Сара Пэйнтер

Весь этот свет

© А. Смирнова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Мина

Порой вы просто знаете, что все вот-вот пойдет наперекосяк. Судьба подает разные знаки: идет дождь; хлеб покрылся плесенью, а молоко купить вы забыли; машина не заводится, несмотря на то, что вы заплатили семьсот баксов механику, не способному оправдать доверие. Женщинам часто несут плохое предзнаменование волосы. Растрепа. Вы моете голову, сушите феном, причесываете, поливаете слоем лака, способным обезвредить небольшую армию. Но пристальный взгляд в зеркало выдает ужасную правду: вы все равно выглядите как чучело.

Я ничего не имею против дождя, а фена у меня вообще нет, но я знаю: день, в который вы, проснувшись, первым делом увидели призрак птицы, хорошим быть не может.

Маленькая птичка кружила под снежными пиками узора на потолке. Натянув одеяло до подбородка, я смотрела, как она порхает из угла в угол. Марк спал, закинув руку за голову. Ему было все равно. Я видела птицу в мельчайших подробностях, от ярко-желтых маховых перьев до серо-голубого пламени на хохолке. Но я знала – это не настоящая птица. Будь она настоящей, она бомбардировала бы окно, колотилась бы в стекло в приступе паники. Но она облетела всю комнату и приземлилась на комоде, служившем мне туалетным столиком. Уселась среди флаконов духов, баночек с увлажняющим кремом, коробочек с тенями для век и груды надоевших украшений, уставилась на кровать. Ее глаза были яркими и такими живыми. Она очень медленно повернула голову, будто разглядывая меня. Потом исчезла.

Вскоре зашевелился Марк.

– Ради бога, не говори, что уже утро. – Он закрыл лицо рукой, из-за раздвинутых пальцев выглянул покрасневший глаз. Марк вчера пил виски с друзьями с работы и лег в кровать где-то около двух.

– Ты опаздываешь, – сказала я.

Он выругался и, перекатившись через меня, слез с кровати. Побрел в маленькую ванную. Я услышала шум воды.

Стоя там, где только что сидела птица, я думала – почему, если они снова начали мне мерещиться, на этот раз привиделся чиж? Любимая мамина птица…

Марк вышел из душа – полотенце обернуто вокруг талии, светлые волосы потемнели от увлажняющего геля. Спрыгнув с кровати, я быстро одевалась; когда он попытался схватить меня в охапку и поцеловать, вывернулась из объятий.

– На это нет времени.

Я поставила чайник, насыпала в чашки растворимый кофе и постаралась не обращать внимания на чижика, который теперь сидел на карнизе и смотрел на меня сквозь грязное стекло.

Все еще сонный, Марк тем не менее поймал меня возле раковины, прижал спиной к кухонному столу и поцеловал. Я обвила его руками, как если бы пыталась обхватить большую территорию. Я пыталась расслабиться, прижавшись к его мощному телу, утихомирить расшатанные нервы, но слышала лишь тихое «тук-тук». Стук маленького клюва по стеклу. По всем законам логики его должен был заглушить шум закипающего чайника, стало быть, этот стук звучал в моей голове. Не слишком приятный вывод.

– Все хорошо, малышка? – Резкие морщины на лбу Марка стали глубже. Я улыбнулась ему и потянулась за чайником. Руки тряслись. Марк тут же подбежал с мокрым полотенцем, убрал рассыпанные гранулы, вытер лужицу воды и взял у меня кружку, чтобы самому размешать свой кофе.

Я повернулась спиной к окну и изо всех сил попыталась не замечать птицу.

– Ты меня слышишь? – Хмурые складки, казалось, прочертили за эти дни неизгладимый след на лбу Марка. Не имея опыта длительных отношений, я не знала, в порядке ли вещей возникшие между нами неловкость и отчужденность, не знала, что значит напряжение, нараставшее в моей груди, когда он говорил со мной, – признак настоящих взрослых отношений или что-то другое.

Он налил в чашку холодной воды, долго пил.

– Я заказал столик сегодня на восемь, все в силе?

Я кивнула.

– Придешь вовремя?

– В восемь часов и ни минутой позже, – ответила я и проскользнула мимо него в гостиную, чтобы одеться, стараясь скрыть внезапное раздражение.

Зазвонил телефон; я крикнула Марку, чтобы не брал трубку.

– У нас нет времени.

Голос Пат, над которым не властны были расстояние и технологии, вынудил меня остановиться, наполовину просунув голову в свитер.

– Это сообщение для того, кто самовольно заселился в квартиру Мины Морган. Если вы вызовете служащих похоронного бюро, чтобы они доставили ее останки родственникам, мы будем очень благодарны.

Я замерла, не в силах пошевелиться – вдруг Пат почувствует мое присутствие. Марк направлялся к телефону; я яростно замотала головой.

– Если же она еще жива, возможно, вам удастся у нее выяснить, почему вот уже четыре недели ей не хватает элементарного приличия позвонить домой.

Телефон замолк – только для того, чтобы немедленно зазвонить снова.

– Малышка, – сказал Марк, – ты же знаешь, она не отстанет.

Он уже не боялся опоздать. В списке того, что его беспокоило, семейные обязанности стояли на первом месте. Тот факт, что я до сих пор не познакомила его с тетей и дядей, был одним из камней преткновения в наших отношениях.

– Времени нет. Нам надо идти. – Я собирала вещи, хватала сумочку, пальто, мобильник так лихорадочно, будто торопилась на срочный вызов. – Опаздывать нельзя.

– Малышка…

Всего одно слово. Одно слово, полное разочарования в океан глубиной. Зная меня два года, Марк по-прежнему не мог понять: этого недостаточно, чтобы изменить мое решение.

Есть много вопросов к Ромулу и Рему. В историях о близнецах один обычно хороший, а другой – как раз наоборот. Моя тетя Пат на стороне зла. Мама каждую свободную секунду посвящала тому, что мастерила «ловцы снов». Ракушкам, оленьим жилам и коричневым перьям она предпочитала ленты, кружево и розовых пластмассовых райских птиц, что сидели внизу обруча, очаровательно и бессмысленно блестя глазами из камушков. Они по-прежнему захламляют дом тети Пат, и у меня лежит в коробках несколько штук. Мама сумела не дожить до двадцать первого дня рождения. Легко быть хорошим, если рано умереть. Спросите у любого святого.

У тети Пат иной талант. Она настоящий эксперт по закрыванию глаз. Увидев что-то мерзкое, или гадкое, или просто стоящее не на своем месте, она будет выталкивать его оттуда, пока картина не станет соответствовать ее представлениям о том, как надо. Если же это невозможно, тетя Пат просто откажется ее замечать. Она перестраивает мир, меняет его под себя, пока он не станет безукоризненным и не запахнет отбеливателем и лавандовым освежителем воздуха. К семнадцати годам я пропахла «Джеком Дэниелсом» и отчаянием, так что, покинув дом, поклялась не возвращаться.

Спать с Марком было проблематично еще и потому, что после этого было глупо ехать на работу не вместе. Я включила отопление в видавшем виды старом «Пежо» и поставила кассету. Мне нравилось, что никто уже не пользуется кассетными лентами, но больше всего мне нравилось бесить этим Марка. В его машине была система объемного звука, док-станция для айпода и сиденья с подогревом. Я высадила его у обочины дороги. Совсем близко от больницы, на мой взгляд, но достаточно далеко, чтобы разозлить Марка и чуть не вызвать ссору по нашему любимому поводу.

– Ты же понимаешь, это глупо. – Взяв портфель с заднего сиденья, он поцеловал меня в щеку.

– Понимаю, – ответила я и, прежде чем он принялся излагать мне сто одну причину, почему мы должны сообщить всем на работе, что спим вместе (как будто это их касается), я съехала с тротуара, вынудив его захлопнуть дверь с громким стуком. Все мое тело расслабилось, я прибавила громкость. Припарковавшись, закрыв машину и войдя в больницу, я немного успокоилась. Раньше мне нечасто доводилось видеть призраки птиц, и теперь я почти наполовину смогла убедить себя в том, что в этот раз просто не до конца проснулась.

Я знала, что эти птицы ненастоящие, и знала, что они никоим образом не могут предвещать смерть. Мое личное дело включало в себя несколько законченных курсов по психологии, и я не считала себя глупой. Я знала – это скорее симптом сильной душевной травмы или признак начинающейся шизофрении, чем парапсихологическое явление. Я знала, что, увидев эту птицу, стала связывать одно плохое событие с другим, как ребенок соединяет точки, чтобы получилась картинка. Я знала, что людям свойственно выстраивать алгоритмы, связывать причину и следствие, и что когнитивные искажения означают подсознательное отрицание факторов, не отвечающих нашим гипотезам; другими словами, когда мне прежде мерещились птицы, ничего плохого не случалось.

Но главное, я знала, что способности предвидеть будущее не существует и считать этих птиц плохим предзнаменованием – нелепый предрассудок. И в то же самое время я всем сердцем в него верила.

Я была не безумнее всех остальных, я понимала разницу между реальностью и вымыслом, но вместе с тем я понимала – в глубине души, – что вскоре случится нечто ужасное.

Грейс. Август 1938-го

Грейс коснулась брошки в форме синей птицы, приколотой к отвороту пиджака, и изо всех сил постаралась не думать, что будет, если женщина по ту сторону стола отправит ее домой.

– Ты слишком молода, – сказала главная медсестра Кларк. – Я не потерплю глупостей.

Грейс подавила в себе желание улыбнуться. Нужно было всеми силами показать, что она совсем не глупа. Главная медсестра оглядела ее с головы до ног, медленно, словно выбирала корову на рынке.

– Но, по крайней мере, у тебя приличные туфли.

Грейс посмотрела на свои коричневые кожаные башмаки и решила не говорить, что это ее единственная пара обуви.

– Всегда в первую очередь смотри на обувь, – велела главная медсестра. – По крайней мере видно, что ты из порядочной семьи. Это уже кое-что.

– Я очень порядочная, – сказала Грейс, и желание улыбнуться пропало. Порядочная девушка. Такой характеристики она не заслуживала.

Главная медсестра посмотрела так, словно фыркнула бы, не будь это ниже ее достоинства. Потом сказала: «Хмм» и принялась разглядывать лист бумаги.

– Я трудолюбивая, – сказала Грейс. Она уже показала главной медсестре рекомендательные письма. Она не знала, где мать их взяла, знала только, что они стали частью торопливых приготовлений прошедших двух недель. Подняв глаза, главная медсестра чуть заметно улыбнулась.

– Хочется верить. Но дело в том, что каждая девушка, приходя сюда, говорит мне в точности то же самое. – Теперь она смотрела на Грейс не моргая.

Грейс молчала. Она старалась не думать о том, как вела себя мать в это утро, старалась не выйти из того оцепенения, которое чувствовала. Простившись с ней лишь у двери, мать протянула руку, но не для прощального объятия, как на мгновенье показалось Грейс, а только чтобы пригладить волосы.

Недолго поразмыслив в молчании, главная медсестра Кларк чуть встряхнула головой. Темно-русые волосы, уложенные невероятными волнами над высоким лбом, даже не шелохнулись.

Грейс ощутила укол разочарования. Ей придется вернуться домой. А что потом?

– Постарайся меня не разочаровать, – сказала главная медсестра, передавая ей через стол лист бумаги. – Подпиши внизу. В понедельник утром выходишь на дежурство.

– Что?

– Не «что», а «простите», сестра, – она покачала головой, как будто уже сожалела о принятом решении. – После того как подпишешь, можешь идти в дом сестер. Это не по правилам, но твоя мать настояла, чтобы ты немедленно приступила к работе.

Грейс кивнула и кое-как смогла нацарапать свое имя, хотя пальцы внезапно задрожали.

Выйдя из кабинета, она долго стояла в коридоре, выкрашенном зеленой краской. Когда ей начало казаться, что она вот-вот пустит корни, она заставила себя выбрать направление и медленно побрела. На нее сразу же налетела медсестра в накрахмаленной униформе.

– Новенькая? – спросила она, взглянув на чемодан Грейс. – Тебе на выход и налево. В дом сестер свой вход.

За больницей располагались садовые участки. Грейс заметила несколько оседающих сарайчиков и красивую оранжерею, из тех, что обычно бывают возле больших домов. Внутри нее двигалась белая фигура, похожая на огромную бабочку или призрак. Грейс поняла, что это медсестра в полной униформе возится со своими помидорами.

В самом деле, здесь был другой вход, не такой большой, как в главный корпус. Вход для прислуги, как сказала бы мать. Внутри оказались бесконечные коричневые коридоры и ни души. Грейс поспешно прошлась туда-сюда, прочитала все таблички на закрытых дверях и все надписи, какие попались ей на глаза. Наконец появилось другое существо – медсестра в пелерине и шапочке царственной походкой приблизилась к Грейс.

– Простите, не подскажете, где здесь комната медсестер?

Та вздохнула, словно Грейс попросила ее спрыгнуть с трапеции или выстругать из палки фигуру, похожую на короля.

– Пойдем покажу.

Они прошли еще один коридор, на этот раз бледно-зеленый. По нему ходили медсестры. Одна, замедлив шаг, кивнула сопровождающей Грейс.

– У тебя разве не выходной?

– Думала, выходной, – ответила она, указав на Грейс, – вот, нашла заблудшую овцу.

– Не одно, так другое, – сказала другая медсестра, нахмурившись. У нее были очень темные волосы, просвечивавшие сквозь накрахмаленную шапочку. Грейс стало жарко от стыда и мысли, что ее спасительница могла оставить ее на произвол судьбы.

– Тебе сюда, – медсестра указала на дверь и поспешила по своим делам. На черной металлической табличке было выведено белыми буквами: «Персонал. Медсестры отделения». Под табличкой был приколот канцелярскими кнопками листок бумаги с надписью: «Посещения посторонних лиц в любое время запрещаются. Медсестры обязаны соблюдать комендантский час». Внизу стояла подпись – В. С. Беннетт.

Грейс толкнула дверь, почти уверенная, что будет закрыто, но дверь распахнулась. Коридор без окон был залит голубоватым светом. Из двери сбоку вышли две медсестры в шапочках.

– Извините, – успела сказать Грейс, когда они проходили мимо, – где здесь спальни?

Медсестры остановились. У одной было приятное круглое лицо и смеющиеся глаза, у другой, пониже ростом, хмурый взгляд.

– Новенькая, я так понимаю, – сказала она. – Бедняжка.

Уголки рта круглолицей опустились в знак сочувствия.

– Подписала бумаги, да?

Грейс кивнула. Хмурая медсестра надула щеки и снова сдула.

– Тогда тебе пока больше делать нечего. Список проживающих в конце коридора. Удачи.

Грейс нашла в списке номер своей комнаты. Пока не увидела свое имя, напечатанное на листке, она не могла поверить, что это не шутка. Или что она не ошиблась, неправильно истолковав слова главной медсестры, которая на самом деле и не думала принимать ее на работу.

Комната была рассчитана на двоих. Две железные кровати, две тумбочки, один шкаф. Грейс поставила чемодан на пол, посередине, и принялась распаковывать вещи. Она как раз собиралась запихнуть пустой чемодан под кровать, когда дверь с громким стуком распахнулась.

– А, ты новенькая. Привет.

Грейс выпрямилась.

– Да. Я…

– Так делать нельзя, – медсестра указала на чемодан. – Его потом отнесут в комнату для багажа.

Грейс надеялась хранить в нем то, что не поместится в шкаф.

– А почему я не могу оставить его здесь?

Девушка вошла в комнату и принялась развязывать шапочку.

– Я Эви. Моя прошлая соседка была та еще плакса. Ты же не станешь реветь каждую ночь, верно?

– Нет, – ответила Грейс. Это прозвучало слишком сухо, даже грубо, а в голосе мог послышаться вызов. Тишина, которая последовала за ответом, тоже не располагала к дружбе. Она добавила:

– Ну, во всяком случае, надеюсь.

– Это хорошо, – сказала Эви. – Тут, конечно, трудно уснуть. – Положив шапочку на тумбочку, она стала снимать длинный фартук и полосатое платье. Грейс поспешно отвернулась и легонько подвинула чемодан ногой, стараясь не краснеть.

– Тебе уже показали, где тут что?

– Нет. – Грейс еще немного подтолкнула чемодан, потом осмелела и подняла глаза на соседку. Раздевшись до белья, она боролась с непослушной челкой, пытаясь накрутить на бигуди.

– Тогда пошли, – сказала она.

– Но?

– Что? – Эви натягивала шелковый халат, обувала тапочки. Грейс не знала, как повежливее сказать, что Эви раздета, поэтому прикусила язык. Снаружи хлопали двери, звучали шаги.

– Сначала завтракает ночная смена, потом старшие медсестры, а потом, уж извини, мы.

– А сестра Кларк завтракает с нами? – спросила Грейс. Эви покачала головой.

– Не бойся.

– Сестра Джонс, – женщина с квадратной фигурой, в медицинской униформе, с выражением лица, предвещающим грозу, направлялась к ним, – здесь не бордель.

– Простите, сестра, – сокрушенно пробормотала Эви. – Просто у нас новенькая девочка, и некому провести ей экскурсию, а у меня как раз несколько минут…

– Меня не волнует, сколько у тебя минут. Уж одну могла бы найти, чтобы одеться как следует. Быстро в свою комнату!

– Хорошо, сестра Беннетт. – Как только она отвернулась, Эви закатила глаза. Сестра притворилась, будто этого не заметила.

– Пойдем, – сказала она, повернувшись к Грейс. – Покажу тебе столовую.

Пока они шли, сестра Беннетт разглагольствовала о многочисленных недостатках Эви в частности и пороках молодых медсестер вообще. Грейс так старалась издавать вежливые звуки в нужных местах, что почти не обращала внимания на маршрут, поэтому лабиринт коридоров так и остался для нее загадкой.

За ужином она не могла есть и при первой возможности ушла в свою относительно безопасную комнату. Все было так ново, так странно. Не считая того случая, когда она лежала в больнице с ангиной, ей не приходилось надолго покидать дом, и, хотя разочаровывать Эви очень не хотелось, она все же готова была зарыдать в подушку.

Эви сидела в кровати и читала журнал. Когда Грейс вошла, она мгновенно напряглась и тут же расслабилась.

– Слава богу, это ты, – сказала она. Грейс почувствовала теплоту в ее голосе. – А я думала, главная медсестра с проверкой.

– Она ходит с проверкой? – Сев на узкую кровать, Грейс расшнуровывала ботинки.

– Ага. Мы тут, черт возьми, как в тюрьме. – Вытащив из-под постельного белья небольшую фляжку, Эви отхлебнула небольшой глоток, как истинная леди. – Мы взрослые женщины, решаем вопросы жизни и смерти, а с нами обращаются как с непослушными школьницами. Ну не глупо?

Грейс нервно взглянула на дверь. Ей показалось, будто ругательство каким-то таинственным образом дойдет до ушей ее матери. Или старшей медсестры.

– Ты не хочешь, я правильно поняла? – Эви закрутила крышку и сунула фляжку в карман халата, свисавшего со спинки кровати. – Поможет уснуть.

– Нет, спасибо. – Грейс начала раздеваться, от внезапно навалившейся усталости даже не задумываясь о том, что стоит полуголая перед незнакомкой.

– Так я и подумала. У тебя на лице написано – хорошая девочка.

Грейс ощутила прилив тошноты. Не такая уж и хорошая.

– Может, – заметила Эви, – тебе здесь даже понравится.

Мина

Сидя на работе, я всматривалась в изображения, сканируемые на мониторе. Волосы свисали вперед и щекотали мне щеки. Я стянула их в хвост и завязала одной из резинок, что носила на запястье. Контрастное вещество хорошо справилось, изображения получились четкими: яркое белое пятно в правом полушарии было видно на МРТ с осевой нагрузкой ясно, как на свету. Прогноз для несчастного владельца мозга был, конечно, неутешителен, но я была рада тому, что новая технология сканирования, которую я отстояла, работала как надо. Почесав затылок, я принялась заполнять медкарту.

Дверь в лабораторию со стуком распахнулась, и ворвался Марк. Перемещаться с другой скоростью он не умел, и когда-то, давным-давно, я находила эту манеру невозможно привлекательной. Он был таким высоким и мощным, что не нуждался в элегантно скроенном костюме и итальянских кожаных туфлях, чтобы подчеркнуть свои влиятельность и авторитет. Как всегда, он подошел слишком близко к моему стулу, и я чуть отодвинулась, чтобы увеличить расстояние между нами.

– Все хорошо?

– Нормально, – сказала я. – Много дел.

– Хорошо, хорошо, – заметил он, потирая ладони. Марк Фейрчайлд был главой отделения радиологии и медицинской физики, но уже давно оставил практические, научные интересы ради организации расчетных таблиц и собраний по финансовым вопросам. Чуть помолчав, я спросила:

– Тебе что-нибудь нужно?

Со мной в кабинете работали еще два физика, Парвин и Пол. Сейчас они склонились над своими заданиями, делая вид, что не подслушивают.

Марк покачал головой. Оглядел комнату, будто только что вышел из оцепенения. Чуть приподнял руку, как бы отдавая честь, и ушел. Я выдохнула.

– У вас опять проблемы? – спросил Пол.

– Да, видимо, – я неестественно рассмеялась.

– Он следит за тобой, – заметила Парвин.

Мы с Полом удивленно посмотрели на нее. Парвин редко отпускала шутки. Она была хорошей английско-бангладешской девочкой. Ну, как я понимала. Она так мало говорила, что, вынуждена признать, я понятия не имела, какая она на самом деле. В свободное время она вполне могла быть буйной наркозависимой нимфоманкой. Но она приходила в больницу, усердно трудилась, отклоняла все приглашения на корпоративные мероприятия и каждый день уходила домой ровно в шесть. У меня было неясное чувство, что она живет с родителями, но если бы на меня надавили, призналась бы, что оно было вызвано чудовищным стереотипом.

Парвин кивнула, уголки рта чуть приподнялись в неясной улыбке.

– Да, ты уж поосторожней. А то будешь плохо себя вести, заявится и задаст тебе порку, – она подняла брови, как бы намекая, и я чуть не свалилась со стула. Пол расхохотался.

– Фу, как грязно! – с одобрением заметил он, отсмеявшись, и вернулся к работе.

Вот что нужно понимать: нельзя основываться на своих представлениях о людях. Они меняются. Они отказываются следовать правилам. Я вновь повернулась к изображениям на МРТ, стала рассматривать неестественно белую область. Она была мертвой, да, но тем понятнее для меня. Я всегда любила конкретику. Правое или левое. Да или нет. Те школьные предметы, что требовали обсуждений и интерпретаций, были для меня настоящим проклятием, и никто из учителей не удивился, когда я выбрала науку. После того как я защитила диссертацию, меня убедили остаться здесь, чтобы всю оставшуюся жизнь заниматься научными исследованиями, но у меня было и другое желание. Помогать. Чувствовать себя полезной.

Нет, это неправда. Я нажала на иконку, чтобы открыть новую медкарту. Я хотела быть хорошей. Налаживать баланс. Если вас спрашивают, чем вы занимаетесь, а вы отвечаете, что вы врач, помогающий диагностировать и лечить рак, вам нужно быть хорошим. Нужно.

После работы я отказалась от вялого предложения выпить и сразу поехала домой. Я действовала на автопилоте, и сторонний наблюдатель не увидел бы ни одной причины полагать, будто бы я не готовлюсь к предстоящему свиданию. Вплоть до последнего момента, когда я уже должна была выходить. Но я не вышла. Я села на диван и сбросила туфли.

Отчасти мне хотелось включить телевизор, выпить вина и сделать вид, что ничего не происходит, порвать с Марком путем бездействия, а не действия, но остатки силы духа были во мне еще живы. Я представила, как он сидит один в ресторане, вспомнила, как однажды бросила мужчину, просто уехав из города посреди ночи. Я знала, что не люблю Марка, но он был добр ко мне и не заслужил такого. Посмотрев на часы, я поняла, что уже поздно и что он наверняка уже в пути. Нажав кнопку вызова, я скрестила пальцы и стала ждать ответа.

– Ты опаздываешь? Ничего страшного, я пока схожу в бар и чего-нибудь выпью.

Его голос был таким счастливым, таким уверенным, а я собиралась все разрушить. Вернее, я знала, что все разрушено, но он-то не знал. Я ненавидела себя. Я ненавидела все это.

– Я не приеду, – лживые слова о том, что я плохо себя чувствую или слишком устала, чуть было не вырвались, но я сжала губы, не давая им выйти на свободу. – Прости меня. В последнее время все не так, и…

– О чем ты?

– Мне кажется, нам нужно сделать перерыв.

– Не говори глупостей, – сказал Марк сухо. – Жду тебя в ресторане через час, – и он сбросил звонок.

Так типично для Марка. Когда все только начиналось, меня притягивала его уверенность в своих силах, в себе и в нас. Впервые я почувствовала, что он мне нравится, в пятницу на вечеринке после работы. Коллеги решили повеселиться, втянули и меня. Я помню, как, болтая с Полом, ощущала на себе взгляд Марка, сидевшего за соседним столиком. Когда я собралась уходить, он пошел за мной следом. Моросил мелкий дождь, и Марк раскрыл зонт-трость. Я помню, как подумала – до чего смешно, до чего по-взрослому нудно и так непохоже на мужчин, которые мне нравились, что его можно было бы отнести к другому виду. Мне всегда нравились длинноволосые плохие парни с проблемами по части гигиены и любовью к марихуане, а не мужчины на двенадцать лет старше меня, которые любят классическую музыку и играют в крикет.

– Думаю, нам стоит узнать друг друга получше, – сказал он, укрывая меня зонтиком. – Позволишь угостить тебя ужином?

– Когда? – я тянула время, ища вежливый способ отказать начальнику.

– Сейчас. У меня такое чувство, что потом ты сама себя отговоришь.

– Ты прав, – сказала я. – Ты же мой начальник. Это противозаконно, – и этими словами я практически дала самой себе понять, что ночь проведу с ним. Я надеялась, что бунтарский дух во мне ослаб к тому времени, как мне исполнилось двадцать пять, но, видимо, до моего либидо это не дошло. Той ночью, глядя на него, чуть захмелевшая от джина с тоником, я думала – вот черт, я переспала с начальником. Ужасно, но весело. Что такого страшного может случиться?

Да, я была идиоткой.

К девяти часам на моем телефоне было семь пропущенных от Марка. Я сидела на диване в состоянии возбужденного паралича. Я знала, что нужно поступить по-взрослому, по-человечески – пойти и поговорить с человеком, с которым сплю вот уже полтора года, но мозг отказался меня слушаться. У меня всегда хорошо получалось раскладывать все по местам и держать под контролем, и поэтому разум отказывался участвовать в этой маленькой драме, интересуясь вместо этого тем, что показывали по телевизору.

Ненавидя себя, я сделала то, что делаю всегда, когда мне плохо, – включила запись автоответчика и вновь услышала голос Джерейнта.

– Мина…

Первое слово каждый раз было для меня словно удар в живот. Я сглотнула, вслушиваясь в его голос. Я прослушала это сообщение столько раз, что могла пересказать наизусть, и все же оно по-прежнему не утратило своей власти надо мной. Ужас пополам с облегчением. Чувство вины пополам с любовью.

– Мина, перезвони мне. Сейчас. Или ладно, через пять минут.

Откинувшись на диван, я накрыла глаза руками, надавила на веки.

Мне не хотелось думать о том, как я в последний раз видела Джерейнта, поэтому я обрадовалась, когда в памяти всплыло другое воспоминание. Это было еще до того, как я переехала в Брайтон. Я училась в Клинике университетского колледжа и снимала квартиру с Алекс. Она была идеальной соседкой. Разделяла мое пристрастие к алкоголю и придерживалась тех же сомнительных стандартов ведения домашнего хозяйства. Единственным ее недостатком была любовь к валлийцам. Алекс считала их самыми сексуальными, самыми восхитительными. Сочетающими в себе задумчивость Ричарда Бертона[1] и бьющую ключом поэтичность Дилана Томаса[2]. Алекс мечтала о таком. Я же, как только перебралась в Лондон, сбросила, как старый свитер, все валлийское, что во мне было. Я избегала прежних знакомств и избавлялась от акцента. Я меняла свой лексикон, вычеркивала все диалектизмы города Суонси и сглаживала гласные, как все современные лондонцы. Но, вопреки здравому смыслу, в день Святого Давида согласилась пойти с ней в валлийский паб.

– Место счастливой охоты, – сказала Алекс.

Помещение было битком забито, и я стояла в уголке, надеясь, что меня не обольют пивом. Было совсем неплохо, прислонившись к стене, наблюдать за толпой. Алекс блуждала по бару, то и дело возвращаясь, чтобы, опрокинув очередной стакан, прокричать мне в ухо несколько слов.

Снова и снова ставили Stereophonics, Catatonia и Тома Джонса, лишь изредка прерываясь на национальный гимн. На особом меню, так называемом счастливом, над списком коктейлей с такими названиями, как «Красный дракон» и «Луковое дыхание»[3], были крупными буквами напечатаны слова.

Алекс, указав на толпу, что-то прокричала, потом повернулась ко мне и, придвинувшись поближе, сообщила:

– Я хочу с ним пообщаться.

Ее дыхание на сто процентов соответствовало установленному градусу крепости спирта и оставило на моей щеке мокрый след. Я была не в силах перекричать музыку, поэтому кивнула и махнула рукой, показывая свою воодушевленность, согласие… что она там хотела от меня получить.

Она стала прокладывать себе путь через толпу. Я выпила. Приземистый мужчина, напоминавший карикатуру на любителей регби, – короткошеий и накачанный, – попытался меня охмурить.

– Скучаешь, милая?

– Нет, спасибо.

– Что? – взревел он, пытаясь перекричать навязчивую песню «Что нового, киска»?

Вербальное общение было бессильно, поэтому я помотала головой.

– Сучка, – любитель регби произнес это слово так четко, что я без труда прочитала его по губам, и повернулся к другой близстоящей женщине.

Я выпила еще.

Чуть позже, когда меня вытошнило в такой грязный унитаз, что рвота его, можно сказать, отчистила, Джерейнт пропел мне в телефон «Лондон зовет»[4]. Вот так я впервые за полгода услышала его голос.

– Привет, Джер, – зажав телефон между плечом и подбородком, я мыла руки.

– Я в поезде.

– Ну хорошо, – сказала я, ожидая дальнейшей информации.

– Я к тебе приеду. Сегодня. Хотя я не очень хорошо знаю Лондон. Может, это займет целую вечность. Надо было взять другой путеводитель.

– А где ты сейчас?

– Понятия не имею. Тут какой-то тип мочится с платформы. Это что-нибудь дает?

– Не особо много.

Удивительный мозг Джера, возможно, потянул его взламывать коды в Центр правительственной связи. Если это так, то я примерно представила себе его маршрут.

– Поезд следует до Паддингтона, – сказала я. – Позвони, как доедешь.

– Господи, как же я люблю железнодорожные термины! Следовать. Проводник. Воздушная стрелка…

– Звони, – перебила я. – Приду и встречу тебя.

Кончилось тем, что он приехал на такси, и мы встретились возле бара.

– Туда я не пойду, – заявил он, сделав сложный финт всем туловищем и повернувшись в направлении ближайшего отеля. Я пошла искать Алекс, чтобы сообщить ей, что ухожу. Она затесалась в толпу мужчин; сидя совсем близко, они казались многоруким чудовищем.

– Я пошла домой, – завопила я, пытаясь перекричать музыку. – О’кей?

Алекс протянула мне обе руки, и я помогла ей подняться.

– Я с тобой, – ответила она, придвинувшись ко мне и брызжа в лицо слюнями.

Я не хотела знакомить ее с Джерейнтом, но выбора не было. Пожав плечами, я повернулась и вышла, пока Алекс прощалась с новыми друзьями, один из которых писал на ее руке свой номер.

Ожидая ее у бара, я вдыхала туманный воздух города и пыталась справиться с паникой. Что такого, если моя соседка познакомится с моим братом? Ну, выпьем вместе.

Бар в отеле был самым обыкновенным, битком набитым людьми в костюмах. В углу сидел Джерейнт. Под пальто на нем была толстовка с капюшоном, и я не могла понять, похудел ли он. Поднявшись, он сжал меня в объятиях. Алекс прыгала вокруг, как взволнованный щенок.

– Я Алекс, соседка Мины, – сказала она и оскалилась, показав все зубы. Джерейнт улыбнулся в своей ленивой манере, и интерес Алекс тут же резко взлетел. Я отвернулась, не в силах на это смотреть, и пошла заказывать слишком дорогие напитки. Когда я вернулась к столу, она уже разошлась не на шутку. Джер лениво развалился на стуле, вытянув одну руку вдоль обитого сиденья, другой играя с зажигалкой. Алекс рассказывала ему запутанную историю о коллегах по работе. Пока она рылась в сумочке в поисках мобильника, Джер успел одарить меня быстрой, очень интимной улыбкой, и я почувствовала прилив любви к нему.

– А ты чем занимаешься? – спросила Алекс, наконец закончив сагу о Фрэнсис из бухгалтерии.

– Если он расскажет, ему придется тебя убить, – сказала я. Просто чтобы снова увидеть улыбку Джера.

Алекс наклонилась вперед, и я заметила, что мой брат смотрит на ее грудь. Его вины в этом не было, ведь она, можно сказать, вывалила на стол все свои прелести. Я хорошо понимала, что Алекс сделала это ненамеренно, но все равно разозлилась. Еще больше я разозлилась, когда, вернувшись из туалета, обнаружила, что Джер успел засунуть язык ей в рот, а руку под топ – в этой позе я видела его несчетное количество раз.

Алекс любила пофлиртовать, но обычно не переходила так быстро от знакомства к обжиманиям в публичном месте. Это Джер оказывал на женщин такой эффект. Я поставила сумку на стол, и она тут же пропиталась разлитой водкой с тоником. Джер оторвался от Алекс. Вид у него был чуть невинный, но в то же время весьма самодовольный. Мне внезапно захотелось съездить ему сумкой по голове.

– Уже поздно. Пора спать, да? – сказала Алекс и посмотрела на меня. Я заметила, как она положила руку Джеру на бедро, и поняла – ей меня не одурачить. Этот вопрос был не ко мне.

– Ну да, – я стала искать в сумке проездной, просто чтобы не видеть ладонь Алекс на бедре Джера и его руку, обвившую ее плечи.

Выйдя из бара, Алекс стала ловить такси.

– Не так уж и поздно, можем и на метро добраться, – я помахала проездным. Как обычно, денег у меня было немного, и весь свой бюджет я спустила на напитки в баре. Джер обхватил меня рукой и сжал в объятии. Он знал, что я злюсь. Всего одно объятие. Кривая полуулыбка. Сосредоточенный взгляд и несколько шуток по дороге домой, и он был прощен. О чем, конечно, знал и сам.

Следующим вечером, вернувшись с работы, Алекс сразу же скрылась в ванной. Джерейнт, конечно, уже ушел – на секретное задание, тайное собрание или узкоспециализированные курсы, куда его отправили по работе. Алекс этого не знала, поэтому выплыла из ванной в благоухающем облаке парфюма. Я хотела осторожно вернуть ее с небес на землю, но она закрыла дверь в спальню и включила нашу песню подготовки к парадному выходу так громко, что я решила ее не беспокоить. Я хлопотала на маленькой кухне: приготовила пасту, выпила пива. Когда Алекс появилась вновь, сногсшибательная, в черном шелковом топе и таких обтягивающих джинсах, что она могла бы просто покрасить ноги в синий – эффект тот же, а расходов меньше, – я подняла в воздух бутылку.

– Хочешь?

– Нет, спасибо. – Алекс улыбнулась, но я знала, что улыбка предназначалась не мне. Это была таинственная улыбка. Улыбка ожидания и предвкушения. Алекс была моей подругой, а я злилась на нее за эту радость. Что было особенно гадко и эгоистично с моей стороны, учитывая, какой недолговечной она будет. В плане отношений Джер был еще хуже меня. Как только он начинал над чем-нибудь работать (а он всегда над чем-нибудь работал), он забывал обо всем остальном. Я могла бы, конечно, предупредить Алекс, но не видела смысла. Все это я наблюдала уже сто раз.

Джер явился вечером. Он пропустил всю выпивку и ужин, который организовала Алекс и ради которого нарядилась, и пришел, когда уже пора было ложиться спать. Он очаровал Алекс до такой степени, что стало ясно – ему не придется спать на диване, в то время как я, скрючившись, насупившись, сидела в углу, не в силах участвовать в их беззаботном флирте, но не в силах и вырваться отсюда.

Алекс, поджав ноги и вытянув руку вперед, гладила шею Джера. Я старалась не смотреть, но чувствовала прикосновения ее пальцев, как если бы это была моя кожа. Алекс прилично выпила в ожидании Джера, и теперь ее глаза блестели и плохо концентрировали взгляд. Она отпускала шутки, вне всякого сомнения, считая себя звездой.

– Вы двое, – она по очереди показала на нас пальцем, – просто на одно лицо. Это так пугает.

– Ничего и не на одно, – сказала я на автомате. Уже не в первый раз я слышала подобный вердикт. Волосы Джера, достававшие до плеч, были стянуты в низкий хвост. Темные и прямые. В точности как у меня. Тот же оливковый цвет лица, та же худая фигура.

– Даже уши одинаковые, с ума сойти. Ты только посмотри. – Алекс гладила ухо Джера, изучая и сравнивая.

– Вот и нет, – сказала я, бессознательно дотронувшись до мочки уха.

– Точно такой же формы и цвета. А глаза! Если скосить глаза, – Алекс сощурилась, – тебя можно принять за Джера.

– Можно и не принимать, – ответила я, чувствуя легкую обиду.

– Вы, получается, идентичные близнецы?

Я подождала немного, дав тем самым Джеру шанс ответить. Он мог сказать что-нибудь остроумное или чудовищно глупое, но лишь отхлебнул еще пива.

– Нет, – сказала я осторожно. – Мы не идентичные, – выдержав еще паузу, добавила: – Он мужчина.

– Я знаю, – ответила Алекс. – Но, не считая этого…

– Ты не понимаешь, что означает слово «идентичные»?

– Что ты имеешь в виду? – перестав щуриться, она начала хмуриться.

– Да так, ничего, – я махнула рукой и встала с дивана.

Я не знала, стоит ли продолжать пить, пока не обнаружила, что у меня в руке бутылка и я вскрываю ее новым штопором с Симпсонами.

Когда я вернулась в гостиную, Алекс и Джерейнт страстно целовались. Он повис на ней скорее пьяно, чем эротично, но, наверное, не мне было об этом судить.

– Я иду спать, – сказала я. Джер оторвался от Алекс, вытер рот рукой и этой же рукой отдал мне честь.

– Увидимся на рассвете, – сказал он.

– У нас много дел?

Он кивнул.

– Очень.

– Каких? – Алекс почуяла особую интимность нашего разговора.

– Никаких, – одновременно ответили мы с Джером.

От выпитого у меня чуть кружилась голова. Я лежала в кровати, комната вертелась, в наушниках играла музыка, позволяющая не слышать, какие звуки издает мой брат во время секса. Я чувствовала себя абсолютно расслабленной. Как бы меня ни бесили все эти стереотипы по поводу близнецов, когда он был рядом, я чувствовала себя другой. Я чувствовала себя в безопасности. Будто я была гладкой, цельной, а не сломанной половинкой с зазубренными краями.

Не знаю, сколько я просидела, думая о Джерейнте, но, видимо, долго, потому что уже стемнело. Поднявшись с дивана, я прошлась по квартире, задвинула шторы, включила свет. Я любила свою квартиру. Пусть маленькая, зато в ней недавно сделали ремонт, а ванная была самой очаровательной в мире. Гостиную открывало эркерное окно, а закрывали застекленные двери, которые вели в маленький четырехугольный двор. Пат всегда говорила мне – не надо снимать квартиру на первом этаже! – но в доме, где я жила, к входной двери вели ступеньки, так что люди под окном не ходили.

И к тому же я так и не смогла избавиться от привычки поступать не так, как говорила Пат.

Я поправляла диванные подушки, собираясь ложиться спать, когда услышала шум. Глухой стук и сдавленный стон, как в фильмах про зомби. Я схватила телефон, набрала две девятки, потом, сжимая его в руке, пошла на звук. К застекленным дверям. Лучше бы я не закрывала их плотными шторами – тогда было бы сразу видно, что за окном. Это вполне могла быть кошка, собака или ветка дерева, но все же нужно было удостовериться. Я заставила себя отодвинуть штору и увидела Марка. Я сразу его узнала, и только это удержало меня от крика.

Он стоял, прислонившись к двери, и я испугалась, что он может выдавить стекло своим телом. Представила осколки, испуганного соседа, который стучит в стену, может быть, даже звонит в полицию, и открыла.

– Я пришел к тебе, – сказал Марк, провел рукой по лицу и нетвердым шагом прошел в гостиную, оставляя на полу грязные следы.

– Тебе нечего здесь делать, – сказала я, скрестила руки и попыталась заслонить собой диван в надежде, что, если я не позволю Марку сесть, долго он не пробудет. Но это было все равно что блокировать полузащитника. Проскользнув мимо меня, он тяжело плюхнулся на диван.

– Почему ты не приехала?

– Я же сказала, – ответила я. – Прости меня, но между нами все кончено.

– Из-за того, что случилось сегодня?

Вид у него был недоумевающий, но я ощутила лишь раздражение.

– И поэтому тоже. Ты никогда не уважал мои чувства. Ты постоянно заявляешься ко мне на работу. Люди говорят…

– Ну и пусть говорят, – сказал он. – Не вижу проблемы.

– Я понимаю, – я глубоко вздохнула. Я всегда расставляла все по местам, чтобы был порядок. В самом начале отношений я сразу ясно дала Марку понять – никто на работе не должен знать о них. Он охотно согласился. – Но у нас ведь был договор…

– Договор? – Все лицо Марка вспыхнуло. – Вот что нас, по-твоему, связывает?

– Это всего лишь слово.

– Оно говорит обо всем, – сказал он. – Для тебя это просто бизнес. Бесчувственная деловая операция, которая проводится в определенное время и строго конфиденциально.

Он уже не казался жалким.

– Если ты не уйдешь, я вызову полицию, – предупредила я, в самом деле собираясь звонить.

– Не вызовешь. – Марк вытянулся на диване, провел рукой по подушкам, по-видимому, успокоившись. – Ты не любишь драм. Садись. Давай поговорим. Ты же понимаешь, когда-нибудь нам придется все обсудить. Можно и сейчас.

– Ты пьян, – я надеялась, что являю собой рассудительность, а не готовность к ссоре. – Завтра поговорим. Выпей кофе.

– Я выпил, – согласился Марк. – Но я не пьян, – он расставил пальцы, – разве только чуть-чуть.

– Ты себя слышишь? – спросила я, уже не пытаясь казаться рассудительной. – Прекрасная иллюстрация пьянства. В том числе безграничная уверенность в том, до чего ты очарователен в нетрезвом состоянии – что, к слову сказать, совсем не так.

– Мне нравится, когда ты так со мной говоришь, – Марк ухмыльнулся. Вряд ли эта ухмылка предвещала что-то хорошее.

– Как? – Я направилась к кухне. Мобильник лежал на столе. Вызову полицию, пусть сами разбираются.

– Строго, как учительница. Это сексуально.

– Я серьезно, – сказала я, стараясь говорить как можно серьезнее, но при этом не как учительница. – Если не уйдешь, я позвоню в полицию.

– Ладно, ладно. – Марк кое-как поднялся на ноги, я шагнула в сторону. Он помолчал, по его лицу прошла судорога боли. Потом, как бы сдаваясь, он поднял руки вверх. – Ухожу.

– Спасибо.

– Отвезешь меня домой? – Его плечи опустились. – Я так устал. Мне очень, очень плохо, – он поднял глаза, – ты разбила мне сердце, Мин.

Я терпеть не могла, когда он сокращал мое имя, но вид у него в самом деле был несчастный: спина согнута, голова опущена. И, по правде сказать, он заслуживал немного хорошего отношения. Немного доброты.

– Что ж, – сказала я. – Но сегодня мы не будем об этом говорить, хорошо? Мы все обсудим, когда ты протрезвеешь. Встретимся и обсудим, обещаю.

– Идет, – Марк кивнул.

Он был грустен, но спокоен, выходя из квартиры, обходя здание, садясь в мой древний «Пежо». Уже по пути, под скрипучий звук дворников, сметающих со стекла капли дождя, он вновь заладил:

– Я просто хочу понять, что я сделал не так.

– Все ты сделал так, – ответила я, сосредоточившись на дороге. Видимость ни к черту не годилась; хорошо, что машин было мало.

Он сменил тактику и принялся меня уламывать:

– Ну если я сделал что-то не так, скажи мне, и я больше не буду. Хочешь, на работе буду вести себя по-другому? Мы можем держаться порознь, я же не против.

– Нет, ты против, – сказала я, вновь вступая в надоевшую полемику, несмотря на все свои благие намерения. – И в этом проблема.

Одна из множества.

– Значит, это все-таки я виноват? Но мы можем это исправить, – Марк был неумолим, в его голосе вновь послышались снисходительные нотки, услышав которые я каждый раз сжимала зубы. – Это одна из задач людей в отношениях. Исправлять ошибки.

Меня так и тянуло ответить: я тебя не люблю, и это не исправить, – но я не хотела быть жестокой. Или, если быть совсем точной, мне не хотелось его злить. Трезвый Марк был удивительно спокойным и разумным человеком, но, напившись, и в лучшие времена начинал буянить, а сейчас были явно не лучшие.

Не обращая на него внимания, я следила за дорогой, а он тем временем размышлял, какие аспекты наших отношений нуждаются в исправлении.

– К сексу это, само собой, не относится, – сказал он. Как бы это ни злило, он был прав.

– Я не хочу сейчас об этом говорить. Уже поздно. Я устала и… – я с трудом удержалась, чтобы не повторить «ты пьян».

Он немного помолчал, потом спросил:

– У тебя кто-то есть?

– Нет, – ответила я, сворачивая в сторону, чтобы не утопить машину в луже. – Мне и на тебя времени с трудом хватает. Когда мне, черт возьми, заводить романы?

Голос Марка был напряженным и злым.

– Стало быть, не позволяет график, а не отсутствие интереса?

– Я не то хотела…

– Тогда почему, Мин? Почему ты так поступаешь с нами?

– Сейчас я об этом говорить не буду, – сказала я, глядя в залитое дождем окно. – И не называй меня Мин.

– Ты очень давишь на меня, ты знаешь об этом? Почему не сейчас? Почему ты вообще все за нас решаешь? – он снова глотал слова, и я поняла, что он не начал трезветь, мне просто так показалось. – Ты говоришь – мы не можем быть вместе на работе. Ты говоришь – мы должны скрывать наши отношения. Ты говоришь – мы не будем съезжаться. Ты говоришь – не станешь знакомить меня с семьей. Ты говоришь – мы расстаемся. Как насчет того, что скажу я?

Я чувствовала только холод. Я знала, обычно люди чувствуют что-то еще. Мы были вместе больше года и пережили много приятных моментов. Марк был любящим, внимательным, весьма компетентным в сексуальном плане. Ну вот опять, подумала я, прибавляя скорость дворников, чтобы было видно хоть что-то. Весьма компетентный в сексуальном плане. Да кто вообще так выражается? Что со мной не так?

Марк продолжал разглагольствовать, и у меня возникло чувство, что сейчас он тихо расплачется. Но его настроение пошло по другому пути. Он схватил меня за руку.

– Слушай меня, мать твою! Ты меня не слушаешь! Какого хрена ты не слушаешь?

Машину резко повело вправо, и я вцепилась в руль, пытаясь помешать ей вылететь на разделительную полосу.

Я хотела сказать Марку, что он идиот, но мне не удалось: он схватил руль обеими руками и резко дернул. Я хотела удержать его, но он был слишком сильным, а движение – слишком внезапным. Я нажала на тормоз, в зеркале заднего вида вспыхнули огни, и машина покатила по мокрой глади дороги. Ее кружило, задние колеса кренило влево. Во мне поднималась паника, но не сковывала. Мир за окном машины был смазанным пятном размытых огней и пугающих контуров, но вместе с тем вызывал не страх, а любопытство. Мне казалось, я сейчас не в машине, а снаружи и не чувствую ни ужаса, ни адреналина, а лишь наблюдаю с расстояния, как она кружится. Это было медленнее, грациознее, чем я представляла себе автокатастрофу. Зачарованная, я смотрела на огни подъезжавших автомобилей, которые становились все ярче, больше, ближе. Внезапно они приблизились так, что стали ослепительными, в глаза ударил обжигающий белый свет. В следующую секунду я не видела уже ничего, только тьму.

Грейс

На следующее утро, за завтраком, Грейс увидела около двадцати усталых лиц, совершенно незнакомых, не считая Эви, зевавшей так широко, что челюсть хрустела. Прежде Грейс не приходилось завтракать с кем-то, кроме родителей. Она заставила себя войти в столовую и сесть за длинный стол. Пара медсестер приветливо улыбнулась ей, остальные были слишком заняты пищей. Казалось, они синхронно подносят еду ко рту и глотают. Грейс ни разу не видела, чтобы кто-то ел с таким аппетитом. Зачерпнув ложку каши, она почувствовала, что не сможет проглотить. Густая, ни на что не похожая масса прилипла к языку, и девушка как можно незаметнее выплюнула ее обратно в ложку.

Соседка напротив через стол протянула ей ладонь для рукопожатия.

– Барнс, – представилась она. У нее были широко распахнутые, как у коровы, глаза и румяные щеки.

– Приятно познакомиться…

– Не будешь доедать? – спросила Барнс, указав на тарелку с кашей, и Грейс подвинула ее соседке.

Сестра Беннетт появилась ровно в семь пятнадцать и встала у стола. При ней была тетрадь, по которой она зачитывала имя каждой медсестры и название отделения. Грейс не знала, что означают эти названия, и ей было почти все равно, куда ее распределят, не считая одного. Она не могла твердо сказать, верит ли в Бога после всего, что случилось, но в отчаянном порыве шептала молитву – пожалуйста, только не в родильное.

– Сестра Кемп, отделение имени принцессы Мари.

– Не свезло, – сказала Эви, подтолкнув Грейс локтем.

– Почему? – Грейс надеялась, что голос не выдаст ее страх.

– Частные палаты. Только и будешь, что прислуживать.

Грейс позволила себе выдохнуть.

Частные палаты оказались длинным рядом отдельных комнаток, идущих от главного входа, хотя, если верить дежурной сестре, это были практически номера «Савоя»[5]. Только чище. Грейс должна была вымыть полы в каждой комнатке, прежде чем приступить к утренней раздаче напитков. Ей не удалось запомнить имена всех пациентов и их предпочтения – кому подать теплое молоко, кому горячую воду, кому чай с сахаром. В кухне, конечно, висел список, но к тому времени как она успела найти отделение, сообщить попавшейся по пути медсестре, куда она идет, ответить на вызов пациента из двенадцатой палаты, который хотел раздвинуть шторы на дюйм пошире, и в седьмой раз попросить бродившего туда-сюда пациента по имени мистер Грин лечь в постель, в голове у нее все перемешалось. Дело кончилось тем, что она подала стакан молока миссис Андерсон, не переносившей лактозу, но молчавшей об этом вплоть до обхода врача, во время которого ее вырвало прямо в постели.

В этот день дежурная медсестра кричала на Грейс больше, чем на нее кричали за всю жизнь, и девушке изо всех сил приходилось держать себя в руках, чтобы не расплакаться. Стоя на четвереньках, она отскребала пол в углу пустой палаты, никак не желавший становиться чище, когда вошла дежурная медсестра и велела ей быть поживее. Привезли нового пациента – сестра не смогла сдержать волнения в голосе – раненого офицера.

Грейс заправила постель, и тут же прибыла тележка со свежим бельем. Уборщик, вкативший тележку, был жизнерадостным малым. Утром он шутил с Грейс, но в присутствии дежурной медсестры мог сказать лишь сухое «сюда, пожалуйста» и «да, вот так, сестра».

– Ну, беги, – сказала дежурная медсестра, когда пациента уложили в кровать, так что Грейс удалось лишь мельком взглянуть на офицера, а потом пришлось снова бежать к больным и разносить напитки. Когда вечером Эви спросила у нее, как выглядит офицер, Грейс сказала только – плохо.

– Никакого от тебя толку, – Эви фыркнула.

Грейс напрягла память, пытаясь вспомнить детали. Темно-русые волосы, свалявшиеся от лежания в постели. Глаза, казавшиеся слишком большими. Худое лицо, искаженное болью.

– У него красивые глаза, – сказала она.

Свет уже погасили, и девушки, лежа в кроватях, шептались. Грейс услышала, как Эви ворочается в постели.

– А руки красивые? У офицеров всегда красивые руки. Порода.

– Не обратила внимания, – сказала Грейс. – Завтра посмотрю.

На следующий день Грейс присмотрелась. Барроуз, известный больше как капитан Барроуз, лежал, сжав зубы, пока доктор осматривал его раны. Грейс назначили помогать. Держать поднос, на который клали грязные бинты и тампоны, и миску с чистой горячей водой и отодвигать занавеску над дверью, когда врач входил и выходил. А еще «поддерживать пациента в состоянии покоя», но это ей не понадобилось. Капитан Барроуз скрипел зубами, вцепившись пальцами в одеяло так сильно, что костяшки побелели и стали похожи на игральные кубики.

Когда доктор закончил, сестра, не медля ни минуты, повела его в свою палату, чтобы он выпил чаю с кусочком пирога. Грейс старалась помочь больному, как могла. Она смущалась, придерживая его за плечи, помогая лечь чуть повыше, и постоянно напоминала себе, что пока он здесь – он не капитан Барроуз, не красивый мужчина, губы которого интересной формы, а просто пациент. Подтянув его повыше, поправив подушки и поднеся стакан воды к губам интересной формы, она вновь почувствовала себя медсестрой, и смущение, к счастью, прошло. Она убрала разбросанные клочки ваты, поправила простыню.

– Как тебя зовут?

Грейс не могла взглянуть на него, и даже когда смогла, не сводила глаз с его левой брови, не смея рассмотреть лицо.

– Кемп.

– Ну это понятно. А зовут-то как?

Грейс не сдержала улыбки, которая тут же пропала.

– Сестра.

Повисло молчание. Грейс разглядывала свои руки, лежавшие на одеяле, и внезапно то, что она делала, показалось ей чем-то личным. Поправляла ему простыни, как мать ребенку или жена мужу.

– Ну, пусть будет Кемп. Передай сигареты, пожалуйста.

– Вы ранены в грудь, – сказала она. – Будете кашлять.

– Чушь, – ответил Барроуз, но мягко. Грейс рискнула посмотреть на него. Лежа на подушке, он склонил голову набок, глаза были закрыты. Грейс посмотрела еще. Его плохо побрили под подбородком, где кадык; заметив это, она ощутила в животе странное чувство.

– Ну и как ты здесь оказалась?

Грейс едва не подпрыгнула, услышав эти слова.

– Что вы хотите сказать?

Барроуз махнул рукой.

– В больнице. Здесь почти как в армии, так что я, можно сказать, у себя дома, но я не понимаю, почему люди по своей воле сюда идут, – он чуть заметно улыбнулся. – Нет, ты не подумай, я благодарен, конечно.

Грейс крутила в руке кусочек ваты. Она понимала – большая честь, что он так с ней говорит. Будто она стоит на той же ступени, что и он.

Может быть, это просто маска, которая исчезнет, когда он наденет накрахмаленную униформу цвета хаки. А может быть, он просто очень милый.

Она вновь осмелилась посмотреть – не в лицо, на линию роста волос.

– Выбора не было. Либо это, либо в учительницы.

Вновь повисла тишина. Грейс снова подняла глаза на капитана. Он задумчиво рассматривал ее.

– Уверен, ты хорошо бы поладила с детьми.

– Что с вами случилось? – спросила Грейс, чтобы сменить тему. Его лицо помрачнело, и она прикусила язык. – Простите. Я тупица. Я не хотела…

– Да все в порядке. Тебе нужно это знать. Ты же медсестра.

– Ну, я пока не медсестра. Только учусь. – Внезапно испугавшись, она бросила нервный взгляд через плечо. – Только, пожалуйста, не говорите дежурной сестре, что я вам сказала, а то мне влетит.

Он прижал палец к губам, и Грейс поймала себя на том, что снова их разглядывает. Барроуз закрыл глаза, будто разговор его утомил. Грейс повернулась, чтобы уйти, но его слова, хотя были очень тихими, донеслись до ее слуха:

– Забавно, что ты сказала – учишься. Меня вот учения до добра не довели.

Грейс обернулась.

– Показывали новобранцам, как обращаться с взрывчаткой, – пояснил он и открыл глаза. Они были серыми, под покровом очень густых ресниц. – Один что-то возился, я подошел к нему, но было уже поздно, ну и… – Барроуз махнул рукой.

Грейс ужасно захотелось отмотать время назад и никогда не говорить ему об этом. Зачем она рассказала, что еще учится? Теперь он разозлится. Или еще хуже, испугается, что она неопытна и может ошибиться.

– Я не сделаю вам больно, – сказала она.

Барроуз поднял брови.

– Парень был не виноват, – сказал он. – Просто несчастный случай. Могло случиться с кем угодно.

– Вы очень добрый, – сказала Грейс. Может быть, он верующий?

Барроуз покачал головой.

– Да нет. Он и так сполна заплатил за свою ошибку.

Грейс не сразу поняла, что имеет в виду капитан.

– Ой, – сказала она. – Простите…

– Ты тоже ни в чем не виновата, – он чуть заметно улыбнулся с явным усилием. – Все думают, их ранят в бою, но попасть в такой переплет куда неприятнее.

