немецких национальных групп (Южный Тироль и т. д). Подобные национальные движения были сильнее на территории бывшей австро-венгерской монархии, нежели в землях так называемого «старого Рейха».

Теоретиков этих начинаний в их существенной части надо причислять к лагерю «Консервативной революции». Это становится отчетливым уже из их последовательного противостояния национал-социалистам, которые почти сразу же после прихода к власти унифицировали «Союз немцев за рубежом» и в кратчайшие сроки уничтожили все наработки, которые кропотливо создавались на протяжении десятилетия. Но об этих процессах в зарубежных общинах этнических немцев всё ещё известно очень немногое. Едва ли объективная картина происходившего смогла бы противостоять примитивной пропагандистской картинке, которая изображала всех зарубежных немцев как фанатичных приверженцев национал-социалистических идей. В этом и кроется парадокс национал-социалистической политики, что партия, в духовном плане бывшая австрийским порождением, а значительная часть её руководителей происходила из числа зарубежных немцев, поддерживала внутренних немцев и оставалась закрытой для течений немецкой самобытности за рубежом, которые выступали против «нацинально-государственных» решений в стиле империи Бисмарка.

Водораздел между зарубежными немцами и «внутренними немцами» проходит как раз через «Консервативную революцию». Однако в данном случае это был не раскол, а разновидность плодотворного разделения труда.

Вынужденные браться за выполнение непосредственных практических заданий теоретики из числа зарубежных немцев занимаются главным делом их жизни, при этом предоставляя «внутри-германским» возможность глубокой и детальной разработки основополагающих представлений. Там, где зарубежные немцы озадачены созданием «ядра» комплексных представлений, например, Макс Хильдеберт Бём с работой «Самостоятельный народ» или Герман Ульманн с книгой «Будущий народ», они предпочитают переносить своё рабочее место во «внутреннюю Германию». Это является обоснованием того, почему мы преимущественно занимаемся «внутри-германским» сектором «Консервативной революции».

Если бы собрали вместе всех нужных нам авторов, то вновь бы возник вопрос, по какому принципу их надо группировать. Их можно сортировать по цвету волос или особенностям телесного сложения, а можно только, исходя из того, что они написали. Явно не хватает попытки классифицировать «Консервативную революцию» в соответствии с идеологиями, так сказать, разложить её по «измам». А это вынуждает создать полный каталог различных «измов». В свое время Вернер Зомбрат в работе «Немецкий социализм» привел перечень, состоящий из 187 словосочетаний, ассоциируемых со словами «социализм» и «социалистический». Можно проделать аналогичную работу и с нашим материалом. Из случайно выбранных публикаций, предпринятых как сторонниками, так и противниками «Консервативной революции», мы выбрали часто используемые наименования. Это хотя и не полный, но уже дающий представление значительный список:

всегерманский

старо-консервативный

арийское движение

аристократический консерватизм

авторитарный

бюндише

бюндише социализм бюндише-революционный Civitas Dei Germanica немецкое движение немецкий подъем немецкий ренессанс немецкая революция немецкое восстание немецкий большевизм немецкая идея немецкий социализм немецкие германо-верующие немецко-национальное третий фронт треть общность третья партия третья империя третий путь фронтовой дух Тайная Германия генерал-социализм языческий империализм героическая объективность героический нигилизм героический реализм героический социализм

Германикум империя

Тевтонская империя

юный фронт

младо-правые

младоконсервативный

младо-национализм

младо-социализм

сражающийся Ландфольк

консервативная оппозиция

консервативная революция

консервативный социализм

консерватизм

кристо-германский

движение Ландфольк

военный социализм

национал-большевизм

национальная оппозиция

национальная революция

национальный социализм

национализм

национал-коммунизм

национал-нигилизм

национально-революционный

натуралистичный консерватизм

новый фронт

новый национализм

новый реализм

нордическое движение

нордическая идея

органичный социализм

организицизм

пангерманский

плебейский консерватизм

прусский нигилизм

прусская революция

прусский социализм реакция

правая оппозиция реставрация

революционный консерватизм революционный национализм революционный Ландфольк внешний консерватизм Черный фронт солдатский национализм социальный милитаризм сословное движение сословный социализм тоталитарный трагическое мировоззрение «троцкизм» (в переносном смысле) движение фёлькише фёлышше-национализм фёлькише-социализм фёлькише-национальный большевизм фёлькише-революционный народный консерватизм народный социализм Вторая революция Вторая Реформация

Как уже говорилось выше, данный список неполный, а потому отталкиваться только лишь от приведенных здесь наименований не является целесообразным. Если в него не попали совершенно расплывчатые термины «фашизм» и «нацизм», то в нём остался не менее аморфный, связанный с ведением духовной войны термин «нигилизм». Приведенные в списке названия находятся на разных уровнях, нередко они пересекаются между собой. Одни были придуманы самими участниками движения для собственного обозначения, другие были рождены их противниками. Пригодным для использования итогом от составления этого списка является констатация того, что вновь и вновь в обнаруженных словосочетаниях идет объединение на первый взгляд несовместимого, «правого» и «левого». Если нет намерения заниматься бесконечным лингвопоиском, то общие контуры лучше выявить другим способом. Тогда можно использовать для наименования общих групп наиболее употребительные названия, что мы и сделаем позже. Это «фёлькише», «младокон-серваторы», «национал-революционеры», «бюндише» и «движение Ландфольк».

Даже маленькие идеологические вывески являются достаточными для классификации на основе важных понятий. Это нам напоминает об утрате понятием своего прежнего предназначения. В литературе, рожденной в лагере «Консервативной революции», подобные понятия очерчены и представлены противопоставленными друг другу парами. В них отчетливо прослеживается стремление объединить расколотую Германию: правое — левое, национализм-социализм, консервативный — революционный, протестантизм — католичество, северогерманский — южногерманский, органический — механический, индивидуализм — коллективизм. Во всём этом видно стремление к единению через «Консервативную революцию», через «национально-революционную» «третью партию».

Там, где понятия не находятся в парадоксальном противопоставлении, они незамедлительно становятся вольно трактуемыми. В качестве примера можно привести изданный в 1932 году Фрицем Бюхнером сборник «Что такой Рейх?». В нем различные деятели (преимущественно консервативные революционеры) отвечали на вынесенный в заголовок книги вопрос. Казалось бы, что они рассуждают об одной и той же вещи. Но выходец из Трансильвании Эрвин Рейснер заявил, что «корона немецкого Рейха может нестись только в имени его, которое сияет на кресте». В то же самое время житель Нижней Саксонии Ганс Гримм говорит: «На протрезвевшей заре едва ли можно что-то сделать с наследием германо-христианского венчания, так как оно в действительности никогда не совершалось».

Не случайно в нашем исследовании часто будет упоминаться борьба между понятием и образом: это один из важнейших духовных признаков нашего времени. Поэтому единственным процессом, действительно ведущим к основе, является распределение идеологий согласно образам. «Консервативная революция» является наглядным примером того, что привычные понятия всё чаще и чаще будут становиться пешками в игрищах неявных тенденций.

По этой причине желание всеобъемлюще и основательно охватить «Консервативную революцию» и её произведения только лишь посредством четко определенных понятий — это какое-то донкихотство, сравнимое с тем, как если бы исследователь Средневекового мира обращался только к латинским источникам. Или же, как еще более наглядный пример, тот же самый исследователь пытался бы постигнуть феномен Мастера Экхарта только через латинские документы. Каждая из подобных попыток в итоге заканчивается стремлением узнать, что же было сказано на иных языках.

Каркас, на котором покоились понятия, был разрушен и оставил понятийный мир в бессвязном хаосе. С образами дело обстоит иначе. Они, пожалуй, так же были прислонены к упомянутому каркасу, однако не были полностью от него зависимы, как это было с понятиями. У понятий было безусловное превалирование. Каркас был отмерен как раз под существующие поня-

тия, в то время как в отношении образов всё было произвольно и спорадически. Таким образом, крушение каркаса не причинило особого ущерба образам, а напротив — высвободило их. И только после этого крушения стало постепенно различимо, что у образов есть их собственный порядок.

Подмена понятия образом становится характерной даже для науки, в перспективе мы будем иметь дело с движением от понятийных к «физиономическим» наукам. Последние, как например, исследования Карла Густа Юнга, посвященные «архетипам», уже будут в состоянии нам явить другие первостепенные образы. Мы хотели бы использовать для обозначения мировоззренческих образов слово «образец», так как по сравнению с «прообразом» и схожими терминами это слово нам кажется более удачным для передачи неопределенности начала подобных исследований.

То, что в рамках «Консервативной революции» имеются подобные «образцы», становится более чем очевидно по мере того, как долгое время работаешь с материалом. В то время как внешние понятия — «оболочки», в которые нередко запрятаны образы, со временем растворяются, укутанные в них образные представления концентрируются, группируются, набирают силу. Цель нашего исследования состоит в том, чтобы показать, как некоторые из этих «образцов» стали узнаваемыми: один из них, который кажется находящимся даже выше самой «Консервативной революции», и множество «под-образцов», которые подчиняются «над-образу». Очерчивание этих «образцов» позволит нам выявить их сердцевину, и это есть самый важный процесс.

Однако нельзя не учитывать трудности, связанные с тем, что нет никаких четких методик для подобного рода действий. Если прибегнуть к помощи понятийных инструментов, то образы сразу же исчезают, что мы должны помнить еще по временам школы. И вновь нам будет не отчего оттолкнуться. С другой стороны «доработка» «образцов» не является сугубо научной задачей. Таким образом, остается лишь анализ входящих друг в друга образов и понятий, что может дать осязаемые результаты. Наша подача «образцов» при этом остается описательной и контурной — большее было бы сознательным подлогом.

3. ОБРАЗЦЫ

3.1. «Односторонность времени»

Есть авторы, которые через их антипатии и утрирование становятся сейсмографами особого изящества и доверительности. К их числу принадлежит Отто Вай-нингер. До настоящего времени особое внимание удалялось его тезисам об эротическом. В них сообщалось о перевороте в мире эроса и интима, что становится отличительной чертой нашего междуцарствия. В его посмертном издании «О последних вещах», тем не менее, есть раздел «Об односторонности времени», который заслуживает самого пристального изучения. Здесь мы можем обнаружить бросающееся в глаза учащение нападок на круг, что сродни осуждению женщины, некогда ожесточенно предпринятое Вайнингером. «Кругу вообще приписывали особое, возвышенное значение как совершенному, симметричному, предельно ровному образу. На протяжении тысячелетий сохранялось представление о том, что единственной формой движения, подобающей высшим вещам является круг; как известно, это представление еще препятствовало мысли Коперника о движении планет вокруг Солнца иначе, чем по кругу... Хотя эпилептическое движение и не вполне разделяет с круговым движение пафос закона, ценность отсутствия произвола, но зато к нему в такой же мере применимо то свойство, которое здесь должно подвергнуться критике. Вращательное движение — это именно неэтическое движение. Оно самодовольно, исключает стремление, оно беспрестанно повторяет одно и то же, оно, с нравственной точки зрения хуже, чем попятное движение рака... Вертеться в кругу бессмысленно, бесцельно; кто крутится на одном носочке — тот самодовольная, до смешного тщеславная, пошлая натура. Танец — это женское движение, и прежде всего — движение проституции... Движение по кругу уничтожает свободу и подчиняет ее закономерности; повторение одного и того же вызывает или смех, или ужас... Точно так же едва ли является удовлетворением потребности в бессмертии то вечное возвращение одного и того же, о котором говорили пифагорейские и индийские учения (также эзотерический буддизм) и которое снова возвестил Ницше. Напротив, оно ужасно... Воля к (собственной) ценности, к абсолютному, ведь это и есть источник потребности в бессмертии... Фатализм, то есть отказ человека свободно ставить себе самому собственные цели, получает свой символ в венском вальсе. Музыка танцев благоприятствует в человеке отказу от нравственной борьбы, ее действие — чувство обусловленности... Круговое движение, в конце концов, смешно, как все чисто эмпирическое, то есть бессмысленное; напротив, все осмысленное — возвышенно. С этим связано также то, что круг и эллипс, как замкнутые фигуры, не красивы. Кругообразная или эллиптическая дуга в качестве орнамента может быть красивой: она не означает, как вся кривая линия целиком, полную сытость, к которой нельзя более ничего прибавить, подобно обвившейся вокруг мира змее. В дуге есть еще нечто не готовое, нуждающееся в завершении и способное к нему, она позволяет еще предчувствовать. Поэтому кольцо всегда является символом чего-то неморального и антиморального: магический круг сковывает, он отнимает свободу, обручальное кольцо сковывает и связывает, оно отнимает у двоих свободу и одиночество, вместо них оно приносит рабство и общество. Кольцо Нибелунга — символ радикально злой, воли к власти... В сугубом смысле у греков не существовало проблем одиночества и времени... Что односторонность времени есть выражение этичности жизни, на это есть много указаний... Так понимал и Христос.... В то время как земля, на которой мы живем, беспрерывно продолжает кружиться, человек остается незатронутым космическим танцем».

Мы весьма обширно процитировали эту разработку и как бы уже наметили курсивом, почему она нас заинтересовала. Свобода обособленности противостоит объединению отдельного в целое. Умершие люди мертвы в равной степени, как еще не рожденные: «Жизнь необратима; смерть это вовсе не путь к перерождению». Видим отказ даже от движения по спирали, как по сути своей аморального, так как оно тоже противоречит «односторонности», «необратимости». Эта односторонность состоит в том, что «что реальная действительность станет реальным прошлым, но никогда не будет реальным будущим: или, как можно было бы сказать, время развивается только по форме, что количества прошлого становится всё больше, что будущего — всё меньше, но никак не наоборот».

Странное пересечение греческих и германских идей — мотив, который, кажется, вновь и вновь звучал внутри «Немецкого движения», как бы противопоставляя его христианскому миру. Утверждение о том, что «время не предназначено для женщин» не может удивлять. В равной степени можно обнаружить крайнюю степень неприятия животного возрождения: «Змея — символ лжи (раздвоенный язык, сбрасывание кожи)... Извивание змеи — символ извилистой гибкости лжеца... В змее замечательны и глубоко антиморальны ее покровы; есть также связь с кругом». И в этой связи было упомянуто имя Ницше.

Но попытаемся проверить немаловажность постановки вопроса через свидетельства, обнаруженные в совершенно ином лагере. Признанный представитель христианской теологии Романо Гвардини почти сразу же после окончания Второй мировой войны опубликовал работу «Культурный герой — Спаситель». Частично она опирается на статью, опубликованную ещё в 1935 году, и повествует о процессах, которые проливают «яркий свет на духовно-религиозную ситуацию Пост-Нового времени, равно как и на человека вообще». На первый взгляд эта книга была написана для того, чтобы воспротивиться попыткам использования «мифа о Спасителе» в национал-социалистической идеологии. Однако при более детальном рассмотрении можно выявить куда более глубокие пласты, сокрытые смыслы и отголоски далеких потрясений.

Гвардини исходит из того, что у всякой большой религии есть смысловая циркуляция — смена времен дня и времен года, круговорот рождения и смерти, обращение от тьмы к свету. То есть наша жизнь являет собой ритмичные циклы. «Это начинается с момента рождения, продолжается до самой смерти, однако за смертью следует новое рождение. В пределах жизни отдельно взятого человека этот великий ритм так же проявляется, хотя и не всегда совсем явственно. Утром человек просыпается, вечером он засыпает, чтобы вновь пробудиться следующим утром. Весной жизнь возрождается, а осенью она замирает, чтобы вновь вернуться новой весной. Чувство возникает, нарастает, достигает апогея, затем рушится и все начинается вновь. Творчество вспыхивает, ширится, заканчивается, а после паузы всё начинается вновь. Повсюду можно обнаружить процессы подъема и упадка, которые сменяют друг друга: повсеместно идет смена преображенного бытия, обнаружения себя, приобщенного существования и нового начинания. Эти фазы не завязаны сами на себя, а происходят в пределах жизни в целом. Это её продолжение, что свершается в ритмах взлета и падения, от замершего где-то глубоко существования до парящего в высоте воодушевления. Такая жизнь есть у каждого отдельного человека. Безусловно абсолютными кажутся только лишь рождение и смерть. Но на самом деле они чрезвычайно относительны. То, что рождается и умирает, приобретает собственный вид и теряет его — это не индивидуум, а жизнь. Рождение как смерть, существование в жизни и умирание — это фазы настоящего, а особые формы — это всего лишь переход. То, что существует на самом деле — это видовая жизнь, индивидуум — это всего лишь волна. Познание этого факта сжимается до предела в вакхическом переживании, когда подлинный момент наивысшего жизненного переживания приводит к возможной смерти».

Гвардини показывает, что ритмы приносят человеку благо и зло. «Отчего благо избавляет, но не только от притеснений и потрясений естественного существования, но и от тайны Божественного; существование под угрозой исчезновения перед нуминозной пропастью, которую человек ощущает в природе по ночам, зимой, на пороге смерти... С возвращением солнца и приходом весны начинается вновь дарованная жизнь, а через рождение ребенка прибывает Божественное спасение». Выразителями этого были «спасители»: Осирис, Митра, Дионис, Бальдр. Они и мифы о них — это «формы выражения самостоятельно несущегося по мировому Бытию ритма» «Он всегда по-новому свершается при прошествии по одной жизни, которую природа связывает с жизнью и смертью, цветением, вынашиванием плода и с увяданием, опасностью и избавлением, нуждой и богатством, но в то же самое время с божественным изобилием святости и отчаянных горестей. Они — спасители, но только в пределах того непосредственного мирового ритма, который они как бы скрепляют своей печатью. Таким образом, они последний проклятый вид. Это выражается в том настроении, которое они сеют вокруг себя — меланхолия».

Для Гвардини Христос был низвергателем этого вечного цикла. Не в примитивном смысле, как ворвавшийся в цветущий мир снаружи дух. Для подобных банальных суждений Гвардини слитком умен. Его критика более тонкая, нежели суждения Вайнингера. «Вместе с тем не надо считать, что Христос избавил от побуждения к духу; это всё равно, что сказать о переходе дионисийца к Аполлону. Но греки и сами были в курсе того, что Дионис и Аполлон были братьями, а потому в основе своей мало чем отличались друг от друга. Дух, который собой воплощают и Аполлон, и Афина, с христианской точки зрения кроется в той же самой физической природе, в которой господствуют Дионис и Деметра. Он — дух, она — натура, но это два аспекта одной и той же самой общей действительности». Подобно Вайнингеру Гвардини ведет речь о свободе отдельной личности, о её решении и привязанном к ней циклу — даже если это решение ведёт к иным целям, нежели было обозначено у Вайнингера. Для Гвардини Христос — это одновременно и воплощение, и преодоление мифа о «спасителе». «Действия Спасителя Христа принципиально лежат в иной плоскости, нежели у Диониса и Бальдра... Кто такой Христос? Он — тот, кто как раз избавляет от того, что заключено в спасителях. Он освобождает человека от неизбежности чередования жизни и смерти, света и мрака, взлета и падения. Он ниспровергает пленительную, по-видимому, насыщенную бытийственными смыслами, но на самом деле подчиняющую себе личный выбор монотонность природы.... В сфере мифов о спасителях у индивидуума нет места».

Но по причине чего Христос ниспровергает Вечный Цикл? Гвардини дает следующий ответ: «Вследствие того, что он прибывает «сверху». В данном случае подразумевается цитата из Евангелия от Иоанна (8,23): «Он сказал им: вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира». Согласно Гвардини свершенное Христом нарушение цикла является ничем иным, как уничтожением ежегодного чествования спасителей. Он дает «свободное действие» для развития событий «безвозвратного часа»: «Спасители происходят от осколков природы и мира сего; Христос — от триединого Бога, который ни в коем случае не может быть пойман в силки закона вечной смены жизни и смерти, света и мрака. Он происходит от суверенной, могущественной божественной свободы. Уже вследствие этого он избавляет от мировых законов... Христос показывает, кто есть истинный Бог: не бесконечный нуминозный поток, не первопричина мира сего, не высшая идея, а самостоятельный Творец и Повелитель Всего».

Указанная «неповторимость часа» — это архимедова точка опоры, при помощи которой христианство стремится перевернуть конкурирующие мировосприятия. Однако в то же самое время данная «неповторимость часа» — это точка, откуда исходят все принципиальные критические выпады в адрес христианской системы мира.

3.2. Линия и шар

До сих пор мы следовали точно за Вайнингером и Гвардини. Теперь надо продолжить эту курс.

Через утверждение «безвозвратного часа» христианство прерывает круговорот. Смерть на кресте, принятая Христом, происходит в совершенно определенный, невозможный ни в каком другом месте, ни в какое-то другое время момент. Всё то, что было до этого, уже не может повториться. То, что случается после этого, является совершенно иным, нежели было раньше. Христианство вводит также второй такой «безвозвратный» пункт. Это конец времен — Страшный Суд. И всё, что происходит в жизни христианина, размещается на линии, которая проведена между этими двумя точками. Линия, которую исповедовавший совершенно иную религию Вайнингер назвал «односторонней», то есть необратимой.

Отсюда развитие событий складывается в историю, вообще только лишь с этого момента история в подлинном её смысле становится возможной: что-то произошло и второй раз это уже не может случиться, так как ушло в прошлое, безвозвратно миновало. Мир ввергнут в бескрайнее количество уникальных моментов, так как прошлое и будущее поглощают настоящее. Я живу уже не здесь и сейчас, потому что я живу благодаря прошедшему, из которого всё произошло, и в ожидании будущего, в котором всё разрешится.

Именно с этих позиций со своей критикой [христианства] выступают конкурирующие системы мировосприятия. Они говорят, что подобный мир был бы опустошенным. Всё бы исчезло в поспешном движении, так как ничто нельзя было бы гарантированно скрепить: всегда мгновение находилось бы в то же самое время и в прошлом, и в будущем. Идея неустанного движения к заданной точке полностью изничтожила бы предчувствие лучшего будущего. При этом нет никаких существенных различий в том, идёт ли речь о движении в христианское Царство Божие, или в бесклассовое общество или же в какой-то иной пункт назначения. А также на этой линии с её «односторонностью» могло развиться явление с противоположным знаком, сугубое озиратель-ство, например, в форме историцизма.

В данном месте хотелось бы изучить вопрос, является ли христианство единственной религией, которая направляет собственное мировосприятие против цикличной системы мира. Надо только упомянуть, что Гвардини среди прочих «крупных» религий в качестве исключения упоминал буддизм. Но в любом случае для Запада христианство стало судьбоносным явлением. Именно оно вызывало к жизни секуляризацию, разнообразные учения о прогрессе, создало «современный мир», против которого направлено консервативнореволюционное восстание.

Иногда надо задаваться вопросом, почему греки предпочли отказаться от использования некоторых технических изобретений. Даже Гвардини вынужден был признать, что современная техногенная цивилизация не была бы возможна без христианства. «Европейское восприятие человека является в высшей степени христианским. Оно покоится на искупительном акте Христа. Он избавил человека от проклятия природы и дал ему независимость от натуры и от себя самого, чего человек не смог бы достигнуть, следуя лишь путем естественного развития, так как его суверенитет исходит от Бога, на котором держится мир. Однако та же самая независимость дает возможность взглянуть на мир, приблизиться к нему, господствовать над ним, что ранее едва ли было возможно. Нет нечего ошибочнее суждения о том, что современное господство над миром через познание и технику было достигнуто вопреки христианству, которое якобы хотело от человека бездеятельной покорности. Истина совершенно иная: огромные и смелые достижения современной науки и техники, значение которых в последнее время мы воспринимаем с нескрываемым беспокойством, стали возможными лишь благодаря той персональной независимости, который дал человеку Христос».

В связи с этим Гвардини обращает внимание на определенную связь, имевшуюся между христианством и историцизмом. «От тех же самых корней произрастает активность западноевропейского исторического сознания. Пожалуй, оно предполагает античную силу действия и открытия, а также смелость и творческий потенциал германских племен. Однако последний момент происходит как раз из христианской ответственности. Модель исторического бытия — это не возвращение вещей, круговорот прошлого, настоящего и будущего, а однократность персоны, решения и действия, которому учит христианство...» Гвардини вовсе не намерен отказываться от христианского отцовства по отношению к техногенной цивилизации, во всем ее разнообразии, включая машины по уничтожению человека, на что указывает множество христианских авторов. И он знает, что только христианство создало так называемую «внутреннюю жизнь», которая резко противопоставляется всему внешнему, но в то же самое время активно содействует расколу — общности на индивидуумов, всего окружающего на дух и материю, а мира на мир земной и мир потусторонний. Глубина и утонченность западноевропейской души как раз предопределена христианством. Ничто больше не происходит с античным восторгом; все выдающиеся творения и самые глубокие порывы западноевропейской души отмечены определенной прохладой и сдержанностью. Человек христианского времени по отношению к античности обладает большими масштабами души и духа; способность ощущать, творить и страдать у него происходят не из естественных талантов, а по причине обращения к Христу. Из этого вытекает великая свобода в выборе добра или зла. Христианство возвысило человека на уровень дееспособности, на котором если он является добрым, то лучший, чем язычник, но если злым, то худший, чем язычник. Мысль, высказанная Кьеркегором, что античность при всей её гениальности была наивной, и только христианство, вне всякого сомнения, привело человека к его духовному совершеннолетию. Христианское Добро — это совершенное Добро и оно имеет совершенную иную важность для человека. То же самое относится и ко Злу. Надо сказать, что только через его высвобождение можно трактовать характер Новейшей истории, которая не находит иных толкований.

Теперь становится понятно, почему Хуго Фишер о своем стремлении понять войну говорил: «Его изнанка вывернута наружу, а внешнее становится внутренним. Он внешний и внутренний в одно и то же время». А также слова о том, что больше «нет ни начала, ни конца» и «всегда была такой и будет таковой». Значение этих слов становится понятным. Это круг, у которого нет ни начала, ни конца.

Можно возразить, что круг образуется линией, которая тоже может состоять из вереницы моментов. Однако привержены цикличной системы мира могут возразить в ответ, что эта линия не является направленной, а потому каждый из этих моментов является в одинаковой степени ценным. Он обладает собственным значением, а не призван быть всего лишь точкой на пути к заданной цели. Кроме этого можно добавить, что две тысячи лет христианства, которые лежат в нашем прошлом, придали форму нашему языку.

Значения линейного мировосприятия кроются в смыслах всех слов — даже там, где слова изначально означали совершенно иное. Наш нынешний язык — линейный, каждый линейный язык — это рассудительный язык. Или же, если говорить по-иному, язык как речь действует только в «одном измерении», тем самым препятствуя самому себе, если оказывается в нескольких измерениях. Он идет шаг за шагом, поэтапно, рационально. Отголоски иных возможностей языка можно обнаружить лишь в поэтической речи. В итоге было бы странно говорить о «цикличной» системе мира посредством «линейных» понятий. О ней нужно говорить поэтическими формами. Мы полагаем, что в основе этого кроется борьба между образом и понятием, о чем мы говорили в предыдущих главах, и будем говорить далее.

Шар — наверное, это даже более удачное противопоставление «односторонней» прямой, нежели круг. Он означает для приверженцев цикличности, что в каждом мгновении слито всё: и прошлое, и настоящее, и будущее. Под его знаком опустошенный мир вновь должен быть заполнен, а отстраненное бытие вновь рождает наполненные смыслами мгновения. Или как говорил Заратустра (Ницше): «Всё идет, всё возвращается; вечно вращается колесо бытия. Всё умирает, всё вновь расцветает, вечно бежит год бытия. Всё погибает, всё вновь устраивается; вечно строится тот же дом бытия. Всё разлучается, всё снова друг друга приветствует; вечно остается верным себе кольцо бьггия. В каждый миг начинается бытие; вокруг каждого «здесь» катится «там». Центр всюду. Кривая — путь вечности».

3.3. Ницше и междуцарствие

«Я знаю свой жребий. Когда-нибудь с моим именем будет связываться воспоминание о чём-то чудовищном — о кризисе, какого никогда не было на земле, о самой глубокой коллизии совести, о решении, предпринятом против всего, во что до сих пор верили, чего требовали, что считали священным. Я не человек, я динамит». Так Ницше писал о себе в эссе «Се человек, как ставятся самим собой» в разделе «Почему я являюсь судьбой», что было сделано буквально накануне его помрачения. В том же самом месте он заявляет: «Я ужасно боюсь, чтобы меня не объявили когда-нибудь святым; вы угадаете, почему я наперёд выпускаю эту книгу: она должна помешать, чтобы в отношении меня не было допущено насилия».

Сейчас на повестке дня стоят два вопроса. Во-первых, находимся ли мы на пороге упомянутого перелома? Во-вторых, действительно ли Ницше является судьбой, символом этого перелома?

То, что мы находимся в состоянии междуцарствия, когда рухнули старые устои, а новый порядок ещё никак не обозначился — мы сделали исходной точкой нашего исследования. Мы описали случившееся крушение как измельчение всего, даже соперничающих между собой явлений, как обусловленное положение христианства — силы, которая за тысячелетие поставила Запад как преемника античности и как стимул для заново входящих в историю народов. Даже Романо Гвардини как представитель самого древнего западного института, католической церкви, указывает на этот перелом, употребляя словосочетание «Пост-Новое время».

Надо также отметить то место у Гвардини, где он изображает дохристианских спасителей как «предчувствие Христа», которое в итоге можно также приобщить к христианству: «Являются ли они теми, кто показывал безысходность мира? Они являются этими; в то же самое время, они — выражение тоски по подлинному Спасителю. Поэтому они сходны с ним. Иногда сходство настолько большое, что склоняет к мысли о схожем возникновении. Но они — только соблазн сгинуть в мировом цикле. До тех пор пока все мыслящие пребывают в Пред-Рождении, они предвидят подлинное избавление. Внутримирское извлечение жизни из оков смерти указывает на избавленное через разрушение бытия... Тогда как свершается подлинное Богоявление, отчетливо становится, что Христос прибывает как Спаситель. Человеку говорится: то, что ты ожидал с таким нетерпением, теперь явлено, явлено за твою тоску. Так сильно, что твои сухожилия будут высвобождены. Ты так тосковал, но ещё не знал о чем. Однако сила предъявленной тоски теряет силу, если человек после Богоявления, после прибытия подлинного Спасителя вновь прибегает к внутримирским решениям, теперь признание спасителей будет отрицанием Христа. Тогда случается время нового, страшного предчаяния: оно будет связано с временным торжеством антихриста. До тех пор пока это не случится, до тех пор, пока не прибудет вера в явление Христа, мнимые спасители — внутримирские образы надмирского изобилия будут настолько сильны, что, возможно, будут признаны церковью как христианские символы».

Самым принципиальным моментом в данном отрывке является то, что Гвардини сам указывает на признаки перехода нашего времени от линейного мировосприятия к цикличной системе мира. Уже это обстоятельство указывает на то, что его работа была направлена не только против национал-социалистического мифа о вожде. И не случайно в ней Ницше именуется «пророком» этого мифа. Если же вспомнить, что Ницше заклинал Антихриста, то это может быть его двойником.

Мы уже не раз указывали на то, что фигура Ницше высится над всем движением «Консервативной революции» в Германии. Почти повсюду у носителей консервативно-революционных идей мы наталкиваемся на убеждение, что именно Ницше стал поворотным пунктом. Он стал тем, когда было прекращено и начато заново, он указал на ту точку, где старое отмирало, но новое не было рождено. Подобная точка зрения в отношении духовно-исторического значения Ницше выходит далеко за пределы «Консервативной революции». Из многочисленных размышлений и свидетельств можно обратить внимание на одну работу — книгу Карла Лёвита «От Гегеля до Ницше». Она увидела свет в 1941 году и стала самым провидческим философско-историческим описанием междуцарствия.

Как уже следует из заголовка, Лёвит трактует поворот в мышлении как полемику между Гегелем в качестве последнего великого представителя линейного мышления и Ницше. «Гегель и Ницше — это две крайние точки, между которыми пролегло развитие истории немецкого духа в XIX веке». В то же самое время Германия — это поле, на котором со времен Гёте засеваются умственные решения. Маркс и Кьеркегор два единственных серьезных кандидата (за исключением Достоевского), которых Лёвит ставил на ключевые позиции антагонистов Гегеля.

История же интерпретации Ницше — одна из самых показательных глав в духовной истории современности. В заключении самоаналитической работы «Се человек» Ницше пишет: «Поняли ли меня? — Дионис против Распятого...» Упоминание внутримирского спасителя Диониса и надмирского Спасителя Христа весьма показательно в связи с нашими исследованиями. И здесь наступает время интерпретаций Ницше, предпринятых сторонниками циклизма, они полностью созвучны построениям находящегося вне их лагеря Лёвита. Мы читаем у него: «Подлинная мысль Ницше — это система идей, в начале которой находится смерть Бога , в середине — нигилизм , а в конце, после самоопределения нигилизма находится вечное возвращение ».

Циклисты указывают на то, что сам Ницше полагал эти три вещи ядром своего учения, а если принимать во внимание его произведения, то своей собственной сутью. О том, насколько Ницше продвинул вперед общее состояние дел, в частности находящийся в центре его построений вопрос о времени, указывает тот факт, что девять из десяти толкователей его наследия, либо сознательно, либо же неосознанно, но стремились спекулировать на этом. Одни предпринимали попытки представить его как величайшего психолога, другие в качестве великого критика времени или замершего посредине пути возмутителя спокойствия. В религиозной среде к нему прикрепляли ярлык «поэта», но это не слишком точно его определяло; его представляли даже в качестве «пророка», но только для того, чтобы тиражировать изображения его, пораженного болезнью. Согласно своим построениям он мог быть созвучен Бисмарку, а еще больше Гитлеру, но вместе с тем, политическая ненависть растворилась бы в его расплывчатых контурах. Умолчим о некотором количестве уже разоблаченных подлогов и подделок. Теперь Ницше должен трактоваться серьезно, объективно, предельно точно, так как именно с него начинается духовный поворот.

Разумеется, в большинстве случаев произведения Ницше толковались весьма превратно. По форме своих высказываний он явно опередил реалии своего времени. Ницше начал решительное наступление на «линейный мир» в то время, когда он и сам к этому был не слиш-ком-то готов, а потом в его поддержку раздавались только единичные голоса. Положение, подобающее его статусу, выразилось в форме его высказываний. Действительно, эти высказывания кажутся агрессивными, негативными, а кроме этого по собственной же задумке автора часто не вполне доступными. Их негативная составляющая излишне переоценивалась, равно как и значимость бесконечно цитированной фразы про «белокурую бестию». Если Ницше хотел сказать что-то положительное, то во многих случаях для этого он прибегал и «линейному» языку противника. Фразы вроде «каждый миг начинается Бытие» или «центр повсюду» крайне редки. Гораздо чаще мы сталкиваемся у него с попытками прибегнуть к языку XIX века при изображении возвращения, прежде всего к лексике механической физики. Для характеристики носителя нового мира, «сверхчеловека», аналогичным образом Ницше прибегает к дарвинистским понятиям, хотя на самом деле в данном случае он подразумевает совершенно иное.

Но как же происходил эпохальный переворот, ключи от которого были у Ницше? Данная работа пишется уже во второе за XX век послевоенное время, когда была поставлена под сомнение рискованность идей «просвещения» и Французской революции, возникавших на горизонте много чаще, чем в первый раз, и которые строили тактику поведения на том, чтобы предать забвению вопросы, которыми задавался Ницше. Не имеет никакого принципиального значения, происходит ли это в форме согласия с Ницше или в форме его отрицания. Нечто подобное, кажется, подразумевал осторожный с выводами Лёвит, когда он говорил, что импульс, полученный от Ницше, может полностью проявиться только в современности. «Лишь XX век сделал отчетливым и понятным развитие событий, начавшиеся в XIX веке».

В любом случае «Консервативная революция» может заявлять, что исходным пунктом её мышления является воплощение в жизнь провозглашенного Ницше поворота. Повсюду в этом лагере, во всех его ответвлениях ощутимо присутствие Ницше. Мы можем продемонстрировать на примерах принципиальное отношение к нему. Так мы наталкиваемся у Эрнста Юнгера на фразу: «Мы стоим на изломе XX века, столь же значимого, как, например, переход из каменного в бронзовый век».

У прочих подобные представления концентрируются на образе смены эпох. Курт фон Эмзен, например, видит эти изменения, связанными с космическими циклами: «Мы находимся на рубеже века Рыб и века Водолея». При этом для него национал-социализм, временное господство которого он предсказывает в 1932 году в своей книге «Адольф Гитлер и грядущие», является всего лишь первым симптомом, который возвещает о начавшихся изменениях. В эту схему весьма удачно вписывается то, что рыба является символом Христа.

3.5. Нигилизм

«Бог умер» — для Ницше это «величайшее из новых событий». «Только люди ещё не замечают этого...»— добавляет он. Слова о смерти Бога проходят красной нитью через все произведения и могут быть исходным пунктом для интерпретации Ницше. Мольбы не доходят до Бога, что охватывает дрожью и превращает их в могильные завывания и проклятия. Образ случившегося отчетливо показан в сцене, когда Заратустра обрушивается на старого волшебника, который причитает: «О, вернись, мой неведомый Бог! Моя боль! Мое последнее счастье!»

Тот, кто мыслит психологическими категориями, подобную двойственность воспринимает как человеческую коллизию: человек хотел бы избавиться от себя самого, но не в состоянии высвободиться. Коллизия в христианской интерпретации обращена наружу: христианский Бог окутывает человека.

Это соответствует смыслу описанного нами движения, а потому в нём можно увидеть объективный процесс. В то же самое время это не только терпящая неудачу попытка отрыва от христианского Бога, но отделение нового века от христианского века; нового -от «бывшего». Видятся два тысячелетия представлений о высящемся над миром божестве, которое основательно крошит развитие событий на мелкие пункты. На их место приходит образ дохристианского божества, которое не находится «вне мира». В томике Ницше мы наталкиваемся на такой отрывок; «Тот, кто не верит в круговорот космоса, должен верить в произвольного Бога...». Умерший христианский Бог, но не «Бог» вообще — для Ницше это возвращение горячо ожидаемого им «Диониса». Ницше находится на высшей точке и взирает вдаль на расположенную внизу старо-новую землю. Переход из христианского в новый век не обошелся без шрамов. Боль перехода кричит во всех произведениях Ницше: она возникает в первых работах и распространяется по книгам времени заката. Прежде чем принять Новый век, он вынужден разрушать сам себя. В некоторой степени это чувствуется в одном месте из предисловия к «Воле к власти» — работы, которая останется, наверное, самым броским вызовом времени междуцарствия: «То, о чем я повествую, это история ближайших двух столетий. Я описываю то, что надвигается, что теперь уже не может прийти в ином виде: появление нигилизма. Эту историю можно теперь уже рассказать, ибо сама необходимость приложила здесь свою руку к делу. Это будущее говорит уже в сотне признаков, это судьба повсюду возвещает о себе, к этой музыке будущего уже чутко прислушиваются все уши. Вся наша европейская культура уже с давних пор движется в какой-то пытке напряжения, растущей из столетия в столетие, и как бы направляется к катастрофе: беспокойно, насильственно, порывисто; подобно потоку, стремящемуся к своему исходу , не задумываясь, боясь задумываться».

С этого времени слово «нигилизм» вошло в обиход. Оно оказалось в словарном запасе повседневной политической борьбы, а сегодня относится к категории тех слов, которые, несмотря на их значимость, не решаются использовать, так как они были изувечены до совершенной неузнаваемости. Оно стало тем словом, которое можно использовать в качестве ярлыка, чтобы повесить на любого противника. Оно проявляется после первых этапов христианской теологии, когда в 1799 году Ф. Якоби впервые употребил его в философской лексике как форму крайнего отрицания^19. В политической лексике «нигилизм» оказался как обозначение социал-революционных анархистов XIX века, данное им их противниками; Базаров, главный герой романа Тургенева «Отцы и дети», сам заявляет о себе как о нигилисте. Однако в данном случае подразумевалось, прежде всего, отрицание определенной формы государственного правления и формы общественного устройства. Только после Ницше слово стало обозначать разрушение окружающей реальности. Общемировое распространение слово находит в форме политического лозунга, но все-таки в первую очередь как название книги Раушнинга «Революция нигилизма», под которым подразумевается нечто гораздо большее, нежели просто национал-социализм.

Герман Голдшмидт дал этому понятию следующее определение: «Под нигилизмом нужно понимать: веру и признание того, что за всем религиозным содержанием, всем познанием и ценностями не кроется Ничего, а также воля не приписывать Ничему религию и познание». Но это определение ценно не столько для нас, сколько для философии. Оно не открывает нигилизм во всей его широте, в которой он проявляется как религиозное явление, но не через усилие воли, а как неизбежное свойство. В вульгарном изложении «нигилист» считается злодеем, который проникает в невредимое здание, чтобы уничтожить его. Напротив, сам нигилист воспринимает себя как исключительно честного человека, который решили заявить другому, что тот живет отнюдь не в идеальном доме, а существует в полуразрушенном здании, среди развалин и гниющих обломков, которые надлежит полностью устранить, чтобы высвободить место для нового строительства. Сам нигилист видит себя как верующий в неверующие времена. То, что внешний мир продолжает выдавать за веру, на самом деле является просто привычкой, лицемерием, за которым скрыт страх взглянуть на действительность.

Именно поэтому нигилист может восприниматься как верующий человек, так как он готов принять разрушение во всём его тотальном объеме. Поскольку он знает, что нельзя уклониться от разрушения, а надо погрузиться в самую сердцевину его и пройти насквозь. И это потому, что он предвидит или знает, что по ту строну пустыни находится благодатный край. Любой нигилизм вынуждено ограничен, так как любая форма жизни или даже самоубийство предполагает оценку, безусловный нигилизм не может быть исполнен, только что в форме решения сугубо отвлеченных задач-головоломок или же в форме глубокого психического расстройства. Таким образом, становится понятным проявленное право, которое нигилизм в то же самое время должен превзойти. Подобная двойственность встречается уже в предисловии к «Воле к власти», Ницше говорит о «противоборствующем движении»: «Противоборствующее движение по отношению к принципу и задаче,— движение, которое когда-нибудь в будущем сменит вышесказанный совершенный нигилизм, но для которого он является предпосылкой , логической и психологической, которая может возникнуть исключительно после него и из него ... потому, что нам нужно сначала пережить нигилизм, чтобы убедиться в том, какова в сущности была ценность этих «ценностей»... Нам нужно когда-нибудь найти новые ценности...»

Тот, что чужд этому нравственному радикализму, никогда не сможет постигнуть нигилизм. Определенно им движут иные силы, например, голое ликование от разрушения самого себя. Там же, где речь идёт о подлинном нигилизме, а не о злодеянии, нравственный стимул будет определяющим. Вообще-то не имеется единого нигилизма, есть его различные формы. Хотя бы потому, что всё никогда не удастся уничтожить, вопрос об отрицании — что отрицать и как отрицать?

Во втором вопросе способны кристаллизоваться ощутимые национальные различия, хотя при более близком рассмотрении становится понятно, что речь идет о превалировании, о совершено ином качестве. В сфере нашего рассмотрения можно выделить три отчетливые формы. Первая обрела наиболее явственное выражение в Западной Европе, преимущественно во Франции. Вторую невольно мы связываем с Россией. И между тем есть третья форма нигилизма, которая возвращает нас к Ницше и потому носителями его, прежде всего, являются немцы. Западноевропейский нигилизм — это выражение пресыщенности, как она может случиться во время конца культуры, когда всё прожито, прочувствовано и обдумано. Французские философы, формирующие моду на отвратительное и абсурдное, внешне кажутся уставшими потомками Руссо, которые опустошили себя в модных салонах, а потому ищут новый Абсолют. Это язвы, которые появляются на теле упитанной буржуазии. Русский нигилизм — напротив, это не порождение истощения и утомленности. Но если его западный антагонист «позже», то этот «раньше», но всё равно он противоречив, так как он — нигилизм изобилия. Здесь нет разрушения уже созданного не потому, что более нет пространства, а потому никакие формы не в состоянии отказаться от простора, поскольку любое творение ставило бы под угрозу неистощимые возможности. Подобное отношение становится более понятным, если учитывать специфику русского мира, его бескрайность, продолжительные споры. К примеру, русская архитектура с самого начала отказалась от любых форм, которые подчиняют себе пространство: византийский купол в равной степени удален и от куба, и от обелиска.

Немецкая форма нигилизма находится где-то внутри, посередине между «французским» и «русским» нигилизмами. В нём изначально чувствуется тревожная двойственность, двоякий облик каждого немца. Для француза немец — это всё ещё варвар, бродящий с каменным топором по лесным чащобам. Немецкий персонаж Штольц противостоит русскому Обломову в качестве представителя цивилизаторского, застывшего Запада. По этой причине Эрнст Юнгер говорит о гер-маномании, присутствующей во Франции, что соответствует русофильству немцев. Промежуточное положение немецкого нигилизма ещё проявляется в том, что он однозначно не происходит ни от истощения, ни от изобилия. Но изобилие жизни — это та цель, которой он стремится достичь на своем пути.

«Нервы» как «аккумулятор жизни» — это процесс, который жутко врезался в немецкий облик нашего периода. На протяжении века мелькавшие в немецком разуме идеи стремились от «духа» к «природе», а потому обрели новый облик в нигилизме. Сознательный и волевой, ему ещё под силу разжечь огонь под котлами, что придает его характеру особую опасность, чего нет ни у западной, ни у восточной формы. Книгой, в которой «немецкий» нигилизм (после его возвещения Ницше) нашел свое наиболее яркое выражение, было «Авантюрное сердце» Эрнста Юнгера (1929 год). Там мы можем прочитать: «Занятием немца этого времени является натащить со всех углов мира материал, чтобы забросить его в пламя пожара, пожирающего его же понятия. В итоге нет ничего удивительного в том, что всё способное гореть охвачено жарким пламенем».

Классификация нигилизма по «национальным стилям» — отнюдь не единственно возможная. Но она пригодна в силу своей наглядности, а также в связи с решением поставленных нами задач. Кроме этого имеются другие классификации, которые, тем не менее, связаны с этой системой. К примеру, возможна классификация по степени осознанности и объему действенного участия нигилиста^20.

От бессознательного содействия разрушению и безвольного течения по потоку событий до осознанного управления процессами и их объективного формирования в надежде, что по ту сторону разрушения будет обретено царство возможностей. И в данном случае нередко свидетель переходит в разряд злоумышленника, а злодеи становятся безвольными инструментами или даже летописцами случившегося.

Если же говорить о «Консервативной революции», то мы подразумеваем нигилиста с нравственным чувством ответственности, утвердительную личность, верящую в прохождение через разрушение — всё то, что мы привыкли называть «немецким». Он глубоко погружен в это движение. Некоторые из самых показательных свидетельств происходят из консервативнореволюционного окружения. По форме это нечто среднее между романом и дневниковыми записями молодых фронтовиков, которые были сделаны незадолго до и или сразу же после 1930 года. По ним можно проследить, как они на собственной шкуре чувствуют разрушение. В 1930 году свет увидела книга Фридриха Вильгельма Хайнца «Взрывчатка», в 1931 году — работа Франца Шаувекера «Единожды немец», в 1932 году издаются «Мятежники чести» Герберта Фолька, а 1932 году — «Город» Эрнста фон Заломона.

Тем не менее, самым ярким свидетельством нигилизма была процитированная выше книга Эрнста Юнгера «Авантюрное сердце», которая имела подзаголовок — «Дневные и ночные записи». Это явный намек на двойственность отрицания и согласия: «При болезни яды могут стать лекарством». Эта двойственность проявляется также в имени писателя [Юнгер — молодой — апостол], что передается и немецкому нигилизму. Он говорит о «предельно странном явлении прусского анархиста, что стало возможно во время, когда любые порядки терпят крушение, и который вооружает сердца категоричным императивом и пробуждает силы хаоса для того, что возвести новый порядок».

Словосочетание «прусский анархист» звучит странно и даже бессмысленно, но, тем не менее, весьма точно передает суть этого нигилизма. Он с одной стороны беспорядочен, так как старый порядок закостенел и крошится, и он утверждает через это разрушение единственный путь к новому возвышению: «В мире настроение низвести соборы. Это от осознания бесплодности, которая превращает их в музеи». Или в другом месте: «Мы несколько лет по-нигилистски работали с динамитом, тем самым отказавшись прикрываться фиговым листком постановки вопроса — мы загнали в могилу XIX век... Мы, немцы, не дадим Европе шанса, чтобы самим не упустить его». Однако есть и оборотная сторона — «прусский», организованный и требовательный, так как разрушение не может и не должно быть самоцелью. Это восстание, которое требует «взрывчатки, чтобы вычистить место для возведения новой иерархии».

Это — дневная сторона процесса. За такими громогласными трубами надо слышать и более тихие звуки. «Наша надежда кроется в молодежи, которая страдает от горячки, так как её пожирает зеленый гной отвращения. ..» — говорится в той же самой книге. Вульгарное представление о нигилисте сводится к образу ордынца, который радостно топчется на обломках мира под звуки бубна. Сам же он себя полагает иным. Не без причины Шаувекер назвал свою книгу «Единожды немец». У Юнгера мы можем прочитать: «Сейчас не общество беспокоится о судьбе Германии...» Это одинокое авантюрное сердце. Когда все связи стали ненадежными и бессодержательными именно через обособление надо искать новый союз.

Поэтому Юнгер говорит о подобной уединенности: «Нам не доверяют... Гуманисты, скорее, признают человека в каком-нибудь бушмене, нежели в нас... Превосходно, что они не сочувствуют нам! Это, позиция, от которой надо отталкиваться. Мы давно двигается к магической нулевой точке отсчета, миновав которую, можно стать обладателем неслыханных источников энергии».

Теперь мы входим в самый внутренний круг «немецкого нигилизма», затем, чтобы найти этот нулевой пункт, точку отсчета. Это вера в безусловное разрушение, которое стремительно сменяется безусловным созаданием. Так как «гниль не возникает из сущностного ядра ... А что остается?.. Только наши надежды».

3.6. «Перелом»

Разрушение, которое резко сменяется созданием — это часто употребляемое слово-пароль «перелом», хотя было бы правильнее говорить о резком переходе. Это слово берёт своё начало в мысли о том, что в другом месте есть более и менее разделенные области, где самые противоположные вещи оказываются всего лишь двумя сторонами одного и того же явления.

Нигилист видит в конце своего пути именно «перелом» и это, пожалуй, самый трудно воспринимаемый процесс, который мы стремимся здесь изобразить. Больше других он может быть описан только посредством намеков.

Неистовый поток событий, в который всё больше и больше погружается современный нам мир, по мнению нигилиста, может быть преодолен не через отклонение или замедление, а только через ускорение и форсирование, то форсирование, которое как раз и ведёт к резкому переходу. Это лучше всего показал Эрнст Юн-гер, который, подобно его брату Фридриху Георгу Юн-геру шли путем, который мы здесь описываем. Шаг за шагом. И смогли для многих явить самые действенные образы. В работе Эрнста Юнгера «Сицилийское письмо к человеку на Луне», которая была написана в 1930 году, по его собственному признанию можно обнаружить знаки перехода. Мы можем обнаружить отрывок, который становится понятным, только если взглянуть на него с позиций нигилиста: «Странные тибетцы, монотонная молитва которых раздается в стенах скалистых монастырей-обсерваторий! Кто посмеет смеяться над молитвенными меленками, ведающими наши ландшафты с их мириадами вращающихся колес, над яростным беспокойством, двигающим часовую стрелку и коленчатый вал двигателя самолета? Сладкий и опасный опиум скорости! Но разве при этом центр колеса не покоится на месте? Спокойствие — это протоязык скорости». Или в другом месте: «Чем больше мы себя посвящаем движению, тем более мы искренне убеждены в том, что под ним кроется покойное бытие, и что любое повышение скорости — это всего лишь только перевод с непреходящего протоязыка». Речь идет о том моменте, когда в результате ускорения шум моторов превратится в тишину, а бешено вращающийся круг и шар внезапно замрут.

Если мы будем рассматривать печатные материалы, то авторы не указывают, как случится «перелом», где это произойдет или в какой год. Резкий переход для циклистов — это в большей степени процесс, который вновь и вновь осуществляется одиночками века «линейной» системы мира. Наступление неповторимого, всепоглощающего «перелома» закрыло бы «линейный» мир, как существующий сам в себе, что позволило бы его «превзойти». Однако циклисты полагают «линейный» мир обманом, в то время как их мир не позволил бы им устремлять взгляд лишь в одном направлении.

Циклист мог бы отметить только одно на ленте линейного исторического времени, прежде чем оно окончательно свернётся: это тот самый момент, когда профессор греческого языка, объявивший о приходе нигилизма, возносится для преодоления нигилизма.

3.6. «Великий полдень»

«Теперь я расскажу историю Заратустры. Основная концепция этого произведения, мысль о вечном возвращении, эта высшая форма утверждения, которая вообще может быть достигнута, — относится к августу 1881 года: она набросана на листе бумаги с надписью: «6000 футов по ту сторону человека и времени». Я шел в этот день вдоль озера Сильваплана через леса; у могучего, пирамидально нагроможденного блока камней, недалеко от Сурлея, я остановился. Там пришла мне эта мысль» — это мы можем прочитать у Ницше в «Се человек». Последние слова, который Ницше позволяет произнести Заратустре, звучат так: «Это мое утро, брезжит мой день: вставай же, вставай, великий полдень!»

Что же такое «Великий полдень», на который нацелены все произведения Ницше? Он предшествует «огненному столпу» — можем ли мы приравнять его к пожару нигилизма? Из произведений Ницше становится понятно, что тот подразумевает мир, где вновь наступил настоящий день, где «в каждый миг начинается бытие» и где «центр всюду». Мы видим как в «новые моря направляется» «генуэзский корабль»: «Полдень спит и только твоё огромное око, взирает на меня, бесконечность!». Или же то место, где он говорит о пейзажах вокруг Зильс Марии: «Я здесь сидел, наслаждаясь игрой теней в полдень всё время без цели».

Мы уже указывали на то, что в произведениях Ницше отрицание может означать согласие, так же как песня начинается со слов «О, полдень, торжественное время!» и в итоге схожее заканчивается. То же самое можно сказать и о прозе. В «Так говорил Заратустра» есть даже особая часть, названная «Полдень»: «Жаркий полдень спит на нивах. Не пой! Тише! Мир совершенен.

Не пой, ты, полевая птичка, о душа моя! Не шепчи даже! Смотри — кругом тишина! О золотой круглый зрак — куда летит он? Разве я бегу за ним! Тише! Тише» (тут Заратустра потянулся и почувствовал, что спит). «Вставай, ты, сонливец! говорил он самому себе. Ты, спящий в полдень! Ну, вставайте, вы, старые ноги! Уже пора, давно пора, еще добрый конец пути остался вам. Теперь вы выспались, долго ли спали вы? Половину вечности? Ну, вставай теперь, мое старое сердце! Много ли нужно тебе времени после такого сна — чтобы проснуться?» (Но тут он снова заснул, а душа его противилась, защищалась и опять легла)«Оставь же меня! Тише! Не стал ли мир сейчас совершенен? О золотой круглый шар!» Впрочем, книга под названием «Великий полдень», должная стать главным произведением, так и не была написана, тот звук так и не раздался.

Фонтане повествует о море, из которого восходит приливной луч света, отчего на дальних континентах содрогается воздух. Наше время — это эпоха странного спектакля. С одной стороны находится «линейный» мир, одержимый прогрессом. Он стремится к самоуничтожению через атомную энергию, которая является апогеем прогресса; он тщится покрыть последний клочок земли сетью труб, рельсовых путей и электрических кабелей. На другой стороне находятся люди, которые свидетельствуют о мире полуденного покоя. Отсюда простирается дикий край, который служит образцом в поэтике наследования Ницше. Но дикий край не как разрушенный «линейный мир», а как сон, когда затягиваются раны. Тот дикий край, о котором Стефан Георге говорил в своем позднем стихотворном сборнике «Новое царство»: «Там, где твоя мудрость кончается, она лишь возникает, ты заметишь край, где расплатился за переход». И у него есть призыв бороться.

Там, где в поэзии говорится о «диком крае», возникает образ «Великого полдня». Фридрих Георг Юн-гер показал его как «совершенство техники», что одновременно является и апогеем и концом «линейного мира». В «Греческих мифах» он отслеживает вневременную действительность, отразившуюся в античной мифологии. При этом он развивает дуализм Ницше, который выдвигал светлого Аполлона и темного Диониса, добавляя третье божество — Пана — покровителя диких краев. «Поначалу дикий край является необозначенным, неназванным. Он не подчинен человеку, он ничей, неизмеримый и неописуемый. Он кажется бесполезной территорией, так как здесь не действуют законы человеческого хозяйствования. У него нет истории... Дикий край — это не только неведомая, необозначенная страна, прихожая Деметры, но так же он — первопричина, а потому святой. Куда бы мы ни обратились, куда бы мы ни направились в нашем мышлении, мы неизбежно придем к нему. Мы находим его на заре первого утра, когда еще блестит роса и чувствуется свежесть ночи, её породившая. В нём отмечена вся история как акт сознания, которое обращается само к себе, чтобы проникнуть внутрь минувшего. Мы так же узнаем, что это искусственный свет». «Дикий край» — это задний план, на фоне которого развертывается мировое ощущение, которое мы здесь хотим описать. Оно исходит из него и вновь возвращается к нему.

Мы рекомендуем Фридрих Георга Юнгера, так как у него «да» больше не перекрывается «нет». В сборнике 1947 года «Нитка жемчуга» более не демонстрируется противостояние миров. Данная поэзия лишена нападок и отрицания. Она — обращение к круговороту, к теме возвращения. Например, в четвертом стихотворении мы можем прочитать:

Это — всё ещё бег моего года,

Это — всё ещё круговое движение.

Круг! Круг!

Я иду и возвращаюсь,

Я еще раз прибываю,

Сладко рея в танце Я внимательно слушаю,

И только прислушавшись, затем пою Пению предшествует моё молчание,

И молчание заканчивает моё пение.

Эта песня совершенно забыта.

Она всегда была там.

Я возделыватель земли.

Я сею молчание,

А между семенами сажаю пространство Пространство для света и роста.

Шестое стихотворение невольно напоминает о Вайнингере и осуждаемом им танце.

Вращение! Вращение!

Я вращающийся метельщик, и всё ещё я существую Нежно в повторах, как шепот влюбленных Сила припева полнит все уши До тех пор пока только трезвые не танцуют, Опьянение кроется во всем, что вращается Как выпивка она прибывает В ритме воздетых бокалов.

Хайлъ, тебе мой гений!

Хайлъ, тебе мой змей!

Колыбель по правую руку от тебя,

Колыбель в песне по левую руку от тебя.

Снизу ощущает толчок

Посреди такта встречаешься с матерью-землей. Хайлъ, тебе моя песня!

После всего того, что мы обсуждали (3.2) относительно направленности времени и ритмичного круговорота, становится понятным потаенный смысл седьмого стихотворения.

Барабанный бой в светлый полдень вошел в деревни Щебет перепелки, пение птиц в терновом кусте Всё очень просто,

Ты возвратился.

Возвратился на выход,

Ты заметил, что колыбель и гроб похожи Ты прошел по кругу,

А это значит — ты нашел серединный центр.

В «Нитке жемчуга» можно обнаружить идею о том, что существует бытийственная связь между умершими и еще не рожденными, что отражено в двенадцатом стихотворении.

Дети не знают,

Что их ведет рука погибшего отца,

Что им помогает умершая мать.

Откуда и куда?

Как на разных островах, вы далеко друг от друга. Растут и мужают целые поколения.

Они находятся, так как мертвые не теряют друг друга. Они находятся, так как навсегда уже там.

Ещё не рожденные уже предопределены для друга.

До того времени, прежде чем они войдут в жизнь Перед зачатием они двигаются вдаль.

Их движет нить знаний о мировом походе,

Рулоны времени, которые распутывают Мойры.

Но всё же их веретено не останавливается,

Перед ткачихой лежит пряжа Ито же время всё вне времени.

Но в центре неподвижен каждый круг.

Что есть источник силы?

Что есть сила источника?

Вода вращает серебряный венок.

Круг не закончится никогда Танец будет вечным. И вверх, и вниз.

В вечном скольжении по водам,

Плывет песня

Каждая капля твоей крови,

Впадает в никогда не покоящийся океан.

В других стихотворных произведениях Фридриха Георга Юнгера мы также ощущаем критическое отражение идей, изложенных Вайнингером и Гвардини. У него, как и у старшего брата, вновь и вновь всплывает идея физического возвращения. Например, в «Западном ветре» приводится заклинание: «Поворот, что любишь, тебя оберегает в обращении, твой неприкосновенный страж блюдет, твоего змея у тебя!». В том же самом стихотворном сборнике есть момент, где описано жизненное ощущение, которое дает система, в которой мир — это шар. Оно выглядит следующим образом:

Что есть талисманы, амулеты?

Не жди, что тебя спасут чужие вещи.

В тебе есть что-то от саламандры,

Так как невредимым проходишь через огонь.

Огонь растет, но тебя не беспокоят Ни скорпионы, ни змеи.

Благо что, прибыв в этот мир,

Ты удалишься из него.

3.7. «Повторное рождение»

«В то же время всё вне времени». Подрыв «линейного» времени для циклистов означает кардинальное изменение того, что нам известно как «история». Она не лишается своей сути, но выходит за рамки хронологической последовательности и постепенно меняются её возможности. Юнгер в его «Сицилийском письме к человеку на Луне» говорит об этом высоком предназначении: «Больше не увидим, что церкви и замки стали универсамами и фабриками тысячелетия, и то, что вчера едва проявлялось, сейчас уже можно назвать образцом — будет общая кристаллическая структура, в которой отражается каждый элемент».

Исходя из этой идеи, можно постигнуть странный феномен «повторного рождения», который является существенной отличительной чертой нашего времени. «Ренессанс» проходит сквозь века; едва ли есть необходимость приводить полный список, начиная от удивительного по своей форме «каролингского Возрождения». Всё это были «направленные» повторные рождения, которые весьма ограничены по своему воздействию, и прежде всего, сведены к внешним проявлениям в мире искусства и науки. Самой впечатляющей считается всеобщая «эпоха Возрождения», как она была показана историцизмом XIX века, с её костюмами и рецептами, заимствованными из всех эпох и у всех народов, но, тем не менее, таящими за собой человека.

Если аналогичные признаки будут присущи прочим Ренессансам, то мы полагаем, что по сравнению с повторными рождениями они будут всего лишь пародией. Однако с тех пор как тиски «линейного» исторического времени ослабили силу своего всепроникающего зажима, миры с трансформированной линейной системой мировосприятия стали возникать повсюду. В этих повторных рождениях есть нечто принудительное, в них чувствуется исходящая из потаенной глубины сила, чего нельзя сказать о более ранних Ренессансах. Это отражено в стихотворении Готфрида Бенна «Захоронения».

Забвение тяжко чреваты Зависнув на весу,

Раскаты сквозной кантаты В безлиственном лесу И теневые знаки:

Дырявое решето

Света — и смерть во мраке,

Ночь самого Ничто Вселенная сквозь зоны Держит незримый путь.

Хрипы, одышка, стоны —

Теплее закутай грудь!

Так промолчать всю чащу,

Не пропустив пустоты;

С нами в ночи смердящей Кем или кто Был Ты?

Пунической злости Приоритет, Жалкие кости —

Кто? Филоктет?

Веры гримаса,

Счастья озноб, ,

Смех пустопляса:

Всюду — потоп.

Захоронения.

Горе-теории Суть ослепление Горе-истории,

Тяжко чреватой Зависшим забвением И— под лопатой Склизким скрипением...

Святость иная Порфировых вод —

Там, где Даная К небу цветет,

Где мистагоги,

Где пенье менад,

Где древние боги Смерть мастерят.

Подобные стихотворные строки делают Бенна истинным представителем поэзии междуцарствия, так как в его творчестве старая система мира дробится на мелкие составляющие, и они начинают крутиться, лететь кувырком, желая достигнуть обновленного прошлого мира. «Пламя костра и стадо надо завоевать, но для него досада — бранная благодать. Ему подавай другие, победы, миры, моря, груди, млеком тугие и в пламени алтаря».

Готфрид Бенн совершенно не одинок. Например, в космогонической поэзии Теодора Дойблера всё погибшие миры торжествуют своё возвращение. Даже времена, считающиеся эпохой разложения и упадка, испытывают перерождение. Так было в странной мистике Альфреда Шулера, который, казалось, был способен проживать времена поздней Римской империи. И это не просто подлинные свидетели наступления новой эпохи, в которых вспыхивают искры повторного рождения. В одном из случайно выбранных стихотворений молодого лирика Гюнтера Айха^21, мы сталкиваемся с аналогичными мотивами:

Аврора, утренняя заря, ты еще жива, богиня!

Звук ивовой флейты льется из отверстий руин.

Если сердце загорается, то оживают слух и зрение, Рур и Вуппер несут свои воды в Эгейское море.

В твоих ушах звучит шум волн вечного Средиземного моря Ты сам — место, куда возвращаешься.

На грядках тыкв берут начало Рим и Аттика.

Привет тебе из-за предела,

Где когда-то возник мир!

Тот, кто понимает, что поэзия — это не просто игра слов, тот чувствует, что повторные рождения это явления несравненно более глубокие, нежели различные Ренессансы, что они хотят изменить не просто некие моменты художественной сферы, но изменить сам образ жизни, причем коренным образом.

Мы можем апробировать значение этих повторных рождений, в совершенно ином месте. Политическая ежедневная печать — это крайне чуткий индикатор; если уж явление доходит до этого уровня, то оно явно жизнеспособно. «Новая древность» под таким названием 23 декабря 1946 года вышла политическая передовица швейцарской «Тагесцайтунг» («Ежедневной газеты»). В ней мы можем прочитать: «Что есть революция: ре-волюция, прокручивание назад, повторное восстановление изначального состояния. Вначале было слово. Современная нам действительность учит нас обращать более пристальное внимание на изначальный смысл слова Революция. Европа, полтора столетия назад погрузившаяся в эпоху революций, откатилась по пути испытания, превзошла вековое наследие, но в итоге потратила время впустую. Подобным наследием является созданная на основе христианства европейская общность. Сегодня распятие утрачивает свое значение, дезинтегрируется из европейской общности с такой стремительностью, что этот процесс, происходит буквально, куда ни кинь взор. Старые боги, которых мы мыслили канувшими в вечность, вновь ищут свои попранные храмы. Западноевропейская надстройка — это общность романских, германских и славянских народов, которая, в конечном счете, возникла на христианском фундаменте. Но она тает, подобно снегу, оказавшемуся под лучами весеннего солнца. Новое сатурнианское пекло, возвещающее о рождении новой древности, топит и изводит западную идею, связывавшую между собою народы. Обнаженные и разрешенные выныривают черные скалы наций из недр неведомого моря, которое таило их на протяжении столетий. Кажется, что народы начинают вслушиваться в самих себя, тем самым произрастая назад».

Последние два предложения показывают, что автор политической передовицы более проникнут идеей «повторного рождения», нежели это может показаться на первый взгляд. Для него возвращение неизменно соответствует собственному происхождению. В итоге не случайно он неоднократно упоминает весьма важные для него вновь объявляющиеся скалы. В качестве первой вынырнувшей скалы можно указать на большевизм, который западноевропейская идея окрашивает в «ре-азиатизацию» России. Второй является Италия, которая «в повороте к романству и латинству с культом Цезаря и имперским кулисами» в «духе Колы ди Риенцо и его фашистских эпигонов», вовсе не предается романтическим забавам. И при этом ещё раз напоминание о «регерманизации» Германии: «Только полный профан может прикрепить бирку профессорского историцизма к возвращению Тора и Вотана». В то же самое время роль

Франции и Англии в этом процессе еще не определена. Франция столкнулась с вопросом: «Возвращение куда? Возвращение к римской латыни, к кельтскому гению, к галльскому духу, к франкской традиции?» Однако любой из этих выборов означает «разрушение гуманистического французского синтеза». «Поэтому Франция медлит. Она будет наряду с Англией одной из самых мощных опор западноевропейской идеи — но не из силы, а скорее, из смущенности. Однако с тех пор, как Эдуард Шюре обнаружил кельтскую душу Франции, с тех пор, как во французской жизни вновь проявился крепкий как гранит бретонский дух, дезинтеграция пусть и медленно, но всё-таки в этих краях движется вперед. Кажется, лишь Англия намеревается решительно шагнуть в древний мир облаченной в костюм-визитку и цилиндр. Томас Карлейл был только инцидентом, а Хьюстон Чемберлен почти скандалом, который попытались скрыть в недрах острова. Сегодня Англия и Франция — это последние западные государства Европы. Они не могут примкнуть к революции, но при этом не развалиться на куски. Однако остальная Европа переживает древнюю эпоху. Это будет длиться до тех пор, пока каждый европейский народ раскапывает свою собственную Трою».

Подобные суждения были отнюдь не единичными. У Фридриха Хилыпера, автора из окружения Эрнста Юнгера, можно снова и снова обнаружить мысль о том, что национальные государства должны были распасться до уровня племен и ландшафтов (франки, Силезия, Тоскана, Бретань) — а может быть и даже до ещё более меньших структур. И только после этого из этих ячеек надо создать нечто большее, выходящее за рамки привычного национального государства. Чтобы совершить резкий переход надо стремительно двигаться в противоположном направлении. Эта идея звучит в последнем абзаце передовицы, что цитировалась выше: «Homo revolvens — мятежное возращение человека — уже играет свою партию в великой мировой постановке; оно не прекратится до тех пор, пока не поменяется содержание музеев. До тех пор, пока жертвенники не вернутся в рощи, а кресты не займут своё место в выставочных витринах».

3.8. От возвращения к политике

Мы пытались показать, какие формы может принимать мировосприятие. Мы описали, как бывшая действенной на протяжении столетий линейная система мира сменяется абсолютно иным миропостроением, когда ей противопоставляется возвращение. Всё весьма удалено от конкретной политики и политической идеологии, которой собственно посвящено наше исследование.

Подобное отступление было необходимо. Вспоминается старый спор, никак не утихающий в искусствоведении — какой из видов искусств является главным (в большинстве случаев дискуссия проходит по линии, отделяющей архитектуру от живописи и скульптуры). Великий Алоиз Ригль положил конец этим дебатам, выдвинув идею о «художественном желании», которое равномерно было распределено между отдельными видами искусства. Вероятно, имеется «желания» более высокого уровня, которое лежит в основе любых человеческих побуждений и эпохальной деятельности, в том числе политической.