– Я рада, что не в бою, – сказала Грейс. – Слышала, Чемберлен[6] говорит, что бои прекратятся.

– Ну, – сказал Барроуз и вновь улыбнулся, на этот раз печально, – разбирайся ты в политике, как я, ты бы не придавала значения их словам. Верить нужно только их действиям. И так было всегда.

– Вы меня пугаете. – Грейс внезапно затошнило, и она почувствовала себя очень глупой.

– Правда? – удивился он. – А я думал, ты не из пугливых. И потом, все медсестры сделаны из стали, разве нет?

– Может быть, – ответила Грейс, осознавая, что снова позволила себе слишком много, слишком увлеклась разговором. Все думают, она сделана из стали. Не из плоти, крови и неровного дыхания. – Может быть, я такой стану.

Мина

Боль была всюду, она была всем. Казалось невозможным отделить себя от этой боли. Спустя какое-то время она чуть ослабла, достаточно, чтобы я могла думать, и я подумала: помогите. Вряд ли я сказала это вслух, но на секунду почувствовала присутствие кого-то другого. Изменился сам воздух. Я почувствовала чужие запахи и услышала голоса. Женский, спокойный, и мужской, на расстоянии. Низкий и несчастный. Беспокойство, звучавшее в нем, я увидела как красную линию, прочертившую тьму в моих глазах. Красная линия делилась на части, становилась паутиной красных линий, безумным узором. Потом снова сменилась тьмой.

Я знала – с моей головой произошло нечто непоправимое, но оставила эту мысль до лучших времен. Сейчас она слишком пугала. Мозг шарахался от нее, как лошадь, не желающая прыгать. Я попыталась пошевелить пальцами ног и ощутила ими что-то гладкое и холодное, потом подвигала пальцами рук, кистями. Не парализованы. Просто очень, очень сильная боль, мать ее. Когда я выругалась, пусть даже про себя, стало легче. На секунду я подумала, точно ли ругаюсь про себя? Может быть, вслух, а может быть, стою на сцене Королевского оперного театра и так сильно боюсь, что ослепла от страха, или…

Тьма.

Вновь придя в себя, я сразу открыла глаза. Мне осточертела эта сфера неопознанного и хотелось вернуться в реальный мир. Свет был слишком ярким, но я заставила себя смотреть и наконец, неустанно моргая и морщась от ослепительной головной боли, выяснила, что могу видеть. Значит, не ослепла. Узел напряжения внутри меня, о котором я не подозревала, развязался.

Я была в больнице. Это стало ясно, как только я различила железную кровать и подключенные аппараты. Было тихо, занавески на окнах опущены, и я не знала, в палате я, в маленькой комнатке или где.

Голова ощущалась огромной. Будто ее заменили большой стеклянной тыквой. Я хотела подвигать ей из стороны в сторону, просто чтобы понять, получится ли, но одна только мысль о движении причиняла боль. Большая стеклянная тыква, наполненная болью. Я подумала, что смогу чуть приподняться, попыталась сесть, и это вызвало такой страшный всплеск боли, что меня едва не стошнило. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я осознала с абсолютной ясностью, что все остальные части тела тоже болят. Это плохо.

Занавеска над дверью отодвинулась, и вошла медсестра. Она улыбнулась с профессиональной заботой, как все медсестры.

– Уже проснулись? Как себя чувствуете, милая?

Я открыла рот, чтобы ответить – превосходно, вот думаю перед обедом пробежать марафон, – но у меня вырвались лишь слабое дыхание и сдавленный хрип. Сглотнув, я попыталась еще раз.

– Все хорошо. Вот, выпейте, – подложив ладонь мне под шею, медсестра поднесла к моим губам стакан с водой. Боль вспыхнула с новой силой, так что мне захотелось ударить медсестру. Когда же влага смочила мне рот и скользнула вниз по горлу, я готова была обнять ее. Может быть, ударившись головой, я приобрела диссоциативное расстройство личности. Я хотела спросить у медсестры, нормально ли для человека в моем состоянии испытывать злость, но не рискнула снова пробовать заговорить, и к тому же мне не особенно хотелось знать ответ. Если она скажет, что ненормально, то я, по всей видимости, настоящее чудовище.

Должно быть, я уснула – или потеряла сознание, не знаю – потому что, когда открыла глаза, медсестра исчезла, некоторые аппараты передвинули, а некоторые убрали. Большой прибор, издававший звук «бип» с успокаивающей периодичностью, стоял значительно дальше от кровати и не издавал вообще никаких звуков. Занавески отодвинули, и я увидела, что лежу в отделении интенсивной терапии. Свет, казавшийся мне ослепительным, на самом деле был довольно слабым, и люди в белых халатах – казалось, их были сотни – делали с аппаратами что-то важное.

Отойдя от кровати, стоявшей чуть поодаль, один из них подошел ко мне. Повернув голову, я посмотрела на него. Он был слишком молод для врача, и я почувствовала себя старой, а потом испугалась, осознав, что не уверена, сколько мне лет. Я ощущала синдром гипервентиляции; он склонился надо мной, и я увидела еще одну профессиональную улыбку.

– Здравствуйте, Мина. Я доктор Адамс. Вы в больнице.

Скажите лучше что-нибудь, чего я не знаю. В данном случае – что угодно, кроме этого.

– Вы перенесли серьезную травму головы и долгое время пробыли без сознания. Мы очень рады, что вы пришли в себя, – пока доктор Адамс говорил, он светил мне в глаза, чтобы зрачки расширились, как у пластмассовой куклы. Потом он улыбнулся чуть теплее.

– Очень больно?

– Как положено, – смогла ответить я. – И еще сесть не могу.

– Не советовал бы пробовать, – сказал он с серьезным видом. – Вы многое пережили. Лучше не торопить события.

– А я хочу, – сказала я, осознавая, что веду себя как маленький ребенок.

Он отодвинулся, как бы желая дотронуться до моего плеча, но не стал.

– Я могу помочь вам сесть, но будет очень тяжело. Если подождете пару дней, станет легче. Выбор за вами.

– Хочу сейчас, – сказала я.

– Введу вам маленькую дозу, и попробуем. – Он что-то сделал с трубкой, присоединенной к моей руке. Я почувствовала слабый прилив, а потом зрение вновь оставило меня, а вслед за ним и все остальное. Обманул, сукин сын, подумала я, прежде чем провалиться в бессознательное. Опять.

Прошло еще много времени, прежде чем я смогла хотя бы какой-то период находиться в сознании. Наконец у меня стало получаться сидеть. Правда, чувствовала я себя при этом так, словно кто-то втыкал в мою голову шпильки, и долго терпеть это я была не в силах.

В тот день мне стало значительно лучше. Я сидела, улыбчивая медсестра родом из Восточной Индии подложила мне под спину подушки, и боль в голове достаточно утихла, чтобы я могла думать. Я смогла задать вопрос, мучивший меня эти несколько дней. Я облизнула сухие губы.

– Что со мной произошло?

– Не помните? – медсестра придвинула к кровати столик на колесах, дала мне пластиковый стакан с водой. Я сосредоточилась на своей руке, стараясь, чтобы она слушалась меня, не тряслась и держала стакан, чтобы я не промахивалась мимо стакана, как раньше, когда проливала всю воду на пол. На этот раз все получилось.

К тому времени как я смогла поднести стакан к губам и наслаждалась сладкой жидкостью, медсестра уже ушла. Лишь когда я успешно выпила всю воду, не пролив ни капли, и поставила стакан на стол, я вспомнила, что хотела задать вопрос. Если честно, я боялась ответа. Самым ценным во мне был мозг. Лучшая ученица в классе, во всяком случае до того, как начала бунтовать, я легко поступила в местный колледж, сдала все экзамены на высший балл и отправилась в университет, чтобы… что-то делать. Я забыла, чем, собственно говоря, заслужила ученую степень, и это так меня испугало, что я решила пропустить этот момент. Я помнила, что работа была сложной, что я избегала развлечений. Помнила, что это давалось мне с легкостью. Все, что я всегда считала само собой разумеющимся, – мой пытливый ум – мне отказывал.

Занавеска вновь зашуршала, но на этот раз вошел не врач, не медсестра, а человек в дешевом костюме. Во мне пробудились задремавшие было инстинкты. Я поняла, что это полицейский, раньше, чем он достал удостоверение.

– Вам не о чем беспокоиться, просто деловой визит, – сказал он. По-видимому, он изображал заботу: его лицо сияло, и всем своим видом он напоминал человека, только что пропустившего стаканчик после обеда. Мне он не понравился, но в этом не было ничего удивительного. Проводя больше времени в сознании, я начала вспоминать, кто я такая, и понемногу выяснила, что не особенно приятная личность. Он достал маленький блокнот.

– Вы здесь семь дней, верно?

Неделю? Это сильно меня удивило. Я почувствовала тошноту. Неделя, проведенная без сознания, не обещала ничего хорошего. Я не расспросила о своей травме – или травмах, – и никто не рассказал мне о них. Как только я осознала этот факт, он показался мне странным. Разве врачи и медсестры не обязаны сообщать? Хотя, может быть, и нет, если травмы тяжелые. Может быть, в таких случаях правила другие. Тяжелые травмы. Я попыталась сглотнуть ком в горле.

– Вы помните, что случилось прежде, чем вы здесь оказались?

Я решила, что лучше всего будет покачать головой и сказать – нет. У меня вырвался лишь слабый шепот, как будто я была тяжело больна. Как будто я была отважной героиней сопливого сериала. Умирающей, но прекрасной. Ха!

– Вы попали в катастрофу. Вы помните об этом?

– Нет, – ответила я. Мой голос окреп от ужаса. Глупого ужаса. Конечно же, я попала в катастрофу. Что еще могло со мной случиться? Это было очевидно, потому я и обеспокоилась. Почему эта мысль раньше не пришла мне в голову? Почему я вообще не задумалась над этим вопросом? И почему я, черт возьми, вообще ничего не помню?

– В автокатастрофу. Вы помните, как вели машину?

– Нет.

– Помните, куда ехали?

– Нет.

Он втянул воздух между зубами и что-то записал в маленький блокнот. Я поняла – он мне не верит.

– Не помню, – сказала я.

– Ну хорошо. Последнее из того, что вы помните?

– До того, как оказалась здесь?

Он кивнул. Выпендрежник.

Я стала вспоминать. Ничего. Пустота. Во мне поднялась паника.

Это неправда. Я вспомнила очевидное. Меня зовут Мина Морган. Я работала медицинским физиком. Вот блин. Я работала в больнице.

– Где я нахожусь?

Полицейский нахмурился.

– В больнице, солнышко. Вы находитесь в больнице.

– В какой?

Морщины на его лбу разгладились.

– «Ройял Сассекс».

Ага. Звучит знакомо. В «Ройял Сассекс» я и работала. Я вспомнила большие сканирующие аппараты отделения радиотерапии, на первом этаже. Представила себе свою должность, написанную на визитке с логотипом Национальной службы здравоохранения в правом верхнем углу.

Вошла медсестра.

– Две минуты, – сказала она, не глядя на меня, проталкиваясь всем своим крепким телом между мной и полицейским. Я почувствовала прилив симпатии к ней. Мне нужно было осознать все услышанное. Я лежу в больнице «Ройял Сассекс». Там, где я работала. Где люди знали меня как профессионала. Моя работа в больнице была важна, и я ей гордилась. Я подписывала планы лечения и направляла их консультантам по онкологии. А теперь лежу на спине с разбитой башкой. Как жертва маньяка.

– Таков порядок, – ответил полицейский. – Для отчета мне нужны обстоятельства несчастного случая.

– Можете прийти потом, – сказала моя спасительница в униформе. Полицейский вздохнул, потом достал визитку и положил на стол.

– Позвоните мне, если к ней вернется память. Я постараюсь заглянуть на недельке, но не обещаю. Плотный график, вы же понимаете.

Теперь он намеревался войти в доверие к медсестре, но явно не на ту напал. Выставив его наконец, она вновь вошла в палату. Натали? Я пыталась разобрать имя на бейджике.

– Не волнуйтесь, милая. Все вспомните, когда придет время. Иногда наш рассудок нас защищает.

Мне не нравилась мысль, что мой рассудок может мне изменять. Строить против меня козни.

– Я правда ничего не помню, – сказала я. Внезапно мне стало очень важно, чтобы она мне поверила.

– Ничего страшного, милая. Если бы я судила всех, кто здесь лежит, то и работать не смогла бы. – Она налила мне еще воды. – Да к тому же я не хочу, чтоб он вас пытал, когда ваш красавчик ждет за дверью.

– Красавчик?

– Пусть зайдет? – глаза Вроде-бы-Натали загорелись. Ах, романтика! Я все-таки оказалась в сериале. Я уже знала, что будет дальше. Мою амнезию волшебным образом вылечит поцелуй возлюбленного или – желудок снова скрутило – мужа. Я посмотрела на свои ладони. Кольца нет. Бледного следа на безымянном пальце – тоже. Значит, мой молодой человек. У меня есть молодой человек. Я попыталась вспомнить его лицо, имя, хоть что-нибудь.

– Ладно, – сказала я в конце концов, устав напрягать измученный мозг. Просто посмотрю, что за тип.

Когда он подошел к кровати, я сразу же его узнала. Марк. Это Марк. Мой начальник в отделении радиологии вот уже три года. Мой любовник вот уже полтора. Мне было так приятно хоть что-то вспомнить, хоть кого-то узнать, что даже не пришлось изображать радость от этой встречи.

– Ну, привет, – он склонился надо мной и замешкался, как бы раздумывая, можно ли поцеловать. Интересно, я так плохо выгляжу? Когда он в конце концов чмокнул меня возле губ, я уловила знакомый запах. Лосьона после бритья от Пако Рабана. Мыла. Марка.

– Прости, что меня не было рядом, когда ты проснулась. Меня не хотели впускать. Я же не член семьи.

– Привет, – ответила я. – Принес виноград?

В уголках его глаз собрались морщинки.

– Я не уверен, можно ли тебе твердую пищу. – Он заметил, что моя рука дрожит.

– Такова традиция, – сказала я. – К тому же сегодня утром мне позволили съесть ванильный йогурт, так что вечером, пожалуй, порадую себя говядиной по-бургундски и бокалом красного.

Марк огляделся в поисках стула. Я похлопала по краешку кровати.

– Стульев нет. Сокращение госфинансирования – не шутка.

Марк сел с краю, у моих ног. Места было довольно много, поэтому я узнала о себе еще одно – коротышка.

– Как ты себя чувствуешь?

Я задумалась, с какой из травм начать, и в конце концов сказала:

– Странно. Не знаю, что случилось. Не знаю, как здесь оказалась. Головная боль с ума сводит. – Это было не совсем так. Уже не так. Голова болела, конечно, но по сравнению с всепоглощающей, до тошноты сильной болью в первые дни это была ерунда. Она болела так, что я думала – умираю. Она болела так, что я хотела умереть.

– Должно быть, ты сильно ударилась, когда машина разбилась.

– Не помню. – Меня пронзила ужасная мысль, а вместе с ней – чувство вины за то, что она лишь теперь пришла мне в голову. – А больше никто не пострадал? Во что я въехала?

– В разделительную полосу на автостраде. Нет, никто не пострадал. Чудо, не иначе.

Я попыталась сесть, прислонившись спиной к подушкам.

– Слава богу.

– Ты правда ничего не помнишь?

– Нет. – Помотать головой я не могла, поэтому лишь повторила то же слово для усиления эффекта: – Нет. Я не помню, как садилась в машину. Не помню, куда ехала. Только что здесь был полицейский, и я сказала ему то же самое.

– Эй, – Марк наклонился вперед, погладил мою ладонь сквозь одеяло, – все хорошо. Ты ни в чем не виновата.

– Этого мы не знаем. Я ничего не помню, так откуда мне знать, нет ли пострадавших.

– Ты – пострадавшая. Тебе нужно поправляться. Не грусти.

– Я не грущу, – сказала я и тут же поняла, что все мое лицо мокро. Огромные капли пота стекали мне на грудь. Я потянулась за платочком из упаковки, лежавшей на столе, и моя голова взорвалась.

Очнувшись, я обнаружила, что вновь лежу на спине, Марк ушел, а вокруг так темно, как только может быть в больнице.

Я злилась на себя. При всей моей слабости мне хотелось подольше побыть с Марком. Хотелось смотреть ему в лицо, узнавая, запоминая. Я исследовала провалы в памяти, будто ощупывала кончиком языка выпавшие зубы.

Еще мне хотелось пить. Я понимала, что, если вновь попытаюсь сесть, запросто могу опять отключиться. Отчасти мне, если честно, этого даже хотелось: провалиться в своего рода глубокий сон. Но, с другой стороны, я устала зависеть от своей больной головы. Мне осточертело не понимать, что со мной произошло. Осточертело лежать, погруженной в свои расколотые мысли.

Занавеска у кровати чуть задрожала, будто прошел легкий бриз. Я подождала минуту, думая, что сейчас придет Вроде-бы-Натали или другая медсестра. Но они так и не появились, я отвернулась, желая найти прохладный кусочек подушки и, если повезет, устроиться достаточно удобно, чтобы уснуть.

Но вместо этого чуть не завизжала. У моей кровати стояла фигура. Сначала я приняла ее за девочку – она была очень худенькой, но, приглядевшись, увидела молодую женщину. Ее светло-русые волосы были стянуты в тугой узел, надо лбом вилась аккуратная короткая челка, словно накрученная с помощью бигуди. Визжать больше не хотелось. У нее было такое приятное лицо – бледный овал, на котором блестели нежные карие глаза и красивые губы. На ней был какой-то костюм, но, прежде чем я смогла как следует его рассмотреть, она улыбнулась мне такой грустной улыбкой… Я почувствовала, как на глаза навернулись слезы, и хотела попросить, чтобы она помогла мне сесть, – это было странно, ведь я не привыкла просить помощи у незнакомцев – но она исчезла.

Теперь, когда я могла больше времени проводить в сознании, доктор Адамс решил, что настало самое время обследовать мои травмы. Он сказал, что хуже всего мое правое колено, – это я и сама могла ему сказать – и долго рассуждал о задней крестообразной связке и о том, как мне повезло, что коленная чашечка не так сильно раздроблена. Он просил подробно рассказать о проблесках воспоминаний и говорил банальности о времени, о том, что нужно расслабиться, что у меня посттравматический стресс и что мне очень повезло выйти из комы. Когда боль в колене поутихла, я стала ощущать и другие переломы. Приподняв простыню, долго смотрела на мягкую белую гипсовую повязку, покрывавшую левую ногу от бедра до лодыжки. Правое колено – то, которое было хуже всего, – загипсовали, под гипсом шла такая же повязка, закрепленная клейкой лентой, а еще ниже была красная, вся в крапинку кожа. Когда я ее разглядывала, она вдруг начала колоть и чесаться, словно желая привлечь еще больше внимания.

– Что случилось?

Медсестра чуть склонила голову.

– Катастрофа, милая. Так и не вспомнили?

Я чуть пожала плечами. Просто показать, что не вспомнила.

– Доктор Адамс говорит, я разбила колено, стукнувшись о приборную панель. На вид отвратительно.

– Когда вас привезли, было намного хуже, – сказала она. – Хорошо заживает. Не успеете глазом моргнуть, как повязки снимут.

– Больно, – сказала я, хотя мне было не так уж и больно. Спасибо разбитой голове – теперь я знала, что такое настоящая боль. – Зудит немножко. И щиплет.

Медсестра широко улыбнулась.

– Впервые слышу, чтобы об ожогах второй степени говорили – щиплет. Мне будет вас не хватать.

– Меня домой отправляют?

– Нет, упаси Господь. В другую палату. В травматологию или в ортопедическую, где место найдется.

– Не хочу в другую палату, – сказала я. – Мне тут нравится.

– Ведь это же хорошо, что вас переводят из реанимационного. Это стоит отметить. Интересно, удастся ли раздобыть торт?

От этих слов мой желудок опять свело спазмом.

– Когда я все вспомню?

– Не знаю, радость моя.

– Ну в целом. Такие, как я. Сколько времени спустя они вспоминают?

– У меня раньше не было таких, как вы.

Я решила, что она лишь по доброте душевной говорит то, что я хочу услышать. Что я такая особенная, что наша тесная связь уникальна. Эта чепуха, возможно, срабатывала с другими жалкими существами, давала им почувствовать, что о них заботятся, что они в безопасности. Она сработала и со мной, но у меня не было сил злиться по такому поводу.

Она ушла, оставив меня мучиться от зуда ног, потихоньку вызывавших в памяти воспоминания об ожогах. Молодая женщина появилась вновь. Я видела, как она вышла из-за занавески, из складок ткани нарисовалась узнаваемая фигура. Я моргнула несколько раз, но она не исчезла. Потом из-за занавески, откинув ткань, протиснулся Марк, и женщина пропала.

– Ну как ты? – он был не в меру жизнерадостным, чуть ли не веселым. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.

– Слышал хорошие новости? – Я села чуть повыше. – Меня переводят в травматологию. Или в ортопедическую, неважно. Все лучше, чем в реанимации лежать.

– Это здорово, – сказал Марк. Он склонился надо мной и поцеловал, и я внезапно дернулась. Непонятно, что это было, но, когда он подошел ближе, я занервничала. Я рассматривала его костюм, кожу шеи, линию роста волос. Его волосы росли треугольным выступом, и высокий лоб от этого казался меньше. Странное чувство улетучилось, и он показался мне милым. Было что-то трогательное в опущенных уголках его глаз.

– Я так тобой горжусь, – сказал он, снимая плащ-дождевик и садясь рядом.

И вся теплота пропала. Внезапно вспыхнуло раздражение – он показался мне старым. Не в силах выдавить улыбку, я призналась, что у меня болит колено. Он подскочил и помчался искать медсестру.

Хотелось бы мне знать, что со мной не так. Марк – мой бойфренд. Нет, это глупо звучит. Мой мужчина. Мой любовник. Почему я не рада его видеть? Что-то здесь было не так. Я была счастлива, но несколько минут спустя желала, чтобы он ушел. Интересно, я всегда такая была?

Он вернулся.

– Она говорит, тебе еще час нельзя обезболивающие. Прости.

– Все хорошо. Спасибо, что спросил.

Лицо Марка приняло забавное выражение.

– Что? – спросила я. – Я что-то не то сказала?

– Да нет, – он покачал головой. – Просто ты такая спокойная…

– А обычно не такая? – Мне не хотелось думать, что я изменилась.

– Не такая, как сейчас, нет.

– Я кое-что помню, – начала я. – Но не уверена, что мне хотелось бы это помнить.

Марк внезапно побледнел и отвел взгляд. Я испугалась, не обидела ли его, и печально вздохнула.

– Было бы здорово увидеть всю картину целиком. Но пока лишь одни урывки. И, судя по ним, я была не очень хорошей.

– Это точно, – сказал Марк, к которому понемногу возвращался нормальный цвет лица.

– Ой, – моя тошнота усилилась.

– Да нет, я не в этом смысле. Просто «очень хорошая» звучит как-то бесхребетно, – Марк чуть заметно улыбнулся, – а ты не была бесхребетной.

– Ну а теперь стала. Теперь я совсем бесхребетная. – Я не стала говорить ему, что чувствую себя вообще бесплотной, как будто, если сяду в ванну, утеку в сливное отверстие.

– Быть не может, – ответил он.

На следующий день я осознала, что женщина-призрак – игра ума, результат сильнейшей травмы головы, и уже не обращала на нее внимания. Она была лишь таким же симптомом, как мучительная боль и потеря памяти.

Пришла незнакомая медсестра, а с ней – мой врач. Присмотревшись к нему повнимательнее, я заметила морщинки от смеха и загрубевшую кожу подбородка. Совсем не так молод, как мне показалось вначале. Может быть, даже чуть постарше меня. Сколько мне лет, я вспомнила. Двадцать девять.

– Я очень вами доволен, – сказал он, улыбнулся, и под глазами вновь сбежались морщинки. – Думаю, сегодня выпишем вас из реанимационной.

– Вау, – ответила я. – А домой когда?

Он усмехнулся, как будто бы я попыталась пошутить, и, хотя вышло не смешно, он оценил попытку.

– Я серьезно, – повторила я, – когда домой-то?

Морщинки под глазами пропали.

– Еще не скоро. Вам повезло, что вы вообще остались живы.

– Я думала, так только в сериалах говорят.

– Я всегда это говорю. Особенно когда это правда.

– Ну ладно, – я хотела кивнуть, но побоялась. Если опять отключусь, он может изменить свое решение переводить меня в другую палату.

– Вы явно очень сильно ударились головой, – сказал доктор Адамс. – Сильное внутричерепное давление привело к потере сознания. Мы отводили лишнюю жидкость при помощи шунта, но не знаем, как сильно она вам навредила, прежде чем вы пришли в себя.

Рот наполнился слюной, я тяжело вздохнула. Мне не хотелось задавать этот вопрос, но он беспокоил меня больше других.

– Я была пьяной? Я не помню, что произошло, почему разбила машину.

– Нет, определенно. Ни алкоголя, ни наркотиков, ничего не обнаружили.

– Спасибо, – сказала я искренне.

Сделав еще несколько пометок в моей медкарте, доктор Адамс унесся по более важным делам, а медсестра тем временем что-то сделала с капельницей.

– Вас, скорее всего, переведут в ортопедическую палату. Или в общую, если в ортопедической не будет мест.

Отвернувшись, я старалась не думать об игле в моей руке. О куске металла, впившемся в вену. Я знала, надо держаться, радоваться, что выжила, и все такое, но все эти мысли вызывали только рвотные спазмы.

Потом медсестры убедились в моей способности сидеть, подносить ко рту стакан с водой и самостоятельно питаться клейким грибным супом, не выблевывая его, не падая в обморок и не рыдая, и меня наконец перевели в палату попроще. Названия я не запомнила, что-то вроде «орто», и не удивилась, обнаружив себя в большом помещении, полном незнакомцев с поднятыми к потолку ногами или руками, изогнутыми под странным углом. Я мгновенно исполнилась благодарности к этому миру за то, что у меня сломана лишь одна нога, и то не требует никакой страховочной системы.

К светской беседе я была еще не готова, поэтому попросила опустить занавески, лежала и смотрела на стену, пока не пришло время посещений. Входная дверь открылась, и вошли люди. Родители и родственники, друзья и дети. Кто притащил детей в больницу? Мимо меня кто-то пронесся, от топота ног занавеска заходила волнами. Мне захотелось представить себе семью, которой эти ноги принадлежали. Уловив акценты, я вообразила кольцо с золотым совереном на пальце пузатого отца, мамашу в слишком узких джинсах, стянувшую волосы в прилизанный хвост, и угрюмого десятилетку, с ног до головы в «Найке», но тут занавеска отодвинулась, и вплыл огромный букет цветов. Это были очень красивые цветы, спадавшие каскадом из бледно-зеленой коробочки, – искусная композиция, сооруженная первоклассными флористами. Марк поставил ее на тумбочку у кровати и наклонился, чтобы поцеловать меня. Я чуть повернула голову, и поцелуй пришелся в губы. Я хотела близости. Хотела вспомнить своего мужчину. Свои чувства. Я отчаянно хотела снова почувствовать себя собой. Поцелуй был приятен, губы – мягкие и не мокрые. Это было так знакомо, что мне захотелось броситься в его объятия.

– А виноград так и не принес, – сказала я, желая скрыть внезапный наплыв чувств. Я не была особенно чувствительна. Я вспоминала себя все больше и больше и понимала – слезливая масса, которую навещает Марк, совсем не я. Во всяком случае, не прежняя я.

– Вид у тебя получше. – Он присел на стул у кровати. Поскольку теперь меня не окружали машины космической эры, то и стулу место нашлось.

– Голова не раскалывается, но теперь чувствую, как болит все остальное. Ощущение, будто побили боксеры, – болела грудь, болела спина, ныли ноги, пульсировало левое бедро. Я пошевелила пальцами ног; только они на что-то годились.

– Сегодня у меня физиотерапия. Попробую ходить, – утром ко мне заявилась раздражающе жизнерадостная женщина и болтала о мобилизации, пока я не почувствовала, что вот-вот сбегу от нее галопом по палате.

– Это хорошо, – сказал Марк.

– Думаешь? – Я не стала делиться с ним мрачными мыслями: а вдруг я не смогу ходить? Вдруг мои двигательные навыки отказали мне вместе с памятью? Вдруг подготовка к ходьбе – главный эпизод моей новой жизни, в которой я ковыляю, опираясь на ходунки и пуская слюни, а веселая медсестра меня подбадривает?

– На работе все по тебе скучают.

– Как мило. – Я попыталась представить работу. Коллег. Все, что пришло на ум – расплывчатые черно-белые изображения, и я поняла, что думаю о рентгеновских снимках. Я сглотнула ком в горле. Врач сказал – нужно время, чтобы мозг пришел в норму. Придется поверить на слово. Поверить, что тормозящий мозг, бессвязность сознания и провалы в памяти волшебным образом исцелятся.

Марк коснулся моей руки.

– И я по тебе скучаю.

– Вот же я, – сказала я, хотя понимала, что он имеет в виду. Я тоже по себе скучала.

– Дома все в порядке.

– Это хорошо, – сказала я, представляя себе неясный ландшафт. Глухие переулки, закрученные дороги, ведущие в никуда, незастроенные площади, поросшие некошеной травой. Я знала, должен быть пейзаж, изысканный, красивый пейзаж – горы, долины, города, – но все терялось.

– Я даже посуду мою.

Вглядевшись в лицо Марка, я заметила напряженность, чрезмерную по такому пустяковому поводу. Может, я слишком выносила ему мозг этой посудой?

– Не знаю, сколько тут пролежу, – сказала я.

Марк снова сжал мою ладонь. Теперь он смотрел с облегчением, словно ждал, пока я что-нибудь скажу.

– Ничего страшного. Я никуда не денусь. Но, как только будешь готова, возвращайся домой.

Я попыталась улыбнуться. Я хотела домой. Хотела вернуться в свою квартиру. Нашу квартиру. Я не могла ее представить, как и многое другое, но знала, что хочу туда. Я глубоко вздохнула, ребра сразу же сковала боль.

– Расскажи мне, как там, – попросила я.

– Дома?

– Я ничего не помню, и это сводит меня с ума. Можешь описать нашу квартиру?

Марк держал в ладонях мою здоровую руку. Она тонула в них. Тепло его близости дарило ощущение защищенности. Это было приятно.

– На Гроув-стрит, – начал он и чуть приподнял брови. Я покачала головой. – На первом этаже, что не очень хорошо с точки зрения безопасности, но, как только ты увидела сад, ты и слушать меня не стала.

– Сад?

– Узкая полоска грязной травы и мусора, – он улыбнулся. – Ты все обещала вырастить там что-то, но сама видишь, что случилось.

– Просто тяну время, – сказала я. – Талант садовника не пропьешь, это всем известно.

– Входная дверь, честно говоря, довольно ободрана, да и подъезд тоже, но в квартире очень мило. Гостиная, кухня, спальня. И ванная, конечно.

– Нельзя ли поточнее? Это в любой квартире есть.

– Да, прости. – Марк принялся поглаживать мою ладонь большим пальцем, и мне захотелось ее отдернуть, но я не отдернула, потому что мне нужно было, чтобы он продолжал рассказ.

– Стены белые, но ты завесила их всякой всячиной. Картинами, открытками и вязаными цветами на веревочках. Диван лиловый, бархатный, на деревянных резных ножках. Ты купила его на eBay за сто пятьдесят фунтов и всю неделю только об этом и говорила.

– Да? Хорошо, – я не смогла представить себе свой диван. Не смогла вспомнить. Но вообразила себе, какой лиловый диван могла бы задешево купить на eBay, и удовлетворилась этим. – А еще что там есть?

– Телевизор. Старый, с маленьким экраном. Его пора на помойку.

– А еще?

– Большой полосатый ковер в гостиной. Разноцветный. Посередине розовое пятно, которое ты прикрываешь чайным столиком.

– От вина?

– По-моему, ты говорила, что разлила его в день новоселья. Тогда мы были не очень знакомы, – Марк чуть пожал плечами. – Спальня маловата. Не особенно много влезло.

– Романтично, – заметила я.

Марк улыбнулся.

– Я хотел описать кровать, но это показалось мне странным, – он наклонился поближе, тихо прошептал, – нас могут услышать.

– Ну и ладно, – сказала я. – Какая она?

– Удобная.

– Ух ты. Мы уже сто лет вместе, да?

Марк рассмеялся и потрепал меня по руке.

– Да, довольно долго. Знали времена и получше.

Внезапно я ощутила прилив раздражения, и мне захотелось, чтобы он ушел. По счастью, вошла медсестра и задвинула занавески.

– Простите, – сказала она, – мне нужно измерить ваше давление.

– Я попозже еще зайду, – поднявшись со стула, Марк поцеловал меня на прощание.

– Да нет, вы можете остаться, – заметила медсестра, но он уже натянул куртку и был на полпути к двери.

Медсестра обвила мою руку, которую он только что выпустил, манжетой для измерения давления. Аппарат был автоматический, и, запустив его, она ушла. Я терпеть не могла этот аппарат. Судя по всему, он не собирался останавливаться, пока не сдавит мою руку до размера коктейльной трубочки.

Но вместе с тем я была рада, что мое внимание переключили. Я злилась на себя за чувство раздражения по отношению к Марку. Он был единственным в целом мире, кого я знала. Он был нужен мне. При этой мысли желудок сжался. В памяти всплыло бессознательное воспоминание: тетя Пат качает головой и говорит: «Ты скорее шлепнешься в грязь, чем возьмешься за руку помощи». Пат. Длинные, длинные седые волосы, всегда уложенные в огромный пучок. Густая челка, хмурый взгляд. Замужем за дядей Диланом. Вощеная куртка, морщинки у глаз, долгие прогулки. Значит, я не помню весь прошлый год, а то и больше, но помню Пат и Дилана. Хоть что-то.

Слава богу, я не внесла их в список контактов при чрезвычайных ситуациях и, насколько помню, не рассказала о них Марку. Меньше всего я хотела, чтобы они за меня беспокоились. Нет, дело не в этом. Все куда менее альтруистично. Я просто не хотела их видеть. Не хотела, чтобы они видели меня лежащей на этой нелепой кровати, с разбитой башкой и раздробленной памятью, чтобы Пат, поджав губы, бормотала: я же тебе говорила! – не открывая рта. Я не могла вообразить здесь Дилана, даже с визитом. Его мир – побережье Гауэра[7], скалистые бухты под голубым небом, усеянным гагарами. Нет, я справлюсь со всем этим сама. Расскажу им потом, когда поправлюсь.

Грейс

Грейс стояла перед закрытой дверью кабинета главной медсестры, вся дрожа, ощущая неясное, нехорошее предчувствие. Провела большим пальцем по брошке-птице, спрятанной в кармане форменного платья, думая, что ей придаст уверенности ощущение знакомой формы. Заостренности крыльев, гладкости эмали.

Все новенькие умирали от страха, когда их сюда вызывали. Они рассказывали истории, как стояли на лоскутном коврике напротив стола главной медсестры, парализованные ее ледяным голосом и холодными словами. Даже у невозмутимой Эви глаза были красными после того, как ее отчитали за позднее возвращение.

Дело было не в том, что главная медсестра на них кричала. Они давно привыкли к крикам дежурных сестер, отдававших все приказы на повышенных децибелах. Дело было в буравящем взгляде. И в осознании, что одним росчерком перьевой ручки главная медсестра может оставить черный след в их личном деле. Отметину, которая останется навсегда. Отметину, которая существенно снизит их шансы на трудоустройство по окончании обучения или вообще не позволит его закончить. Хуже перспективы до конца дней ходить в санитарках была мысль, что им не позволят носить униформу дежурной медсестры и гаркать на перепуганных новеньких. Короче говоря, мысль, что все эти проклятые судна они отчищали за просто так.

За дверью послышался шум, который вполне мог означать «войдите», но Грейс входить не стала, чему была очень рада, когда минуту спустя дверь открылась и вышел заведующий госпиталем. Он даже не взглянул в ее направлении.

Дверь осталась открытой, и Грейс поймала пугающий взгляд главной медсестры, сидевшей за столом. Гигантское насекомое в накрахмаленной шапочке.

– Сестра Кемп.

Грейс вошла в комнату, стараясь сосредоточиться на том, чтобы переставлять ноги. Она чувствовала, как капли пота покалывают кожу по всему телу, и на один чудовищный миг ей показалось, что она разучилась дышать.

– Мне пришел доклад от сестры Беннетт.

Девушка посмотрела туда, откуда шел голос, но от страха не увидела главную медсестру. Словно Грейс огромными ножницами отрезали от реальности. Она сжала руки, впилась ногтями в ладони, чтобы хоть немного сфокусироваться.

– Судя по нему, – продолжала главная медсестра, – ты вела себя неподобающе с одним из пациентов частной палаты.

Грейс подняла глаза. Неожиданность обвинения и его явная несправедливость заставили ее заговорить.

– Нет, мэм. Это не…

– Ты ставишь под сомнение честность сестры? – резкий голос главной медсестры напрягся до предела и почти затих.

– Нет, мэм, – ответила Грейс, поколебавшись. – Но…

– Тебя видели за разговорами с капитаном Барроузом, не соответствующими твоему положению в этой больнице. Я предупредила тебя, прежде чем принять на работу, сестра Кемп. Глупостей в моей больнице я не потерплю.

Грейс ощутила, как ужас сжимает ее железной хваткой. Вот и все. Ее отправят домой. Другие девушки боялись черной отметины в личном деле. Грейс боялась, что всему придет конец. Если ее с позором отправят домой, ей останется только наложить на себя руки. Эви рассказывала ей о девушке, которая не прошла обучение. Она выпила бутылку хлорки, и утром ее обнаружили закоченевшей, всю в засохшей блевотине. Вместе с этим осознанием к Грейс вернулась ясность рассудка. Как бы плохо она себя ни чувствовала, такого она не хотела. Она выпрямила спину.

– Простите, мэм, этого больше не повторится.

– Лично буду следить, – сказала главная медсестра. Удивительно, но на этом, судя по всему, разговор закончился.

Вновь выйдя в пустой коридор, аккуратно и тихо закрыв дверь кабинета главной медсестры, Грейс содрогнулась и глубоко выдохнула. Она чувствовала себя так, словно только чудом не рухнула вниз с обрыва.

На следующее утро она не удивилась, когда, увидев список дежурств, обнаружила, что ее перевели в другую палату. Несправедливость по-прежнему мучила, но вместе с тем пришло облегчение. Пусть она не вела себя с капитаном Барроузом неподобающим образом, но он ей нравился. Пусть ее поведение было безупречно профессиональным, но мысли трудно было назвать столь же безукоризненными. Она думала, как красиво его лицо, как приятны манеры. В его глазах горел мягкий свет, вызывавший в ней недостойные чувства, и она совсем не хотела этих чувств. Она готовила себя к жизни в больнице. К жизни по расписанию, полной тяжелой работы и самопожертвования. Она не хотела напоминаний, что не всегда была сестрой Кемп. Она не могла позволить предателю-сердцу биться хоть немного чаще.

Вечером, когда они с Эви, раздевшись, растирали гудящие ноги, Эви удивила ее, сказав:

– Слышала, тебя на ковер вызывали.

– Да, была у главной медсестры. – Грейс забралась в постель, чувствуя блаженство прикосновения к тонкому матрацу после целого дня на ногах.

Эви смерила ее оценивающим взглядом.

– А ты не такая зануда, как я думала. Хорошее начало.

– Не знаю, о чем ты, – ответила Грейс, отвернувшись к стене, – но этого больше не повторится.

Мина

Когда я уже была в таком состоянии, чтобы подмечать детали, я немного зациклилась на некоторых отличительных чертах своей палаты. Окна были расположены так высоко, что пациенты могли заглянуть лишь в нижнюю их часть, увидеть сквозь стекло дразнящие верхушки деревьев и клочок неба. Эту часть больницы строили еще при Эдуарде[8], и, несмотря на свежевыкрашенные стены и современное оборудование, палата казалась довольно обветшалой. После долгих часов в попытках реставрировать воспоминания о моей жизни я наконец смогла представить свой новенький блестящий кабинет в отделении терапевтической радиологии, и мне казалось невозможным, что в одном здании могут быть два таких разных помещения.

Пол был покрыт таким же промышленного образца линолеумом, что и во всей остальной больнице, но здесь он был в серо-розовую крапинку с выцветающей черной полосой, очертившей всю палату и заканчивающейся у кроватей. Я не могла оторвать от нее глаз и перестать думать, что это след от колес, на которых будто бы катались медсестры далеких времен. Мне нравилось представлять, как они разъезжают по этой траектории, не отклоняясь от размеченного пути, крича пациентам, лежащим в шести футах от них: «Мистер Джонс, сидите так, вы видите, я не могу вам помочь», «Миссис Симт, я бросаю вам судно, а вы ловите!»

У тех дней был распорядок, успокаивавший меня. Из мельчайших деталей – противного звука хлопавшей двери в коридоре, стука подносов с едой, даже неизбежного пробуждения оттого, что Квини, лежавшей напротив меня, через определенные промежутки времени приходили измерять давление, – складывался умиротворяющий фон. В половине пятого прибыла тележка с ужином. Я спросила, почему так рано, и санитарка ответила, что если она начнет позже, то не успеет обойти все палаты до половины шестого.

Запах, исходивший от накрытых подносов, был не слишком заманчивым. Я села и постаралась ощутить голод. Пока старалась, я убеждала себя, какой благодарной должна быть, что жива, что ем как человек, а не через трубочку в пищеводе, как женщина в кровати у окна. В ногах валялось смятое одеяло, но поправить его не хватало сил. На нем были напечатаны слова «Ройял Сассекс», но лежало оно так, что видно было только «секс». Кто-то должен был об этом подумать, прежде чем заказывать одеяла.

– Угощайтесь, солнышко. – Поднос приземлился на мой столик, который был повернут к стене, и я понимала, что вряд ли мне удастся развернуть его самостоятельно. Женщина уже шла к следующему пациенту. Глядя на ее широкую спину, я сказала, обращаясь к этой горе темно-синего полиэстера:

– Извините, не могли бы вы…

Даже не удосужившись повернуться, она быстрым движением крутанула столик на колесиках, и он очутился на полпути от кровати. Сумев ухватиться за край, я стала тянуть его к себе. Когда я уже собиралась поднять железную крышку и насладиться сомнительным ароматом еды, я уловила краем глаза какое-то движение.

Маленькая коричневая птичка спокойно сидела на смятом одеяле в ногах кровати. Она изучала меня, склонив головку набок. Я моргнула, ожидая, что птичка исчезнет, и в глубине души надеясь, что нет. Она казалась странно знакомой, и я не ощутила ни малейшей тревоги. Уже это должно было бы меня обеспокоить, но я не чувствовала ничего, кроме облегчения. Маленькая птичка, сидевшая так спокойно, была напоминанием, что я – по-прежнему я. Из всего, что произошло с тех пор, как я очнулась в больнице, встреча с ней была самым естественным.

Птичка перепрыгнула на край кровати, а оттуда перепорхнула на занавеску. Подлетела к двери и вновь вернулась к перилам кровати. К двери, к кровати. Туда-сюда. Я вспомнила еще кое-что про своих птиц: они появлялись, чтобы предупредить меня о чем-то.

Я отодвинула в сторону столик с подносом. Я хотела сказать ей – я не могу идти за тобой! – но вовремя вспомнила, что не одна здесь. Птичка продолжала порхать. Санитарка закончила грохотать подносами, тележка скрылась из виду, укатила в соседнюю палату. Я осознала, что сижу, согнув ноги, готовые двигаться, и ощутила прилив адреналина. Откинув простыню, свесила ноги на пол. Птица на секунду остановилась, посидела немного напротив меня и вновь перелетела к двери. Не обращая внимания на боль в голове и тошноту, я оторвала зад от кровати, встала ногами на пол. Потянулась к мочеприемнику, висевшему сбоку у кровати, прицепила его к ходункам, стоявшим возле нее, – благодаря этим ходункам я с помощью медсестер добиралась до ванной. Все мое тело покрылось потом, волны тошноты перекатывались по всему телу. Шаркая ногами, я сделала несколько шагов до края кровати, потом прошла полпути до двери. Голова раскалывалась, в глазах темнело, словно они собирались вот-вот закрыться. Колени подогнулись, и с неприятным ощущением трубки катетера, тянущей вниз мои внутренности, я рухнула.

Чья-то рука, подхватив меня под локоть, помогла подняться.

– Что это вы делаете? Вставайте. Быстро в постель.

Я послушно подчинилась – мне отчаянно хотелось лечь. Чтобы боль в голове утихла, чтобы все мышцы перестало тянуть. Повернувшись, я увидела птицу. Она сидела не у двери, приглашая выйти в коридор, на свободу. Она сидела на столике медсестры. Лежа в кровати, я не могла его видеть. Со столика птица перепорхнула на телефон.

В тот же миг я вспомнила кое-что очень важное. Мне звонил Джерейнт. Он прислал мне смс-сообщение. Я не знала, откуда взялось это воспоминание, но оно было ясным и, несомненно, настоящим. Я видела, как держу телефон у лица, прижав к щеке, и слушаю сообщение. Я снова слышала его голос, слышала, как он напрягся от волнения, как запнулся, произнеся мое имя. Будто он бежал или старался не заплакать. Я попыталась вспомнить еще хоть что-нибудь, но не смогла. Я не знала даже, случилось это за день или за несколько месяцев до того, как моя жизнь превратилась в затянувшийся эпизод «Скорой помощи».

Медсестра что-то говорила, укладывая меня обратно в постель. Я понимала, она ждет от меня ответа, но, поскольку не слышала ее слов, ничего не сказала. Джерейнт. Как я могла забыть брата-близнеца? Что еще вылетело у меня из головы? Я представила лицо Джерейнта. Длинные ноги, тощую фигуру. Как он сидит в спальне и слушает музыку, крича, чтобы я закрыла дверь и оставила его в покое. Это было давно, когда он был подростком. Когда мы жили вместе. Я впилась ногтями в ладонь. Нужно оставаться в настоящем. Мне хотелось встряхнуть глупой головой, чтобы она наконец начала соображать. Нельзя же быть тупой, как овца, ни на что не годной! Я должна помочь Джерейнту. Я нужна ему.

– Мне надо позвонить, – сказала я. – Пожалуйста…

– Я принесу вам телефон. Вам нельзя вставать.

– Я знаю, – ответила я, прекрасно понимая, какой слабой стала, как сильно зависела от людей, помогающих мне. А что, если бы я разозлила медсестру, и она не захотела бы давать мне телефон? Лишила бы меня привилегий. Может, я путала больницу с тюрьмой, но паника поднималась темной пеленой в глазах, оставляя в поле зрения лишь маленькое пятно света.

– Простите, – сказала я как можно смиреннее, так что это прозвучало убедительно даже для меня самой. Вот до чего меня искорежили. Раньше я никогда не пыталась казаться смиренной.

– Ничего страшного, – ответила медсестра. Ее сальные темные волосы были стянуты в тугой, блестящий конский хвост, складки по обеим сторонам крючковатого носа были забиты расширенными порами. Крупным чертам лица, казалось, не хватало места, они находили друг на друга, но, когда медсестра помогла мне лечь в постель, принесла телефон и – хвала небесам – поставила в зоне досягаемости, она показалась мне красивой.

Я набрала номер, который чудесным образом не забыла. Будто он ждал меня в глубинах памяти, ждал, когда я вспомню, что у меня есть брат и что он в беде. Я слушала гудки, но как бы сильно ни хотела, чтобы Джер взял трубку, ответа не было. Я представила щелчок и звук его голоса, представила, как он спрашивает: «Да?», как интонация взлетает вверх. Я видела и слышала каждую мельчайшую деталь так ясно, что почти поверила – он в самом деле ответил. Но гудки повторялись, словно издеваясь надо мной.

Я собиралась положить трубку, когда вошел Марк. На этот раз без цветов.

– Выглядишь намного лучше.

Быстро поцеловав меня, он сел на стул у кровати. Его лицо было гладко выбрито, на горле я заметила небольшой порез. Представила, как он стирает капельку крови бумажным или фланелевым носовым платком, вспомнила запах лосьона после бритья. Эти воспоминания навели меня на мысль… которую я не смогла удержать, и только разозлилась, поэтому отмела ее в сторону и сосредоточилась на Марке. Он хмурился, глядя на телефон.

Его лицо было напряжено, и это меня обеспокоило. Если совсем честно, это меня напугало, хотя так остро реагировать, конечно, было глупо. Я попыталась завязать разговор, избавиться от внезапной паники и размышлений о том, почему у Марка такой суровый вид.

– Неужели такие еще выпускают?

– Что? – Складка на лбу Марка стала еще глубже, и он резко постарел на десять лет. – Тебе кто-то звонил?

– Нет. Я про телефоны. Смотри, – я подняла трубку, – какая тяжелая. Я уже забыла, какие они. – Я подержала громоздкую трубку в руке, ощущая непривычные изгибы. Этот телефон был так не похож на мой. С сенсорным экраном. В кожаном чехле, открывавшемся, как книжка. Воспоминание о нем было четким и ясным.

– Где мой мобильник?

Марк выпрямил спину.

– У тебя его нет.

– У меня нет мобильника? У всех есть мобильник, – я обвела рукой палату, – даже у Квини, хоть она и бездомная.

Я точно помнила, как прослушивала на мобильном голосовое сообщение от брата-близнеца. Возникло стойкое ощущение, что Марк мне врет, и в животе у меня что-то оборвалось.

Он взял меня за руку и погладил ладонь большим пальцем, так что мне захотелось ее отдернуть.

– Ты всегда говорила, они не нужны.

– Быть не может. – Мне захотелось встряхнуть головой в подтверждение своих слов. Я отчетливо представила себе лицо Марка. Не сейчас, в прошлом. В сознании выплыл внезапный, ослепительно ясный образ.

– Ты так говорила. Ты говорила, они – пустая трата денег, продукт культуры потребления. Мы даже ссорились из-за этого. – Марк наконец выпустил мою руку.

– Не помню.

– Совершенно точно тебе говорю. Не расстраивайся. Ты могла что-то перепутать. Вспомни, что сказал врач.

– Я ничего не перепутала. – Я помолчала, потом продолжила: – Уж это я точно помню. У меня был мобильник. С сенсорным экраном.

– Он был у Парвин, – сказал Марк, – и ты говорила, это отвратительно.

Теперь я была уже не так уверена в своей правоте. Если мне не нравились сенсорные экраны, возможно, мне в самом деле вспомнился чей-то чужой телефон. Может, я играла с мобильником Парвин, и это запало мне в память.

– А кому ты собралась звонить?

Я легла и закрыла глаза, чуть дернувшись, словно от резкой головной боли, надеясь выиграть несколько секунд на размышления. Не знаю почему, но инстинкт подсказывал – надо врать.

– Тете?

От удивления я открыла глаза.

– Пат? Если дашь мне ее номер, я сам ей позвоню. Сообщу, что случилось.

– Не надо. – Я снова села, пусть и с трудом.

– Это не проблема. Если хочешь… если не помнишь, я могу посмотреть в адресной книге. Я знаю, где она у тебя лежит.

– Нет, – вновь сказала я как можно тверже. – Не надо.

Марк, судя по всему, остался этим доволен.

– Как считаешь нужным.

– Не хочу их расстраивать. Все нормально.

Он поднял руки вверх.

– Я же сказал – будь по-твоему.

Я изо всех сил старалась сосредоточиться на своих мыслях. Он ни слова не сказал о Джерейнте – это могло означать, что они незнакомы. Глядя на мужчину в костюме, который пришел меня навестить, я пыталась вспомнить. Видимо, он достаточно мне нравился, чтобы я могла рассказать ему о тете Пат, – я уже многое поняла о своем характере и была абсолютно уверена, что не любила делиться такой информацией. Он не упомянул ни маму, ни папу, а сразу перешел к тете. Я пыталась сложить пазл, но слишком много кусков потерялось, и не было коробки с картинкой.

Когда пришло время физиотерапии, оказалось, что в помощники мне выделили не бодрую дамочку с высокой прической, а раздражающе подтянутого блондина, похожего на викинга. Из тех, кто, закончив с изнурительными ежедневными упражнениями, идет играть в регби – уже для собственного удовольствия. С болью поднимаясь на ноги, преодолевая в себе желание отключиться, я ощутила, как оскорбительна его аура цветущего здоровья. Само его присутствие было плевком в лицо каждому пациенту этой палаты.

Викинга звали Симон, и вскоре я поняла, что его ангельская внешность, дружелюбная улыбка и мягкий северный акцент обманчивы. Он был садистом. Сперва я этого не заметила, поскольку была слишком обрадована возможностью стоять, не падая в обморок. Головокружение накатывало волна за волной, но я держалась. Мне было так хорошо! Хотелось вскинуть вверх кулаки, но я недостаточно устойчиво стояла, поэтому вскоре снова опустилась на кровать.

– Подъем, подъем, – скомандовал Симон. – Еще раз.

Не знаю, почему он говорил со мной как с маленьким ребенком. Приподняв бровь в самой изысканной манере, я довольно вежливо ответила:

– Нет, спасибо. На сегодня хватит.

Он рассмеялся, будто услышал шутку, и ухватил меня за руку.

– Оп-паньки!

Теперь я точно знала, что поправляюсь, хотя бы ради того, чтобы врезать ему по яйцам.

Прежде чем я осознала, что происходит, я уже плелась шаркающей походкой за викингом, держась за его руки; он тянул меня за собой, даже не пытаясь скрывать, до чего меня унижает.

Сделав несколько шагов, я почувствовала: меня вот-вот стошнит. Я хотела сказать ему об этом, но в голове стучало так сильно, что я утратила дар речи.

Должно быть, я все же потеряла сознание, потому что не помню, как вернулась в постель и как ушел викинг. Осознав, что я одна и в горизонтальном положении, я тут же уснула.

Спустя три дня в его компании я вынуждена была нехотя признать: мое состояние улучшилось. Он не заставлял меня ходить на костылях, спасибо и на том, и я плелась за ним по палате и смежному коридору, а он развлекал меня разговорами. Вот что было труднее всего – поддерживать беседу. Я казалась себе скрипучей, проржавевшей. Привычная легкость в общении и богатый словарный запас оставили меня после катастрофы, я ощущала себя выцветшей, раздетой догола. Как будто я была слишком мало защищена от окружающего мира. Это пугало.

– Что, прости? – я поняла, что викинг какое-то время говорил со мной, а теперь замолчал, по всей видимости, ожидая ответа.

– Да нет, ничего. Все хорошо, – его тон был невыносимо деликатен, и это меня добило. – Ты молодец. Сегодня мы дойдем до конца.

Я чувствовала себя сильнее и устойчивее. Мне повезло, что я могла ходить, что не пришлось учиться заново, но в то же время я не верила в свое выздоровление, и мне казалось – все эти дни я пролежала без сознания. Несмотря на мучительную боль в голове и спине, мне казалось, будто я должна чувствовать себя хуже, что я не могу двигаться по коридору с энергичностью, которая все возрастает.

– Полагаю, тебе скучно тратить на меня время, – сказала я, к своему удивлению.

– Вот и нет, – он улыбнулся мне. – Это моя работа.

– Ты не похож на физиотерапевта, – не знаю, почему я решила поддержать разговор ни о чем. Никогда их не любила. Ответ тут же пришел сам собой: мне было одиноко. Слишком много времени я проводила в постели совсем одна, слишком мало общалась с Марком, и даже в эти редкие часы меня не отпускало надоедливое чувство отчужденности. Будучи отрезанной от стольких воспоминаний, я ощущала себя в изоляции.

Викинг не ответил, и это было с его стороны достаточно честно. Что он мог ответить на такую пустую фразу? Заметив, как меня заносит набок, он очень бережно взял меня за руку.

– Раньше я плавал, – сказал он, сворачивая к концу коридора. Он произнес эти слова так, что стало понятно: он имеет в виду не значок, который ему выдали в местном бассейне за заплыв на десять метров.

– А я раньше ходила, – ответила я и попыталась улыбнуться, как нормальный человек. За это он сжал мне руку повыше локтя.

Я радовалась прогрессу… но тут как громом поразило, потому что вновь появилась молодая женщина. Та, в белом фартуке, не похожая на настоящую.

Она чуть заметно улыбнулась, не показав зубов. Я постаралась не обращать на нее внимания. Мне не хотелось иметь ничего общего с плодами моего воображения. У меня и без того хватало проблем, чтобы еще добавлять галлюцинации в эту смесь.

– Все в порядке, Мина? – безукоризненное лицо викинга приняло вопросительное выражение.

Я кивнула. Со мной все в порядке. Я не вижу несуществующих людей. Ничего этого нет.

Как-то я читала книгу одного из тех популярных психологов, что описывают различные типы галлюцинаций у людей, переживших серьезные черепно-мозговые травмы, у слепнущих и все такое. Эта теория очень меня успокоила, так что я решила не поддаваться панике и не спрашивать викинга, не совсем ли я полоумная.

– Мина?

К тому же я много лет видела ненастоящих птиц. Не стоит поддаваться панике из-за призрака женщины! У меня просто нездоровое воображение. Я слишком напряжена.

Викинг так и смотрел на меня, всем своим видом выражая тревогу. Я с трудом улыбнулась.

– Я устала, – сказала я, – все болит.

Он тут же перестал беспокоиться, морщины на лбу разгладились, взгляд говорил – это совершенно нормально. Все как всегда.

– Ну, еще немного.

– Тебе никогда не давали под дых? – поинтересовалась я невинно, вновь направляясь к кровати.