Такое «существенное желание» едва ли может быть конкретным. Его можно выявить через отпечатки, которые накладываются на человека в различных сферах жизни. Покинем небезопасную сферу, в которой мировосприятие принимает вполне конкретный вид, обратимся к отдельным проявлениям, в первую очередь к политическому мышлению. Это одновременно возвращение от Ницше ко второму за XX век послевоенному периоду, а также погружение в более узкий отрезок времени, отграниченный 1918 и 1932 годами. Здесь нам более не потребуются вспомогательные каркасы, здесь мы находимся на твердой почве.

Мы разбирали образ возвращения столь подробно, так как, кажется, что оно — возвращение — может быть образцом для всей «Консервативной революции». Только исходя из этого, можно будет понять истинный смысл большинства высказываний. Конечно же, данный образец присущ различным носителям идеи «Консервативной революции» отнюдь не в одной и той же степени. Имеется разный уровень приобщения — имеются даже те, кто противится этому образцу или только пытается перекинуть к нему переходный мостик. Но даже там, где «Консервативная революция» зиждется на старых понятиях — в это время переходы и промежуточные ступени не являются редкостью — всё равно она стремится выровнять свои представления по новым образцам. Это не может обойтись без дискуссий. В лагере «Консервативной революции» всегда было много споров относительно обогащения её идей.

Однако надо помнить, что «образ» возвращения никогда не сможет бытъ втиснут в устойчивую и вместе с тем четко градированную «систему». Это кроется в самом принципе обоснования. Там, где Ницше пытался создать подобную систему, он запутался в сетях своих противников. И не может быть случайным, что самые убедительные места в его произведениях, рассказывающие о возвращении, поданы в поэтической форме. Необходимо унаследовать это от Ницше. Его приверженцы не ведут речь о том, чтобы «доказать» что-то — они, скорее, стремятся представить возвращение в его всемогуществе.

Целью данного идеологически-исторического исследования не является выстраивание логичной, лишенной внутренних противоречий системы. Хотя в будущем необходимо исправить некоторые неверные моменты в понимании циклического мышления. Это вовсе не означает, что необходимо наверстать упущенную систему. Мы позволим себе основываться даже на разнообразных логических противоречиях. Для «Консервативной революции» логика — это всего лишь инструмент для трактовки постигнутого иным путем — при этом она исполнена недоверием к любым «системам», что в состоянии «взойти».

Подобные плавные всходы — это признак того, что мышление более не подгоняется толчками действительности. Это является одной из аксиом «Консервативной революции» — действительность нужна в её несовершенстве, так как она способствует мышлению только через противоречия. Она полагает, что мышление — это «всходы», случавшиеся в лишенном реальности пространстве. Только пустота без четкого внутреннего деления может стать сквозной конструкцией.

Как бы то ни было, в число наших задач не входит доказательство «правоты» идеологии — для начала эта идеология должна быть описана. При этом очень быстро мы погрузимся в массу деталей, но все-таки утверждаемая нами связь между системой мира возвращения с конкретными политическими течениями не является принудительной и очевидной. Типичным примером этого может быть изданная в 1927 году книга Георга Кваббе «Тар а Ри». Согласно Кваббе это странное название есть не что иное, как ирландское приветствие короля, из которого потом родился английский политический термин «тори».

Отсылка к «гори» — английским консерваторам — указывает на то, что Кваббе относился к числу немецких «консерваторов», а именно состоял в Немецконациональной народной партии, а потому обращаясь к английским образцам, хотел обучить соотечественников подлинному консерватизму. Если принимать во внимание, что по теме нашего исследования есть масса печатных источников, нередко посредственных, а иногда и вовсе плохих, то данная книга явно выделяется на их фоне своей интеллектуальностью. Она показывает, что получившая популярность в XIX веке фраза «Дух исходит слева» является ложью. Надо также обратить внимание на то обстоятельство, что Кваббе всё ещё находится посредине между «старым консерватизмом» и «Консервативной революцией» (это становится заметно в описании роли тори и акценте на христианстве). Данная книга является лишь показательным примером постановки вопроса.

В то время как первая половина (начиная с «Тар а Ри») состоит из редких попыток описать историю консерватизма, вторая половина принципиально стремится к постижению его сути. Для Кваббе консервативное и либеральное отношение в природе человека являются противопоставленными друг другу, когда даже создание Прогрессистской партии спровоцировано, чтобы позволить прочувствовать консерватизм. Он хочет проиллюстрировать это вечное противостояние через перечень из восьми противоречий. Циркуляция и прогресс, жизнь и правда, высшее и творение рук человеческих, автономный порядок и государственное регулирование, общее и личное, иррациональное и разумное, авторитет и свобода, историческое право и право целесообразности. То, что противопоставление «циркуляции» и «прогресса» — в нашем случае «шара» и «линии» — вынесено на первое место, является отнюдь не случайным.

То, что говорится в «Тар а Ри», в частности о первой антагонистичной паре, отчетливо указывает на трансформацию, которой подвергается образ возращения по мере того, как он переносится в политическую сферу, становясь «прилагаемым» к политике. Кваббе, прибегнув преимущественно к «линейному» языку, так описывает это: «Консерватор исходит из того, что сумма всего человеческого счастья на Земле остается неизменной, в то время как прогрессист делает допущение, что человеку под силу самому увеличить количество блага. Это наиболее показательный для противопоставленных сторон момент, а слово «прогресс» здесь избрано потому, чтобы показать стремление шагнуть-в-небеса. Разумеется, нужно отметить, что нередко это выливается в подозрительное пристрастие к уходу в самого себя. Выступление против фальшивого прогрес-сизма, который сходен с [бесо-боязненными] афинянами, которых упоминал апостол Павел — те всегда искали что-то новое. С другой стороны, очевидно, что назрела необходимость изменений, которые бы помогли преодолеть застой в политической жизни. Это несущественное в духовной жизни. В конце концов, всё сводится к тому, чтобы обеспечить возможность и вероятность продолжительного воспроизводства духовных ценностей, выработки идей, выделения человека из хаотического природного материала, а также святой уверенности в том, что наши дети будут лучше нас. Консерватизм видит ценность не только в вещах, но и в бы-тийственной циркуляции зарождающегося, существующего и отмирающего. Ни какая ценность не возникает без того, чтобы не занять место другой. Самая светлая идея в итоге создает где-то непроглядную темноту, новое лекарство порождает новую болезнь, обретенное счастье приводит к новым желаниям. Едва ли можно отрицать сам факт прогресса, но нельзя забывать, что на другой стороне бытия он приводит к возмущению — очевидному упадку. Даже такой талантливый и убежденный в своей правоте прогрессист как Герберт Уэллс не отрицает, что неуклонно растущая культура желаний и потребления негативно сказывается на характере, что истинную добросовестность и бескорыстие можно обнаружить чаще всего во времена веры, [а не знаний], что самая важная идея XIX века — теория Дарвина о развитии видов, в итоге нанесла непоправимый урон существующим догмам. Однажды станет понятно, что всё зависит от счастья людей. Уверены ли мы, что испанские крестьяне XVII века с их ханжеской глупостью, воспетые Сервантесом, были несчастнее, нежели современный литератор? Мы уверены в том, что философ умирает легче, чем крепостной из Обломовки?»

Там же Кваббе высказывает мысль о круговороте, который хотел сделать более «консервативным»: «То безразличие, которое нередко связано с консервативными настроениями, чаще всего трактуется как пессимизм, вызванный, как правило, непоследовательным существованием государств, точнее говоря, собственного государства. Не то, чтобы это отрицается, однако об этом не слишком явственно говорится, даже в отношении собственного государства: каждый час жизни уменьшает жизнь ровно на час, который нужно прожить. Опять же нет четкого понимания того, что благо для собственного государства может стать бедой для соседней страны. По этой причине нередко возникают противоречия между мистически-безучастными внутриполитическими построениями консерваторов и их вполне агрессивными внешнеполитическими представлениями. Однако Бурке и прочие духовидцы пренебрегают тем, чтобы воспринимать собственную нацию всего лишь как щуку в мировом пруду для разведения карасей. Они довели до конца идею о круговороте, применив её также к государственному строительству. Во внутренней жизни делаются вынужденные и сдержанные изменения, как если бы самый последовательный детерминист тщательно высчитывал свои действия». Пример с работой Кваббе — один из многих возможных, даже если речь вести всего лишь о не слиш-ком-то отчетливой связи с образом круговорота. В 1931 году Густав Штайнбёмер в выступлении на «зеленом четверге» в открытом ещё в 1919 году «Июньском клубе» сделал принципиальное заявление о консервативном отношении. Отношение к времени и истории для него «весьма показательный критерий отношения мышления к консервативным взглядам вообще». Не случайно его речь была «О принципе длительности». В ней описывается этот принцип как «продолжительность в форме единства существующих, ушедших и будущих поколений»; тогда «длительность — это победа над временем», в то время как «забвение длительности — это подчинение времени». Мы видим, что в основе этой идеи лежит мысль о возвращении. Для этого даже не было необходимости в конце выступления делать столь категоричное подтверждение: «Из Ницше мы черпаем длительность как возвышение вечного бытия и вечного возвращения».

Пока можно ограничиться этими намеченными контурами. Из «Тар а Ри» при всей изысканности этой книги в любом случае можно взять лишь три слова, состязание которых отразилось в наименовании «Консервативной революции»: консервативный — реакционный — революционный.

3.9. Консервативный — реакционный — революционный

Вечное возвращение нередко ошибочно трактуют как реинкарнацию или переселение душ. Однако выживание отдельно взятой души не имеет отношения к тому глобальному значению, которое здесь отнесено к «возвращению». Оно подразумевает, что отдельное вновь становится целым, а из всеобщего вновь берет своё начало отдельное. На подобную интерпретацию указывает фраза Ницше — «возвращение того же самого» и нередко механистическая лексика его фраз. Но в принципе ни он сам, ни его преемники не оспаривали того, что возвращенное отдельное возвращается всегда в новой формации.

«Той же самой» остается форма, «тем же самым» остается вид целого. В противоположном лагере, в котором прогресс пытается присоединиться к всеобщему, оно подается через возвращение как неуклонно множащееся. Циклисты не отрицают Бытие. Однако они полагают, что через его постоянное исчезновение поддерживается равновесие. После одной ночи неизменно наступает вновь только один день. Завтрашний день будет отличаться от прошедшего, но в обоих случаях форма будет одна и та же.

Трактовка возвращения должна отталкиваться именно от этой позиции, если мы хотим постигнуть «консервативную» составляющую «Консервативной революции». Вполне может быть это слово подобрано не слишком удачно. В «сохранении» и «преумножении» сокрыта идея развития, что больше подобает партии прогресса, нежели её противникам. Но, тем не менее, название натурализовалось как составное понятие, применяемое ко всем отрицающим прогресс отношениям. Мы отказываемся от исследования всех без исключения аспектов консерватизма и сосредоточимся только на постижении, что означает «консервативное» рамках исследуемого нами движения.

В целом словоупотребление термина «консервативный» относится к характеристике стремления сохранить что-то существующее и придерживаться этого при любых обстоятельствах, в любой обстановке. Это относится к большей части германских и зарубежных политических партий, которые решили написать это слово на своих знаменах. Однако «Консервативная революция» полагает, что в данном случае речь идет об ошибочно истолкованном консерватизме, а потому стремится придать этому термину новое содержание. То, что является этим содержанием, лучше всего постигается при анализе противоположного понятия — «реакционный».

Это слово кажется созданным в первой половине XIX века в среде прогрессистов как оскорбительное обозначение любых попыток сохранить или восстановить состояние Франции дореволюционного периода^22. То, что при ближайшем рассмотрении оказывается тем самым ущербом, который наносится при достижениях прогресса. «Консервативная революция» принимает это оскорбительное для неё определение, однако относит его исключительно к «фальшивому» консерватизму. Например, реакционеры даже после катастрофы 1918 года надеялись на восстановление власти Гогенцоллернов. Новый консерватизм не сосредотачивается на отдельных утраченных формах. Разумеется, речь идет только о жизнеспособных явлениях, сохранении того, что является всё ещё живущей традицией, чем он отличается от прогрес-систской веры, которая намеревается заменить уже существующее на принципиально новое.

Новый консерватизм признает постоянное изменение отдельных форм. Однако за этим движением находится безмятежность целого. Мёллер ван дер Брук в книге «Третья империя» в главе «Реакционер» писал следующее: «Чтобы что-то со временем изменилось в истории народа, надо желать, чтобы это произошло. Однако неизменное, некая константа будет всегда весомее и сильнее, нежели переменные, которые всегда состоят в том, что что-то убавляется или прибавляется. Неизменное — это предпосылка всех перемен». Новый консерватизм не считает, что нечто должно измениться в самой сути. Например, ему чуждо прогрессистское представление о постепенном совершенствовании, что отражается в идее изначально хорошего человека, которого портят неблагоприятные обстоятельства. Люди из раза в раз будут носить иную одежду и заботиться о соблюдении других обычаев. Но их предрасположенность к добру или к злу останется неизменной. Совершенство присуще только Всеобщему, индивидуум может стать безупречным только через возращение в Целое.

Таким образом, активному «охранительству» нет места в лагере «Консервативной революции». Индивидуум останется индивидуумом и подчиненным Всецелому, у него нет даже воли содействовать крушению. Пассивное «охранительство» и вовсе становится сугубо рациональным явлением, всё «сохранено» и ничто более не в состоянии выпасть из Всецелого. В главе «Консерватор» своего главного произведения Мёллер ван дер Брук написал: «У консерватизма есть вечность для себя». Именно из окружения Мёллера ван дер Брука произошла новая трактовка слова «консервативный», которая более удачно объясняет новый смысл этого слова. Это произошло в 1931 году на страницах издаваемого Генрихом фон Гляйхеном журнала «Кольцо». Тогда Альбрехт Эрих Гюнтер написал вслед за Мёллером ван дер Бруком: «Мы трактуем консервативное не как возвращение в то, что было вчера, а как жизнь на основе того, что будет всегда». То есть консерватор не живет будущим, как прогрессист, и не живет прошлым, как реакционер — он живет сегодняшним днем, в котором объединены и настоящее, и прошлое, и будущее. Время «Великого полудня».

Однако наше движение называется «Консервативная революция». Как «революционное» может соседствовать с «консервативным»? Не находится ли «революционное» полностью в прогрессистском пространстве? Там оно означает устранение преград, которые препятствуют прогрессу. Если революция удается, то новое присоединяется к прошедшему. В рамках «Консервативной революции» подобный смысл никак не применим. В этом лагере «революцию» можно сравнивать с «кровопусканием». Отдельное, время которого прошло, не должно судорожно сохраняться, как это пытается делать реакционер. Надо активно содействовать его устранению. Быстрая кончина лучше затяжной агонии, тем более, если закат и без того предопределен. В данном случае «революция» — это не идея прогресса, а мысль о стремительном рывке за пределы медлительного «эволюционного процесса». Подразумевается подрезание мешающих корчеванию отростков. «Любая революция хочет взорвать теснящие её формы» — заявил Раушнинг в описании представляемой ему консервативной «революции».

Было бы ошибочно видеть в этой консервативной «революции» ограниченное действие сродни «реформе». «Реформа» — это нечто бескровное, в то время как консерватор не удивлен тому, что рождение через уничтожение должно иметь свою цену. Кроме того, через «реформы» опираются прибавить нечто к уже наличествующему. Для консерватора есть вещи, существующие всегда, а «революция» всего лишь должна служить результату — новой организации уже наличествующего.

По этой причине данный вид «революции» можно было назвать «бесцельной», так как она не требует явить царство из далекого будущего. Она может называться «скептической», так как она не намеревается формировать новый лучший мир. Можно было бы обозначить её как «пассивную» революцию, так как ей присущи страдательные черты, а еще она не намеревается брать на себя ответственность за управление историей, что позволяют себе пафосные революции, свершаемые во имя прогресса. Кроме этого надо отметить, что в «Консервативной революции» война также понимается в качестве революции. Вследствие этого понятие «революция» как гражданская война (в отличие от войны национальной) является для понимания нашей типологии совершенно непригодным.

Упоминавшаяся в разделе 3.7 газетная передовица сообщала, что революционный процесс, находящийся на консервативной стороне можно называть собственно «революционным», а на прогрессистской стороне — «эволюционным». Подобное сравнение становится очевидным, когда отделение революции от эволюции осуществляется всего лишь по факту наличия или отсутствия кровопролития и применения силы. Уничтожению ведом и другой цвет крови, не только красный. Это как если бы порывистое движение к определенной цели обозначать как «эволюцию». Напротив, о «революции» сообщалось: «Ре-волюция, прокручивание назад, повторное восстановление изначального состояния». Разумеется, это созвучно нашей интерпретации «Консервативной революции» как утверждения возврата к изначальной точке, к моменту происхождения. В какой мере приводимый здесь процесс, описывается «линейными» представлениями или подобающими ему (циклическими) понятиями зависит как от интерпретации используемого в «Консервативной революции» великого и многоуровневого слова «происхождение». И это один из многих вопросов, который так и остается открытым.

В любом случае очевидно только одно: у «Консервативной революции» есть воля к насильственному изменению определенного положения, что оправдывает использование слова «революционный», и обозначается противной стороной вновь и вновь в качестве «революции». Как мы уже говорили выше, нашей задачей не является формирование логично работающей системы, мы можем лишь описать имеющееся мировоззрение, выделяя при этом слова «консервативный» — «реакционный» — «революционный».

3.10. Отношение к христианству

Может показаться странным, что мы противопоставляем друг другу христианство и «Консервативную революцию». В широком восприятии консервативные революционеры могут быть как сторонниками, так и противниками христианства, а в большинстве случаев христианское отношение совпадает с «консервативным». И это относится не только к «старому консерватизму» («реакционерам» в консервативнореволюционном смысле), но и к носителям новой консервативной идеи, которую мы находим выступающей общим фронтом с христианством. Однако этот союз в первую очередь базируется на наличии общего противника. Это радикальные сторонники прогресса, ставшие мятежным и секуляризированным детищем, выступающим против своих родителей. Прогрессисты стали противниками христианства, от которого в итоге и происходят. Если бы «Консервативная революция» была бы господствующей силой, то разграничительная линия, пожалуй, очень быстро пролегала бы между нею и христианством.

Однако столь запутанное положение вызвано тем, что в лагере «Консервативной революции» — прежде всего у умеренных представителей младокон-серватизма, а также среди некоторых фёлькише и даже у национал-революционеров были убежденные христиане. Август Винниг, Вильгельм Штапель, Герман Улльман — это примеры того (если не считать находящихся на периферии движения христианских теологов) как можно объединить христианство и «Консервативную революцию». Однако, кажется, что попытки наведения мостов предпринимались только с одной стороны, тогда как движение с двух сторон ставилось под сомнение. От этих попыток отказывались как авторитетные христианские теологи, так и последовательные консервативные революционеры, так как обе стороны откровенно скрывали собственные намерения.

Наше допущение о несовместимости христианства и «Консервативной революции», базируется на анализе последней, что в свою очередь выводит нас на противопоставление «линии» и «шара». «Консервативная революция» находится всё ещё в стадии становления, а потому она являет собой движение переходных стадий и промежуточных ступеней, а потому выделенные нами характерные черты могут быть не всегда отчетливо видны. Однако нам кажется непосредственно постигнутым «линейный» характер христианства, которое выстраивает бытийственное направление между двумя точками — между распятием и моментом Страшного Суда. Это может быть более ярко выражено в раннем христианстве, нежели в средневековом католицизме, которое можно обозначить как великую и провальную попытку «огречевания» (придания греческого вида) христианству или как попытку тормозить неистовый ход времени^23. Есть, конечно, некоторые таинства католической церкви, которые пытаются сломить этот ход событий. Можно также указать на более поздние христианские формы, которые «очень сильно отличаются от линии», — однако повсюду, где христианство пытается избавиться от наносного, везде, где оно стремится восстановиться в истинном виде, можно наблюдать торжество «линии».

Из относящегося к современности католического лагеря мы цитировали выше Романо Гвардини. Если же говорить о протестантизме, то здесь самой выдающейся книгой является работа Оскара Кулльмана «Христос и время», в которой как раз говорится о «линии Христа». В данной работе можно обнаружить отказ от восприятия вечности как безвременья, как внезапного прекращения времени, но подобно «философии» и «метафизике» она воспринимается как безграничное время. В данном случае «вечность» по своему качеству не отличается от «времени», то есть вечность является бескрайней линией. Время же есть ничто иное как «как один ограниченный Богом отрезок того же самого бескрайнего промежутка Божественного времени». По этой причине Кулльман так же говорит, что «время согласно дохристианским воззрениям не является Вновь-Божественным»: «С одной стороны время не противоречит вечности Бога, с другой стороны, оно упоминается не как линия, а как круг. Так как это будет следование из одного начала и до одного конца. Однако «начало» и «конец» могут быть различным относительно адекватной фигуры». Христианин должен исходить из осознания того, что «символ времени для раннего христианства, равно как и для библейского иудаизма — это восходящая линия, в то время как для античной Греции — это круг». Поэтому Кулльман констатирует: «Переход дохристианской точки зрения и привязка её к метафизике восходящей линии исторического времени через искупительный подвиг Христа — это корень ересей».

Книга Кулльмана — это наиболее яркое, но отнюдь не единственное свидетельство «линейности» протестантизма. Не правда ли показательно, что единственное место, где воистину говорится о цикличности, теологи едва ли не единогласно обвиняют в недостоверности? Эти слова приписываются Соломону, приведены они в книге Экклезиаста, которая является основой христианства: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи — в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас». Подобный отрывок должен был считаться откровенно еретическим, так как он низводит Христа до уровня одного из спасителей.

Само собой возникает подозрение, что противопоставление христианства и «Консервативной революции» стало очевидным только лишь в настоящий момент, когда этот вопрос оказался на повестке дня нашего исследования. Что именно акцент на интенсивной современности, рушащей прошлое и будущее, девальвирует как «искупительную жертву Христа через распятие», так и ожидающий «впереди» Страшный Суд. Но противоположность воззрений становится заметной и при изучении других существенных вопросов.

Возьмем, к примеру, индивидуума. В «Консервативной революции» он утрачивает свою безусловную значимость и является лишь частью Целого — частью, которой оказана великая честь как раз быть в составе этого Целого. Однако какое место отводится индивидууму в христианстве? Если мы вспомним цитаты из Гвардини, то обнаружим у него слова о том, что христианство дало человеку «личную честь». А у Георга Кваб-бе мы можем прочитать: «Я уже говорил, что у либерального индивидуума есть могущественный союзник — христианское учение. Безусловное новшество этой религии — это познание безграничной ценности человеческой души. Смысл мессианской традиции заключался не в избавлении евреев, хотя они и были любимым народом Бога, а в высвобождении индивидуума».

Это свидетельство ценно хотя бы тем, что его автор принадлежит консервативному лагерю, чьи приверженцы полагают свои действия согласованными с христианской этикой. Несколько позже можно будет обнаружить весьма примечательное предложение: «Одним из удивительнейших фактов нашего умственного политического устройства являются наивные представления о личной унии и реальном союзе между общепринятым консерватизмом и христианской религией. Я говорю об общепринятости, так как полагаю, что консервативная идея может договориться с христианством хотя бы на чисто теоретическом уровне. Если было бы нечто иное, то я был бы подвержен серьезным сомнениям не только относительно природы, но и относительно моральной приемлемости консерватизма». Так же весьма показательным является место, где Кваббе рассматривает вопросы войны, которая для консерватора является чем-то неизбежным, а в некоторых случаях даже необходимым: «Я не льщу себе, что в состоянии принимать грамотное участие в теологических дискуссиях, но меня никак не покидается ощущение, что Христос, как он нам явлен в Евангелиях, проповедует воззрения, похожие на представления о сегодняшних изменениях — пацифистские, социалистические, я бы даже сказал коммунистические. И возникает масса сомнений, как случилось, что Христос воспринимается как близкий к этим идеям, нежели к учению о необходимости войны?»

Кваббе понимает, что вступил на путь очень сомнительных размышлений, а потому стремится избежать противоречий следующим путем: «Не надо рассматривать вопрос, почему консерватор является антипацифистом. Я полагаю, что должен иметься ощутимый идеал, к которому наше учение должно быть навечно привязано». То есть консерватизм превращается в нечто формальное. Для других идеалов Кваббе приводит доказательства, но пацифизм обходит стороной. Это происходит по причине того, что он верит в возможность избегания войн, но вместе с тем нарушает консервативный постулат, что соотношение добра и зла остается неизменным, и что самое великое зло может обернуться великим добром.

Если мы указываем на противоположность христианства и «Консервативной революции», то мы должны хотя бы бегло рассмотреть два следующих вопроса: о «единстве» и о консервативном «отношении».

3.11. Расщепление и напряженность

При изображении духовно-интеллектуального движения нет ничего более бессмысленного, чем сопоставление отдельных мнений, суммирование, умножение или деление которых должно на выходе дать какую-то общую картину. Изучение поведения является плодотворным только при сравнении позиции по немногим главным вопросам, которые в силу своей продолжительности исключают возможность высказывания голословных суждений. Одним из таких вопросов является отношение к настоящему времени — после ответа на него мы сможет явить нашу картину. Однако образ человека, который кроется за фасадом суждений, тоже является весьма показательным, подобно картине мира в целом. И то, и то является неоднородным — но об этом надо хотя бы коротко упомянуть.

Картина мира, которая определяет основное направление «Консервативной революции», характеризуется двумя словами «единство» и «целостность». Эти слова направлены против фрагментации мира, против его деления на две части, одна из которых воспринимается более ценной, нежели вторая. И христианство, и лагерь прогресса предпринимают именно подобное членение мира, что еще раз указывает на их родство. Католицизм через создание института церкви как «тела Христова» возводит нечто вроде усилительных подпорок между двумя частями мира. Но при этом ничего принципиально не меняется — христианство делит мир на две части: «мир земной» и «мир потусторонний» как место свершения — тем самым обесценивая наш свет. Идея о прогрессе, неуправляемое порождение христианства, придает особую ценность «миру сему», который в перспективе и должен стать местом свершения. В то время как «потусторонний мир» всего лишь новое качество «мира сего», которое придается ему в постоянном оглядывании на христианство и его «тот мир». В прогрессистском окружении весьма ощутимо идейное лицемерие, которое основано на делении мира. Прогрессисты якобы ведут ожесточенную борьбу против «мракобесов», которые грозят «мистическими» силами, что характерно даже для самых глухих закоулков мира прогресса. И эта борьба, которая является неизменной спутницей идеи прогресса, весьма примечательная. Так как этой борьбой движет потаенное опасение, что силы «мира того» способны на большее, нежели силы «мира сего» — это страх перед вторжением в жизнь «другого» мира.

С «единством» и «целостностью» «Консервативная революция» отстаивает своё право избежать подобного расщепления. Там, где можно обнаружить «мистическое» воздействие, она не выделяет его, а приобщает как ново-обретенную часть собственного мира. Или, чтобы выразить это в народных пространственных образах, которые в силу своей наглядности можно обнаружить почти в любом высказывании о мире в целом. Идея о прогрессе заканчивается там, где для христианина начинается «надмирское» пространство, но «Консервативная революция» движется ещё дальше. Для неё не существует дальнего предела; любое из мест мира подчиняется одним и тем же законам. Возможно только разделение на Целое и его отдельные части. Но подобное разделение никогда не становится распадом или расщеплением.

Подобное «единение» иногда ошибочно трактуется противной стороной как монизм образца, предложенного Эрнстом Генрихом Геккелем. Подобному заблуждению способствовал боевой призыв Ницше против ме-тафизиков-пессимистов («задворки мира») звучащий как «Будь верным земле!», что могло бы стать призывом для трактовки мира представителями «Консервативной революции», равно как «любовь к судьбе» («Amor fati») для изображения человека как такового. Поскольку очень многое в творчестве Ницше изложено языком соперничающего мировосприятия, то возникает известное количество недоразумений, в частности предположение, что упомянутое «единение» является материальным и распространяется только на явленную часть мира. Однако призыв Ницше состоит в том, чтобы не искать иного света «за» миром, что имеется только один мир и что этот мир начинается там, где мы находимся, что повсюду вокруг нас. Поскольку: «Центр повсюду».

Аналогичное недоразумение можно обнаружить, например, у Вайнингера, пытавшегося дать осязаемую интерпретацию данного «единения» — он представляет его как бессмысленную инертную массу, у которой нет «потребных сигнальных огней противоположностей». Противоположности между тем не исключают «единения» и «целостности»: они охватывают их, включают в себя, тем самым препятствуя расцеплению Целого. Они не расщепленные, а напряженные. Нередко между этим понятиями стирается грань различий — «напряжение» (полярность) и «расщепление» (дуализм). Осознание этого и есть один из ключей к постижению «Консервативной революции».

3.12. «Героический реализм»

При анализе образа человека мы сталкиваемся с другим недоразумением, которое также мешает постижению «Консервативной революции». Это утрированная форма мысли, заявляющая о том, что прогрессисты считают человека изначально хорошим, в то время как консерваторы (включая христиан) полагают, что человек изначально является плохим. Однако надо повториться, что прогресс и христианство — это две стороны одной медали, с разными знаками, но представители одного и того же лагеря, которые в равной степени отличаются от «Консервативной революции».

У христианства и прогрессистского мышления есть общий знаменатель — они оценивают человека нравственно радикально, нравственно абсолютно. Согласно христианским воззрениям человек является грешным созданием, а потому всё его земное существование направлено на то, чтобы избавиться милостью Божию от прегрешений. Согласно прогрессисткой точке зрения человек изначально является хорошим, но только вредные воздействия уводят его от совершенства. Поэтому его существование направлено в будущее, где он сможет обрести данное совершенство. Исходя из прежних исследовательских построений, мы знаем, что подобное резкое расхождение в оценке чего-либо может быть признаком внутреннего родства, это всё равно, что идти в разных направлениях, но по одной и той же дороге.

«Консервативная революция» отличается и от первого, и от второго, полагая, что столь радикальная оценка человек невозможна — он не «плохой» и не «хороший». Её установка — никого нравственно не судить, а только оценивать развитие событий, исходя из рационального восприятия. «Всё, что происходит — это восхитительно», слова произнесенные Леоном Бло-ем могли бы стать лозунгом всей «Консервативной революции». Вместе с тем она не отрицает нравственного начала, но только воспринимает его в общей связи. Подобное отношение можно было бы назвать «эстетическим», то есть «созерцательным», что полностью противопоставлено морализаторству. Тем не менее, слово «эстетика» под давлением христианского морализаторства и его секуляризованных форм утратило свое дох-

ристианское, изначальное значение. Оно используется для негативного обозначения пассивного украшатель-ного отношения к чему-либо.

Категорией «эстетической» антропологии, которая лучше всего описывает суть человека, является слово «недостаточность». Человек не плохой по своей природе, но он несовершенен, так как является лишь частью Целого. Но это не снижает его ценности, так как являться частью Целого — это оказанная честь.

Противники «Консервативной революции» раз за разом упрекают её в том, что её картина мира, равно как образ человека как бы парализует его, обрекает его на бездействие. Можно вспомнить Вайнингера, который называет круговорот «совершенно неэтичным движением»: «Оно самодовольно, исключает стремление, оно беспрестанно повторяет одно и то же, оно, с нравственной точки зрения хуже, чем попятное движение рака, которое, по крайней мере, стремится всё дальше назад и осмысленно».

Совершенно иные слова раздаются из лагеря цик-листов. Например, Фридрих Георг Юнгер заявляет, что «часто связывают представление об определенной инертности и слабоволии с фатализмом, но тот вовсе не касается воли. Великий волевой человек не становится слабее от того, что он осознает себя инструментом, используемым дланью неведомой, высшей силы, примеры из истории нас учат обратному — от этого он приобретает дополнительную энергию».

Какая же из сторон является правой? В наши задачи не входит установление этого, мы не должны констатировать, какая из двух «систем» содействует более активному восприятию мира согласно внутреннему закону. Мы должны лишь описать уже имеющееся и в процессе этого наталкиваемся на поразительный факт — по-видимому, квиетизим и мистическая созерцательность циклической системы мира не исключает активности её носителей.

«Консервативная революция» отмечает, как все человеческие отношения в итоге терпят крах, а потому полагает, что у этой неудачи в целом есть сокрытый смысл. На эту неудачу обречены и христианин, и прогрессист.

Однако в христианской системе мира подобная неудача возвышена до уровня освобождения отдельной души. В прогрессистском мышлении — это диалектическая ступень, ведущая пусть и к отдаленному, но всё-таки завершению пути. Консервативный революционер, напротив, это поражение воспринимает невозмутимо — он всё равно остается частью Целого и не может отказаться от высшего предназначения этого Целого. Это надо было обозначить, так как нередко цикличный мир воспринимается как мир задумчивой идиллии. Более того, удивительно, что вновь и вновь обнаруживаются тревожащие образы возвращения, которые помогают осознать собственное изничтожение, но верят в то, что колесо рождения и умирания будет повернуто.

Мы обнаружили самое ядро консервативнореволюционного воззрения. Ницшеанские слова о «любви к судьбе» являются ключом к нему: любовь к миру, как он есть, с его вечной сменой рождения и умирания; к миру, как он есть, без надежды, что можно будет обрести более лучший мир «по ту сторону» или в далеком будущем. К миру, который всегда был и всегда будет таким, как он есть.

Предпринимались различные попытки назвать это воззрение. Уже у Ницше мы можем обнаружить термин «трагическое мировоззрение», которое используется для характеристики подобного отношения к реальности. Оно не стремится поспешно засыпать все пропасти. Молодое поколение консервативных революционеров использовало словосочетание «героический реализм», введенное в оборот в 1930 году Вернером Бестом, когда оно появилось на страницах изданного Эрнстом Юнге-ром сборника «Война и воин». «Героический» потому, что этот мир воспринимается «реалистично», не потому, что это верно, а потому, что следует отказаться от поиска другого мира и улучшения этого, он воспринимается таким, как он есть. В книге Эрнста Юнгера «Труженик», ставшей «библией» «героического реализма» мы можем прочитать: «...это есть задача героического реализма, утвердить себя». В другом месте говорится: «Добродетель, которая подобает этому состоянию — это состояние героического реализма, когда вас уже не может потрясти вид полного уничтожения и безнадежности всех прилагаемых усилий».

Почему подобные воззрения героического реалиста это нечто большее, чем просто смирение со своей судьбой? Почему подобное отношение не парализует действие? Это становится понятным, когда Эрнст Юн-гер говорит о человеческом действии как носителе этого отношения — «с радостью взорвет всё и в этом акте заметит утверждение порядка». Теперь становится понятным, что в этом отношении кроется понятие необычной свободы, которая возможна вопреки бессилию одиночки: «Позиция человека-одиночки отягощена, скорее, тем, что он сам представляет собой противоречие, т. е. находится на передовом рубеже борьбы и работы. Удерживать эту позицию и, тем не менее, не растворяться в ней, быть не только материалом, но в то же время и носителем судьбы, постигать жизнь не только как поле необходимости, но и как поле свободы — способность к этому уже была нами охарактеризована как героический реализм».

3.13. Парадоксальность консервативной теории

Мы стремились описать суть «Консервативной революции» через её отношение ко времени. Также вкратце мы дали описание её картины мира и картины человека. По логике вещей на очереди стоят детали, описывающие её воззрения на проблемы обычаев и права, государства и общества, экономики и культуры, а также всего прочего, на что нередко делится наша «жизнь». Однако именно в этом месте мы прекращаем наше рассмотрение и переходим к части исследования, в которой рассматриваются пять групп «Консервативной революции».

То, что до настоящего момента мы пытались показать, были аксиомы, на которых покоится консервативно-революционное мышление и действие. Вне этих аксиом можно обнаружить исключительное видовое разнообразие — например, положение разных поколений, или местное укоренение, или местную традицию— всё то, что определяет различия. «Консервативная революция» — это отнюдь не застывшая идеология с четко очерченными контурами, а трудно фиксируемая «топографическая местность». Всё, что выходит за рамки вышеописанного, не является первоочередным для рассмотрения.

Несомненно, приведенные аксиомы дают в руки исследователей вспомогательные средства, которые можно использовать в самых различных областях. Если мы, например, обратимся к проблеме государственного строительства, то мы будем исходить из того, что государство будет всегда существовать. Также можно утверждать, что люди не были равными и никогда не станут равными; состояние неравенства, в котором мы пребываем, и есть исходный пункт для любого государственного строительства. Государство, которое исходит из утверждения равенства всех без исключения людей, «Консервативная революция» уличает в обмане и опасном заигрывании. Закон иерархичной структуры в любом случае победит, даже если это произойдет исподволь. Какую форму примет это поэтапное строительство в идеях отдельно взятого консервативно-революционного государственного теоретика зависит от условий, которым он подчинен и как человек, и член сообщества. Здесь нужно предпринимать отдельное исследование.

Вполне очевидно, по какой причине осуществление подобных исследований является сложным проектом. Слишком часто идеи «шара» и «возвращения» изложены на «линейном» языке. В этом виновато не только междуцарствие, в условиях которого мы существуем, и границы которого легко стираются. Мы также должны упомянуть особый вид «стыдливости» — молчания, которое окутало все консервативное.

Роман Томаса Манна «Волшебная гора» является ярким свидетельством его отстранения от «Консервативной революции», которую он возносил в его «Размышлениях аполитичного». В упомянутом романе он как бы ведет дискуссию между «Консервативной революцией» и её противниками. В одной из идеологизированных бесед он позволяет Сеттембрини, поборнику идей прогресса, заявить: «Ибо слово — это человеческая честь, и лишь слово делает жизнь достойной человека. Не только гуманизм — гуманность вообще, исконное уважение к человеку и человеческое самоуважение от слова неотделимы, они связаны и с литературой. .. Поэтому с ним связана и политика, или правильнее будет сказать: она возникает из их союза, из единства гуманизма и литературы, ибо прекрасное слово рождает прекрасное деяние». В данном случае Томас Манн ведет речь с опорой на фразу Достоевского о том, что Германия все еще не нашла своего слова. Сеттембрини призывает немецкого инженера Касторпа: «Вы молчите... вы и ваша страна. Вы позволяете безоговорочно управлять молчанием... Вы не любите слово и не используете его или используете, но самым ненадлежащим образом... Мой друг, это опасно. Язык — это само благонравие.... Слово, даже самое противоречивое, очень сильно связывает. Но безсловесность живет в одиночестве. Предположу, что вы будете стремиться действием сокрушить Вашу уединенность».

У консерваторов мы можем найти многократно повторенную мысль о том, что консерватизм — это воззрение, а не теория. И действительно консерватизм возводится в ранг теории, только тогда, когда он вынужден обороняться от конкурирующей теории. В итоге в языковой сфере он играет по правилам противника — опасность, которой он может избежать, если воспринимается как воззрение.

Георг Кваббе однозначно свидетельствует: «Указывают не только на враждебность по отношению к учености и ограниченность, кои делают консервативную теорию сомнительной даже для консервативно ориентированных людей. У консерватора в крови есть предрасположенность быть самоуверенным и убежденным. В то время как прогрессивный рационалист гордо взирает на предполагаемое соответствие между его учением и чистым разумом, а также склоняется к тому, что видит в консерваторе неисправимого болвана; консерватор рассматривает же отказ от своих идеалов как некую разновидность психической, а возможно даже физической дегенерации». Для консерватора «размышление об основах собственного мировоззрения сродни профанации, подобно тому, как для любого верующего является неприятным приводить доказательства существования Бога. Рефлексия — это низведение нерациональных ценностей на рациональный уровень, секуляризации Божественного, у которого есть обаяние непостижимого. В ходе боевых действий инфернальные поклонники разума из числа левых едва ли могут это принять и постигнуть».

К упомянутому безмолвию консерватора надо также добавить, что он весьма ограничен в политической борьбе сегодняшнего дня. «Ты должен быть таким, ты не сможешь скрыться от самого себя» — такая фраза никак не подходит в качестве лозунга, под которым ведется политической борьба, в ходе которой одна сторона говорит о неизменности судьбы, а вторая обещает улучшение жизни отдельно взятого человека. Георг Кваббе, который отметил самоуверенность консерватора и который прекрасно знает слабости консервативных позиций, писал по этому поводу: «Здесь можно наблюдать несомненное превосходство прогрессивных тезисов над консервативным; необходимая для победы надежда у одних и безразличие — у других, что не впечатляет психологию масс или даже кажется невыносимым настроением».

О том, насколько Кваббе пребывает во власти убеждений его же противников, показывает тот факт, что он использует для обозначения собственного отношения слово с негативным звучанием — «безразличие». И это страшно далеко от пафоса молодого поколения, которое проникнуто «героическим реализмом». Далее Кваббе продолжает: «Урон, нанесенный консервативным идеям подобной пропагандой, вполне очевиден. Наши глубинные убеждения остаются непонятыми широким массам. Последние рубежи являются настолько высокими, что одолеть их по силам немногим. Льстивые, внешне привлекательные, светлые и оптимистические тезисы прогрессистов как раз подходят для простофиль и пьяниц. Это всё равно, что писать локонами или поверить неизвестному оратору, пообещавшему на собрании счастье всем и сразу. Наша теория живет только лишь в узком эзотерическом кругу. Едва ли мы в состоянии сформировать его таким образом, чтобы все люди нашего образа мышления остались невосприимчивыми к мнимой «правде». Это безнадежная затея успешно воздействовать на массы. Вне всякого сомнения, это также обусловлено значительными расхождениями между «чистой» и «практической» консервативной теорией, снижением уровня доступной агитации, игнорированием эффективных моментов, отстранением от обсуждения актуальных вопросов, противоречивой системой популярных лозунгов и идей». Эти слова проливают свет на то, почему в рамках «Консервативной революции» нередко возникали «политические секты».

Таким образом, Георг Кваббе придерживается мнения, что подлинный консерватизм должен принимать форму тайной доктрины: «Наша чистая теория не подходит для этого времени, когда в ходу понятные аргументы и доходчивые меры. Несомненно, это время — эпоха переходной культуры. Будут ли события бежать по кругу или двинутся вперед, но однажды тайная доктрина войдет в моду».

4. ПЯТЬ ГРУПП

4.1. Соединение несовместимого

В этой книге между собой сопоставляются люди, которые на первый взгляд не имеют ничего общего. Действительно, что может быть общего у увлеченного реконструктора архаичных мифов Германа Вирта и, например, стремившегося гарантировать государственное бытие через внедрение дополнительных правовых норм Хайнца Браувайлера? Что их обоих может связывать с Хартмутом Плаасом, мечтавшем в джунглях мегаполиса о предстоящем закате? И что может быть общего у этих трех писателей с упрямым «крестьянским королем» Клаусом Хаймом? Где был перекинут мостик у Туску — как прозвали Эбергарта Кебеля, который мечтал создать вдали от взрослых автономное молодежной царство? Нордические тайны, министерская бюрократия, салонные деятели, взрывчатка в подполье, крестьянское сопротивление судебными исполнителям, звуки банжо в кругу у костра: как все согласовывается между собой?

Это образы пяти различных групп, на которые делится лагерь «Консервативной революции». Вновь всплывает образ шара. Как человек помещает образы Бога между собой и божественным, так и в «Консервативной революции» возникают определенные образы как знаки продолжительности, обращенные к далеким образцам. Это более близкие образы — в них меньше принудительного обобщения. То, что между «над-образом» и «под-образцами» нет никаких четко структурированных отношений, не может быть удивительным для нашего мировоззрения и того, что мы о нём рассказали. Мы оставим резкие переходы от группы к группе — сглаживание увело бы нас в сторону от описываемой реальности.

В действительности же есть разнообразные реалии. Первые три группы — идеологические движения, не вышедшие на уровень действий. Две последних — сельские активисты и молодежное движение — это активное историческое начало, из которого лишь затем дистиллировалась в качестве дополнения идеология. Движение селян, известное как Ландфольк никак не проявило себя в литературной области, в итоге как бы взяв себе взаймы (нередко даже без приглашения) литературных апологетов, представляющих другие группы. Теперь мы переходим от абстрактных построений к непричесанной истории «Консервативной революции». В итоге мы будем использовать исторические образы для обозначения надисторических явлений.

Мы построили историю на выделении пяти групп. Мы не придумали их названия, а используем употребительные наименования, которые могут быть обобщающими именами этих течений. Пять названий не могут относиться ко всем в равной степени, так как они не предназначены для того, чтобы характеризовать магистральную идею [Консервативной революции]. Тем не менее, у них есть несомненное преимущество — они таят в себе колорит эпохи.

При перечислении этих групп мы будем придерживаться исторического развития. «Фёлькише» отнесены на первое место, так как они единственная из пяти групп, которая перешла без потрясений в наше время из эпохи Вильгельма II. Молодежное движение возникло также накануне Первой мировой войны. Однако его «бюндише» формация возникла после войны, и принципиально отличается от ранних стадий — старых «Перелетных птиц» и некоторое время существовавшей после 1918 года «вольно-немецкой молодежи». Даже группу, которую мы обозначаем как «младокон-серваторы», могла бы указать в качестве предшественников не только деятелей из эпохи вильгельмизма, но даже из XIX столетия, когда предпринимались попытки выработать подлинный, не «реакционный» консерватизм. Однако крушение немецкой монархии неожиданно ставит перед молодыми консерваторами совершенно новые задачи. Этого не случилось ни с «фёль-кише», ни с «бюндише» с их незначительными объединениями. И наконец, «национал-революционеры» и движение Ладнфольк — это новые явления, присущие сугубо для послевоенного периода.

4.2. Первая группа: «фёлькише»

Фёлькише принадлежат к изначальным образцам. Так как эта группа является весьма пестрой и разнообразной, то общим для нее всё же является исторический образ, который она использует для обозначения надисторического явления, что соответственно заметно выделяет её среди других групп. Фёлькише предпочитают обращаться непосредственно к истокам.

Одно из самых удаленных начал — это «раса» — но в данном случае «нордическая раса», существующая наряду с множеством других рас, или же в более редких случаях дуализм светлокожей и темнокожей расы. У других это «германство», которое надо было оберегать от расового и языкового смешения. У третьих это был немецкий «народ», как единая ветвь слитых вместе близких расовых групп. Вместе с тем прокладывался путь от расового «сырья» к «исторически» оформленным учреждениям. Даже отдельное «племя» могло быть образом, позволявшим объяснить происхождение. Но это отнюдь не единственная формация, которая постепенно сужаясь от расы, через народ к племени, использовалась фёлькише для описания происхождения. Так же могло использовать то, что находилось вне человека. Например, это мог быть ландшафт, который формировал человека через «душу ландшафта». Или некоторые виды растений — такие как рожь — которые могли придавать человеку определенную силу. С другой стороны определяющие факторы могли находиться непосредственно в самом человеке. Это относится к теории, которая полагала, что человек определяется не столько расой, сколько используемым им языком.

Но в то же самое время любое из используемых явлений — раса, народ, племя, ландшафт, язык — обязательно должны были обладать определяющими прилагательными «нордический», «германский», «немецкий». В некоторых сегментах фёлькише, особенно на их периферии подобные установления обнаруживались отнюдь не с самого начала. Можно напомнить об «органических» учениях, которые трактовали народ или государство при помощи принципов растительного мира, как, например, это делал Кольбенхайер в «Бараке» или Пауль Краннхальс в «Органической системе мира».

Разнообразие способов, посредством которых описывалось происхождение, у фёлькише было удивительно разнообразным. У отдельных фёлькише образы были и вовсе запутанными. Поскольку большая часть теорий уходила в древнюю историю, от которой осталось всего лишь несколько археологических находок, как единственных достоверных «свидетелей», то возникло обширное поле для произвольных интерпретаций. В итоге возникали расовые теории, которые отклонялись от основного «нордического» направления и немецкий народ объявлялся итогом расового смешения германских и славянских племен, что не было преувеличением в случае с Пруссией. Но это был только один из неожиданных сюрпризов, которые могли внезапно преподнести фёлькише.

Дело доходило до странных разрастаний, прежде всего, лингвистическими конструкциями. Основанная на самовольной трактовке этимология слов являлась едва ли не самым важным из вспомогательных средств, которые фёлькише хотели использовать для преодоления нейтральной полосы, раскинувшейся между конкретной историей и туманным происхождением. Одни пытались доказать, что все романские языки «в действительности» были всего лишь германскими диалектами. В то же самое время выводили германские племена от «двенадцати колен Израилевых». Третьи пытались изобразить ветхозаветный сюжет о рае всего лишь как заимствование германской легенды, а «подлинный» райский сад переносили в Мекленбург. Кроме этого рисовались карты, на который Иордан впадал в Эльбу, а Рюген, вместе с Юзедомом и Воллином были островами счастья и забвения. Другие утверждали, что Ас-гард и Мидгард были расположены на Нижнем Рейне где-то между Руром и Вуппером.

Таким образом, можно говорить о том, что фёлькише движение было весьма размыто по его краям, что, прежде всего, относится к его низовому уровню. Эта расплывчатость приводит к тому, что многие фёлькише отпадали от христианства в поисках «тайной доктрины», которая при дистанции от христианства и от прогресса помогала найти «неисследованный мир». Так, например, теория движения континентов использовалась рядом фёлькише для обоснования перемещения нордической расы из погрузившейся в воды Атлантиды на юг и на восток. Другие занимались поиском в заброшенных церквях таинственных символов, солнечных колес и рун. Третьи использовали спиритуализм в качестве инстру-мента для постижения древних времен. В фёлькише движении даже проникли теософские веяния, хотя другие фёлькише незамедлительно обвиняли сторонников этого в «масонстве» или «крипто-католичестве».

Эти отличительные черты фёлькише идеологии стали поводом для многочисленных спекуляций об «инициатическом» фундаменте, как национального движения, так и находившегося под сильным воздействием фёлькише национал-социализма. Это начинается, прежде всего, с легендарного общества «Туле», которое было основано в 1918 году в Мюнхене, одним из членов которого был настолько же легендарный барон фон Зеботтендорф (который утопился в водха Босфора в 1945 году, сразу же после капитуляции Германии). Для одних Зеботтедорф — это наивный мечтатель, для других, напротив — могущественный «посвященный» и скрытый от глаз манипулятор. К примеру, французские авторы, на этом основании создают «тайную историю» Германии, которая тянется от Первой до Второй мировой войны. Приводятся даже факты. Однако в задачи нашего исследования не входит выяснение обстоятельств того, есть ли за привычной нам «нормальной» историей эзотерические процессы, которые ведомы только «великим посвященным».

В рамках нашей книги надо отметить, что в этом окрашенном в «теософские» цвета секторе фёлькише движения почитались два венских деятеля — Гвидо фон Лист и Йорг Ланц Либенфельс (Адольф Ланц). Они приобрели достаточную известность, даже формировались общины почитателей их творчества, которое выражалось в многочисленных пространных работах. Как раз в этих книгах можно было заметить, как весьма неожиданно в рамках «тайной доктрины» могли смешиваться рационально-просветительские и фантастические начала. Это можно обнаружить уже на приме-pax названий книг Либефнфельса — «Теозоология или изучение содомских приматов и электрон Богов» или «Новые физические и математические доказательства существования души». Все это доказывается, что мир прогресса вторгся даже сюда..

Именно по поводу подобных концепций Эрнст Юнгер произнес слова: «Теории, которые пятьдесят лет назад были высосаны из пальца учителями сельских школ». Это отношение может быть типичным не только для национал-революционеров вроде Юнгера, но также для младоконсерваторов: обе группы пытались дистанцироваться от фёлькише как от не слишком-то подобающих родственников. Для младоконсерваторов и национал-революционеров фёлькише были кучкой странных людей, которых едва ли надо было воспринимать всерьез.

Насколько это движение было расколотым и фрагментарным указывает тот факт, что фёлькише даже не были связаны общим соперничеством по отношению к другим группам. Представление о том, что общим для всех фёлькише был антисемитизм можно не принимать в расчет. Имелись фёлькише, которые относились к евреям совершенно нейтрально, а в некоторых случаях даже с симпатией. Достаточно напомнить о дружбе, которая связывала Вильгельма Шванера (издателя «Народного воспитателя») и Бурте («Вильтфе-бер — вечный немец») с Ратенау.

Именно фёлькише являются самой неоднородной группой, что естественно, хотя бы потому, что они имели самую продолжительную историю. Это было движение с проецированными на историю идеалами. В глобальном смысле это связано с описанным выше переходом четких христианских форм и прогрессистского мышления к поиску новых «мировоззрений», что на локальном уровне коснулось внутренней части фёлькише движения.

Весьма характерными являются представления о «расе». Расистская идеология в своем возникновении едва ли была связана с историей. На протяжении всего XIX века идет развитие двух ветвей расовой теории и плюралистичеческих расовых построений. На одной стороне находятся «зоологические» концепции, а на другой — «тео-софически- спиритуалистские». Казалось, что верх взяла теория, в которой учитывалось так сказать зоологическое состояние дел «расы», что строилось на законах дарвинизма и «линейного» развития. Не важно, относилось ли это к произвольному естественному отбору или осознанной селекции. Показательными примерами подобных расовых представлений, опирающихся на естественные науки XIX века, например, может быть работа Отто Аммона «Общественное устройство и его естественные основы» (1895) или «Политическая антропология. Изучение влияния десцедентной теории на политическое развитие народов» (1903) Людвига Вольтмана, который вообще происходил из марксистской среды.

Одновременно с этим возникающие многочисленные теософские и спиритические расовые теории образца Гвидо фон Листа и Ланца Либенфельса принципиально, но в той же степени делают акцент на нефизических началах. На самом деле материализм и идеализм обуславливают друг друга; только якобы «цельное» мышление XX века полагает их альтернативами, стоящими по разные стороны баррикад. Разумеется, «зоологические» расовые теории продолжают существовать и после окончания Первой мировой войны. Их историческое значение состоит в том, что они стали одной из основ национал-социализма и национал-социалистической политики.

Тем не менее, всё больше и больше обращают на себя внимание попытки согласно новым стремлениям возвысить «расу» как единение «физического» и «духовного». Этому способствует импульс, полученный от других групп. Так, например, Освальд Шпенглер понимает под «расой» бытийственную форму, а ранний Эрнст Юн-гер пишет о «крови», в которой таится «крошечная искра» мистики. Трансформация выразились также в том, что слово «раса», которое в XIX веке использовалось осторожно и даже робко, с конца 20-ых годов XX века направленно продвигается из среды фёлькише и становится основой для создания новой «индогерманской», «германской» или «немецкой» религиозности.

Эти устремления нельзя сводить только лишь к так называемым «германо-верующим». Это также отразилось в «германизации христианства» (Артур Бонус), в ходе которого Христос стал «арийцем» (Хьюстон Чемберлен). Кроме этого сострадание и греховность пытаются подменить «героическим учением Спасителя» (Артур Динтер), что не исключает почтительного отказа от фигуры Христа (Вильгельм Хауэр) и даже ярко выраженного враждебного отношения к христианству (чета Людендорфов). У последних чисто «языческая» форма отнюдь не была представлена в виде категорического «почитания Вотана». Пожалуй, в основе всех этих религиозных убеждений лежит представление о том, что предки дохристианского времени придерживались схожих верований. И все-таки использование Божественного в большинстве случаев использовалось всего лишь только как вспомогательная картинка. Стремление создать собственный язык, отталкиваясь от собственного времени — попытки, которые едва ли могли создать продолжительный импульс и увенчаться успехом.

Как же идут дела у фёлькише, устремленных в запутанные системные конструкции, в чем их неоднократно упрекали представители иных консервативнореволюционных групп? Приведенные в этой части примеры являются явно недостаточными^24. Однако между отдельными авторами внутри лагеря фёлькише расстояние многократно больше, нежели между отдель-

24 С момента появления первого издания наше изображение фёль-кише было обвинено в излишней карикатурности. От подобного образа пытались дистанцироваться не только фёлькише, но компетентные лица. Примером подобной критики может стать письмо В. О. от 27 мая 1968 года. «Однобокое представление о фёлькише как о странных чудаках — что, конечно, в известной степени было справедливо — дает неверное представление о них. В действительности же фёлькише были более устойчивыми чем, например, национал-революционеры. Они смогли укрепить свои позиции после Первой мировой войны и могли указать путь в будущее, но не смогли это сделать. В то же самое время фёлькише сохранились даже в настоящее время, например, в Австрии. Патриархом Фёлькише является Фридрих Людвиг Ян, этот бородач со старо-тевтонским жеманством отринул Меттерниха, чем уже обнаружил некоторые из особенностей фёлькише движения. Тем не менее, это движение оказало широкое воздействие, а именно, с одной стороны через основанное гимнастическое движение (оплот фёлькише), которое было сугубо положительным явлением, а с другой стороны, через многочисленные работы, в которых было сформировано понятие «народности». Фёлькише находятся в рамках традиции освободительных войны и церкви святого Павла [в которой заседали делегаты первого германского парламента], а Ян и его последователи преследовались как мнимые «якобинцы». Слова, сказанные 70-летним Яном в церкви Святого Павла актуальны даже сегодня: «Единство Германии было мечтой моей жизни, было утренней зарей моей молодости, солнечным светом моей зрелости, а теперь это вечерняя звезда, которая провожает меня в вечный покой». После этого любые насмешки о бородачах из числа фёлькише кажутся неуместными. Если дело дошло до пробуждения общегерманского национального самосознания (что в зависимости от места можно либо приветствовать или порицать), то это есть несомненная заслуга в первую очередь фёлькише. Во времена старой Австрии, когда шла борьба национальностей, они отстояли немецкую самобытность, способствовали защите немцев на границах и за рубежом. Это объясняет, почему они всё ещё активны в Австрии (хотя им здесь тесновато и они не чужды некоторых предрассудков). Они также вдохновили немецкую науку, нельзя забывать о братьях Гримм, которых также можно отнести к родоначальникам фёлькише. Германистика и индогерманистика, лингвистика, диалектология, миология, фольклористика — все эти научные дисциплины обязаны фёлькише движению». (AM 1971) ными деятелями внутри других групп. А это означает, что данный пустующий зазор становится пространством, в которое без какого либо отпора устремляются желающие предложить собственное решение головоломки, относящейся к изначальному происхождению.

Все эти черты придают фёлькише движению причудливость, но в то же самое время нельзя недооценивать их влияния на актуальные процессы. Например, становится самоочевидным, что значительные массы отошли от Церкви. И внезапно в самом центре Европы возникают многочисленные религиозные общины, которые не относятся ни к одному из ранее известных вероисповеданий. И этот один из самых удивительных знаков времени междуцарствия, в котором мы всё еще продолжаем пребывать. В действительности очень сомнительно, что фёлькише движение надо представлять как результат мыслительной деятельности нескольких безумных профессоров, как это часто случается. Конечно, подобные фигуры вместе с их адъюнктами, исследовательскими советами и учителями сельских школ были главными носителями этого движения. Однако их писательство никогда не смогло бы привести к успеху, если бы для этого не была подготовлена почва.

По этой причине один из исследователей фёлькише религиозности францисканский монах Эрхард Шлюнд предпочитал выражаться крайне осторожно: «Война христианства против старогерманского язычества вовсе не была бесповоротно закончена, когда Бонифаций срубил дуб Донара. Даже после общей победы христианства и после христианизации немецких племен эта борьба продолжилась в форме партизанской войны, ведомой в душах, в вероисповедании, в религиозных обычаях. Пожалуй, всегда имелись люди, которым Вотан был дороже, чем Христос. Сегодня кажется, что длившееся на протяжении веков неявное противостояние вновь вышло на открытое поле битвы».

4.3. Вторая группа: «младоконсерваторы»

«Младоконсерваторами» первоначально называлась только некоторая часть того, что мы сейчас будем описывать, используя это имя. Изначально этот термин использовался для обозначения некоторого количества теоретиков, которые объединились после 1918 года под идейным руководством Мёллера ван дер Брука и вокруг барона Генриха фон Гляйхена. Однако в обобщающем смысле мы используем это обозначение для описания промежуточной группы, которая расположилась между фёлькише и национал- революционерами — обе эти группы являются крайними точками, по которым можно вести отсчет.

В широком понимании все эти три группы являются «консервативными», так как они открыто выступают против линейной системы мира. Однако специфическое использование слова «консервативный» в названии второй группы указывает, что данное течение, скорее всего, придерживается интерпретации консерватизма как сохраняющего образа мышления. Приставка «младо» намекает на отстранение от прошлого консерватизма, который является «старым» и вместе с тем «реакционным».

Однако по сравнению с двумя соседними группами у младоконсерваторов революционная составляющая отступает на второй план. У фёлькише ярче выражена их революционная воля, так как они стремятся устранить из истории отрезок от истоков до сегодняшнего дня, полагая его печальной ошибкой. Национал-революционеры также более революционны, так как для них всё пришло в движение — и вследствие этого они хотят уничтожить исторический мир. Поскольку «линейные» образы, используемые при характеристике сути «Консервативной революции» не являются отчетливыми, то можно говорить о том, что и фёлькише, и национал-революционеры стремятся к одной и той же цели, только первые через радикальный прорыв обратно в прошлое, а вторые через такой же радикальный прорыв, но только вперед, в будущее.

Но как можно было бы описать образец срединной группы — младоконсерваторов? Если фёлькише видят [в людях] нечто подобное сырью, еще не оформившееся само по себе и пребывающее в сотоянии покоя, то национал-революционеры не до конца сформированное, теряющее твердость, но пришедшее в движение, то определяющим фактором у младоконсерваторов является образ дробной фигуры. Если для фёлькише национальным идеалом является неприкосновенная германская древность, то младоконсерваторы полагали безупречной исторической формой, в ходе которой Германия развивалась, средневековую империю.

Если у фелькише мы бесконечно наталкиваемся на упоминания «расы» и «народа», то у младоконсерваторов мы вновь и вновь обнаруживаем слово «империя». Под ней подразумевается не сплоченное национальное государство с унифицированной народностью, но смесь народов, созданная мечом завоевателя. Она скорее является надгосударственным формированием, которое базируется на высшем принципе и отдельный народ передает его систематику всем остальным народам и племенам, которые переносят её в свою частную жизнь. В этом смысле ни второй рейх Бисмарка, ни третий рейх Гитлера не являлись империями. И первый, и второй были государственными формами, которые колебались между национальным государством и империалистическим государством. «Рейх» не может

переводиться как «Империя» (Imperium), но как «содружество» содержит в себе совершенно иные элементы. Именно по этой причине немецкое слово «Рейх» в некоторых иностранных языках оставляют без перевода, используя его в немецком виде.

Авторитетный представитель младоконсерватиз-ма, павший жертвой расправы во время «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года, Эдгар Юлиус Юнг, занимался интерпретацией смыслов немецкой революции, отталкиваясь именно от этого имперского направления: «Идея национального государства — это перенос индивидуалистического учения отдельно взятого человека на отдельное государство. Его опасность кроется в искоренении иной народности, что есть прегрешение перед вечной ирредентой. Вся внешняя политика национального государства непрерывно протекает в локальных и кровных объединениях, как они созданы природой и Богом. Разделяющий народы национализм — порождение национальной демократии — должен быть вытеснен объединяющим народы вниманием со стороны господствующего этноса. Народ и государство равны только лишь в национал-демократическом мышлении. Так как соблюдение обоюдных интересов никогда не удается, то эта ошибочная идея должна быть устранена. Сверхгосударство (империя) — это форма правления, которая возносится над народом, лежит по ту сторону от него, а потому может оставить народы нетронутыми. Только империя в состоянии не хотеть быть тотальной, и может признать автономии и самостоятельность, в противном случае предотвращается становление над этнических структур, что положено в основу истории. Развитие и экономика стремятся к большим объединениям, к цивилизации и к технике на основе совершенного разделения труда, которое не могут себе позволить мелкие народы. Если они настаивают на собственной государственного

ста, то они обрекают себя на существование, в котором они не могут ни жить, ни умереть». То есть «народ», который для фёлькише является основой всего, не отрицается, но возвышается.

Теперь подобный порядок видится не как союз одинаково организованных государств. Мысль о равенстве берет начало из мира прогресса, и Юнг рассуждает дальше: «Народы равны, но только на метафизическом уровне, так же как люди равны перед Богом. Тот же, кто переносит равенство людей в мир земной, грешит против природы и против действительности. Таким образом, равенство народов — это еще и нереальное желание. Численность, историческое развитие, географическое положение, кровная сила и духовная конституция — всё это обуславливает земную иерархию народов, что вовсе не является произволом». При этом почти во всех построениях роль имперского носителя предоставляется немецкому «Рейху».

Можно остановиться на приведенной выше цитате, но есть еще один момент, который отличает большую часть младоконсерваторов. Он выражен в заголовке статьи, который звучит как «Христианская революция». «Немецкая революция», о которой в своем произведении рассуждает Юнг, описывается исключительно как «Консервативная революция»: «Либеральные революции (с 1789 года) позволяют идеям демонстративно выступать против традиций. В консервативных революциях задействованы силы предания, кровь и исторический дух, которые выступают против доктринерства и интеллектуализма. По этой причине весьма затруднительно описать цели и методы консервативной революции. В данном случае важна не её программа, а её сила». Юнг, однако, не ограничивается этой силой, которую мы рассматриваем как в принципе нехристианскую. Он говорит о содержании революции как «немецкой», а о форме консерватизма как «христианской».

Как уже указывалось в разделе 3.10, у младокон-серваторов нет представителей, которые бы откровенно отреклись от христианства. Однако всегда сам собой напрашивался вопрос, не причинял ли союз христианства и «Консервативной революции» убыток обоим сторонам? Даже форма, в которой Юнг делал его революцию христианской, пожалуй, не встретила бы одобрения у каждого христианина: «Любая подлинная революция — это мировая революция. И немецкая революция должна стремиться вознестись на такую высоту. Только тогда немецкая идея освободит от страданий измученную и растерзанную часть света. История народа указывает нам на немца как на защитника креста, как защитника и покровителя европейских народов, которые живут под германской императорской короной. Рейх и кайзер — это силы, сражающиеся против язычества и антихриста, они на протяжении тысячелетия отражают все атаки, которые совершаются на христианский мир». Очевидно, что в данном случае христианство является не самоцелью, а всего лишь инструментом.

Однако столь сомнительный подход к христианству ничего не меняет в том факте, что у младоконсерва-торов, как той группы, что ближе всего расположена к раннему консерватизму, можно у единственных из пяти групп «Консервативной революции» обнаружить заметное христианское влияние. Разнообразные попытки фёлысише связанные с «германизацией христианства» в итоге выводили их творения за пределы христианства, так как в них не было христианского универсализма.

Однако христианское присутствие не единственное, что отличает младоконсерваторов от прочих консервативных революционеров. Их относительные революционные взгляды в рамках «Консервативной революции» отличались другой особенностью — а именно, акцентом на правой стороне вопроса. Если у фёль-кипхе упор делается на единение до того, как произошло деление, то у национал-революционеров единение мыслится после устранения любых градаций. Единение, которое видится младоконсерваторам, совершенно иного типа: оно включает в себя разнообразие, которое стремится к правовому упорядочиванию.

Две отличительные черты: акцент на христианстве и склонность правовой системе — лучше других моментов определяют суть младоконсерватизма. Рядом с ними фёлькише выглядят как вдыхатели дикой кровавой мистики, а национал-революционеры как метатели бомб. Младоконсерваторы является самой «гражданской» из пяти групп «Консервативной революции» — некоторые национал-революционеры и бюндише даже говорили, что «самой буржуазной». Она единственная из пяти групп, которая не находится в непримиримом антагонизме с системой Веймарской республики. Она единственная из пяти групп «Консервативной революции», которая в силу своего положения была готова к диалогу; единственная, которая наводила мосты через себя и для себя.

4.4. Третья группа: «национал-революционеры»

Если фёлькише и младоконсерваторы очень сильно отличаются друг от друга, то наличие рядом с ними в одном ряду «национал-революционеров» кажется в десять раз более удивительным^24. Эти группы различаются хотя бы по своему возрасту. Если у фёль-кише и младоконсерваторов представлены приблизительно в равной степени все возрастные группы, то среди национал-революционеров мы находим исключительно представителей «фронтового поколения» — молодых людей, родившихся в период между 1890 и 1905 годами, которые на момент начала мировой войны еще не привыкли к гражданскому миру и пошли на фронт, сразу же выйдя из-за парты или из университетской аудитории. В некоторых случаях они покинули эти места для участия в послевоенных беспорядках.

Национально-революционные воззрения берут своё начало из войны. По этой причине их можно было бы наряду с прочими характеристиками обозначить как «солдатский национализм». Внезапное крушение мира — это перовое переживание в осознанной жизни, с которым столкнулись будущие национал-революционеры. Их будущий путь был предопределен этим крушением. Он прошел через поля сражений во Фландрии и на Сомме. Он также прошел по незримым полям сражений, на которых духовное устройство Запада было изничтожено в пыль. Национал-революционеры не стремились вернуться в старый, традиционный мир. Они воплощали собой «новый революционный тип», они были подлинными носителями «немецкого нигилизма». С печальным воодушевлением они подтверждают запущенный прогрессистским мышлением цивилизаторский механизм — механизм, который доведет до конца этот процесс раздробления.

Так на каком основании мы включаем их в лагерь «Консервативной революции»? Несмотря на сильные дискуссии, которые велись между отдельными группами, что было вызвано обозначенными выше различиями, подобное причисление является логичным, так как национал-революционеры ставили перед собой самую, что ни на есть «консервативную» цель: бегство из «линейного» времени, которое делит всё на множество обесцененных моментов, и возвращение в насыщенный миг, в котором воссоздается целостность. Национально-революционные воззрения описаны в книге Франца Шуавекера «Единожды немцы», которая увидела свет в 1931 году. В ней цель была обозначена как «жизнь над всем разобщенным, а затем суммируемое в массе существование, жизнь великого единства». Также у национал-революционеров речь идет о том, чтобы привести бытие к решающему единению: «История, мир и нация должны восприниматься не как последний закон человека, но как высший закон, который мы готовимся исполнить в Германии».