– Сотни раз, – ответил он жизнерадостно, и я не могла сдержать улыбку, падая на кровать. Женщина так и не пропала. Она стояла рядом, даже когда Симон уже ушел на поиски новой жертвы.

– Я собираюсь спать, – сказала я громко.

– Спи, солнышко, – ответила Квини.

Женщина не пошевелилась, не изменила выражения лица. Но она казалась доброй, и я ее не боялась.

– Спокойной ночи, – сказала я, стараясь говорить уверенно, но не грубо. Женщина лишь посмотрела мне в глаза – и я смотрела на нее, пока мои веки не стали слишком тяжелыми и я не погрузилась в сон.

Грейс

В первые несколько месяцев обучения Грейс к концу дня была так измучена, что какие-то развлечения после трудового дня, кроме как рухнуть в постель, казались немыслимыми. Самой большой радостью было дождаться, пока Эви покинет комнату, и тихонько выплакаться. Понемногу она, однако, приспособилась к тяжелой работе, и дни приняли определенную форму. В повседневной рутине был распорядок, и это успокаивало Грейс, погружая в ступор.

Выплыв наконец на поверхность из мрачных волн изнеможения и узнав, что медсестры имеют право покидать больницу, она ощутила отчаянное желание хоть ненадолго оттуда выбраться. Им полагался выходной – всего один в месяц, и то только с разрешения дежурной или главной медсестры; но еще было свободное время. Для дневных медсестер это означало пару часов по вечерам и полдня раз в неделю. Как правило, в таких случаях они по двое – по трое выбирались в город, взявшись за руки, в приподнятом настроении. Они сидели на пляже и бултыхались в море, они наслаждались роскошными обедами и пирожными с кремом в городских кафе. Самые смелые и энергичные по вечерам отправлялись на танцы. Хотя сестра Беннетт осуждала такие развлечения, правилами они не возбранялись, и она ничего не могла поделать.

Грейс сидела на кровати, растирая усталые ноги и глядя, как собирается Эви. Стыдливость первых недель прошла без следа, и теперь она спокойно помогала ей надеть бюстгальтер и застегнуть крючки на платье сзади.

К десяти часам нужно было вернуться. Неважно, что они жили отдельно от родителей, выполняли свою работу и получали зарплату – здесь были правила, и, если дежурная сестра или привратник поймали бы нарушительницу, ее немедленно вызвали бы на ковер к главной медсестре.

– Живем как в тюрьме, – постоянно жаловалась Эви, – как в клетке.

– Нас просто хотят защитить, – сказала Грейс, повторив слова дежурной сестры в первый день.

– Не думаю, что тебя надо защищать, – ответила Эви противным голосом. – Уверена, твои моральные принципы в безопасности. Бьюсь об заклад, ты в жизни ничего такого не совершила.

Грейс ничего не ответила, разделась и забралась в кровать. Когда Эви наконец закончила собираться, она делала вид, что читает. Убежав на танцы в госпитальном бараке, Эви сказала: смотри не усни без меня! Ее голос был полон жизни и предвкушения веселья. Грейс отвернулась и смотрела в стену, пока не услышала, как захлопнулась дверь.

Было почти без четверти одиннадцать, когда Эви пробралась в спальню через окно. Если бы ее поймали, она предстала бы пред грозные очи главной медсестры, не успев войти в ворота. У Грейс была мысль закрыть окно наглухо, вынудив таким образом Эви бродить туда-сюда, пока ее не поймают, но она знала, что не сделает этого. Эви была лишена всякого такта и всецело поглощена собой, она ранила чувства Грейс, но такого не заслужила. К тому же они теперь были как сестры, которые объединились против родителей. Мы и они. Во всяком случае, Грейс казалось, что так бывает у сестер. Она лишь читала о таком в книгах.

Новенькие, какими бы ни были, всегда по возможности заботились друг о друге. Одна караулила, не пройдет ли дежурная медсестра, пока другие в кухне набивали живот остатками пирога и кусочками хлеба с маргарином, если пришли к обеду слишком поздно и им не досталось ничего, кроме остывшего пудинга из смородины, который и в свежем виде был довольно плотным, а уж после трех часов на открытом воздухе прожевать его вообще не представлялось возможным.

Грейс притворилась, что спит. Она слышала тихий шум шагов по полу, тихие, как шепот, движения – Эви раздевалась и укладывалась в постель. Возвращаясь поздно, она не смывала макияж, так и засыпала с подведенными глазами. Утром, прежде чем посетить ванную, напоминала скорее пациентку, чем медсестру.

Грейс лежала тихо. Она ждала, пока дыхание Эви не станет ровным и глубоким, и сдерживала свое, не в силах расслабиться, пока Эви не уснет. Но внезапно тихое сопение стало прерывистым. Грейс напряженно вслушалась и в следующий миг осознала, что Эви плачет.

– Что такое? – прошептала Грейс и услышала щелчок в горле Эви – та сглотнула.

– Да так.

– Что-то случилось?

Повисло молчание, и, когда Грейс уже решила, что Эви ей не ответит, та сказала:

– Я скучаю по дому. Глупо, конечно. Мне там не особенно и нравилось.

Теперь ее голос был увереннее, как у привычной Эви. Накрашенной Эви.

Грейс почувствовала, как тишина между ними все растет и истончается, превращается в большой мыльный пузырь. Подвинувшись к краю кровати, Грейс протянула руку через узкую полоску между кроватями. Она не могла дотянуться пальцами до соседки и хотела что-то сказать. Что-то, что успокоило бы Эви. И внезапно ощутила, как кончики пальцев Эви коснулись ее руки.

На следующий день Эви вела себя так, словно ничего не произошло. Когда Грейс спросила у нее, все ли в порядке, та высоко подняла голову и холодно сказала:

– Конечно, дорогая.

За завтраком Эви не села рядом с Грейс, как обычно, а во время десятиминутного перерыва, увидев ее в курилке, поднялась с законного места у батареи, отдала недокуренную сигарету стоявшей рядом медсестре и ушла.

Грейс решила оставить ее в покое до конца смены. Она не сомневалась – в каком бы настроении ни была соседка по комнате, долго оно не продлится. Эви была не из тех, кто подолгу бывает не в духе.

Не считая склонности к некоторым нарушениям правил и к роскоши, Эви была прирожденной медсестрой. Грейс завидовала ее манере управляться с пациентами. Там, где она сама пробиралась по стеночке, боясь, что ее в любой момент раскроют, что пациент вот-вот, показав на нее пальцем, завизжит: самозванка! – Эви вела себя как опытный профессионал. Неважно, что ей, как и Грейс, было всего двадцать – она говорила с пациентами таким тоном, будто была медсестрой еще задолго до их рождения. Со стариками и старушками, с юными солдатами и с детьми – со всеми она обращалась уверенно, чуть строго. И все обожали ее за это.

– Что значит – дать вам бутылку? – говорила она, подходя к кровати. – Сейчас не время, и у меня много других дел.

Эви не была жестока. Она подносила бутылку тем, кому нужно было уменьшить боль, и взбивала подушки, и подавала носовые платки, и делала все, что требовалось, но всегда с резким замечанием и усталой расторопностью.

Взрослые выражали ей свое уважение и почтение, а за спиной шептались о ней с большой любовью. Грейс однажды услышала слова пациента:

– Ой, у нас опять сегодня сестра Джонс. Вообще-то мы и сами справимся, чего ее зря беспокоить.

Дети находили ее уморительной. Чем суровее становилось ее лицо и резче тон, тем громче они хихикали, тем с большим восхищением смотрели в ее хмурое лицо.

– Томми Вилкинс, ты опять чесался? Еще раз снимешь рукавицы, я их клеем намажу. И нечего делать такие глаза, это на меня не действует. – Повернувшись, она уходила прочь, оставляя Томми Вилкинса трястись в конвульсиях от смеха.

Они прозвали ее Колючкой, что, конечно, было сокращением от Злючки-Колючки; Эви делала вид, будто этого не замечает. Когда Грейс вместе с ней дежурила в детской палате, отовсюду только и слышалось: на помощь, Колючка! – а дети повежливее жалобно тянули: Колючка, ну пожалуйста…

По выходным Эви бунтовала. Когда другие девушки валились с ног от изнеможения, в ней по-прежнему бурлил неиссякаемый источник энергии. Она почти не бывала в больнице и приходила туда, только чтобы поделиться рассказами о поклонниках и поцелуях, похвастаться подарками от ухажеров: мягкими кожаными перчатками, шелковыми чулками, кашемировой шалью масляно-желтого цвета.

Эви знала все модные песни и танцы. Она часто устраивала в курилке представления, бесстрашно распевая, не всегда попадая в тон, принимая вызывающие позы. Положив руку на бедро, бросала через плечо дерзкие взгляды. Это было неестественно и наигранно, но у Грейс появлялось непонятное чувство.

В палату вошла сестра Беннетт и, как всегда в своем репертуаре, принялась вопить на Грейс с расстояния десяти футов:

– На фабрике произошел несчастный случай, готовимся принять пострадавших. Велели разместить по меньшей мере шестерых. Надо кого-то подвинуть, чтобы освободить место.

Грейс хотела сказать, что у нее должен быть выходной, но знала – так нельзя. Выходной давали нехотя, это была привилегия, награда, а не право. Однако она уже с трудом держалась на ногах и не знала, как продержится еще час, не говоря уже о целой ночи.

Когда прибыли пострадавшие, мужчинам отвели другую палату, а Грейс досталось семь женщин. Одна была вся в синяках, со сломанной рукой и жаловалась, что на нее упал кирпич.

– Здание рухнуло? – спросила Грейс, помогая пациентке лечь поудобнее. Сестра Беннетт смерила ее сухим взглядом.

– Делайте свое дело, сестра. Сейчас не время для болтовни.

Грейс не считала выяснение обстоятельств, при которых произошел несчастный случай, болтовней, но не хотела спорить с сестрой Беннетт, которая к тому же уже вышла из палаты и исчезла за перегородкой, чтобы, вне всякого сомнения, заняться чем-то очень важным и полезным.

Грейс отвела глаза от пациентки, чувствуя, что не в состоянии справиться с нахлынувшими обязанностями, даже оценить, сколько пациентов нуждается в ее внимании. Все пациенты палаты пришли в ажиотаж, все ждали указаний, назначений, больные гастритом требовали молочных напитков.

Одна из женщин с фабрики громко, почти ритмично стонала. Другая, которую ранило не так сильно, просила всех, кто слушал, успокоить ее ради всего святого. Грейс не знала, с кого начать, а все были так заняты. Сестра Беннетт, с охапкой бинтов в руках, ненадолго остановилась и сказала:

– Займись теми, кто поспокойней.

Небольшого внимания и совета хватило, чтобы оцепенение, склеившее все суставы, отпустило их. Грейс проследовала за сестрой к кровати молодой женщины, почти девочки. Половина ее лица была бледной, но красивой. Другая половина – воспаленной красной массой. От ужаса Грейс ощутила мерзкий вкус рвоты, подкатывающей к горлу, и отвернулась, чтобы сделать глубокий вдох.

– Не смей! – прошипела ей в самое ухо, обернувшись, сестра Беннетт. – Не смей, мать твою!

Ругательства из уст сестры оказалось достаточно, чтобы горло сжало спазмом. Сглотнув рвоту, Грейс повернулась обратно к пациентке. Сестра Беннетт была права. Неважно, как себя чувствует сестра Кемп. Она – только сестра Кемп. Не Грейс. Даже не человек.

– Все будет хорошо, – поспешно сказала сестра Беннетт, будто девушка жаловалась на занозу в руке. Здоровый глаз девушки закатился, из уголка текли слезы. Рот был открыт, широко растянут, будто в крике, но оттуда не вырывалось ни звука. Жуткое, парализующее впечатление. Грейс сосредоточилась на работе. Нужна была марля, чтобы наложить на ожоги. Морфий, чтобы унять боль.

– Принеси несколько бутылок с горячей водой, – распорядилась сестра Беннетт, и Грейс сделала, как ей сказали.

– Шок – первая реакция организма, – объяснила сестра, кладя бутылки по бокам тела девушки. – Мы должны поднять температуру тела – только не надо говорить, что… – она подняла руку вверх, – и моргать так иронично. И слышать ничего не желаю.

Пока они работали, морфий, судя по всему, возымел эффект, и, когда уцелевший глаз девушки закрылся, а грудь стала мерно подниматься и опускаться, они перешли к следующей пострадавшей. Лишь тогда Грейс позволила ужасу взять над собой верх. Эта девушка была живым трупом. Было ясно – если она не погибнет от болевого шока, погибнет от заражения. Слишком сильные ожоги. Никакой надежды, что она выживет.

Грейс работала несколько часов, помогала разным пострадавшим в разных частях палаты. Она приносила, подавала, промывала, перевязывала. И все это время у нее перед глазами стоял образ той девушки. Когда смена наконец закончилась и сестра Беннетт, приподняв подбородок, сказала с неохотой, как всегда: думаю, тебе лучше идти отдыхать, – Грейс не поплелась, спотыкаясь, в свою комнату, к жесткой узкой кровати, которая казалась ей райским ложем. Не стала дожидаться Эви, полагая, что соседка где-нибудь в другой палате; к тому же за прошедшие шесть часов беспокойство Грейс по этому поводу прошло без следа. Она была слишком усталой и грустной, чтобы думать о плохом настроении Эви.

Грейс хотела выйти на свежий, прохладный ночной воздух и по двору побрести в дом медсестер, но ноги сами понесли ее в противоположном направлении, на другой конец палаты. Она слишком устала, чтобы говорить с другими пациентами, и направилась прямо к постели обгоревшей девушки.

По крайней мере, она спала. Врач осмотрел ее и назначил хорошую дозу морфина. Грейс стояла у кровати и смотрела, как поднимается и опускается тонкое одеяло на груди пациентки. Простыня сбилась у ног. Накрыла их, как палатка. Мать всегда смазывала ожоги. Грейс никогда не спрашивала почему. Интересно, посмеет ли она, когда приедет домой, сделать матери замечание? Мысль о доме поразила ее. Грейс уже три месяца не видела родителей. Не знала, как они ее примут. У ее наказания не было четких сроков и правил. Уходя, она ненадолго представила, как вернется домой в накрахмаленной униформе – синяя пелерина спускается на плечи, на голове шапочка. Они раскинут объятия навстречу этому прекрасному, юному видению, и все про все забудут. Во всяком случае, родители про все забудут.

Девушке не смазали ожоги жиром, ей ввели наркотик, чтобы унять боль, и уложили в стерильно чистую постель, но больше ничем не могли ей помочь. Все было делом времени, как сказала бы сестра Беннетт.

– Наше дело – заботиться о них. Кто-то выживет, кто-то нет, а наше дело – заботиться.

Грейс почувствовала, как на глаза навернулись слезы, и тяжело вздохнула. Нельзя плакать здесь, в палате. Внезапно она услышала шаги за спиной – сзади кто-то подошел, и, прежде чем она успела придумать причину, почему стоит у кровати пациентки, ее ощутимо пихнули под ребро. Это оказалась Эви.

– Выше нос, старая кляча, – сказала она. – Завтра пойдем в нашу кафешку за пирожными. Представь себе – ты, я и тарелка булочек размером с Королевский павильон.

Понемногу слезы отступили. Кафе «Черный дрозд» было очаровательно, а при мысли о пирожных с кремом рот наполнился слюной. Она пихнула Эви в ответ, и девушки, взявшись под руку, пошли в свою комнату.

Мина

Был третий день в новой палате. Я требовала у трех (несуществующих) чижиков, сидевших на изголовье моей кровати, убираться отсюда немедленно, когда пожаловал с визитом доктор Адамс. Должно быть, я в самом деле выглядела куда лучше, потому что он улыбнулся мне с очень довольным видом. Его голубые глаза ярко блестели, он улыбался во весь рот. Мне всегда нравились такие обаятельные мужчины, веселые, жизнерадостные. Противоположности притягиваются, и все такое. Он притащил с собой мою медкарту и плюхнулся на стул у кровати в самой неофициальной манере.

– Мне кажется, вам гораздо лучше.

Смутившись неожиданным приливом гормонов, я, сама того не желая, ответила холоднее, чем обычно:

– Мне будет гораздо лучше, если вы отпустите меня домой.

Он только улыбнулся на одну сторону так очаровательно, что я снова ощутила неясное чувство в животе. Думаю, оно возникло у меня ввиду сенсорной депривации. Меня окружали старики и тяжелобольные, ну, еще медсестры, упакованные в синий полиэстер. Это объясняло мою реакцию на ближайшего привлекательного мужчину в зоне досягаемости. Я просто стала жертвой обстоятельств.

– Серьезно, – сказала я. – Мне тут плохо.

– Думаю, травму головы так быстро не вылечишь. – Он приподнял большой и указательный пальцы, и я изо всех сил постаралась не замечать, какие у него красивые руки. Изящные ладони, узловатые суставы. Так недолго начать воображать, как эти руки ощущались бы на моей коже.

– Слишком уж вы саркастичны для врача, – заявила я, отгоняя неуместные мысли. – Разве вы не должны быть мягким и говорить банальностями?

– А я уже не ваш врач, – ответил он на это. – Вы теперь под наблюдением, – он посмотрел в карту, – Манжури Канте. Я не знаком с доктором Канте, но слышал о ней много хорошего. Вы в надежных руках.

– А вы тогда что тут делаете?

– Смотрю, какое чудо совершил.

– Чудесное, – сказала я, вытянула руки, помахала ими, желая продемонстрировать свои превосходные двигательные навыки, и сшибла стакан оранжада. Жидкость разлились по всему столу, постель спас только выступающий край кровати. Удивительно, сколько жидкости вмещает стакан – стоит только ее разлить.

Доктор Адамс убежал и вернулся с рулоном голубых бумажных полотенец, которыми вытирают разного рода лужи.

Ненавижу, когда женщины постоянно извиняются, но на этот раз мне пришлось сделать над собой усилие, чтоб не сказать «простите». В конце концов, это мой стол. Мой мерзкий оранжад. Моя кровать.

– Принести вам еще напитка?

– Нет, – сказала я, – спасибо.

– Так чем вы занимались до того, как сюда попасть?

Светская беседа. Интересно. Мог бы посмотреть на историю болезни, чтобы узнать, где я работала. Может быть, даже вместе с ним – хотя, наверное, я запомнила бы его лицо.

– Я иностранный шпион.

Он улыбнулся.

– Вы не любите разговоров.

– Предпочитаю рассказывать истории, – сказала я. – Это интереснее.

Его улыбка стала шире, и внезапно мне стало тоскливо оттого, какой простой показалась игра. Отпустить сухую шутку-другую, не улыбаться слишком много. Держаться чуть на расстоянии, даже лежа на больничной койке; мужчина повернет голову и принюхается. Я устала от всего этого. И только что вспомнила, что у меня есть молодой человек. Партнер. Сожитель. Марк. Я повторила про себя его имя, просто чтобы напомнить себе. Закрепить в мозгу. Игра на расстоянии тем хороша, что особенно легко саботировать. Можно закончить в любой момент. И я закончила.

– Когда ко мне вернется память?

Доктор Адамс вновь включил профессионализм.

– Невозможно предугадать. Время в таких случаях…

Я сглотнула.

– Но это случится? Все вернется?

– Показатели говорят в вашу пользу. У пациентов с посттравматической амнезией почти всегда восстанавливается память.

– Почти, – я закрыла глаза. – Почему это слово кажется таким громким?

Он не ответил, и я не стала открывать глаз. Я ждала, что он уйдет, но он задал вопрос, который меня поразил.

– С кем вы разговаривали?

Глаза сами собой захотели открыться, но я зажмурила их изо всех сил.

– Вы о чем?

– Только что. – Я почувствовала, как он придвинулся поближе, услышала шелест бумаги.

– Сама с собой, – ответила я поспешно, открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. Я не собиралась рассказывать ему о галлюцинациях. Иначе не избежать психотерапии и психотропных веществ.

– Ясно. – Доктор Адамс придвинул стул поближе. – Можно?

– Да пожалуйста, – это прозвучало чуть агрессивнее, чем я хотела, поэтому я выдавила из себя очередную улыбку.

– Вам не о чем беспокоиться, если вы что-то такое видите. Или слышите. Галлюцинации вследствие травмы головы – очень распространенное явление.

– Хмм, – я посмотрела на него с интересом, но отвлеченным, давая понять – ко мне это отношения не имеет.

– У вас ничего такого нет?

– Нет, – сказала я уверенно.

– Ну если будет, то, как я уже говорил, это абсолютно нормально. Был случай, когда пациент, выйдя из комы, страдал обонятельными галлюцинациями. Чудился запах печеной картошки, тухлых яиц, лимона и всякого такого.

– И это вы называете нормальным?

– Не уверен, что это нормально. – Доктор Адамс пристально посмотрел на меня. Должно быть, так он смотрел на пациентов реанимации, выясняя, нюхают ли они кокаин.

– Ну, у меня галлюцинаций нет. Если только вы сами не галлюцинация.

Он улыбнулся мне – очень нежно.

– Мне можно доверять, Мина. Я здесь, чтобы помочь.

– Очень мило, – я тоже вежливо улыбнулась. Я не собиралась ему рассказывать, что вижу призрак медсестры, и уж тем более – что галлюцинации случались у меня еще до аварии. Я же не идиотка.

– Но вы хотя бы знаете, когда мне разрешат вернуться домой?

– Во всяком случае, не в ближайшее время, – сказал он. – Я знаю, что вас это расстроит.

– Мне так скучно, – сказала я. – Поневоле начнутся глюки – и то хоть какое-то развлечение.

Возможно, это в самом деле был ответ. Я выдумала призрак медсестры просто от скуки. Такая версия принесла мне огромное облегчение.

Выспаться мне не удалось – пришла нежданная гостья. Парвин. Поскольку я всегда четко разделяла разные сферы жизни, видеть коллегу по работе у больничной кровати было ново и не сказать чтобы приятно. Она притащила с собой гелиевый шарик с розовой надписью «Поправляйся» и букет желтых хризантем из магазина этажом ниже. У хризантем плохая репутация, но я их люблю. И все равно это было странно. Хризантемы, как будто в честь рождения ребенка или чего-нибудь такого. Жизнерадостные, невинные. Хотя, может быть, она ожидала меня увидеть именно такой. Если она слышала об амнезии, вполне возможно, представила себе совершенно новую Мину. Веселую маленькую девочку, которая хлопает в ладоши при виде шариков. Я изо всех сил постаралась убедить ее в обратном.

– Тут вечно не хватает ваз, – сказала я, указав на цветы. – Они завянут.

– Ага, – ответила Парвин и склонилась над гобеленовым рюкзаком, чтобы вытащить оттуда чистую стеклянную вазу и ножницы. Она подровняла букет, наполнила вазу чистой водой и поставила на шкафчик, рядом с букетом Марка, уже начавшим вянуть. Потом снова села на стул и сложила руки на коленях. Выдержав долгую паузу, на протяжении которой Парвин меня рассматривала, я спросила:

– Ну ты будешь что-нибудь говорить?

– Ты никогда не любила разговоров ни о чем, – сказала она. – Поэтому в таких ситуациях приходится трудно.

Я не смогла сдержать улыбку.

– Как дела на работе?

Парвин улыбнулась в ответ и начала рассказывать обо всем, что я пропустила. Я не хотела это признавать, но слушать ее было приятно. Отсылки к реальности. Пол все такой же медленный, а заявку на предоставление финансирования подтвердили. Как заверила Парвин, я особенно настаивала, чтобы ее подтвердили, так что эта новость должна была меня обрадовать. Но не обрадовала, потому что я ни черта не вспомнила.

Нарушение когнитивных функций привело к тому, что разговор стал странным, сбивающим с толку. Некоторые фразы стали ключами, открывающими дверь в знакомое, но давно позабытое, некоторые заводили в тупик. Я не знала, где новые сведения, где старые воспоминания, где ошибочные суждения.

Парвин заговорила о Марке. Я помнила, что никому не рассказывала о наших отношениях, но все равно было облегчением услышать, как отстраненно она говорит о нем. Каждый день мог принести неприятный сюрприз, и мне было приятно узнать, что я ничем себя не скомпрометировала. Потом повисла пауза, Парвин посмотрела на меня, выжидая. Я заставила ее говорить, а сама отключилась. Может быть, даже закрыла глаза.

– Прости, – сказала я, – не услышала последние слова.

– Меня предупредили, что ты очень устала. – Парвин боролась с молнией на рюкзаке.

– Лежать в кровати очень утомительно, – заметила я. – Ну, работу мы обсудили. А у тебя как дела?

Не выпуская из рук молнию, Парвин нахмурилась, и мне на секунду показалось, будто она сердится, но она улыбнулась и сказала:

– Раньше ты никогда меня не спрашивала.

– Ну, я угрюмая необщительная стерва, чего уж там.

Парвин попыталась скрыть улыбку, но ей не удалось.

– Я бы так не сказала.

Ее темные волосы слишком отросли, чтобы можно было назвать стрижку бобом, с одной стороны блестела красная железная заколка. Я вспомнила – она всегда была очень милой и всегда меня этим раздражала. Казалась неестественной, как все милое.

– Марк, – сказала я, ощутив странное желание сблизиться с ней, раскрыв свою тайну. Я хотела сказать: «Марк – мой бойфренд», но это показалось мне глупым. Он такой старый. Эта мысль тут же поразила меня. Он не старый. Ему сорок один, и он прекрасно за собой следит, и потом, я-то ведь тоже не девочка. Я всегда казалась себе старой. Небольшое уточнение: раньше я всегда казалась себе старой. Теперь, лежа в кровати и ощущая боль в каждой косточке, я поняла, что, несмотря на все это, чувствую себя моложе, чем когда бы то ни было. Как будто родилась заново.

Я вздрогнула. Не хватало еще этого дерьма. Стать дружелюбнее – одно дело, вступить в религиозный культ – совсем другое.

– Он такой потерянный, – сказала Парвин, к моему удивлению. – Бродит туда-сюда по отделению.

– А раньше он так не делал? – спросила я. Это был искренний вопрос. Мои воспоминания по-прежнему были разбросаны – фрагменты, наброски того, что представляла собой привычная, нормальная жизнь. Я изголодалась по четким фактам.

– Он скучает по тебе, – заметила Парвин. И тут я все поняла.

– Ты про нас знаешь.

Она прикусила губу.

– Извини.

Еще одна стена рухнула.

– Пол тоже знает?

– Не думаю. Мы это не обсуждали, к тому же он такой забывчивый, помнишь какой?

– Ну и хорошо, – я удивительно спокойно отнеслась к тому, что Парвин известен мой большой секрет, но мне совсем не хотелось стать предметом сплетен на рабочем месте.

– А как ты… – я замолчала, махнула рукой, – хотя ладно.

– Еще до тебя у нас работала одна аспирантка, недолго, несколько месяцев. Они с Марком встречались.

Я ожидала, что мне будет больно, и постаралась не подавать виду. Но больно не было.

– Он ходил туда-сюда по лаборатории, и лицо у него было такое… счастливое, – Парвин пожала плечами. – Когда я снова увидела его таким, сразу догадалась, что дело в тебе. Ну то есть явно не во мне и вряд ли в Поле.

– Я и не думала, что все так очевидно, – сказала я.

– А вообще это не мое дело. – Парвин заерзала на стуле, и я поняла – она собирается встать и уйти. Я не хотела, чтобы она уходила. Этот день был полон нелепых сюрпризов.

– Спасибо, – сказала я, – что навестила. Мне так скверно из-за этих… провалов в памяти. Я помню много всего, но не знаю, что забыла, потому что… потому что забыла. Это меня пугает, и… – я осеклась, провела ладонями по лицу. Слава богу, они были сухими.

– Мы все по тебе скучаем, – сказала Парвин, – и надеемся, ты скоро вернешься.

– Вот этого не знаю, – ответила я, радуясь, что мы перешли к знакомой теме. – Может, у меня провалы в памяти, синдром ложной памяти, черепно-мозговая травма или еще что-нибудь.

– Ну, это очевидно, – заметила Парвин. – Ты и так знаешь, что у тебя черепно-мозговая травма. Ты же видела свою медкарту?

– Я имею в виду – что-то не помню, чтобы коллеги очень уж меня любили. Однако вот она ты. Я просто удивлена, только и всего. – Я помолчала, взвешивая новую мысль. – Без обид, но напомни, пожалуйста, мы с тобой дружили? Я не помню…

– Нет, – сказала Парвин, поджав губы. – Мы не подруги. Просто коллеги.

– Хорошо, – я ощутила облегчение и вместе с тем боль. Облегчение – потому что память не подвела, скрыв от меня лучшую подругу, боль – потому что она явно подчеркнула свои слова.

– Может, ты как раковина устрицы, – предположила Парвин. – Без нее устрица уже не та. К тому же, – она улыбнулась, – я казалась очень милой на твоем фоне. В одиночку справиться уже не так легко.

Я, к удивлению своему, расхохоталась, а улыбка Парвин стала шире. Глаза заблестели и внезапно стали очень красивыми.

– Можешь рассказать еще что-нибудь? – я не хотела просить у людей помощи, не хотела доводить до крайностей, но происходящее было сильнее меня. Я стала Большим каньоном потребностей, и это меня пугало.

– Например?

– Ну, скажем, опиши типичный рабочий день. Или что хочешь. Мне просто нужно сложить картинку. Очень прошу.

Парвин кивнула и начала рассказ.

Некоторое время спустя я открыла глаза и поняла, что провалилась в сон. Парвин собирала вещи, двигаясь тихо, чтобы меня не разбудить.

– Прости.

– Все хорошо, – сказала она. – Просто я засиделась. Утомила тебя.

– Ты еще придешь?

Парвин ничего не ответила.

– Я знаю, мы с тобой не подруги, и ты не обязана. Но мне было бы приятно.

Она улыбнулась.

– Может быть. Если будет время.

– Это честно, – заметила я. – Прежде чем ты уйдешь, можно еще вопрос? Насчет Марка.

Парвин напряглась.

– Он мой начальник.

– Я знаю. Просто… – я не хотела задавать этот вопрос, я ругала себя даже за то, что думаю об этом, но он зудел у меня в мозгу, не давал покоя. – Ты сказала, что Марк выглядел счастливым. А я?

Парвин посмотрела на меня с откровенным испугом.

– Ладно, – сказала я, – не отвечай. Я не должна была спрашивать.

– Да нет, все в порядке. Честно сказать, ты всегда относилась к нему довольно сдержанно. Но, как я уже говорила, я почти не знаю тебя и совсем ничего не знаю о ваших отношениях. – Она поднялась со стула, и я ощутила панику оттого, что она уходит. Парвин словно соединяла меня прежнюю со мной нынешней, даже надежнее, чем Марк. Что было странно.

– Ты можешь мне кое-что купить? Я тебе заплачу, – сказав это, я поняла, что не знаю даже, есть ли у меня деньги, не знаю, где мои вещи и сумка.

– Хорошо. – Парвин явно была рада, что я перестала задавать вопросы об эмоциях и чувствах, и я не могла ее за это винить.

– Я имею в виду, что обязательно заплачу, но позже. Я не знаю, где лежат мои вещи, но я…

– Да все в порядке, – сказала она, – если что, я знаю, где тебя искать.

Я откинулась назад, благодарная.

– Ну да, по всей стране метаться не буду.

Она кивнула.

– Времена твоих метаний в прошлом. – Потом, словно осознав, что это слишком обидно даже для шутливой перепалки, поспешно добавила: – И в будущем, конечно.

Я широко улыбнулась, показывая, что не обиделась, и, пока она еще чувствует себя виноватой, озвучила свою просьбу.

– Дешевый мобильник. Деньги отдам при первой возможности.

– Телефон?

– Я знаю, тут есть стационарный, но надо каждый раз просить, чтобы мне его принесли.

– Ясно, – сказала Парвин. – А это не противоречит правилам?

– А я бунтарка, – сказала я.

– И лентяйка, – добавила Парвин. – Давай-ка уже выходи на работу. Хватит симулировать.

Я хотела еще раз напомнить ей про телефон, спросить, когда она его принесет. Сама возможность, что он может у меня появиться, заставила хотеть его в два раза сильнее. Но вместо этого я сказала:

– Спасибо, что пришла. Я была очень рада тебя видеть.

Парвин вновь посмотрела на меня, приподняв брови и чуть покачав головой. Помолчала немного, словно ждала, пока я еще что-нибудь скажу, потом попрощалась и ушла.

Парвин и разговор с ней меня успокоили. Я провалилась в чудовищный сон, из тех, что охватывают весь мой организм так крепко, что я двенадцать часов ничего не чувствую. Но проснулась я не с тяжелой головой, как обычно, а полная жизни. Все чувства обострились. В палате пахло антисептиком, словно ее только что щедро полили хлоркой, и даже бледные цвета стен и занавесок казались яркими. На тумбочке сидел скворец и смотрел на меня типично птичьим, любознательно-глупым взглядом. Ясным и в то же время ничего не выражающим. Хотя мои нейроны работали на полную мощность, я не сразу осознала, что скворец на чем-то стоит. На коробке. На коробке с мобильником.

Мне удалось сесть в два раза быстрее, чем обычно, невзирая на боль, пронизывавшую весь позвоночник и пронзающую череп. Медсестра, которую я не узнала, стояла у кровати напротив и разговаривала с Квини. Каждое слово звучало слишком отчетливо, и я надеялась, что обострение чувств пройдет так же быстро, как и пришло. Иначе придется попросить Парвин принести мне солнечные очки и беруши.

Я распаковала телефон, включила. Медсестра осуждающе посмотрела на меня, но не подошла и не сказала, что пользоваться мобильными запрещено. Я поняла, что это правило слишком часто нарушалось, и они опустили руки. В этот момент я была благодарна слишком занятому и не слишком организованному медперсоналу и вообще системе общественного здравоохранения.

Телефон оказался гораздо навороченнее, чем я ожидала. С сенсорным экраном, доступом к интернету, иконками почты, сообщений и звонков. Парвин вставила сим-карту и зарядила аккумулятор на полную. Я была так ей признательна, что даже не рассердилась – неужели она думала, я сама не справлюсь? Я набрала номер Джерейнта, нажала на вызов.

Где-то на двадцатой попытке связаться меня все же вынудили положить телефон на тумбочку. Пришла медсестра, чтобы измерить кровяное давление, за ней другая, желавшая осмотреть ногу. Когда с этим наконец покончили, принесли завтрак, а за ним явился викинг Симон.

Теперь, когда я вспомнила Джерейнта и его звонок, когда пыталась ему перезвонить, я не могла думать ни о чем другом. Симон заставлял меня выполнять самые мучительные упражнения, сгибал сломанное колено так, что я готова была потерять сознание, но все это время мои мысли неслись со страшной скоростью. Шоу Джерейнта двадцать четыре на семь. Я вспоминала его, и каждое воспоминание тянуло за собой новое. Как в детстве он подстриг мне волосы. Как мы стояли в прихожей и смотрели на себя в большое зеркало. Я ясно видела наши отражения: серьезный темноглазый Джер и я сама, едва заметная. Я была слишком маленького роста, видны были только мои глаза, лоб и свежеподстриженная челка. Я не помнила, как нас ругала Пат, как Джер орудовал ножницами – только как мы стояли бок о бок и восхищались его работой.

Еще одно воспоминание: тетя Пат варит что-то загадочное в большой кастрюле на плите, кухня полна пара. Я сижу на полу, тетя Пат поет. Джер рисует пальцем на окне, а я завидую, что он первый это придумал.

Еще одно: мы сидим в углу любимого бара. Джерейнт рассказывает мне о простых числах, а я рассматриваю бармена, у которого красивые руки, а волосы собраны в хвост. Еще: клуб, Джерейнт с какой-то девушкой. Нам по семнадцать или восемнадцать, она работает в аптеке, рассказывает, что может принести лекарства с истекшим сроком годности. Они целуются часами напролет, я не могу оторвать от них взгляд, чувствуя одновременно любопытство, отвращение и странную зависть. Это воспоминание было таким ярким, что я не могла поверить – неужели это было много лет назад, а не на прошлой неделе?

– Ты сегодня тихая, – сказал Симон.

– Не считая воплей, – ответила я.

Он кивнул.

– Ну, обычно ты больше меня обзываешь. Что, выходишь из игры?

Он улыбался, но смотрел обеспокоенно. От этого взгляда у меня к глазам подкатили слезы. От этого чувства у меня к горлу подкатила тошнота. Как меня злили все эти сантименты! Будто я совсем расклеилась. Я улыбнулась в ответ, причем как можно язвительнее.

– Да нет, придумываю, как обозвать тебя в следующий раз.

Когда Симон ушел, я опустилась на подушку и закрыла глаза. Джерейнт всегда был легковозбудимым, нервным. Когда он был на чем-то зациклен, забывал обо всем остальном. Забывал отвечать на сообщения, мыться, есть. Когда мне начинало казаться, что все серьезно, одержимость начинала спадать. Решив задачу, собрав компьютер, освоив кларнет, он появлялся за завтраком, причесанный, оголодавший. Он был исследователем, отправлялся в долгие путешествия за новыми открытиями, доводил себя до предела психического и физического изнеможения и возвращался как раз к чаю. Когда мы говорили ему, что волновались за него (мы, конечно, говорили и раньше, но он нас не слушал), он смотрел на нас с невыносимой самоуверенностью и беспечно заявлял:

– У меня все под контролем.

Эксперименты с наркотиками были плохой идеей.

Мы немножко покурили марихуану, попробовали грибы, и все на этом. Однажды Джерейнт наелся спидов, хотя любой идиот понял бы, что они плохо сочетаются с его характером. Ему казалось, он жует жвачку, он искусывал до крови щеки и язык, всю ночь просидел на подоконнике в спальне, свесив ноги на улицу, и я напрасно умоляла его слезть.

Потом, кажется, на следующее утро, я хотела поговорить с ним об этом. Он рассмеялся мне в лицо.

– Я серьезно, – настаивала я. – Хватит. Ты мог вывалиться из окна. Мог сломать себе шею. – Джер скрутил сигарету и сказал, чтобы я перестала изображать мамочку. Сказал, что мне это не идет.

Метнувшись к прикроватному столику, я вновь схватила телефон. Спина болела, поэтому я легла и прижала телефон к лицу. Снова и снова нажимала на вызов и слушала, как телефон Джерейнта звонит и звонит.

Грейс

Когда Грейс было пятнадцать, соседка, Бриджит, повела ее к цыганке-гадалке. Это был их маленький секрет. Узнай об этом мать Грейс, она пришла бы в бешенство, но Бриджит сказала, каждой девушке необходимо узнать свою судьбу по линиям ладони. Все утро перед походом Грейс провела в нервном возбуждении. Однажды ей довелось читать приключенческий роман о цыганах. Они жили в ярко раскрашенных кибитках и пришивали к одежде маленькие колокольчики, звеневшие при ходьбе.

Но эта женщина жила в обычной смежной комнате на Лоуден-авеню. Грейс почувствовала облегчение и вместе с тем разочарование, когда увидела мадам Клару в темно-синем фартуке, в точности таком, какой надевала их домработница перед уборкой.

Мадам Клара пригласила их в кухню. Она была меньше, чем в доме родителей Грейс, но в ней была такая же глубокая раковина и прикрученный к стене кипятильник. Дома в кухне висели нарядные зеленые шкафчики для посуды; у мадам Клары они были разношерстными, видавшими виды. Под раковиной висело клетчатое полотенце, на подоконнике стояли в ряд цветочные горшки.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала мадам Клара, указывая на маленький столик у стены.

На столике стоял хрустальный шар. Грейс моргнула, но он не исчез, так и остался стоять на скатерти в цветочек, рядом с солью и перцем. Мадам Клара задвинула желтые шторы, наполнив кухню мягким полумраком, и зажгла белую свечу. Высокую столовую свечу, воткнутую в деревянную подставку для яйца. В общем, все оказалось совсем не так, как ожидала Грейс.

– Дай мне руку, – сказала мадам Клара, протянув ладонь.

– Дай руку, – потребовала Бриджит и подтолкнула девочку локтем.

Едва пальцы Грейс коснулись ладони женщины, она почувствовала разряд. Отдернула ладонь, нервно улыбнулась.

– Статическое электричество. Летом так часто бывает.

– У тебя сильное энергетическое поле, – сказала мадам Клара. Грейс ни на секунду не поверила. Она часто получала электрические разряды, никакой мистики тут не было.

Клара вновь взяла ладонь Грейс в свою, и между ними опять пробежал разряд.

– Ай! – воскликнула Клара и сунула пальцы в рот, потом оценивающе посмотрела на Грейс и сказала: – Чайные листья.

Пока чайник закипал, Клара и Бриджит болтали. Бриджит описывала в подробностях всю свою жизнь и даже все, что приходило ей в голову в это утро с того момента, как она проснулась. Если Клара взялась бы читать ее мысли, ей нашлось бы из чего выбрать. Грейс думала, сколько выручает Клара и можно ли таким способом подзаработать карманных денег, учитывая, конечно, что мать не убьет Грейс за такую низменную идею, но тут увидела нечто странное. Мадам Клара пошла заваривать чай, и, когда повернулась к Грейс спиной, девочка увидела тень. Квадратную тень посередине спины Клары. Грейс посмотрела по сторонам, желая понять, откуда она падает, но ничего не увидела. Вновь перевела взгляд на спину Клары – тень никуда не делась, и, когда Клара двигалась, тень двигалась вместе с ней. Грейс моргнула, посмотрела туда, где до этого стояла Клара, надеясь увидеть тень на раковине или кухонном шкафу, но не увидела.

Клара поставила чашку чая на стол, приговаривая «угу-угу», пока Бриджит тарахтела без умолку.

– Можно попить? – попросила Грейс. Ее мутило, руки покрылись гусиной кожей. Бриджит смерила ее скептическим взглядом, Клара кивнула и пошла к раковине. Тень так и не пропала, но ее форма изменилась, и сильно. Теперь это был неровный овал, большая часть которого приходилась между лопаток Клары; он доходил до квадратной талии.

– У вас что-то на спине, – сказала Грейс, не в силах сдержаться.

– Да что с тобой сегодня? – нахмурившись, спросила Бриджит. Клара, вся бледная, повернулась к девочке.

– Что, прости?

– Извините, пожалуйста, – сказала Грейс, поборов смущение и врожденную немногословность. – У вас на спине темное пятно. Это от краски? – Грейс уже поняла, что не от краски, но других объяснений не видела.

– Не сердись на нее, – сказала Бриджит Кларе. Повернувшись к Грейс, шлепнула ее по руке. – Веди себя прилично, юная леди.

Клара ничего не ответила. Она крутила шеей, пытаясь заглянуть себе через плечо.

– Я ничего не вижу. Я не вижу…

– Дай посмотрю, – Бриджит поднялась со стула. – Может, краска на фартуке выцветает. Так случается, особенно с темными вещами. Не замечала?

Клара вышла на середину кухни, повернулась к Бриджит спиной.

– Нет тут ничего, – сказала Бриджит и еще строже посмотрела на Грейс; смущение в ее взгляде смешивалось с раздражением. У Клары вид был испуганным.

– На что это похоже? – она вновь повернулась спиной к Грейс. – Что ты видишь?

Грейс посмотрела на черный овал. Он чуть пошевелился, когда пошевелилась Клара. Это была тень, но она казалась живой. С обеих сторон овал заострился, будто у него выросли крылья, кончики которых щекотали плечи. Грейс закрыла глаза.

– Ничего. Ничего тут нет. Просто игра света. Извините.

Клара опустилась на стул, взяла Грейс за руку. Девочка снова ощутила разряд электричества и увидела, как лицо Клары сморщилось. Женщина крепко держала ее за руку. Слишком крепко.

– Что ты увидела? Скажи мне.

– Ничего, – ответила Грейс испуганно. – Ничего, честное слово.

Три месяца спустя Грейс сидела за обеденным столом и ела кашу, когда к ним заглянула Бриджит. Она была в плохом настроении, не стала с ними завтракать и заперлась в кухне с матерью Грейс, а когда вышла оттуда, ее глаза были красными. Она нервно крутила в руках насквозь промокший носовой платок.

– Помнишь мою подругу Клару?

Грейс кивнула. Каша в желудке вдруг захотела вырваться на свободу, поднялась обратно к горлу.

– Она в больнице. – Бриджит помолчала, и, когда заговорила снова, ее голос был почти неслышным: – Рак.

– Мне так жаль, – выдавила из себя Грейс. Она была благодарна небесам и родителям за свою вежливость, за умение подобрать приемлемые слова в немыслимых ситуациях. Может быть, поэтому мать была так строга по части хороших манер – потому что они чертили карту, по которой можно было следовать, заблудившись в пустыне страха и неуверенности.

Но Бриджит по-прежнему буравила Грейс взглядом. Будто ждала, когда девочка скажет что-то еще.

Через две недели Клара умерла, и с того дня, если Грейс видела тени там, где их быть не должно, она отводила глаза и смотрела в другую сторону. Даже когда дрожащий черный круг появился на ее животе, она сделала вид, что ничего не видит. Она собрала всю силу воли, чтобы не обращать на него внимания, не позволяла взгляду останавливаться там, пока не стало слишком поздно.

Мина

В детстве я считала рентгеновские снимки чудом. Мне казалось, эти неясные черно-белые изображения появляются благодаря какой-то странной алхимии. В отделении радиологии мне приходилось иметь дело с мультиплицированными изображениями в целях исследования и диагностики, и рентген был на фоне всего этого настолько примитивен, что не должен был вообще вызывать у меня интереса, но меня никогда не покидало чувство, будто эти снимки – послания из неизвестности. Безусловно, я хорошо разбиралась в науке, но в глубине души никогда не переставала верить, что они – не только проекция электромагнитного излучения на фотобумагу. Было нечто таинственное, нечто невыразимое в этих размытых белых очертаниях, мерцающих на темном фоне. Они высвечивали и вместе с тем скрывали. Они произвели революцию в медицине, дали нам возможность заглянуть внутрь себя, не разрезая тело, но показали не все. Тень на снимке могла быть случайностью, ошибкой, возникшей при проявлении, или же опухолью, намеренной убить пациента в ближайшие семьдесят два часа.

Я сидела в кровати, ждала, когда принесут завтрак, и думала о брате. Я пыталась вспомнить, нужно ли беспокоиться за Джера, или это чувство, как и воспоминания, родом из прошлого. Я ощущала и смутное беспокойство за саму себя, пугающее чувство тревоги, наполняющее все тело, но это могла быть депрессия. Доктор Адамс продолжал уверять меня, что любая мысль, любое чувство, любые ухудшения настроения, любая неясность абсолютно нормальны. От этого мне становилось только хуже. Я не только паршиво себя чувствовала, я к тому же чувствовала себя ходячим (ну ладно, лежачим) стереотипом. Я не хотела быть совокупностью симптомов. Я хотела быть человеком. Хотела снова быть собой.

Закрыв глаза, я повторила про себя все то, в чем была уверена. Имя, возраст, адрес. Я по-прежнему не могла представить себе свою квартиру. В голове отложился образ лилового дивана, о котором рассказывал Марк, но я не знала, воспоминание это или только моя фантазия. Вспомнила свой кабинет. Парвин, Пола, Марка. Вспомнила, как оказалась в больнице, как начала встречаться с Марком. Вспомнила, что никогда раньше не имела дела с таким взрослым и организованным мужчиной, вспомнила, как мне нравилась его способность планировать числа и маршруты совместных поездок. Потом все мешалось в кучу.

Вспоминать далекое прошлое было куда проще. Если разум блуждал, сами собой приходили ясные картинки из детства, стоило только подождать. Картинки, которые уже долгое время не всплывали в моей голове, да я и не хотела, чтобы они всплывали. Если я закрывала дверь, я ее закрывала. Большинство людей забывают о детстве, прячут эти воспоминания где-то в уголке и не заглядывают в этот уголок, пока психотерапия, тяжелые наркотики или, как в моем случае, травма головы не вытащат их с визгом и отбрыкиванием на свет.

Я была на исполинской могиле. В огромном каменном мавзолее времен неолита. Шестидесяти футов в длину и двадцати в ширину, с низкими каменными стенами и крышей, поросшей травой. Мы с подругой сидели на краю этой могилы. Не помню, о чем мы разговаривали, какая из наших бесцельных прогулок привела нас сюда. Помню только тишину и полоску деревьев. Помню вкус жвачки, как собирала во рту сладкую слюну и погружала в нее кончик языка, чтобы удержать этот вкус подольше.

А потом, вместе с воспоминанием о сахарном сиропе, сбегавшем по горлу, я вспомнила кое-что еще. Нам не разрешали гулять одним. В лесу нашли девочку, о ней писали в газетах. Папа моей подруги работал в полиции, он рассказывал, что с этой девочкой совершили акт. Я не очень понимала, что это означает, и никогда не знала ту девочку, но она снилась мне несколько недель подряд. Еще до того, как новости стали известны, я видела птиц. Каждый день, когда я ждала на остановке школьный автобус, я видела трех трясогузок. Они сидели аккуратным рядком на навесе над автобусной остановкой, неестественно опустив поникшие хвосты. Когда я заходила в автобус, они влетали вслед за мной и садились на переднее сиденье. Каждое утро я видела трясогузок, и каждую ночь мне снилась девочка, моя ровесница, уснувшая в лесу. Ее одежда была изорвана, в грязи, нога, по-видимому, сломана. В наушниках играла волшебная музыка, глаза были широко открыты.

После физиотерапии с викингом я в изнеможении лежала в кровати, чувствуя обжигающую боль в колене и позвоночнике, чувствуя нечто еще, очень напоминающее благодарность. Даже радость. Это, конечно, было неправильно. Я понимала. Я лежала в больнице, я пережила долгий процесс восстановления. Моя память играла со мной в прятки, я все еще не решилась позвонить Пат и Дилану и сообщить, где нахожусь. Я сказала себе – сначала нужно поправиться, чтобы не волновать их, – но дело было не только в этом. Дело было в привычке. Возможно, я наполовину лишилась рассудка, но кое-что помнила. Я помнила, что была плохой дочерью.

Ощущение радости ушло, сменилось привычным чувством вины и страха. Как я вообще посмела радоваться? Я так и не дозвонилась до Джерейнта. Я не знала, что случилось и как ему помочь. По правде сказать, я мало чем могла бы ему помочь, не покидая границ больничной койки, но могла хотя бы попытаться.

Я вынула мобильник из ящика прикроватной тумбочки, нажала на повторный вызов. Слушая гудки, пыталась вспомнить, когда последний раз видела Джера. Был ли он обеспокоен? Я слышала в его голосе страх… Это было что-то новое? Или в последнее время такое случалось?

Но увы, мой мозг так и не вспомнил ничего недавнего, ничего полезного. Я отключила телефон и снова сунула в тумбочку. Мне не хотелось, чтобы Марк его увидел и начал ругаться. Он так хотел меня защитить, он начал бы выпытывать, откуда у меня мобильник и кому я звоню. Я не успела задуматься, о каких проблемах в наших отношениях это говорит, потому что, держа телефон в руках, увидела еще одну картинку из прошлого.

Джер мне позвонил. Я не знала, как давно это было, задолго ли до катастрофы или нет, но вспомнила – он хотел встретиться. Он сказал, что не может обсуждать это по телефону, и я встревожилась, решив, будто он принял что-то, что усилило его паранойю. Хотя, конечно, он всегда любил драматизировать, успокоила я себя и решила – все нормально.

Я поехала его встречать. Значит, это случилось в последние три-четыре года, потому что пять лет назад у меня не было машины. Я напрягла память, стараясь увидеть каждую деталь, и наконец увидела.

Воздух был холодным и свежим. Высоко в утреннем небе чертил огромную стрелку гусиный клин. Я нервничала, мне казалось, сейчас я краем глаза увижу нечто нехорошее. Может быть, птицу на приборной доске или на капоте. Какой-нибудь знак того, что Джер собирается сообщить мне неприятную новость. Не знаю, почему я так волновалась. Может быть, потому что волноваться за Джера вошло у меня в привычку.

Я приехала раньше него, нашла свободный столик в кафе, напротив двери, и вздрагивала каждый раз, когда дверь открывалась. Он опоздал на двадцать пять минут, что было вполне в стиле Джерейнта. Я смотрела, как он, войдя, озирается, как, заметив меня, улыбается, не разжимая губ, вполне в стиле Джерейнта. Я махнула ему рукой, он подошел. На нем было пальто поверх толстовки. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, насколько он исхудал. Джер заметил мой взгляд, и уголки его рта поползли вниз.

– Извини, – сказала я. Джерейнт сел напротив.

– Этот человек следит за мной? – спросил он у сахарницы.

– Какой человек? – я повернула голову, чтобы посмотреть ему через плечо.

– Не смотри, – отрезал он. – О господи.

– Никто за тобой не следит, – сказала я. – кроме официантки. Она, по-моему, выбирает имя вашему первенцу.

Джерейнт улыбнулся и откинулся на стуле, заметно расслабившись.

– Давно не виделись, – сказал он.

– Ага, – ответила я и хотела спросить, зачем он вызвал меня так срочно, но он меня перебил:

– Ну и что ты опять творишь?

– Что ты имеешь в виду?

– Пат с ума сошла. Звонила мне вчера раза три.

– Ах, Пат. – Я сняла крышку чайника, ложкой подтолкнула пакетик. – Ты будешь?

Он кивнул.

– Черный.

– Я знаю. – Я стала разливать чай. Джер следил за ритуалом, обвив пальцами чашку. Его руки казались непропорционально огромными по сравнению с узкими запястьями, и такими худыми, что проступал каждый узел. Анатомический рисунок. Никакого рентгена не надо.

– Ну, – я решила закрыть тему, – что, по ее мнению, я опять творю?

– Как обычно, – сказал Джер. – Разбиваешь ей сердце.

– Только и всего? – я хотела перевести все в шутку, но Джер не улыбнулся. Я сменила тактику.

– Ты телефон потерял?

– Что?

– Писал мне с нового номера. Меня испугали твои сообщения. Ты бы подписался.

– Я подписался.

– Только в последнем, – я улыбнулась. – Я уж подумала, за мной охотятся.

Джер так резко выпрямился, что ударился коленями об стол.

– И за тобой тоже?

– Нет, – сказала я, обеспокоенная внезапной тревогой в его голосе. – Нет, конечно. Я просто шучу.

– А-а, – он чуть покачал головой, будто отгоняя непрошеные мысли. – Я много работал. Я думал… – он резко оборвал себя. – Ладно, ничего. Правда ничего. Но да, у меня новый телефон.

– Ну и отлично. – Я помолчала. – Так зачем ты меня позвал? Испугал до полусмерти. Я всю дорогу ехала… – я оборвала себя: – Это же не из-за Пат, верно? Если она хочет со мной поговорить, пусть мне и звонит. Через тебя действовать – последнее дело.

– Она говорит, ты не отвечаешь на звонки. Думает, у тебя высвечивается, что это она.

Я пожала плечами.

– Само собой. У меня все номера высвечиваются.

– Но ты ей не перезваниваешь.

– Перезваниваю, – сказала я. – Обычно. Не всегда супермегабыстро, но перезваниваю.

– Ну, если бы ты перезванивала чуть чаще, она не заставляла бы меня писать тебе сообщения. – Он открыл свою сумку, огромную, цвета хаки, сумку-мессенджер с надписью, гласившей «Человеку свойственно ошибаться, но чтобы облажаться по полной, нужен компьютер», и стал копаться в карманах. Вытащил целую кучу флешек, прежде чем нашел нужную.

– Что там?

– Картинка. Не сохраняй себе на компьютер, просто открой файл и сразу удали.

– Что происходит?

– Может быть, и ничего. Может, это просто моя паранойя. Скорее всего.

– Ты заставил меня проделать такой путь, чтобы всучить вот это? – я помахала флешкой перед его лицом. – Когда-нибудь слышал про имейл? Почтовый сервис?

– Так безопаснее. Еще раз: не сохраняй себе на компьютер.

– Ладно, – я начинала злиться. – Вообще-то я и с первого раза поняла.

Джер скорчил рожу.

– Почему бы просто мне не рассказать?

Джерейнт вновь покачал головой.

– Так лучше. Честно. Если я тебе скажу, ты не поверишь. Просто посмотри.

– Хорошо, – я сунула флешку в карман джинсов. Эта скрытность раздражала меня, но спорить с Джером не хотелось. Так что я расспрашивала его о недавнем увлечении и тянула время, наслаждаясь чаем и слушая, как он рассказывает о системах частиц. Джер оживился. Руки спокойно держали чашку, но он весь излучал энергию. Не улыбался, но казался абсолютно счастливым, всецело сосредоточенным на происходящем. Это был дзен.

– Что? – Джер нахмурился, и я осознала, что едва заметно улыбаюсь.

– Дзен и искусство системы частиц, – сказала я и улыбнулась уже широко, ощутив знакомый прилив любви пополам с беспокойством и печалью.

Я спросила о Кате, его девушке на тот момент. У Джера никогда не было проблем с девушками. Он привлекал женщин, которые хотели спасти мужчину, хотели заботиться о нем, и меня устраивал такой расклад. Ему нужно было, чтобы за ним присматривали, а меня он так близко не подпускал.

Он пожал плечами, глядя в чашку.

– Да блин, Джер!

– Ладно тебе. У нас не было ничего серьезного.

– Она приехала из России ради тебя.

Джер посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

– Она приехала учиться.

– Разве она не работала в супермаркете?

– А, ну да… и это тоже. Она много чем занималась.

Я представила себе сцену расставания так ясно, будто видела ее своими глазами. Катя вся в слезах, Джер равнодушен. Погрузившись в работу, он ничего не замечал. Катя могла целыми днями с ним говорить, а он ни слова бы не услышал Она могла при этом голая свисать с секс-качелей, и это ничего бы не изменило.

Попрощались мы уже на улице. Вновь похолодало, и я натянула куртку. Джер неожиданно и быстро обнял меня, и я ненадолго ощутила нашу близость. Вдохнула запах его толстовки, постаралась не думать, до чего он отощал.

– У тебя точно все хорошо? – спросила я, и он отмахнулся от этой фразы, как от надоедливого насекомого.

– Позвони Пат, – велел он.

– Позвоню.

– Сегодня, – подчеркнул он с шутливой строгостью.

– Можешь ее отвлечь? Скажи, что я в командировке, что позвоню через пару недель.

– Это дела не решит. Ладно, скажу, что порвал с Катей.

Пат волновалась за нас обоих по очереди, но никогда – одновременно. Когда под прицел попадал Джер, я звонила ей, отвлекала, выкручивалась. Идеальная система.

– Веди себя хорошо. – Джерейнт криво ухмыльнулся и пошел. Я смотрела, как он бредет по дороге и исчезает за углом.

Когда я ехала домой, солнце низко стояло в небе, светило мне в глаза. Потом зашло за горизонт, ослепительно-алое над черной полоской деревьев. Казалось, они охвачены огнем. Я постаралась не представлять Джерейнта одного в квартире, озаренного светом экрана.

На флешке, которую он мне всучил, оказалась всего одна, очень размытая фотография. Я смотрела и смотрела на нее, пытаясь понять, что же в ней такого ужасного, отчего ее даже нельзя послать по почте. Спустя несколько минут, максимально приблизив ее к себе и сощурившись, я разобрала, что на ней человек. По-видимому, мужчина, хотя точно определить было невозможно. Сколько бы я ни смотрела, ничего жуткого или компрометирующего не видела.

Я знала, нужно позвонить Джерейнту, удостовериться, все ли с ним в порядке, но не стала. Мне не хотелось обсуждать фотографию и выяснять, что он придумал связанную с ней историю. Не хотелось думать, что у него паранойя, как бывало с ним, когда ему случалось переборщить с кофеином и долгое время не спать. Я предпочла сделать вид, что все нормально, что он нормален.

Я поборола в себе тревогу за Джерейнта в связи с инцидентом, который назвала «пустая картинка». Это было несложно. Дел хватало. Я работала над диссертацией, читала книги, смотрела фильмы, вечера проводила в клубах, ночи – со случайными знакомыми, время летело со скоростью, которую я посчитала бы опасной, если бы придала этому больше значения.

Однажды мне позвонили с незнакомого номера. Это оказалась Катя.

– Я волнуюсь за твоего брата. Не знаю, кому еще позвонить.

– Вы все еще встречаетесь? – удивилась я.

– Нет. Давно расстались. Но я все равно за него волнуюсь.

Джерейнт обладал таким эффектом. Обращался с людьми хуже некуда, бросал их, а они продолжали за него беспокоиться. Когда я вела себя безответственно и инфантильно, я ненавидела саму себя. Совершив маленькую ошибку, чувствовала, что весь мир сейчас на меня ополчится.

– Мне кажется, тебе надо с ним встретиться. Ты ему нужна.

– Не могу же я все бросить, – я думала о защите диссертации, о том, что пора искать квартиру. Вдобавок меня разозлила ее самоуверенность. Неужели она лучше меня знает, что нужно моему брату?

– Почему бы тебе самой с ним не встретиться? Ты по-прежнему в Челтнеме, верно?

– Я не могу, – сказала Катя, и ее голос задрожал. – Это слишком больно. Я думала, мы сможем остаться друзьями… но я не могу.

– Ладно, – я понимала, что говорю с ней сердито, и понимала, что так нельзя. Заставила себя поблагодарить ее за звонок, за заботу.

– А он что-нибудь говорил? Про меня?

Я закрыла глаза. Сколько раз мне еще предстоит убирать бардак за Джерейнтом?

– Нет, – ответила я. – Уж прости, но ты же знаешь, что он за человек.

– Сначала он был так заинтересован, – сказала она.

– Просто увлекся чем-то новым. Ничего личного. – Я хотела добавить, что он всегда так делает, но вовремя сдержалась. Я старалась не быть жестокой.

– Но зачем он просил меня приехать, если не хотел со мной быть?

Потому что это Джерейнт, хотела сказать я. Он всегда работал с высоким КПД. Он затрачивал ровно столько энергии – не больше и не меньше, – сколько требовалось, чтобы добиться желаемого результата. Когда его внимание было чем-то поглощено, он не мог расходовать ее на все остальное.

– Не знаю, как объяснить, но это было логическое решение. Он, видимо, решил, что будет удобнее, если ты будешь жить здесь, и ему не придется тратить время и силы, чтобы к тебе ездить.

– Твой брат – социопат, – сказала Катя.

– Да нет, он просто занят, – я пыталась его оправдать, хотя была полностью с ней согласна.

В трубке захлюпало. Катя плакала, и темная сторона моей души была довольна. В том смысле, что этот мучительный разговор почти закончился.

– Мне правда жаль, – сказала я, стараясь казаться нормальным, неравнодушным человеком. – Он всегда так себя вел, и, честное слово, ты ему нравилась. Он не хотел причинять тебе боль.

– Он ничего не ел! – воскликнула она, и я отчетливо услышала, как она заламывает руки. – Мне просто нужно было кому-то об этом сказать. Он недостоин моей помощи, но…

– Спасибо, – снова ответила я, – обещаю, что разберусь с этим.

Но я не стала. Я позвонила, он не ответил. Я решила к нему не ездить. Отправила несколько сообщений, получила лаконичный ответ: Работаю. Устал.

Как я уже говорила, когда Джерейнт не хотел общаться, ничто в мире не могло его заставить. Во всяком случае, так я себе сказала и тоже с головой ушла в работу.

Грейс

Стоял декабрь, и мороз рисовал узоры на окнах комнат медсестер. Грейс не замечала этих узоров, потому что дошла до такой степени усталости, что почти не ощущала себя живой.

Поздно вечером она падала в кровать. Ноги горели огнем, а все тело уже спало. Оно просыпалось, лишь когда утренняя медсестра трясла ее за плечо и кричала в лицо: сестра, ты опоздаешь на завтрак!

Вспоминая прошедшие три месяца, Грейс не понимала, что мешало ей просто отмахнуться, отказаться покидать колючее тепло кровати. Привычное послушание, должно быть. Ей всегда говорили, что делать – дома, в школе, – и этот навык глубоко укоренился. Привычка подчиняться заставляла ее тело принимать вертикальное положение, заставляла гудящие ноги опускаться на холодный пол. И все же она удивлялась, как могла все это вытерпеть. Глаза болели от усталости, когда день еще не начался – в них скопилась усталость прошедших дней. Она стояла у раковины и наполняла водой судна, или толкала тележку с чаем по палате, или полоскала в прачечной простыни, или выполняла любую другую, такую же грубую, собачью работу, какую полагалось выполнять санитарке, низшей из низших, и чувствовала, что в любую секунду может упасть замертво. Но не падала.

Быстро, как только могла, Грейс шла в женскую палату. На ходу пристегивала манжеты – онемевшие пальцы с трудом нащупывали маленькие пуговицы. Многие новички ненавидели эти манжеты, жаловались – конечно, очень тихо. Эви как раз прошлой ночью закатила целую тираду. Как глупо целый день пристегивать их и отстегивать! Какие они вообще нелепые! Да это просто непрактично, сказала она, дерзко затянувшись сигаретой, хотя курить в спальнях было строго запрещено. Как и многое другое.

Но Грейс манжеты нравились. Без них она была просто девушкой в платье. По локти в мыльной воде, делающей все не так, совсем как дома. Пристегнув манжеты, она казалась себе совсем другой. За прошедшие месяцы Грейс привыкла к пациентам, к их телам. Она не только мыла полы и каркасы кроватей, билась над грязными простынями и нарезала бесконечные куски хлеба. Она ставила припарки на грудь пациентам, мыла им спину, мазала кремом, чтобы не было пролежней. Когда мужчина, годившийся ей в дедушки, попросил посмотреть, что с его «этим – ну ты поняла», она даже не покраснела.

– Ужас как зудит, – сказал он. У него был сильный шотландский акцент, который Грейс, как ни пыталась, понимала с трудом. Барнс даже не пыталась – качала головой и говорила: уж простите, ни слова не разберу. Его лицо было изрыто оспой, красные глаза, ничего не видя, смотрели перед собой, когда он отодвигал простыни. Грейс посмотрела на «это», заботливо укутанное ватой, и на минуту устало подумала, что согласилась бы поменяться местами даже с частью мужского тела. Вата казалась раем; она внезапно поняла, почему на картинках всегда изображают пушистые белые облачка. Мягкие, пышные облачка, чтобы отдыхать, чтобы блаженно спать…

– Сестра! – мужчина, которого звали не Джок, хотя все называли его именно так, смотрел обеспокоенно, и Грейс поняла, что ее молчание неверно истолковали.

– Все в порядке, Джок, – сказала она.

Он поправил простыни, чуть дернувшись, когда они коснулись зудящего места. Грейс уперлась руками в бедра.

– Сильно чешется?

Джок молча кивнул.

– Я скажу сестре, пусть посмотрит. – Грейс повернулась и ушла.

Но времени смотреть на «это» ни у кого не было – с минуты на минуту начинался обход, и суматоха, предшествовавшая появлению врача, была в самом разгаре. Шкафчики, которые только утром протерли от пыли, вновь протирали от пыли, кровати поправляли, простыни и одеяла натягивали так туго, что пациенты едва могли дышать, не то что двигаться. Дежурная сестра с усиленной яростью выкрикивала распоряжения, вплоть до того момента, когда появлялся великий человек. Тогда ее голос становился медовым, и манжеты, конечно, тоже были пристегнуты.

– Простите, нет времени, Джок, – сказала Грейс, укрывая его и стараясь, чтобы простыня прилегала как можно менее плотно.

– Сестра! – голос дежурной медсестры, резкий, как наждачная бумага, прозвучал тревожно близко, и Грейс обернулась к ней. – Надеюсь, миски и бутылки в надежном месте?

– Да, сестра, – сказала Грейс.

– Я не потерплю неопрятности, – начала сестра, но прежде чем она успела перечислить, чего еще не потерпит, сопроводив унылым перечнем недоработок со стороны Грейс, в коридоре эхом зазвучали шаги. Выпрямившись во весь рост, медсестра пошла к двери.

– Волосы, – шепнула Барнс. Волосы Грейс имели привычку ее не слушаться. Она была обречена постоянно убирать под шапочку выбившиеся пряди. Едва она успела привести себя в порядок, дверь распахнулась, и вошел доктор Палмер.

Как всегда, за ним следовала торопливая свита студентов и медсестер. Когда он шагал по палате, останавливаясь у каждой кровати и верша суд, Грейс, впившись ногтями в ладони, молилась, чтобы он остался доволен. Любая критика по поводу палаты рассматривалась как прямое обвинение в адрес дежурной медсестры и ее способности поддерживать порядок на своей территории. Когда она находила корень зла – преступницей, вне сомнения, оказывалась младшая помощница – виноватую на следующее утро вызывали в кабинет главной медсестры.

Остановившись у кровати Джока, доктор Палмер чуть наклонил голову, стал внимательно слушать. Джок подробно рассказывал, и у Грейс возникло скверное чувство, что он жалуется на «это». Задержав дыхание, она напряженно пыталась разобрать, о чем говорят на другом конце палаты. Интонация Джока то повышалась, то понижалась. Он говорил робко и почтительно, как все пациенты с врачом, но все равно, вполне возможно, жаловался. Наконец дежурная медсестра откинула простыни, и Палмер нагнулся, вновь наклонив голову, будто оценивая произведение искусства или стейк, который собирался съесть на ужин.

Джок указал на Грейс, и струйка пота потекла у нее по шее. Когда процессия дошла до нее, она почувствовала, что сейчас упадет в обморок. На время обхода вся работа прекращалась, поэтому она не могла ничем себя занять. Не могла спрятаться в ванной или в прачечной.

– А, – сказал доктор Палмер, – сестра Кемп, не так ли?

– Да, доктор, – чуть слышно прошептала Грейс.

– Смажьте пациента суспензией оксида цинка, – и он подмигнул ей. Так быстро, что Грейс решила, будто это ей показалось. Ни один врач не стал бы вести себя на работе так вульгарно. Тем более не во время обхода, когда дежурная сестра по его левую руку была явно намерена немедленно кого-нибудь придушить.

– Ох, – сказала Барнс, когда процессия удалилась, а дежурная сестра, устав от крика, отправилась в свою комнату, чтобы выпить чая, и они остались одни в безопасности прачечной, – и красавчик же он.

– Доктор Палмер? – Грейс все еще мутило.

– Лучше бы ему, – Барнс обмахнула себя рукой, – в актеры пойти.

Плотная, краснолицая, Барнс уверяла, что от больничной жизни толстеет. Все время хлеб, и маргарин, и нехватка свежего воздуха. Грейс считала – хорошо быть крепкой, в теле. Среди них была медсестра по имени Дэвис, такая худая, что казалось, в любой момент переломится. Видя, как она поднимает пациента, все поневоле задерживали дыхание, ожидая, когда раздастся хруст и косточки ее птичьего запястья сломаются под давлением.

– Никогда не замечала, – сказала Грейс.

– О-о-о! Он шикарный, – прошептала Барнс. – А эти розовые губы… – и она хихикнула.

– Мне он не нравится, – заявила Грейс, и Барнс посмотрела на нее как на сумасшедшую. Можно подумать, ее мнение здесь что-то решало. Грейс сжала губы. Барнс, конечно, права. Не имеет никакого значения, нравится он Грейс или не нравится. Вообще, как подсказывал жизненный опыт, никогда не имело значения, что ей нравится или не нравится. Внезапно ей захотелось плакать, и она отвернулась, стала укладывать простыни в бельевой шкаф, надеясь, что Барнс не заметит ее красных глаз.

Грейс всегда была хорошей девочкой. Мама говорила, она спала как ангел и всегда улыбалась тем, кто заглядывал в ее кроватку. Она была хорошей девочкой и потом. Опрятно одевалась, умывалась утром и вечером. Говорила «пожалуйста» и «спасибо» и делала так, как ей велели. Она была хорошей, даже когда папин друг сделал с ней что-то нехорошее. Она была очень вежлива, хотя он был совсем невежлив, но вот незадача – ее одежда стала не такой опрятной, как всегда.

А потом, когда ее живот стал надуваться над поясом хлопковой юбочки, грудь под строгой блузочкой начала тянуть, а комбинация больно впиваться в тело, она вдруг перестала быть хорошей девочкой. Вот и все.

Хорошо быть медсестрой, думала Грейс, потому что медсестер все эти определения не касаются. Теперь она не была ни хорошей, ни плохой, она даже человеком не была. Она была медсестрой. Испуганная, сломленная, разбитая, она все же с радостью носила накрахмаленный кокон. Может быть, однажды она выберется из него женщиной. Леди. А может быть – скорее всего – навсегда останется сестрой Кемп, и это тоже хорошо.

Грейс хотелось стать похожей на сестру Гилберт. Она не вышла замуж, и, не будь она медсестрой, ее считали бы старой девой. Ее жалели бы. Но поскольку она была сестрой Гилберт, она стояла выше всего этого. Она достигла другого уровня. Она так хорошо выполняла свою работу, была так талантлива и опытна, что даже врачи, склонив умные головы, прислушивались к ее словам. Они имели вес, как если бы сестра Гилберт была мужчиной.

Грейс во всем подражала сестре, старалась так же грациозно двигаться по палате. Сестра ходила очень быстро, но никогда не спешила. Она двигалась плавно, словно вместо неуклюжих рук и ног у нее были колеса. Выражение ее лица было умиротворенным, как у монахини, которую ничто в этом смертном мире не удивит и не потревожит. Грейс наблюдала, как она разговаривает с людьми, и старалась перенять ее мягкий, но повелительный тон. Она готовилась к экзаменам и внимательно слушала лекции, невзирая на немыслимую усталость и все попытки Эви ее отвлечь. Она, сестра Кемп, станет медсестрой. Она будет так упорно работать, что никто никогда больше в ней не разочаруется.

Мина

Сжимая в руке мобильник, я умоляла его зазвонить. Если Джерейнт возьмет трубку и скажет: «Да» или, что вероятнее, «Блин, да хватит мне названивать, я занят», я смогу расслабиться и сосредоточиться на том, что, по словам Марка (которые меня бесят), гораздо важнее – на выздоровлении.

Если совсем честно, доктор Адамс говорил мне то же самое, но бесил гораздо меньше – хотя бы потому, что у него было медицинское образование. Составляя расписание сеансов гидротерапии, он сказал, что еще, пожалуй, нужна психотерапия, чтобы помочь мне справиться с последствиями травмы. Комплексный подход к выздоровлению, как он заявил. Я посмотрела на него ничего не выражающим взглядом и сказала:

– Никакой травмы у меня нет. Я просто ничего не помню.

Он, в свою очередь, взглянул на меня очень выразительно и уверенно ответил:

– Так надо. Точка.

Я закрыла глаза и попыталась – в который раз – вспомнить катастрофу. Невозможно было поверить, что я могла забыть о чем-то таком глобальном. К тому же мне даже из упрямства хотелось доказать, что доктор Адамс ошибается.

Воспоминания были сияющими нитями в темноте. Я надеялась, они укажут мне дорогу, каждая нить вела к следующей, как будто я изучала головоломку в сборнике логических задач, и порой мне удавалось прийти к образу или сценке. К воспоминаниям о прошлом или о моем характере, к обрывкам знаний. Я старалась терпеливо идти по этим нитям. Если натягивала слишком сильно, чтобы притянуть воспоминание поближе, они просто обрывались.

Вбежала медсестра, откинула занавески и оставила полуоткрытыми, так что я поняла – теперь от меня долго не отстанут. Потом добавила поводов для беспокойства, сняв с ноги гипс, а вместе с ним, судя по ощущениям, слой кожи.

– С виду ничего, – она погрозила мне пальчиком, как ребенку, – только не чесаться!

Я удержалась от грубого ответа и изо всех сил постаралась не думать, что случилось с моей ногой и какие на ней шрамы. Конечно, я никогда не была чересчур самовлюбленной, но мне не хотелось видеть во взглядах отвращение или, того хуже, сочувствие каждый раз, как я прихожу куда-то в юбке.

– Можно закрыть занавески? – попросила я, когда она уже собралась уходить.

– Зачем закрываться от чудесного солнышка? – сказала она, и мне захотелось запустить чем-нибудь ей в спину.

Вдоволь повизжать во весь голос мне не дали. Вернулась моя галлюцинация.

Она склонилась над кроватью, разглядывая мои ожоги и открывая превосходный вид на накрахмаленную шапочку. Видела даже шпильки, приколотые по краям. Натянув одеяло на ноги, я посмотрела на нее, задумавшись, что глупее: злиться на плод моего воображения или на персонал больницы, существующий на самом деле.

Она поджала губы и потянулась к одеялу, будто хотела его поднять. Я напряглась, не уверенная, смогу ли справиться с призрачной рукой, трогающей ткань, но она внезапно остановилась и улыбнулась мне. Она была такой хорошенькой. Я даже забыла, что она – галлюцинация. Выражение ее лица было таким добрым, таким настоящим. Я ощутила во всем теле спокойствие, от которого захотелось спать.

Она вынула что-то из нагрудного кармана фартука и положила на простыню. Это оказался маленький металлический паровозик, выкрашенный облупившейся красной краской, и я видела его так ясно, что не могла поверить в его иллюзорность. Она ободряюще улыбнулась мне, держа игрушку в руке, будто хотела, чтобы я его взяла. Я протянула палец, чтобы коснуться паровозика, и видение исчезло.

В комнате никого не было. Я почувствовала себя брошенной и постаралась отогнать это ощущение. Паровозик вызвал во мне воспоминание о том, как мы с Марком ходили за покупками перед Рождеством. Как, стоя в детском отделе гипермаркета «Джон Льюис», я изо всех сил делала вид, что мне не все равно, какие подарки он выберет племянникам и племянницам. Я вздрогнула, вспомнив, как бесцеремонно отвечала ему, когда он показывал мне игрушки и книжки и спрашивал совета.

Потом мы отправились в паб, чтобы освежиться, и Марк снова начал донимать меня вопросами о моей семье. Мы, конечно, поссорились, когда я отказалась удовлетворять его любопытство.

– Все равно выясню, – сказал он тогда. Его лицо было красным от злости и высокой температуры в пабе. – Не такая уж ты загадочная, какой хочешь показаться.

От его слов меня затошнило. И тогда, и теперь. Я не хотела казаться загадочной. Не играла в игры. Просто мне казалось, что надежнее, если все будет на своих местах: работа, личная жизнь, семья. Я постаралась вспомнить Пат, Дилана, Джерейнта. Вспомнить, когда мы последний раз были все вместе. Каждый раз, когда я пыталась представить нас как целое, память уносила меня в далекое Рождество, в которое нам с Джерейнтом достались в подарок колючие аранские свитера. Или в пасхальный день, когда Пат спрятала в саду шоколадные яйца, чтобы мы их нашли, но перестаралась, а погода выдалась не по сезону теплой, так что после долгих поисков мы обнаружили только бесформенные сгустки растаявшего шоколада.

Воспоминания о том, что было после того, как я покинула дом, так и не вернулись. Конечно, я общалась с семьей, приходила в гости, писала сообщения, но ничего этого так и не всплыло. Я вспомнила университет, друзей, съемные квартиры. Все новые и волнующие впечатления. Возможно, дело было в эгоизме, свойственном юности. Семья теряет свое значение, стоит вырваться из гнезда и расправить крылья в надежде полететь.

Еще хуже оказалось то, что я не особенно хорошо помнила период после окончания института. Скажем, день рождения в прошлом году. Или поиски работы, которые привели меня в отделение радиологии. Вместо воспоминаний об этом были пугающие пробелы.

Я решила отталкиваться от того, что знала. Мне двадцать девять, я защитила диссертацию в Королевском колледже Лондона, и стало быть, работаю в больнице уже три или четыре года. Парвин вписала в мой новый мобильный свой номер, и я отправила ей сообщение.

– Сколько я уже занимаюсь радиологией?

Мне показалось, так будет хорошо. Дальновидно. Ответ пришел быстро:

– 3 года. Тебе скучно?

Я ответила:

– Да. Очень.

Новое сообщение:

– Мне тоже. Ты хоть в кровати лежишь.

Я улыбнулась. Видимо, мне нужно было пережить автокатастрофу и кому, чтобы научиться дружить. Я знала, что никогда не искала легких путей, но даже мне пришлось признать, что такой способ – довольно рискованный. И все же я была благодарна.

Когда пришел Марк, я спросила, как дела на работе. Мне хотелось рассказать ему о Парвин, похвастаться новыми социальными навыками, но стоило ему появиться, я вновь замкнулась в себе. Неважно, каким хорошим было мое настроение. Рядом с Марком оно неудержимо портилось. Мне нравилось думать о нем, но когда я его видела, не могла избавиться от напряжения и чувства, будто у нас с ним что-то не так.

Он рассказал, как прошел его день, и я воспользовалась минутной паузой, чтобы попросить:

– Ты не мог бы принести сюда мой ноутбук?

Марк нахмурился.

– Зачем?

– Так, вообще. Ну сам понимаешь, почта, интернет.

Он покачал головой.

– Мне не нравится эта идея. Если тебе скучно, могу принести книг. Или журналов, хочешь?

– Нет, спасибо, – прошипела я сквозь сжатые зубы. – Почему тебе не нравится эта идея?

– Не хочу тебя волновать.

– Я не буду волноваться, – сказала я, постаравшись разжать кулаки. – Я просто хочу немного нормальной жизни.

– Если для тебя это так важно, поговорю с врачом.

Его снисходительно-заботливый тон вызвал во мне новую волну раздражения. Но я заставила себя улыбнуться.

– Здорово, спасибо.

– А пока, – Марк снова приободрился, – как насчет сыграть в домино?

На следующий день, после того как он вновь навестил меня – безо всякого ноутбука! – пришел доктор Адамс. Кровати были скрыты за занавесками, создавая ощущение маленьких спален, и во всем этом я почувствовала странную интимность. Опустившись на стул, он провел рукой по волосам.

– Да уж, день выдался дерьмовый.

Настроение резко поползло вверх. Было неописуемо приятно, что со мной разговаривают как с нормальным человеком, а не как с пациентом.

– Смена тяжелая?

Он покачал головой.

– Смена-то нормальная, собрание, мать его, идиотское, – он откинулся на стуле, прижался головой к высокой спинке. – Господи, ненавижу СМ.

Эти слова что-то напомнили. Парвин и Пола, которые жалуются на СМ – старших менеджеров – расшифровывают аббревиатуру как «садо-мазо» и делают вид, будто щелкают плеткой. Пол хохочет, разинув рот, показывая кривые нижние зубы.

Доктор Адамс взглянул на меня.

– Старших менеджеров. Куча… – он осекся, щеки залились краской. – Черт возьми. Простите. Не обращайте на меня внимания.

– Да все нормально, не стесняйтесь, – сказала я. – Думаете, я не помню проблем с ними? Увы, даже кома бессильна стереть эти воспоминания.

– Думаю, они в любом отделении такие. Да, я понимаю, у них тяжелая работа, им нужно распределять бюджет и все прочее. Но нельзя же быть такими…

– Засранцами, – подсказала я, очень кстати упустив из вида, что спала со своим руководителем больше года.

Доктор Адамс улыбнулся и начал рассказывать мне о собрании. Пока он говорил, случилось нечто странное: я начала вспоминать прежнюю жизнь. Увидела, как Пол каждую пятницу покупает датскую сдобу и медленно ест прямо за столом, разбрасывая повсюду белые крошки, как снежинки. Увидела, как после работы выпиваю с девушкой, работавшей со мной несколько месяцев, как в бар вваливается Марк, сидит с нами за столиком и ворчит без остановки. Мне не удалось вспомнить, почему он так сделал, поссорились ли мы в тот день, но чувство неловкости вспыхнуло во мне с такой силой, что я покраснела.

Отогнав воспоминания, я постаралась сосредоточиться на словах доктора Адамса. Вскоре детали рассказа стали находить одна на другую, поэтому я просто лежала и наслаждалась, слушая его голос.

– Простите, – сказал он. – Не нужно было грузить вас своими проблемами. Это скучно. Как ваши дела? Вам получше?

Я открыла глаза.

– Все нормально. Только скучно и грустно. Но такой уж удел пациентов. По крайней мере я избавлена от собраний.

– Видите, во всем свои плюсы.

– Если они вас доконают, помните, что всегда можно попасть в катастрофу.

Он внезапно встревожился.

– Вы что-нибудь вспомнили?

– Ничего интересного, – ответила я. – Вообще я тут с ума схожу.

Доктор Адамс встревожился еще больше, и я осознала, что меня неправильно поняли.

– Не в том смысле, в каком вы подумали. И не в том, что нуждаюсь в успокоительных. Схожу с ума от скуки. Надоело до смерти тут валяться.

– Принести вам еще книг?

Я посмотрела на стопку, возвышавшуюся на столике, и покачала головой.

– У меня тут созрел один проект. Само собой, я скучаю по работе, и мне надо что-то делать. Я попросила Марка принести мой ноутбук, и он обещал поговорить с вами.

Доктор Адамс покачал головой.

– Пока не говорил.

– Он боится, я перенапрягусь, еще больше подорву здоровье.

– Не думаю, – сказал доктор Адамс. – А что за проект?

Я отчего-то смутилась. Глупо, конечно, учитывая, что мужчина рядом наверняка видел меня голой, – мысль, от которой лучше не стало.

– Мина?

– Я хочу изучить историю этой больницы. Знаю, звучит нелепо, но я не могу поверить, как мало о ней знаю. Я приходила сюда каждый день несколько лет подряд, теперь я здесь лежу, и мне стало очень интересно.

Еще мне нужно было выяснить, существовала ли на самом деле медсестра в старомодной униформе, которую я по-прежнему видела.

– Историю больницы. – Судя по всему, он не поверил ни единому слову. Должно быть, решил, что ноутбук мне нужен, чтобы смотреть видео с котятами, и я просто стесняюсь в этом признаться.

– Я так устала вспоминать о прошлом, что решила сосредоточиться на чем-то другом. Может быть, тогда все само собой встанет на место. Вы говорили, мне нужно расслабиться, и я пытаюсь, но я не могу расслабиться, ничего не делая. Понимаю, это звучит как парадокс…

– Неправда, – он указал на себя. – Классический перфекционист, по вашему приказанию прибыл.

Я улыбнулась.

– Я знаю, у вас много дел, но буду очень признательна, если вы все же предоставите мне ноутбук. Если вы попросите Парвин с работы, она может зайти ко мне домой и взять его, или…

– У вас ключи с собой? Буду рад вам его принести.

– Это так мило с вашей стороны! Я скажу Марку, что… – начала я, но он меня оборвал.

– Но при одном условии – вы перестанете называть меня доктором Адамсом.

– Я буду называть вас Господом Богом, если вы принесете мне ноутбук, – едва договорив, я снова покраснела.

Он улыбнулся медлительной, ленивой улыбкой, абсолютно неофициальной и очень привлекательной.

– Сойдет и просто Стивен.

– Стивен, – повторила я, радуясь, что голос не дрожит.

Когда он ушел, я долго вспоминала его улыбку и тоже улыбалась.

Стивен Адамс сдержал свое слово. На следующий день он пришел ко мне с ноутбуком, который я сразу же узнала, и большой книгой в мягкой обложке.

– История больницы, – сказал он, помахав ею. – В жизни бы не поверил, что кто-то станет тратить время на описание вот этого всего, но главное, вам пригодится, – открыв книгу на первой странице, он нахмурился. – Еще и самиздат. Сейчас окажется, этот кто-то зря потратил и ваше время.

– И дерево, – добавила я, взяв книгу, – не забывайте про дерево.

Книга была толстой, и я увидела явный признак того, что в ней есть фотографии: плотные страницы, серые по краям.

– Я думал о ваших словах, – сказал он. – Принес несколько бумаг с вашей работы. Волноваться не о чем – пока вас нет, обо всем позаботятся, но я подумал, вам будет приятно увидеть что-то знакомое.

– Спасибо, – я была тронута. Он положил бумаги мне на стол, отодвинув в сторону стакан с компотом из черной смородины.

– Спасибо… – интонация пошла вверх. Он поднял брови, делая многозначительную паузу.

– Спасибо… большое?

– Стивен. Спасибо, Стивен.

– Не могу же я помнить такие подробности, – заметила я, указывая на свою голову. – Будьте снисходительны к коматознику.

– Вы уже давно не коматозник, – сказал Стивен, чуть заметно улыбнувшись. – Раз я совершил чудо, то вы – мой чудесный пациент.

– Очень мило, – ответила я. Руки чесались полистать бумаги, открыть новую книгу.

– Мне пора идти. – Стивен провел рукой по волосам, откинул челку с высоченного лба. – Зайду попозже, после смены, – поколебавшись, добавил: – Если хотите.

– Конечно, – сказала я, думая, много ли здесь фотографий, может ли такое случиться, что я увижу на групповом снимке медсестер свою таинственную подругу. Доказательство, что я не совсем свихнулась.

– Тогда до встречи.

Как только Стивен ушел, я открыла книгу и принялась листать. Меня всю трясло от волнения и надежды. Черно-белые снимки больницы и прилегающей территории, медсестры, врачи, люди в старомодных костюмах, сбившиеся в кучу. Я закрыла книгу и глаза, стараясь взять себя в руки, чтобы спокойно воспринимать новую информацию. Сейчас же мне хотелось захихикать, захлопать в ладоши, сделать еще что-нибудь совершенно неадекватное. Выплеснуть этот внезапный прилив энергии.

Я прижала к себе ноутбук, раскрыла, включила, наслаждаясь чувством нормальности, которое давали эти простые действия. Я поняла, что получила не только развлечение, но и ключ к прошлой жизни. Вдруг я раньше вела дневник?

Перед обедом (запеченная до мягкости брюква, нарезанная идеальными кружочками; на удивление съедобная говядина в горшочке; обезжиренный клубничный йогурт) ко мне заглянул Марк, очень довольный. Что уж там, он был просто на седьмом небе от счастья. Но я не смогла разделить его радости – стоило увидеть его в хорошем настроении, как мое собственное тут же испортилось. Я мрачно заканчивала свой обед, сосредоточившись, чтобы доесть все до последнего кусочка, и не смотрела на Марка.

– У меня хорошие новости, – сказал он, когда я поставила поднос на тумбочку.

– Можешь завтра принести что-нибудь вкусное? Надоела больничная еда! Умру за сочный бургер.

Марк был явно недоволен, что я его перебила, но во мне поднялся дух противоречия. Я понимала, что веду себя не лучшим образом, но не могла остановиться.

– Какой-нибудь поинтереснее, из бара-ресторана. Из стопроцентной говядины, с сыром и соусом, и жареной картошки тоже хочу. Хорошей, хрустящей. Помнишь, мы купили такую, с корочкой, в том магазине… как он назывался? – пока я говорила, у меня появилась новая причина нести всякую чушь. Теперь она призвана была не раздражать, а отвлекать Марка. Я боялась того, что он сейчас скажет.

Но Марк все же разглядел краешек моего лилового ноутбука, выглядывавший из ящика прикроватной тумбочки.

– Кто его притащил?

– Стивен, – сказала я. – Доктор Адамс.

– Ах, он уже Стивен? – лицо Марка скривилось. – О чем он думал, черт бы его побрал? Тебе надо отдыхать, а не работать. Как будто я тебя не знаю. Пусти тебя к компьютеру, ты будешь целыми днями за ним торчать, отвечать на письма, чтоб не отстать от жизни.

– Это я его попросила, – я чуть запнулась. – Думала, ты забыл.

– Естественно, я ничего не забыл. Я о тебе забочусь.

Я не понимала, почему Марк так злится, но мое сердце заколотилось. Все хорошо. Я в больнице. Судорожно вздохнув, я заставила себя вновь заговорить.

– Что такого…

– Ты уже им пользовалась?

– Если честно, нет. Не могу зайти на почту или открыть документы, – я улыбнулась, давая понять, как мало это для меня значит, показывая, что ни капли не расстроилась, что все равно иду на поправку. – Забыла пароль.

Марк молчал, по-видимому, раздумывая, смешно это или нет. Пауза затянулась. Меня не покидало чувство, будто я упустила что-то важное, но я не знала что, а спросить боялась. Наконец Марк улыбнулся. Его лицо стало спокойным, голос – теплым и ласковым, будто он и не приходил в ярость.

– Жалко. Придется подождать, прежде чем узнаешь последние новости.

Я тоже улыбнулась, радуясь, что инцидент исчерпан. Но сердце по-прежнему билось слишком часто, и к тому же начала раскалываться голова.

Марк поправил ноутбук. Теперь, когда уголок не выглядывал, я не чувствовала такой тесной связи с реальностью, но ничего не сказала. Без паролей от ноутбука все равно не было никакой пользы.

– Так вот, – сказал Марк, выпрямившись и сжав мою ладонь обеими руками, – новость. Я нашел для нас дом.

Его слова ничего для меня не значили. Я думала, меня выпишут и я вернусь домой. В свою квартиру. К лиловому дивану, который не помнила, и белым стенам.

– Тебе там понравится, – продолжал он, не глядя мне в глаза. Не знай я его так хорошо, я решила бы, что он нервничает. Выпустив мою руку, он полез в бумажную сумку, набитую, судя по всему, журналами и газетами, и вытащил оттуда несколько скрепленных степлером листков формата A4. Глянцевая бумага, контакты агентства по недвижимости.

Дом на обложке был прекрасен. С террасой. На улице, название которой я хорошо помнила. У дороги, по которой я бродила, с завистью глядя на высокие дома за аккуратными черными оградками. Большие окна в необычных рамках, со створками, дорогие входные двери, выкрашенные зеленой и красной краской «Фэрроу энд Болл». Кирпичная облицовка – кремового цвета, как положено в дорогих домах Брайтона; и, еще до того, как перелистнуть страницу и увидеть расположение, я знала, что моим глазам откроется узкая полоска голубого моря.

Это было прекрасно. Идеально. А цифра под картинкой – просто чудовищна.

– Я не могу себе такой позволить, – сказала я. Я не могла сказать «мы не можем себе такой позволить», потому что это прозвучало бы неуместно. Я не собиралась съезжаться с Марком, не говоря уже о том, чтобы покупать общий дом. Разве что у меня появится неограниченный запас почек, которые можно продавать и выплачивать ипотеку.

– Можем, – ответил Марк, выпрямив спину. – Вместе мы все можем.

– Хочешь сказать, ты можешь, – сказала я сухо, давая понять, что разговор окончен.

– Внутри он тоже ничего, посмотри. – Марк перелистнул брошюрку, лежавшую у меня на коленях, как мертвая чайка. – Просторный. Четыре спальни.

Сама того не желая, я стала просматривать страницы. Кухня с дорогой деревянной мебелью кремового цвета и огромной плитой. Большие окна и стеклянные двери, ведущие в сад, – как в моей квартире, во взрослой ее версии – в бесконечный сад, в отдалении которого виднелось что-то наподобие беседки. Спальня с красивым эркерным окном, откуда открывался вид на улицу. Высокие потолки, светлые стены, очаровательные карнизы… даже – я задержала дыхание – встроенные, мать их, камины. Да, мне хотелось этот дом. Еще бы не хотелось. Если бы я выиграла в лотерею, купила бы его, не задумываясь… Я столкнула каталог с колен на пол.

– Он правда классный, – сказал Марк, – и он стоит этих денег. Не могу дождаться, когда ты наконец увидишь его своими глазами. Я знаю, ты придешь в восторг. Мы будем в нем очень счастливы.

– Подожди-ка, – и тут меня наконец осенило. – Ты уже его купил!

– Пришлось, – сказал он. – Такая выгодная покупка, столько людей интересовалось! Мне повезло больше других. Я знаю Джона, агента, давным-давно. Еще со школы. Попросил его подобрать для меня что-нибудь, и вот он нашел этот дом. Ты была здесь, – он обвел рукой палату, – что мне оставалось?

– Ты выбирал нам дом, пока я была здесь. В больнице, – я пыталась поддерживать разговор, но слова получались бессмысленными. Он говорил о том, что купил дом за наличный расчет, что продал квартиру в Лондоне в прошлом году, что хотел выгодно вложить деньги, но вообще-то сумма не имеет значения, ведь это наш дом.

– Я хотел сделать тебе сюрприз.

Я хотела вмазать ему как следует.

– Поздравляю, – сказала я сухо, чтобы избежать насилия.

– Не хотел волновать тебя, беспокоить подробностями. Хотел только порадовать, – сказал Марк. – Пусть этот дом станет предлогом начать все сначала.

– А нам нужно начать все сначала? – в последнее время я начала кое-что вспоминать. До того, как произошла катастрофа, может быть, задолго до нее, я была очень несчастна. Я не могла сказать точно, был ли тому причиной Марк, но все, что чувствовала теперь, глядя на него, – раздражение и растерянность. Радостное облегчение узнавания прошло без следа, а то, что осталось, было никак не похоже на любовь. Хотя, вынуждена признать, в этом вопросе я не эксперт.

– Пожалуй, – Марк снова напрягся. Он взял меня за руку, стал поглаживать большим пальцем ладонь. По нервным окончаниям в другие части тела направился сигнал, и я почувствовала, как пробуждается либидо, открываются чувства. Внезапно мне захотелось ощутить вкус губ Марка и растущее во мне желание, вдохнуть аромат мужского тела, заглушающий запах антисептика и мой собственный, тяжелый запах болезни. Я же сказала – я не эксперт. Я подалась назад; отзеркалив мое движение, Марк подался вперед. Я наклонила голову, и наши губы встретились.

Я целовала его и целовала. Мне хотелось подольше удержать это ощущение, радостное покалывание где-то кроме спины, шеи и головы. Я вжималась губами в его губы, я хотела снова стать нормальным человеком. Вскоре у меня мучительно заболела спина, и пришлось снова лечь на подушки.

Лишь привычка стала причиной того, что я не завизжала от изумления. Женщина в белом фартуке стояла в нескольких шагах от Марка и смотрела ему в затылок с выражением глубокого отвращения на лице.

– Это значит – да? – поинтересовался Марк, явно довольный таким поворотом.

– Не знаю, – сказала я, отводя взгляд от привидения. – Поживем – увидим.

Он улыбнулся, давая понять – пусть я все еще изображаю упрямство, он уже победил.

– По крайней мере, честно.

– Расскажи, что у нас не так, – попросила я. Мне не хотелось снова ссориться, особенно так сразу после скандала из-за ноутбука, но нужно было выяснить. – Почему нам нужно начать все сначала?

Марк взял меня за руку, посмотрел в глаза. Было трудно не заглядывать ему через плечо, чтобы выяснить, здесь ли женщина, но я справилась.

– Ты всегда была слишком независимой.

Это походило на правду.

– Мне пришлось долго ждать, пока ты доверишься мне, впустишь в свою жизнь. Но я боролся, потому что знал – у нас с тобой впереди нечто особенное.

Я прижала язык к небу, чтобы ненароком не ухмыльнуться. Выражение «нечто особенное» вызывало во мне смех. Или нервную дрожь.

– Думаю, я тоже начал отстраняться, чтобы себя защитить. – Марк опустил глаза, словно этот разговор был для него слишком болезненным.

Я постаралась всем своим видом показать, что понимаю. Мне так хотелось чувствовать что-то, кроме отчуждения. Что со мной не так? Я всегда была такой бесчувственной.

– Ты хотела съехаться, но я отказывался. Прятался на своей территории. Мы часто ссорились, ты была недовольна, говорила, что я хочу от тебя уйти. – Он расстегнул молнию кожаной сумки, вынул стопку бумаг. – Ты искала для нас квартиру, но я не хотел об этом говорить. Прости меня. Я просто наказывал тебя за непослушание.

На бумагах были сведения о квартирах Брайтона. Двухкомнатных квартирах – я и не думала, что мне такие по карману. Я смотрела на фотографии, на фразы «газовое отопление», «двойные рамы», «парадный вход» и пыталась вспомнить все это. Должно быть, эти бумажки всучили мне страховые агенты, или я зарегистрировалась на каком-то сайте и меня завалили предложениями.

– У нас начались проблемы, но я был горд, чтобы признаться – я чувствую то же самое. – Марк наклонился вперед – ни дать ни взять образцовый влюбленный: нахмуренный лоб, блестящие глаза, тихий голос. По всем признакам он производил именно такое впечатление, но я не могла отделаться от мысли, что он просто играет роль. Теперь все казалось ненастоящим. И женщины в соседних кроватях, и медсестра, приходившая время от времени, чтобы мучить меня с помощью прибора для измерения давления, и человек, с которым я собиралась покупать общую квартиру.

– Я все понял, – сказал Марк и слабо улыбнулся. – Чуть не потеряв любовь всей своей жизни в автокатастрофе, начинаешь очень трезво смотреть на вещи. Я понял, что не хочу больше тратить время, бояться и обижаться, и решил – пусть этот дом покажет тебе, как я изменился.

Теперь все встало на свои места. Мои смешанные чувства к нему объяснялись тем, что мы долго ссорились. Я старалась убедить его в своей правоте и наконец убедила. Все проблемы решились. Меня выпишут из больницы, и я перееду с Марком в дом мечты. Я знала, нужно радоваться, и постаралась придать своему лицу соответствующее выражение. Не будь еще медсестры, которая топталась за спиной Марка и качала головой, мне бы это удалось.

– Скажи что-нибудь, – попросил он.

Хорошо бы мне было что сказать. Я попыталась подобрать слова, которые звучали бы к месту, убедительно, но не слишком прямо. Нужно было подумать.

– Скажи, что хочешь домой, – настаивал Марк. – В наш новый дом.

Я очень хотела домой. Я хотела оказаться в любой точке мира, кроме этой палаты. Я хотела, чтобы Марк по-настоящему улыбнулся, обрадовался этой перемене.

– Ну да, – сказала я и подавила в себе рвотный спазм. Медсестра покачала головой и пропала.

Грейс

Проснувшись на следующий день после того, как потеряла ребенка, она не сразу об этом вспомнила. Ощущение, будто все осталось как прежде, продлилось всего только долю секунды, и это было счастьем. Потом все вернулось, и она осознала, что дрожавшая в ней жизнь оборвалась. Она знала, надо радоваться. Мать радовалась.

– Вот и хорошо, – повторяла она снова и снова, вытирая кровь. Грейс знала, ее вряд ли положат в больницу, но она надеялась, мать хотя бы вызовет врача. Но та отказалась. Покачала головой, будто Грейс просила о невозможном.

– Мы не можем себе этого позволить, – сказала она, и Грейс поняла – она имеет в виду совсем не деньги. – Миссис Льюис тебя посмотрит. Молчи.

Когда пришла миссис Льюис и все это увидела, она поджала побледневшие губы, но засучила рукава и принялась за работу. После того как осмотрела все, что надо, ощупала живот Грейс. От ее внимания не укрылся синевато-багровый кровоподтек в том месте, куда ударил ботинок, но она ничего не сказала.

Грейс закрыла глаза и почувствовала, как текут слезы, сбегают по щекам. Она понимала, что разозлила отца, заставила его потерять над собой контроль. Она понимала, что уже не та хорошая девочка, какой была раньше, что чуть было не навлекла на их семью немыслимый позор. Она понимала – не соверши она такую глупость, он и пальцем бы ее не тронул. За дисциплину всегда отвечала мать. Пощечины, шлепки, грубые слова. Грейс понимала – если такое повторится, он ее убьет.

Она легко отделалась: ребенка, который мог разрушить ее жизнь, уже не было. Все, что от него осталось, убрала хмурая миссис Льюис. Это был еще не ребенок. Миссис Льюис шепнула, что это только зародыш, только зачаток ребенка, совсем не живой малыш. Не о чем грустить.

– Легко отделалась, моя девочка, – сказала она, заворачивая его в старое полотенце и газетный лист. – Сотвори моя такое, отправилась бы в работный дом.

Грейс понимала, что работный дом хуже смерти, но еще понимала – это не ее удел. Не в такой семье. Не там, где важен статус. Она не поверила миссис Льюис. Не поверила и тому, что легко отделалась. Пусть она не хотела, чтобы в ней зарождалась жизнь, но она чувствовала эту жизнь. Никогда не злилась на крошечное существо, представляла, как оно плавает и ворочается в ней, будто маленькая рыбка.

А теперь, глядя в белый потолок, Грейс понимала – ее жизнь уже разрушена, и ничего нельзя исправить. Отец ушел на работу, она слышала, как хлопнула входная дверь. Она понимала: он вернется домой, они сядут за обеденный стол как ни в чем не бывало. Может быть, сегодня ей позволят остаться в постели, но завтра – точно нет. Симулянтов в этом доме не терпели.

Что-то в ней оборвалось, понимала Грейс с ясностью, рожденной из боли и страха. Что-то сломалось, и это никогда не починить.

Ее воспитывали как будущую жену и мать. Ее собственная мать скрывала подробности, но Грейс чувствовала: когда она станет старше, случится что-то еще. Она выйдет замуж в девятнадцать или двадцать, через год после свадьбы родит первенца… но то, что было между, оставалось загадкой. Наверное, это было как-то связано с любовью, но Грейс не особенно этому верила. Она знала несколько семейных людей, в том числе свою двоюродную сестру Мэри, которая вряд ли много понимала в любви, зато производила детей с предсказуемой регулярностью. Волосы Мэри были уложены в унылую плошку, которую, казалось, подстригал ее муж тупыми ножницами, губы она красила ярко-розовой помадой, блестевшей на выступающих передних зубах, когда она говорила. В их доме не было ничего похожего на любовь. Много грязи. Много шума. Бесконечные пеленки на очереди в стирку и круги под глазами Мэри, с каждым годом становившиеся все темнее.

Грейс так боялась, что ее заставят иметь дело с роженицами и новорожденными, что предпочла вообще забыть о существовании родильной и детской палат. Ее мозг сам собой впадал в ступор, когда она слышала слова «послеродовой» или «грудное вскармливание». Лекции по акушерству, которые остальные называли «уроками повитух», прошли как в тумане, но, если честно, большинство лекций она воспринимала именно так. Они проходили в бесценные часы, свободные от дежурств, и трудно было не уснуть, не то что воспринимать информацию.

Теперь Грейс смотрела на отпечатанный лист, на крошечные черные буквы, прыгавшие перед глазами, и больше всего на свете хотела, чтобы график дежурств оказался неправильным. Чтобы на самом деле ее отправили в палату к мужчинам или в хирургическую, да даже в инфекционную. Куда угодно.

– Не свезло, – сказала Барнс, заглянув ей через плечо. – Дежурная сестра там просто ужасная.

Настроение Грейс стало еще хуже.

– В каком плане?

Некоторые сестры были помешаны на чистоте, многие кричали, но хуже всего были те, что тихонько кружили рядом, надеясь поймать санитарку за каким-нибудь непристойным занятием: едой или отдыхом.

– Жуткая, – ответила Барнс и наигранно содрогнулась.

Детская палата располагалась в недавно построенном новом крыле. Свежевыкрашенные стены блестели, пол был застелен новым линолеумом, который какой-то умник выложил узором. Большая часть пола была серой в крапинку, но с краю простиралась широкая черная дорожка, не доходившая до кроватей футов на шесть. Сестра Харрис покачала головой, увидев Грейс.

– Молодежь все развязнее. Поправь шапочку, сестра.

– Да, сестра. – Грейс опустила глаза в знак почтения, но это, судя по всему, только больше разозлило сестру Харрис.

– Смотри в глаза, когда с тобой говорят.

Грейс расправила грудь и стала смотреть в точку между шапочкой и лбом сестры.

– Начни с мытья пола. И смотри, чтоб никто не наступал на черное. Следы остаются.

– Хорошо, сестра.

Сбоку от палаты располагалась комната рожениц; сейчас там ввиду эпидемии держали больных полиомиелитом. Жуткий черный линолеум был и там, но Грейс все равно была счастлива, что не пришлось иметь дела с младенцами. Стоя на четвереньках, она драила черный линолеум, стараясь, чтобы он засиял. Сестра Харрис уже отказалась мыть его там, где ребенок имел неосторожность на него наступить, заявив, что он все равно протерся. Грейс хотела спросить, как они предполагали обходить дорожку, идущую через всю палату, которую в любом случае придется пересекать, чтобы подойти к кровати пациента. Не говоря уже о том, как больные дети должны были через нее перепрыгивать.

– Дети должны лежать в кровати. Кто достаточно здоров, чтобы встать с кровати, достаточно здоров, чтобы идти домой.

– Сестра, – позвал ее детский голос, тонкий и дрожащий.

– Я мою полы, – ответила Грейс. – Сейчас подойду.

Поднявшись, она потерла рукой поясницу и посмотрела на мальчика. У него был детский паралич, одна рука загипсована и поддерживалась скобками. Предполагалось, что такая конструкция ему поможет. Грейс старалась не думать об этом, но порой у нее возникало подозрение, что врачи придумывают методы лечения на ходу.

– Вы не могли бы передать мне паровозик? – мальчик, Билли, показал на простыню в ногах кровати. – Он от меня уехал.

Грейс подала ему маленькую игрушку из металла. Когда-то паровозик был красным, но теперь большая часть краски слезла. Билли поднес его к глазам, погладил большим пальцем и улыбнулся.

– Спасибо.

– У тебя прекрасные манеры, – сказала Грейс. Больница изменила ее представление о том, как говорят люди. Как могут говорить даже маленькие дети.

– Мама говорит, они мне пригодятся, – ответил Билли, – раз у меня не будет ног. То есть раз я не смогу ходить.

– Ну, не будем торопиться с выводами.

Лицо Билли изменило выражение, и Грейс испугалась – вдруг сказала что-нибудь не так? – но мальчик прошептал:

– Она идет!

Грейс успела снова припасть к полу, прежде чем сестра Харрис прошла мимо. Когда она устраивала основательную головомойку маленькому пациенту на другом конце палаты, Грейс встала и поправила подушки Билли.

– Удобно?

– Да, спасибо, – ответил он и протянул ей паровозик. – Хотите покатать?

– Буду рада. – Грейс взяла паровозик и аккуратно проехалась им по холмам колен мальчика, чувствуя неловкость. Она совсем отвыкла. Не только играть, но и быть живым человеком.

– А когда посещение? – Билли забрал паровозик и обращался к нему, не глядя на Грейс.

– В три часа. Уже скоро, – она собиралась спросить, придут ли его родители, но не стала. Вдруг не придут?

– Может, мама сегодня заглянет. Обещала пораньше закончить.

– Это хорошо. Скрести пальцы.

Билли с серьезным выражением лица скрестил пальцы, показал Грейс. Она тоже скрестила.

– Вот где ты прячешься, – голос доктора Палмера был как ушат холодной воды. Грейс с трудом удержалась, чтобы в буквальном смысле не подпрыгнуть, но ужасное чувство, что он заметил, как она дернулась, не прошло.

Задвинув ширму, он подошел слишком близко, так что Грейс вынуждена была прижаться к стене.

– Я просто говорила с Билли, – сказала она, стараясь переключить его внимание на ребенка. Но Палмер, казалось, не видел никого, кроме нее. Он прислонил ладонь к стене, будто просто хотел немного отдохнуть, но что-то в этом жесте испугало Грейс.

– Лишь бы ничего не делать. Знаю я вас, молодых медсестричек.

Грейс не смогла ответить. От страха ее затошнило. Его рука метнулась вверх, как рыба, и поправила ей шапочку.

– Вот-вот свалится, – его голос был мягким. Почти игривым.

Грейс замерла. Лоб жгло там, где его коснулись пальцы Палмера.

– Хоть не шумишь, и то хорошо, – доктор Палмер улыбался, как будто шутил. Но Грейс поняла – это не шутка.

– Доктор Палмер, – ширма отодвинулась, и появилась сестра Харрис. Грейс почувствовала, как упало сердце, хотя не сделала ничего плохого. Но как бы она ни боялась дежурной сестры, все же в ее присутствии ей стало легче. Она ощутила, что спасена.

На мальчика в кровати Грейс взглянуть не посмела. Подумала, что не выдержит выражения его лица. Как он на нее посмотрит – с ужасом или отвращением?

– Не давайте сестре Кемп вас отвлекать, – сказала доктору сестра Харрис. – Трем пациентам нужны льняные обертывания, и, если она будет продолжать в том же духе, ей придется задержаться, чтобы все успеть. Не так ли, сестра?

– Да, сестра. Спасибо, сестра.

– Потом можешь идти на обед, хотя, конечно, мне нужна помощь даже такой тупицы, как ты.

– Да, сестра. Спасибо, сестра. – Идя к пациентам, Грейс чувствовала, будто избежала чего-то страшного, хотя не могла понять чего. Ясно было лишь одно: впредь надо быть осторожнее. Потом, на полпути к выходу, она осознала, что все еще сжимает в руке игрушку Билли, и напомнила себе потом ее вернуть. Металлические края паровозика впились ей в руку, оставив глубокие красные отметины.

Мина

После того, как принесла мне мобильник, Парвин навестила меня еще несколько раз и всегда держалась очень приветливо, будто мы в самом деле дружили.

– Пришла посмотреть, как там мой телефончик. Не обижаешь мальчика?

– Мальчика? – Я с трудом села, и Парвин подоткнула подушку мне под спину, продолжая рассуждать о половой принадлежности гаджетов.

– Все мобильники – мальчики. Айподы – девочки. Насчет планшетов не уверена.

Мне нравилось с ней общаться. Она была посланником внешнего мира. Я обожала, когда она рассказывала о том, как идут дела на работе. Иногда она упоминала человека и событие, и мне приходилось напрячь память, но в конце концов я понимала, о ком или о чем речь. Это давало надежду на будущее. Надежду, что я смогу вернуться к прежней жизни.

В которой кое-что обещало измениться. Например, у меня появится подруга. Парвин обсуждала со мной рестораны и бары, куда можно пойти, когда я поправлюсь, мы планировали пикники на пляже и курсы йоги. Мне казалось, она говорит об этом из вежливости и ничего этого никогда не случится. Может быть, даст о себе знать моя прежняя привычка к уединению. Но все же болтать об этом было приятно. Я мечтала попробовать новую жизнь на вкус.

Единственное, что меня смущало, – Марк. Я не хотела говорить о нем, поскольку по-прежнему испытывала к нему противоречивые чувства, но когда поняла, что Парвин не одобряет наших отношений, почувствовала себя к нему ближе, ощутила привязанность.

Парвин принесла чай и шоколадные кексы из кафе на первом этаже. Сняв пластиковую крышку, я прихлебывала обжигающую жидкость предельной крепости и предельной температуры. Пальцы жгло даже сквозь бумажную обертку, но и это было прекрасно. Я не могла поверить, что однажды все это станет обыденностью, что я буду сама готовить себе чай на собственной кухне. На новой кухне, мысленно поправила я себя.

– Не могу дождаться, когда выберусь отсюда.

– Примерно знаешь когда?

– Не говорят. Тянут резину, – сказала я. – Надеюсь, скоро.

– Скажешь мне. Я тебя подвезу.

Я вновь смутилась при мысли о нашей дружбе.

– Да ладно тебе. Марк подвезет.

Парвин дула на чай и не смотрела мне в глаза, когда спросила:

– Точно?

– Да, он сказал, что готов заехать за мной в любую минуту. Он замечательный. Справится с любой проблемой.

– Это хорошо, – сказала Парвин тоном, доказывавшим прямо противоположное. – Я же не знаю, может, ты этого и хотела.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, ничего. – Она сделала глоток.