Подобный путь значительно отделяет национал-революционеров от прочих консервативнореволюционных групп. Они не хотят скрыться от бега времени, но набрать скорость, чтобы приблизить «перелом». Этот процесс уже описывался выше. В принципе мы имеем не что иное, как намерение бороться с миром прогресса его же собственным оружием. Шау-векер заявляет об этом вполне отчетливо: «Тогда это время только для того, чтобы уничтожать. Но, чтобы уничтожить, сначала нужно изучить. Иначе станете жертвой... Нужно полностью себе подчинить технику, отработав работу в ней до самых мелочей. Тогда она больше не будет проблемой, а всего лишь очевидным явлением, более не вызывающим удивления. Восхищение аппаратурой — опасно. Она не заслуживает восхищения, она должна всего лишь использоваться. И более ничего». Эти слова Шаувекера показывают, что национал-революционеры делали почти всё то же самое, что и приверженцы прогресса, но при этом подразумевали совершенно иное.

Еще более очевидно желание вырваться из «линейного» мира отражено Шаувекером в следующем предложении: «Немец радуется упадку, так как он омолаживают его; он спокойно относится к поражениям, так как не гарантируют ничего иного кроме как возможность одержать победу». На основе вышеизложенного мы знаем, что подобное уничтожение приводит к повторному рождению. Мы чувствуем, что подобные убеждения, в конечном счете, основываются на вере. «Она предписывает всё, центр тяжести в вере и всё происходит из веры».

Тем не менее, данная вера базируется не из расовых или ландшафтных истоков, как случилось с фёлькише, и не на исторически обоснованной структуре как у младо-консерваторов. Она обладает «более современными», «более динамичными» чертами: «Сегодня имеется немецкая мистика. Она происходит из войны, которая была великим легендарным и даже мифическим событием. Мы сражались против мира. В то время, как мы проиграли войну, мы выиграли мир. В то время как мы потерпели поражение, мы стали сопричастными к предпосылкам будущего триумфа. Война и всё то, что прибыло из неё, была только чисткой и дорогой по миру». Неопределенность этой веры выражается также в том, что она занимается вещами, которые в прочих группах лишены четких очертаний, являются совершенно аморфными: «Если только нация без начала и без конца, если только она едина в своем происхождении в своих целях, то нация пребывает в Боге, а Бог — в нации. Тогда немецкость станет религией. Тогда немецкое — это вера».

У каждого слова в «Консервативной революции» есть свое значение. У фёлькише превыше всего «народ», у младоконсерваторов — «империя». Какое же слово у национал-революционеров? У них чаще всего звучит слово «нация». По этой причине эту группу можно было бы назвать не только «солдатский национализм», но и «новый национализм». «Новый» подразумевает отстранение от прежнего национализма, который ориентирован на простого человека и связан с негативно задуманным словом «патриотизм». Однако здесь слово «нация» принимает совершенно иной смысл, нежели в старом государственном мышлении.

Это делают очевидным цитаты, приведенные из книги Шаувекера. От наименования четко установленной в государстве народности он переходит к более неопределенной характеристике «пребывающая в движении». Эта мысль становится более понятной, если привести место, где он говорит о войне: «Я говорю: действительность и вера рухнули. Я говорю: инстинкт и познание рухнули. Я говорю: природа и дух были. И что же я говорю вместе с тем? Я говорю: здесь внезапно возникла нация». Интерпретация войны у Хуго Фишера во многом аналогична. Подобно тому, как у национал-революционеров происходит трансформация слова «нация», меняется и слово «империя».

По этой причине подлинным «ключевым словом» у этой группы нам видится «движение», которое используется также для обозначения отдельных национально-революционных соединений («движение Сопротивления» Эрнста Никиша). Пожалуй, мы найдем это слово во всех закоулках «Консервативной революции», где говорится о немецком, фёлькише, нордическом, молодежном, сельском «движениях», равно как и о многих других, однако если говорить о трех изученных нами группах, то это слово в первую очередь подобает национал-революционерам.

Однако если говорить о национал-революционном образце, то он еще недостаточно четко очерчен словом «движение» и «пребывание в движении». Выбирая из трех возможных названий: «солдатский национализм», «новый национализм» и «национально-революционный» — мы остановились на последнем, так как это обозначение обладает самым большим размахом. Также оно более всего соответствует образу этой группы. Кто-то удивляется сочетанию «национальный» и «революционный», но это сродни преодолению прежнего противостояния «правого» и «левого», что выразилось в составном понятии «Консервативная революция»

До сих пор в привычной логичной схеме национальное соотносилось с «правым», в то время как социальные реформисты и социальные революционеры — с «левым». В наше время носители «национального» воспринимают социал-революционные пароли, хотя это и происходит преимущественно в рамках рассматриваемой нами третьей группы. В итоге Шуавекер позволяет себе заявлять об отсутствии сомнений в том, что «желателен некапиталистический порядок». Но также он заявляет и то, что отличает его от старых «левых»: «Нет никакого сомнения в том, что он [порядок] должен формироваться из нации. Или этого не будет никогда».

Если давать образное обоснование национальнореволюционному типу можно привести такой отрывок: «Половая функция воистину интернациональна, но любовь никогда не будет интернациональной или это будет очень схематичное представление о ней, которое в конце концов сведет её к единственной половой функции. В подобном опошлении любви интернациональный человек скомпрометировал себя грубой вещественностью. Народ раскрывается в любви, раскрывается как нация в его вере и в его музыке».

Ещё мыслится связь национализма и социализма, которую мы можем обнаружить в термине национал-социализм. Это взрыв, порожденный «национальнореволюционным» словообразованием. В другом месте

Франц Шаувекер заявляет: «Левое и правое неотъемлемо подходят друг другу, где есть левое неподалеку должно быть правое, если же нет правого, то и левое теряет всякий смысл». Для Шаувекера консервативнореволюционное движение разрушило старую систему координат с привычными «правыми-левыми» и высвободило место для других фронтов.

4.5. Восток

Старые схемы рушатся не только по вопросам внутренней политики, но и в вопросах внешней. Есть новшества в этой сфере, что формировало национально-революционные образцы. До сих пор «национальное» приравнивалось к «антибольшевистскому», а стало быть, вместе с тем и к «антирусскому». Это в определенной степени верно для фёлькише и младоконсер-ваторов, хотя как раз последние не раз высказывали идеи относительно внешнеполитического сближения с Советской Россией, даже если в отношения оной испытывали ощутимое недоверие. У национал-революционеров все происходило по-иному. Среди этой группы было наибольшее количество приверженцев национал-болыневистских идей.

В 1929 году была опубликована весьма показательная с точки зрения национально-революционного восприятия книга Эрнста фон Заломона «Вне закона», в которой есть такие слова: «Где бы после крушения ни находились люди, которые не намеревались сдаваться, в них зарождалась неясно брезжащая надежда на Восток. Первые, кто решился думать о будущей империи, благодаря своим жизненным инстинктам предвидели, что окончание войны должно было решительно положить конец любому союзу с Западом». При этом Советская

Россия воспринималась как следующий тем же самым путем, последовательный противник Версальской системы. Она воспринималась как страна обманутых и разоренных, которая также намеревались создать антикапиталистический устой с национальным оттенком.

Шаувекер в книге «Единожды немец» заявляет следующее о русских коммунистах: «Я сделал великое открытие, когда обнаружил, что имеется Россия... Через десять лет очень многие будут говорить о России, тогда как уже сегодня многие знают по какой причине изгнали Троцкого. Это произошло, так как он — марксист, чистой воды марксист! Для России это ничего не значит! Россия — это большевизм!» и далее высказывается мысль относительно различий между национал-революционерами и коммунистами: «Немецкие коммунисты. Едва ли что-то можно ожидать от этих марксистских унтер-офицеров».

Но все-таки причина обращения национал-революционеров на Восток кроется не только в наличии общего внешнего противника, но и в общих ритмах. Чем больше разрушается Запад, тем больше будет тень, которую отбрасывает Россия на территорию Европы; тень, которая будет вызывать в людях смешанные чувства — страх, отвращение и восхищение. Алекс де Токвиль и другие прорицатели уже в XIX веке предсказывали появление в XX веке двух мировых держав; однако Америка никогда не сможет добиться такого же [как Россия] излучения, не сможет быть столь же глубокой. Однако излучение России воспринималось в Германии по-разному, и было не везде одинаково ощутимым. В пограничных районах от Майна и простирающихся далее западных землях она ощущалось слабее, нежели в северо-восточных районах, которые никогда не были завоеваны римскими легионами для последующего насаждения там античного христианства.

Возвышение Пруссии соответствует одновременно с этим протекающему процессу разложения Запада — это закон сообщающихся сосудов и силы, определяющей судьбу Германии. В то же самое время данный подъем — это продвижение России. Ни одно другое европейское государство, даже австро-венгерская монархия не связана в своей истории столь тесно с Россией, как это было у Пруссии. Современный национал-большевизм определенно унаследовал прусскую традицию. Это не только творения солдатского короля [Фридриха II], но и государственно-социалистические устремления. Традиционная внешняя политика Пруссии всегда была ориентирована на Восток. От Петра III, спасшего короля Фридриха, она тянется через конвенцию генерала Йорка к Бисмарку с договором о перестраховке и генералу Зейдлицу, оказавшемуся в «Московском комитете».

Как показывают эти примеры, редко предпринимались попытки реального «натиска на Восток». Подобно Австро-Венгрии восточная часть Пруссии, истинное её ядро, является «пограничной областью». При этом не стоит забывать, что это не только территория, на которой возводят рубежи обороны, но и в то же самое время ворота для начала вторжения (это касается Пруссии в большей степени, нежели австро-венгерской монархии). Отказ от склонности к перспективным планам по завоеванию России, которые вынашивали корсиканец Наполеон и австриец Гитлер, объясняется, пожалуй, не в последнюю очередь сутью пруссачества, являющегося смесью германской и славянской крови. Это не отрицает произрастания Пруссии из скудных песков пограничья, что приводит к поиску в политике не идеального, но возможного и практически осуществимого. В итоге предпочтение было отдано малогерманскому решению, так как велико-германская империя могла бы быть ориентированной на Габсбургов, именно поэтому внешнеполитическим принципом Пруссии становится намерение добиваться своих задач не против России, а вместе с Россией. Но все-таки Пруссия была старейшим плацдармом против Востока. По причине этой близости видна сила Востока, и становится видна, в том числе, разлагающемуся Западу, который хочет, чтобы Пруссия служила плацдармом. Поэтому исходящие из Мюнхена призывы начать крестовый поход против России в Пруссии не нашли поддержки, эти слова упали на совершенно бесплодную почву. Идиллическая мелкобуржуазность и истерическая эсхатология, присущие Южной Германии, совершенно чужды [северо-восточным территориям].

Весьма характерно, что пруссак Раушнинг называет «атеистическим барокко» в стиле Карла V национал-социалистические настроения, исходящие от баварцев, южных немцев, австрийцев и судетцев. «Если заменить католичество на кафолию новой веры, где божество воплощено в фюрере, то это и есть позиция национал-социализма в его стремлении к мировой державе. Тусклая инквизиция современности сменилась бы динамичными судорогами, опирающимися на барочные прорицания. Это возращение в XVII век, когда Германия была охвачена великой войной. Это мир судорожно пульсирующего южного испанского фанатизма, но отнюдь не трезвого и объективного прусского Севера, с которым можно было бы провести параллели». Схожие нотки можно услышать уже в последние годы Первой мировой войны, когда Освальд Шпенглер писал свое знаменитое эссе «Пруссачество и социализм». В нем, в частности говорится: «Испанскоготический дух барокко создал в западноевропейском мире резко выраженный строгий уклад жизни. Испанец чувствует себя предназначенным для великой миссии, не в качестве личности — «Я», а как часть целого. Он или солдат, или священник... Ибо и Вена тоже создание испанского духа. Не только язык созидает народ. Здесь народ, именно австрийский народ, был сотворен духом двора, затем духовенства и, наконец, дворянства. Он стал бесповоротно внутренне чужд остальным немцам, так как народ, исстари воспитанный в определенном духе, не может измениться, даже если он на время сам поддается этому самообману. Этот народ в самой сущности своей проникнут духом Габсбургов и Испании, хотя бы в живых не оставалось более ни одного представителя дома Габсбургов»

Именно поэтому национал-большевизм укоренен в Германии к северу от Майна и к востоку от Рейнской области. При этом немецкий национал-большевизм всегда будет означать покрытие всей Германии «прусским духом». Уже накануне крушения монархии Го-генцоллернов «Пруссия» была чем-то большим, нежели просто ландшафт или историческая область. В предисловии к своей работе «Прусский стиль» Мёллер ван дер Брук открыто заявляет — «Пруссачество — это принцип». Именно в этой книге он хотел выйти за рамки традиционного восприятия Пруссии, заметно расширив ее суть. Это также причина того, почему есть масса «добровольных пруссаков» (Гегель и многие другие), но при этом нет «добровольных баварцев».

Подобные «добровольные пруссаки» в рамках национально-революционной группы могут быть обозначены как национал-большевики. Например, Эрнст Никит появившийся на свет в семье, где мать была швабкой, а отец — силезцем, всегда чувствовал себя законным наследником старой Пруссии. Его ожесточенное неприятие национал-социализма во многом вызвано оскорблением лозунгами о крестовом походе против Советской России, которые высказывал прибалтиец [Альфред Розенберг].

Именно по этой причине Никиш провозгласил: «Гитлер — это месть за битву при Садове».

Однако нельзя скрыть, что в национал-большевизме был активно представлен мессианский хи-лиастический подход, что в принципе чуждо прусскому духу. Он стремится мощным импульсом покинуть борт тонущего корабля под названием «Запад» и присоединиться к «молодой», «варварской», еще не истраченной силе Востока. В лозунге «Рейх — от Владивостока до Флиссингена» чувствуются мечты о германо-русском мировом господстве, которое казалось вполне достижимой реальностью, нежели какой-то Гитлер.

В этом мессианском звучании появляются свои «пророки», каждый из которых намекал, что только он знает в мельчайших подробностях будущее его страны. Со ссылками на Ницше в послесловии к его работе была составлена программа для большой немецкой политики, состоящая из четырех пунктов. Первый пункт: «Быть смыслом реальности». Третий звучал так: «Мы нуждаемся в безусловном кооперировании с Россией, чтобы родить новую программу, которая не позволит России оказаться во власти английских схем. Никакого американского будущего!». И весьма показателен последний пункт: «Европейская политика несостоятельна и христианские перспективы сулят большую беду». С другой стороны как бы последовал ответ от Достоевского: «Германия нуждается в союзе с Россией... не для временной политики, а для вечного союза... Этим двум великим народом определено изменить облик мира».

У Бруно Бауэра многократно мелькает эхо ленинских слов о том, что русский большевизм был в состоянии осуществить мировую революцию только в союзе с немцами. И он втайне мечтает об удушении Западной Европы. На уровне образов это выразилось в желании замуровать Францию за новой «китайской стеной».

Столь же образным является анекдот тех дней, в котором журналист приходит в гости к престарелому Клемансо. Репортер спрашивает у политика, чем тот занимается. А Клемансо отвечает, что ухаживает за розами в его саду и время от времени залезает на крышу, чтобы посмотреть, не началось ли пришествие новых гуннов. В данном случае нет ничего удивительного в том, что чутко реагирующие на любые изменения в политической сфере англичане в изданной в 1932 году книге говорили о «Русском облике Германии».

После этих долгих перечислений можно более точно описать национально-революционный образец. То, что германская древность означала для фёлькише, средневековая империя — для младоконсерваторов, для национал-революционеров аналогичное значение имеет солдатский король Фридрих и Пруссия. Пруссия, как общность, о которой грезят национал-революционеры, является коренящейся не в крови, не в территории, ни в чем-то другом — это сугубо творчески возведенная конструкция, которая является олицетворением «движения». При этом оно связано единым ритмом общей направленности. Важным является не столько его «содержание», сколько «цель». Прусское, то есть малонемецкое восприятие вновь и вновь проявляется в национально-революционном отношении: грубоватые черты, жесткое ядро, из которого неоднократно наносится удар.

На фоне этого фёлькише кажутся пестрым маскарадом, даже более дисциплинированные младоконсер-ваторы воспринимаются цветастыми на фоне серого облачения технически-цивилизованного мира, в котором пребывают национал-революционеры. Однако было бы ошибочно приписывать такое же восприятие русским большевикам.

4.6. От народа к движению

Последовательность, организованная из первых трех консервативно-революционных групп — «фёльки-ше», «младоконсерваторы», «национал-революционеры» — систематически становится поводом для различных спекуляций. Организующие их представления — «народ», «империя, «движения» — подающиеся в историческом отношении как «германские», «немецкие», «прусские» — формируют внутренний порядок этих явлений. Этот порядок отчетливее всего проявился в создании «германского мифа», ведущего от «немецкой имперской идеи» к «прусскому принципу». Этот путь ведет к суждениям, далеким от общепринятых, они наполнены самоконтролируемым методом тающего содержания («движение» в самого себя).

Подобное развитие можно зафиксировать как раз в рамках «Консервативной революции». Оно достигает своей высшей точки незадолго до 1933 года в некоторых национально-революционных кружках, которые перестают обращать внимание на вызывающие у них соперничество между собой отличающееся идеологическое содержание, но делают ставку на «движение», которое в итоге и должно породить новый контент. Отнюдь не случайно мы можем прочитать призыв кружка «Противник», который состоял из самых разных людей: «У нас нет программы. Нам неведомы непререкаемые истины. Единственное, что свято для нас — это жизнь. Единственное, что ценно для нас — это движение. Это будет теми вещами, которые указывают, что различные мировоззрения, которые сегодня сталкиваются друг с другом, нередко не являются противопоставленными друг другу».

Пришедшие к власти в начале 1933 года национал-социалисты активно заимствуют идеи у некоторых представителей лагеря «Консервативной революции» — прежде всего у фёлькише и национал-революционеров. Но это было чреватая попытка реализации этих идей. Тем более удивительно, что встречаем у Раушнинга описание схожей последовательности, сформированной уже в рамках национал-социализма. Один из его тезисов относительно национал-социализма гласит, что почти все молодые национал-социалисты поначалу ориентировались на расплывчатые и даже романтические понятия как «раса» или «народ», однако позже уже в годы [Первой мировой] войны повернулись к четким явления как «коллектив», «формация», горизонт восприятия которых был ограничен конкренным предводителем. Если говорить об общей теории порядкового установления, применив ее к политической деятельности, то можно предположить, что она находится на глубинном уровне и в усугубленных формах.

Это только намек на суть проблемы. Наше исследование — это описание исторического процесса, а потому оно может использовать только цитаты и опираться на рабочие понятия. Действительность является более сложной, нежели изображенная организационная схема. Схема вовсе не должна провоцировать желание поставить в целом перед «Консервативной революцией» вопросы, которые соответственно были точно распределены между отдельными «ответственными группами». Три описанные выше группы отнюдь не четко градированы в политической реальности, но пересекаются между собой.

Таким образом, мы можем встретить суждения, характерные для фёлькише, и у представителей других групп (например, у Эдгара Юлиуса Юнга). Но подобные суждения вовсе не являются определяющими. С другой стороны, фёлькише так и остались неоформленный, рыхлой группой, а потому их идеи могли проявиться в других течениях «Консервативной революции». Ритм эпохи толкает младоконсерваторов на вынесение самостоятельных суждений, в части некоторых они приближают к национал-революционерам. Подобные перекрытия можно обнаружить у некоторых авторов. Подобные переходы из группы в группу можно оставить только у четко определенных групп. Однако на практике все три описанные выше группы перетекают друг в друга.

В итоге подобная схема деления ставит под сомнение две оставшиеся группы, о которых мы буем говорить дальше. Они не вписываются в эту схему хотя бы потому, что они находятся вне рамок идеологии, но при этом в них могли состоять и отдельные фёлькише, младоконсерваторы или национал-революционеры. Четвертая группа — это «бюндише», а пятая — это движение «Ландфольк». Как бюндише, так и Ланд-фольк не являются порождением идеологии, они берут начало из самой жизни. Воздействие этих двух движений на непосредственную политическую сферу нельзя назвать значительными. Однако перспективное идеологическое влияние оказалось очень большим.

Разумеется, в обоих движениях идеология проявлялась в том или ином виде, но это делалось исподволь. Движение Ландфольк было литературно «немым»; никто из его представителей не горел желание излагать свои идеи в письменной форме. Эту задачу взяли на себя некоторые из национал-революционеров (Эрнст фон Заломон, Рихард Шапке, Бодо Узе и многие другие, движимые революционным вдохновением). В среде бюндише было достаточное количество публикаций, Однако фигуры уровня Блюхера были единичным случаем — в большинстве своем публикации были отражением расплывчатых представлений. Сформированное мировоззрение приходит от фёлькише, малоконсервато-ров или национал-революционеров. Бюндише в большинстве случаев были ограничены их молодым возрастом. Их мир — это промежуточная стадия, после прохождения которой обычно оказывались в одном из трех основных течений «Консервативной революции».

4.7. Четвертая группа: «бюндише»

Когда мы говорим о «бюндише» или «бюндише молодежи», то подразумеваем нечто более сплоченное, нежели просто «молодежное движение». Оба эти определения обозначают послевоенную форму «молодежного движения». Они наследовали более ранние формы: «Перелетных птиц» довоенного периода (начиная с 90-х годов XIX века) и «вольно-немецкую молодежь», действовавшую буквально накануне и сразу же после окончания Первой мировой войны (приблизительно с 1913 по 1921 годы). Кроме этого надо отметить, что любые формы работы с молодежью «сверху» не имеют к бюндише никакого отношения: ни любые партийные молодежные организации, ни профессионально-сословные союзы, ни «Гитлерюгенд», ни «Свободная пролетарская молодежь», равно как все конфессиональные и спортивные союзы. К бюндише нельзя причислять также молодежные боевые союзы, которые, несмотря на свое звучное название, в большинстве случаев весьма опосредованно вмешивались в сферу практической политики.

То, что можно отнести к собственно бюндише, это немногие объединения — «Вольно-немецкая ватага», «Орлы и соколы», «Артаманы» и т. д. В них молодежь собиралась по своей собственной инициативе, и руководили ею ровесники, выдвинутые из своих же молодежных кругов — это в итоге создавало условия, в которых не было четких и застывших форм, присущих для мира взрослых.

Если бюндише не вмешивались непосредственно в политику, то это не значило, что они не оказывали опосредованного воздействия на политическую действительность через группы «Консервативной революции». Но вопреки тому, что подобное воздействие можно было бы отметить в многочисленных населенных пунктах, не стоит переоценивать численную силу бюндише. Согласно статистике, в конце 20-х годов это движение охватывало от 50 до 60 тысяч молодых людей. Это весьма небольшая численность, если её сравнивать с массовыми партиями, которые определяли суть германской политики. Между тем выходцы из числа бюндише позже стали политической элитой, никогда не утрачивая отпечатка, который на них наложило пребывание в молодежном движении. «Бюндише молодежь» в Германии межвоенного периода — это было одна из немногих всеобщих форм, которые были в состоянии сформировать тип будущего руководителя.

Ударная сила, которая была присуща бюндише, едва ли можно описать несколькими словами. Она базировалась на чувствах и никогда не была изложена в форме программы или философского трактата. Документы, которые мы можем обнаружить в их журналах: «Белые рыцари», «Молодёжка», «Соколы» — имели поэтическую форму и выглядели подобно творениям «путешественников между мирами» — от Вальтера Флекса до Стефана Георге. В этих документах больше говорилось о мире самих бюндише, нежели об организационных моментах. Символы бюндише движения — Грифон, Лилия, «Волчий крюк» были столь же важны как песни, которые исполняла молодежь. Именно песни можно было назвать истинной «программой» бюндише молодежи.

Их жизнеощущение едва ли можно выразить лучше, чем это сделано а стихах Германа Клаудиуса:

Мы шагам дружно в ногу И старые песни поем И леса мы оглашаем,

С нами шагает новое время.

А вот в этой созданной для рабочей молодежи песне заклинается мир преодоленного прогресса:

Одна неделя молота работы,

Одна неделя коробок домов,

Бьется в наших жилах.

В этой поэзии можно обнаружить тоску, которая весьма показательна для консервативнореволюционного восприятия — тоску по слиянию с насыщенным моментом жизни:

Слова и песня, взгляд и шаг Как в извечные дни Желают вместе сложиться.

Многие из этих песен являются фактически анонимным творением, имена их авторов, равно как сведения о союзах, в которых они состояли, были утрачены. Так было, например, с песней, которая лучше всего передает настроения, царящие в среде бюндише.

Мой друг, мы маршируем Мы проходим по чужой земле,

Тоскуем по чужим звездам.

Мой друг, мы маршируем

Пусть веют наши пестрые знамена!

Мой друг, мы метнем наши копья в чужие воды океана

Погрузим в них и переплывем

Мой друг, наши копья будут нашей целью

Мой друг, мы видим по ночам в палатке иные миры,

Мой друг, чужие миры тихо поют о нашей земле.

Кроме столь непосредственных свидетельств предпринимались мучительные попытки самоидентификации. Например, швейцарец Фред Шмидт написал работу «Восстание молодежи» — он был одним из руководителей популярного, как в Германии, так и в Швейцарии союза «Серый корпус». В этой работе он описывает бюн-дише как особый тип молодежи. По состоянию на 1932 год «Серый корпус» наряду с «Немецкой молодёж-кой от 1 ноября», возглавляемой Эбергартом Кёбелем (псевдоним «туск») и «Молодежным трахтом», возглавляемым Карлом Мюллером (псевдоним «тойт» — производное от «тевтона») были «были самыми авангардными молодежными союзами». Многие бюндише не воспринимали эти три организации как типичные для их движения, так как они точнее всего формировали экстравагантную молодежь. Но для нас это является преимуществом, поскольку в этих поздних формах молодежного движения ярче всего проявилось понимание собственного места и собственных намерений.

В самом начале свой работы Фред Шмид ставит выразительный «знак переноса»: «Немецкое молодежное движение — неповторимое движение, которое не имеет аналогов в других странах. Само собой разумеется, у каждой нации есть молодые люди, которые были в состоянии пробудить в молодежи собственную жизнь. Пожалуй, у каждой нации кроме школьных занятий и государственной воспитательной политики имеются вспомогательные предприятия, которые простираются от милитаризма до пацифизма. Таким образом, соблюдалось следование мудрому педагогическому принципу, который можно перевести на любые языки мира и сделать понятным любому менталитету и он всегда находится в согласии с определенным периодом в развитии. У него могут быть многочисленные приверженцы, но эти педагогические объединения не имеют ничего общего с тем, что мы называем немецким молодежным движением. Оно заметно выше акций по мобилизации молодежи, которые предпринимаются партийными структурами, оно выше не по причине отказа от партийной организованности (организовать можно даже силы и чувства), а по причине того, что партийное влияние внешнее, профаническое». В противоположность этому Шмидт называет молодежное движение «прибывающими изнутри растроганностью и возбуждением молодого человека, которые случаются без цели, без программы, без идеалов». «Они движимы тайной психической силой на подрыв состояния буржуазного сдержанности молодежи, к новой юности, к новым цветам. Немецкое молодежное движение является революционным феноменом!»

Весьма показательно, что Фред Шмид описывает это движение как «революционное». Он видит его главным признаком не соперничество с буржуазным обществом, как изначально отрицательный позыв, а как «прорыв наружу новых форм новой жизни». «Это суть всех революций. Это — в нас. И без этого вся революционная суета — всего лишь гонения, которые возникают из возбуждения деструктивных инстинктов». В данном случае можно привести интерпретацию «Консервативной революции», которая дана в разделе 3.9. Целью подобной революции является не разрушение, не устранение какой-то части, а сплочение в единстве.

Напоминает «характер мутаций» «Консервативной революции» (раздел 1.9), когда Фред Шмид заявляет о будущем: «Эта ново-обретенная сила не была никак вызвана, но она одновременно проявилась во многих местах. Подобно лесному дереву она не сажалась и не выращивалась, но одновременно, в один и тот же год проявилась во многих местах Германии. Это было то духовное беспокойство, которое одновременно охватило лучшую немецкую молодежь. Это не было беспокойством переходного возраста, и оно было больше, нежели стремление к каким-то идеалам или образцам. Сложно даже предположить, что поколение наших отцов испытывало нечто подобное. Конечно, они испытывали романтические чувства, переживали переходный возраст, были охвачены любовными чувствами, порывами и страстью, и всем тем, что томится в груди у молодежи. Однако это было естественным проявлением, и оно не имеет ничего общего с глубинной силой и щемящего предчувствия, которое одновременно овладело лучшими из нашего поколения. Оно почти их довело до безумия умирающего осеннего леса, где они находили упокоение, как заклинательное действие символа, возникающего в полумраке огней перед будоражащим демоном. Здесь нет никакой зависимости от обстоятельства, что молодые чувства устремлены назад к природе или то, что молодежь создала себе новые нравственные идеалы. Исторические события покоятся по ту сторону человеческих оценок, так как они изначальны, они сами могут себе отмерить новые масштабы. Я здесь говорю не о заслугах немецкого молодежного движения, на достижение которых еще потребуется время, а только о том, что неуправляемый прорыв стал историческим событием, преждевременными родами революции».

Следуя той же самой логике, Фред Шмидт заявляет, что молодежное движение, возникшее на рубеже эпох, стало «первым дождем за семьдесят лет засухи». Так бюндише воспринимали сами себя, и эта точка зрения бросается в глаза стороннему наблюдателю, когда тот изучает более поздние документы. Если же мы обозрим немецкую историю, то не обнаружим ни одного, хотя бы отдаленного аналога.

Если мы будем рассматривать воспроизведенную Шмидом суть бюндише молодежи, то не должно удивлять, что она во многом заимствовала формы описанных ранее консервативно-революционных групп. Пребывавшие накануне Первой мировой войны в хаотично-беспорядочном состоянии «Перелетные птицы» едва ли могли быть образцом для повторения. Они возникли в эпоху Вильгельма II, когда многие ставили под сомнение напыщенность тогдашнего бюргерства, мнившего себя непоколебимым. По большей части требовавшая прививки от прогрессистского мира «вольно-немецкая молодежь» едва ли могла добиться этого в послевоенных условиях, когда обнаружилось, что мир разума был разрушен. Дымящиеся груды развалин предполагают иные целевые установки — такие, которые отвечают новой реальности.

Таким образом, у послевоенного молодежного движения, несмотря на наличие богатого прошлого, был все-таки новый, более жесткий и объективный взгляд на вещи, нежели у его предшественников. Например, это сказалось в перемене отношения к политике, которая накануне войны в большинстве случаев рассматривалась как совершенно неважная вещь. Определенно не все двинулись по «консервативнореволюционному» пути. Некоторые еще пытались перекинуть мостки к берегу гибнущего мира, другие оказались в массовых движениях — будь то коммунисты или национал-социалисты. Тем не менее, в преобладающем своём большинство представителей союзов, равно как одиночные бюндише, в основном прибывшие из состава политических боевых союзов, выбрали консервативно-революционное движение.

Надо сделать небольшую оговорку, упомянув, что свои целевые установки бюндише, как правило, заимствовали у фёлькише, младоконсерваторов и национал-революционеров. Но было кое-что из области теории бюндише групп. В рамках обществоведения Герман Шмаленбах ввел в дуальную конструкцию «общества-общности» понятие «союз». Что же является «союзом» в нашем случае и как он проявил себя в молодежном движении?

В построениях Фреда Шмида бросается в глаза, что в них говорится только о юношах, хотя движение в целом должно было обнаруживать как смешанные, так и чистые девичьи группы. Подобное упущение не было случайным, Через все молодежные публикации того времени красной нитью прошла дискуссия относительно того, насколько нарушило бы дух молодежного движения «вторжение» женского пола? Уже это обнаруживает, что большая часть руководителей молодежного движения понимали под словом «союз» сугубо «мужской союз».

С опорой на этнографические изыскания Герниха Шурца подчеркивалось, что у человека имеются два основных формообразующих инстинкта. Одни вели к созданию семьи, другой в буржуазный век вел к изоляции. Выступление мужской молодежи против буржуазного мира как раз нашло выражение в молодежном движении, в котором выступали против изолированного единовластия. Первоначально в военном плане и плане присяги молодые юноши сплачивались под началом сильной личности, формировавшей «мужской союз». При этом необходимыми были оба стимула. Только взаимодействие семьи и «мужского союза» давало гарантию устойчивости государства и его успешного функционирования.

У теории «мужских союзов» есть крайняя форма, которая была изложена в трехтомнике Ганса Блюхера, посвященном «Перелетным птицам», где содержалась его ранняя работа «Роль эротики в мужском обществе». Блюхер определял двум формам — семье и союзу— два эротических направления, которые естественным способом были присущи любому мужчине. Один Эрос подразумевал влечение к женщине, что вело к созданию семьи; однако другой Эрос влек к себе подобным, что вело к формированию «мужских союзов». Под «мужским союзом» Блюхер подразумевал не только возрастную группу, но и стадию, после прохождения которой мужчина посвящал себе созданию семьи. Это как бы реплика, сказанная на половине мужской жизни, но которая присуща мужчинам любого происхождения. Порождением «мужского союза» стало государство — военная, упорядочивающая и дальновидная структура. Отголоски традиций «мужских союзов» Блюхер видит даже в карточных клубах, куда был закрыт вход для женщин.

Ошибочная трактовка Блюхера и родственных с ним авторов стала основой для многочисленных недоразумений, которые мы должны отвергнуть — в первую очередь попытку подменить мужской «Эрос», сугубо сексом, то есть гомосексуализмом. Согласно Блюхеру мужской Эрос присущ только отдельным и на разных «градусах силы» — лишь в единичных случаях он нацелен не на женщину, и ведет к однополым сношениям. По этой причине Блюхер ориентировался на объективные ценности, которые создает «мужской союз». Это не только вся государственная сфера, но и вся сфера осознанного творчества — она отграничивается от относительно бессознательной сферы женщины и семьи. Именно это приписывается Эросу.

Опять же совершенно напрасно теория «мужского союза» подвергалась критике как отвержение или даже издевательство над женщиной. За этим кроется стремление превратить, следуя рациональным путем, отдельное во всецелое. То есть противоестественное единовластие одного Эроса привело к появлению изнеженных мужчин и маскулинизированых женщин, а второй подавленный Эрос уводит в чертоги порока. Восстановление самостоятельного мужского мира должно было автоматически привести к реанимации омраченного женского мира, но только это должно произойти в присущих ему формах, по собственным законам. Каждая из умирающих частей должна была выполнить вверенное ей задание, чтобы затем быть в состоянии объединиться в одно целое. И действительно бросается в глаза, что нападки на теорию «мужского союза» с женской стороны предпринимают в первую очередь мужеподобные особы. Ни одна живущая собственным бытием женщина не будет реагировать подобным способом.

Однако дискуссии, насколько данная теория является правильной или нет, не относится к политической реальности рассматриваемого нами периода. А также они находятся вне сферы деятельности бюндише молодежи, что говорит о значительных возможностях «мужских союзов». Политический облик междуцарствия в большей степени определяется тем, насколько из индивидуумов формируются избирательные массы, которые когда-то освободились от сословий, а теперь стремились избавиться от «мужских союзов». В мире гражданской войны электоральные массы являются всего лишь беспомощной пешкой в чужой игре, которая рискует столкнуться с передовым отрядом боевых союзов, сплотившихся вокруг своего предводителя.