– Он купил нам дом. – Я не собиралась ей об этом рассказывать, но внезапно мне стало важно. Внезапно мне захотелось доказать ей, что он – хороший человек. Хороший выбор.

– Что сделал?

– Купил дом. Для нас.

– О господи, – она покачала головой, – с ума сойти. Когда он только…

– Выгодное предложение. Пришлось поторопиться.

– Значит, он купил его без тебя, – сказала Парвин, и мне не понравилось, как она это сказала. – Но ты ведь даже не видела этот дом.

– Видела фото. – Я не понимала, почему его защищаю, я просто была сконфужена и жалела, что вообще завела этот разговор. До меня дошло, почему я так мало общаюсь с людьми. С ними чувствуешь себя глупым и незащищенным. Все, что тебе кажется замечательным, становится неправильным и нелепым, стоит только рассказать об этом кому-нибудь.

– И ты собираешься с ним съехаться? Сразу?

– Он купил дом, – повторила я и тут же разозлилась на себя за это. Как будто показывала свою слабость. – Было бы грубо не дать ему шанс.

– Да, это серьезная причина. – Парвин смотрела в сторону. – Извини. Это твоя жизнь. Просто… у тебя ведь есть другие варианты. Своя квартира. Не обязательно съезжаться с Марком.

Я не знала, как объяснить Парвин, что просто хочу выбраться из этой палаты, и не задумывалась, как сложится дальше.

– Первое время мне понадобится помощь, поэтому лучше будет жить с кем-то.

– А родители? Мама, папа, еще кто-нибудь – разве они не могут помочь?

При мысли о Пат и Дилане я почувствовала, будто меня пырнули в живот ножом. Заметив мое выражение лица, Парвин поспешно добавила:

– Я о тебе позабочусь. Одна не останешься. И очень скоро выйдешь на работу. Ты так быстро поправляешься!

– Да ну? – я была польщена, будто меня похвалили за хорошо сданный экзамен, а не за удачное стечение обстоятельств. У кровати вновь появилась моя нелепо одетая галлюцинация. Она вытирала руки о белый фартук и улыбалась Парвин, и на мгновение мне пришла в голову абсолютно нерациональная мысль их познакомить.

Парвин продолжала говорить о Марке, само собой, не замечая несуществующую медсестру, следившую за нашим разговором.

– Просто это так внезапно… ты и Марк…

– Но ведь мы уже сто лет встречаемся, разве нет?

– Ну да… но про вас не скажешь, что вы прямо вот встречаетесь.

– Так мы и не подаем вида. – Трудно было сосредоточиться на разговоре, когда рядом стояла призрачная медсестра. Я не могла отделаться от мысли, что она подслушивает. – Это наш секрет. Мы оба очень закрытые люди.

Парвин подняла руки вверх.

– Извини. Все это не мое дело.

– Смотри, – сказала я, подавив в себе желание уйти от разговора, резко его оборвать. Мне показалось, будет лучше сказать об этом вслух. – Я знаю, у нас с Марком не всегда были идеальные отношения, и ты права – я не уверена, что делаю правильный выбор, не уверена в своих чувствах к нему, но он вложил так много сил и средств, что было бы жестоко его оттолкнуть.

– Да нет, я не имела в виду…

Медсестра нахмурилась, и Парвин тоже. У меня не очень хорошо получалось, но я все равно попыталась успокоить обеих.

– Все равно надо сначала прийти в себя, а потом уже решать, что делать. Все это пока вилами по воде.

– Тоже верно, – ответила Парвин, сразу обрадовавшись. – Главное, выздоравливай.

Мой рот был набит кексом, поэтому я просто кивнула.

– И квартиру никому не отдавай, ладно?

Когда Парвин ушла, я попыталась вновь дозвониться до Джерейнта. Возилась с настройками и не заметила, как вошел Марк.

– Где ты это взяла? – он смотрел на мобильник так, будто несчастный телефон оскорблял его чувства.

– Парвин принесла. – По понятным причинам я не стала уточнять, что сама попросила его купить.

– Парвин? – Марк собирался меня поцеловать, но внезапно остановился. – Что она тут забыла?

– Пришла меня навестить, – ответила я раздраженно. И немного печально. Неужели я до того гадкая, что коллега не может меня навестить? Вообще-то тут нет ничего такого.

– Извини, – сказал Марк и наконец поцеловал меня – уверенно, как свою собственность. – Просто… ты ее не любишь. И она тебя тоже. Не думаю, чтобы кто-то из вас двоих лицемерил.

– Всему виной потеря памяти, – я сильно напряглась. – Я забыла, что не люблю ее. Я знала, что мы не особенно близко общались…

– Ты говорила, она сплетница. Вечно обсуждает других.

– Да ну? – ко мне вернулось пугающее ощущение, будто меня затягивают зыбучие пески и не за что ухватиться. Марк пожал плечами, и, хотя это движение показалось мне наигранным, я не могла объяснить почему. Я становилась параноиком.

Я позволила Парвин повлиять на мое мнение о нем, и это было неправильно. Это мой мужчина. Я должна ему доверять. Что еще мне оставалось? У меня не было никого, кроме него.

Грейс

У Грейс никогда не было лучшей подруги. Ей всегда хотелось сестру. Тогда у нее появился бы кто-то, кому можно довериться. Кто-то, кто всегда будет на ее стороне, потому что они одной крови.

Больше всего ей хотелось бы сестру-близнеца. Точно такую же девочку, как она сама. В мечтах Грейс они придумывали тайный язык, понятный лишь им одним, делились всем на свете, дружили до конца своих дней. В глубине души она верила – будь у нее сестра, она смогла бы защитить.

– Ну, решайся. Будь лапочкой. – Эви уже три дня упрашивала, и Грейс вынуждена была признать, что такое внимание ей приятно. Было что-то упоительное в том, что она кому-то нужна, пусть даже в качестве аксессуара на свидании с летчиком, который согласился встретиться с Эви только при условии, что возьмет с собой друга и этому другу тоже будет с кем пообщаться. Она могла попросить кого угодно, думала Грейс, а выбрала меня. И все же она не могла согласиться. То, что началось по привычке (Грейс обещала быть хорошей девочкой, а кто знает, в какую авантюру ее могла втянуть Эви?), стало проверкой нервов на прочность. Чем сильнее становилось искушение, чем дольше отнекивалась Грейс, тем вероятнее становилось, что Эви все это надоест, и она попросит кого-нибудь другого. Грейс одновременно устраивал и пугал такой расклад, так что она никак не могла принять какое бы то ни было решение.

– Ну пожалуйста, – умоляла Эви за завтраком, сделав большие глаза и опустив подбородок.

– Я не могу, – ответила Грейс.

– Чего ты не можешь? – поинтересовалась Барнс. Ее коровьи глаза, как всегда, расширились от смущения.

– Передать масло, – спокойно ответила Грейс. – Стерла все руки, отскребая вчера линолеум.

Эви улыбнулась, ее глаза сияли. Грейс снова ощутила в животе незнакомое чувство и подумала – наверное, это счастье.

Эви проскользнула мимо нее в палату, подняла простыню, которой было накрыто судно, и обдала Грейс резкой вонью.

– Мы отлично повеселимся, – заверила она. – Молодость бывает только раз.

– Я не могу вернуться поздно, – сказала Грейс, и Эви подняла голову, почувствовав перемену в настроении подруги. Грейс ожидала, что она скажет: конечно, мы не допоздна! – или еще что-нибудь такое, но она лишь торжествующе улыбнулась и направилась к раковинам. Осанка и походка Эви говорили о ее победе.

– Я еще не согласилась, – крикнула Грейс ей вслед. Это услышала дежурная медсестра и завопила во весь голос:

– Нечего так орать, сестра! Ты не в армии!

Когда девушки в тот вечер готовились ко сну, обе такие измученные, что натыкались друг на друга, Грейс возилась с пуговицами платья и уже совсем решила лечь в одежде, Эви сказала:

– Нам будет очень весело, обещаю!

И Грейс поймала себя на том, что не сводит глаз с ее сияющих глаз и улыбки, над которой не властна была никакая усталость. Она снова хотела отказаться и отказалась бы, но Эви повела плечом, и ее глаза сверкнули.

– Ну ладно, ладно, – к своему удивлению пробормотала Грейс. – Но обещай, что не бросишь меня одну.

Эви улыбнулась и снова стала похожа на звезду кинофильма. Она перекрестила себя там, где сердце, и прижала два пальца к своим губам, а потом к губам Грейс.

На следующий день Грейс так волновалась, что уронила градусник, и пришлось прятать осколки, пока не увидела дежурная медсестра. Случилось настоящее чудо: и Грейс, и Эви позволили взять отгул, а Эви даже удалось выпросить возможность вернуться очень поздно, без четверти час.

Расщедрившись, она одолжила Грейс свои шелковые чулки и меховую накидку, и, оглядев себя, Грейс почувствовала, что стала другим человеком. Она заранее обновила свое лучшее платье, чуть ушив его в талии и отпоров аляповатый кружевной воротничок. Эви была, как всегда, великолепна в расшитом блестками белом вечернем туалете с глубоким вырезом на спине. Она сказала, что роскошный наряд подарил ей виконт, но при этих словах улыбалась, и невозможно было сказать, шутит она или говорит серьезно. Подведя глаза и нанеся помаду, Эви накрасила и Грейс, строго приказав не дергаться и не визжать, когда острый карандаш колет ей веки. Грейс мечтала, чтобы эти минуты длились вечно.

Молодые люди подъехали за ними к семи. У летчика Эви был легковой автомобиль, который он называл «Бесси», и выступающий подбородок, покрытый шрамами от прыщей. Его кожа была загорелой, как у цыгана, а глаза – почти черными. Эви называла его красавчиком, но Грейс он показался слишком мужественным для такого определения. Она не хотела стоять рядом с ним, но он обвил рукой ее плечи и сказал своему приятелю:

– Я тебе говорил, у них в городе лучшие медсестры.

Грейс шагнула назад, но он лишь улыбнулся и предложил ей сигаретку. Его друга звали Томас; едва они оказались в машине, он повернулся к Грейс и довольно официально ей представился, что показалось ей милым.

– Наплюй на старину Томаса, не такой он зануда, каким хочет казаться, – завопил летчик. Эви прижималась к его плечу, пока он крутил руль, и Грейс старалась не думать, какова вероятность всем четверым погибнуть в автокатастрофе.

– Наплюй на старину Роберта, – сказал Томас, передразнивая своего приятеля, – не такой он болван, каким хочет казаться. Ну то есть как раз такой, но в целом неплохой парень, – и улыбнулся Грейс, показывая, что не прочь пошутить. Грейс слишком нервничала, чтобы улыбнуться в ответ, но решилась взглянуть на него, отметила темные волосы и аккуратные уши.

Дверь в здание мэрии распахнулась, теплый воздух и музыка рвались на свободу. Зал был украшен серпантином, множество пар кружилось в танце. Молодые люди пошли покупать напитки, а Эви, повернувшись к Грейс, спросила:

– Ну что? Он тебе нравится?

– Пока не знаю, – Грейс надеялась, что говорит скучающим светским тоном, а не испуганным и напряженным.

Эви рассмеялась.

– В этом вся Грейс, ужас до чего осторожная. Я вот сразу чувствую, – она щелкнула пальцами.

– Да ну? – сказала Грейс просто для поддержания разговора.

– Конечно. Если нет никакой искры, то и не будет.

– А у тебя с твоим летчиком прямо искры летят?

Эви опустила веки и сонно, соблазнительно улыбнулась.

– Ну… пожалуй.

И, внезапно изменившись в лице, схватила Грейс за руку.

– Они идут! Быстро – у меня с лицом все в порядке?

– Ну конечно. – Грейс была обескуражена такой переменой. Эви всегда была такой самоуверенной, такой яркой и блестящей, что ее неожиданный испуг больно ранил Грейс.

– Смейся, – приказала Эви. – Мужчины любят веселых девушек.

Грейс не знала, как смех без причины убедит мужчин в их веселости, но все же сдавленно улыбнулась. Было трудно противостоять, когда пальцы Эви так больно сжимали ей руку. Правда, улыбка получилась похожей на гримасу.

– Освежитесь, девочки, – сказал Роберт, ставя на стол бумажные стаканчики. Музыканты заиграли новую мелодию, он протянул руку Эви. – Потанцуем?

Сделав большой глоток пунша, она отдала стакан Грейс, взяла Роберта за руку, и они пошли танцевать. Томас тоже протянул Грейс свой стакан, она взяла его свободной рукой, и повисло неловкое молчание.

– У меня два, а у тебя ни одного, – наконец заметила Грейс. Томас взял у нее стаканчик и поставил на подоконник.

– Я не пью, – признался он, – только не говори Роберту, – и заговорщически улыбнулся. У него было очень приятное лицо. Открытое и честное, как у мальчишки-фермера.

Прислонившись к стене, он вынул из кармана брюк пачку сигарет, предложил Грейс закурить.

– Спасибо, – она взяла сигарету, встала рядом. Теперь, когда они курили вместе, молчание не казалось таким тягостным, и к тому же было слишком шумно, чтобы вести беседу. Глядя на парочки, кружившие в танце, Грейс на минуту захотела притвориться, что она – обычная девушка, которая отправилась веселиться с яркой подругой и красивыми мужчинами, и все в ее жизни просто прекрасно.

Он склонился к ее уху. Стало щекотно и немного сыро.

– Как тебе в больнице? Бьюсь об заклад, вас там мучают.

Грейс пожала плечами и улыбнулась. Ей не хотелось кричать ему в ухо.

Когда сигареты догорели, он взял ее за руку и повел танцевать.

– Давай, – прокричал он, – раз уж мы здесь.

Грейс старалась не думать, хочет ли танцевать, старалась не паниковать при мысли о том, как его руки окажутся у нее на плечах, на талии. Она спрятала привычную маску Грейс Кемп в ящик и надела другую маску. Грейс, которая любит веселиться. Грейс, которая любит танцы. С красивым летчиком, под шумную музыку.

Она была благодарна Эви, что научила ее танцевать. Фокстрот и вальс прошли на ура. Грейс выпила лимонаду, выкурила с Томасом еще по сигарете. Кружившие в пыльном зале фигуры стали если не ближе, то, во всяком случае, не такими пугающими.

Когда музыканты объявили перерыв, она села рядом с Томасом за столик, заставленный бумажными стаканчиками, и увидела, что говорить с ним не менее приятно, чем танцевать.

– Тебе нравится твоя работа? – спросил он серьезно, так, будто его искренне это интересовало.

Грейс хотела кивнуть и сказать какую-нибудь пошлость о том, как приятно помогать другим, но внезапно честно призналась:

– Совсем нет времени почитать. Порой удается, но очень редко. Иногда смена кончится, а библиотека уже закрыта.

– Я тоже скучаю по своим книгам, – сказал он, чуть придвинувшись. – Самые любимые всегда со мной, но все-таки этого мало.

Радостно взволнованная, Грейс совсем потеряла счет времени и не сразу поняла, что уже поздно. Эви же обещала! Объяснив Томасу, что ей пора, а без подруги она не уйдет, Грейс отправилась искать Эви и обнаружила ее рядом с Робертом за маленьким круглым столом. На нем стояло несколько уже пустых стаканов.

– Почти без четверти, – сказала Грейс, чувствуя нарастающее волнение.

– Привет, милая, – воскликнула Эви. Ее щеки раскраснелись, идеально накрученные локоны растрепались, несколько прядей нависло над пунцовым лицом.

– Мы опоздаем, – не унималась Грейс. – Нельзя опаздывать. Нельзя.

Прижавшись к своему летчику, Эви тихо сказала:

– Да ладно тебе, расслабься. Это не…

– Ты обещала. – Грейс склонилась к ней, не замечая, как близко прислонилась к Роберту. Тот откинулся назад; судя по выражению его загорелого лица, он находил все это забавным.

– Если тебе нужно побыстрее, я могу подвезти, – сказал Томас, подходя к ней. Он сунул руки в карманы брюк и покачивался на каблуках.

Грейс посмотрела на Эви, надеясь, что ее взгляд выразит все, о чем нельзя говорить. Пожалуйста, не оставляй меня одну с мужчиной. Даже с этим милым мужчиной, похожим на фермера. Пожалуйста.

Должно быть, что-то почувствовав, Эви поднялась на ноги.

– Милый, – пробормотала она, цепляясь за Роберта, – будь лапочкой, отвези нас домой.

– Но еще рано. – Роберту явно не нравился такой поворот. Он тоже изрядно выпил. Грейс надеялась, что на этот раз машину поведет Томас.

Уже похолодало, и воздух туманился от их дыхания. Роберт уныло мусолил во рту сигарету, подходя к машине.

– Это никуда не годится, Эви, – сказал он.

– Может, вам, голубки, сесть сзади? – предложил Томас. – Я поведу, а вы попрощаетесь как следует.

Тут же просияв, Роберт открыл Эви дверь.

– Не волнуйся, – сказал Томас, плюхаясь на водительское место. – Мы будем вести высокоинтеллектуальную дискуссию и ничего не услышим.

Он подмигнул Грейс, и она, в знак благодарности, чуть сжала его руку.

Но делу было уже не помочь. Томас оказался осторожным водителем, они слишком поздно покинули танцы, и никто в мире не дал бы им возможности продлить комендантский час до четверти одиннадцатого. Грейс посмотрела на часы и сказала, что уже без двадцати минут, а они еще даже не поднялись на холм, на котором стояла больница.

Когда «Моррис Оксфорд»[9] наконец съехал с холма, Грейс попросила Томаса остановиться у дороги. Ей не хотелось, чтобы портье увидел, как она выходит из машины.

– Одну секундочку, – попросила Эви, не в силах оторваться от Роберта.

– Пошли, – отрезала Грейс. От волнения ее тон стал грубым, нервы были как оголенные провода.

– Ты лучше иди, а то твоя подруга никогда меня не увидит, – сказал Роберт. Он улыбался Грейс, но в его улыбке не ощущалось теплоты. – Ступайте, девочки.

Было в Роберте что-то хищное, неприятное. Грейс не понимала, почему Эви увлеклась таким противным типом. Впрочем, она сама не особенно разбиралась в людях.

Поцеловав его в последний раз, Эви спустила ноги вниз и элегантно выбралась из машины, увы, тут же споткнувшись и потеряв всю элегантность. Грейс подхватила ее под руки, и Эви, неожиданно тяжелая, навалилась на нее всем весом. Придерживая ее под мышки, Грейс потащилась по тротуару.

– Тебе нужно сейчас же протрезветь!

– Ты имеешь в виду, до завтра, – сказала Эви. Она кокетничала, надувала губы, стараясь смягчить обстановку, но Грейс чувствовала только раздражение.

– Ты обещала, что мы не опоздаем, а мы опоздали. Если увидят, что ты напилась, я тебя никогда не прощу. Никогда.

Эви ненадолго притихла. Когда они проходили мимо будки ночного портье к своему корпусу, внезапно совершилось чудо. Эви выпрямила спину. Теперь она держала Грейс под руку как подружка, а не как пьяница, бессильная идти сама.

Луна выплыла из-за облаков и беспощадно осветила их путь по въездной дорожке.

– Полезем через окно, – тихо сказала Эви.

– Слишком опасно. – Грейс и сама об этом подумала, но вероятность, что портье, заметив их позднее возвращение, теперь следит за ними, была слишком высока. Если не увидят, как они вернулись, поднимется тревога. Грейс представила сирены и прожектора, полицейских, бегущих по мощеным улицам с дубинками наперевес, будто девушки сбежали не из больницы, а из тюрьмы. Возбужденное воображение с пугающей легкостью подсказывало самые жуткие сценарии.

В эту ночь дежурил портье по фамилии Миллер, который позволил Эви вернуться попозже и выразил надежду, что она проявит достаточно сообразительности и не полезет через окно. Миллер был неплохой. Не такой гнусный, как другой портье.

– Ну и во сколько вы вернулись? – К ужасу Грейс, Миллер вышел из будки. Вид у него был суровый. – Я вам доверял, сестра, а вы что сделали? Плюнули мне в лицо.

– Простите, – ответила Грейс и толкала Эви локтем, пока та тоже не сказала «простите». – Это все автобус. Он задержался.

– Черта с два я вам поверю, – сказал Миллер. – Целых три девушки пришли вовремя – что им, другой автобус достался?

– Он немножко задержался, а Эви еще растянула лодыжку. Мы не могли идти быстро, пришлось остановиться ненадолго, – слова вылетали сами собой. Она вновь почувствовала себя прежней Грейс, той Грейс, которая на ходу выдумывала истории, чтобы повеселить отца и его друзей. Они смеялись, называли ее забавной малышкой в те далекие времена, когда все было хорошо. Грейс думала, что эта девочка в ней давно умерла, но она просто затаилась, ожидая своего часа. Грейс чувствовала, как Эви переступает с ноги на ногу, и надеялась, что это похоже на попытки унять боль, показать себя покорной и несчастной. Тем, кто имеет власть, такое нравится.

– Простите, – снова сказала Эви очень тихо. – Моя лодыжка ужас как болит.

– Ну… – пробурчал Миллер все еще мрачно, но Грейс уже поняла, что самое худшее позади. Она ощущала радость и вместе с тем тошноту. – Идите, девочки. На этот раз я вас пропущу, но больше не попадайтесь в такое время.

Как только они остались одни, Эви принялась бурно выражать восхищение.

– Ну ничего себе! Я и не знала, что ты такая, Грейси.

– Лживая? – спросила Грейс. – Тут гордиться нечем.

Ее трясло. Она знала – придется постараться, чтобы скрыть в себе ту девочку, иначе она вырвется на свободу и все испортит.

– Ой, да не будь ты такой занудой, – взмолилась Эви. – Ты была великолепна. Хоть на сцене выступай.

Грейс была не в настроении шутить.

– Я так поступила, потому что выбора не было. Ты нарушила слово.

– Знала бы, что ты так любишь ныть, и брать бы тебя не стала, – ответила на это Эви, повалилась в кровать и вскоре тихонько захрапела.

Мина

Сквозь сон я услышала голос Пат. Он переливался, то взлетал вверх, то снова падал вниз, как у оперной певицы, – это означало, что она сердится, и эти звуки с насильственной жестокостью вырвали меня из сновидений. Внезапно проснувшись, я яростно моргала, чтобы глаза перестали слипаться, и старалась сосредоточить взгляд на дверном проеме. В палате было светло, солнце струилось в окна, и я снова заморгала, готовясь к предстоящему разговору. Когда Пат злилась, ее голос всегда поднимался на октаву по тону и по крайней мере на социальную ступень по дикции. Сейчас тон был истинно королевским.

Она стояла в проеме, плотную квадратную фигуру еще больше подчеркивало громоздкое пальто и манера держать сумку перед собой. Видеть Пат в таком месте было абсурдно. В довершение кошмара на плече у нее сидел чижик.

Я постаралась сесть, чувствуя смутную неловкость. Слава богу, Марк принес ночную рубашку, так что мне больше не было необходимости спать в больничном халате. Да, это была мерзкая персиковая ночная рубашка с вышитым на вороте розовым бутоном, которая больше годилась моей бабушке, но все-таки она была лучше зеленого халата, символизирующего болезнь. Я и не знала, как много возможностей дарила мне жизнь, пока меня не лишили их всех.

К тому времени, как Пат добралась до моей кровати, я почти приняла вертикальное положение, а голова начала кружиться. Тетя склонилась надо мной и сжала в недолгом, грубом объятии. Потом села на стул, сумку бросила на кровать.

– На пол не кладу, – сказала она, – грязный, наверное.

Я шикнула, смутившись, что услышит кто-нибудь из персонала больницы.

– Ну, – начала Пат и умолкла, обводя взглядом палату, не глядя мне в глаза. Я ждала и молчала. Пат держала спину очень прямо, как солдат, губы сжала в тонкую полоску, будто боялась, что слова вырвутся на свободу против ее воли. Когда я уже решила, что она просидит так до конца визита, она сказала именно то, что говорила всегда:

– Ну и что ты наделала?

Я хотела отвернуться лицом к стене. Хотела лечь на спину и лежать, закрыв глаза, пока она не уйдет. Но она была моей семьей. Заменила мне мать. К тому же она проездила столько времени в поисках меня. По всей Англии.

– Попала в катастрофу, – ответила я. Голос был хриплым, поэтому я прокашлялась, прежде чем добавить: – Ничего не помню.

– Откуда ты знаешь? – спросила Пат.

Я не поняла, что она имеет в виду: откуда я знаю, что попала в катастрофу, или откуда я знаю, что все произошло случайно и я не виновата? Думать об этом не хотелось, поэтому я просто сказала:

– Мне сообщили.

Волосы Пат были, как всегда, уложены в узел, но седая челка, обычно стоявшая торчком, теперь была зализана и лоснилась. Я представила, как она встает рано утром, чтобы привести себя в порядок, и ощутила покалывание в голове.

– Как ты узнала, что я здесь?

Глаза Пат сузились в щелки.

– Мне позвонил твой приятель. Очень мило было узнать о нем вот так. Очень приятно было вот так выяснить новости.

Я закрыла глаза.

– Что он тебе рассказал?

– Что ты в больнице. Сказал, ты спишь, но я почувствовала – что-то здесь неладно. Думала, ты в коме.

– Уж прости, не оправдала ожиданий, – я так и не открывала глаз, не могла смириться с тем, что вижу здесь Пат. Ей здесь не место. Ей не место нигде, кроме как в Гауэре.

Почувствовав, как что-то касается моего бедра сквозь одеяло, я все же открыла глаза и увидела, как Пат поспешно отдергивает руку, погладившую меня будто против ее воли. Она поправила одеяло, убедилась, что кнопка вызова медсестры крепко держится. Когда она полезла под кровать, вероятно, с целью проверить чистоту пола, я сказала:

– Все хорошо. Со мной все в порядке. Честное слово.

Пат выпрямилась, смерила меня кислым взглядом.

– Не считая того, что ты отправишься в ад.

– Ну да, не считая этого, – я постаралась придать голосу как можно больше жизнерадостности. Был только один способ наконец почувствовать себя прежней собой – разозлить Пат. Это был рефлекс. Сопротивление бесполезно.

– Где ты остановишься?

– Пока не знаю, – сказала она, – я только приехала.

Она была непривычно взволнована. Сам ее вид пугал меньше обычного. Может быть, потому что я много лет ее не видела, может быть, потому что все вокруг было таким непривычным и сложным, но как бы то ни было, она казалась меньше, чем у себя дома.

– Можешь пожить в моей квартире, – предложила я неожиданно для себя. – Ключи где-то тут. Сумка, я так думаю, где-то в ящике.

– Я не буду спать в одном доме с незнакомцем.

Марк. Я о нем и забыла.

– У него свой дом, – сказала я и тут же поняла, что не права. Мы жили вместе. Он жил у меня в квартире. Со мной. С моим лиловым диваном. Я не помнила точно, как все это было, но память понемногу начала возвращаться. Рано или поздно я увижу его одежду в моем шкафу, принадлежности для бритья в ванной, может быть, увижу даже, как мы в старой одежде красим стены, словно в сцене романтической комедии.

– У него свой дом? – Пат фыркнула. – Что же у него, денег куры не клюют? Может, он туда уходит, когда вы поругаетесь? Когда ему надо от тебя отдохнуть?

Я неожиданно рассердилась. Она оборвала мои попытки представить дом Марка.

– Откуда такая уверенность? – спросила я. – Может, это я хочу, чтобы он жил отдельно, потому что мне нужно личное пространство.

Опять это странное чувство. Я знала, что говорю правду. Мне нужно было личное пространство. Так было всегда. Я готова была поклясться, что никогда не жила с мужчиной. Даже если любила его до безумия, все равно понимала – каждому из нас нужен свой дом. Я была независима до мозга костей. Но, несмотря на это, впустила в свой дом Марка. Ощущение чего-то неправильного не проходило. Оно поселилось в моей груди, и я чувствовала его как живое существо, которое смотрит на меня и ждет ответа.

– Так есть у него дом или нет?

– Не знаю, – призналась я, совершенно сбитая с толку. – Память…

Но тут появился Стивен, представился и пожал Пат руку, вежливо сказал:

– Мне сообщили, что сегодня придут родственники Мины, и мне хотелось быть рядом на случай, если у вас возникнут вопросы.

– Какой хороший сервис, – заметила Пат. – Ее лечат за собственный счет?

– Извините, – сказала я, помахав рукой, – вообще-то я здесь.

– Но даже не знаешь, где живет твой мужчина, – язвительно буркнула Пат и вновь повернулась к врачу.

Стивен тут же смутился, потом пришел в себя и ответил:

– Боюсь, у нас старая добрая бесплатная медицина. Но поскольку ваша дочь – наш бесценный сотрудник, мы относимся к ней с особенной заботой.

Если он хотел пошутить, то шутка пропала зря. Пат продолжала наседать на него, расспрашивая о катастрофе, о моих травмах, о прогнозах на будущее. Но когда все веселье подошло к концу и Стивен уже собрался уходить, Пат неожиданно уцепилась за тот факт, который, как я надеялась, прошел мимо нее.

– В смысле сотрудник? Вы хотите сказать, она работает здесь? В больнице?

– Ну конечно, – сказал он. Я пыталась жестами показать ему, чтобы он заткнулся, но было поздно. – Мина – потрясающий специалист по части рентгенотерапии, – он посмотрел на меня, – и занимается исследованиями, верно?

– Угу, – буркнула я.

– Чудесно, – сказала Пат. – Разве это не чудесно? – и, повернувшись ко мне, добавила: – Покажешь мне все, когда снова встанешь на ноги.

– Прошу прощения. – Стивен вышел из палаты.

Чижик по-прежнему сидел у Пат на плече. Наклонил голову, как будто слушал. Потом повернулся и, судя по всему, защебетал ей в ухо, хотя я ни звука не расслышала. Может, птица объясняет ей, что такое рентгенотерапия? Подождав, пока уйдет Стивен, я сказала:

– Пожалуйста, поживи у меня.

Я хотела ее задобрить. Я знала, что Пат не понравится комната в гостинице «Премьер Инн». Но при очередной неудачной попытке представить себе свою квартиру я запаниковала. Не так сильно, как следовало бы запаниковать при мысли, что она будет жить одна в моей квартире, но все же страх довольно ощутимо сжал мое сердце. Вдруг у меня водились ужасные привычки, о которых я забыла? Вдруг гостиная завалена порнографией? Или, что еще хуже, у меня грязная кухня, переполненное мусорное ведро и холодильник с тухлятиной? Не думаю, чтобы Пат, увидев меня в больнице, стала относиться ко мне снисходительнее. Если бы она была в каком угодно состоянии, в ее доме, вне всякого сомнения, был бы идеальный порядок, белье было бы выстирано и выглажено, а мебель только что отполирована мерзким спреем с запахом лаванды, который она обожала.

Пат смотрела на меня как-то странно. Рожи я ей строила, что ли? Проведя столько времени в одиночестве, я растеряла немногие социальные навыки, какими обладала. А может, и никакими не обладала. Пат ненадолго отвела взгляд, чтобы в поле зрения попала сумка с ключами.

– Адрес не подскажешь? Или его тоже сообщит незнакомец?

– У тебя есть мой адрес, – возмутилась я. – Иди уже.

Пат покачала головой.

– У нас нет твоего адреса.

Я не смогла сдержать вопроса «Почему?», сорвавшегося с губ. Мне хотелось ударить саму себя по голове. Пат безрадостно улыбнулась.

– Когда придешь в себя, ты, несомненно, мне объяснишь. Видимо, это я что-то сделала не так.

– Прости, – сказала я. Ее глаза широко распахнулись.

– Да ты еще хуже, чем я думала, – пробормотала она.

Я сглотнула, не зная – может быть, я навлеку беду на Джерейнта, нарушу данное ему обещание, но все же не смогла удержаться и не сказать:

– Джерейнт прислал мне сообщение.

Губы Пат внезапно стали совсем тонкими.

– Этого не может быть, – ее голос был резким, как осколок стекла.

– Я не знаю как… – начала было я, но Пат заерзала на стуле. Я вспомнила, как ей всегда трудно усидеть на месте. Особенно когда она нервничает.

– Я поговорю с твоим врачом, – бросила она через плечо. – Отдохни пока.

Глядя, как она уходит, я чувствовала облегчение и вместе с тем ужас. Я вновь осталась одна. Грудь сковал страх, и мне захотелось позвать ее. Интересно, что было бы, если бы мама осталась жива? Пришла бы она ко мне, погладила бы по голове? Что бы я тогда ощущала – может быть, спокойствие, а не эти смешанные эмоции? Я знала маму только по рассказам, фотографиям и ярким «ловцам снов». Мне всегда казалось – она понимала бы меня, она была бы открытой и теплой, и я, будь она рядом, выросла бы совсем другим человеком.

Неважно – может быть, мне было даже приятно увидеть Пат, но на Марка я все равно злилась. Пыталась успокоиться, листая книгу о больнице и рассматривая черно-белые фотографии в надежде, что они чем-нибудь мне помогут. Еще я, конечно, надеялась увидеть свою призрачную медсестру. Среди фотографий была одна с какого-то события – поле и бегуны. Я искала среди присутствующих знакомое лицо, но качество фотографии не давало возможности разглядеть. На секунду мне показалось было, что я вижу ее в ликующей толпе, но я знала – это самообман. Надпись под фотографией гласила: «Медсестры участвуют в соревнованиях, посвященных дню спорта». Вместо того, чтобы успокоиться, я ощутила новый прилив энергии. Злой энергии. Что-то в этих беззаботных фигурах, бегущих во весь опор, раздувая униформу, навело меня на мысли о стае птиц, парящей в небе. Обида на Марка стала еще сильнее, и я подумала, всего на минуту, что могу его бросить. Начать все с чистого листа.

Когда он пришел ко мне после работы, я не стала зря терять времени.

– И какого же хрена?

– Что? – Он положил газету и пальто на край моей кровати.

– Ты позвонил Пат. Она заявилась сюда, – я обвела руками палату. – Сюда.

– Ну конечно, я позвонил твоей семье. Что тут такого?

– Я не… – я осеклась, бессильная говорить. Он отнял у меня дар речи. Вряд ли такое возможно. Хотя Джер говорил, что я болтаю во сне и что, наверно, даже в коме не заткнусь.

– А-а, – Марк так растянул этот звук, словно его именно сейчас осенило, – так ты не помнишь?

– Чего не помню? – Мне так надоела эта идиотская игра «Угадай, что происходит». Игра «Дырявая голова».

– Рождество? Ты поехала к ним в гости, а когда вернулась, сказала, что хотела бы чаще с ними видеться. – Его лицо приняло самодовольное выражение. – Я обещал, что помогу тебе в этом. Мы договорились поехать к ним вместе.

– Мы собирались в Уэльс? Вместе? – Я знала, в этом утверждении нет ни слова правды. Я знала. Я чувствовала глубоко в душе. Марк внезапно стал для меня чужим. Его лицо превратилось в маску робота. Или самозванца.

Он похлопал меня по руке.

– Я понимаю, это покажется странным, но ничего удивительного тут нет. Ты всегда была недовольна своей семьей, сколько я тебя знаю.

Недовольна – неподходящее слово. Чувства, которые я испытывала по отношению к своей семье, были слишком сложными, чтобы наклеивать на них ярлык «недовольна». Все равно что назвать войну несчастным случаем.

Вдохни поглубже, а то затошнит, сказала я себе. Мне совсем не хотелось, чтобы меня тошнило. От одной этой мысли голова начинала раскалываться. Я заставила себя сделать несколько вдохов.

– Пришло время двигаться вперед, – сказал он. – Строить мосты, по которым потом отправишься в новую жизнь. По которым мы вместе отправимся в новую жизнь.

Ну просто мастер-класс по менеджменту. В этот момент я совершенно не понимала, почему я с ним, и осознание, что ближе его у меня никого нет, было как удар в живот. Пусть я ничего к нему не чувствую, самое страшное – остаться наедине с собой. Я изо всех сил постаралась говорить спокойно.

– Я не хотела, чтобы Пат увидела меня здесь. Не хотела ее волновать.

Он вновь нахмурился.

– Но все матери навещают детей. Это входит в их обязанности.

Мне снова захотелось швырнуть чем-нибудь ему в голову.

– К тому же, – продолжал он, – самое страшное уже позади. Ты выжила. Она пережила. Время двигаться вперед.

– Ты не понимаешь, – начала было я, но внезапно почувствовала, что не хочу заканчивать эту фразу. Марк, казалось, почувствовал, как во мне вскипает ярость, поэтому лишь легонько потрепал меня по ноге.

– Так будет лучше, вот увидишь. Все, что случилось, для чего-то нужно. Ты научишься видеть свет в конце тоннеля.

Когда Пат на следующий день пришла ко мне, вид у нее был усталый.

– Я говорила с Марком, и он готов приглядывать за тобой, – сказала она. – Я поживу тут недельку-другую, буду приходить, пока он на работе, а там посмотрим, что делать дальше. Ну а потом, когда сможешь сама за собой ухаживать, смогу и домой вернуться.

– Но…

Пат жестом велела мне замолчать.

– Никаких возражений. Не хватало еще, чтобы люди говорили, будто я плохо забочусь о своих детях.

Я хотела сказать, что я не ее ребенок, но, конечно, толка в этом не было. Пат была той силой, сопротивляться которой не имело смысла.

– Он говорит, покупка дома скоро состоится, и хорошо бы тебя сразу перевезли туда. Ну а если нет, придется жить в твоей квартире. Марк говорит, там жуткий бардак.

– Когда ты успела все это с ним обсудить? – У меня кружилась голова, и это не имело никакого отношения ни к травме, ни к волшебному коктейлю из медицинских препаратов.

– Вчера вечером, после того как пришла от тебя, – сказала Пат. – Стыд и срам, конечно, что вы живете во грехе, но по крайней мере он доктор.

– Наук, – сказала я, – медицина тут ни при чем. И вообще, какая разница? – я и сама знала ответ, но не могла упустить возможности лишний раз позлить Пат.

– Я сказала ему, чтобы он поступил как положено, но имей в виду, тебе я ни о чем не говорила. Когда до этого дойдет, ты уж притворись, что удивлена, а то еще обидится. Мужчины – они, сама знаешь, какие ранимые.

Я ощутила липкий страх. Смущение и вместе с тем – ужас.

– Но ты же не… – Господи, Господи, Господи!

Пат покачала головой.

– Не спорь со мной. Я не позволю, чтобы вы съехались раньше, чем поженились. Это неразумно.

Последняя фраза меня удивила. Пат обычно не взывала к разуму, а заявляла, что я буду гореть в аду.

– Не могу же я обречь тебя на вечные муки, – добавила она чуть взволнованно. Ну вот, теперь все как надо.

– Я не хочу замуж, – отрезала я. – Ни за что не выйду. Тем более за Марка.

Последнюю фразу я выпалила неожиданно для себя, но нельзя сказать, чтобы я была с ней не согласна.

Пат улыбнулась.

– Не надейся меня переспорить. Вижу, хочешь меня разозлить, но я не куплюсь на твои выходки. Буду жить у тебя, когда ты отсюда выберешься, и приглядывать за тобой, пока твой будущий муж на работе. Вот будешь здорова и пристроена, тогда и уеду. – Наклонившись, она потрепала меня по руке. – И ни о чем не беспокойся.

Пат говорила со мной непривычно мило и спокойно. Должно быть, вид у меня был еще хуже, чем я думала.

– Ну теперь, раз я поняла, что мне нужно, съезжу домой, возьму все, что надо. И высплюсь как человек, прежде чем опять сюда тащиться. Не спится мне в Англии.

– Думаю, страна в этом не виновата, – сказала я. – Просто ты не любишь уезжать из дома.

Пат смерила меня сочувственным взглядом, выражавшим больше, чем несколько увесистых томов, и принялась доставать вещи из полотняной хозяйственной сумки.

– Вот тебе витамин С, а то еще схватишь грипп. Одному Богу известно, что у них тут за микробы. Вот еще книжки – я же тебя знаю, будешь читать, пока глаза в кучку не соберутся, и… еще вот, – она вытащила из глубин сумки плюшевого кролика с длинными закрученными, изжеванными ушами, которого я очень любила в детстве.

Кроля умер. Его убила Пат. Это была одна из историй, которые я рассказывала самой себе, чтобы убедить саму себя в ее жестокости, привычке все и всегда контролировать, полнейшем бездушии. Но вот он, Кроля. Помятый, оттого что вата местами вылезла, весь в дырках и уже совсем не желтый, как был в детстве, а грязно-белый от постоянных стирок. Я прижала его к лицу, вдохнула запах стирального порошка. Если принюхаться, можно было разобрать чуть заметный аромат детства. Я гладила длинные уши Кроли плавными движениями, о которых забыла и не вспоминала годами. Они были помяты и на концах истрепались, одно сильно искривилось, но мягкая ткань была такой родной, так успокаивала. Я сморгнула подступавшие к глазам слезы. Мне так не хватало Кроли. Он был как талисман в битве со злом, который мне вручили в самое тяжелое время.

– Нам ставили новый бойлер, сняли водонагреватель за сушилкой. Ты все злилась, что я его выкинула, а он потерялся, как я тебе и сказала. Видимо, с нагревателя упал или с полки, когда сушился. Когда я сушила твою постель – постоянно, ну ты помнишь.

Помнила, конечно. Да, я мочилась в постель значительно дольше, чем было простительно. И вслед за приливом благодарности за Кролю я ощутила прилив раздражения. Зачем Пат об этом напомнила? Вот чем плохо общение с семьей – тебе никогда ни о чем не дадут забыть.

Пат как-то странно посмотрела на меня. Я отодвинула Кролю в сторону.

– Спасибо, что пришла. Передай привет дяде Дилану. Скажи, что у меня все хорошо.

Пат кивнула.

– Само собой.

Я хотела спросить, как там Джер, звонил ли он Пат, но мое сердце было без того переполнено. Оно не выдержало бы больше никаких чувств, разорвалось бы.

Пат поджала губы, будто хотела что-то удержать, потом снова кивнула и сухо поцеловала меня в щеку.

Когда она ушла, я снова прижала Кролю к носу и глубоко вдохнула. И вот я уже сидела в своей детской кроватке и болела гриппом, или корью, или еще чем-нибудь. Мне было скучно и жарко, и настроение у меня было паршивое. Пат сидела на краю моей кровати, прислонившись спиной к стене, и мы играли в карты. «Счастливые семьи»[10]. Я и сейчас могла их явственно представить.

Говорят, близнецы по отдельности неполноценны. Как близнец заявляю – это очень неприятный стереотип. И обидный. Но в случае мамы и тети Пат это чистая правда. Мама обладала всеми качествами, каких Пат начисто лишена: она была творческой, свободолюбивой, чуждой условностей. Все детство я слышала истории о ее бунтарском духе, о многочисленных талантах, и, поскольку ее не стало, когда я только родилась, мне никогда не суждено было узнать правду. Я хранила волшебную сказку о матери под стеклянным колпаком, но, хотя я всегда это отрицаю, не будь Пат, я не получила бы никакого воспитания.

Мама и Пат – половинки одного целого. Пат досталась вся прагматичность, приземленность, а мать была соткана из эфемерности и духовности.

Если смотреть на вещи с такой точки зрения, можно подумать, что у Пат вообще нет души, но я с этим не согласна. Когда-то была согласна, но сейчас, прижимая к лицу Кролю и вдыхая его запах, я понимала, что больше в это не верю.

Грейс

Грейс ковыляла к водопроводу, таща в обеих руках судна, поставленные друг на друга и угрожавшие в любой момент накрениться, поэтому с трудом видела, куда идет.

– Не набирала бы столько, – заметила Барнс, которая стояла у раковины, засучив рукава, по локти в мыльной воде.

– Тогда не успею до обхода, – пробормотала Грейс, с трудом переводя дыхание. – Хотя, может, и так не успею, – она не договорила, внезапно испугавшись, что сейчас расплачется. Она так устала. Ноги болели, лодыжки гудели, спина готова была треснуть.

– Сестра Аткинсон говорит – тише едешь, дальше будешь. – Барнс повернулась к Грейс и уставилась на нее коровьими глазами. Внезапно Грейс захотелось сказать какую-нибудь дерзость в духе Эви.

– Сестра Аткинсон может хоть с крыши прыгать.

Барнс фыркнула и вновь принялась за работу – стала отмывать мерные колбы с таким видом, будто они были ее частной собственностью.

Грейс доплелась до соседней раковины, начала одно за другим мыть судна. Перед ее глазами пронесся невыполнимый список заданий. Она поменяла простыни, заправила кровати, но нужно было еще закончить с суднами, перегладить свежее белье, протереть колесики на ножках мебели и разнести утренние напитки – и все это до одиннадцати.

– Ой! – вдруг воскликнула Барнс. – Черт побери!

Прервав работу, Грейс удивленно посмотрела на нее. Барнс никогда не ругалась. Она была из тех благонравных девушек, что пышут здоровьем и любят свежий воздух. Порой Грейс представляла ее себе на кухне фермерского домика – на кармане фартука вышит милый барашек, в руках миска для теста.

– Поранилась?

Вынув руки из мыльной воды, Барнс показала ей разбитую мензурку.

– Теперь повсюду будут осколки! Что мне делать?

К изумлению Грейс, Барнс вся побледнела, губы задрожали, будто она вот-вот расплачется.

– Все в порядке, – сказала Грейс как можно жизнерадостнее. – За минуту все уберем.

Осторожно сунув руку в раковину, она нащупала затычку. Вода закружилась и унеслась в сток, Грейс принялась доставать мензурки и колбочки. Барнс помогала, и вскоре полка была заполнена посудой, а в опустевшей раковине блестели осколки и лопались последние пузыри.

– Может, газету принести? – предложила Грейс.

– Не успеем, – сказала Барнс, осторожно вынимая кусочки стекла. – Я и так ничего не успевала, а тут еще это. Сестра меня убьет.

И, ошарашив Грейс уже совершенно, вдруг опустилась на пол, прислонившись спиной к шкафу.

– Ничего у меня не получается. Я такая растяпа! Старшая сестра отправит меня домой…

Она не плакала в голос, но слезы катились сами собой. Вскоре нос Барнс стал краснее, чем щеки, а глаза распухли. Грейс склонилась к ней, похлопала по плечу.

– Ну, ну, успокойся. Все не так уж плохо. Все мы устали, все совершаем ошибки… – пытаясь успокоить подругу, Грейс ощутила, как у нее самой в горле сжался ком. В глазах защипало, и пришлось несколько раз яростно моргнуть. Сейчас не время разводить сантименты. Она нужна Барнс. Если Грейс сейчас не поднимет ее с пола, их застукает дежурная сестра, и обеих вызовут на ковер.

– У тебя-то все хорошо, – промямлила Барнс между всхлипами, – ты способная.

Грейс открыла рот от изумления.

– Да нет, конечно, – только и смогла выговорить она, – у меня тоже ничего не получается.

Барнс вытащила из кармана здоровенный носовой платок и вытерла лицо. Слезы прекратились так же резко, как и начались, и теперь она просто стала еще изможденнее, будто плач ее иссушил.

– Не верю, – сказала она так тихо, что Грейс едва расслышала.

– Думай что хочешь, – ответила она, – но я в жизни себя не чувствовала такой усталой. Порой мне кажется, я вот-вот свалюсь замертво. И все время боюсь.

– Чего? – Барнс внезапно оживилась. Новость о том, что и Грейс плохо, явно подняла ей настроение. Грейс опустила глаза.

– Сделать что-нибудь не так, навредить пациенту.

– Это вряд ли, мы же не занимаемся ничем серьезным, – проворчала Барнс, озвучив извечную жалобу всех санитарок.

– Само собой, но я все равно нервничаю, – сказала Грейс. – Еще волнуюсь, что сделаю целую сотню ошибок, главной медсестре надоест кричать, и она просто возьмет и отправит меня домой.

– Этого и я боюсь! – воскликнула Барнс как что-то новое и невероятное, будто не признавалась в этом несколько минут назад. Грейс внезапно захотелось ее защитить. Барнс ходила по больнице, как слон по посудной лавке, была такой крепкой и сильной, что всем казалось – уж ее ничем не проймешь. Может быть, они ошибались.

– Ну, за дело. – Грейс встала и взяла Барнс за руки, чтобы помочь подняться. – Все будет хорошо. Мы поможем друг другу.

– Что с этим делать? – Барнс скорбно посмотрела в раковину.

Грейс сняла крышку с мусорной корзины и рылась в ней, пока не обнаружила старые носки, которые дежурная сестра сочла слишком мерзкими и дырявыми, чтобы штопать. Она протянула носки Барнс, и та завернула в них осколки. Все это они спрятали поглубже в корзину и снова принялись за работу.

– Никому не расскажу, – пообещала Барнс, глядя на корзину, – ни одной живой душе. Даже если главная меня вызовет.

Грейс подумала – интересно, а Барнс помнит, что это она разбила колбочку? Тем не менее она перекрестилась там, где сердце, и кивнула, как все заговорщицы.

– Сестра Кемп! – от резкого голоса сестры Аткинсон сыпалась краска, и на краткий, но жуткий миг Грейс подумала, что их разговор с Барнс был услышан. Каждый ее мускул напрягся. Она повернулась к дежурной сестре.

– Билли отнесли вниз, – сказала сестра Аткинсон чуть мягче. – Я подумала, может, захочешь его навестить.

Грейс попыталась осмыслить услышанное. Неужели сестра пытается сообщить ей, что Билли умер? Ведь он шел на поправку, паралич ног понемногу отступал, и, по словам медсестер, самая тяжелая стадия полиомиелита была позади.

– Он просил, чтоб ты пришла, – сестра смотрела поверх очков. – Можешь зайти без четверти четыре, если все доделаешь.

Когда она ушла, Барнс покачала головой.

– Она дала тебе время навестить больного ребенка? Быть того не может. Наверное, сестра из ума выжила.

Грейс хотела объяснить, что Билли особенный – все сестры восхищались его прекрасными манерами и золотым характером, – но не могла говорить. Внизу находился аппарат для искусственного дыхания; значит, состояние Билли ухудшилось, значит, это была лишь передышка, а не начало выздоровления.

Барнс потрепала ее по руке.

– Выше нос. Я помогу тебе разнести чай.

Аппарат искусственного дыхания занимал целую комнату, где было очень тепло по сравнению с холодным коридором. В камине горел огонь, и контраст между уютным оранжевым светом и мрачным серым металлическим ящиком был разительным.

Голова Билли, выступающая из огромной машины[11], казалась до боли крошечной, и, хотя Грейс весь остаток смены готовилась его увидеть, она все же почувствовала, будто ее ударили между ребер.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказала она и поразилась, что ее голос прозвучал так же ласково, почти игриво, как у других медсестер. – Ну разве это не прекрасно?

С ума сойти, подумала она, до чего убедительно мы можем врать, когда нам небезразличен человек, которому мы врем.

– Я не мог сам дышать, – эти слова вырвались у Билли так стремительно, и видеть его милое лицо было невыносимо. Грейс стала смотреть в одну точку, на его лоб, чтобы не расплакаться.

– Сестра Аткинсон говорит, я самый большой везунчик в палате, – уголки рта Билли поползли вверх в попытке улыбнуться. Его голос был до того тихим, что почти заглушался мерным шумом респиратора.

– Она права, – ответила Грейс. Она знала, эта машина спасает ему жизнь, заставляя легкие работать, потому что полиомиелит лишил их функции. Грейс знала и то, что без этого устройства Билли погибнет, и Билли тоже это знал. Но Грейс не знала, известно ли ему, что эту машину называют стальным гробом, потому что столько детей из нее не вернулось? Но нет, это не про Билли, конечно. Билли повезет. Она просто не допустит других вариантов. Грейс проверила манжету вокруг шеи, убедилась, что дежурная сестра смазала ее ланолином, чтобы кожу мальчика не натерло.

– Я была на кухне, и знаешь, что у тебя сегодня? Бисквитный торт с джемом! Повар услышал, какой ты смелый мальчик, и захотел тебя порадовать.

Билли слабо улыбнулся.

– Вот бы мне мой паровозик! Он куда-то пропал.

Грейс сунула руку в карман и торжественно вручила ему игрушку. Она нашла ее под кроватью, у стены.

– Я решила, пусть он побудет у меня в целости и сохранности, пока тут такое творится.

Глаза Билли, красные от слез, снова засияли.

– Спасибо, сестра.

– Зови меня Грейси, – попросила она, когда дверь открылась, впустив поток холодного воздуха.

Доктор Палмер обвел комнату блуждающим взглядом, будто ожидал увидеть кого-то еще из персонала, потом сказал:

– Кемп, ты, по-моему, крепкая девушка. Справишься.

– Простите?

– Да все в порядке, – сказал он тем неприятным тоном, который подразумевал как раз обратное. – В хирургической рук не хватает, и я всюду ищу хоть кого-нибудь.

Грейс хотела сказать, что ее ненадолго отпустили, но он щелкнул пальцами.

– За дело, сестра! У меня не так много времени.

Грейс не осмелилась возразить. Она простояла рядом с ним в операционной несколько часов. Голова кружилась от изнеможения. Онемевшими руками она подавала ему инструменты, и он ни разу не взглянул на нее.

Мечтательная Барнс, обожавшая читать романы, называла Грейс любимицей доктора Палмера, но сама Грейс была иного мнения. На его лице была написана злоба. В голосе звучала опасность. Он играл с ней. Упивался своей властью. Она чем-то его притягивала; может быть, он видел, что она сломана, и, как мальчик, склонившийся с лупой над насекомым, хотел знать, долго ли сможет ее мучить, прежде чем она погибнет.

– Не так, – рявкнул он, когда Грейс подала ему скальпель. – Хочешь, чтоб я порезался, сестра?

Потом он сказал другому хирургу:

– Удивляюсь, кого в последнее время сюда берут.

Щеки Грейс вспыхнули; хорошо, что она была в маске. Но голова закружилась еще сильнее, и она чуть заметно пошатнулась.

– Если намерена упасть в обморок, так лучше выйди, – буркнул Палмер, даже не посмотрев в ее сторону. Грейс из последних сил побрела в свою комнату, чтобы прилечь.

– Где ты была? Тебя сто лет назад отпустили, – сказала Эви, развернув чулок и рассматривая его.

Грейс слишком устала, чтобы ей отвечать. Она как можно глубже зарылась лицом в подушку и постаралась заглушить издевательский тон доктора Палмера, звучавший в ее голове.

На следующей неделе, когда Грейс брела в столовую, ей навстречу выскочила из комнаты Барнс.

– Я везде тебя ищу, – сказала она чуть обиженно, что было ей свойственно. После истерики у раковин Барнс воспылала к Грейс дружескими чувствами; это радовало, но немного давило. Грейс натянуто улыбнулась.

– Вот и нашла.

– Не хочешь поиграть в настольный теннис?

– Извини, не могу, – выпалила Грейс, не задумываясь. Им с Эви дали немного свободного времени, и они хотели сходить в кафе, выпить чаю со сдобным печеньем.

– Почему же? – спросила Барнс.

Грейс задумалась. Она была бы не против взять ее с собой, но знала – Эви будет недовольна третьей лишней. И к тому же, как ни стыдно было в этом признаться, Грейс хотелось хоть немного отдохнуть от всего, что связано с больницей, в том числе и от Барнс.

– У меня другие планы. Может, в следующий раз?

– А, с Эви, – сказала Барнс. – Вас двоих как черт веревочкой связал, – и ушла, держа спину очень прямо.

Мина

Я устала таращиться на фотографии в книге и принялась изучать текст. Сняла колпачок с ручки, раскрыла блокнот, чувствуя знакомую, успокаивающую радость, что сейчас буду учиться. Услышав шелест перелистываемых страниц, посмотрела в другой угол палаты. Квини смотрела на меня поверх журнала Hello!

– Что это у тебя? Книга?

– История больницы.

Квини наморщила нос.

– Я думала, ты хочешь сбежать из этого места, а не читать о нем.

Я лишь пожала плечами. Сегодня Квини меня не раздражала, сегодня меня ничего не раздражало. Какое счастье, что книга была хорошо написана и что я, погрузившись в нее, потеряла счет времени! Не знаю, то ли мой мозг изголодался по фактам, то ли махинации консилиума больницы в шестидесятых годах были в самом деле очень интересны, но, так или иначе, я читала целый день. В одной руке я держала тарелку с чешуа из курицы[12], другой листала книгу. Когда пришел Стивен, я уже начала ощущать резь в глазах. Отложив книгу, подняла глаза на доктора Адамса, который заглянул ко мне в нерабочее время.

Он разительно отличался от привычного доктора Адамса. Хотя я никогда не видела его в белом халате, хотя он не снял бейджик с именем, он был не таким, как обычно. Я подумала – может, он развязал галстук? Но нет, все как всегда. Может, я просто знала, что сегодня он не будет измерять мое кровяное давление или ощупывать мои конечности, он пришел сюда по собственному желанию, не по необходимости.

– Мне она очень нравится. – Я постучала кончиками пальцев по корешку моей новой любимой книги, – спасибо.

– Я рад.

Стивен казался чуть смущенным, и я обеспокоилась, не слишком ли бурно выражаю благодарность. Или, может быть, его вообще легко вогнать в краску, что мне всегда казалось весьма очаровательным.

– Как работа?

– Неплохо. Много больных.

– Ох уж эти издержки профессии.

Он кивнул, присел на стул с высокой спинкой, стоявший возле кровати.

– Иногда я забываю, как выглядят здоровые люди. Приду куда-нибудь и думаю, что не так с окружающими.

– А вам случалось ставить диагнозы случайным прохожим?

Он рассмеялся.

– Бывает. После тяжелого дня нелегко переключиться.

– Я разглядывала людей изнутри, – сказала я. – Не в буквальном смысле, конечно, но порой ловила себя на том, что представляю себе их рентгеновские снимки и МРТ, воображаю, как… – я осеклась. – Я только что об этом вспомнила.

– Я же говорил, память начнет возвращаться.

– Вы не говорили, что я вспомню, какой была чокнутой.

Он поднял руки вверх.

– Ну, в этом меня винить не стоит.

Воцарилось молчание, и я внезапно ощутила неловкость, будто слишком на него засмотрелась. Он прокашлялся.

– Чего бы вам еще хотелось?

Слова повисли в воздухе, и я подумала – наверное, сейчас он снова покраснеет, но он отвел глаза.

– Ничего, – сказала я. – Просто хочу домой. Вернуться к нормальной жизни.

– У вас красивая квартира.

Вспомнив, что он приходил в мою квартиру за ноутбуком, я занервничала. Мне захотелось защититься от пугающей интимности, вызванной этим поступком.

– А вы, наверное, живете в пентхаусе с видом на море?

Он немного удивился, но потом включился в игру:

– Да еще бы, зарплата-то у врачей огромная.

– Ладно вам, консультанты неплохо получают, – не знаю, с чего мне вдруг захотелось это обсуждать, но я не могла остановиться. Стивен, по счастью, не заметил издевки.

– Я не консультант. Старший сотрудник. Слишком молод, чтобы консультировать.

– Разве есть определенные правила?

– Судя по решениям коллегии, есть, – он пожал плечами. – Но я способен себя обеспечить, если вы это хотели выяснить.

Настал мой черед краснеть.

– Это ваша мама приходила? Вчера?

– Нет, моя тетя, Пат.

Он был явно озадачен.

– Вот как? Она очень на вас похожа.

Я напряглась, готовая спорить, но тут же осознала, как это было бы глупо.

– Она сестра-близнец моей мамы.

Я ждала, когда Стивен спросит, почему мама не пришла вместе с Пат, почему меня не навещает никто из родственников. Вместо этого он сказал:

– Все прошло хорошо? Визит, я имею в виду? Она так о вас беспокоится.

– Мы совсем не так близки.

Стивен совсем запутался.

– Тогда почему же она здесь?

– Она меня воспитала, – ответила я. – Мама погибла, когда я родилась.

Мне всегда было неловко об этом говорить. «Умерла при родах» звучало слишком в духе Диккенса, а более откровенное «я убила ее своим рождением» – чересчур драматично. К тому же люди сразу же начинали сочувствовать, вздыхать, строить грустные рожи, склонив голову набок. Ничего такого я не заслужила. Все это была не моя вина. Если уж на то пошло, я была в одной связке с Джерейнтом.

– Но, думаю, мы в любом случае жили бы с Пат. У мамы были проблемы со здоровьем, – неожиданно призналась я. – Когда она сама сидела у матери в животе, ей плохо поступали, не знаю, питательные вещества или кровь. Это называется трансфузионный синдром близнецов, – не знаю, зачем я об этом рассказывала. Если передо мной врач, так надо ему все выкладывать?

– Ой, – сказал он, – мне так жаль.

Я махнула рукой.

– Да все хорошо. И у нее все было хорошо. Бывает и хуже. Столько близнецов рождается мертвыми. У нее был всего-навсего недобор веса и небольшие проблемы со здоровьем, – последние слова вырвались сами собой. – Нарушение когнитивных функций.

Эти слова я так часто слышала в отношении себя, когда вышла из комы. Наконец-то у меня появилось что-то общее с матерью. Не то чтобы повод посылать мне поздравительные открытки, но хоть что-то.

– Наверное, это так трудно – расти без мамы…

Я вновь вернулась к разговору.

– Не сказала бы. Ведь у меня была Пат. Она – волевая женщина.

– Но все же…

– И Джерейнт. Мы близнецы, – не знаю почему я не назвала его братом, как обычно. Зачем вообще заговорила о нем, когда мозг умолял сменить тему. Как будто мой язык жил своей жизнью.

– Вы с ним тесно общаетесь? – Помолчав, Стивен добавил: – Это глупый вопрос?

Я кивнула, во рту внезапно пересохло.

– Не помню, когда в последний раз его видела. Может, мы поссорились, не знаю. – Я замолчала, чтобы не заплакать. Не хватало еще разреветься перед ним.

– Вы все вспомните. Все будет хорошо.

– Но я уже вспомнила свою работу, и Парвин, и то, как жила в Брайтоне, и Марка. Не понимаю, почему я забыла Джерейнта.

– Ну, Марк – ваш молодой человек. Повседневная жизнь лучше впечатывается в память.

Вынув бумажный платочек из пачки, я вытерла лицо. Я не могла объяснить, что со мной происходит. Нельзя было забывать Джерейнта; все равно что я забыла саму себя.

– Значит, у вас в семье много близнецов. – Стивен тактично сделал вид, что не замечает моих красных глаз, и я это оценила.

– Мне всегда казалось странным, что мама и Пат тоже были близнецами, – сказала я, глубоко вздохнув, – настоящими близнецами.

– Настоящими?

– Ну, идентичными. Они ведь были такими разными. По характеру, – истории о моей маме рассказывали, какой она была творческой, всегда в движении, всегда в работе. Пат же была простой, как кирпичная стена. – Пат хорошо обо мне заботилась, но я всегда любила только маму. Свои представления о ней, если уж на то пошло. Ведь она все равно моя мама, пусть я даже никогда ее не знала.

– Как ей, наверное, тяжело.

– Ее уже нет, так что…

– Я имею в виду вашу тетю.

– Что вы хотите сказать?

– Насколько я могу судить, бытовые трудности – большая часть воспитания детей. И за все это – никакой благодарности.

Услышав в его словах упрек, я рассердилась. Мне захотелось, чтобы он ушел.

– А у вас дети есть?

Он покачал головой.

– Господи, нет, конечно. Я еще слишком молод.

– Маме был двадцать один, когда родились мы с Джером.

– Ну, – он отвел взгляд, – кто-то рано к этому готов.

– К тому же вы уже не так молоды, – я понимала, что говорю гадости, но злилась на него за сочувствие к Пат и ничего не могла с собой поделать.

Я думала, он вспылит. Встанет со стула. Но он только рассмеялся.

– Пожалуй, вы правы. Надо бы мне поторопиться.

– Ну, только если вы хотите детей.

– Да, очень, – его серьезный тон меня удивил. – А вы?

Я собиралась сказать: нет уж, ни в коем случае, спасибо большое, но слова застряли у меня в горле. Я уже не была уверена. Мне казалось, я не из тех, кто вообще задумывается о детях. Я попыталась найти в себе материнский инстинкт.

– Простите, – сказал Стивен, – наверное, это слишком личное.

– Я представляю себе детей. Милых малышей в маленьких шапочках, ну, таких…

– Замечательно.

– Хочу понять, почувствую ли что-то, – пояснила я. – Мне трудно вспомнить, как я к чему относилась. Что-то очевидно, например, люблю я сыр или нет, но иногда…

– Ну, здесь вопрос посерьезнее, чем сыр.

– Думаете? Мне кажется, это просто знаешь – и все. Чувствуешь. Инстинкты так и работают, нет?

– С инстинктами у вас все в порядке. Находиться в смешанных чувствах абсолютно нормально, а вопрос родительства – не из легких, особенно для тех, у кого…

– Нарушение когнитивных функций, – закончила я.

– Простите, – снова сказал он. – Не самый приятный разговор получился.

– Перестаньте извиняться. Вы только что напомнили мне, как я люблю сыр. Убить готова за кусочек зрелого чеддера!

Стивен улыбнулся, но не расслабленной улыбкой. Его лицо было хмурым, взгляд – наблюдательным.

– Пожалуй, я лучше пойду. – Немного помолчав, он добавил: – Посмотрю, может быть, удастся раздобыть для вас чеддер.

Маме и папе предопределено было встретиться. По словам Пат, мама описывала это как удивительный любовный роман. Очень короткую, но великую страсть. Всеобъемлющую, как в фильмах, ни дать ни взять уэльская Касабланка. Мама придумала такую прекрасную историю, что, когда я услышала ее от Пат, она показалась мне сказкой.

Нашего отца звали Говард. Впервые мама увидела его, когда ей было пятнадцать. Точнее, его образ; встретила его только в двадцать.

На вершине бруна[13] лежит большая куча гранита. Это неолитическая гробница под названием Маен Сети, или же, для туристов, Камень Артура. Традиция гласит, что в полнолуние девушки Гауэра приносили в жертву медовый пирог, потом на четвереньках бродили вокруг гробницы, чтобы увидеть образ своего возлюбленного.

Пат поведала эту историю мне и Джерейнту, показав фотографии мамы, ее блокноты с набросками и «ловцов снов», но не смогла удержаться от комментария. Ее губы кривились, когда она все это рассказывала. История началась в волшебную безлунную ночь, когда мама перебрала вина из черной смородины и полезла на холм, взяв с собой фонарик, лекарство для улучшения пищеварения и несколько печенек, большую часть которых съела сама, но поломанные оставила под камнями. Потом она трижды проползла вокруг Маен Сети и после этого увидела Говарда Дэвиса – во всяком случае, его образ, мерцавший в ночном воздухе.

– Мама говорила, что пять лет спустя, когда он вошел в «Спар», она сразу его узнала, – сказала Пат, но не смогла не прибавить, что в «Спаре» мама оказалась только потому, что собралась в магазин какой-то ерунды, но тот переехал, и она заблудилась; фигуру же на холме она увидела по той простой причине, что вино из черной смородины оказалось чересчур крепким. Еще Пат говорила, что хотя мама очень радовалась, оказавшись беременной, Говард Дэвис был большой ошибкой. Лицо тети тут же принимало грустное выражение, и она повторяла, что мама слишком дорого заплатила.

Став постарше, я пыталась выспросить подробности, но у Пат сразу же находилась срочная работа: то саду требовалась прополка, то помидорам полив, то выстиранную одежду нужно было сейчас же просушить – ведь она сама себя не развесит. Однажды я даже спросила у дяди Дилана. Его губы тут же сжались, все тело напряглось, он поднялся и вышел из комнаты; я услышала, как захлопнулась дверь.

Я спрашивала и у Джерейнта, надеясь, что ему тетя Пат рассказывает чуть больше, но он или повторял ту же самую историю, или требовал отвязаться, в зависимости от его настроения. Однажды Пат сказала, что мой отец родом из Лландаффа. Я, затаив дыхание, ждала, когда она прояснит что-нибудь еще, но Пат лишь поджала губы и сказала, что мой отец был в отпуске, когда встретил маму.

Когда мне исполнилось четырнадцать, Пат неожиданно усадила меня за кухонный стол.

– Я знаю, ты хочешь узнать об отце, и ты совершенно права.

Я не верила своим ушам. Она сама решила поднять тему, заставлявшую ее включать радио громче, уходить из дома, отправляться в душ, лишь бы не отвечать на мой вопрос.

Голос Пат был очень тихим.

– Думаю, ты уже достаточно взрослая.

Пат, неспособная несколько секунд усидеть без полезного дела, прижалась спиной к деревянному стулу. Прядь волос, выбившись из узла на затылке, свисла у щеки.

– Во-первых, Говард Дэвис знал, что у твоей мамы не все дома. Он был неглуп и прекрасно это понял. Вдобавок наши родители ему сказали. Когда он заявился к нам домой, чтобы пригласить ее на свидание, они не стали от него скрывать.

– Это была любовь с первого взгляда, – я не хотела портить сказку.

Пат печально посмотрела на меня.

– Мужчины и женщины очень разные. Что для женщины любовь с первого взгляда, для мужчины чистая биология.

Кухня была полна пара. Пат варила кости на бульон, и окно запотело. Глядя туда, где оно было прозрачным, я всей душой мечтала, чтобы этот разговор не состоялся.

– У мужчин другие интересы. Когда они говорят о любви, то имеют в виду похоть. А похоть долго не живет. Стоит ее утолить, мужчины и след простыл, – Пат покачала головой. – Говард Дэвис просто воспользовался случаем. Знал, что у твоей матери не хватит мозгов отказать. Воспользовался ей, и она забеременела.

– Он пришел к ней в роддом?

– Ты слышала, что я сказала? – хмуро спросила Пат. – Он был плохим человеком. Заявись он в больницу, тадгу[14] и на порог бы его не пустил.

Я выпрямила спину.

– Да он и не подумал прийти.

Но было уже поздно. Я твердо верила, что мой папа в тот день приехал из Кардиффа. Я видела его своими глазами. Лицо я не могла различить, но отчетливо представляла черноглазого, темноволосого мужчину среднего роста с плюшевым медвежонком под мышкой. Он был так рад, а потом так расстроился, когда тадгу выгнал его из палаты, не дал даже посмотреть на малышей. Он ведь очень хотел их увидеть. Особенно девочку, свою бесценную девочку… Мои глаза наполнились слезами.

– И нечего нюни распускать. Это старая история. Я только затем рассказываю, чтобы ты от меня отвязалась.

Я дернулась на стуле так резко, что ножки царапнули кафельный пол.

– Ты куда понеслась? Давай-ка почисти бобы.

Но я все равно убежала. Ушла подальше в сад, чтобы выплакаться, и Пат не стала меня удерживать.

Мысль о том, что папа здесь, что он думает обо мне, не отпускала, и спустя пару недель после разговора с Пат я решила его разыскать.

Я не сказала Джерейнту, куда собираюсь. Уже не помню почему. Должно быть, решила, что ему будет неинтересно, ведь он никогда не хотел говорить о нашем отце или фантазировать вместе со мной на тему того, как сложилось бы, если…

Я вынула из рюкзака школьные принадлежности, вместо книг и папок положила кошелек, пижаму, смену нижнего белья и футболку. Еще взяла с собой роман в бумажной обложке, хотя знала, что буду слишком волноваться, и вряд ли мне будет до чтения. Зубную щетку оставила в ванной, иначе Пат могла заметить, что она пропала, и сразу броситься на поиски меня. Я ничего не имела против того, чтобы меня поймали, но сначала в планах была встреча с отцом и полное слез воссоединение.

В то утро я села на школьный автобус, но не пошла, как обычно, к главному корпусу, чтобы там встретиться с друзьями, а вышла из ворот и побрела к главной дороге. Навстречу мне попалось множество детей, идущих в школу, и мне было неловко, как если бы чей-то большой палец указывал прямо на меня или на шее у меня висела табличка «прогульщица». Я в жизни не пропускала уроков и хотя, с точки зрения прохожих, ничего плохого не совершала – может быть, я жила совсем рядом, забыла взять домашнее задание и теперь шла назад за ним, – от нервов я вся взмокла.

Я никогда не ждала автобус на остановке у главной дороги, хотя каждый день проходила мимо нее. Я надеялась, что все учителя уже проехали и припарковали свои машины перед школой. А если нет, то я была для них легкой мишенью. Сняв галстук, я сунула его в карман рюкзака. Под школьной рубашкой у меня была черная футболка, но прилюдно раздеваться я постыдилась.

Из-за угла выехал двухэтажный автобус. Номер был тот, что нужно, на щите с указанием маршрута значилось «Центр города». В тот же миг по дороге, ведущей в школу, ко мне приблизилась знакомая фигура. Сердце ушло в пятки, но это оказался не учитель, а Джерейнт.

– Прогуливаешь? – спросил он, поравнявшись со мной. – Я уж думал, не доживу до этого дня.

Автобус остановился, и мы вошли. На случай, если водитель спросит, я придумала оправдание – что еду в город к зубному врачу, – но он лишь взглянул на нас и ничего не сказал.

– Куда собрался? – спросила я. На Джерейнте была темно-серая толстовка, из ушей змеились по шее провода и прятались в ее кармане. Рюкзака он не взял. В четырнадцать он возвышался надо мной, как башня.

Джер одарил меня любимым выражением лица, тем самым, что говорило: хватит задавать глупые вопросы, идиотка!

– А ты с каких пор прогульщицей сделалась?

– Сегодня особый случай, – ответила я чопорно. – Я еду в Кардифф, – и, как могла, объяснила план поиска нашего отца.

– Ты спятила, – сказал Джер, откинувшись на сиденье. – Спорим, ты и на поезд не сядешь.

– Не-а, – я ликовала, предвкушая, как поразится Джер, что сегодня из нас двоих именно я отправилась на поиски приключений. – Это слишком дорого. Я поеду автобусом.

Он покачал головой, но спорить не стал. На автобусной остановке в Суонси, найдя кассу «Национал-Экспресса», я купила билет. Джер ничего не сказал, но взял и себе. Я не просила его ехать со мной, но втайне ощутила облегчение. Автобусная станция мне не нравилась. Она пахла сигаретным дымом и мусорными корзинами, еще меня пугал бездомный со своей жуткого вида собакой.

Поездка на автобусе тем не менее выдалась веселой. Я старалась не думать о том, что будет дальше, и о том, что я оставила позади. Я знала, что Пат нас найдет и что у меня будет куча проблем, но это случится потом. Сейчас было ворсистое сиденье и пейзаж, мелькающий за окном, дух приключений и свободы.

Мы прибыли в Кардифф и вышли на автобусную остановку побольше, пооживленнее; толпился народ, моросил мелкий дождь, и мое радостное возбуждение испарилось.

– Ну и что дальше? – спросил Джер.

У меня замерло сердце. Я не знала ответа. Я лишь теперь осознала: я не ожидала, с чем придется столкнуться. Думала о том, что будет, если меня остановит учитель или если водитель автобуса откажется меня впустить. Я была увлечена, я не хотела сдаваться на глазах у Джерейнта. Но теперь я вынуждена была признать, что не имею ни малейшего понятия, как быть дальше. Говард Дэвис не появится волшебным образом только потому, что я сюда притащилась. Мой поступок был детским, идиотским. Я покраснела.

Джерейнт посмотрел на меня, а потом сказал будничным тоном:

– Умираю с голоду. У тебя еще деньги остались?

Сложив наши финансы, мы отправились в ближайший фастфуд за бургерами и молочными коктейлями. И внезапно мне снова стало весело. Мы устроили пусть небольшое, но все же приключение. Путешествие в большой город, в котором мы за свой счет наелись вредной пищи – Пат в жизни бы нам такого не разрешила! Не помню, чтобы мы обсуждали Говарда или мои изначальные планы. Джер просто болтал всякую чепуху, засовывал в нос соломинки, смешил меня, и на следующем автобусе мы вернулись домой. Мы даже успели на школьный автобус, и никто не проболтался. Я никогда не забуду, каким добрым был ко мне Джер в тот день.

Грейс

Когда закончился весьма промозглый и мрачный март, начались разговоры о празднике Первого мая. Такова была традиция больницы. Все, от уборщиц до старших хирургов, должны были принимать в нем участие.

Доктор Палмер собирался показывать фокусы, и ему нужна была ассистентка, чтобы распилить ее надвое. Он указал на Грейс.

– Это будешь ты, – заявил он.

– Доктор, не надо, – запротестовала Грейс. Она всей душой этому противилась, но, увы, слишком поздно поняла, что такая реакция лишь распаляет его. – Я не могу.

– Нет слова «не могу», – Палмер невесело ухмыльнулся. – Есть только «не хочу».

Грейс собралась с духом.

– Я не хочу.

– Давайте я буду ассистенткой, – предложила Барнс. – Я могу тихо лежать.

Палмер даже не взглянул на нее.

– Не думаю, что ты поместишься в ящик.

Покраснев сильнее, чем обычно, Барнс унеслась прочь. Грейс дернулась вслед за ней.

– Кажется, я вас не отпускал, сестра Кемп, – язвительно сказал доктор Палмер. – Пойдешь, когда я скажу.

Грейс замерла.

– Так-то лучше, – он придвинулся поближе. – Так вот, я хочу, чтобы ты была моей ассистенткой. Я ведь немногого прошу, верно?

– Да, – удалось выдавить Грейс.

Он выпрямился.

– Парочка репетиций, и все получится, – сказал он деловито. Его тон легко менялся: секунду назад такой жуткий и угрожающий, он тут же становился обыкновенным, сухим и авторитетным. По этой причине Грейс часто задавалась вопросом, не мерещится ли ей чудовище, не сходит ли она с ума.

– Не нужно так волноваться, сестра, – он провел пальцем по ее щеке, – я не намерен кусаться.

– Не знаю, почему ты не хочешь, – сказала в тот вечер Эви. – Будет весело. В докторе Палмере нет ничего плохого.

– В нем все плохое, – выпалила Грейс. Она все чаще и чаще говорила, не думая. Даже дружба Эви не давала ей почувствовать себя под защитой.

Эви удивленно посмотрела на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – Грейс покачала головой. – Он просто мне не нравится.

– Он и не должен тебе нравиться. Подумаешь, пригласит тебя на ужин, предложит выпить… Он может себе позволить тебя побаловать.

– В жизни никуда не пойду с этим человеком, – отрезала Грейс. – Никогда.

– Ну хорошо, – Эви махнула рукой. – Если не хочешь послушаться моего мудрого прекрасного совета, то по крайней мере сходи завтра поужинать со мной и Робертом. Ты безвылазно тут торчишь. Это тебе не на пользу. И к тому же, – добавила она, – Томас будет рад тебя видеть.

Завтра обеим предстоял выходной, и Грейс думала, съездить домой или нет. Искушение было сильным. Она представила добрые глаза Томаса, его милую улыбку. Но на этот образ наслоился другой – отец стоит над ее распростертым телом, лицо искажено от ярости. Грейс сглотнула ком в горле. Эви нахмурилась.

– Ты вся побледнела. С тобой такое часто, не замечала? На твоем месте я бы обеспокоилась.

– Все нормально, – ответила Грейс, думая, чем бы отвлечь Эви. – Тебе по-прежнему нравится Роберт?

– Не говори о нем в таком тоне, – попросила Эви, – хотя бы из вежливости.

Грейс вспыхнула. Ей казалось, ее неприязнь не так очевидна.

– Ну, просто он немного…

– Сильный. Красивый. Решительный, – Эви вскинула бровь. – Вот почему он мне нравится. Терпеть не могу хлюпиков!

– Он меня пугает, – призналась Грейс. Эви расхохоталась.

– Ты такая маленькая пташка! Вот возьмет и съест тебя на завтрак!

Грейс вздрогнула, и Эви тут же приняла ее сторону.

– Ну ты чего? Я же просто шучу, сама понимаешь.

Грейс все еще трясло. Отец стоял перед глазами, разъяренный. Она попыталась отогнать этот образ, но ничего не получалось.

– Я знаю, – наконец удалось ей выдавить. Зубы стучали. – Не обращай на меня внимания, я такая глупая.

Эви обвила Грейс обеими руками и не отпускала, пока лихорадка не прошла. Затем разжала объятия и заглянула подруге в лицо.

– Расскажи мне, что стряслось.

– Да так, ничего. Я просто ненормальная, – Грейс натянуто улыбнулась. – Лучше ты расскажи мне о Роберте. Может быть, если я узнаю о нем побольше, мне он понравится.

– Ну, он не ангел, – губы Эви изогнулись в самой порочной из ее улыбок, – но и я тоже, – она помолчала, задумавшись. – Мне нравится его энергичность. Он берет и делает. Не ждет, когда ему все свалится с неба.

В комнате было холодно, и Грейс забралась в кровать, приподняв одеяло, чтобы и Эви могла улечься рядом. У нее было вязаное одеяло – яркие цветные квадратики, сшитые вместе. По краям оно было обвязано синей каймой. Грейс трудилась над ним всю прошлую зиму. Когда еще была хорошей девочкой, хорошей дочерью. Она должна была быть благодарна судьбе за это одеяло. В спальне было так холодно, что любой способ согреться был хорош. Но ей оно не нравилось, потому что напоминало о прежней жизни. Намного проще было притвориться, будто ничего этого не было, будто она просто вылупилась из яйца в первый день обучения.

– Он рассказывает мне о мире. О великих идеях. Он так много думает. Говорит, что я ничего не понимаю, и задает такие вопросы, что я думаю о жизни за пределами этого всего.

– Больницы?

Эви пожала плечами.

– Больницы, Брайтона, Англии.

– Не люблю об этом думать. Папа всегда читал газеты вслух за завтраком, и меня это злило. Если узнаешь плохие новости, трудно потом забыть.

– Роберт так не считает. Он говорит, самое главное для нас – быть в курсе событий. Чем больше мы знаем, тем лучше будем готовы.

– К чему? – спросила Грейс, поглубже зарываясь в одеяла.

– К чему угодно, – ответила Эви. – В этом все дело, Грейси.

Грейс жила в постоянном страхе, что однажды доктор Палмер позовет ее на репетицию, но чем меньше оставалось до праздника, тем чаще она думала – нельзя же быть такой глупой. Доктор изменил свое решение и сообщил, что будет показывать карточные фокусы и «магические кольца». Грейс сомневалась, что для этого ему нужна ассистентка, и понемногу начала надеяться, что о ней забыли.

Концерт представлял собой попурри из песенок и сценок. За несколько дней до него в комнате отдыха не смолкал шум. Грейс разглядывала старательно прорисованные маски из папье-маше, разложенные сушиться на теннисном столе, когда к ней неожиданно подошел доктор Палмер.

– Вы будете очаровательны в такой маске, сестра Кемп.

Маски были жуткими, кривыми лицами, раскрашенными в примитивные цвета, и Грейс не знала, что ответить. Она попыталась сказать «спасибо, доктор», как того требовала вежливость, но язык прилип к небу, челюсти плотно сжались.

– Сегодня у нас должна быть генеральная репетиция, – сказал он, – но нам она ни к чему. Всю работу я возьму на себя, просто делай, что я скажу, и улыбайся зрителям.

Желудок Грейс скрутило. Доктор Палмер сразу же ушел, ничего больше не сказав.

В день праздника у Грейс так сильно разболелся живот, что она подумала, ее стошнит. При мысли о том, что придется снова общаться с доктором Палмером, а потом вместе с ним выступать на глазах у зрителей, у нее сжалось сердце. Она едва могла дышать.

– Не вздумай разболеться, – сказала Эви, надув губы. – Пропустишь мой номер!

До этого момента Грейс даже не задумывалась о такой возможности. Надежда на спасение пронзила все ее тело. Положив ладонь ей на лоб, Эви нахмурилась.

– Фу, какая ты горячая! Я позову сестру.

Сестра Беннетт не верила в болезни, во всяком случае, когда дело касалось младшего персонала. Барнс однажды рассказывала (не без гордости), как ее заставили отработать полную смену, несмотря на температуру. Грейс поняла, что выход только один – слечь, поэтому соврала сестре, что ее трижды стошнило, и случилось чудо: сестра Беннетт велела Эви отвести Грейс в лазарет для медперсонала – помещение на двоих в дальнем конце коридора – и сказать дежурной сестре, что у них не хватает рук.

– В такой день, – добавила она, но без привычной грубости.

Грейс кое-как доплелась до комнаты, голова кружилась. Она подумала – сестре Беннетт и в голову бы не пришло, что кто-то может в первомайский праздник сказаться больным. По своей воле пропустить концерт, стаканчик сидра за обедом и знаменитый пирог с цукатами, который готовит помощница медсестры, – этого сестра Беннетт никогда не смогла бы понять.

Эви, сердитая, ушла на завтрак, и Грейс закрыла глаза. Она чувствовала себя слабой, как воробушек, кожа была холодной и липкой, но душа ликовала.

Мина

Я определенно шла на поправку. Я могла дойти от конца коридора до верхней ступеньки главной лестницы и обратно. Следующая цель, какую я себе поставила, – воспользоваться лифтом. Если я смогу ездить на лифте, я смогу выйти в сад. Я знала, тут есть сад, и мне до смерти хотелось его увидеть. Я, можно сказать, на нем зациклилась.

После визита Пат все стало ощущаться более реалистично. До меня наконец дошло – все это не странный сон. Я в самом деле попала в автокатастрофу, в самом деле попала в больницу, и теперь, пока окончательно не приду в себя, буду тут торчать. Я много слышала о том, что от пациентов требовали, чтобы они уносили ноги, как только они на них встанут, но этот принцип явно не работал с теми, кто вышел из комы. Может, я, конечно, торопила события. Но, в конце концов, я защитила диссертацию по физике, а не по медицине, так откуда мне было знать.

Во всяком случае, у меня наконец появилась цель. Доктор Канте сказала, что я отправлюсь домой, как только мои прогулки перестанут заканчиваться в отделении неотложной помощи. Мне хотелось увидеть дом, который купил Марк, и начать в нем новую жизнь. Во всяком случае, мне казалось, что я этого хочу. Жизнь за пределами больницы представлялась чем-то смутным и нереальным. Меня всецело поглощали кратковременные желания. Выпить чашку хорошего чая. Выспаться в кровати без откидных ограждений. Но больше всего я хотела отправиться в больничный сад.

Я твердо решила это сделать. Я прошла по коридору и нажала кнопку вызова лифта. Я знала – если он придет недостаточно быстро, я потрачу все бесценные силы на то, чтобы стоять и ждать. Я рассматривала вариант прислониться к стене, но боялась, что мне станет слишком удобно и я не смогу достаточно быстро войти в лифт, когда двери откроются, поэтому подошла к ним настолько близко, насколько хватило решимости. Мне совсем не хотелось, чтобы меня сбила с ног выходившая из лифта толпа. Я никак не смогла бы от нее уклониться. Этот сценарий заставил меня почувствовать свою уязвимость и несколько занервничать. Я выпрямила спину. Ничего страшного тут нет, сказала я себе. Я справлюсь.

Когда на табло загорелась цифра «4» и двери открылись, лифт был пуст. Я выдохнула с облегчением и просунула руку между дверьми, чтобы помешать им закрыться, пока я вхожу. Беспокоиться было не о чем, ведь больничные лифты были рассчитаны на тех, кто не очень хорошо ходит, но сердце колотилось так, словно мне в любую минуту грозила опасность.

Я чувствовала, как пот сбегает по спине под футболкой. Надела толстовку на случай, если снаружи будет холодно. Снаружи! В самой больнице было жарко, как в аду, даже если не учитывать, как пришлось напрягаться при ходьбе.

Выйдя из лифта, я увидела знак. В конце широкого коридора была зеленая стрелочка, указывавшая вправо. Я решила идти по ней. Зеленый – значит, трава. Зеленый – значит, открытое пространство и свежий воздух. Должно быть, там будут скамейки. В конце концов, пациентам нужно сидеть. Но больше я ничего не могла представить. Что я увижу? Аккуратную лужайку и пару клумб? Огромный дуб и белочек, бегающих по его раскинутым ветвям?

Боль в колене, все это время еще терпимая, на полпути по коридору начала сильно досаждать. Люди, идущие в том же направлении, что и я, расступившись и окружив меня, с легкостью обгоняли. Старик лет девяноста сидел у окна на пластмассовом стуле и смотрел в окно; может быть, он тоже хотел выйти в сад. Это зрелище укрепило мой дух, и я смогла немного прибавить скорость. Я не пенсионерка. У меня все получится.

Я шла, куда указывал знак, всей душой надеясь, что до сада недалеко. Следующий знак уже был виден, и здоровый человек добрался бы до него в двадцать шагов. Что касается меня, я могла бы с тем же успехом попытаться пройти двадцать миль. Представив себе долгий путь назад до кровати, я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Мисс Морган! Глазам своим не верю, – Стивен, держа в руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе, просиял улыбкой, которая тут же исчезла, стоило ему приблизиться. – Все хорошо?

– Сад… – сказала я и, сделав пару вдохов, смогла наконец поддержать разговор. – Я хотела посмотреть сад, но он оказался дальше, чем я думала.

– Принести вам кресло?

Он имел в виду кресло-каталку. Я покачала головой.

Он помолчал, обдумывая ситуацию, потом взял стаканчик в другую руку, протянул мне ладонь.

– Хочу выпить кофе на солнышке. Составите мне компанию?

Я с благодарностью повисла на нем. Спина горела огнем. Вспышки боли рвались из пылающей линии раскаленного позвоночника, агонией пронзая ноги, сверля череп. Колено тоже болело, но боль в спине мучила так, что не было сил разделить ее на составляющие. Все, на что я была способна, – бессмысленная жалоба, крик о том, как мне плохо.

Стивен брел очень медленно и говорил со мной спокойно, но жизнерадостно. Я навалилась на него так, что удивительно, как он не падал. Видимо, был гораздо сильнее, чем казался. Чтобы отвлечься, я стала представлять себе его тело так, как оно ощущалось. Длинноногий. Скорее худой. Но очень сильный. Нужна была в самом деле потрясающая сила, чтобы протащить меня через весь коридор. Я давно не ощущала такой близости к незнакомцу – понятия не имею, насколько давно, – и это позволяло забыть о своих мучениях. Я вдыхала легкий аромат его то ли дезодоранта, то ли лосьона после бритья, ощущала грубость мужской кожи и низкого голоса, так непохожих на мои, и пыталась этими ощущениями отогнать боль. Я сжимала ее в нечто маленькое, в то, что смогу вынести.

Когда мы дошли до входа в сад, я увидела тяжелую дверь и сразу же поняла, что сама никогда в жизни не смогла бы ее открыть. Даже стоять без поддержки несколько секунд, пока ее открывает Стивен, оказалось изнурительной проверкой моей способности держаться прямо. Я знала, что если упаду, могу потерять сознание, и тогда меня отправят обратно в кровать. А может быть, даже в реанимацию. Я была так близко к свободе. Я должна была это сделать. Должна была добраться до сада, вдохнуть свежий воздух. Может быть, услышать пение птиц.

Я изо всех сил старалась не отключиться, поэтому до меня дошло, что я уже в саду, лишь когда я опустилась на скамейку. Стивен сидел рядом, откинувшись на спинку скамейки, вытянув руку и прихлебывая кофе с видом, демонстрирующим, что он здесь совершенно не ради того, чтобы по долгу службы проверить состояние моего здоровья.

Когда я немного отдохнула, перестав давить на больное колено, и боль начала отступать, я смогла рассмотреть все вокруг. Сказать, что я была разочарована, было бы преуменьшением. Сад оказался маленьким четырехугольником, со всех сторон окруженным высокими стенами больницы. В мечтах я представляла себе вид. Не то чтобы бесконечный зеленый парк с лужайками, деревьями и тропинками, но уж точно куст или два. Несколько клумб, может быть, плакучую иву. Но здесь были лишь жалкая полоска голой земли и урны, забитые окурками. Стивен заметил мой взгляд.

– Вообще здесь не положено курить. Сад не относится к числу отведенных мест… но, – он пожал плечами, – сами понимаете.

– Не помню, курила я раньше или нет, – призналась я.

– А сейчас хотите?

– Покурить? – Я глубоко вдохнула, уловив тончайший аромат прогорклого сигаретного дыма из урны. Он показался мне затхлым и неприятным. Я покачала головой.

– Тогда, скорее всего, не курили, – предположил он. – Хотя вы столько времени провели в отключке, что могли избавиться.

– Избавиться?

– От этой пагубной привычки, – сказал он. – Хотя большинство курильщиков говорят – это невозможно. Поэтому я даже не начинал.

– Разумно.

Трудно было понять, что означает выражение его лица.

– Разумно, да, но дело не в этом. Представляете, сделать что-нибудь пару раз, и это возьмет над вами верх, останется с вами до конца ваших дней, – он внезапно смутился, будто сказал больше, чем хотел бы. – Я не люблю, когда мной управляют, понимаете?

Я понимала. В этот момент я ощутила связь между нами, повисшую в воздухе, как серебряная нить. Я боялась разорвать эту нить, но мне хотелось сказать – я вижу больше, чем нужно. Я не хотела разрушить нашу хрупкую дружбу, уважение, неважно, что между нами было, – но в то же время хотела. Мне нравился Стивен. Это делало меня ранимой, и я уже позволила себе больше, чем нужно.

Я заерзала на скамейке, пытаясь устроиться поудобнее. Стивен принялся стягивать пальто.

– Подстелите, – предложил он, – скамейка жесткая.

– Спасибо, не нужно, – сказала я. – Приятно побыть на свежем воздухе, – я обвела рукой мрачные скамейки, урну, которая, судя по ее виду, недавно стала жертвой пожара, и полоску хилой травы пополам с мусором. – Может, все дело в коме, но мне искренне все это нравится.

– Знаете, вы совсем не обязаны так считать.

– Как считать?

– Как будто все стало другим. Вы тот же человек, каким всегда были, вам осталось всего лишь заполнить несколько пробелов. Не нужно думать, что вы начинаете все сначала.

– Это ваше мнение как профессионала?

– Может быть. Или вы хотите начать все сначала?

– Довольно соблазнительное предложение, вам не кажется? Чистый лист. Перерождение и вся эта хрень так популярны…

Он сдавленно рассмеялся, будто фыркнул.

– Простите. Вы же не…

– Нет, – он вытянул руки. – Вы всегда так прямолинейны?

Криво ухмыльнувшись, я чуть склонила голову.

– Понятия не имею. Провалы в памяти, не забывайте.

– Здорово, что вы теперь можете ссылаться на кому. Отличный выход!

– Теперь и вы это заметили, – сказала я. – А еще, пожалуй, закажу себе футболку с надписью «настоящее чудо» и вашей подписью внизу.

– О господи. Разве я такое говорил?

– Кстати, – вдруг сказала я, – еще я хотела у вас спросить…

Он заметил перемену тона. Его лицо молниеносно изменило выражение с саркастичного на спокойное, профессиональное.

– Я кое-что вижу.

Он ничего не сказал, выжидая. Видимо, этой технике его учили в медшколе. Или на обязательных курсах психологии. Я глубоко вдохнула.

– Птиц. Я видела их в детстве, но потом на какое-то время перестала. А теперь опять.

– Когда вы говорите о птицах, вы имеете в виду…

– Птиц, которых на самом деле нет.

Готово. Теперь я на территории психов. И, выдав такое, отрезала себе путь назад.

– А почему вы думаете, что их нет? Они слишком большие? Или страшные? Или вы просто инстинктивно чувствуете, что они не настоящие?

Про себя я поблагодарила его, что сохраняет спокойствие и говорит со мной как с разумным человеком.

– Скорее всего последнее – я просто это знаю, – но еще дело в том, как они себя ведут. Сидят на кровати или, например, у меня на плече.

– Вы их чувствуете? – Стивен указал на свое собственное плечо. – Когда они тут сидят, вы это чувствуете?

– Иногда, – призналась я. – Маленькие птички очень легкие, и, если на мне пиджак, я не чувствую их когтей. Но если они побольше – вороны, например, – я ощущаю их вес.

– Что ж, это очень логично. И вполне реально.

– Ну если не знать, что они не реальны, то да.

– Могут ли они быть настоящими, вот вопрос. Птицы к нам уже привыкли, они совсем не боятся людей, – он указал на голубя, который подошел к нам, едва мы сели на скамейку, и стал клевать землю у наших ног.

– Нет, – сказала я, – они не настоящие.

– Ладно. А сейчас вы их видите?

Я огляделась. Не считая настоящего живого голубя, никаких птиц поблизости не было. Это разочаровало меня больше всего. Я так надеялась услышать голоса птиц, их пение и трели.

– Сейчас весна. Куда же они делись?

– Думаю, просто это место их не впечатляет.

Начав, я уже не могла остановиться. Вместо того чтобы выбрать легкий путь и перевести тему, скажем, на варианты планировки сада при наличии небольшой территории или на последние результаты футбольных матчей, я сказала:

– Я вижу призраки птиц, прежде чем случится что-то плохое. Они – предупреждение. Я не всегда знаю, о чем они предупреждают, но иногда догадываюсь.

– Вы в самом деле в это верите?

– Я понимаю, так не бывает, если вы это хотите выяснить. Я знаю, что видеть птиц по меньшей мере странно, поэтому придумала причину и пытаюсь связать с последствиями, чтобы объяснить все это, придать какой-то смысл.

– Нет ничего странного, чтобы после травмы головы видеть галлюцинации.

– Это вы уже говорили. Но я видела птиц в детстве, задолго до травмы головы.

– В детстве у вас не было травм?

– Нет, – я сжала губы.

– Ладно. – Стивен больше не смотрел на меня; задумавшись, чуть изогнув губы, он разглядывал серую стену напротив. Я же изучала его профиль, радуясь отсутствию зрительного контакта и возможности на него смотреть. У него было очень приятное лицо. Лицо, глядя на которое хотелось открыться, довериться, поделиться сокровенным – сделать то, чего я обычно с успехом избегала. Его лицо было таким приятным, что я даже не злилась на себя за свою беспомощность, за то, что веду себя как птенец, только что появившийся из разбитого яйца.

– А какой вы были в детстве? – спросил он. – Не было ли у вас…

– Если вы сейчас скажете «склонности фантазировать», то этот разговор официально закончен.

Он улыбнулся, по-прежнему не глядя на меня.

– Я хотел сказать «странностей», но это было бы грубо.

– Нет, странностей у меня не было. Во всяком случае, диагноза мне никто не ставил. И да, я знаю, что у детей бывают воображаемые друзья, навязчивые идеи и всякая хрень, которая считается нормальной, пока они не вырастут.

– Я бы сказал «в пределах нормального», – уточнил он.

– Ну а что скажете обо мне?

Повернувшись, он посмотрел мне в глаза.

– Я думаю, вы пережили настоящий ад, поэтому вернуться к своим детским привычкам – абсолютно нормальная и понятная реакция на травму.

– Понятно, – сказала я, чуть ссутулившись. Разочарование было полнейшим, и я даже не знала, на что надеялась; это было хуже всего.

– Еще я думаю, вы одна из самых сильных людей, что мне доводилось видеть, и если кто-то и может вернуть себе былое восприятие себя и физическую силу, то это вы.

Ну вот, теперь он решил наполнить меня уверенностью в себе. Меня замутило.

– И если в детстве вам было свойственно видеть птиц, то неудивительно, что вы видите их теперь. Если только они не указывают на психологические проблемы. Некоторые люди видят темные геометрические фигуры, неясные силуэты или птиц, когда они в депрессии. Вы не в депрессии?

– Я в больнице, – сказала я сухо. Мне хотелось, чтобы этот разговор закончился. Мне хотелось, чтобы он никогда не начинался.

– Вы хорошо спите? Ваш аппетит изменился? Вы по-прежнему находите радость в тех же вещах, что любили раньше?

Ну замечательно, теперь он крупной рысью поскакал по моему анамнезу. На случай, если я забыла, что являюсь пациентом.

– Раньше… ну, раньше я любила бегать. Еще любила пить холодное пиво и плавать в бассейне, ходить в рестораны, пить вино и до полусмерти заниматься сексом со своим мужчиной, – я опустила глаза. – Вот в чем я находила радость.

– Простите, – тихо сказал он, – это было глупо с моей стороны.

– Нет, – я глубоко вздохнула, – это вы меня простите. Я просто…

– Я во всем виноват, – сказал Стивен. – Я вас раздражаю. Пытаюсь помочь, вместо того чтобы выслушать.

Его серьезность чудесным образом изменила мое настроение. Он был так очаровательно серьезен; мне захотелось побыть веселой, легкомысленной.

– Вы видите в этом проблему?

– Другие видят, – сказал Стивен, заметно расслабившись, хотя хмурая складка между бровями осталась. Упрямая маленькая складка, которую мне хотелось разгладить пальцем. – В общем, вы прекрасно справитесь без моих глупых замечаний.

– Честное слово, нет, – сказала я. – Они не глупые. Мне нравится с вами разговаривать. Я просто чувствую себя так странно. Как будто скучаю по дому, не зная, где мой дом.

Он кивнул, придвинувшись ко мне, словно я была самым милым созданием, на которое ему доводилось положить глаз.

Я как раз собиралась сказать, что скучаю по маме, хотя совсем ее не знаю, но тут распахнулась дверь. Я подалась вперед, и новая вспышка боли вернула меня в настоящее. Отличное напоминание о том, как близка я была к тому, чтобы Стивен расколол меня, как орех.

– Очень мило, – проревел Марк, вложив все силы в сарказм. – Дополнительные сеансы?

Стивен поднялся и протянул ему руку.

– Добрый день.

Марк не удостоил его ответом.

– Чем занимаетесь? Физиотерапией? Нейропсихологией?

– Марк, не надо, – пробормотала я.

Стивен выпрямился.

– Я здесь не по работе. Не потому что этого требует мой долг врача.

– Я понял, – сказал Марк.

– Как друг, – уточнил Стивен.

– Надо быть осторожнее, – буркнул Марк, чуть смягчившись.

Я выпрямила спину. Когда тон Марка не к месту становился спокойным, это означало, что он в бешенстве.

– В конце концов, – продолжал он, – существуют определенные правила, не так ли? Руководящее указание, как обращаться с наиболее уязвимыми пациентами?

– О чем вы говорите? Хотите сказать, я какой-то злодей?

– Простите, – сказала я Стивену и попыталась подняться, встать между мужчинами, пока все не стало совсем плохо. Однако я сильно переоценила свои физические возможности и снова рухнула на скамейку, когда боль пронзила позвоночник. Марк тут же подлетел на помощь, и я, повиснув на нем, кое-как выпрямилась.

– Я принесу стул, – сказал Стивен, идя к двери.

– Вы и так нам достаточно помогли, – съязвил Марк и, повернувшись ко мне, скомандовал: – В постель.

Всю свою жизнь я была уверена, что терпеть не могу, когда мне отдают приказы, но сил спорить не было. Вдобавок – гордиться, конечно, тут было нечем, но тем не менее – было что-то успокаивающее в моей беспомощности. Она спасала от необходимости принимать решения, чувствовать себя виноватой. Я беспомощна, а значит, беспорочна. Пафосно, но так и есть.

Таща меня по коридору, он проворчал:

– Не нравится мне этот доктор.

– Никогда бы не догадалась, – поддразнила я. – Ты отлично скрываешь свои чувства.

Остановившись, он встал передо мной, присел на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза, для большего эффекта взял меня за руку и заявил:

– Просто я так сильно тебя люблю. Я чуть тебя не потерял. Я знаю, как ты не любишь, когда о тебе заботятся, но мысль о том, что этот тип хочет воспользоваться твоей слабостью, для меня невыносима.

– Ничем он не хочет воспользоваться, – сказала я. – Он просто мой друг.

– Господи, – Марк ухмыльнулся, – твой мозг не настолько сильно задет. Не видишь, он к тебе подкатывает?

– Не говори гадостей. – Я так устала. Я не хотела спорить с Марком, не хотела плохо думать о Стивене, но больше всего хотела лечь. Меня разозлило, когда Марк назвал меня ранимой, потому что так оно и было. Я боялась, и меня бесило, что я боюсь. Мне нужно было немедленно оказаться в кровати, повыше натянуть одеяло.

Марк чуть покачал головой, как бы упрекая меня за глупость, а потом улыбнулся.

– У тебя очень уставший вид. В следующий раз, когда захочешь в сад, скажи мне, хорошо? Я тебя отведу. Если будешь слишком напрягаться, оттянешь процесс выздоровления.

Я закрыла глаза, опустила голову. Хорошо быть больной – можно в любой момент закончить разговор. Марк тяжело вздохнул. Кривляка. Фраза «подкатывает к тебе» звучала у меня в ушах. Он уже это говорил. Я вновь увидела нашу пьяную ссору после вечеринки – все его лицо стало красным, он придвинулся ко мне вплотную. Воспоминание пронзило меня с такой силой, что я почувствовала, будто падаю. Я знала – надо сказать Марку, чтобы он не смел больше так со мной разговаривать, но я так устала. Проще было отогнать воспоминание. Проще было притвориться.

Потом, в кровати, все еще измученная, я вновь принялась за книгу в надежде узнать хоть что-то о своей призрачной медсестре. С несуществующими птицами было как-то проще, они меньше действовали на нервы, чем эта женщина. Я не могла избавиться от чувства, что она живая. Или, по крайней мере, когда-то была живой. Я переворачивала страницу за страницей, с надеждой и в то же время недоверием ожидая увидеть ее образ.

Я проснулась в неудобной скрюченной позиции, шея горела огнем. Была ночь, свет выключили, Квини бормотала во сне. Ее голос стал громче, я четко услышала: «Прогони паршивого кота».

Призрачная медсестра стояла у моей постели.

– Хочешь прогуляться? – ее голос был нежным и до того тихим, что я не была уверена, в самом ли деле она со мной говорит.

– Кто ты? – спросила я, вполне отдавая себе в этом отчет.

– Грейс, – ответила женщина. – Как ты?

– Я сплю? – Я обвела глазами палату. Казалось, здесь что-то не так. Свет стал ярче.

– Ты читала обо мне, – сказала Грейс, указав на книгу на ночном столике.

– Тебя здесь нет, – ответила я. – Ты просто плод моего воображения. Или симптом легкого когнитивного нарушения.

Грейс улыбнулась.

– Как скажешь.

Я наконец поняла, что сплю. Мы стояли в коридоре, и я не помнила, как встала с кровати. К тому же у меня ничего не болело.

Мимо прошел мужчина, шаркая ногами в неустанной борьбе с собственным телом. Другой, в синей униформе, промчался куда-то с очень занятым видом.

– Куда мы идем? – У меня вновь заболела спина, словно, едва я напомнила себе, что она должна болеть, мир снов тут же подчинился. Грейс не ответила.

– Я не могу далеко уйти, – в моем голосе зазвучали жалобные нотки, и это злило. В конце коридора была главная лестница. Кто-то вставил в окна витражи; они прекрасно смотрелись рядом со старыми резными деревянными перилами. Как будто я, выйдя из больницы, оказалась в арт-галерее или музее.

– Сюда, – сказала Грейс, чуть ускорив шаг.

Мы повернули влево и вышли в другой коридор, оказавшись в старой части здания. Пропорции здесь были другими, и я уловила запах старости, который ни с чем нельзя было спутать, как бы его ни перекрывал антисептик. Еще пахло мастикой. Двери, ведущие из коридора, казались полированными. На одной висела записка; я подошла поближе. Почерк был с сильным наклоном, ручка – перьевой, бумага – очень тонкой, с голубоватым оттенком. «Пожалуйста, мойте за собой чашки и тарелки. Кухней пользуются все, это привилегия, а не право. Сестра Аткинс».

Я хотела дотронуться до записки, но Грейс уже дошла до конца коридора. К тому же что-то меня остановило. Пальцы лишь скользнули над бумажкой. Я повернулась и последовала за Грейс.

С потолка свисал знак. Такие мне доводилось видеть в больницах, где были списки отделений и указывающие стрелки. На двери в конце коридора была новая табличка «Ортопедия», а под ней еще одна, старая. Я сощурилась, пытаясь разобрать надпись на ней, но буквы прыгали, а глаза вдруг заслезились.

– Курительная комната, – сказала моя спутница. Я толкнула дверь, думая, что будет закрыто, однако она распахнулась. Грейс, которая в эту самую минуту стояла рядом, внезапно оказалась посреди комнаты. Я моргнула, ожидая, что сейчас она исчезнет, но она стояла на месте. Медленно повернулась, оглядела комнату, и все детали сразу же стали отчетливее. Вернее, появилось много нового. Там, где до этого стояли два стула и стол для заседаний, подделка под березу, теперь нарисовалась разношерстная мебель, включая кресло с витой спинкой, обитое потертой парчой. На стене, несколько секунд назад пустой, сама собой выросла огромная доска объявлений, а с потолка пропали современные встроенные светильники и свисала люстра странного металлического оттенка.

– Лига бадминтона, – сказала Грейс. – У нас тоже был день спорта, – ее лицо приобрело мечтательное выражение. – Как здорово мы с Эви бегали на трех ногах[15]! Нас никто не мог обогнать.

– Эви?

Грейс, подойдя к деревянной доске, указала пальцем.

– Вот она.

Я подошла ближе, разобрала имена, написанные золотыми буквами. «Сестра Грейс Энн Кемп». Под ним – «сестра Эви Джонс». Мне захотелось дотронуться до деревянной доски, но меня снова что-то остановило. Воздух был слишком плотным, и в нем витало неясное предупреждение.

– Я сплю, – сказала я. – Я вижу сон.

Грейс покачала головой.

– Не знаю, что с тобой, но это не сон.

– Почему ты здесь?

– Я здесь работаю, – ответила она, – дежурю.

– Почему я тебя вижу?

Грейс вновь покачала головой.

– Это неправильный вопрос.

Грейс

Солнечный свет струился в окна и резал глаза Грейс. Неважно, сколько она уже работала в больнице – привыкнуть к ранним подъемам так и не удалось. Голова гудела от усталости.

– К тебе завтра кто-нибудь приедет?

– Что, прости? – Грейс была слишком сосредоточена на том, чтобы впихнуть в свой организм как можно больше еды, и сомневалась, что правильно услышала слова Барнс.

– Ну, поддержать тебя. Или ты с нами не побежишь? – Барнс повела носом. – Слишком благородная для таких развлечений?

– Ну, по твоей логике наш носильщик вообще лорд, – ответила на это Эви. – Не мучай Грейс, не хочет, пусть не бежит.

– Мой Терри приедет, – сказала Барнс. – Может, чуть опоздает. Из Бродстерса путь неблизкий.

– Боже мой, – заметила Эви сухо, – да он по уши влюблен.

– А что тут такого? – спросила Барнс, покраснев сильнее, чем обычно.

– Совсем ничего. – Грейс попыталась сгладить намечавшуюся ссору, пока не услышала помощница главной медсестры, аккуратно очищавшая вареное яйцо за соседним столом.

– А ко мне никто не приедет, – призналась Эви. – Я не сказала предкам. К чему вся эта суета?

– А я вообще не знала, что можно приглашать гражданских лиц, – сказала Грейс.

– Что ты, ради всего святого, хочешь сказать? – Барнс, судя по всему, нисколько не смягчилась.

– Я имею в виду тех, кто не относится к больнице.

– Значит, и к тебе никто не приедет, – подытожила Эви. – Ну и хорошо, можем друг другу составить компанию.

Грейс задумалась о родителях, о том, пригласила бы их, если бы знала о такой возможности. Представила мать с салфеткой за воротом, обедающую так же чинно, как помощница главной медсестры. Наверное, не пригласила бы. Все дело было в том, что она больше не скучала по матери. Не тосковала по дому, не утыкалась лицом в подушку, чтобы заглушить всхлипы. Жизнь, в которой она была Грейс Кемп, единственной дочерью мистера и миссис Гарольд Кемп, казалась далекой-далекой. Как будто это прошлое принадлежало кому-то другому. Какое облегчение!

– Неужели никто из твоих ухажеров не придет? – почти язвительно спросила Барнс у Эви.

– Смотреть, как я бегаю по полю в шортах и пыхчу? Нет уж, спасибо, – Эви театрально повела плечом, и Грейс улыбнулась. Она была рада, что Роберт не приедет. Рада, что будут только девочки.

Отодвинув стул, Барнс поднялась.

– Ладно. Некоторым нужно работать.

Когда она повернулась и пошла, Грейс заметила нечто чуть пониже ее спины, как сказала бы сестра Беннетт, в люмбальном отделе позвоночника. Черное пятно. Она закрыла глаза, надеясь, что это лишь игра света. Когда она вновь их открыла, Барнс уже выходила, но черное пятно было по-прежнему на месте и казалось дырой в спине.

– Испорчены, что ли? – спросила Эви, указывая вилкой на яйца, лежавшие на тарелке Грейс. Та покачала головой и пододвинула тарелку поближе к подруге.

– Ну, тогда доем, – заявила Эви, накалывая яйцо на вилку, но, почти поднеся ее ко рту, вдруг замерла. – Ты опять вся побледнела.

– Все хорошо, – выдавила из себя Грейс, поднялась и пошла за Барнс, но на полпути остановилась. Что она ей скажет? «Я увидела тень и боюсь, что ты больна?» Нет, конечно. Гораздо лучше будет просто притвориться, будто ничего не видела. Поэтому Грейс пошла в спальню, где получше заколола шпильками шапочку, уже спадавшую.

У двери ее ждала Барнс. Грейс почувствовала, что она каким-то образом узнала о тени и теперь хочет спросить о ней, поэтому сильно удивилась, когда Барнс внезапно выпалила:

– Скажи Эви, чтоб не смела смеяться над моим Терри, ладно? Он ужасно застенчивый.

– С чего бы ей смеяться?

– Ну, сама знаешь, какая она, – сказала Барнс.

Грейс хотелось заступиться за подругу и сказать – нет, не знаю! – но чувство долга вынудило сменить тему.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Он совсем не красавец, – продолжала свое Барнс. – Мне-то все равно, но некоторые думают… – она повела носом, под «некоторыми» явно имея в виду Эви.

– Кому какое дело, что думают некоторые? – заметила Грейс, в то же время пытаясь понять, не кажется ли Барнс бледнее, чем обычно, не подает ли признаков плохого самочувствия. Но за завтраком она хорошо ела, значит, аппетит не испортился; слабой тоже не выглядела.

– Ну ладно, – сказала Барнс, – я пойду.

Грейс вновь пошла в свою спальню, чтобы не смотреть, как уходит Барнс. Что толку видеть знаки, если все равно никому не сможешь помочь? Знакомое чувство безысходности охватило ее и крепко сжало.

Мина

Я играла с Парвин в рамми[16], когда явилась женщина в униформе. В прошлый раз полицейский был в гражданской одежде, что означало ранг повыше. Интересно, что бы это значило? Инцидент утратил свою значимость?

– Простите, что помешала, – сказала она с улыбкой. – Я комиссар Коулман, полиция Сассекса, департамент расследований автокатастроф. У меня к вам несколько вопросов.

Я выпрямилась, Парвин принялась собирать карты.

– Нужно заполнить пару бланков. У вас была амнезия, когда вас посетил мой коллега, я правильно понимаю?

– Да, – сказала я.