Сила коммунизма и национал-социализма не базировалась на миллионах голосов их избирателей — это всё было лишь предикатом. Их сила крылась во внепарламентских боевых союзах, которым буржуазные партии Веймарской республики не могли противопоставить ничего равноценного. Попытка создать собственный «мужской союз» — «Государственное черно-красно-золотое знамя» — потерпела неудачу. Представленное всего лишь несколькими группами это республиканское формирование не смогло приобрети качества подлинного «мужского союза». В итоге массы с их тонким чутьем, улавливающим соотношение сил, пошли за передовыми отрадами коммунистов и национал-социалистов, тем самым предоставив им ленивую поддержку в предстоящей схватке.

Там, где «Консервативная революция» выходит из теоретической фазы она демонстрирует общую форму, которой является «мужской союз». Это может происходить в самых разнообразных, иногда вовсе не схожих друг с другом формах — от весьма умеренного «Клуба господ», который стал зародышем для младоконсерва-тизма, до тайных союзов, созданных фёлькише и национал-революционерами, которые внешне походили на масонские ложи. Новый подъем «мужских союзов» демонстрирует, что момент для потрясения уже приближался.

Один из первых ударов, который нанесли пришедшие к власти национал-социалисты, был как раз нацелен на те «мужские союзы», о коих рассказывалось в этой части исследования. Бюндише молодежь попала под запрет. 24 июня 1933 года были распущены все молодежные союзы. Кто-то добровольно, кто-то принудительно был влит в состав «Гитлерюгенда».

4.8. Пятая группа: «движение Ландфольк»

Пятая группа меньше всего снискала признание. Несколько месяцев она упоминалась в заголовках газетных передовиц, но постепенно известия о ней сменили другие новости. Но её подспудный эффект был куда более продолжительным, а потому к ней возвращались и в более поздние периоды.

Подобно бюндише «движение Ландфольк» в отличие от первых трех групп находилось на грани между теорией и действительностью. В действительности оно так и не смогло добиться своих целей — оно их только обозначила. В плане печатного слова оно не нашла никого выражения. Любые печатные упоминания об этого группе — это лишь несколько собственных газет, пара манифестов или описания борьбы, которые были даны в первую очередь национал-революционерами. Но именно в этом странном безмолвии и кроется выражение глубочайшего воздействия — это в двойне странно, так как действие происходило в эпоху масс-медиа, когда коммуникации росли и ширились. Во всех ранее упоминавшихся четырех течениях найдется, наверное, немного авторов, которые бы не сочувствовали этому крестьянскому восстанию.

Если бюндише — это пробуждение одной возрастной группы, то движение Ландфольк — это пробуждение целого сословия. Более того, пробуждение целого ландшафта. Поскольку действие происходило в Шлезвиг-Гольштейне, который долгое время пребывал вне сферы актуальной политики, то эффект от пробуждения этого забытого всеми ландшафта был еще сильнее. Итогом продолжительных освободительных войн стало то, что здесь сохранилось хуторское крестьянство, которое в прочих германских землях было редкостью. Однако набиравший силу экономический кризис ставил под угрозу существование шлезвигских хуторов. Крестьяне, не защищенные никакими протекционными пошлинами, не могли конкурировать с заокеанскими сельхозпредприятиями. Крестьянские дворы, которыми семьи владели на протяжении столетий стали уходить с молотка. Правительство оставило без внимания все призывы и мольбы о помощи.

19 ноября 1928 года в Байденфлете крестьянина Кока признали виновным в неуплате 300 марок налогов, а крестьянина Кюля — в неуплате 500 марок налогов, у последнего было решено реквизировать быка. Когда служитель магистрата с двумя безработными пришел, чтобы забрать быка, то местные крестьяне вернулись с полей, заблокировали улицу, ударили в набат. Быков отбили у представителей власти и вернули в стойло.

«Набат Байденфлета» стал сигналом. Уже 26 ноября 1928 года крестьяне начинают движение, получившее название Ландфольк («Селяне»). В Итцехо проходит большой митинг протеста, привлекший как крестьян, так и общественность. Движение распространяется по всей Германии, самые активные выступления проходят в Ганновере, Ольденбурге, Восточной Пруссии и Силезии. В марте 1929 года в Итцехо была основана боевая газета «Ландфольк», хотя местные власти сразу же стали оказывать давление на типографию. Газеты и журналы начинают выпускать и в других районах Германии. Последовавшие запреты и аресты только подливают масла в огонь. Когда в апреле крестьяне Кок и Кюль были приговорены к 8 месяцам тюрьмы, а еще 24 крестьянина к полугоду заключения, то это вызвало немалое раздражение. Особенно если принять во внимание то, что попытка реквизировать домашних животных была признана незаконной.

Главные способы ведения «боевых действий» у Ландфолька почти везде были одними и теми же — пассивное сопротивление и бойкот. Если где-то продавался реквизированный земельный участок, то крестьяне не приходили на аукцион, в противном случае с ними перестали бы общаться. Если продавалась реквизированная земля под выпас, то на торги не приходил ни одни скотопромышленник, так как в противном случае у него перестали бы покупать мясо. Под сомнение было поставлено даже превалирование города над селом, что началось именно с заката старого сельского уклада.

1 августа 1929 года в голштинском городе Ной-Мюнстер прошла мирная демонстрация Ландфолька — её участники были задержаны полицией, а также было реквизировано черное знамя — символ Ландфолька. После этого крестьяне объявили тотальный бойкот городу. Они отказались прибывать на рынок и торговать. Не продавались ни молоко, ни овощи, ни яйца, в магазины не поступали сельские продукты, в трактирах более не отпускались напитки. В городе возникла реальная угроза голода. В этой борьбе городские власти сдались только через год. 4 июня 1930 году они вернули представителям Ландфолька черное знамя с изображением плуга и меча и косой в качестве навершия — это была торжественная церемония, означавшая покаяние властей. Но все же окруженное начальство запретило следующую демонстрацию. После этого начались подпольные действия, итогом которых стало то, что больше ни одно начальство не решалось накладывать запреты на действия Ландфолька.

Однако самый большой резонанс вызвали «символические» акты насилия. В период с ноября 1928 года по сентябрь 1929 года была произведена серия взрывов в правительственных зданиях. Взрывные устройства подбрасывались главным образом в финансовые отделы, а также в некоторые правительственные кабинеты, хотя это делалось так, чтобы не было человеческих жертв. Кажется, что национал-революцинеры и бюндише, которые очень рано поддержали борьбу Ландфолька, были сопричастны к этой форме протеста. В этом союзе, заключенным с одной стороны пахарем, возделывающим землю, лежащую за пределами города, а с другой стороны бомбистом, являющимся порождением цивилизаторского мира, чувствовалось врастание города в «ландшафт». В этом союзе бывшие противники становились союзниками, что весьма характерно для «Консервативной революции».

Тем не менее, безусловное приравнивание борцов Ландфолька к «бомбистам» искажает образ движения. Большинство активистов Ландфолька осудили взрывы. Веймарскую республики же пугало как раз безмолвие этого движения. И взрывы стали диссонансом. Карл Шмитт и Эрнст Юнгер в своих беседах не раз указывали на то, что мир прогресса может перекраситься, что у него собственная диалектика. И об этом свидетельствовало то, что КІИ' и НСДАП смогли выйти на парламентский уровень, хотя и являлись противниками Веймарской республики, которая, невзирая на свою немощность, смогла просуществовать четырнадцать лет. Именно в этом можно искать природу грубой смеси из компромиссов и постепенных действий, которая характеризует переход к национал-социалистическому государству.

Однако восстание Ландфолька нельзя приобщать к симптомам этого времени. Это объясняет ту неприязнь, с которой республика относилась к крестьянству. Обессиленное тело становилось настолько чувствительным, что более не могло переваривать пищу. О непримиримости, с которой два эти лагеря относились другу к другу, свидетельствуют протестные призывы национально-революционных сподвижников Ландфолька: «Вы прощаете бандитов и убийц-садистов. Вы делаете героями ваших пьес проституток и сутенеров. Для мошенников вы назначаете испытательный срок, для совратителей малолетних находите смягчающие обстоятельства. Вы поддерживаете подкупленных бургомистров, умеете вызвать сочувствие к любой мерзости жизни, дабы мы простили её в «силу обстоятельств». Только крестьян вы не цените ни в грош!»

Безмолвие Ландфолька становится особо впечатляющим, если принимать во внимание поведение лидера движения Клауса Хайма. Он — крестьянин из старого Дитмаршена, потомственный селянин, чей род столетиями владел хутором Святая Анна. Об этом молчаливом мужчине известно очень мало, он не любил внимания к своей персоне, но, тем не менее, его прозвали некоронованным «крестьянским королем». Он был легендарной фигурой, признанный как предводитель почти всем консервативно-революционным лагерем. Известна история из его юности. Он оказывается в Южной Америке, где он планировал разводить свиней. Однако его предприятие оказалось выкуплено банками. И Хайм собственноручно был вынужден уничтожить пять тысяч свиней. Он принимал участие в войне и вышел из нёё тяжелораненый и в офицерском чине. 31 октября 1931 года на «Большом процессе бомбистов», который проходил в Альтоне, он был приговорен к семи годам тюрьмы. Во время допросов и дознания он не произнес ни слова, на суде он даже не назвал свои анкетные данные. Он отказался подавать апелляцию, отказался быть депутатом рейхстага от НСДАП — хотя это позволило бы ему выйти на свободу. Его кандидатуру выдвинули на выборы имперского президента — тогда за него быстро собрали 28 тысяч подписей. Однако он не хотел быть ничем обязанным презираемому им государству. 10 июня 1932 года по инициативе крестьянских депутатов от КПГ и НСДАП прусский ландтаг амнистировал его — тогда шла борьба за влияние на крестьян.

Уже сама эта амнистия разоблачает, что произошло с движением Ландфольк за время отсутствия Клауса Хайма. С осени 1930 года массовые партии ищут в Ландфольке источник энергии, который смог бы до основания потрясти Веймарскую республику. В первую очередь коммунисты и национал-социалисты разрабатывают собственные крестьянские программы и направляют на село самых искусных пропагандистов. Сила Ландфолька — его аморфность, непреклонное начало, отсутствие четкой организации — становятся его слабостью. Большая часть оказавшихся в движении крестьян были использованы политиками массовых партий; движение стало дробиться и терять свою ударную силу. Дальнейшие события оказались оттенены агонией республики. После 1933 году крестьяне получили от национал-социалистов искусную подачку — имперский закон о наследуемом крестьянском дворе.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Мы старались представить «Консервативную революцию» в Германии максимально научно объективно, насколько это позволяет имеющийся материал. Подобная попытка может показаться сомнительной, что связано с недавним прошлым, к которому ведут множество политических нитей. Должен ли автор занимать какую-то определенную позицию? В наше время весь этот узел проблем покрыт коростой аффектов, а потому помочь может только объективное описание, трезвое осознание всего произошедшего, равно как и продолжающего происходить до сих пор. Поскольку во второй послевоенный период XX века, когда создавалась эта книга, рецепты, предложенные XIX веком, оказались ещё менее действенными, чем в первый раз. Решения должно быть принято по ту сторону от лозунгов о прогрессе и реакции. Кажется, что «Консервативной революции» под силу принять такие решения. Она также воспринимается как процесс, в самой сердцевине которого мы сейчас находимся, но он еще не достиг своего апогея. Поэтому предстоит решить, в каких руках окажется наше далекое будущее.

Пагубной чертой нашего духовного положения является то обстоятельство, что идеи и образы «Консервативной революции» непроизвольно обнаруживаются в непосредственной близости от национал-социализма, хотя он отвергался с самого начала. Это создает положение, которое не является новым. Изучение этих вопросов предоставлено с одной стороны эзотерическим кругам, которые инкапсулируют свои знания и передают их в тайной форме, с другой стороны, этим занимаются примитивные секты, которые выдают фанатичным массам препарированные и фальсифицированные формулировки.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА РАБОТЫ АРМИНА МОЛЕРА «КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ»

1. Общие представления

о Консервативной революции

1.1. Представления до 1933 года

1.2. Представления времени Третьего рейха

1.3. Антифашистские представления

1.4. Представления о ФРГ

1.5. Библиография

1.6. Справочные пособия по персонам

2. Продольные темы

2.1. Понятие «Консервативная революция»

2.2. Литература о консерватизме в целом

2.3. Литература о немецком консерватизме

2.4. Литература о «правых-левых»

2.5. Литература о национализме в целом

2.6. Литература о патриотизме

2.7. Литература о немецком национальном мышлении и идее единства

2.8. Литература и «велико-германском» и «мало-германском»

2.9. Литература о праве на самоопределении

2.10. Литература по проблеме знамен

и политических символов в целом

2.11. Литература об «империализме»

2.12. Литература о колониализме

2.13. Литература о фашизме

2.14. Литература о «мировоззрении» в целом

2.15. Литература о ницшеанстве (нигилизм, возвращение и т. д.)

2.16. Литература об историчности

3. Поперечные темы

3.1. Веймарская республика

с консервативно-революционной точки зрения

3.2. Положение Австрии

3.3. Положение Швейцарии

4. Представления поэтических представителей

4.1. Справочные пособия по поэтике

4.2. Дискуссия в поэтической среде

5. Образы выдающихся авторов

5.1. Литература об Освальде Шпенглере

5.2. Литература о Томасе Манне

5.3. Литература о Карле Шмитте

5.4. Литература Гансе Блюхере

5.5. Литература об Эрнсте Юнгере

5.6. Литература Фридрихе Георге Юнгере

6. Фёлькише движение

6.1. Справочники по фёлькише движению

6.2. Общие представления о фёлькише

6.3. Изложение антисемитизма в целом

6.4. Представление немецкого антисемитизма

6.5. Современная критическая литература об антисемитизме

6.6. Изложение расизма

6.7. Современная критическая литература о расизме

6.8. Представление движения германоверующих

6.9. Современная критическая литература о германоверующих

6.10. Нордическая кулиса.

6.11. Теория заговора

7. Младоконсервативное движение

7.1. Общее представление о младоконсерваторах

7.2. Союзные партии и объединения

7.3. Консервативный католицизм

7.4. Протестантская государственная идея

7.5. Христианско-социальная традиция (обе церкви)

7.6. Идея сословного государства

7.7. Имперская идея

7.8. Монархические и иерархические идеи.

7.9. Федерализм

7.10. Идея пространственного планирования и геополитика

7.11. Авторитарное, тотальное и тоталитарное государство

7.12. Диктатура и государственный переворот: идеи о «враге»

7.13. Традиция Макиавелли и децизоинизм

8. Национально-революционное движение

8.1. Общие представление о национальных революционерах.

8.2. Национал-большевизм

8.3. Экскурс в «Рапалло»

8.4. Добровольческие корпуса и силы самообороны

8.5. Черный рейхсвер

8.6. Убийства по приговорам Фем

8.7. Боевые союзы в целом

8.8. Стальной шлем, союз фронтовиков

8.9. Младонемецкий Орден

8.10. Духовно-психические следы войны

8.11. «Прусский дух»

8.12. Путчистский ландшафт, сепаратизм, особое положение Баварии

8.13. Рейхсвер как ядро, генералы и республика

8.14. «Немецкий социализм»

8.15. Трудовая повинность

8.16. Экскурс в технократическое движение

9. Бюндише движение

9.1. Справочные пособия по бюндише

9.2. Представление бюндише движения

9.3. Изображение бюндише в Третьем Рейхе

9.4. Англосаксонские изображения бюндише

9.5. Изображение бюндише в ФРГ

9.6. Диссертации о моложенном движении

9.7. Фаза в движении периода «Перелетных птиц»

9.8. Вольно-немецкая фаза в молодежном движении

9.9. Бюндише фаза в молодежном движении

9.10. Об отдельных союзах

9.11. Католическое молодежное движение

9.12. Протестантское молодежное движении

9.13. Движение рабочей молодежи

9.14. Отношение бюндише к педагогике

9.15. Отношение бюндише к искусству

9.16. Отношение бюндише к экономике

9.17. Отношение бюндише к загранице

9.18. Мужское союз

9.19. Проблема «поколений»

10. Движение Ландфольк

10.1. Общее представление движения Ландфольк

10.2. Литература об аграрной политике

10.3. Литература о положении в Шлезвиг-Гольштейне

11. Остатки эпохи Вильгельма II

11.1. Пангерманисты

11.2. Сторонники монархической реставрации

12. Собственная литература Консервативной революции

12.1. Сборники

12.1.1. Фелькише сборники

12.1.2. Младоконсервативне сборники

12.1.3. Национально-революционные сборники

12.1.4. Бюндише сборники

12.1.5. Особые сборники

12.2. Книжные серии

12.2.1. Общие книжные серии

12.2.2. Фёлькише книжные серии

12.2.3. Младоконсервативные книжные серии

12.2.4. Национально-революционные книжные серии

12.2.5. Бюндише книжные серии

12.3. Журналы и прочая периодика

12.3.1. Журналы в целом

12.3.2. Фёлькише журналы

12.3.3. Староконсервативные, пангерманские, немецко-национальные

и социал-христианские журналы.

12.3.4. Младоконсервативные журналы

12.3.5. Национально-революционные журналы

12.3.6. Бюндише журналы

12.3.7. Христианские журналы бюндише окраски

12.3.8. Левые политические журналы бюндише окраски

12.3.9. Журналы движения Ландфольк

12.3.10. Особые журналы

Философы из лагеря Консервативной революции

13. Отраслевые философы

13.1. Макс Шелер

13.2. Бруно Баух

14. Первостепенные мыслители с иной точкой отсчета

14.1. Макс Вебер

14.2. Людвиг Клагес

14.3. Леопольд Циглер

15. Историки

15.1. Генрих Риттер Збрик

15.2. Отто Вестфаль

16. Специалисты по древней истории

16.1. Густа косина

16.2. Ганс £ане

17. Этнографы

17.1. Карл фон Шписс

18. Германисты

18.1. Ганс Науман

18.2. Йозеф Наддер

18.3. Рихард Бенц

19. Историки культуры, искусствоведы

19.1. Йозеф Стржиговский

19.2. Фредерик Адам ван Шельтема

20. Психологи

20.1. Эрих Рудольф Янш

21. Педагоги

21.1. Бертольд Отто

22. Социологи

22.1. Вернер Зомбарт

22.2. Эдгар Залин

23. Географы

23.1. Эвальд Базне

24. Биологи

24.1. Якобы Фрайгерр фон Юкскюлль

25. Антропологи, генетики, специалисты по демографии

25.1. Эрвин бор

25.2. Ойген Фишер

25.3. Фриц Ленц

25.4. Фридрих Бургдёрфер

26. Медики

26.1. Эрвин Лик

Поэты из лагеря Консервативной революции

27. Поэты, погибшие на Первой мировой войне

27.1. Вальтер Флеке

27.2. Герман Лёне

28. «Народные» поэты

28.1. Густав Френсен

28.2. Вильгельм Шефер

28.3. Якоб Шаффнер

28.4. Герман Бурте

28.5. Ганс Грим

28.6. Эрвин Гвидо Кольбенхайер

28.7. Ганс Фридрих Блюнк

29. Имперско-католические поэты

29.1. Бруно фон Брем

29.2. Йозеф Магнус Венер

29.3. Фридрих Альфред Шмидт Нёрр

29.4. Конрад Вайсс

29.5. Рейнхольд Шнайдер

30. Поэты-стилисты

30.1. Хуго фон Гофманншталь

30.2. Стефан Георге

30.3. Рудольф Борхардт

30.4. Эрнст Бертрам

30.5. Пауль Эрнст

31. Поэты в прошлом экспрессионисты

31.1. Готфрид Бенн

32. «Рабочие поэты»

33. Светские романисты

33.1. Фридрих Фрекза

33.2. Макс Рене Гессе

34. Поэты «внутренней империи»

34.1. Пауль Альвердес

34.2. Фридрих Франц фон Унру

34.3. Эрнст Вихерт

Мировоззренческие авторы из лагеря Консервативной революции

35. Архаизм

35.1. Альфред Шулер

36. Выдающиеся авторы вне классификации

36.1. Освальд Шпенглер

36.2. Томас Манн

36.3. Карл Шмитт

36.4. Ганс Блюхер

36.5. Эрнст Юнгер

36.6. Фридрих Георг Юнгер

Фёлькише авторы, до 1918 года

37. Ранние социал-дарвинисты

37.1. (Фридрих) Вильгельм Шалльмайер

37.2. Отто Аммон

37.3. Альфред Плёц

37.4. Александр Тилле

38. Ранние антисемиты

38.1. Г. Нуад

38.2. Вильгельм Марр

38.3. Август Ролинг

38.4. Отто Глагау

38.5. Адольф Вармунд

38.6. Отто Бёкель

38.7. Эрнст Хенрици

38.8. Герман Альварт

38.9. Макс Либерман фон Зонненберг

38.10. Бернхардта Фёстер

38.11. Пауль Фёстер

39. Ранние этно-политики

39.1. Фридрих Ланге

40. Ранние фелькише систематики

40.1. Людвиг Вольтман

40.2. Эрнст (Людвиг) Краузе

40.3. Людвиг Вильзер

40.4. Вилли Пастор

40.5. Виллибальд Хенчель

40.6. Вильгельм Шванер

40.7. Хьстон Стюарт Чемберлен

Фёлькише авторы после 1918 года

41. Фёлькише систематики 20-ых годов

41.1. Генрих Вольф

41.2. Макс Роберт Гестерхаузер

41.3. Макс Вендт

41.4. Ганс Хуаптман

41.5. Вильгельм Эрбт

41.6. Франц Хайзер

41.7. Отто Зигфрид Ройтер

41.8. Арно Шмайдер

41.9. Вильгельм Тойдт

41.10. Герман Вирт

42. Ариософы

42.1. Гвидо фон Лист

42.2. Адольф Ланц Йорг фон Либенфельс

42.3. Филипп Штауфф

42.4. Рудольф Йон Горслебен

42.5. Герберт Рейхштайн

42.6. Георг Ломер

43. Фёлькише анти-литература (антисемитизм, антимасонство и т. д.)

43.1. Теодор Фрич

43.2. Адольф Бартельс

43.3. Генрих Пудор

43.4. Готфрид цур Бек

43.5. Георг Шварц-Бостунич

43.6. Фридрих Вихтль

44. Фёлькише женщины

44.1. Графиня Эдит Зальбург

44.2. Гертруда Прелльвиц

44.3. Элеонора Кюн

44.4. Софи Рогте-Бёрнер

44.5. Мария Грюневальд

44.6. Мария Экерт

44.7. Урслуа Забель

45. Фёлькише политики

45.1. Рейнхольд Вюлле

45.2. Альбрехт фон Грефе

45.3. Альфред Рот

46. Народное искусство

46.1. Фридрих Линхард

46.2. Генрих Зонрей

47. Фёлькише реформаторы

47.1. Пауль Шульце-Наумбург

47.2. Александр фон Зенгер

47.3. Рихард Унгевиттер

47.4. Ганс Зуреен

47.5. Рудольф Боде

48. Органицисты

48.1. Пауль Краннхальс

49. Расовая гигиена, политика в области народонаселения

49.1. Людвиг Шеманн

49.2. Ганс Ф. Гюнтер

49.3. Людвиг Фердинанд Клаусе

49.4. Отто Хаузер

49.5. принц Фридрих Вильгельм цур Липпе

49.6. Вильгельм Хартнаке

49.7. Вархольд Драшер

50. «Немецко-христиане»

50.1. Фридрих Андрес

50.2. Иоахим Курд Нидлих

50.3. Альфред Фальб

50.4. Ганс Фальк

50.5. Эрнст Бублиц

50.6. Курт Милып

50.7. Герман Гебхардт

50.8. Макс Моренбрекер

50.9. Барон Ганс (Пауль) фон Вольцоген

50.10. Барон Эрнст фон Вольцоген

51. «Германоверующие», главные фигуры

51.1. Артур Бонус

51.2. Герман Шварц

51.3. Артур Дрюс

51.4. Людвиг Франекрог

51.5. Граф Эрнст фон Ревентлов

51.6. Артур Динтер

51.7. Вильгельм Якоб Хауэр

51.8. Эрнст Бергманн

51.9. Г ерман Мендель

51.10. Бернхардт Куммер

52. «Германоверующие», прочие

52.1. Эрнст Хункель

52.2. Маргарт Хункель

52.3. Эрнст Хаук

52.4. Эрнст Вахлер

52.5. Альфред Конн

52.6. Вернер фон Бюлов

52.7. Вильгельм Зольгер

52.8. Б. Агнар

52.9. Хильдульф Флюшутц

52.10. Герман Буддензиг

52.11. Герберт Граберт

52.12. Вильгельм Лейблин

52.13. Вильгельм Шольц

52.14. Фрдрих Шёлль

52.15. Курт Хюттенраух

52.16. Эрнст Прехт

52.17. Альфред Миллер

52.18. Харт Зеойве

52.19. Карл Конрад

52.20. Альфред Кроль

52.21. Рудольф Фиргуц

52.22. Фридрих Карл Отто

52.23. Эмиль Хубрихт

52.24. Пауль Цаппа

52.25. Фриц Герике

52.26. Бодо Эрнст

52.27. Макс Висер

53. Движение Людендорфа

53.1. Эрих Людендорф

53.2. Матильда Людендорф

54. Особые австрийские формы фёльише

54.1. Франц Цах

54.2. А. Р. Яшке

55. Различные фёлькише

55.1. Эрих Кюн

55.2. Карл Фридрих

55.3. Карл Георг Щетч

55.4. Герман Виланд

55.5. Генрих Хайтман

55.6. Густав Мюллер

55.7. Бруно Танцманн

55.8. Эрнст Тиде

56. Особые случаи фёлькише

56.1. Георг Шмидт-Рор

56.2. Отто Ран

Моду вильгельмизмом и Консервативной революцией

57. Пангерманисты и схожее

57.1. Генрих Класс

57.2. Пауль Бант

57.3. Пауль Рорбах

57.4. Пауль Николаус Коссман

57.5. Герман Штегманн

57.6. «Карлик» Адольф Штейн

58. Монархисты

58.1. Фридрих Эверлинг Младоконсервативные авторы

59. Берлин, Моц-штрассе

59.1. Мёллер ван дер Брук

59.2. Генрих фон Гляйхен

59.3. Мартин Шпанн

59.4. Мартин Хильдеберт Бём

59.5. Хайнц Браувайлер

59.6. Вальтер Шотте

59.7. Фридрих Брунштед

59.8. Густа Штайнбёмер

59.9. Карл Христиан фон Лёш

59.10. Пауль Фехтер

59.11. Рудольф Пехтель

60. Г амбургский кружок

60.1. Вильгельм Штапель

60.2. Альбрехт Эрих Гюнтер

60.3. Герхардт Гюнтер

60.4. Ганс Богнер

61. Мюнхенский кружок Юнга

61.1. Эдгар Юлиус Юнг

62. Венский кружок

62.1. Оттомар Шпан

62.2. Якоб Бакс

62.3. Вальтер Хайнрих

63. Отдельные младоконсервативные величины

63.1. Георг Кваббе

63.2. Август Винниг

63.3. Герман Улльман

63.4. Ганс Френер

63.5. Ганс фон Сеект

63.6. Карл Хаусхофер

64. Политики из младоконсервативного окружения

64.1. Граф Куно Вестарп

64.2. Ганс Эрдманн фон Линдайнер-Вильдау.

64.3. Готфрид Рейнхольд Тревиранус

64.4. Вальтер Дамбах

64.5. Ганса Шланге-Шенинген

64.6. Отто Шмидт-Ганновер

64.7. Франца фон Пален

64.8. Ялмар Шахт

64.9. Вихард фон Мёллердорф

64.10. Граф Ульрих Брокдорф-Ранцау

64.11. Эвальд фон Клайст-Шменцина

65. Католический Рейх

65.1. Ганс Эйбль

66. Протестантское государство

66.1. Готфрид Трауб

66.2. Мартин Нимёллер

66.3. Пауль Альтхаус

66.4. Вернер Эйерт

66.5. Ганс Асмуссен

66.6. Фридрих Гогартен

66.7. Эммануэль Хриш

66.8. Ганс Шомерус

66.9. Альфред де Кервен

66.10. Хайнц-Дитрих Вендланд

66.11. Ганс Гербер

66.12. Хоре Михэель

66.13. Карл Ломан

67. Юриспруденция

67.1. Эрнст Форштофф

67.2. Эрнст Рудольф Хуберт

67.3. Генрих Геррфардт

67.4. Фридрих Гримм

68. Социология

68.1. Хайнц Марр

68.2. Георг Вайпперт

68.3. Иоганн Вильглеьм Маннхардт

69. Кружок Стефана Георге

69.1. Фридрих Вольтер

69.2. Курт Хильдербрандт

69.3. Вальтер Эльце

70. Кружок «Действие»

70.1. Ганс Церер

70.2. Фердинанд Фрид

70.3. Эрнст Вильгельм Эшма

70.4. Карл Роте

71. Различные австрийцы

71.1. Эрнст Карл Винтер

71.2. Принц Карл Антом Рохан

72. Различные швейцарцы

72.1. Юлиус Шмидтхаузер

72.2. Пауль Ланг

73. Различные младоконсерваторы

73.1. Рудольф Бёмер

73.2. Франц Марио

73.3. Рудольф Мирбт

73.4. Рюдигер Робрет Беер

73.5. Адам Рёдер

74. Особые случаи младоконсерватизма

74.1. Ойген Розеншток-Хуэсси

74.2. Гнац Домицлаф

Национально-революционные авторы

75. «Солдатский национализм»

75.1. Франц Шаувекер

75.2. Вернер Боймельбург

75.3. Эрнст фон Заломон

75.4. Эдвин Эрих Двингер

75.5. Фридрих Вильгельм Хайнц

75.6. Гельмут Франке

75.7. Герберт Фольк

76. Фронтовые переживания отдельных авторов

76.1. Теодор Бартрам

76.2. Курт Хоцель

76.3. Вильгельм Риттер фон Шрамм

76.4. Гётц Отто Штоффреген

76.5. Хуберт Э. Гилберт

76.6. Людвиг Вайсауэр

76.7. Манфред фон Киллингер

77. Создатели систем из национал-революционного окружения

77.1. Фридрих Хильшер

77.2. Мартин Бохов

77.3. Карл Шрункманн (Курт ван Эмзен)

77.4. Гюнтер Грюндель

78. Переход в бюндише

78.1. Герхардт Россбах

78.2. Вернер Ласс

78.3. Кле Плейер

79. Движение Ландфольк

79.1. Отфрид Раденмахер

80. «Младо-немецкий Орден»

80.1. Артур Марауан

80.2. Рейнхард Хён

80.3. Курт Пастенаци

81. «Стальной шлем»

81.1. Франц Зельдге

81.2. Теодор Дойстерберг

81.3. Вильгельм Кляйнау

81.4. Барон Ганс Хеннинг Гроте

82. Союз «Викинг»

82.1. Капитан Герман Эрхардт

82.2. Хартмунд Плаас

83. Союз «Вервольф»

83.1. Фриц Клоппе

84. Кружок Эрнста Юнгера

84.1. Хуго Фишер

84.2. Эдмунд Шульц

85. Кружок «поборников»

85.1. Фридрих Ленц

85.2. Ганс Эблинг

85.3. Вернер Крайц

86. Кружок Отто Штрассера

86.1. Отто Штрассер

86.2. Рихард Шапке

86.3. Майор Бруно Бухрукер

87. «Немецкие социалисты»

87.1. Рудольф Кремер

87.2. Феликс Римкастен

87.3. Альберт Кребс

87.4. Густав Харц

88. Прусские и восточно-немецкие мистики

88.1. Ганс Шварц

88.2. Фридрих Хинкель

88.3. Гарольд Лауэн

88.4. Отто Вебер-Крозе

88.5. Гарольд фонКёнигсвапьд

89. «Движение Сопротивления»

89.1. Эрнст Никит

89.2. Отто Петрас

89.3. Фридрих Меркеншлагер

89.4. Карл Заллер

89.5. Ганс Беккер

89.6. Густав Зондерманн

90. Кружок «Прорыв»

90.1. Лейтенант Рихард Шерингер

90.2. Бодо Узе

90.3. Граф Александр Штенбок-Фермор

91. Кружок «Противник»

91.1. Харро Щульце-Бойзен

92. Различные национал-большевики

92.1. Карл Отто Петель

92.2. Капитан-лейтенант Гельмут фон Мюке

93. Технократические авторы

из национально-революционного окружения

93.1. Генрих Хардензетт

93.2. Генрх Хайзе

93.3. Генрих Йебенс

94. Особые национал-революционеры

94.1. Ганс Хайнц Эверс

94.2. Арнольд Броннен

94.3. Фридрих Рек-Маллецевен

Бюндише авторы

95. Типичные бюндише

95.1. Бернхард Марвиц

95.2. Отто Браун

95.3. Гельмут Ноак

96. Бюндише-реформаторы

96.1. Герман Поперт

96.2. Густав Винкен

97. Бюндише поэты и литераторы

97.1. Георг Штаммлер

97.2. Мартин Люзерке

97.3. Ялмар Куцлеб

98. Поздние бюндише

98.1. «туск» — Эбергарт Кёбель

98.2. Фред Шмидт

98.3. «тойт» — Карл Христиан Мюллер

Попутчики национал-социализма

99. Ведущие философы

99.1. Альфред Боймлер

99.2. Эрнст Крик

Приложение

ФАШИЗМ КАК СТИЛЬ

Языковая неразбериха

Традиционно фашизм относят к консерватизму, или во всяком случае — к правому лагерю. Сами консерваторы, атакуемые со всех сторон, не раз пытались упрекнуть фашизм и национал-социализм в «левизне». Как после 1936, так и после 1945 г, они пытались «посадить» на левые корни и поселить на политическом ландшафте левых то, что другие называют правым тоталитаризмом. Это подкреплялось логическими аргументами и тем обстоятельством, что, в первую очередь, после Первой мировой войны, политические полюса подковообразно сгибались навстречу друг другу. В силовом поле между двумя краями этой подковы, то есть между правыми и левыми радикалами, действительно наблюдается кое-какое обоюдное движение, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно охватывает лишь одиночек и разрозненные группы, а также сферу идеологии. Граница между правым и левым массовыми движениями всегда обозначалась потоками крови. Очень многие консерваторы самим фактом гибели своих соратников или многолетнего их заточения как бы дистанцировались от правого тоталитаризма. Однако эта граница не имеет такого значения, как другая, более очевидная. Этим и следует руководствоваться в историографии.

В современной исторической науке нет другого феномена, контуры которого были бы столь же расплывчатыми, как контуры фашизма. Даже само это понятие не заключает в себе чего-либо определенного. Каждый употребляет его всякий раз для обозначения чего-нибудь другого, и оно уже не действует. Ярлыки типа «фашизм», «фашист», «фашистский» пытаются навесить на различных лиц, организации, ситуации, в результате чего сами эти слова утрачивают своё конкретное значение. В современном обществе, где любого, занимающегося политикой, могут обозвать фашистом, это слово уже почти ничего не значит. Это относится и к таким определениям, как «неофашистский» и «профашистский», а также к особо почитаемому в Западной Германии термину «клерикальный фашизм». Все они ни в коем случае не ограничивают само явление, имеют обобщённую и потому «размытую» тенденцию, как и ключевые понятия.

К этому следует добавить, что сегодня уже никто сам себя фашистом не называет. Исключение составляют разве что отдельные статисты-фанатики. Само это слово используется для выражения недовольства, причем почти по любому поводу. Именно таким образом содержание политических понятий вымывается, и они отмирают. Совсем не случайно само исследование довольно широкого сектора теорий фашизма, их классификация и исторический анализ стали самостоятельной областью современных идеологических изысканий.

Взгляд с позиций физиогномики

Кто хочет вернуть понятию «фашизм» его осязаемое содержание, может пойти простым путём и отнести этот термин к итальянскому движению, которое его, собственно, и породило, и возникшему в результате этого государству. Но всякий, кто не лишен некоторого чутья в области физиогномики, не будет чувствовать себя уютно в рамках такого ограничения. Он скоро заметит, что само собой напрашивается распространение этого понятия за пределы Италии. Сначала он примет к сведению родственные фашизму явления в районе Средиземноморья (например, испанскую «Фалангу»). Затем ему на ум придут попадающие под это понятие имена: Хосе Антонио Примо де Ривера в Испании^25, Леон Дегрель в Бельгии^26, Освальд Мосли в Англии^27. Содержательны будут и некоторые колебания. Причислить ли сюда еще и Жака Дорио во Франции^28, который заметно сохранил стиль массового коммунистического движения, из которого он пришел? Считать ли фашистом румына Корнелиу Кодряну^29, «Железная Гвардия» которого уходила своими корнями в крестьянство и была сильно подвержена православию? За этими политиками просматривается целая плеяда писателей, которые создавали соответствующую литературу. Очевидно, существовал такой эпохальный феномен, как фашизм, который между 1919 и 1945 гг. встречался в различных странах и сильно отличался от того, что подразумевается под этим понятием после 1945 г.

Такое пристегивание понятия «фашизм» к определенной эпохе в истории пересекается со своеобразной теорией фашизма Эрнста Нольте, хотя все еще не прекращаются попытки (больше в ходе полемики, а не в научных трудах) доказать существование фашизма после 1945 г. Результаты физиогномики, напротив, значительно удалены от попыток Нольте называть то, что он считает фашизмом, общим стилем эпохи между двумя мировыми войнами. Фашизм нам представляется образом действия, стилем, который пересекается с другими образами действия на данном этапе и только вкупе с ними составляет стиль времени. В отличие от Нольте (и особенно — от левацких теорий происхождения фашизма), мы не распространяем понятие «фашизм» на те государства и политические движения, которые в свое время насильственным путем отмежевались как от либерального общества, так и от левого радикализма. Фашизм являлся там лишь частью целого и был представлен сильнее или слабее в зависимости от страны и ситуации.

В любом случае, на провал обречены все попытки понять суть фашизма, основывающиеся на теоретических высказываниях его глашатаев или, что не одно и то же, сводящие его к голой теории, так же, впрочем, как и попытки ограничить его определенными социальными слоями. В этой сфере политики отношение к понятию является инструментальным, косвенным, задним числом изменяющимся. Ему предшествует жест, ритм, а короче — «стиль». Этот стиль может выражаться и в словах. Фашизм не безмолвен, скорее наоборот. Он любит слова, но они у него служат не для того, чтобы обеспечить логическую взаимосвязь. Их функция скорее заключается в том, чтобы задать определённый тон, создать нужный климат, вызвать соответствующие ассоциации. По сравнению с левыми и либералами, путь к пониманию здесь ищется с оглядкой и находится с трудом. Поэтому и результаты могут быть какими угодно. Мы покажем это на примере цитат из фашистских текстов. Это кажется парадоксальным, но бьёт «в десятку».

В общем, следует сказать, что фашисты, похоже, легко смиряются с теоретическими несоответствиями, ибо восприятия они добиваются за счет самого стиля. Нольте попытался выявить на основании стиля логическую последовательность для таких разных явлений, как «Французское действие» Шарля Морраса^30 и Леона Доде^31, фашизм Бенито Муссолини и национал-социализм Адольфа Гитлера. Подобное может случиться лишь с учёным-философом. Исторический такт предполагает рассмотрение темы с позиций физиогномики, что приносит менее наглядные результаты.

Бенн и Маринетти

Наш анализ с позиций физиогномики не может охватить сразу несколько политических явлений. Для этого необходимо более объемное исследование. Наши усилия в рамках ограниченных возможностей данной публикации направлены на выявление особенностей фашистского чувства стиля, выраженного в словах. Ведь речь здесь идет о том, что представлялось парадигмой уже для современников. Теоретик футуризма Филиппо Томмазо Маринетти^32 уже в ранге высокого государственного сановника весной 1934 г. посещает гитлеровскую Германию. Он является рупором не только модного направления в искусстве, но и итальянского фашизма. Поэтому его принимают в Берлине со всеми почестями. Однако при этом бросается в глаза некоторая отчужденность и неуверенность по отношению к гостю с Юга. Немецкий Рейх еще не совсем вырос из одежд младшего партнера Муссолини. Похоже, лишь один человек принимает итальянского писателя и оратора на равных: Готфрид Бенн^33, который приветствует гостя на организованном в его честь Национальной палатой писателей банкете в качестве ее вицепрезидента. Бенн замещает находящегося за границей президента Ханса Йоста^34, который, как и Бенн, «родом» из экспрессионизма, но лучше вписывается в культуру национал-социализма благодаря своей брутальности и фольклорной основе творчества (в том же году Бенн вернётся к исполнению обязанностей военного врача). По речи Бенна видно, что он говорит, как дышит. Это не стоит ему никаких усилий.

Любопытно, что Бенн апеллирует при этом не к объединяющему их мировоззрению или общности идей. Задачей Германии и Италии, по Бенну, скорее является «работа над холодным и лишённым театральности стилем, в который врастает Европа». Бенну нравится в футуризме то, что тот переступил через «ограниченную психологию натурализма, прорвал прогнивший массив буржуазного романа и, благодаря сверкающей и стремительной строфике своих гимнов, вернулся к основному закону искусства: творчеству и стилю». Положительных оценок удостаивается значительная часть фашистского восприятия: холодный стиль, стремительность, блеск, великолепие.

Обращаясь к своему гостю, Бенн стремится к определенной динамике, ритму. «В эпоху притупившихся, трусливых и перегруженных инстинктов Вы основали искусство, которое отражает пламя битв и порыв героя... Вы призываете «полюбить опасность» и «привыкнуть к отваге», требуете «мужества», «бесстрашия», «бунта», «точки атаки», «стремительного шага», «смертельного прыжка». Всё это вы называете «прекрасными идеями, за которые умирают». С помощью этих ключевых слов, взя-тых из творений Маринетти, Бенн озвучивает то общее, что родилось из войны. Война здесь, однако, не истолковывается в национал-социалистическом духе, как освободительная война окружённого народа. Имеется в виду борьба как таковая. Не имеет значения, что гость стоял тогда по другую сторону баррикад. Даже наоборот, такая война создаёт своего рода братство среди противоборствующих сторон, для каждой из которых противник даже ближе, чем бюргеры и обыватели в собственном лагере.

Бенн говорит также и о «трёх основополагающих ценностях фашизма». Сюда не относятся какие-либо общие идеи или этические императивы. Бенн удивляет, но верен себе, говоря о трёх формах: «чёрной рубашке, символизирующей ужас и смерть», боевом кличе «А поі» и боевом гимне «Giovinezza». То, что он имеет в виду не только итальянскую специфику, самоочевидно, поскольку уже в следующем предложении он переходит на «мы»: «Мы здесь... несём в себе европейские настроения и европейские формы...». Бенн делает акцент на футуризме, на том, что устремлено в будущее, когда он, отметая «ничего не значащие общие фразы эпигонов», указывает на «суровость творческой жизни», на «строгость, решительность, вооружённость духа, творящего свои миры, для которого искусство являет собой окончательное моральное решение, нацеленное против природы, хаоса, откатывания назад и т. п.».

Против современности

Словам Бенна о «вооружённости духа, творящего свои миры» в посвящённой Маринетти речи отводится особое место. Отождествление искусства (а в широком смысле — и стиля) с «моральным решением» подчиняет мораль стилю. Стиль господствует над убеждениями, форма — над идеей. Это нечто такое, что должно восприниматься как вызов, даже как провокация всяким, кто «родом» из Просвещения. Речь здесь идет о чём-то более обострённом, чем конфликт между этикой убеждений и этикой ответственности, в который обычно втягиваются левые в своей полемике с правыми. Причины такого конфликта, по крайней мере, самоочевидны. Сталкиваясь же с фашистами, левые вступают в конфронтацию с чем-то совершенно непонятным, полагая, что наталкиваются «лишь на эстетические категории и более ни на что». Не следует забывать, что слово «эстетика» образовано от греческого глагола aisthanestai, что соответствует глаголам «воспринимать», «рассматривать». Эстетическое поведение изначально предполагает отказ от подхода к действительности, руководствующегося абстракциями, некой «системой».

Неправильное толкование понятия «эстетический» — не единственное недоразумение. Описанная выше позиция возвращает к декадансу конца прошлого — начала нынешнего века (и еще дальше — к несентиментальным направлениям Первой романтики). Но к этому декадансу не следует относиться упрощённо. Он означает не только распад, нервозность, тихое загнивание, но одновременно и переход, даже поворот к более жесткому, более грубому. Известный критик декаданса Ницше еще в начале «Ессе homo» говорил о его «двойственном происхождении: от самой низшей и от самой высшей ступени на лестнице жизни: одновременно — и декаданс, и начало». Кто прослеживает духовные корни фашизма, рано или поздно натолкнётся на одну из самых заметных фигур этого «декаданса» — Мориса Барреса^35, писателя и депутата, который начинал свою жизнь как денди, а закончил — в ипостаси некоего политического символа. В его трудах и его поведении уже присутствуют образцы фашизма. На его могучем фоне его ученики ла Рошель^36 и Бразильяк^37 кажутся лишь слабыми копиями.

«Эстетство» и «декаданс» являются лишь отдельными симптомами процесса, охватившего в два последних столетия весь Западный мир. Продолжая средневековый спор между универсалистами и номиналистами, его можно было бы назвать номиналистическим поворотом нового времени. Это означает, что универсальные ключи из прошлого утеряны. Распались старые системы объяснения мира, которые давали ответ на любой вопрос. Чем больше отказываются от попыток объяснить мир, тем отчётливее на передний план выдвигается то особенное и частное, что приобретает черты формы на фоне бесформенного. В этом суть решения Бенна, «нацеленного против природы, хаоса, откатывания назад, бесформенного и т. п.». Оно всегда тесно связано с отказом от универсальной и ко всему подходящей морали.

Категория «моральный» является единственной категорией, вырванной из хаоса. Проще говоря, можно сказать, что речь здесь идет о преодолении идеализма с помощью экзистенциализма. Последний не просто представляет некоторые философские школы, а является процессом, который получил своё развитие в период между мировыми войнами, охватывает все сферы жизни и еще не завершился. Мы упомянули об этом для того, чтобы показать, на каком духовно-историческом фоне нам видится всё вышесказанное.

Третий Рейх — подозрение в фашизме

На обозначенном фоне четко выступают лейтмотивы речи Бенна, посвящённой Маринетти. «Строгий стиль» — это форма, вырванная из хаоса бесформенного. Это стиль, который живет напряжением футуристической юности и черной смерти, по необходимости включает в себя антибуржуазный аффект, делает акцент на энергии и инстинкте. Типичным является и то, что в нём почти полностью отсутствует всё то, что особо выделялось тогда, в 1934 г.: традиция, простодушие, народность, морализаторство, культ здорового образа жизни, национальное и социальное, родная почва и раса (когда Бенн в те годы говорит об отборе и воспитании, это лежит по ту сторону расовой гигиены). Граница очерчена довольно строго.

Однако, это не та граница, что отделяет законопослушного гражданина от оппозиционера. В то время Готтфрид Бенн ещё отождествляет себя с Третьим Рейхом, от имени которого он и говорит гостю из Италии: «Форма... во имя и ради неё было завоёвано всё то, что Вы видите в новой Германии; форма и отбор — два символа нового Рейха... отбор и стиль в государстве и искусстве как основа императивного мировоззрения, которое утверждается. Будущее, которое нас ожидает — это государство и искусство...» (то, что вместо «народа» названо «государство», отнюдь не случайно). «Политическое как эстетическая мощь» — этой теме посвящен сборник работ учеников Бенна, вышедший спустя год после адресованной Маринетти речи в издательстве Творческой палаты.

Однако, отождествление Бенна с Третьим Рейхом не было должным образом воспринято. Вскоре после этого он уходит (точнее, его выдворяют) во «внутреннюю эмиграцию». Его выбор 1933-34 гг. будет позже истолкован как его приверженцами, так и большинством критиков, как несчастный случай, мимолётная слабость характера. Так как в германских пределах затягивающаяся петля чётко обозначилась лишь позднее (после 1934 г.), не все осознали внутреннюю последовательность развития Бенна (от ранних новелл и стихотворений «Место казни» и «Четвёртый период» до посвященной Маринетти речи). Способствовала этому и аргументация, при помощи которой Бенн после 1934 г. вытеснялся на периферию. Она была взята из «словаря выродившегося искусства». Она была направлена против экспрессионистских истоков Бенна, как буд то экспрессионизм сам по себе уже является «левым» или «либеральным» течением в искусстве. Ругательные слова известны: «извращенная свинья», «дерьмовая мазня» и т. п. Однако тогда было непозволительно называть его тексты 1933-34 гг. фашистской ересью. Нельзя было сбросить со счетов итальянского союзника, с помощью которого стремились достичь свободы во внешней политике.

Что касается внутреннего употребления, следует отметить, что слово «фашист» пользовалось особой любовью у критиков в Рейхе. Именно так величали отступников ортодоксальные национал-социалисты. Для них слово имеет конкретный смысл. Существовало две формулы критики неудобных лиц, которых относили к левым, либералам или дремучим консерваторам. Более жестокая и граничащая с доносом в полицию называлась «чёрный фронт» (происходит от одноименного движения Отто Штрассера) и предназначалась для обозначения собственно национал-большевизма, а также вообще национал-революционеров и их разрозненных групп, действовавших на политическом ландшафте где-то между Эрнстом фон Саломоном, крестьянским вождём Клаусом Хаймом и бывшим молодёжным лидером Артуром Ма-рауном. Слово «фашизм» (и только для внутреннего употребления) использовалось более дифференцированно. Оно предназначалось для духовной дискриминации, а не для объявления кого-либо вне закона.

Во время войны автор часто сталкивался с тем, что ссылки на Эрнста Юнгера^38 со стороны партийцев сопровождались навешиванием ярлыка «фашист», что имело негативное звучание. Впрочем, четыре книги Юнгера, вышедшие в период 1920-1925 гг. и посвящённые Первой мировой войне, причислялись в Рейхе к национальной литературе. А все последующие произведения, в которых автор отошел от наивных фронтовиков-националистов, или вообще не замечались критиками и историками литературы Третьего Рейха, или находили весьма сдержанный прием. Это особенно относится к первому изданию «Авантюрного сердца» (1929), книге «Рабочий» (1932), эссе «Тотальная мобилизация» (1931) и «О боли» (1934). В немецкой истории духа им предназначалась такая же функция, как и упомянутым произведениям Бенна 1933-34 гг. Они настолько точно и чётко озвучивают определённую духовную позицию, определённый стиль, что национал-социализм, несмотря на внешнее сходство, инстинктивно ощущает в них нечто чуждое и упрекает автора в фашизме.

Эта отрицательная позиция в отношении и Бенна, и Юнгера нацелена против «холодности» и «выпячивания собственного «я». Для писателей такого типа совершенство формы важнее, чем служение народу, наслаждение доминирует над долгом. Жест им кажется существеннее приверженности, решительный противник ближе, чем рядовой соотечественник. За всем этим национал-социалистам видится новый аристократизм. Юнгер, который однажды сказал, что «в приличном обществе сегодня неловко печься о судьбе Германии» (его подозревают в том, что высказанное в 1929 г. мнение он не изменил и после 1933 г.), этот Юнгер слывёт денди, как, например, Габриель д’Аннунцио^39 или Бар-рес (национал-социалисты упрекают его во всём том, что не относится к германскому).

Магический нулевой пункт

Готтфрид Бенн и Эрнст Юнгер принадлежат к одной и той же «духовной семье», но к разным ее ветвям. У Юнгера встречается кое-что такое, чего не найдёшь у Бенна, который родился почти на десять лет позже. Бывают ситуации, при которых (за исключением индивидуального) разница в десять лет означает чуть ли не другое поколение. Исхоженный «авантюрным сердцем» мир напоминает ночную сторону залитого солнцем дорического мира Бенна.

В первой редакции «Авантюрного сердца», которую и днём с огнём не сыщешь, Эрнст Юнгер написал слова, которые навсегда запечатлелись в памяти у определенного и сравнительно малочисленного слоя людей: «В мире о нас ходит молва, что мы в состоянии разрушить храмы. И это уже кое-что значит во время, когда осознание бесплодности приводит к возникновению одного музея за другим... Мы славно потрудились на ниве нигилизма. Отказавшись от фигового листа сомнений, мы сравняли с землей XIX век (и самих себя!). Лишь в самом конце смутно обозначились лица и вещи ХХ-го... Мы, немцы, не дали Европе шанса проиграть ». В этих часто цитируемых и зачастую поверхностно трактуемых словах проявляется «номиналистический» аффект: защита опустевших общих мест (фиговый листок сомнений), направленность против универсализма {«Европа»).

То, что такое толкование не притянуто за уши, подтверждает и другое место в той же книге, где Юнгер говорит о «последовательных попытках гуманности скорее увидеть человека в любом бушмене, чем в нас; отсюда наш страх (поскольку и насколько мы европейцы) перед самими собою, который нет-нет да и проявится. Прекрасно! И не надо нас жалеть. Ведь это превосходная позиция для работы. Снятие мерки с тайного, хранящегося в Париже эталона метра [(читай: цивилизации)] означает для нас до конца проиграть проигранную войну, означает последовательное доведение нигилистического действия до необходимого пункта. Мы уже давно маршируем по направлению к магическому нулевому пункту, переступить через который сможет лишь тот, кто обладает другими, невидимыми источниками силы ». Было бы нелепо истолковывать эти слова в немецком национальном контексте. «Немецкое» здесь не являет собой противоположность «французскому» или, скажем, «английскому» (такой враждебности у Юнгера нигде не встретила). Немецкое означает здесь просто отказ от признания этого эталона.

Желание сделать выводы из крушения западных ценностей можно было бы назвать экзистенциализмом. Но это довольно широкое понятие. То, как здесь описывается «фашизм», является своеобразной попыткой выбраться из краха общих мест и систем и вернуться к вопросам существования. Прежде всего, здесь не следует упускать из виду своеобразное взаимодействие разрушения и анархии, с одной стороны, и формы и стиля — с другой. В упомянутой книге Юнгер все время по-новому описывает эту полярность: «Мы возлагаем наши надежды на молодых, которые страдают от жара потому, что в их душах — зелёный гной отвращения. Мы видим, что носители этих душ, как больные, плетутся вдоль рядов кормушек. Мы возлагаем свои надежды на бунт против господства уюта, для чего требуется оружие разрушения, направленное против мира форм, чтобы жизненное пространство для новой иерархии было выметено подчистую » (В предложениях такого рода нет смысла придираться к отдельным словам, так как слово здесь не имеет того устойчивого значения, как при системном мышлении; Бенн, например, никогда бы не сказал об оружии разрушения, направленном против мира форм; однако Юнгер, говоря о бунте и новой иерархии, пересекается с Бенном).

Эрнст Юнгер ушел добровольцем на Первую мировую, и феномен, который мы здесь пытаемся описать,

немыслим без тех молодых людей, которые по всей Европе тогда добровольно взялись за оружие, оставив школьные парты, сдав в спешке экзамены и скрыв свой истинный возраст. Если беспристрастно взглянуть на свидетельства того похода, едва ли можно натолкнуться на испытываемую к врагу ненависть. Она была заметна в тылу. За выдвинутой на передний план необходимостью защиты Отечества ощущается и нечто более существенное: тоска по другой, неограниченной форме жизни. Конечно, она вскоре заглушается монотонностью окопной войны, вездесущей смертью. Но те, кто выжили, принесли с собой в оставшийся либеральным мир напряжение юности и смерти и уже не смогли этого забыть.

И в связи с этим у Эрнста Юнгера можно встретить запечатлевающиеся в памяти формулировки. Данную тему он четко высветил в конце первой редакции «Авантюрного сердца». С одной стороны, он заклинает «пылкие мечты, которые являются привилегией юности, гордую таинственную дичь, что перед восходом солнца выходит на просеки души ». И он продолжает: «К самым опасным сомнениям человека в стадии становления, особенно в то время, когда подлость скрывается под маской высокой гуманности, относятся сомнения в реальности грез, в существовании той области, где действуют ценности более смелой жизни ...». С другой стороны, «безвестные и без вести пропавшие напоминают » ему «о тайном братстве, о более высоком круге жизни, который сохраняется благодаря духовному хлебу жертвы ». И Юнгер говорит о «воздухе огня, что необходим душе для дыхания... В часы, когда шевелятся внутренние крылья юности, пока её взгляд скользит по крышам домов лавочников, юность должна смутно осознавать, что где-то в дальней дали, на границе неизведанного, на ничьей земле, охраняется каждый сторожевой пост».

Текст, подобный этому, сегодня, почти полвека спустя, кажется чуждым не только из-за выбранных образов. Кое-кого он может и шокировать. Мы процитировали его, как и речь Бенна на банкете в честь Маринетти, потому что это облегчает восприятие политических лозунгов того времени... Хотелось бы остановиться на двух ошибках, которые то и дело наблюдаются при толковании ранних политических трудов Эрнста Юнгера. Говорят, во-первых, о том, что это рассуждения одиночки высокого полета, что он пишет только для себя и нескольких других. Конечно, тогда мало кто мог так формулировать свои мысли. Нечто подобное можно встретить разве что у ла Рошеля, Рене Квинтона, немного цветистее — у Габриеля д’Аннунцио и некоторых других. Но эти авторы формулируют то, что инстинктивно чувствуют многие. Это касается и скрытого напряжения юности, и смерти во всех упомянутых текстах. Например, во время гражданской войны в Испании 1936-39 гг., которая одновременно стала апогеем европейского фашизма (в нашем понимании), на одной из противоборствующих сторон был слышен клич: «Да здравствует смерть!». По своей парадоксальности это, сведенное к формуле, одно и то же.

«Прямое действие»

После подобных текстов обычно принято упоминать об Освенциме. Это и есть вторая ошибка в понимании Юнгера. После 1945 г. он испытал это на собственной шкуре. Однако смерть, которую подразумевает фашист, — это, прежде всего, его смерть, а также смерть достойного в его глазах противника. Кроме того, это еще и смерть как судьба, что обрушивается на каждого, и ее надо перенести. Это еще и кое-что другое. Очевидно, что здесь не имеется в виду уничтожение на промышленной основе беззащитных людских масс, отобранных по абстрактным принципам. Такое предполагает веру в исключительное обладание истиной. И для этого необходима абстрактная идея общественного порядка, на основании которого по общим признакам люди делятся на хороших (подлежащих сохранению) и плохих (подлежащих уничтожению). Для этого также необходимо осознание особой миссии, что наделяет ее носителей судебной функцией, то есть функцией мщения и очищения.

Такое осознание у фашиста, мыслящего в категориях состязания, отсутствует. Он, скорее, стремится к пластическому выражению своего своеобразия. И он радуется, когда это удаётся другому. Ему ненавистны дилетанты в собственном лагере, будь то «бюргеры», «обыватели», «лавочники» и т. п. Мало отношения имеет фашист и к тем общим принципам, по которым делят на черное и белое. Форма и бесформенное лежат для него совсем в другой плоскости, нежели хорошее и плохое. Не дуализм, а единство в многообразии для фашиста — нечто само собой разумеющееся (или наоборот). Действительность он может видеть только такой. Многообразие он представляет себе только расчленённым. Всё сказанное не умаляет опасности фашизма. В этом отмеченном различными формами насилия столетии есть и особая фашистская форма насилия. Она проявляется, к примеру, в покушениях, путчах, в пресловутом марше на Рим, в карательных экспедициях против скопления врагов. Анонимная же ликвидация масс, что практиковалось большевизмом с начала Гражданской войны и национал-социализмом в военной фазе, не встречается в режимах с сильным фашистским акцентом. Они не являются сторонниками нагнетания атмосферы страха, изнуряющего и заползающего во все щели, введения института комиссаров, специальных картотек, короче — анонимного террора. Так как фашизм имеет сильные корни в синдикализме, понятие «прямое действие» можно применить и в отношении него. Фашистская власть носит прямой, внезапный и демонстративный характер. Она призвана служить символом. Сюда относятся, к примеру, уже упомянутый «звёздный марш» на Рим, водружение собственного знамени над вражеской ставкой или удержание любой ценой здания, ставшего символом, хотя с военной точки зрения это бессмысленно и стоит больших жертв (впрочем, значение подобных жертв как раз и заключается в их бессмысленности).

Событием, которое после марша на Рим 1922 г. представляется фашистам вторым по своему символическому значению, является защита замка Алькасар в Толедо с 21 июля по 27 сентября 1936 г. В этот день войскам Франко удалось прорвать извне кольцо «красных испанцев» вокруг крепости. Тот, кто сегодня посетит Алькасар и сохранившийся там после 1936 г. командный пункт, получит представление о том, что представляет собой фашистский миф. Об исторической сцене 23 июля 1936 г. напоминают телефонный аппарат античного стиля, пожелтевшие фотографии на стене и висящие там же версии телефонного разговора на всевозможных языках (включая арабский, японский и идиш).

В этот день (телефонная связь еще действовала) коменданту Алькасара полковнику Москардо позвонил командир осаждающих крепость красных отрядов. Он потребовал от Москардо сдачи Алькасара, пригрозив в случае отказа расстрелять находившегося в их руках его сына. Для подтверждения своих слов он передал последнему трубку. Состоялся следующий разговор.

Сын: — Папа!

Москардо: — Да, сын, в чем дело?

Сын: — Они говорят, что расстреляют меня, если ты не сдашь крепость.

Москардо: — Тогда вручи свою душу Господу, крикни: «Да здравствует Испания!» и умри как патриот.

Сын: — Я обнимаю тебя, папа.

Москардо: — Ия обнимаю тебя, сын. — Заканчивая разговор, он говорит вновь взявшему трубку командиру красных: — Ваш срок ничего не значит. Алькасар не будет сдан. — После этого он бросает трубку. И внизу, в городе, расстреливают его сына.

Это типично фашистская сцена. Героями действия являются две отдельные, чётко обозначенные фигуры: полковник и его юный сын (а не подвергшееся военной угрозе население провинции). Все разыгрывается в «холодном стиле» и с приглушёнными эмоциями. Каждый стремится сыграть свою роль (а не выполнить миссию). Всё пронизано напряжением юности (сын, говорящий: «папа») и смерти (угроза расстрела). И всё это происходит на фоне так мало знакомой туристам «черной Испании» с тусклой, как дождь, глиной, закрытыми лицами и, конечно же, смертью. Впрочем, этот своеобразный стиль не всегда бывает трагичным. У него есть и гротескная, комическая сторона. Габриель д’Аннунцио в своей экстравагантной манере исказил фашистский стиль почти до карикатуры. В августе 1918 г. он сел в самолет, чтобы собственноручно опорожнить над зданием парламента в Вене ночной горшок... с капустой. Всё это имеет своей целью символическое унижение и высмеивание врага.

О плюрализме в «правом тоталитаризме»

Против нашего описания фашизма, точнее, фашистского стиля могут быть возражения различного толка.

Радикалы скажут, что такой фашизм существовал разве что в нескольких книгах того времени. Он, самое большее, является лишь гранью правого тоталитаризма и неотделим от него. Критикам благоприятствует то обстоятельство, что рамки данного исследования весьма ограничены. Чтобы кратко описать фашистский стиль, мы процитировали двух немецких авторов, которые после первой фазы существования Рейха ушли во «внутреннюю эмиграцию». Вместо них мы могли бы процитировать, скажем, Анри де Монтерлана^40, Пьера Дриё ла Рошеля или Робера Бразильяка. Тогда бы, правда, такие упрёки посыпались бы еще сильней: так как французский фашизм якобы воплотился в действительность лишь в вакууме немецкой оккупации.

Однако тот, кто согласен с тем, что литература является барометром политической погоды, может усомниться в правильности нашего определения термина «фашизм». Эта критика имеет свои нюансы. Она не будет отрицать существования такого фашизма как самостоятельной политической структуры. Но она увидит в нем лишь раннюю, романтическую стадию «правого тоталитаризма». Как только фашистское движение приходит к власти, для него начинаются тоталитарные будни (всесилие бюрократии, анонимный террор, исключительная доктрина и прочие симптомы). Существует и другая разновидность этой дифференцированной критики. Признаётся лишь частичное существование самостоятельной, фашистской структуры. Всё ограничивается романским пространством. И для второй половины периода с 1919 по 1945 гт. ему вообще отводится место в стороне от ветров истории, в фольклорной ипостаси. С такой позиции фашизм представляется историческим предметом небольшого, локального значения, где-то на отшибе великой битвы между красным и коричневым тоталитаризмом.

Все эти доводы, по нашему разумению, искажают действительность. Общее для них одно: фашизм рассматривается почти исключительно с позиций Третьего Рейха и его крушения. Ещё раз задним числом пытаются пересмотреть историю. Это приводит к неправильным пропорциям и неверным перспективам. При этом забывают, что господство национал-социализма как в нелевых, так и нелиберальных странах утвердилось довольно поздно. Если говорить о Третьем Рейхе, этот процесс принял характер необратимости после оккупации Франции в 1940 г. (Тихоокеанский регион мы не рассматриваем).

Кроме того, в этих тезисах наблюдается монолитное представление о национал-социализме и Третьем Рейхе, которое, по крайней мере в области исследований, уже стало давать трещины. Пока ещё только в сфере властных отношений стали осознавать плюралистический характер Третьего Рейха, то, что в течение непродолжительного времени существования режима (12 лет — по сравнению с 56-ю годами СССР) и из-за колебаний Гитлера Третий Рейх до конца оставался конгломератом противоборствующих силовых групп, ни одна из которых (в том числе и СС) не смогла окончательно взять верх. Здесь речь идет о плюрализме, который, если с ним искусно обращаться, дает определённую свободу действий.

Когда-нибудь признают плюралистический характер Третьего Рейха и в других областях. Это относится не только к доктрине, что хотя и бросается в глаза, но из-за её чисто инструментального характера не столь существенно. Намного важнее то, что в полуинстинктивной сфере, из которой, собственно, и исходят непосредственные политические и исторические импульсы, Третий Рейх до конца оставался пугающе разномастным образованием.

Три ветви

Процесс распада и конечное состояние чрезвычайно интересны для историка. На глазах разваливается то, что казалось одним целым. До сих пор Вторую мировую войну исследовали односторонне — с военной и уголовно-исторической точек зрения. При политическом рассмотрении довольствовались определением друзей и врагов Гитлера по обе стороны фронта. Кроме того, учитывали трения между Германией и её союзниками, выступление консервативных сил, которые до этого наполовину мирились с существованием Гитлера, в их неудавшемся спектакле 20 июля 1944 г. Но до сих пор мало кто осознаёт, что после Сталинградской битвы 1943 г. сплоченный блок государств Оси стал разваливаться на различные составные части.

В год Сталинградской битвы в лагере, активно ведущем войну на стороне немцев, четко обозначились три основные ветви. Самая мощная из них, конечно же, — национал-социалистическая. Но, в связи с наметившимся поражением Гитлера, национал-социалистический миф стал утрачивать свой боевой дух. В то время как зондеркоманды занимаются массовым истреблением и таким ужасным образом пытаются осуществить свои национал-социалистические идеалы, в результате нарастающего распада снова высвобождается место для других сил внутри «правого тоталитаризма», сил, которые также хотят вести войну, но уже по-своему. Здесь четко прослеживаются две ветви, которые во время триумфального периода национал-социализма якобы вообще не существовали. Их скрытое присутствие стало очевидным лишь к концу войны.

Две эти ветви воплотились в двух человеческих типах, пребывающих в различных одеяниях. Первый тип — это «немец из книжки» (если она изначально не проникнута ненавистью), немец, который, едва с небес перестали сыпаться бомбы, начинает очищать улицу, поправлять дорожные указатели, заниматься снабжением, снова налаживать управление. Его девиз: должен быть порядок. Фанатизм, как нечто нарушающее порядок, им отвергается. Зверских убийств вокруг себя он не допускает. Всё должно быть по правилам, которые не подвержены произволу. Он даже в хаосе стремится образовать «государство». И у этого типа встречаются крайние формы. Их следует искать там, где принцип, согласно которому солдат должен соблюдать строжайшую дисциплину, приводит к тому, что покидающие деревню ополченцы, например, расстреливаются как мародёры за то, что они украли в одном из домов сыр, хотя деревня уже через четверть часа всё равно будет в руках большевиков. Эта сторона в немце кажется жуткой представителям других национальностей. Однако упрекать вышеописанный тип в несоразмерности средств и результатов не приходится, потому что для него речь здесь идёт не об этом.

Другой тип прямо противоположен «немцу из книжки». Где-то к концу войны в сражающихся на Востоке войсках появляются бравые парни, весьма своеобразно экипированные. Они отдают воинское приветствие начальнику только в том случае, если он им знаком или же им нравится его «морда». Они по-своему реагируют на официальную пропаганду: ухмыляются или зевают. Но они тоже воюют, хотя (или потому что) дело идёт к концу. Было бы ошибочно видеть в этом лишь влияние иностранных добровольцев (или полудобро-вольцев), роль которых для германского руководства на завершающем этапе возрастала. Такой дух присущ и немецким юношам, оставившим школьные парты, чтобы пополнить боевые соединения. Для них это уже не крестовый поход, а нечто другое. Они не проникнуты идеологическим мессианством. На фоне воинского братства едва заметен аффект по отношению к «бюргеру», поскольку при тотальной войне таковых почти не существует. Но в результате этого их ненависть обрушивается на военных: бюрократов, казначеев, интеллектуалов из Генерального штаба. Они воспринимают как образ лишь своё воюющее (и пока обозримое) подразделение во главе со всем известным командиром. Они опознают друг друга по специально для этого созданным символам и ритуалам. И у этого типа встречаются крайние формы. В одном из американских военных отчётов рассказывается о том, как два одетых в униформу подростка были взяты американцами в плен потому, что они во время битвы самозабвенно дрались друг с другом из-за фаустпатрона, из которого оба хотели подбить приближающийся к ним американский танк.

Но это, как уже было отмечено, поздние, конечные формы. Однако в них вновь проявляется разнообразный характер «правого тоталитаризма», который с 1919 г. занимает оставленные «традиционными правыми» позиции. В каждой европейской стране он содержит три элемента, из которых преобладает то один, то другой. Это относится не только к отдельным движениям, но и к жизни отдельных лиц.