– Есть ли что-нибудь, что вам теперь хотелось бы добавить? – Она открыла блокнот.

– Я по-прежнему не помню катастрофу. – Я казалась себе двоечницей, позором семьи. – Не могу сказать, что случилось.

Комиссар Коулман кивнула, по-прежнему сохраняя ни о чем не говорившее выражение лица; я не могла понять, поверила она мне или нет.

– Судя по видео с места происшествия, вы резко изменили направление и на большой скорости свернули вправо. Если мы рассматриваем сознательное действие, это означает полную потерю контроля над машиной. Ваш анализ крови явно на это указывает.

– Сознательное? – не поняла я.

– В вашей крови не содержалось наркотических веществ, содержание алкоголя – почти нулевое.

– Да, – сказала я. – Я не употребляю наркотики и почти не пью.

Уголки рта комиссара поползли чуть вверх.

– Я думала, у вас амнезия. Откуда вы знаете, что делали, а что нет?

– Посттравматическая потеря памяти – не то, что вы думаете, – сказала Парвин довольно резко.

– Я, как видите, не врач, – заметила Коулман. – До аварии вы не страдали обмороками, провалами в памяти? Эпилепсией?

– Нет, – ответила я с полной уверенностью, что говорю правду. Призраки птиц тут были ни при чем. Они не могли закрыть мне обзор, заставить меня разбить машину. Во всяком случае, я так думала.

– Вы помните то, что происходило до катастрофы? Помните, куда ехали? Было два часа ночи, не самое подходящее время, чтобы куда-то ехать.

Я покачала головой, плотно сжав губы. Она внимательно наблюдала за мной.

– Уверены, что ничего не хотите мне рассказать о той ночи? Мне важно знать все детали, прежде чем я смогу завершить отчет. Вам не следует ничего скрывать, это может отрицательно сказаться на вашей страховке.

– У вас что, нет записей с камер наблюдения? – спросила Парвин, поднявшись. – Я-то думала, девяносто девять процентов Британии в наше время покрыто камерами. Можете посмотреть видео, вместо чтобы донимать того, кто лежит в больнице.

Особенный упор Парвин сделала на последнее слово, но констебля это, судя по всему, нимало не смутило.

– На этом участке дороги их не было, – сказала она. – У нас есть запись того, как ваша машина в начале поездки двигалась со скоростью пятьдесят шесть миль в час.

– Это не превышает лимит, – ответила я, чувствуя облегчение гораздо более сильное, чем ожидала.

– Вас никто не обвиняет, – сказала Коулман чуть мягче, чем говорила до этого, и посмотрела на Парвин, которая стояла, скрестив руки на груди. – Задача нашего департамента – восстановить точную последовательность событий. Может быть, какая-то информация отражает публичные интересы, есть что-то, что поможет нам повысить безопасность на дорогах.

– Но я ничего не помню, – вновь ответила я, чувствуя, как сжимается горло.

Она чуть поджала губы. Не знаю, расстроилась ли она оттого, что я не хочу помочь ей в расследовании, или оттого, что мой голос был очень уж грустным.

– Я говорила с доктором Канте. Она уверяет, что длительная потеря памяти маловероятна. Когда-нибудь вы вспомните, и как только вспомните, пожалуйста, позвоните мне, – она положила на кровать визитку.

– Из-за меня никто не пострадал? – я не могла избавиться от чувства, что мне чего-то недоговаривают, я что-то упустила.

– Нет, – вид у нее был сконфуженный, – только вы сами.

– Слава богу. Слава богу, – в груди все сжалось, как и в горле, мозг выбрасывал мысли резким стаккато. Я услышала, как говорю «Слава богу» и сжала губы, чтобы перестать бормотать.

Парвин придвинулась ко мне, положила руку на плечо.

– Вы ее расстраиваете, – сказала она констеблю. – Она ответила на ваши вопросы, и, думаю, вам пора идти.

Констебль Коулман убрала блокнот и фальшиво улыбнулась одними губами; глаза остались неподвижными.

– Поправляйтесь.

– Вот дерьмо, – сказала Парвин, когда она ушла. – Это было напряжно.

– Спасибо, – пробормотала я. Грудь болела, и я не могла как следует вдохнуть. – Не могу об этом думать. Даже пытаться об этом думать. Знаю, что нужно, но не могу.

– Это был несчастный случай, – напомнила Парвин. – Ты не сделала ничего плохого.

Этого я, конечно, не могла знать, а она – тем более. Но все же попытаться поддержать меня было с ее стороны мило.

– А вдруг я не сделала то, что должна была сделать? Вдруг я отвлеклась? Когда ведешь машину, можешь убить кого-то, просто не поставив вовремя ногу на тормоз или не повернув руль. Бездействие может быть хуже действия.

– Но ты ведь никого не убила. Только сама пострадала.

Я знала, что Парвин права, но не ощущала этого. Чувство вины давило мне на грудь, не давало дышать. На секунду мне показалось, будто через мое плечо перекинули ремень. Это было ощущение ремня безопасности. Сразу же со всех сторон подступила темнота. Мозг перекрыл воспоминание раньше, чем оно пришло.

Рука Парвин по-прежнему лежала у меня на плече; она чуть прижала меня к себе, потом поднялась и налила воды в чашку.

– Выпей.

После нескольких глотков сердце перестало так неистово колотиться, тьма отступила, и я вернулась в настоящее. Тогда я заметила, что Парвин напряжена, что у нее трясутся руки.

– С тобой все в порядке?

– Просто всплеск адреналина. Ненавижу такие разговоры.

– Ты вела себя с ней просто прекрасно. Ты как моя сторожевая собака.

– Ну спасибо, – Парвин скорчила рожицу.

– Нет, не собака. Что-то более пафосное. Ангел-хранитель.

Парвин слабо улыбнулась.

– Да уж… полицейские… они всегда заставляют чувствовать себя виноватой. Будто сделал что-то плохое, даже если знаешь, что ничего не сделал.

Опустившись на подушку, я на минуту закрыла глаза.

– Я так рада, что из-за меня никто не пострадал. Марк сказал… – я осеклась. Если я повторю то, что он сказал, его слова прозвучат неправильно. Будто он хотел, чтобы мне было плохо. Парвин не поняла бы, что он просто психанул.

При упоминании его имени выражение ее лица тут же изменилось. Теперь, когда картинки из прошлого стали возвращаться, я вспомнила, что считала ее очень тихой и скромной, почти лишенной эмоций. Теперь я с трудом понимала, почему так думала. Все ее чувства были написаны на лице.

– Ты чего? – спросила она.

– Просто думаю о прошлом. Жаль, что мы раньше не подружились.

Парвин улыбнулась, как бы желая смягчить язвительность своих слов.

– Ты не очень-то хотела.

– Прости, – сказала я. – Я была очень гадкой?

– Не то чтобы гадкой, просто жутковатой.

– Я не жутковатая. Жутковатая – это Пат, – заметила я, обидевшись. – А я просто хладнокровная.

– Закрытая, – сказала Парвин.

– Угрюмая.

Улыбка сошла с ее лица.

– Вообще мне всегда казалось, у тебя что-то не так. Я хотела спросить, но…

– Я была жутковатой и угрюмой, – закончила я. Парвин сделала вид, будто стреляет в меня из пальца.

– В яблочко! Ну а потом появился Марк, и стало совсем неловко. Особенно делать вид, будто не замечаю, как вы двое предаетесь страсти в архивном шкафу.

– Не было такого!

Парвин помолчала, коварно улыбаясь, потом пожала плечами, все же оставляя слабую возможность спастись.

– Ну не знаю…

– Не дразни больную амнезией, – велела я, но не смогла удержаться от улыбки.

После путешествия в сад я решила не ставить себе определенных целей, а просто бродить по больнице. Если не буду обнадеживаться, заранее выбрав направление, то и разочаровываться не придется. У меня был и практический интерес: например, на первом этаже я обнаружила торговый автомат, где нашлись шоколадки и чипсы с солью и уксусом. Ходя вверх-вниз по ближайшим к палате лестницам, я набиралась сил, увеличивая расстояние день за днем, шаг за шагом.

Викинг назначил мне сеансы гидротерапии в бассейне и был в восторге, какого прогресса я достигла. Это приближало мою свободу, и, каждый раз, когда спина раскалывалась от боли или колено грозило никогда не разогнуться, я напоминала себе, что другого способа отсюда выйти у меня нет.

Одна из прогулок завела меня в больничную часовню. Я немного постояла у двери, чувствуя странное желание войти. Потом осознала, что говорю сама с собой – теперь это стало привычным. Я что, была религиозна? Неужели тот факт, что я была верующей, тоже забылся из-за катастрофы?

Пока я раздумывала обо всем этом, глядя на плакаты с голубками и письма надежды, приколотые к входной двери, до меня дошло, что чувство чего-то знакомого было всего лишь узнаванием. Я поняла, точно так же, как понимала все, что всегда знала и что просто выпало у меня из памяти – туда, где молятся, меня было не затащить и на аркане.

Еще я вспомнила, что Пат воспитывалась не в католической вере, но приняла ее, выйдя замуж за Дилана. С рвением, во всем отличавшим Пат, она ударилась и в религию. Дилан был ко всему этому совершенно равнодушен, а вот она вела себя так, будто сам Папа Римский вот-вот собирался нагрянуть к нам с визитом.

Я прислонилась к стене, к плакату, гласившему «Господь любит тебя», и вместо бежевой стены напротив увидела картину, висевшую у нас в зале. Иисус – худое красивое лицо, добрые темные глаза, смотревшие почти кокетливо.

Пат хотела всюду развесить картины, изображавшие Деву Марию, а Джерейнт вечно с ней спорил. Он твердо выбрал для себя позицию белой вороны и, казалось, поставил своей целью всех бесить. Иногда выходило довольно смешно, когда Джерейнт сказал, что Иисус прямо секси, что он аж запал на Сына Божьего. Всю ночь мы не могли успокоиться, вспоминая, как побагровело лицо Пат, как она пыталась найти хоть какой-то ответ. Мы спорили, что ее больше разозлило – богохульство или однополое влечение.

Добившись столь бурной реакции, Джерейнт уже не мог перестать выводить Пат из себя.

– Ты отправишься в ад, будешь целую вечность мучиться и страдать, – предупреждала она, а потом просила Дилана: – Ну хоть ты ему скажи!

В таких случаях она всегда взывала к мужу. В конце концов, ведь это он был крещен в католичестве, поэтому она надеялась на его авторитет. По крайней мере, поначалу. Но его мягкий характер и не особенно ревностная вера ничем не могли помочь, и она просто пускалась в разглагольствования. Нудила о грехах и требовала, чтобы Джерейнт вместе с ней молился.

Мы ходили в церковь Богоматери, Звезды Моря. Большинство жителей нашей деревни были либо атеистами, либо посещали протестантскую церковь. Пат говорила, мы подвержены двойному искушению, раз мы католики и живем в Уэльсе. Двойной облом.

Прижавшись к стене, мучаясь физической усталостью и жадно ловя воспоминания в надежде, что их поток не остановится, я все отчетливее понимала, что религиозное чувство понемногу начинает прорастать во мне. Я хотела попросить Бога о помощи. Хотела заключить сделку с высшими силами, в которые даже не верила. Если мой мозг снова начнет нормально работать, если Ты вернешь мне память, бормотала я тихо, я, так и быть, поверю в Тебя.

Я выждала момент, просто чтобы выяснить – может, доктор Адамс прав и со мной в самом деле свершится чудо?

Пат говорила, что смысл жизни – в страданиях. Или в том, чтобы чувствовать свою вину оттого, что в жизни мало страданий. Или оттого, что недостаточно хорошо себя проявил перед лицом страданий. Когда вместо сказок тебе рассказывают перед сном жизнеописания святых, ты уж точно ощутишь свою неполноценность. Как можно встать в один ряд со святой Луцией, покровительницей слепых, несущей свои глаза на блюде?[17] И что раздражало больше всего, я до сих пор чувствовала себя грешницей, которую наказали совершенно справедливо.

В историях о близнецах обычно один хороший, а другой плохой. На нас с Джером тоже достаточно рано наклеили ярлыки. Я считалась послушным ребенком, а он – тем, который не может быть чистеньким и аккуратненьким, когда пора идти в воскресную школу. Более того, который вообще не может ходить в воскресную школу. Жутковатая леди, заправлявшая ей, чаще выгоняла его в коридор, чем позволяла сидеть в зале. Я прилежно склонялась над раскраской, затушевывая корзинку с малюткой Моисеем или ослика, на котором ехала Мария, и чувствовала тугой узел в животе, оттого что у Джера опять проблемы и ему снова влетит от Пат, когда мы придем домой. Но еще хуже было чувство разочарования в самой себе. Будь я посмелее, меня выставили бы в коридор вместе с Джером, и мы бы прекрасно повеселились. Но нет, я пыталась раскрашивать никуда не годными сломанными карандашами. Мне не хотелось стараться для ужасной учительницы, но я боялась этого не сделать и ненавидела себя за трусость и мягкотелость.

Это Джер, а не я, ничего не желал делать в начальной школе, потому что не видел смысла переписывать слова, чтобы улучшить почерк, и учить фонетику, когда он с трех лет умел читать. К тому времени как мы перешли в средние классы, он окончательно взбунтовался и почти перестал появляться на уроках. Я же старалась еще лучше, как бы за нас двоих. Не помню, чтобы он хоть раз ставил это мне в укор, хотя наши успехи, безусловно, сравнивали.

Когда меня начали донимать старшеклассники, Джер стиснул зубы. Я сказала ему – не волнуйся, я сама с ними справлюсь. Если совсем честно, особой травли я не ожидала. Я была девочкой. Я ни на миг не верила всерьез, что со мной могут сделать что-то нехорошее. Скандалы обычно бывали двух разновидностей: девочки говорили друг другу гадости, давали пощечины и дергали за волосы, а мальчишки отвешивали соперникам настоящие тумаки и, сцепившись, катались по земле, пока их не разнимет учитель.

Поэтому, когда Джастин и его друзья-неандертальцы после школы зажали меня в угол у автобусной остановки, я занервничала, но не то чтобы по-настоящему испугалась. Не так, чтобы рвануть наутек. Я думала, нужно послушаться советов взрослых и просто поговорить с ними. Сейчас страшно вспоминать, как близка я была к катастрофе. Три огромных пацана, почти мужчины. Шестнадцатилетних, широкоплечих, усеянных впечатляющими прыщами, с хорошо развитыми челюстями. Все, кто не нравился этой части общества, становились изгоями.

Я знала – одним из них был Джер. Я была тише воды ниже травы, поэтому никак не могла не только задеть кого-то, но и вообще обратить на себя внимание. Но Джера эта компания терпеть не могла. Когда мы только перешли в среднюю школу, они его били. В последние пару лет они вроде бы успокоились – может, им надоело, или Джер волшебным образом научился стоять за себя, но только они отстали.

Теперь Джастин стоял ко мне вплотную. Первая волна страха прошла по телу, когда в нос ударил запах дезодоранта «Линкс» и тестостерона. Его приятель, имени которого я не знала, незаметно подошел ко мне сзади и внезапно схватил за руки. Стянул их за спиной, дернув так, что я вскрикнула. По щекам сами собой потекли слезы, и я не могла их стереть. Я поняла, что теперь моя судьба зависит от них, и ощутила настоящий страх.

Джастин подошел ближе, чуть склонил голову, будто что-то замышлял. Я подумала, что он хочет ударить меня, даже не подумала, а подсознательно почувствовала. Но он внезапно изменил свое решение. Вместо того, чтобы ударить меня в челюсть, его кулак разжался, рука принялась ощупывать мою грудь под школьным джемпером и рубашкой. Было больно, но я отвернулась, несколько раз вдохнула и выдохнула через рот, стараясь не паниковать, стараясь не показывать страха. Будто можно было сделать вид, что все это – глупое недоразумение, и тогда унижение стало бы не таким явным.

Скрученные руки сильно болели, но когда давление чуть ослабло, стало еще хуже, потому что тот, кто их скрутил, толкнул меня вперед, так что я покачнулась, и груди оказались прямо в мерзких потных лапах Джастина; тот, кто был за спиной, прижимался сзади. Я ощутила, как что-то твердое и тяжелое упирается мне в спину, и до боли застыдилась, осознав, что это. Острее всего запомнилось именно чувство стыда. Острее даже, чем страх. Наверное, я все-таки не до конца понимала, какой опасности подвергаюсь. Наверное, я все же надеялась, что Джастин наконец перестанет хвататься за мои груди, как будто они были зацепками на альпинистской стенке, что он со своими дружками отстанет от меня. Я даже ощутила смутное облегчение оттого, что бить меня не будут. Да, это тоже было неприятно, но меня и прежде лапали в школьных коридорах, а однажды какой-то старик в автобусе прижался ко мне своим болтом; так что могло быть и хуже.

Но тут мне на бедро легла ладонь. Джастин стоял ко мне вплотную. Он наклонился к моей шее, и я подумала, уж не хочет ли он меня поцеловать, что было бы более чем нелепо. Но он сказал, достаточно громко, чтобы услышал его приятель:

– Давай засадим сестренке Джера.

Его рука задрала мне юбку, и от ужаса, который я наконец ощутила, меня едва не вытошнило. Я перестала отбиваться, хотя боль в руках была невыносима; парень за моей спиной рассмеялся. Тяжело дыша, он освободил одну руку, другой сжав мои запястья. Я вот-вот готова была потерять сознание. Вдруг он освободил руку, чтобы расстегнуть молнию?

Не знаю, почувствовал ли Джерейнт, что я в беде, или он по чистой случайности в тот день проходил мимо автобусной остановки. Мы никогда об этом не говорили. Если совсем честно, не помню даже, сказала ли ему спасибо.

Я помню только, как он появился из-за угла. На меня накатила волна облегчения и ужаса. Я не хотела, чтобы Джастин и его дружки переключились на Джерейнта. Их было трое на одного, и я боялась, они забьют Джера до смерти. Но, черт возьми, я была рада его видеть. Он был моим спасителем.

Тот, который стоял на страже, рванул наутек, едва завидел Джера. Он был из трусливых и, видимо, не ожидал, что дела зайдут так далеко, а потому был рад смыться. Я была уверена, изначально они планировали просто немного надо мной поиздеваться; мне сложно было представить, что они все сообща задумали серьезное преступление.

Джер шел прямо на Джастина. Мне редко доводилось видеть его по-настоящему злым. Пьяным – да. Тогда он запирался в своей комнате и бил кулаками в стену, пока костяшки не сдирались в кровь, а штукатурка не начинала сыпаться. Но настолько злым – никогда. Это был новый уровень ярости. По-видимому, парень за моей спиной тоже такого не ожидал, потому что сразу же выпустил меня и поднял обе руки в воздух. Я услышала, как он говорит: да мы просто шутим! Никогда не забуду его голос. Он прозвучал совсем по-детски, и я вновь ощутила чувство вины, на этот раз за то, что чуть не стала жертвой такого никчемного злоумышленника.

Джер ударил Джастина. Несколько раз вмазал ему по лицу, прежде чем Джастин успел ответить. Прежде такой удар сбил бы Джера с ног, но теперь им двигала ярость. Из разбитого носа Джастина хлынула кровь, потом из губы, потом из раны на щеке. Я снова и снова ощущала то облегчение, то ужас. Конечно, я хотела, чтобы Джер взял верх, но боялась, что он попадет в беду, сейчас или потом, когда наступит время расплаты. Его взгляд был бессмысленным от ярости. Я боялась, он зайдет так далеко, что убьет кого-нибудь и остаток жизни проведет за решеткой.

Страх, снова страх и чувство вины. Тревога и гнев. Вина и страх. И любовь. Не забудьте про любовь.

Грейс

По утрам выпадали драгоценные минуты. Раньше, чем все девушки проснутся, но не так рано, что потом к полудню Грейс чувствовала себя смертельно уставшей. Нет, не совсем так. Она никогда не любила вставать по утрам, и подниматься в пять было в любом случае тяжело, как само по себе, так и в четыре часа дня, когда находила волна черной усталости, грозя накрыть с головой. И все же где-нибудь раз в две недели Грейс вынуждала себя встать раньше, чем ее разбудит утренняя медсестра. В ванных комнатах было так пусто и тихо. Она могла вымыться в приятно теплой воде и ни с кем не говорить.

Конечно, этот секрет рассказала ей Эви, но сейчас она мирно похрапывала, надвинув на глаза шелковую, цвета лаванды, маску для сна. Грейс взяла полотенце и сумку с принадлежностями для душа и на цыпочках прошла по коридору. Но в это утро в ванной не было пусто. Сестра Беннетт, стоя у раковины, умывалась, и было странно видеть ее за таким интимным занятием. Поймав взгляд Грейс, она довольно мягко сказала:

– У меня водопровод плохо работает.

Грейс закусила губу, чтобы сдержать улыбку.

На сестре Беннетт был клетчатый халат и розовые тапочки. Все равно что увидеть своего отца в одних трусах, подумала Грейс, и эта мысль напрочь отбила у нее желание улыбаться.

Сестра Беннетт насухо вытерла лицо полотенцем, а потом, выпрямившись в полный рост, сказала:

– Чистота – залог благочестия, сестра.

– Да, сестра, – ответила Грейс и подумала – интересно, ей собираются прочесть целую лекцию? Бесценные минуты безнадежно ускользали.

Сестра Беннетт была полным собранием афоризмов. Если она видела, как кто-то слишком небрежно намазывает бутерброд, она обязательно заявляла: «Сделал наспех – сделал на смех». Если, думая, что его никто не замечает, кто-то переходил с плавного шага на быстрый шаг, а с него – на бег, она выскакивала из ниоткуда и вопила: «Скачут только лошади. Ты что, лошадь, сестра?» В глубине души Грейс хотелось громко заржать, но она, конечно, останавливалась, извинялась и, разумеется, опаздывала туда, куда так торопилась.

Оглядев неодобрительным взглядом всю фигуру Грейс от макушки до пола под ногами, сестра Беннетт выплыла из ванной.

Зайдя в первую кабинку, Грейс быстро вымы-лась в замечательно горячей воде. Выйдя из душа и стоя в комнате, полной водяного пара, она увидела, как в зеркале двигается нечто бледное, и не сразу поняла, что это ее отражение. Медленно повертелась туда-сюда, оглядев со всех сторон свое обнаженное тело. Ей казалось, здесь она в безопасности, натягивать комбинацию не хотелось. Грейс чувствовала, будто именно в запотевшем зеркале она вырисовывается, принимает форму. Это было ее тело, ее отражение, но по мере того, как оно становилось отчетливее, ей становилось тревожно. В голову пришла странная мысль – если она замрет, фигура в зеркале продолжит двигаться.

Грейс еще раз повернулась влево, вправо, влево, вправо. Потом заглянула себе за спину и увидела, как что-то мелькнуло. Очень быстро, так что Грейс не была уверена, в самом ли деле там что-то было. Можно ли увидеть то, что у тебя за спиной? Или ее разум играет с ней нехорошую шутку? А может быть, виновата усталость? Но в глубине души Грейс знала: там была черная тень. Она видела эту тень. Похожую на звезду, с заостренными краями, такую темную и жуткую, что у Грейс перехватило дыхание.

Мина

По утрам выпадали драгоценные минуты, когда в палате было относительно тихо и я могла почитать в тишине. Я вновь раскрыла книгу об истории больницы. Она успокаивала, как любимая игрушка, пусть даже я оставила надежду увидеть на ее страницах свою медсестру. Но внезапно, листая книгу в надежде хоть немного отвлечься от мыслей о Джерейнте, я ее увидела. Я рассматривала фотографию «железных легких» – бедный ребенок был засунут в огромную машину, над ним висело зеркало под таким углом, чтобы он мог увидеть хотя бы часть палаты, а не просто таращиться в потолок. Я была так поглощена этой жуткой сценой, что не сразу узнала медсестру, стоявшую рядом. В руке у нее был маленький паровозик, будто фотограф заснял их посреди игры, и да, это была моя медсестра. Грейс. Будто я видела сон наяву. У меня перехватило дыхание. Она была настоящей.

Надпись под фотографией гласила: «Первый в больнице аппарат искусственного дыхания, подарок филантропа лорда Нуффилда».

Ни слова о пациенте и медсестре – они служили только декорациями для огромной машины. Металлической коробки, чем-то напоминающей сканеры, с которыми мне доводилось иметь дело на работе. Пугающей для пациентов, жизненно необходимой для ученых, завораживающей – для кого угодно.

Это точно была моя медсестра. Прекрасный овал умиротворенного лица. Как на картинах прерафаэлитов.

Поднеся книгу к глазам, я вгляделась в фотографию. В то, как пальцы Грейс держат игрушечный паровозик, в выражение ее глаз, смотревших на мальчика. Ее губы были разжаты, казалось, она что-то говорила, и мне невыносимо захотелось узнать, о чем они беседуют. Я порадовалась за мальчика. Раз уж ему суждено было заболеть полиомиелитом и попасть в эту адскую машину, по крайней мере с медсестрой ему явно повезло.

Интересно, выздоровел несчастный мальчик или стал одной из жертв, вошедших в мрачную статистику? Вряд ли что-то могло быть хуже, чем провести последние минуты жизни запертым в чудовищный агрегат. Я представила, как лежу на спине, мое тело сжимает металл, меня кормят с ложки и умывают.

Желудок скрутило, и я ощутила, как падаю. И внезапно оказалась в металлической коробке, но другой. Повсюду было разбитое стекло, сверкавшее в свете ярких огней. Ремень туго впивался мне в плечо и живот. Я не могла пошевельнуться. По лицу текло что-то липкое и теплое, и когда я попыталась открыть глаза, то не смогла. Ресницы были склеены. Я знала, случилось нечто по-настоящему ужасное. Я знала, мне было больно. Я не чувствовала боли, но ощущала всем телом нечто холодное, пугающее, и слова «все очень плохо» беспомощно кружили в мозгу.

Это была автокатастрофа. Я вспомнила, как находилась в машине. Слабая радость оттого, что я это вспомнила, тут же сменилась подкатившей тошнотой. Стало так страшно. Воскрешать все это в памяти было все равно что пробиваться сквозь бетон, каждое новое осознание изнуряло не меньше марафона.

Я заставила себя вновь вернуться в воспоминание и глубоко вдохнула, чтобы справиться с подступившей паникой. Я ничего не видела, но знала, что нахожусь в машине. Лобовое стекло, судя по всему, разбилось, потому что я всей кожей чувствовала свежесть ночного воздуха и слышала шум. Слышала, как машины едут по мокрой дороге; яркие огни вспыхивали красным сквозь закрытые глаза. Я ощутила какое-то движение в области левого бедра. Что-то коснулось моей одежды, будто маленькое животное пыталось в нее зарыться – это, конечно, было не так, – а потом у меня что-то вытащили из кармана куртки. Я пыталась заговорить, но не могла раскрыть рта, не могла издать ни звука. Может быть, только слабый стон. Позади меня кто-то ворчал, потом задвигался, пассажирская дверь открылась и тут же захлопнулась.

– Я кое-что вспомнила, – сказала я сразу же, как только пришел Марк. Мне не терпелось ему обо всем рассказать, и я не могла больше ждать ни секунды. Ну, если честно, больше всего мне хотелось рассказать об этом Стивену – для него как врача это была бы чистая победа! – но я целый день его не видела.

– Здорово, – ответил Марк и поцеловал меня в щеку. – Надеюсь, наше первое свидание? Оно было чудесным.

Сразу же всплыли детали. Слова «первое свидание» немедленно восстановили в голове все кадры. Воспоминания возвращались, словно наконец открылись двери, и теперь ничего не мешало им вернуться. Я вспомнила, как мы с Марком остались вдвоем после работы и как после пары коктейлей мне пришла в голову глупая идея провести с ним ночь, но он отказался признать, что это было несерьезно. Проснувшись утром после той ночи, я почувствовала себя довольно глупо, а он был в романтическом настроении, пошел купить нам завтрак и утренние газеты, днем позвонил, чтобы сказать, как прекрасно все прошло, и так упорно приглашал на обед, что я в конце концов согласилась, отдав должное его настойчивости.

– И это тоже, – признала я, – но рассказать я хотела о другом. Я вспомнила, как была в машине.

Марк только что сел, но тут же подпрыгнул.

– Хочешь кофе? Мне нужно выпить кофе.

– Ты слышал, что я сказала? Я вспомнила…

– Мир не вращается вокруг тебя, Мина, – буркнул Марк. – Я плохо спал, у меня был тяжелый день, и мне нужно выпить кофе, – и он ушел.

Я стала вставать с кровати, чтобы пойти вслед за ним, но он уже вернулся, и вид у него был такой, словно он поссорился со мной и теперь хочет мириться. Принес два стаканчика, поставил на столик, вновь закинул мои ноги на кровать. Спину при этом свело, но я знала, что он пытается помочь, и ничего не сказала. Но, конечно, он заметил гримасу, перекосившую мое лицо, поэтому буркнул «извини» и стал взбивать подушки.

– Там кто-то был, – продолжала я, не в силах держать это в себе.

– Само собой, «Скорая помощь». И полиция. Ты всех на уши поставила. Хорошо еще, никто не пострадал.

Меня снова пронзило чувство вины. Что, если я неосторожно вела машину? Я знала, что не употребляла ни алкоголя, ни наркотиков, но у меня могло быть паршиво на душе. Новое осознание пронзило, как электрошоком, открылась новая дверь: да, у меня было паршиво на душе. Почему, я так и не поняла, но ощущение было стопроцентно верным.

– Кто-то сидел рядом со мной. А потом вышел, – я старалась уцепиться за эту мысль, старалась вновь вернуть ту ясность, с которой это увидела. – Дверь закрылась. Не моя, а пассажирская.

Марк отхлебнул кофе, состроил гримасу.

– Отвратительный.

– Тебе что, неинтересно? – даже сквозь спутанные ощущения прорвалось раздражение. Я не понимала – неужели ему все равно? Мне казалось, я сильно продвинулась вперед. Я думала, он будет рад.

– Ты все свалила в кучу, – Марк покачал головой. – Думаешь, ты что-то услышала, но пассажирскую дверь, конечно, открыли врачи «Скорой помощи», не говоря уже о том, что вокруг было полно машин.

– Да нет же, в машине явно кто-то был. Мне кажется, полез ко мне в карманы. Может, какой-то сукин сын меня ограбил, пользуясь случаем? – Мысль, что кто-то мог воспользоваться ситуацией, пока я лежала без сознания, беззащитная, вся в крови, была как удар в живот. – Это ужасно. Как мог кто-то так поступить?

– Думаю, это была просто галлюцинация. Ты сильно ударилась головой, и врачи, конечно, установили, что ты была без сознания, разве нет? Ты не можешь помнить, как была в машине. Это просто невозможно. Я понимаю, ты хочешь скорее все вспомнить, но нельзя же полагаться на свои фантазии. Так ты никогда ни к чему не придешь, – он потрепал меня по руке. – Нужно быть сильной. Нужно мириться с фактами.

– Но что, если там в самом деле кто-то был? Тогда нужно заявить в полицию. Если есть свидетель, полиция должна его опросить!

– Ты меня не слушаешь, – голос Марка был пугающе спокоен. – Ты была в машине одна, ты сама ее разбила. Никто не стал бы тебя обворовывать. Ты сама только что сказала – кто мог так поступить? У тебя паранойя.

Паранойя.

– Но…

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? – сказал Марк таким тоном, что волосы у меня на руках встали дыбом. – У меня, мать твою, был паршивый день, и я хочу провести вечер со своей девушкой, а не мусолить опять эту хрень. Не хочу я думать про эту чертову катастрофу. Я хочу думать о будущем.

Марк провел рукой по волосам. Вид у него был бледный, усталый, и мне стало стыдно.

– Хорошо, – я вздохнула. – Расскажи, как прошел твой день.

Марк принялся болтать о том, с кем встретился, и я изо всех сил старалась слушать. Но слово «паранойя» засело у меня в мозгу, и я ничего не могла поделать. Даже когда он ушел, я все еще не выбросила это слово из головы. И еще я очень тосковала по Джерейнту. Я волновалась за него. Я переживала из-за потери памяти, я была напугана, но больше всего скучала по дому. По брату. Я хотела, чтобы он обнял меня за плечи, рассмешил. Хотела посоветоваться с ним, что делать с Марком.

Меня не отпускало чувство, что Марк знал о катастрофе. Может, он и был в машине. Его реакция еще больше усилила мои подозрения, и, хотя объяснение было довольно разумным, мне все же казалось, он пытается обвести меня вокруг пальца.

Я взяла мобильник, подумала – нужно вновь попробовать дозвониться до Джерейнта. Тяжесть мобильника в руке напомнила о чем-то еще – о том, как я слушаю голосовое сообщение на телефоне. Внезапно я четко увидела свою квартиру и маленький столик, на котором лежал телефон. Сохраненное голосовое сообщение светилось красным и было до боли знакомо. Я знала, что прослушивала его снова и снова, пока каждый звук и вздох не отпечатались в моей памяти.

Голос Джерейнта.

«Мина, перезвони мне. Сейчас. Или, ладно, через пять минут».

Я уронила мобильный, и он упал с кровати, ударился об пол. Голос Джерейнта все звучал, далекий и ясный, будто прямо сейчас, не в моей памяти.

Почему я запомнила это сообщение? Я не хотела знать.

Почему я слушала его снова и снова? Я не хотела знать.

Я вспомнила, как включила автоответчик, и снова увидела мерцающий огонек сохраненного сообщения. Мощная батарея позволила ему пережить поездку из Лондона в Брайтон. Я вспомнила чувство облегчения и в то же время собственной никчемности. Красный свет мерцал болью, осознанием вины, гневом. В глубине души я надеялась, что батарея долго не протянет, что сообщение исчезнет в никуда, но знала – я не заслужила оправдания.

Я просто не хотела вспоминать об этом.

Дверь раскрылась, и от меня требовалось только войти. Джерейнт ждал на той стороне, в этом я не сомневалась, но почему-то не хотела к нему подойти.

Грейс

Грейс, как обычно, пыталась закрепить шпильками шапочку, и, как обычно, та не поддавалась. Она думала об одном из пациентов, о том, как он провел ночь, и не с первого раза расслышала слова Эви.

– Извини. Задумалась.

– Томас просил тебе передать, – Эви протягивала ей книгу в твердой обложке. «Комната с видом»[18]. В красном переплете, с золотыми буквами на корешке.

– Он сказал, тебе не хватает времени дойти до библиотеки.

– Скажи ему, что он зря беспокоился. – Грейс отвернулась от Эви и красивой книги.

– Ах, какая ты Снежная королева, – с одобрением заметила Эви. – Совсем не такая простушка, как притворяешься.

– Я серьезно, – отрезала Грейс суровее, чем ожидала. – Ему следовало бы знать – если дежурная сестра увидит меня с книгой, меня вызовут на ковер.

– Не думаю, чтобы тебя ругали за чтение, – заметила Эви. – Хотя у нас тут личности своеобразные, кто их знает.

– Мне кажется, игра не стоит свеч, – сказала Грейс, на этот раз имея в виду не только книгу. Она не могла отделаться от воспоминания о черной тени за спиной. Она чувствовала, как тень стоит сзади, выжидая подходящего часа, постоянно напоминая – счастье не для Грейс, все, что ей дорого, может рухнуть в любой момент.

Эви чуть подтолкнула ее локтем, чтобы встать рядом у зеркала.

– Роберт говорит, жить не стоит, если не рисковать. – Обнажив зубы, она провела по ним языком, как кошка.

Грейс отвернулась от зеркала. Риск был роскошью, которой она не смела себе позволить.

Как бы в подтверждение ее философии, палата встретила Грейс хаосом и шумом. Дежурная сестра, проходя мимо, покачала головой.

– Барнс растянула лодыжку. Только этого мне и не хватало.

Рук не хватало, и день прошел в бешеном ритме. Грейс завалили поручениями, и времени думать о таинственных тенях и злом роке катастрофически не было.

Когда смена закончилась, она пошла навестить Барнс, которая сидела в кровати, держа на коленях учебник.

– А, это ты, – сказала она с облегчением и вынула из-за обложки журнал. – Дежурная сестра велела мне учиться, раз уж я лежу тут весь день как герцогиня.

Грейс ощутила, как узел в груди чуть ослаб. У Барнс были, как всегда, румяный цвет лица и жизнерадостное настроение.

– Тебе удобно? – Грейс потянулась, чтобы поправить подушки, Барнс послушно наклонилась вперед, и Грейс воспользовалась возможностью взглянуть на ее спину. Тени не было. Она пропала. Барнс вновь рухнула в кровать.

– Эй, поаккуратней! – буркнула она, вытянув ноги.

– Да ладно тебе выделываться, – ответила Грейс, – ты же не умираешь.

Барнс не грозила смертельная болезнь. То, что случилось с мадам Кларой. Тревога улетучилась, будто ее и не было.

– А по ощущениям именно так. Когда-нибудь случалось растянуть лодыжку? Ужас до чего болит. Скоро день спорта, а я бегать не смогу.

– Да, но… – Грейс засомневалась, сможет ли объяснить желание широко улыбнуться, сжать Барнс в объятиях и протанцевать с ней по комнате. И неважно, если ее сочтут чокнутой. Тень – не всегда смертный приговор. Она может означать всего лишь маленькую неприятность. Грейс ничего не имела против растянутой лодыжки, с радостью обошлась бы без забега в день спорта и без настольного тенниса сколько угодно недель. Она чмокнула Барнс в румяную щеку.

– Я так рада, что с тобой не случилось ничего страшного.

– Чего? – возмутилась Барнс. – Мне в жизни так плохо не было. Вся кость огнем горит.

– Какая кость? – поинтересовалась Грейс, постучав ногтями по обложке. – Сестра Беннетт интересуется.

– Не знаю. – Барнс попалась на удочку. – Лучше спрошу у кого-нибудь.

– Талюс, – сказала Грейс, поднявшись. – Ну а повредила ты связку. Вероятнее всего, переднюю межберцовую связку.

– Зубрила, – ответила Барнс довольно мягко и вновь углубилась в журнал. Грейс пожелала ей спокойной ночи и отправилась в курительную комнату искать Эви. Может, ей все же стоило принять подарок Томаса.

Мина

Вертя в руках визитку, которую оставила мне комиссар Коулман, я думала, звонить ей или нет. Что я ей сообщу? Много ли мне дает воспоминание о том, как дверь машины закрылась? Немного, если не считать скандала с Марком.

– Добрый день, – сказал Стивен, войдя в палату. Он принес с собой запах внешнего мира, и я глубоко вдохнула этот запах, с трудом поборов желание придвинуться поближе. Я была рада, что меня отвлекли от размышлений, визитка выскользнула из пальцев и упала мне на колени.

– Как самочувствие?

Хмурая складка между его бровями напомнила мне, что в последний раз, когда мы виделись, я вела себя как викторианская дева, по любому поводу падающая в обморок, а Марк – как настоящий сукин сын. Я постаралась ответить как можно искреннее:

– Хорошо, спасибо. А у вас как дела?

Он поднял подбородок.

– Сегодня гостей не ожидается?

– Марк зайдет попозже.

– Вот как. – Стивен отвел взгляд. – Пожалуй, мне не стоит здесь находиться?

– Перестаньте, – сказала я, – мне приятно вас видеть. Марк просто окружил меня гиперопекой. Мне очень стыдно за его поведение. Простите.

– Вам не за что извиняться. – Щеки Стивена порозовели, и мне захотелось сжать его руку, показать, что все хорошо. Так сильно захотелось, что я сама себе удивилась.

– Ну так что у вас новенького? – спросила я, желая разрядить обстановку. Стивен опустился на стул и пристально смотрел мне в лицо, будто желая поставить диагноз.

– Слышал, к вам приходили из полиции. О чем спрашивали?

В последнее время я вспомнила очень много, в том числе и то, что я не любила смешивать разные сферы своей жизни. Теперь мне казалось странным сваливать все в одну кучу, но я напомнила себе, что Стивен – мой друг и не стоит скрывать от него, что ко мне приходили из полиции.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

Стивен улыбнулся.

– Парвин рассказала.

– Вы с ней говорили? Обо мне?

– Немножко, – сказал он. – Порой сталкиваемся в коридоре. Кроме вас, у нас больше ничего общего.

– Вот как. – Мысль о том, что Парвин и Стивен обсуждали меня, была не такой уж страшной. До автокатастрофы я пришла бы в бешенство, узнав о таком. Но после комы восприняла ее вполне спокойно, ощутив лишь небольшую тошноту на нервной почве. Интересно…

– Ничего нового, – ответила я. – Очень интересовались, не было ли свидетелей. К ним никто не пришел, а камера на этом участке дороги не была установлена. Но, думаю, ничего страшного, моя страховка покроет любой ущерб, – я сглотнула, стараясь не думать об аварии, о том, что могло произойти. – Слава богу, на дороге никого не было.

– Вы ни в чем не виноваты, – сказал Стивен.

Мне не хотелось об этом вспоминать. Достаточно было воспоминаний о своей жизни и о семье.

– Я еще много чего вспомнила, – призналась я. – И вас тоже вспомнила.

Он наклонил голову.

– Мы раньше встречались?

– Нет, – я улыбнулась этой мысли. – Я видела вас в «Черном лебеде».

– Незадолго до Рождества? – он тоже улыбнулся, словно это была шутка, понятная только нам. – Люблю этот бар.

– И я, – сказала я, обрадовавшись и воспоминанию, и тому, что у нас появилось что-то общее. – Хотела с вами познакомиться.

– Жаль, что передумали, – с большим чувством произнес Стивен.

Это было в ту ночь, когда я сильно напилась и проснулась в одной постели с Марком. Одноразовый секс, который не должен был перерасти в нечто большее.

– В любом случае, – сказала я, – спасибо вам, что поддержали меня, пока я тут валялась.

На лбу Стивена вновь появилась хмурая складка, но голос не был мрачен.

– Что это, прощальная речь?

– Даже не знаю, как все изменится, когда меня выпишут. Начнем с того, что я буду жить вот здесь, – я показала ему каталог, лежавший на прикроватной тумбочке.

– Здесь? – он перелистнул страницу, присвистнул. – Красота!

– Это все Марк устроил. Мне повезло.

Стивен вдруг взял мой мобильник и стал что-то печатать.

– Просто вписываю свой телефон. Мобильный и домашний. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Если что, знайте – вы не одиноки.

Я рассмеялась, чтобы хоть немного сгладить серьезность его тона.

– Что вы, Марк будет рядом, и Пат обещала за мной приглядеть, – я скорчила рожицу, стараясь не обращать внимания на то, как внезапно сжалось сердце. – Я пыталась от нее отделаться, но она непреклонна.

– Но это даже мило, разве нет?

– Вы не знаете Пат. Она меня так замучает, что у меня шарики за ролики заедут.

– Просто она вас любит, вот и все.

Я удивилась, с какой легкостью он произнес это слово. Но вместе с тем я знала, что он прав. Я думала, Пат будет злиться, будет снова демонстрировать всем своим видом, как я сильно ее разочаровала, но ее визит меня успокоил. Я видела, как она опечалена, и впервые в жизни чувствовала – она обо мне заботится.

– Дайте-ка ваш мобильник, – попросила я. – Так будет честно.

Я вбила свой номер и адрес дома, который купил Марк. Моего нового дома. Меня вновь затошнило, но я напомнила себе: надо просто к этому привыкнуть. Одной мне не справиться. Мне очень повезло, что у меня есть Марк.

Мы еще немного поболтали. При этом Стивен постоянно бросал тревожные взгляды на дверь.

– Вы куда-то торопитесь? – спросила я наконец. Он отвел взгляд.

– Нет, просто опасаюсь следующей сцены.

Я ощутила неожиданный прилив разочарования. Хотя, с другой стороны, совершенно понятный. Мы почти не знали друг друга. Наша дружба только начала зарождаться, и скорее всего, ей суждено было зачахнуть, как только я вернулась бы к нормальной жизни. Может быть, Стивен чувствовал себя обязанным оставить мне свой номер – он знал, что я работаю в той же больнице, что мы можем случайно встретиться. Это ведь не обязательно включало в себя необходимость иметь дело с моим ворчливым и подозрительным сожителем, верно?

– Ну, хоть честно, – сказала я и натянуто улыбнулась.

– Нет, я не боюсь, – заметил Стивен, – просто не хочу добавлять вам проблем.

Я снова вспыхнула.

– Каких проблем? Обо мне можете не беспокоиться.

– Я знаю таких людей, – сказал Стивен, – и мне они особенно неприятны.

Ничего, подумала я, пусть в моей груди пылает гнев. Он по крайней мере растопит страх, которым меня наполнили слова Стивена.

– Вы ничего о нем не знаете. Ничего не знаете о нас.

Он поднялся.

– Мне нужно идти.

Стивен протянул мне руку, я быстро ее пожала. Но не слишком быстро. Я успела насладиться прикосновением к его коже, заметить, что его ладонь на ощупь так же приятна, как и на вид.

– Ну, на связи, – сказал он. – Звоните, если что-нибудь будет нужно.

Гнев утих сам собой. Я почувствовала, как глаза наполнились слезами, и изо всех сил их сморгнула.

В разгар выпускных экзаменов мне неожиданно позвонили. Увидев номер на экране, я ответила: «Чем обязана?», ожидая услышать голос Пат, но это оказался дядя Дилан. Он никогда прежде не звонил мне, и я была так удивлена, услышав его голос, что не сразу сообразила, как ответить, и промямлила «о’кей», только когда связь уже оборвалась.

– Прошу тебя, – сказал мне Дилан, – загляни к брату. Пат очень за него волнуется, но сама тебя не попросит, не хочет беспокоить.

Я тогда жила в общежитии, устроенном в большом доме викторианской эпохи с верандой и десятью спальнями. Мне пришлось долго бегать по многочисленным лестницам и шататься из комнаты в комнату, пока я не нашла того, у кого была машина и кто согласился мне помочь. Это оказался Сэм, который даже не жил с нами, он встречался с Лизой, проживавшей в третьей по счету комнате, куда я зашла.

Не помню, как прошла поездка, о чем мы говорили – по-моему, даже не говорили вообще. В этом плане он оказался идеальным таксистом. Лизу я знала плохо, с Сэмом раньше почти не общались, и хорошо, что он не стал донимать меня болтовней, поскольку я была совсем не настроена. Я могла думать лишь о том, почему Дилан мне позвонил. Возможно, Пат сказала или сделала что-то, что заставило его набрать мой номер? Положив телефон на колено, я снова и снова вызывала, но Джерейнт не отвечал.

Когда мы добрались до Челтнема, я показала Сэму, как подъехать к дому Джера. Найдя место, где припарковаться, Сэм выбрался из машины, как раз когда я стояла у главного входа, изо всех сил нажимая пальцем на кнопку с надписью «Дж. Морган». Двор возле дома был вымощен бетонными плитками, между которыми торчали сорняки. Я вновь нажала кнопку и чуть наклонила голову, ожидая услышать плохо различимый голос Джерейнта и щелчок открывающейся двери. Но она распахнулась без предупреждения. На пороге стояла усталая женщина средних лет в синей жилетке из полиэстера поверх одежды; через плечо была перекинута сумка с тонкой красной полоской. Я стояла у нее на пути, и это ей совсем не нравилось.

– Что вы хотели?

– Я к Джерейнту Моргану.

– Он наверху. – Женщина отступила в сторону, давая мне пройти.

– Я его сестра, – зачем-то добавила я. Женщина не обернулась, за ней захлопнулась дверь.

Квартира Джерейнта была на последнем этаже, и я начала подниматься по лестнице, когда в дверь неожиданно заколотил Сэм. Я и забыла про Сэма.

Я открыла входную дверь, пытаясь сообразить, что лучше – идти наверх вместе с ним, чтобы он увидел… то, что ему предстоит увидеть, или же одной идти туда и стучать в дверь. Мне не нравился ни тот, ни другой сценарий, но Сэм все решил за меня и побрел за мной следом. Я попыталась сказать ему, что не стоит беспокоиться, но он только пожал широченными плечами и продолжил путь.

Увидев две двери наверху, я задумалась, где живет Джерейнт, и не нашла ничего лучше, чем колотить в обе, молясь, чтобы он открыл сам. Наконец дверь слева со скрипом приоткрылась, и в коридор вырвался поток зловонного теплого воздуха.

– Джер?

Она распахнулась пошире, явив часть тела моего брата, одетого в красную толстовку. Высунулась рука, обхватила меня, затащила в квартиру и захлопнула дверь.

– Подожди… – пробормотала я, но вскоре оставила всякую надежду на разговор. Все мысли о том, что мой личный водитель стоит сейчас за дверью, скрипя зубами, улетучились, стоило мне войти в комнату. Это была стандартная съемная комната, маленькая, непропорциональная – потолки слишком высокие, окно с выступом – слишком большое. Пространство, задуманное как приличная гостиная, было нелепо распланировано: большую часть места на полу занимал разобранный диван. В крошечной кухне были раковина и серая столешница длиной в полтора фута; наполовину отодвинутая оранжевая шторка демонстрировала приземистую раковину, унитаз и выложенную бежевой плиткой душевую кабину.

Но меня поразила не вся эта красота, не горы грязной посуды, не коробки от фастфуда и не устойчивый запах немытого тела. Сто процентов моего внимания привлекли разного размера дырки в стене. Гипсокартон был пробит в нескольких местах, и сквозь эти отверстия протянули проволоку.

– Что случилось?

В дверь застучали. Джерейнт дернулся. Я отодвинулась, чтобы впустить Сэма, но Джер загородил мне путь. Сжал ручку двери, дико взглянул на меня воспаленными глазами.

– Это опасно.

– Это всего лишь Сэм, – сказала я, – мой друг. Он меня сюда привез, – я погладила Джера по руке. – Все хорошо.

Джерейнт не сразу, но все же отодвинулся, давая мне пройти мимо него и открыть дверь.

– Какого хрена? – протиснувшись, Сэм осмотрелся по сторонам, и раздражение, написанное на его лице, тут же сменилось сочувствием. – С тобой все в порядке, бро? – спросил он уже спокойно.

Джерейнт закрывал дверь. Замок был обыкновенный, новенький – два засова, сверху и снизу.

Я принялась убирать постель, чтобы собрать диван. Двигалась автоматически, просто чтобы двигаться, просто чтобы что-то делать. Холодный ужас сжал мне кишки, и мне казалось, если я займусь чем-нибудь полезным, буду суетиться, то смогу его преодолеть.

Когда диван был убран, я пошла в кухню, наполнила чайник.

– Будете чай?

– Молока нет, – сказал Джерейнт. – Я не выходил из дома.

– Оно и видно. – Сэм потянулся открыть окно.

– Нет! – завопил Джерейнт и спрыгнул с дивана.

– Господи, успокойся. – Сэм поднял руки вверх, покачал головой и посмотрел на Джера как на сумасшедшего.

Джерейнт проверил, крепко ли закрыто окно, и сдвинул занавески так плотно, чтобы не осталось даже малейшего просвета. Потом повернулся к нам. Все его тело тряслось – сказывалась бессонница, передозировка кофеином, а может быть, чем-то еще.

– За мной следят.

Я вынимала тарелки из крошечной раковины, вода шумела, так что я сомневалась, правильно ли услышала. Протерла раковину, наполнила мыльной водой, вымыла три чашки.

– Садитесь. Налью вам кофе, и поговорим, – я старалась сохранять спокойствие, и, когда не смотрела на дыры в стене, пульс возвращался в норму. Заварила кофе – себе крепкий, Джерейнту слабый, Сэму средней крепости, поскольку не знала, пьет ли он кофе; села на диван, и тут до меня дошло – я веду себя как Пат. В стрессовых ситуациях она ни секунды не сидела на месте, и внезапно я поняла почему. Она просто не могла.

Сэм о чем-то тихо говорил со спокойствием профессионала. Я подумала, что он, должно быть, учится на психолога или социального работника, а если нет, ему стоит рассмотреть такой вариант. Потом они с Джерейнтом какое-то время молчали. Я принесла кофе, и Джер ни с того ни с сего вскочил с дивана. Выхватил у меня чашку, поставил куда-то, и она тут же слилась с окружающим мусором. Принялся расхаживать взад-вперед, то и дело проводя руками по голове. Он побрился налысо, и теперь каждая шишка и ямка его хрупкого черепа были на виду. Что-то пробормотал, но я не расслышала.

– Что? – спросила я, придвинувшись ближе.

– У меня проблемы. – Он остановился, сел на корточки напротив дивана, заглянул мне в глаза так проникновенно, что я всеми внутренностями ощутила этот взгляд.

– Какие?

– За мной следят.

– Кто за тобой следит?

– Те же, кто и всегда.

– Кто они? – я изо всех сил пыталась сохранить терпение, но оно улетучивалось на глазах.

– Конкуренты. Наверное, – он покачал головой. – Министерство обороны. Не знаю.

– Обороны? – удивился Сэм.

Отхлебнув кофе, я обожгла язык.

– Ты что, конкурируешь с министерством обороны?

Таланты Джерейнта часто находили применение в военной и оборонной сферах. Он работал над проблемами, связанными с программным обеспечением, решал логические задачи. Для него они были как навороченные судоку. Если бы я год назад спросила у него, могут ли за ним следить, он бы счел эту мысль совершенно нелепой. Просто рассмеялся бы мне в лицо. А теперь вообразил себя гибридом Джона Диллинджера[19] с Джеймсом Бондом.

С одной стороны, все это выглядело как чистой воды безумие. А с другой – я что-то занервничала. Министерство обороны. Закон о неразглашении военной тайны. В мозгу всплыла полузабытая сводка новостей: программиста обнаружили в собственной ванной, застегнутого в спортивную сумку.

– Где ты работаешь? В Центре правительственной связи? – спросил Сэм, но Джерейнт не ответил. Я взяла брата за руку.

– Это совершенно секретная информация, да?

Джерейнт вздрогнул, потом кивнул.

– Вы работаете в команде? Или только ты один знаешь, чем это может грозить? – я болтала всякую чепуху, чтобы паранойя не взяла надо мной верх, как над Джером.

Джерейнт пожал плечами и сильно замотал головой, все его тело вновь затряслось. Я крепко сжала его руку.

– Успокойся. Присядь.

Он опустился на пол напротив меня, скрестил ноги, как будто мы в начальной школе и мисс Уэбб вот-вот откроет интересную книжку с картинками.

– Почему ты думаешь, что за тобой следят? – задал Сэм разумный вопрос, который я сама задать не решалась, и только теперь поняла почему. Я боялась, что ответ Джерейнта будет совершенно безумным. Я бы этого не вынесла.

– Было кое-что. Я кое-что сделал, – Джерейнт осекся, внезапно в страхе огляделся по сторонам. – Ты слышишь?

Я сделала вид, что прислушиваюсь.

– Не-а.

– Боюсь выдать слишком много, – его голос упал до шепота. – Они могут слушать.

– Когда ты в последний раз выходил на улицу? – Сэм был сама практичность, он прекрасно справлялся с нарастающим сумасшествием.

– Не знаю. Может, в четверг.

– Ты не выходил целую неделю?

– Может быть, – буркнул Джер, раздражаясь все больше, что незнакомец задает ему вопросы. – Не знаю.

– Ты что-нибудь ешь? – спросил Сэм. Именно это хотела спросить и я.

– Ем. Отстань. Это неважно. – Джерейнт злобно взглянул на Сэма, что было совершенно в порядке вещей. Мое сердце чуть разжалось. – Сначала надо выяснить.

– Давай помогу, – предложила я. – Когда это началось? Чувство, что за тобой следят?

Джерейнт прижал палец к губам. Потом громко и отчетливо произнес:

– Рад был вас видеть. Приходите еще.

Поднялся с пола, сделал нам знак заткнуться, открыл дверь и жизнерадостно прокричал: «Пока-пока!» Подключил айпад к блестящей белой док-станции, на всю мощность прибавил звук. Хит группы Super Furry Animals так заорал на всю комнату, что я содрогнулась. Джер взял меня за руки, притянул поближе к колонкам. Музыка была оглушительной, и, когда он зашептал мне на ухо, я расслышала лишь половину слов, и то сомневалась, что правильно.

– Я работал над очень серьезным проектом, – разобрала я сквозь слюну, брызжущую мне в ухо. Наклонила голову, нахмурилась, жестом показала, что не прочь убавить громкость, но Джер покачал головой и одними губами произнес: «Они могут услышать». Потом снова склонился ко мне и прошептал что-то еще, чего я не разобрала. Что-то про службу контрразведки. И «тсс!»

Оттолкнув его, я показала – давай выйдем из комнаты! – но он яростно затряс головой и тут же метнулся в ванную, так быстро, что я подумала, его тошнит. Тем временем Сэм убавил звук до более-менее приемлемой громкости. Джер вернулся, и, прежде чем успел что-нибудь возразить, Сэм сказал:

– Так нормально. Музыка перекрывает наши голоса.

Но Джер ничего не слышал. Он сел на диван, его нога судорожно поднималась и опускалась, зрачки были сильно расширены – не знаю, что он принял.

– Это больше, чем просто тайна. Документы приходится перепрятывать каждый раз, как ухожу с работы, связываться с компанией – только через сайт. Ни имейла, ни телефона. Вот как приходится работать.

Мои зрачки, должно быть, тоже расширились.

– И часто ты замечаешь, что за тобой следят?

Джер пожал плечами.

– Вообще да. Довольно часто. Недели две назад, когда шел домой.

– Подозрительный черный седан? С тонированными стеклами? – Уголки рта Сэма поползли вверх, а я нахмурилась.

– Нет, – буркнул Джер. – Вижу человека на велике. Ну, когда сам ездишь, знаешь всех велосипедистов вокруг. Такое типа братство. Но этого не знаю.