Мы не хотим «изобретать» новые понятия. Для описания исторических явлений надо использовать уже имеющиеся, если даже содержание этих слов строго ограничено, и все широкие значения приходится урезать. Там, где и без того хилиастическое и перегруженное страстями движение, такое как социализм, спрягается с чрезмерно эмоциональным содержанием («народ», «нация», «раса»), что наблюдается не только в Германии, но и в сталинской России, уже сам по себе, со всей своей исторической весомостью напрашивается термин «национал-социализм». Существует и более «прохладная» зона, где речь идёт о сооружении нового здания среди развалин и обломков старого порядка, причем это делается без фанатизма, при трезвой оценке и понимании человеческих слабостей, но и с явным эстетическим удовлетворением от того, что функционирует и выполнено правильно. Это область государства, которое само по себе больше, чем сумма, совокупность всех его граждан. Это значит, что оно больше, чем «общество», чем целевое сооружение, и за счёт этого «больше» должно неизбежно ограничивать всякий произвол. Здесь можно употребить понятие «этатизм». Однако там, где господствует выделенное в данной работе чувство стиля, мы употребляем термин «фашизм».

Три составные части довольно неоднородны. Из-за нарастания явлений распада в либеральном обществе многие «государственники» переметнулись в лагерь «правого тоталитаризма». Именно им он обязан своими самыми заметными успехами. Но в души людей глубоко запали и две другие составные части этого мира: национал-социалистическая страсть и фашистский стиль.

Задачи исследования фашизма

Обозначенная здесь схема противоречит общей линии исследования фашизма. Впрочем, эти исследования переживают сегодня «количественный» расцвет. Даже специалисту трудно обозреть множество вторичной литературы по этой теме. Для большинства этих работ характерным является то, что догматические понятия фашизма, будь то неомарксистские или какие-либо другие, искажают взгляд на исторические явления. Самоочевидный принцип всякого исследования, согласно которому в начале работы её результат еще не известен, особо здесь не соблюдается. В настоящей работе предпринята попытка сформулировать дифференцированное понятие фашизма (и близких ему явлений) на основе самих исторических феноменов. Сформулированные таким путем определения не настолько удобны в обращении, как определения, выведенные абстрактным путем. Без множества оговорок тут не обойтись.

Подводя итог, можно сказать, что исследование фашизма должно осуществляться тремя большими этапами. Первый этап — это доведение до конца «инвентаризации». Она не должна концентрироваться на прежних основных задачах, должна быть по возможности полной в библиографическом, географическом и историческом отношении. До сих пор исследования были нацелены исключительно на Германию, Италию, Францию, Бельгию, Англию и Испанию. Сейчас наметилось их расширение. Сомнительно, чтобы попытки доказать существование «фашистского интернационала» принесли уж очень большие результаты. Важно то, что аналогичные движения в Юго-Восточной Европе анализируются всё основательнее. Другие же регионы, как, например, Скандинавия или Прибалтика, разработаны пока весьма слабо.

Второй этап должен заключаться в четком разграничении родственных или якобы родственных групп и движений. При этом нам кажется, что, хотя многие и придерживаются другого мнения, разграничение между традиционно «правыми» и «правым тоталитаризмом» не составит особого труда. Тут нет таких пересечений, которые пытался выявить еще Нольте. Физика, психика и дух здесь настолько отличаются друг от друга, что между двумя лагерями сама собой возникает «нейтральная полоса». И случаи перехода левых и либералов в лагерь «правого тоталитаризма» столь же немногочисленны, как и традиционно правых (в списках жертв Третьего Рейха консерваторы стоят на втором месте после евреев).

Но на этой «нейтральной полосе» сталкиваешься с явлениями, которые не относятся ни к одной из сторон: процесс разграничения подобных явлений отличается сложностью и требует исторического такта. Оставим в стороне всю идеологическую область (и весьма запутанный комплекс «консервативной революции»). Настоящее исследование нацелено на освещение подступов к идеологии, которые предопределяют идеологические и конкретные политические оптации. На «нейтральной полосе» между традиционно правыми и предметом данного исследования остаются некоторые практические политические образования, место которых должно быть четко определено. Это все структуры, которые обычно «бросают» в общий котел фашизма, чему способствуют отдельные их признаки, хотя по сути своей они от него отличаются.

В первую очередь следовало бы провести пять таких разграничений (хотя можно было бы назвать и больше). Сначала относительно тех режимов, которые принято называть «авторитарными». Они берут на вооружение отдельные мотивы «правого тоталитаризма», не претерпевая при этом внутренних глубинных изменений, частично в целях защиты от этого тоталитаризма. Образец — Португалия Салазара или Австрия Дольфуса.

Во-вторых, необходимо выделить образовавшиеся после Первой мировой войны объединения фронтовиков — «Огненный Крест» из Франции под руководством полковника Ля Рока, который пытался даже создать собственную партию (Parti Social Fran?ais — Французская социальная партия).

Затем необходимо отметить воинствующие организации «борьбы народного духа», для которых превыше всего (в том числе и любой политической задачи) стояло противоборство с проявлениями, враждебными народному духу. Образец — ирландский, бретонский и фламандский национализм, а также национализм басков.

Следует упомянуть и такой сегодня уже почти забытый феномен, как крестьянские бунты, прокатившиеся по всей Европе в 1920-е и начале 1930-х годов (движение Лаппо в Финляндии, народное движение в земле Шлезвиг-Гольштейн, «Крестьянский фронт» француза Доржере, «Крестьянское движение за Отчизну» в Швейцарии). Сюда же можно причислить и различные движения средних слоев, как, например, «Швейцарский фронт», возникший в конце 1920-х годов. Следует отдельно выделить и движения, находящиеся за пределами европейского и североамериканского пояса, которые часто называют «фашистскими». Однако из-за своего своеобразия они не вписываются в данную схему. Образцы: бразильский «интегрализм» или аргентинский «перонизм». У всех перечисленных здесь движений и явлений имеются отдельные черты, к которым можно было бы применить одно из наших понятий (национал-социалистический — этатистский — фашистский), но как целое они остаются за рамками настоящего исследования.

Мы назвали предмет нашего исследования «правым тоталитаризмом». Оставим это вспомогательное слово в стороне. Если вышеописанным способом предмет закреплён и очерчен, пора приступать к третьему этапу исследований. Этот предмет, как составная часть близкой нам истории, имеет свои отличия. Его можно выявить лишь в случае понимания того, что тут действуют довольно различные, частично противоборствующие импульсы. Мы постарались описать важнейшие, на наш взгляд, три импульса. Однако возможно, что наше описание достаточно схематично и нуждается в дальнейшем уточнении.

Но, всё же, для первого анализа этого достаточно. Просто следует избегать шаблонного и механического применения этих трёх понятий: национал-социализм, этатизм, фашизм. Если, к примеру, считать Третий Рейх чисто национал-социалистическим, а государство Муссолини — фашистским, то мы не сумеем преодолеть рамки всех предыдущих упрощений. Важно осознать, что эти три импульса в одной и той же стране, в одном и том же движении и даже в одном человеке могут пересекаться и парализовать друг друга. То вдруг стремительно прорвётся один импульс, затем — медленнее, обходными путями — другой; внезапно обозначится третий. Один импульс может быть искажён под давлением другого. Все вместе они могут вдруг иссякнуть, а потом снова заявят о себе, в связи с каким-либо бурным событием.

Поясним нашу мысль на двух примерах, взятых на этот раз не из Германии. Первый пример — весьма своеобразная, просуществовавшая с сентября 1943 г. по апрель 1945 г. Итальянская Социальная Республика. Речь идет о завершающей фазе режима Муссолини, наступившей после его разрыва с королем. Здесь он уже утрачивает все черты, связывающие его с итальянским истэблишментом. На конечной стадии в загнанном в угол режиме вновь появляется оскал авантюрного фашизма, что напоминает о временах марша на Рим. Ссылки на «юность» и «смерть» уже не являются просто риторикой, так как сформированные из молодёжи подразделения ведут с партизанами борьбу не на жизнь, а на смерть. Этот фашизм, однако, окрашен социально-революционными программами, которые были оттеснены на задний план во время симбиоза со старыми правящими слоями. Несмотря на такую окраску, самый ярый национал-социалист изо всех итальянских фашистов, Роберто Фариначчи, отказывается от всех постов, предложенных ему в Итальянской Социальной Республике, и вовсе не потому, что у него не хватает мужества. В чём же причина такой позиции? Почему он отошёл в сторону?

Подобный вопрос можно задать не только по отношению к отдельным лицам. Возьмём Францию. Трудно разобраться в том, почему большая часть французской управленческой элиты, да и элиты вообще, пошла на сотрудничество с Гитлером, не понимая импульса этатизма. Этот импульс возник в результате катастрофического положения Франции после краха 1940 г. Он получает своё развитие потому, что в лице немецких оккупантов наталкивается на группы людей, мыслящих в том же направлении. Что может быть общего у французов типа Бишелонна, Габольда, Бенуа-Мешина или бывшего чемпиона по теннису Боротра с их земляком, поэтом Селином^41? В принципе, ничего. Селина повсюду называют фашистом. Но мы вполне сознательно не поставили его в один ряд с Монтерланом и Дриё, впрочем, как и с погибшим в Берген-Бельзене Жоржем Валуа^42.

Три яростных политических памфлета Селина также не имеют ничего общего с фашизмом — ни с его традиционным итальянским прототипом, ни с фашизмом в нашем более широком понимании. И дело тут не в бьющей ключом ненависти, что выпадает из «холодного стиля». И то, что эти три памфлета являются, пожалуй, единственными национал-социалистическими произведениями, боевыми творениями высокого литературного уровня, объясняется не только плебейским «соком», который их оживляет. «Национал-социализм» проявляется здесь, прежде всего, в социальном возмущении. Точнее, душевное возмущение целого слоя народа ищет себе врага и находит при этом слово.

Тот, кто не видит этих различий в стиле, не поймёт, что произошло, когда Селин в Париже, во время немецкой оккупации, встретился с Эрнстом Юнгером. Юнгер зафиксировал эти встречи в своих дневниках «Излучения» под разными датами и со свойственной ему остротой взгляда. Селин предстает то под своим именем, то под легко разгадываемым псевдонимом. И что же происходит? Национал-социалист надеется встретить в лице немецкого оккупационного офицера и коллеги-писателя своего единомышленника и наталкивается при этом на эстета, то есть фашиста, что ему абсолютно чуждо. Этот фашист не хочет разделять его ненависти, она ему претит. В отрицательном отношении эта встреча столь же знаменательна, как и встреча Бенна с Маринетти — в положительном^43.

Социологический обзор

Настоящая работа начиналась с сопоставления двух писателей и заканчивается сопоставлением двух других. Можно было бы квалифицировать ее как «историко-идеологическую» и, согласуясь с современным вкусом, отказаться от «социологического обоснования». Однако данная работа не преследует ни историкоидеологические, ни социологические цели. Она призвана выявить инициативы, которые могли бы привести к формированию идеологии и образованию определённых форм общественных организаций. Такой методический принцип приблизительно соответствует методу Алойса Ригла в истории искусств, который выдвинул гипотезу о том, что «желание искусства» опережает, вернее, предшествует всем его разновидностям, чем положил конец бесплодному спору, архитектура ли (и живопись) обусловливает пластику или наоборот.

Выдвигая гипотезу о «желании политики», мы ни в коей мере не оспариваем значение общественного фактора. Она направлена против однопричинного «социологизма», который не в состоянии убедительно объяснить, каким образом якобы неизбежный детерминизм со стороны общества сочетается с фактом стремительной общественной перегруппировки именно в период с 1919 по 1945 гг. (левацкие элитарные теории, с помощью которых пытаются разрешить противоречие — здесь можно назвать теории ренегатов из старых господствующих слоев, которые подвизаются в качест-зил свое несогласие, удивление по поводу того, что солдаты не расстреливают, не вешают, не изничтожают евреев, — удивление по поводу того, что тот, к чьим услугам штык, не использует его неограниченные возможности. «Если бы большевики были в Париже, они бы вам показали, как прочесывают население, квартал за кварталом, дом за домом. Будь у меня штык, я бы знал, что делать.» (См.: Юнгер Э. Излучения (февраль 1941 — апрель 1945). — СПб., 2002. -с. 67-68).

ве повивальных бабок эмансипации, — выглядят не очень убедительно). Общественное является частью сложной действительности.

Сложность в данном случае заключается в том, что в действительности нет дорог с односторонним движением. Между отдельными её частями наблюдается возвратно-поступательное движение различных действий или только соответствий. Наивная схема «базиса и надстройки» была рабочей гипотезой социал-теоретика, который пытался бороться с идеализмом окружающего мира. Но идеализм и его коррелят давно стёрты в пыль, и теперь снова можно мыслить, исходя из неделимости существования.

Для большей конкретности скажем, что в исследовании фашизма вступают в противоборство социологический тезис и социальный диагноз , которые, строго говоря, понятия взаимоисключающие. Тезис в разных вариациях пронизывает большинство теорий о фашизме (в том числе и немарксистских). Сам он «родом» из марксизма и уже к началу 1920-х годов (во временном отношении «соседствует» с маршем на Рим) используется в полемике с итальянскими «чернорубашечниками». Согласно этому тезису, фашизм, по сути своей, является защитным рефлексом среднего слоя (а именно, его низшей части), который оказывается «между молотом и наковальней», то есть, между поднимающимися рабочими и господствующими слоями, владеющими средствами производства. Высшие слои охотно воспользовались бы этим защитным рефлексом, превратив средний слой в дамбу против рабочих.

Социальный же диагноз свидетельствует о том, что в период с 1919 по 1945 гг. произошло такое изменение структуры общества, которое по своему значению сопоставимо с переходом от французского абсолютизма к буржуазной эпохе. В названный период старые классы утратили свои основные черты, как бы обветшали, и образовался широкий средний слой, который в «заповеднике» еще сохраняет остатки прежнего высшего слоя, но в основном управляется небольшим числом лидеров. Возникновение этого широкого слоя отнюдь не способствовало утверждению на земле царства справедливости. По-прежнему существует неравенство, различия в благосостоянии становятся вопиющими. Появились новые группы «терпящих бедствие» (пенсионеры). Но больше не существует класса или сословия в старом смысле этого слова. Не существует той реальности, в которой человек был рождён и с которой он всегда должен был мириться. Общество стало проницаемым, хотя и методы «подъёма» не всегда отрадны.

Как соотносятся тезис и диагноз? Сначала тезис необходимо существенно модифицировать. В ходе современных единичных исследований начинают осознавать, что причисление новых форм правых к среднему слою является недопустимым упрощением. Работа Луи Шевалье о социальных корнях бонапартизма (1950 г.) сыграла в этом революционную роль. Условиям возникновения Национал-социалистической рабочей партии Германии [(нем. НСДАП)] были посвящены исследования Франца Биллинга и Вернера Мазера. Что касается трёх выявленных нами ветвей, они, как нам представляется, предполагают не только различные формы, но и различную интенсивность социальной связи (и провоцируют её). Но является неожиданным и то, что национал-социалистическим импульсом, в основном, были охвачены низшие слои общества (не только среднее сословие и буржуазия, но и рабочие). При тенденциях этатизма социальная фиксация значительно слабее, так как эти тенденции находят поддержку, прежде всего, среди тех управленцев, которые представляют собой цвет наиболее одарённых представителей всех слоев. Что же касается «фашизма», то здесь дело обстоит иначе. Носителями этого стиля являются, прежде всего, группы населения, которые находятся вне определяемых способом производства слоёв общества (еще не вступившая в трудовую жизнь молодежь, военные, члены воинских организаций и т. п.). В социальном плане все три ветви имеют одну общую черту: задачу смести старые социальные границы.

Является ли это, как утверждают левые теории о фашизме, всего лишь риторическим фасадом совсем иной действительности? Вытекающая из особой ситуации XIX века вера в то, что революционерами могут быть только левые, прочно вошла в сознание людей. Однако историки и наделенные историческим тактом социологи всё больше и больше осознают, что описанные здесь явления представляют собой мощную революционную силу, которая и сделала возможным то коренное социальное преобразование, как бы к этому ни относились. Одним из первых был Ральф Дарендорф, тогда еще молодой профессор социологии, обронивший знаменитые слова, что, наряду со всем прочим, Третий Рейх для Германии был «прорывом в современность». Наступило время заняться и этими сторонами фашизма (вместо его анекдотичных и уголовных сторон).

Имеем ли мы достаточно оснований для того, чтобы таким образом соответствовать фашизму исторически? Нас не должны пугать слова (не Дарендорфа) о «нежелательных для народа с педагогической точки зрения истинах». История — нам не нянька, она нас не детерминирует. Но она и не представляет нам бесконечных возможностей. Когда мы, наконец, перестанем бояться рассмотрения таких явлений, как фашизм, национал-социализм и т. д., на которые было наложено табу, и трезво спросим себя, чем они являлись в действительности, тогда мы и узнаем, какие возможности у нас ещё остались.

НАШИ ИЗДАНИЯ

Хосе Антонио Примо де Ривера- *» -

ЗАПАДАНДСТОЛЬНДР КНИГА НЕПОКОРЁННЫХ

СТРЕЛЫ

ФАЛАНГИ

САМУРАИ

ТОТЕНБУРГ

vk.com/totenburg

fireofprometeus@gmail.com

«КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» СТРЕМИТСЯ ПОРОДИТЬ НОВОЕ ЕДИНСТВО, НОВОЕ ПРОСТРАНСТВО, ГДЕ НЕТ НИ ВЕРХА, НИ НИЗА, НИ БЛИЗКОГО, НИ ДАЛЬНЕГО; ПРОСТРАНСТВА, В КОТОРОМ ДОСТУПНЫ ОТДЕЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ ПРОШЛОГО, А ТАКЖЕ ВОЗМОЖНОГО БУДУЩЕГО, НО ОНИ ПРЕБЫВАЮТ В БЕСПОРЯДКЕ ЗАПУТАННЫХ ПОСТУПКОВ. ПРИ ЭТОМ В КАЧЕСТВЕ СВОЕГО ОРУДИЯ «КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» ИСПОЛЬЗУЕТ «МИРОВОЗЗРЕНИЕ», КОТОРОЕ ЯВЛЯЕТСЯ ТИПИЧНОЙ ДЛЯ «МЕЖДУЦАРСТВИЯ» ФОРМОЙ

ВЫРАЖЕНИЯ МЫСЛИ.

1

Подобное упрощенное представление было присуще автору лишь в 1950 году. В настоящий момент исследователь все больше и больше склоняется к «плюралистической» трактовке национал-социализма. Третий Рейх является местом обитания самых различных групп влияния, ни одна из которых не смогла добиться безусловного превалирования. На подобное указано в разделе 2.8 данной книги (AM 1971).

2

Это в самой незначительной мере относится к данному изданию книги. Чтобы сделать восприятие текста более удобным, я уменьшил его схематичность (AM 1971)

3

При подборе подтверждающих цитат автор не ставил задачу подвести под каждый пункт максимальное количество сносок на многочисленные документы. Он предполагал приводить только одну или две, но при этом максимально подробные.

4

Естественно, национал-социалисты предпочитали ссылаться на отстоящих от них во времени представителей «Немецкого движения» (Вагнер, Фихте, Ян), нежели на современников (Шпенглер, Мёллер ван дер Брук). Большую часть из которых они предпочли предать забвению, поскольку различия между лагерями были слишком очевидными.

5

В этом контексте понятие «троцкист», по-видимому, используется с 1931 года, когда было впервые употреблено левым обозревателем Гансом Егером. Он употреблял его в многочисленных журнальных статьях, в которых рассказывал и разнообразных политических фракциях.

6

Термин «Национальная оппозиция» используется со времен Веймарской республики для обозначения «правых» организаций и союзов, которые, например, в 1929-1930 годах блокировались для борьбы против «плана Юнга» или объединялись на Гарцбургском съезде в октябре 1931 года. После 1933 данным названием обозначаются любые оппозиционные устремления против национал-социалистического государства, исходящие из «правого» лагеря. Некоторое время это происходило под лозунгами Младонемецкого Ордена (ЮнгДО)

7

Например, надо упомянуть, что адмирал Канарис и генерал Остер со значительной частью абвера были близки к кругу капитана Эрхардта. Также известно, что среди путчистов находились очевидные национал-социалисты (граф Хелльдорф).

8

Пожалуй, неправильно относить к одной группе заговорщиков вроде Никита и Альбрехта Хаусхофера и Шульце-Бойзена, который все-таки был иностранным агентом (даже если его к шпионской деятельности подтолкнули мировоззренческие установки) (AM 1971)

9

Термин «вторая революция», обладающий вполне угрожающим звучанием, преимущественно использовался до 30 июня 1934 года [«Ночи длинных ножей»] в революционном крыле НСДАП, представители которого не были удовлетворены итогами захвата власти в январе 1933 года и настаивали на осуществлении подлинной [национальной] «революции».

10

В «Излучениях» Юнгер использовал для обозначения подобного персонажа псевдоним «Кастор»

11

Двадцать лет спустя ситуация в корне поменялась. Формула «революция нигилизма» полностью вышла из моды, если не считать некоторых случаев, связанным с подъемом нео-марксизма, который затаил глубокую обиду на тоталитаризм (подразумевая под этим обе его крайности). В то же самое время понятие «консервативная революция» стало общеупотребимым политическим термином (AM 1971).

12

против «цветных». В последствие это стало основой для расового плюрализма внутри «белого мира» (AM 1971).

13

Не путать с «Имперским боевым флагом» капитана Эрнста Рёма, который в 1923 году поддержал гитлеровский путч.

14

Термин «национально-коммунистический» не является синонимом «национал-болыпевистского». В большинстве случаев он используется в узком смысле для обозначения «националистических» течений в рамках коммунистической партии.

15

большую часть нашего народа». Нередко это выражение ошибочно приписывают Эрнсту Юнгеру.

16

Даже после 30 января 1933 года советские представители поддерживали контакты с представителями «правых» и выразителями идей «Консервативной революции». Карл Шмитт и Эрнст Юнгер демонстративно принимали приглашения на визиты в советское посольство в Берлине (AM 1971).

17

Под «Черным фронтом» обычно подразумевается движение Отто Штрассера. В данном случае трактуется как широкий союз от Эрнста Никита через Бухрукера до «Вервольфов» («Боевых волков»).

18

«Прежние» по отношению к первому изданию 1950 года

19

Йоханнес Хоффмайстер в «словаре философских понятий» (Лейпциг, 1941 год) указывал «Нигилист от латинского nichilianista — еретик, не верящий ни во что. Фридрих Генрих Якоби в своей работе 1799 года об идеализме в философии порицает нигилизм. Позже вне зависимости от этого в 1804 году Жан Поль противопоставляет друг друга материалиста и нигилиста. В 1884 году Тургенев, полагая собственным изобретением, использует слова «нигилист» и «нигилизм», что связано с переменой в значении, акцентировании на политическом значении, что можно было бы обнаружить Гёрреса уже в 1822 году».

20

В указанной работе Голдшмидта предпринимается попытка деления, предпринятая Ницше — совершенный и несовершенный нигилизм. Но она возможна лишь для абстрактного мышления. В жизни нет никакой возможности для проявления «совершенного» нигилизма.

21

предполагаю, что я — это отнюдь не собственное творение. Очевидно, что в поэзии проявляются бытийственные формы, которые исчезли из нашего сознания с началом истории. Вся поэзия по своей природе доисторическая, а потому история противница поэзии» (AM 1971)

22

Как и со словом «консервативный» его точное происхождение неизвестно. Историография политической лексики находится еще в зачаточном виде. В этой области еще не предпринималось существенных исследований. В случае с консерватизмом удалось установить, когда оно было введено в политический оборот. Это связано с учрежденным в 1818 году Шатобрианом журналом «Le Conservateur». На первой странице указывалось, что редакция намерена бороться за «следование здравыми доктринами». То есть это нечто иное, нежели сохранение сложившегося положения — соблюдения статус-кво (AM 1971).

23

Подобная характеристика вызвала наибольшее количество нареканий у читателей. Один из них в письме от 2 июля 1965 года написал: «Я бы скорее говорил о «романизации» христианства, так как эллинистический элемент присутствовал в христианстве с самого начала, однако даже эллинизм в итоге был «романизирован». Суть Рима как раз состоит в том, чтобы включать чуждые элементы без поломки в римский порядок. В этом смысле римско-католическая церковь есть «Великие Маги», упоминавшиеся Гёте». (AM 1971)

24

Распространение термина «национал-революционный» становится отчетливым после того, как Эрнст Никит снабдил издаваемый им журнал «Сопротивление» под заголовком — «издание национал-революционной политики».

25

Примо де Ривера Хосе Антонио , сын военного диктатора Испании в 1923-1930 гг., генерала Примо де Ривера. В 1933 г. создал и возглавил «Испанскую Фалангу», авторитарно-националистическое движение, построенное по образцу итальянской фашистской милиции. Был избран в Кортесы (парламент). После прихода к власти коммунистического «Народного фронта» (1936) «Фаланга» была запрещена, а её члены подвергнуты репрессиям. Примо де Ривера был арестован и приговорён к расстрелу. Убит 20 ноября 1936 г.

26

Дегрель Леон (1906-1994), вождь бельгийских нацистов-рексистов, оберштурмбанфюрер СС. В 1920-е гг. вступил в националистическую организацию «Французское действие». В 1930 г. основал фашистскую организацию «Рекс», был депутатом бельгийского парламента. В 1940 г. интернирован бельгийскими властями. В 1941г. добровольцем вступил в валлонский легион вермахта. Принимал участие в боях на советско-германском фронте. В 1943 г. переведён в войска СС. С 1944 г. — командир добровольческой штурмовой бригады СС «Валлония», которая затем стала дивизией. Награждён Рыцарским крестом с дубовыми листьями. После поражения Германии бежал в Испанию. Автор мемуаров «Гитлер на тысячу лет».

27

Мосли Освальд (1896-1980), лидер британских фашистов. Участник Первой мировой войны. В 1918 г. избран в парламент от Консервативной партии. В 1924—31 гг. был членом парламента от Лейбористской партии. В 1929-30 гг. министр без портфеля в кабинете Макдональда. В 1932 г. основал Британский фашистский союз. Выступал за сотрудничество Великобритании с нацистской Германией и за установление фашистского режима в стране. Весной 1940 г. был интернирован. В 1948 г. возродил партию под названием «Союзное движение». Автор мемуаров «Моя жизнь».

28

ской федерации «Молодых коммунистов». Был арестован властями. С 1931 г. — депутат Национального собрания. В июне 1934 г. порвал с коммунистами, основал и возглавил Французскую народную партию (ФНП), которая занимала антикоммунистические и антисемитские позиции. После поражения Франции в 1940 г. ФНП стала ведущей коллаборационистской партией. Активно сотрудничал с нацистами, создал Антибольшевистский легион. В феврале 1945 г. был убит.

29

Кодряну Корнелиу (1899-1938), лидер румынских фашистов. Участник Первой мировой войны, офицер артиллерии. В 1919 г. вступил в праворадикальную Гвардию национального сознания. В 1922 г. создал Ассоциацию христианских студентов. В 1923 г. основал Лигу национальной христианской защиты. Организовал серию акций национального протеста. Был арестован. В 1927 г. создал Легион Михаила Архангела, а в 1930 г. — политическую партию «Железная гвардия», которая требовала установления в Румынии легионерской диктатуры и принятия антиеврейских законов. Партия была привержена православному христианству и монархизму. В 1938 г. Кодряну был арестован за антиправительственную деятельность. Убит по приказу короля.

30

Моррас Шарль (1868-1952), националистический публицист и писатель, лидер французских националистов-монархистов. Политическую карьеру начал с участия в пропагандистской кампании против Дрейфуса в 1898 г. В конце XIX века вступил в организацию «Французское действие», которую затем возглавил. Стоял на антисемитских и антиклерикальных позициях. Критиковал либерализм, социализм и анархизм. После 1940 года поддерживал коллаборационистов, считая маршала Петена «спасителем нации». В 1945 г. был осуждён за сотрудничество с нацистами.

31

Доде Леон, ведущий публицист газеты «Французское действие», органа одноименной политической партии, ближайший соратник Ш. Морраса

32

та провел несколько месяцев на Восточном фронте. В 1943 г. выступил в Итальянской академии с докладом «Чернорубашечники и поэты-футуристы, сражающиеся на Дону». Умер от сердечного приступа.

33

Бенн Готфрид (1886-1956), немецкий поэт-экспрессионист. Изучал богословие и филологию в университетах Марбурга и Берлина. В 1912 г. окончил Берлинскую военно-медицинскую академию. Автор многочисленных научных работ по медицине. Первый поэтический сборник — «Морг и другие стихотворения» — выпустил в 1912 г. Участник Первой мировой войны. В 1932 г. стал действительным членом Прусской академии искусств. Примкнул к национал-социалистам. В 1933 г. выступил с памфлетом «Ответ литературному эмигранту», направленному против Клауса Манна. Был «эстетическим антисемитом». В конце 1933 года подвергся нападкам партийных и эсэсовских изданий за формализм в творчестве. Последней публикацией при нацизме стал сборник «Избранные стихотворения» (1936). В 1938 г. был исключён из Имперской палаты литературы, на его творчество наложен запрет. Вернулся в армию, дослужился до полковника медицинской службы, участник Второй мировой войны.

34

ра», мне хочется нажать на курок моего браунинга». В июле 1933 г. сменил Г. Манна на посту секции литературы Прусской академии искусств. С 1933 г. руководил Прусским государственным театром, член прусского ландтага, близкий друг Г. Гиммлера. С 1934 г. — прусский государственный советник. В октябре 1935 г. сменил Г. Блунка на посту президента Имперской палаты литературы. Автор многочисленных официозных произведений. После войны приговорен к денежному штрафу и 6 месяцам трудовых лагерей.

35

мистский индивидуализм. Разоблачал бездуховность современников. Автор трилогии «Роман национальной энергии».

36

Ла Рошель Пьер Дриё (1903-1945), французский коллаборационист, публицист и писатель. В творчестве сильны мотивы антибуржуазности, антисемитизма, поиска сверхсилы и сверхмужественности, тоски по «сильной руке», культа смерти. В 1936 г. вступил во Французскую народную партию Ж. Дорио. В публицистике этого периода высказывал симпатии гитлеровскому режиму (статья «Масштаб Германии»), в книгах «Юный европеец» и «Европа против отечеств» выступал за франко-немецкую дружбу как почву для объединения Европы. Самый известный роман — «Жиль» (1939) о судьбе фронтовика, который приходит к фашизму. Поддерживал немецкую оккупацию Франции. 15 марта 1945 г. покончил жизнь самоубийством.

37

Бразильяк Робер (1909-1945), французский коллаборационист, писатель и публицист. Выступал в поддержку фашизма и антисемитизма. Во время оккупации сотрудничал с нацистами. Издавал и редактировал коллаборационистскую газету «Суи Парто». Активно поддерживал правительство Петена. В 1945 г. был приговорен к смертной казни. Расстрелян.

38

Юнгер Эрнст (1895-1998), немецкий консервативный революционер и писатель. В 17 лет вступил во французский Иностранный легион. В 1914 г. добровольцем вступил в армию. За боевые отличия награжден высшим военным орденом кайзеровской Германии «Роит 1е Merite». В своем бестселлере «В стальных грозах» (1920) прославлял войну и волю к смерти. Заигрывал с национал-большевиками. В философской работе «Рабочий. Господство и гештальт» (1932) нарисовал картину общества «технического империализма». В период Третьего Рейха оставался одним из наиболее читаемых писателей. В годы Второй мировой войны вернулся в армию, служил в штабе германского военного командования во Франции, несколько месяцев провел на советско-германском фронте. В 1948 г. оккупационные власти наложили на творчество Юнгера запрет. Слава вернулась к нему в 1950-е гг. Многократный лауреат литературных премий ФРГ.

39

Д'Аннунцио Габриеле (1863-1937), итальянский писатель и политический деятель, сторонник фашизма, академик.

40

Монтерлан Анри де (1896-1972), французский писатель, коллаборационист. Сотрудничал с оккупационными властями. После войны писал драмы, исполненные христианским духом. Покончил жизнь самоубийством.

41

Селин Луи Фердинанд (1894-1961), французский писатель, коллаборационист. В своем творчестве выражал мироощущение человека, понявшего бессмысленность своего существования, использовал новаторский стиль (роман «Путешествие на край ночи»). Приветствовал немецкую оккупацию, в 1944 г. бежал из Франции. Вернулся в страну в 1951 г., получив амнистию.

42

Валуа Жорж , публицист и оратор, лидер фашистского «Союза бойцов и производителей» (1925). Целью союза было создание национального государства, которое сняло бы партийные и классовые противоречия. В книге «Фашизм» (1927) предлагал слияние национализма и социализма. Был противником нацистской оккупации Франции. Погиб в немецком концлагере.

43

Вот одна из этих записей, датированная 7 декабря 1941 года (Селин подразумевается под псевдонимом «Мерлин»): «Днём в Немецком институте. Там, среди прочих, Мерлин, высокий, костлявый, сильный, неотёсанный, но яростный в дискуссии, или, скорее, в монологе. У него отстранённый взгляд маньяка, глаза прячутся под надбровными дугами, словно в пещерах. Он не смотрит ни влево, ни вправо; кажется, он следует какой-то неизвестной цели. «Смерть всегда при мне »,— и он тыкает пальцем возле кресла, будто там лежит его собачонка. Он выра-

Content

Молер Армин Консервативная революция в германии 1918-1932

СОДЕРЖАНИЕ

ПРОВОДНИК В МИР «КОНСЕРВАТИВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

1. ПРОБЛЕМАТИКА

1.1. «Консервативная революция» и национал-социализм

1.2. «Троцкисты» от национал-социализма

1.3. Преследование «еретиков» после 1933 года

1.4. Ответственность за национал-социализм

1.5. Понятие «Консервативная революция»

1.6. Понятие «немецкого движения»

1.7. Понятие «мировоззрение»

1.8. Нехудожественная литература

1.9. Характер изменений

2. МАТЕРИАЛ

2.1. «Третий Рейх» против второй империи.

2.2. При «вильгельмизме»

2.3. Война

2.4. Веймарская республика

2.5. Новый революционный тип

2.6. Черный рейхсвер и суды Фемы

2.7. «Национал-большевизм»

2.8. «Третий фронт»

2.9. Объективные возможности классификации

2.10. Возможности классификации в рамках идеологии

3. ОБРАЗЦЫ

3.1. «Односторонность времени»

3.2. Линия и шар

3.3. Ницше и междуцарствие

3.5. Нигилизм

3.6. «Перелом»

3.6. «Великий полдень»

3.7. «Повторное рождение»

3.8. От возвращения к политике

3.9. Консервативный — реакционный — революционный

3.10. Отношение к христианству

3.11. Расщепление и напряженность

3.12. «Героический реализм»

3.13. Парадоксальность консервативной теории

4. ПЯТЬ ГРУПП

4.1. Соединение несовместимого

4.2. Первая группа: «фёлькише»

4.3. Вторая группа: «младоконсерваторы»

4.4. Третья группа: «национал-революционеры»

4.5. Восток

4.6. От народа к движению

4.7. Четвертая группа: «бюндише»

4.8. Пятая группа: «движение Ландфольк»

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА РАБОТЫ АРМИНА МОЛЕРА «КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ»

Приложение

ФАШИЗМ КАК СТИЛЬ

Языковая неразбериха

Взгляд с позиций физиогномики

Бенн и Маринетти

Против современности

Третий Рейх — подозрение в фашизме

Магический нулевой пункт

«Прямое действие»

О плюрализме в «правом тоталитаризме»

Три ветви

Задачи исследования фашизма

Социологический обзор

1