– Ну, это ни о чем не говорит. Просто новенький. Может, только переехал сюда.

– И еще в телефоне что-то пищало. Я его выкинул. Купил новый, в кредит.

Я вспомнила несколько эсэмэсок с неизвестного номера. Джерейнт спрашивал о мужчине в кафе. Это было десять дней назад. Я уже тогда почувствовала – что-то не так, и все же отпустила его одного домой, где паранойя завладела им целиком.

– Но почему? – я старалась говорить как можно мягче. – Ты же занимаешь не очень высокий пост, как я поняла? Нет никакого смысла…

– Какая разница, – сказал Джер. – Если нашей работой интересуется сторонняя организация или группа террористов, любой член команды может стать целью.

Он был так уверен в своих словах, говорил так взвешенно, что волосы у меня на руках встали дыбом.

– Ты общаешься со своей командой? С боссом?

Джер так яростно замотал головой, что я ощутила, как шею пронзила острая боль.

– Господи… нет. Я не знаю, кому доверять. Может быть, среди нас крыса.

– Прямо какие-то «Призраки»[20], – заметил Сэм довольно беспомощно. Джерейнт перевел взгляд на него; зрачки расширились еще сильнее.

– А ты, мать твою, думаешь, на чем основана эта хрень?

Сэм поднял руки вверх.

– Да я так чисто… ну, не ожидаешь же такого в реальной жизни.

Джерейнт покачал головой.

– В твоей, может, и нет. А я с первого дня об этом думаю. Бизнес, чего уж.

– Ты прикалываешься? – спросил Сэм.

– Ладно. – Джерейнт вынул пачку сигарет, зажег одну. – Когда я только начал, мой непосредственный начальник только что вышел с больничного. Сильно затянувшегося. Нам сказали – стресс. Я не обратил внимания. Подумаешь, срывы, такое у нас часто. Одержимые люди, не умеют переключаться. Ну, знаешь таких.

– Немножко, – я многозначительно приподняла бровь. Джер, судя по всему, не заметил.

– Ну вот, а потом оказалось – стресс тут ни при чем. Его телефон прослушивали. Мы довольно быстро его раскусили, но он вел себя как ни в чем не бывало. Не стал нам ничего сообщать. Все на себя взвалил.

– А что случилось? Кто за ним шпионил?

Джерейнт пожал плечами.

– Группа боевиков. Скорее всего, Средний Восток, но я не уверен. – Он одарил меня мимолетной улыбкой, первой с тех пор, как мы сюда приехали. Общение помогало Джеру справиться с собой. Нога перестала дергаться, он казался более уравновешенным. Моя голова готова была вот-вот взорваться. Мне и в голову не приходило, что его работа может быть опасной.

– Но ведь… Ты думал, что такой вариант возможен. Твои боссы думали, что такой вариант возможен. Должно быть какое-то… ну не знаю, руководство к действию. План, которому ты должен следовать в таких ситуациях. Неужели вас ни к чему такому не готовили?

– Готовили… – Джерейнт осекся. Он смотрел куда-то поверх наших голов, разглядывая нечто невидимое нам. – Этот проект немного отличается от тех, над которыми я раньше работал.

– Кто заказчик? – Сэма все это развлекало, как телесериал. – Правительство? Террористы? Аль-Каида?

– Этого сказать не могу, – голос Джерейнта снова стал вялым, – сами понимаете. Так вот, я работал над кодом…

– Взламывал, что ли? Я правильно понял? – спросил Сэм. Джерейнт посмотрел на него с жалостью.

– Взломал я его сто лет назад. И почти закончил программу, позволяющую ее дешифровать, но проблемы начались потом, – он вновь огляделся. – Я помню, когда впервые увидел чувака на велике. В то утро, когда я расшифровал сообщение.

– А что за сообщение? – Сэм сидел на самом краю дивана, угрожая вот-вот свалиться.

– Этого тебе лучше не знать. Безопаснее для тебя.

– О господи, Джерейнт. Возьми себя в руки. Это безумие какое-то, – мой голос прозвучал пронзительно, и мне тут же захотелось взять свои слова назад. Я хотела помочь брату, а не оттолкнуть его.

К счастью, он не обиделся.

– Я понимаю, как это звучит со стороны. – Он отхлебнул большой глоток кофе и скорчил рожу. – Срань господня, это что вообще?

– Кофе.

– На вкус как моча.

– Ну и хорошо, – выпалила я. – Хватит с тебя кофеина.

– Я иду в душ. – Он встал и скрылся в ванной. Мне хотелось пойти за ним, посмотреть, нет ли там бритв и пилюль, хотя, может быть, я исходила из того, как бы я себя повела в подобных обстоятельствах. Вряд ли он был склонен к депрессии или суициду, только к гиперактивности и, может быть, наркотикам. Но, как обычно, я не могла правильно смотреть на вещи, когда дело касалось моего брата. Его очаровательная самоуверенность в сочетании с ужасающей ранимостью подрывали все законы логики. Мне хотелось завернуть его в одеяло и накормить супом. Вместе с тем мне хотелось задать ему встряску.

Пока он мылся, мы с Сэмом с минуту сидели в неловком молчании. Наконец Сэм сказал:

– Господи, твой брат…

– У него просто стресс, – ответила я, желая защитить Джера. – Он слишком много работает, вот и все. С ним так бывает. У него все в порядке.

Сэм покачал головой.

– Я бы не сказал. Видишь ли, – он помолчал, – я не эксперт и, может, сую нос не в свое дело, но…

– Ты просто увидел его не в лучшем состоянии, – отрезала я, не дав ему договорить. Сэм, конечно, был неплохой парень, но меня не интересовало его мнение о моем брате. – Он кажется странноватым, когда слишком много работает. Забывает есть и спать, становится немного нервным. Только и всего.

– Думаешь, у него просто паранойя?

Я глубоко вздохнула.

– Не знаю. Может, и так. Но… эта его работа… Все может быть.

– Господи, – снова сказал Сэм.

Я встала с дивана, еще немного прибралась. Дыры в стене, казалось, смотрели на меня, мокрая плесень на потолке будто куда-то ползла. Я заметила краем глаза какое-то движение, или мне померещилось. Если Джер не покидал такое мрачное место целую неделю, неудивительно, что он едва не спятил. Нужно было срочно вытащить его на улицу, за порцией свежего воздуха и нормальной еды.

Чистый и прилично одетый, он выглядел почти нормальным. После долгих уговоров с моей стороны и типично мужского «давай, бро!» со стороны Сэма мы наконец убедили его пойти в кафе. Обед выдался не из приятных, особенно потому что он выбрал столик на террасе (так им было сложнее подслушать), а день был не особенно теплый.

Сэм застегнул куртку, но не жаловался. Он пытался завязать разговор, как будто ситуация была вполне нормальная, и шутил со сконфуженными официантками, не понимавшими, почему мы не согласны на замечательный столик в помещении.

Мне было стыдно. Я знала, что больше никогда не посмею заговорить с Сэмом. В лучшем случае отважусь только на «привет». Даже если получится преодолеть чрезмерную интимность этого дня и мысли о том, что он знает моего брата, что видел его таким уязвимым, от воспоминаний все равно никуда не деться. И каждый раз при виде Сэма я буду снова ощущать страх и тревожность этого дня.

После обеда мы вернулись в квартиру. Я чуть согрелась от ходьбы, Джерейнт, казалось, вполне пришел в себя и даже пытался отпускать шутки. Я предложила ему взять небольшой отпуск и немного пожить у меня, но он отказался. Я не удивилась.

– Что будешь делать дальше? – спросил Сэм.

Джерейнт пожал плечами.

– Поговорю с начальством. Постараюсь работать меньше.

Он просто говорил то, что мне хотелось услышать. Я это знала, но все равно поверила.

– Питайся регулярно, – попросила я. – Три раза в день.

– Хорошо, мамочка, – сказал он, чуть заметно улыбнувшись.

– Звони мне.

– Хорошо, – ответил он, хотя мы оба понимали, что звонить он не станет. Я обняла его и прошептала:

– Пиши мне. Пиши каждый день.

Я открыла глаза, огляделась в поисках того, что могло бы меня отвлечь. Я не хотела об этом думать. Не хотела таких воспоминаний о Джере. Я хотела, чтобы мой брат вернулся. Мое сильное альтерэго, моя пуленепробиваемая версия, которая ничего не боится.

Я хотела, чтобы пришла Грейс, моя медсестра. Я до боли хотела, чтобы она успокоила меня своим присутствием. Я не отводила глаз от края кровати, надеясь, что Грейс волшебным образом материализуется, что я могу вызвать ее одной только силой желания. Но занавески у кровати не дрогнули. Никто не появился.

Никто не мог оградить меня от этих воспоминаний. Теперь я точно знала, что я их не хочу.

Грейс

У Эви была фотография Нэнси Битон, вырванная из журнала «Вог». Она хранила эту фотографию между рамой и зеркалом на туалетном столике. Нэнси, в спадающем каскадом платье из сияющей фольги и необычной зубчатой шляпке, изображала метеор. В одной руке она держала нечто напоминающее копье, с заостренного конца спадали сверкающие ленты. Фон был залит серебристым светом. Эви считала, что прекраснее этой фотографии нет ничего на свете.

– Представь себе, каково быть сестрой Сесила Битона[21]! Повезло же ей! Слава, вечеринки, все эти наряды. И какая же она красивая! – говорила Эви, вздыхая. – Повезло. Думаю, с уродиной он не стал бы возиться.

Грейс не была в этом так уверена. Она давно привыкла к этой фотографии, поскольку видела ее каждый день, но совсем не завидовала Нэнси Битон. Девушка виделась ей грустной, сверкающий наряд – тяжелым. Нэнси ничуть не напоминала метеор, проносящийся по ночному небу, платье тянуло ее к земле. Казалось, ее поймали в ловушку. Как бабочку в стеклянную банку.

Доктор Палмер не собирался останавливаться. Грейс понимала, что не особенно разбирается в мужчинах, и весь ее опыт по этой части можно описать на задней стороне почтовой марки, но кое-что все-таки смыслила. Он играл с ней, и чем больше она пугалась, тем сильнее ему это нравилось.

Она смотрела ему в глаза и видела в них что-то мрачное. Он разглядывал ее, как кот разглядывает мышь, но порой в них вспыхивало особое понимание. Это было хуже всего. Будто он видел, что тоже ее притягивает. Видел ту надломленную часть ее души, которая, может быть, жаждала его внимания.

Грейс никому об этом не рассказывала. Она никому не могла рассказать. Стыд был слишком сильным, а тень – слишком темной. Палмер надвигался.

Перед лицом других санитарок, медсестер, хирургов он вел себя как истинный профессионал. Когда они были наедине или когда поблизости была лишь уборщица, подметавшая пол или сортировавшая белье, он показывал свое истинное лицо.

Он любил застать ее у раковины, наполненной горячей водой, когда она не могла оставить свое занятие. Если рядом была другая девушка, он посылал ее куда-нибудь с поручением. Он притворялся веселым.

– Да это же моя любимая судомойка!

Грейс смотрела в стену. Маленькие черные трещины в черепице невозможно было отчистить.

– Твой папа знает, что ты тут на правах уборщицы? – спросил он однажды.

Грейс чуть повернула голову.

– Он будет рад, если ты приедешь домой с хирургом. Для девушки твоего круга это отличная партия.

– Я не собираюсь домой, – ответила Грейс, ощущая искренность своих слов. – Я живу здесь.

– Не глупи, детка, – лениво сказал Палмер. – Все рано или поздно возвращаются домой. Так или иначе. К тому же, – он улыбнулся, – я собираюсь попросить у твоего отца твоей руки. Представители рабочего класса в этом плане весьма консервативны.

Грейс знала, он пытается ее унизить. Надеется, что она начнет защищать позицию своей семьи, принадлежащей, по его мнению, к низшим социальным слоям. Надеется, что она оскорбится или расстроится. Но он выбрал не ту цель.

Она глубоко вздохнула, вытерла руки полотенцем. Манжеты сбились на сторону. Их вид придал ей сил. Она уже не была девушкой по имени Грейс. Она была сестрой Кемп. Неприступной, безукоризненной. Ей пришли на ум слова «только тронь, руки лишишься». Если бы у нее только хватило мужества их произнести… Эви бы смогла. Эви ни секунды бы не мешкала.

– Доктор Палмер, – ответила Грейс, – пожалуйста, не нужно меня дразнить. Вы не собираетесь делать мне предложение, а если и сделаете, мы оба знаем, что я его не приму.

Она принялась поправлять манжету дрожащими пальцами. Палмер ненадолго сник, но тут же собрался с духом.

– Может, я смогу изменить твое решение? Недолгий, но бурный роман… Мне говорили, я хорошо целуюсь.

Пальцы не слушались, пуговицы не поддавались. Льняная манжета упала на пол.

– Нет, – сказала Грейс. – Простите, сэр, но я не стану с вами целоваться.

Палмер улыбнулся, словно именно такого ответа и ждал, но это ничего не значило.

– Конечно, не здесь, Кемп. Найдем более подходящее место. Думаю, нам с тобой стоит выбраться в город.

– Нет, спасибо, – пробормотала Грейс. Ей хотелось наклониться, поднять манжету, но она была не в силах пошевелиться. Палмер придвинулся слишком близко, она уже не могла делать вид, будто не замечает его. Он коснулся ее щеки.

– Хорошо было бы пойти на танцы. Это поможет расслабиться.

– Простите, сэр, – сказала Грейс. – Я не пойду с вами на танцы. – Она попыталась проскользнуть мимо него. – И в ресторан. И в кино.

– Ну хорошо. – Палмер притянул ее к себе и прошептал на ухо. – Мы оба знаем, чего ты хочешь.

Грейс ощутила, будто ее ударили. Попыталась вырваться, но одна его рука крепко сжимала ее талию, другая – плечи и шею. Хватка была железной. Она чувствовала мощь его тела, прижатого к ней. Чувствовала шеей его мокрое дыхание. Она чуть дернулась, и он наконец ее выпустил, так что она чуть не упала, но собралась с духом и пошла в палату.

Барнс, катившая тележку с чаем, подняла брови, помешала сахар в стакане. Потом сказала:

– Манжеты!

И двинулась дальше. Колеса тележки визжали.

Мина

Птиц, которых на самом деле не было, я начала видеть еще в детстве, но в подростковом возрасте галлюцинации понемногу перестали меня посещать. Потом я открыла для себя бурбон и секс, что, конечно, не могло меня не отвлечь, и к восемнадцати годам, уехав из дома и поступив в университет в Англии, я уже совсем отвыкла от этих птиц. Порой мне случалось увидеть сороку, которая что-то уж очень засиделась на ветке над моей головой, а однажды на Рождество прилетел снегирь и уселся за окном моей комнаты в общежитии, изображая поздравительную открытку. Но странным в нем было только то, что он отчего-то предпочел раздавленную банку из-под пива заснеженной березовой ветке, и то, что он сидел на этой банке не шевелясь, дольше, чем обычно сидят на одном месте живые птицы.

После того, как я навестила Джерейнта, он отправил мне гифку совенка, которую я долго пересматривала, пытаясь понять ее глубокий скрытый смысл; звонить мне он не стал. Меня не покидало чувство, что он смущен, хотя это было совершенно ему несвойственно. Он всегда был бесстыжим, его эго – непробиваемым. Я по неведению истолковала смущение как хороший знак. Какую бы маску он ни надевал, какими бы острыми ни были шипы его брони, он наконец понял, что зашел слишком далеко. Это стало тревожным звонком, и он наконец осознал: нельзя так сильно зацикливаться, нужно хоть иногда делать перерыв в работе, и завязать с наркотиками, и что там еще. Я решила – он двигался по курсу, ведущему к катастрофе, и лишь в последний момент изменил направление.

Я ошибалась.

Я напряженно готовилась к экзаменам, сильно нервничала, и, когда Джерейнт наконец позвонил, я не ответила, а лишь сохранила голосовую запись. Я сердилась на него за то, что он не позвонил раньше. Беспокоилась, конечно, но это беспокойство тонуло в других переживаниях.

Неважно, как упорно я теперь старалась об этом забыть – у меня ничего не получалось. Факт оставался фактом: я злилась на него и решила гнусно отомстить, не перезвонив ему. Хотела, чтобы он помучился день или два, осознал, что я не собираюсь в любую минуту бросать все и мчаться к нему на помощь, что нельзя без конца разыгрывать драмы.

Было тяжело не перезвонить ему в тот же вечер; наши роли так надежно укоренились. Я обещала себе позвонить завтра или на следующий день, убеждала себя, что это только пойдет ему на пользу.

В ту же ночь я проснулась в ужасе, в ледяном поту. Все мое тело было напряжено. Когда мы жили вместе с Джером, он порой просыпался в таком состоянии. Я почувствовала всей кожей – случилось что-то страшное. Лицо промокло от слез – я плакала во сне. Горло распухло, охрипло.

Телефон тихо запищал, я потянулась к нему и увидела на подушке целую стаю черноглазых скворцов. Они ничего не весили, не издавали ни звука. Их ножки и перышки были неподвижны. Они тихо смотрели на меня, ожидая, когда я отвечу на звонок.

Еще не увидев номер, я знала – это Пат. Тяжесть мрачного предчувствия сжала мне живот.

– Нужно ехать в больницу, – сказала она. – Джерейнт…

Я слушала адрес больницы, указания Пат. Даже в таком состоянии она была спокойной и заботливой. Снова повторила адрес и то, как лучше добраться, убедилась, что я запомнила.

– Возьми такси, мы расплатимся, когда приедешь.

Я хотела сказать ей: деньги ничего не значат, и, конечно, у меня есть заначка на черный день (вранье), но все мои мысли поглотило ощущение, что я опоздаю, что никогда больше не увижу Джерейнта в живых. Не знаю, оттого ли, что он был моим братом, оттого, что мы были близнецами, оттого, что молчаливая стая птиц так и сидела у меня на подушке – но я просто знала это, и все. Ни одна терапия не могла бы убедить меня в обратном.

Я с поразительной ясностью вспомнила больницу. Лучше было бы не вспоминать, но она всплыла в памяти, как на диораме. Серо-зеленые стены, резкая яркость света. Успокаивающий тон медбрата, его сильный уэльский акцент. Дядя Дилан, который поднялся и прижал меня к себе. Он называл меня «кариад[22]», его одежда пахла сосновой смолой и свежестью. Я вспомнила и то, как Пат смотрела мимо меня, будто меня здесь не было.

Я вспомнила, что опоздала, что, когда нас позвали посмотреть на тело Джерейнта, его уже не было. Была лишь восковая фигура, лежавшая на больничной койке, и трубки, торчавшие из вен на тыльной стороне ладони. Я так хорошо знала его лицо, лучше, чем свое собственное. Лицо человека на кровати было чужим. Это был не брат.

Я вспомнила, что следующим утром, когда мы вернулись из больницы домой и выползали, измученные, из машины дяди Дилана, Пат спросила: «Как ты допустила такое?», и меня даже не ранили ее слова. Чувство вины было таким сильным, что оно просто не могло стать еще сильнее. Оно поглотило меня целиком, оно стало всем, я сама стала этим чувством. Я не остановила Джерейнта. Я не знала или не хотела знать, как далеко все зашло. Я не обратила внимания, как расширились его зрачки. Я хотела верить, что он сам себя запугал, что это была всего лишь паранойя, что следует проучить его за такое поведение.

Я не ответила на его звонок.

Столько раз Джерейнт приходил мне на помощь, а когда помощь понадобилась ему, я его предала. Я не смогла его спасти и не смогла простить себя за это. В сравнении с этим было совершенно неважно, что Пат считает точно так же.

Грейс

Пока старшие медсестры общались с мужским персоналом больницы в главном зале, где стояли видавший виды теннисный столик и несколько продавленных кресел, Палмер смотрел на нее. Ходили слухи, будто у них роман, и он нисколько не пытался их опровергнуть. Грейс слышала, как он рассказывает хирургу из отделения лиц пожилого возраста, что она вызвалась дежурить в инфекционном корпусе, потому что знала – он будет там. Оба поднимали глаза к небу и вздыхали, как тяжело работать с глупыми, влюбленными медсестрами.

Грейс сказала Эви – это всего лишь сплетни, но Эви не понимала, почему они так ее оскорбляют.

– Подумаешь, доктор тобой интересуется, – она красила губы и надувала их, глядя в зеркало, готовясь к выходу, – что тут плохого? А если он тебе не нравится, ты ему быстро наскучишь, и он предпочтет тебе кого-нибудь другого. Мужчину легко отвлечь.

Грейс хотела уточнить, что в случае доктора Палмера это совсем не так, но побоялась показаться слишком самовлюбленной, убежденной в собственной уникальности и неотразимости.

– Сегодняшний вечер будет особенным, – сказала Эви, отвернувшись от зеркала и одарив Эви всезнающей улыбкой.

Грейс по-прежнему не нравился Роберт, но она знала: виновата в этом ее трусливая натура, а не его пороки. Довольная тем, что Эви сменила тему, села к подруге поближе.

– Куда он тебя пригласил?

Эви сообщила название ресторана таким тоном, что Грейс, хотя ни разу о нем не слышала, поняла – нужно ахнуть. И ахнула.

– Думаю, он наконец-то сделает мне предложение, – шепнула Эви. – Только никому не говори! Все лопнут от зависти.

– Конечно, не скажу, – пообещала Грейс. Ей внезапно поплохело. Сначала доктор Палмер, теперь Роберт – все собрались делать предложение. Ну нет, Палмер, конечно, нет. Он просто хотел увидеть ее реакцию.

– А я хочу насладиться этим моментом, – добавила Эви и, сжав Грейс в объятиях, закружила с ней по комнате. Потом схватила сумочку и выплыла за дверь в облаке парфюма, который ей подарил Роберт. Грейс изо всех сил постаралась радоваться за подругу.

Секунду спустя голова Эви вновь просунулась в дверь.

– Будь душкой, спустись со мной по лестнице. У меня от счастья голова кружится.

Грейс стало так стыдно за свой эгоизм, что она немедленно поднялась и, невзирая на боль в ногах после долгого трудового дня, пошла вслед за Эви. Рука об руку они прошли мимо палат, спустились вниз. Через черный ход было проще всего пройти незамеченными старшим персоналом. Эви в самом деле была без ума от радости. Она весело болтала и смеялась, не в силах молчать ни минуты.

– Я-то знаю, – сказала она в сотый раз. – Он говорил, хочет подождать, пока дела в Европе не уладятся, но то, как он на меня смотрит…

– В Европе? – удивилась Грейс. – При чем тут Европа и ваша свадьба?

Было темно, хоть глаз выколи, и очень холодно. Она надеялась, Роберт не заставит себя долго ждать.

– Понятия не имею, – отмахнулась Эви. – Честно говоря, я половины не понимаю из того, что он говорит, а иногда вообще не слушаю. Просто смотрю на его губы.

– Ты неисправима, – со смехом сказала Грейс. От их дыхания шел пар, ночной воздух туманился. Луна, раздвинув облака, осветила дорожку и больничный сад. Справа нарисовался огромный парник и жуткие темные тени внутри. Грейс была рада, когда они с Эви свернули за угол и встали у входа в больницу. У ворот стояли фонари, и в будке швейцара тоже горел свет.

Там, у входа, стоял Роберт, сияя самоуверенностью. Его ничем не смутишь, подумала Грейс. А вот Томас – совсем другой. Конечно, он совсем уже забыл о ней. И к лучшему, резко напомнила она себе. Все эти глупости ей ни к чему.

– Спокойной ночи, радость моя, – громко сказала Эви и пафосно расцеловала Грейс в обе щеки, как было принято на континенте. Грейс понимала, что это лишь спектакль для Роберта, но ничего не имела против.

– Веди себя хорошо, – велела она Эви, улыбнулась и помахала ей рукой.

– А вы здесь останетесь, мисс? – спросил швейцар. Он сидел в будке, опершись на локти, рядом стояла кружка с чем-то горячим. Исходивший от нее пар был похож на дым.

Когда машина отъехала, Грейс пожелала швейцару спокойной ночи и повернулась, чтобы идти в больницу.

– Подождите, – сказал он. – Несколько фонарей не работают. Вот, возьмите, – и протянул ей бакелитовый фонарик.

– Спасибо, – Грейс была растрогана. Что бы ни говорила Эви, жалуясь на комендантский час и нудных швейцаров, Грейс нравилось, когда о ней заботились. Ей нравилось, что персоналу больницы не все равно, когда и куда она пошла. Она чувствовала себя частью этого мира, и чувство успокаивало.

Швейцар был прав: когда Эви рядом не оказалось, больничный сад сразу же стал темнее. Грейс подняла фонарик повыше, чтобы круг желтого света освещал ей путь, и медленно побрела по дорожке.

Из темноты появилась фигура и метнулась к ней. Грейс вскрикнула от удивления, крик прозвучал скорее как стон.

Это был доктор Палмер. На нем не было белого халата, но Грейс сразу же его узнала. Его фигура и походка навсегда впечатались ей в память. В свете фонарика мелькнуло что-то блестящее, и Грейс ощутила, как по телу прошла волна ужаса. Сжав фонарик обеими руками, она выставила их вперед, как бы обороняясь. Доктор одним движением выбил его из рук девушки.

Грейс повернулась, чтобы убежать, но он крепко сжал ее, притянул к себе. Она ощутила капли пота, бегущие по его коже, и запах изо рта, когда он прошептал в ухо:

– Слушайся, а то прирежу.

Грейс замерла. Она вспомнила, как они с подругами играли в статуи на школьном дворе. Вспомнила яркую улыбку Эви и сияющее платье Нэнси Битон. Представила себе цвет утреннего неба, облака, чуть розоватые в свете зари. Лишь бы не думать о крови, об остром скальпеле, о мужчине, сжимавшем ее в руках. Если она будет об этом думать, она сойдет с ума от ужаса.

– Ты воображаешь, будто выше меня, – прошипел Палмер, брызжа слюной. – Не притворяйся, будто я этого не вижу. Я вижу тебя насквозь.

Эти слова были лишены всякого смысла. Грейс никогда не считала, будто она выше кого бы то ни было, не говоря уже о докторе. Она с самого начала знала – во всем должна быть строгая иерархия, не только в больнице, но и в целом мире. Она никогда не была даже второй, не то что первой. Она стояла ниже своих учителей, родителей, главной медсестры и неба. Она стояла так низко, что, можно сказать, лежала в грязи.

Он обвил ее шею рукой, той рукой, в которой был зажат скальпель. Провел лезвием по ее горлу, рядом с артерией. Благодаря лекциям сестры Беннетт Грейс усвоила – это сонная артерия, и, если ее перерезать, человек сразу же потеряет сознание, изойдет кровью и погибнет в течение десяти минут. Грейс старалась не думать об этих сведениях, старалась даже не дышать. Другая рука шарила по ее телу, расстегивала пуговицы пальто, сжимала грудь. Грейс старалась не думать ни о чем. Просто молчала и ждала, когда все это закончится, когда он перестанет мять ее грудь, словно тесто.

Она надеялась, что кто-нибудь пройдет мимо. Барнс, или Эви, или даже старшая медсестра. Особенно старшая медсестра. Грейс знала – если это случится, он сразу же прекратит. А вот если главная медсестра, возникнут сложности. Палмер, конечно, прекратит, но она может отправить Грейс домой. Грейс сосредоточилась на этих мыслях. Старалась сохранить остатки здравого смысла. Вспоминала все, чему ее учили. Вспоминала, как важно оставаться спокойной в самых трудных ситуациях, как важно обращать внимание на детали (его руки тем временем расстегивали ей одежду), но не терять за ними главного.

Она чувствовала, как он прижимается к ней всем телом, чувствовала его возбуждение. Он тяжело дышал, рука, сжимающая скальпель, скользила по ее телу. Грейс боялась того, что он собирался сделать, но еще больше боялась, что он случайно перережет ей горло. Она стояла так тихо, как только могла, боялась разозлить его, спровоцировать. Хотела попросить его перестать, но знала – едва откроет рот, ее тут же стошнит.

Его рука поползла ниже, сжимая, изучая.

– Это только начало, – сказал он, и от этих слов скрутило живот. – Наше первое свидание.

Рука продолжала путь, ощупывала каждую часть ее тела, словно размечая свою территорию.

Самое главное – продолжать действовать. Так говорила сестра Беннетт. Но действовать правильно. Если не уверены как, спросите кого-нибудь другого. Лучше проверить правильность дозы, чем дать пациенту слишком сильную. Грейс чувствовала, как по щекам бегут слезы. Она не знала, как действовать, а спросить было не у кого. Что бы ни говорила сестра Беннетт, в некоторых ситуациях ничего нельзя было сделать.

Потом Грейс вернулась в свою комнату, прямо в одежде рухнула на кровать. Она была не в силах снять даже обувь, не в силах пошевелиться. Она смотрела в потолок и снова старалась ни о чем не думать. Когда Эви вернулась со свидания, Грейс все так же тихо и неподвижно лежала на кровати. Эви спросила, все ли в порядке, но Грейс ничего не ответила. Ей казалось, она ведет себя так, как нужно. Она не поняла, почему Эви выбралась из постели и легла к ней, почему крепко сжала в объятиях.

– Грейси, хватит! Ты меня пугаешь! – шептала она.

Грейс видела, что Эви говорит с ней, но слова не доходили до нее. Влажная капля сползла по губе. Грейс почувствовала вкус соли, поднесла ладонь к лицу и поняла, что плачет. Слезы стекали в рот, капали с подбородка. И звук тоже был – низкий, сдавленный стон, какой издает раненое животное.

– Грейси, Грейси, Грейси! – повторяла Эви. – Тихо, тихо! Ты всех перебудишь!

Это подействовало. Грейс боялась, что кто-то войдет в комнату. Всхлипнув, вытерла лицо грубым одеялом.

– Ну что такое, детка? – Эви гладила волосы Грейс, целовала в макушку. – Скажи мне.

Грейс покачала головой. Она была не в силах говорить. Тень снова пришла к ней. Все грубые ласки и поглаживания этого ненавистного человека были только обещанием. Грейс знала – Палмер на этом не остановится, он снова поймает ее и закончит начатое. Где-нибудь в тихом, темном месте, где он спокойно сможет ей овладеть.

Наверное, она заснула, потому что, когда открыла глаза, рука затекла и болела под весом Эви. Волосы Эви щекотали ей щеку, дыхание было теплым и тихим. Слезы измучили Грейс, но вместе с тем словно промыли мысли, и те обрели пугающую ясность. Она освободила руку, стараясь не разбудить подругу, сладко пахнущую парфюмом, сигаретным дымом и чем-то еще, свойственным только Эви.

– Грейси? – голос подруги был сонным. Грейс молчала, ожидая, когда она проснется.

Эви пошевелилась, перекатилась на другой бок. Теперь они смотрели друг на друга.

– Ну, расскажешь мне? – спросила она, окончательно проснувшись. Ее дыхание спросонья было чуть кислым.

Грейс решила, что расскажет. Эви была ее подругой. Здесь было темно и тихо. Она решила рассказать Эви о докторе Палмере и спросить совета. Если кто и знает, что делать, то только Эви. Может, она придумает даже, как его остановить. Грейс уже собралась с мыслями, но неожиданно для самой себя прошептала:

– Я потеряла ребенка.

Едва эти слова вырвались на свободу, она ощутила их нелепость. Словно оставила малыша в поезде или магазине, забыла привезти коляску домой.

– Он погиб.

– О господи, Грейси, – Эви гладила плечо Грейс, ее волосы, как могла бы гладить мать. – Мне так жаль.

Грейс думала, подруга придет в ужас. Может быть, почувствует даже отвращение.

– Он так злился, – шептала она, имея в виду отца. – Он избил меня ногами и спустил с лестницы, – руки сами собой опустились на живот.

Эви ничего не сказала. Она гладила Грейс по голове, давая выплакаться.

Мина

Когда я проснулась на следующее утро, я не ощутила блаженного забытья, недолгой, но все же отсрочки. Мне снился Джерейнт, и, едва сон прервался, предчувствие потери сразу же сменилось ее осознанием. Я открыла глаза и смотрела на квадратные плитки потолка. Его больше не было.

Моего брата больше не было в живых. Меня сломали задолго до того, как колонка рулевого управления вонзилась мне в тело.

Все, что было после того, как мы покинули больницу, прошло как сон. В институте мне предоставили отпуск, и последние экзамены прошли без меня. Я спала в нашей детской комнате. Дилан мягко убеждал меня составить ему компанию и прогуляться к скалам, и наконец я согласилась. Его присутствие меня успокаивало. На Пат я взглянуть не могла. Чувство вины было всеобъемлющим. Я не могла дышать. Мне пришлось вернуться в общежитие.

С тех пор я ни разу не появлялась в нашем доме в Уэльсе.

Ко мне пришел Стивен, но я отвернулась к стене и притворилась, что сплю. Звонила Парвин, я не ответила. Призрачная медсестра присела на край моей кровати. Я заткнула уши пальцами, как делают дети, и закрыла глаза. Воздух чуть качнулся. Когда я вновь их открыла, она уже пропала.

В то утро, словно я наконец доказала право на свободу, вспомнив, что случилось с Джерейнтом, доктор Канте сообщила мне долгожданные новости. Меня выписали.

Мне предстояло начать новую жизнь. Жизнь с Марком. Неважно, что я решила, будто он в ту ночь был со мной в машине. Неважно, если даже он мне врал. У него были свои причины, и, наверное, важные. Я была не в той ситуации, чтобы кого-то судить. Я сама это доказала.

Джерейнт погиб. Я знала, что уже проходила через ужас его смерти, но сейчас он был таким же сильным и холодным, как в первый раз. Я не знала, амнезия ли виновата, или такова сама природа человеческого горя. Какая разница. Было все так же больно. В моей душе не осталось места, чтобы злиться на Марка, обижаться, что предал меня. Все казалось ненастоящим. Те уголки сознания, куда не добралась чудовищная боль, просто оцепенели.

Я старалась думать о новой жизни. Приедет Пат, поживет у нас недельку-другую, а потом я мягко, но решительно ее выставлю. Будет нетрудно. Я знала, ей всегда не терпится вернуться в Уэльс, в собственный дом. И дядя Дилан, конечно, будет с этим согласен. Скорее всего, ему даже говорить ничего не придется. Она почувствует его тоску по ней с другого берега Северна[23].

При мысли о Пат мне захотелось поговорить с ней. Рассказать кому-то о Джерейнте. Я знала, это уже не новость, но я ощутила невыносимое желание назвать его имя тому, кто понимает, кто чувствует то же самое. Всю боль моей утраты могла почувствовать только семья.

Пат ответила на третий звонок, голос был напряженным.

– Это я, – сказала я. – Мина.

– Что стряслось?

Я не обиделась на эти слова. Они были справедливыми. Я никогда не звонила ей. Никогда не писала. Никогда не приезжала. Теперь, когда память вернулась ко мне, я осознала, что последние пять лет упражнялась в экзорцизме. Я вырезала свою маленькую, несовершенную семью из жизни так, словно провела хирургическую операцию. Сначала, потому что их вид усиливал мое чувство вины и потому что в их присутствии острее ощущалось отсутствие Джерейнта. А потом – просто по привычке.

– Все хорошо. Сегодня меня выписывают.

– Ну и слава богу, – голос Пат стал тише, я услышала, как она кричит дяде Дилану: «Ее сегодня выписывают!» Потом, вновь обращаясь ко мне:

– Тебе моя помощь нужна?

– Марк приедет, – сказала я, – и заберет меня домой.

– К себе домой? – в ее тоне вновь зазвучало неодобрение.

– К нам домой. Так он говорит.

– Ну…

Я перебила Пат, пока она не сбила меня с темы.

– Прости меня.

– Ну, я, конечно, в корне не согласна с твоим решением, но есть грехи и похуже, и если ты снова начнешь ходить в церковь, то… – в ее словах я услышала надежду.

– Нет, не за это. Прости меня… – голос надломился, я глубоко вдохнула и попыталась еще раз, – за то, что случилось с Джерейнтом.

Повисла пауза. Потом Пат спросила:

– Почему ты просишь прощения? Ты ни в чем не виновата.

У меня не было сил говорить. Горло сжалось, лицо ощущалось напряженной чужой маской.

– Послушай, Мина, – голос Пат был спокойным и ясным, – Джерейнт был очень проблемный молодой человек. Мы все его любили, мы делали, что могли, но никто из нас был не в силах ему помочь.

Хлынули слезы. Я сглотнула, чтобы удержать рыдания, вытерла глаза. Я знала – если заплачу, не смогу остановиться. Глубоко вдохнула, затем еще. Рука, сжимавшая телефон, стала липкой от пота, а Пат все не унималась. Теперь ее голос стал нерешительнее.

– Я знаю, в то время я искала причину. И очень долго сердилась. – Она помолчала. – Ты из-за этого переживаешь?

Я все еще была не в силах вымолвить ни слова. Я надеялась, во мне произойдет волшебная перемена, все раздробленные части моей души сольются в целое, но этого не случилось. Я по-прежнему ощущала себя пустой, сломанной, одинокой. Я знала – вины Пат в этом нет.

– Я понимаю, – сказала я. – Мне просто так хочется, чтобы я сделала хоть что-нибудь, чтобы я могла хоть что-нибудь сделать. Мне просто хочется… – договорить я не смогла, горло снова сдавил спазм.

– Я знаю, – ответила Пат мягко. – Мне тоже.

Когда ко мне пришел Марк с пустым чемоданом, чтобы собрать все то, что накопилось за эти несколько недель, я велела ему отнести этот чемодан обратно в машину.

– Я ничего с собой не возьму.

Он тут же обиделся, поскольку за это время накупил мне кучу ночных рубашек, принадлежностей по уходу за телом, книжек, шоколадок.

– Это был просто кошмар, – попыталась объяснить я, – и мне хочется о нем забыть. Вещи будут напоминать мне, что все это было на самом деле, – я обвела рукой палату, кровать, ужасные зеленые занавески, – пусть остаются здесь.

– Ладно. – Марк закрыл чемодан, положил на пол. – Помочь тебе одеться?

– Нет. – Я уже натянула нижнее белье. Впервые за это время надела бюстгальтер, и ощущения были странными, как от самого первого лифчика, который я нацепила, будучи плоскогрудой одиннадцатилетней девчонкой. Приготовила тренировочные штаны, в которых раньше занималась йогой, а в больнице – физиотерапией, и чистую футболку. – Подожди немного, я быстро.

– Не вопрос. Пойду посмотрю, может, какие анкеты надо заполнить.

Когда занавеска за ним задвинулась, я несколько раз глубоко вдохнула. Во мне снова поднималась паника.

Призрачная медсестра, Грейс, вернулась. Она стояла в углу палаты, у прикроватной тумбочки, и была прозрачнее, чем обычно. Теперь стало очевидно, что она ненастоящая. Мне хотелось попрощаться с ней, закончить эту главу. И дать ей понять, что в моей новой жизни ей не будет места.

– Прощай, – сказала я. Громко и отчетливо.

Привидение и головы не повернуло. Она не ответила, ничем не показала, что услышала, но я как-то догадалась.

– Не хочу, чтобы ты шла за мной, – сказала я, на этот раз тихо.

Мне не хотелось при ней стягивать ночную рубашку и через голову надевать футболку. Я вдруг испугалась, что, оказавшись рядом с призраком, ничего не буду видеть. Раньше я никогда ее не боялась. Может быть, это оттого, что я стала ближе к реальному миру? Оттого, что мои умственные способности вернулись в норму? Я с удивительной ясностью осознала, что страх – вообще-то нормальная реакция. Почему я раньше ее не ощущала? Ведь это же привидение. Стоит возле зелено-коричневой стены, смотрит на меня вполоборота. Мне следовало бы завизжать. Убежать отсюда со всех ног.

– Эй, – позвала я чуть хрипло.

Она не двинулась с места. В палате было очень тихо. Только я и две спящие старушонки.

Мне хотелось, чтобы привидение шевельнулось, перестало быть таким пугающе тихим.

На секунду мне показалось, я слышу голос. Неясное бормотание, слов было не разобрать. Может быть, он звучал в моей голове. Может быть, во мне говорила паника. Или это был новый симптом. Тиннитус[24]… Или шизофрения.

Фигура покачала головой и раскинула руки, словно хотела помешать мне уйти.

Занавеска качнулась, и появился Марк. Призрачная медсестра ненадолго пропала, но потом вновь появилась, встала между нами. Покачала головой, умоляюще глядя на меня, и уперлась ладонями в грудь Марка, как бы желая его оттолкнуть.

Глядя на Марка, я понимала – я его не люблю. Может быть, привидение считало необходимым предупредить меня, что не стоит жить с человеком, которого не любишь, но мне было все равно. Я не заслуживала любви. Джерейнт погиб из-за меня. Больше ничего не имело значения. Грудь сжало, я постаралась дышать глубже.

– Завтра приедет Пат, – Марк продолжал болтать, не обращая внимания на мою паническую атаку, – в шесть я встречу ее на станции. Так что первую ночь проведем вдвоем. Такой маленький медовый месяц.

Очень маленький, подумала я. К тому же мы не женаты. А потом подумала еще вот что: «Только тронь, руки лишишься».

– Жду не дождусь, когда ты увидишь дом, – сказал он.

Я что-то промычала в знак согласия. Мне не терпелось увидеть мир за стенами больницы (сад не в счет). Настоящее небо, дороги, дома, цветы и деревья.

Это было потрясающе. Выйти из здания – еще так себе, я всю прошедшую неделю только и делала, что гуляла по больничным коридорам; но пройти к выходу мимо больничного магазинчика, и кафе, и доски объявлений было все равно что попасть в аэропорт. Все казалось таким шумным, таким многолюдным. Я вцепилась в руку Марка, испугавшись, что упаду.

Он припарковал машину прямо у входа, где специально выделили небольшой участок для этой цели. Открыл мне дверь, и я плюхнулась на пассажирское сиденье. Постаралась не поддаваться плохим воспоминаниям. Я боялась, что, когда окажусь в машине, со мной что-нибудь случится, может быть, даже приступ панической атаки, но ничего этого не произошло. Я просто сидела в автомобиле, в знакомой и удобной «Ауди». Марк завел ее, мы влились в поток машин, и я не чувствовала ни малейшего страха. Это было вполне разумно. Я достаточно долго ездила на машине, прежде чем попасть в автокатастрофу. Моя психика снова стала стабильной, мысли – рациональными.

Сияло солнце. В машине было жарко, и я потянулась вперед, чтобы включить кондиционер. Ремень впился мне в плечо, и на секунду меня замутило.

– Все в порядке? – Марк взглянул на меня.

– Все хорошо, – произнесла я как мантру. – Хорошо, хорошо, хорошо.

Я смотрела в окно, любовалась окружающим миром. Будто провела взаперти несколько лет, а не месяцев. Все вокруг казалось странным и вместе с тем родным, и я чувствовала странную любовь ко всему, что видела. Мне хотелось собрать все это: фонарный столб, канализационный люк, тинейджера в узких джинсах и дурацком шарфе, даже жуткую собаку – хотелось прижать все это к груди, обнять весь мир. Я вернулась в этот мир.

– Может, закажем еду на дом, – предложил Марк. – Мне кажется, ты вряд ли захочешь куда-то идти ужинать, но если хочешь, могу заказать столик.

– Рагу по-китайски – то, что нужно, – ответила я, радуясь, с какой легкостью прозвучали эти слова. Представила себе одноразовые тарелки с картонными крышками, хотя знала, что местная сеть фастфуда уже давно присылает еду в пластиковых контейнерах. Это успокаивающее чувство тут же сменилось паникой. Я больше не смогу питаться в местных кафе. Мы с Марком будем ходить в другие кафе. Я буду жить вместе с ним в доме, который раньше никогда не видела.

– Можно сначала заехать ко мне? На старую квартиру?

Марк с неудовольствием, но все же согласился.

– Не хочу, чтобы ты слишком устала, прежде чем мы приедем домой.

Домой. Я с трудом заглушила в себе новую вспышку страха.

– Просто хочу с ней попрощаться, – сказала я. – Может, прихватить что-нибудь.

– Там ничего нет, – ответил он. – Я перевез все твои вещи, косметику и одежду в новый дом.

– А книги? А цветы?

– Тоже. Места для всех книг не хватило, некоторые лежат в коробках и ждут.

Я хотела спросить, чего они ждут, но не стала.

Добраться до моего дома не составило большого труда, и, когда я вошла туда, меня пронзило ощущение родства. Я знала это место. Я там жила. Подъезд и дверь точно были моими. Я вспомнила их, как только увидела, хотя секунду назад не смогла бы воскресить в памяти, даже если бы мне к виску приставили пистолет.

Но внутри было совсем не так уютно. В гостиной стояли коробки, а лиловый диван, тот, который я пыталась себе представить последние пару недель, меня разочаровал. Он оказался совсем не таким чудесным, как я представляла. Марк ходил возле меня кругами, подгонял.

– Ну, чего ты хочешь? Давай принесу.

– Не знаю. Мне просто хочется здесь побыть. – Я пошла в спальню. Марк не убрал постель, я дотронулась до наволочки. Это была моя подушка. Я сразу поняла, она моя. Я ее узнала. Но ничего не почувствовала.

Книга у кровати на полу показалась мне очень знакомой. Это была та же книга – история больницы, которую мне принес Стивен. Конечно, не та же самая. Эта была старой, зачитанной, корешок поломан, страницы загнуты. Я раскрыла ее и, как в тот день, когда взяла в руки Кролю, вспомнила все. Вспомнила, как я сижу в кровати – в этой кровати – и читаю.

Оцепенение стало сильнее, затянуло все чувства, как черная дыра. Конечно, я выдумала свою медсестру. Я читала о больнице до того, как попасть в катастрофу. Я смотрела на эти черно-белые фотографии, на женщин в смешной накрахмаленной униформе, и медсестра была лишь неясным напоминанием из прошлой жизни. Не знаю почему, но мне захотелось плакать.

Я положила книгу на кровать и судорожно сглотнула.

Конечно, я уже видела «железное легкое» и маленького мальчика. Мне понравилась медсестра, стоявшая рядом с ним, и ее образ всплыл в подсознании. Она пришла не ко мне. Я просто выдумала ее, чтобы не быть совсем одной. Теперь я знала правду. Я была совсем одна.

Марк вошел в комнату вслед за мной.

– Наша новая спальня гораздо больше, – сказал он. – Я знаю, тебе кажется, ты покидаешь дом, но наш новый дом ты обязательно полюбишь. Обещаю.

Не знаю, что со мной было, но это место не ощущалось как дом. У меня не возникло желания забраться в кровать, посидеть на этом сомнительном лиловом диване, заглянуть на кухню. Я без того все это себе представляла. Стоило увидеть несколько комнат, воображение сразу же дорисовало все остальное: двор перед домом, мусорный контейнер, ванную с неисправным душем. Все вернулось. Как и говорил Стивен, информация была повсюду, стоило лишь перевернуть страницу, чтобы она стала доступной.

– Я готова, – сказала я, прихватив из комода несколько ювелирных украшений и сверкающие серые тени для век, просто чтобы оправдать свой визит сюда. Книгу об истории больницы оставила в кровати. Она уже не открыла бы мне ничего нового.

Грейс

На следующее утро после того, как Грейс уснула в объятиях Эви, она решила, что больше они не станут возвращаться к этой теме. Такой подход был бы весьма в духе Эви. Но, вернувшись из душа, Грейс увидела, что подруга сидит на ее кровати, сложив руки на коленях, уже умытая – стало быть, проснулась давным-давно, что было совершенно на нее не похоже.

– Ты чего так рано вскочила? Все хорошо? – спросила Грейс, пытаясь казаться шутливой и беззаботной, но выражение лица Эви по-прежнему было серьезным.

– Расскажи мне, что вчера произошло.

Грейс подумала – Эви имеет в виду слезы и нелепое признание. Конечно, ей стало легче, когда она выговорилась, но беспокоила возможная реакция Эви. Что, если подруга решит, будто она убивается по ничтожному поводу? Если решит ее отчитать? Скажет – ну, подумаешь, было бы из-за чего рыдать.

– Все хорошо, – Грейс не могла смотреть ей в глаза, – мне сейчас гораздо лучше.

– Я не о том, – сказала Эви. – Что-то должно было вывести тебя на такой разговор. Раньше ты никогда об этом не говорила.

– Ну… – Грейс подошла к зеркалу, стала поправлять растрепанные, как всегда, волосы. Слова застряли в горле, но она сделала над собой усилие и вытолкнула их.

– Просто повздорила с доктором Палмером. Я тебе рассказывала, как он меня донимает.

– Подробнее, – ледяным тоном приказала Эви.

И Грейс все выложила. Так быстро, как только могла. Избегая смотреть на Эви. Грейс не вынесла бы, если бы лицо подруги выражало отвращение или жалость. Договорив, принялась натягивать униформу.

– Ты что, идешь работать? – поинтересовалась Эви, не веря своим глазам.

– Вообще-то, – Грейс посмотрела на часы, – ты тоже. Поторопись, если не хочешь опоздать.

– Я тебе не верю, Грейси, – Эви покачала головой.

Грейс наконец осмелилась заглянуть ей в глаза. Выражение лица Эви невозможно было понять.

Грейс в жизни не догадалась бы, что Эви потащит ее в кабинет главной медсестры. Она не желала слышать никаких возражений. Когда Грейс робко предложила «оставить все как есть», ухмыльнулась ей так жутко, что голос перестал слушаться. Грейс уже не боялась ни главной медсестры, ни даже доктора Палмера. Только Эви.

– Надо же что-то делать, – сказала она твердо и всю дорогу до кабинета не отпускала руки Грейс.

Девушка давно привыкла к ужасу, не позволявшему внятно вымолвить ни слова, который всегда охватывал ее в кабинете главной медсестры, но она не думала, что не сможет даже в голове составить хоть какую-нибудь фразу. Когда главная медсестра взглянула на нее из-под очков и спросила: «Что это значит, сестра?» – она лишь неразборчиво промямлила: «нарушение общественного порядка» и тут же лишилась голоса.

Голос Эви был, напротив, отчетливым и убедительным. Она подробно описала все, что случилось прошлой ночью, таким же уверенным тоном, каким говорила главная медсестра. Когда она назвала фамилию доктора Палмера, Грейс почувствовала, что сейчас их обеих вышвырнут из кабинета.

Грейс ожидала, что им не поверят. Ожидала серьезных неприятностей. Вспышки гнева. Поэтому, увидев, как брови главной медсестры поползли вверх, а ноздри раздулись, она затряслась от ужаса. Все это было огромной ошибкой. Сейчас ее с позором исключат. Отправят домой без работы, без опыта, без рекомендаций.

Главная медсестра на глазах наливалась гневом. Пальцы Грейс нащупали брошку в виде синей птицы, лежавшую в кармане, и крепко сжали. Это была ее любимая вещь, единственное, что успокаивало в трудную минуту, – если не считать Эви.

И внезапно главная медсестра сказала нечто непредсказуемое:

– Тебе было больно?

– Нет, – ответила Грейс. Вопрос был простой и очевидный, но она никак не ожидала его услышать. Она яростно моргнула несколько раз, чтобы не расплакаться, и сжала брошку так сильно, что заостренные крылья впились ей в кожу.

Главная медсестра осуждающе качала головой, но осуждала, кажется, не девушек.

– Рано или поздно это все равно случилось бы. Это как бомба замедленного действия. Я же их предупреждала…

– Ему сделали выговор? – спросила Эви. Грейс ахнула. Может быть, главная медсестра и была сегодня благодушно настроена, но все равно это была неслыханная дерзость. Главная медсестра, судя по всему, тоже так решила, потому что чуть наклонила голову и не удостоила Эви ответа. Лишь когда Грейс уже решила, что Эви сейчас подпишут приказ об отчислении, главная медсестра едва заметно кивнула.

– Уже был инцидент. В прошлом году.

Эви пожала плечами, показывая, что нисколько не удивлена.

– Я знаю этот тип людей, – сказала она. – Таких ничем не проймешь.

– А я поверила, – сказала главная медсестра, выпрямившись на стуле и сразу прибавив несколько дюймов роста. Грейс шагнула назад, ожидая, когда все наконец встанет на свои места, когда они услышат, что никто не станет терпеть санитарок-выскочек, распускающих грязные слухи о докторах.

– Меня уверяли, что такого больше не повторится. Обещали, что… – главная медсестра осеклась. – Ладно, идите. Сестра Кемп… – она взяла листок бумаги, что-то быстро написала на нем. – Отдай это сестре Беннетт. Она предоставит тебе три дня отпуска. Я дала бы больше, но сама понимаешь, график напряженный.

Грейс взяла бумажку. И внезапно главная медсестра Кларк сделала нечто совершенно уже не поддающееся никакой логике. Она потрепала Грейс по руке.

– Мне так жаль, милая.

Выйдя из кабинета, Эви снова улыбнулась той же жуткой улыбкой. Грейс перечитала записку и крепко сжала, желая убедиться, что не сошла с ума и то, что произошло за прошедшие десять минут, произошло на самом деле.

– Пошли, – Эви подтолкнула Грейс. Они вышли в сад, прошли мимо парника и, добравшись до низкой кирпичной стены за огородом, довольно далеко от главного корпуса, сели на нее и стали обсуждать ситуацию.

– Думаю, она этого так не оставит. – Эви вынула из пачки две сигареты, зажгла обе, одну протянула Грейс.

– Сказала, что не оставит, – воодушевление быстро улетучилось, сменившись знакомым чувством тревоги. – А вдруг забудет? Вдруг ему разрешат остаться? – она вздрогнула. – Он убьет меня, если узнает, что я ей рассказала, – это было всего лишь образное выражение, но как только слова прозвучали, они наполнились ужасом настоящей угрозы.

– Я ему не позволю, – твердо сказала Эви.

– Но он же врач! – воскликнула Грейс в отчаянии. – Они не могут его уволить!

– Уволят. Я обещаю.

– Ну откуда ты можешь знать? – Грейс закрыла лицо руками. Ей представилась ужасная сцена в кабинете главной медсестры: доктор Палмер стоит у стола, уголки рта искривились в неискренней улыбке, доктор Палмер врет, не моргнув глазом, и на Грейс вешают ярлыки подстрекательницы и лгуньи.

Эви гладила Грейс по спине, дымя сигаретой. Потом сказала:

– Если его не уволят, я сообщу в газету.

– Что? – Грейс выпрямилась. Эви всегда говорила самые неожиданные слова.

– У меня есть знакомый журналист. Пойду к нему, и уж он-то молчать не станет, – Эви махнула рукой, как будто дело было уже сделано. Струя дыма прочертила в воздухе подобие птичьего крыла, потом исчезла. – Главная медсестра ненавидит сплетни даже больше, чем нас. Я скажу ей, что название больницы появится во всех изданиях, и она тут же примется за дело.

– Неужели ты правда…

– Да до этого и не дойдет. – Эви чуть сильнее потерла ей спину. – Ты же видела главную медсестру. Она в бешенстве.

– Не могу поверить, – призналась Грейс. – Я никогда не думала…

– Понимаю. – Эви потушила окурок, положила в карман. – Но, как видишь, и у старой ведьмы есть сердце.

Грейс думала о том, чтобы поехать домой. Три дня отпуска давали ей такую возможность, и лишь теперь она поняла, что нехватка свободного времени была только оправданием. Она не была готова увидеть родителей и дом, навсегда связанный в сознании с событиями той ужасной ночи. Глядя на себя в квадратное зеркало, она четко поняла – она просто не хочет их видеть. Даже теперь, когда у нее появились накрахмаленные манжеты и много медицинских терминов в словарном запасе. Даже если бы дежурная медсестра выдала ей похвальную грамоту и три значка.

Месяцы, проведенные в больнице, раскрыли ей глаза. Ей пришлось столкнуться с тем, что родители считали пороками. С тем, о чем девушка из хорошей семьи не должна была и слышать. Она видела сифилитиков и матерей-одиночек, нежеланные беременности и неудачные попытки аборта с самыми чудовищными последствиями для матери и ребенка, мужчин, которые дрались, и мужчин, конечности которых оторвало на фабрике. Она видела детей, дома спавших вдесятером в одной кровати, детей, больных рахитом, видела их деформированные руки и ноги, раздутые животы, глаза, пустые от голода. Видела младенца, погибшего от пневмонии, потому что родители вовремя не смогли доставить его в больницу, и бледных, обреченных на смерть туберкулезников, лежавших в кроватях на террасах перед палатами. Так много страданий. Так много смерти. Ставя припарки на грудь и промывая раны, Грейс понемногу начала понимать что-то очень важное.

Все вокруг твердили ей – то, что с ней произошло, ее вина, следствие чересчур легкомысленного, чересчур дружелюбного характера. Это она вела себя с ним не как подобает приличной девушке, и пусть необдуманно, но дала ему возможность так с ней поступить. Эта ситуация стала результатом ее ошибки, и наказание, пусть жестокое и болезненное, было для ее же блага – единственное, что мог сделать отец для такой дочери, как она.

Но теперь Грейс была в этом не уверена. Выхаживая женщину, которую часто бил по голове ее приземистый, злобный муж, она чувствовала – та нисколько не виновата.

Вместо того чтобы поехать домой и увидеться с родителями, она одолжила у Эви велосипед, а у брата Барнс – палатку и провела эти три дня в поездках по округе и побережью. Тяжелый физический труд сделал ее крепкой и сильной, и, крутя педали, чувствуя, как ветер раздувает ее волосы, она ощущала, будто у нее за спиной выросли крылья.

Она нашла живописный уголок, где поставить палатку, и часами лежала там в тишине и одиночестве, слушая ветер и ночных птиц. Немного поплакала, но гораздо меньше, чем ожидала, и совсем не желала думать о том, как вернется в больницу, и о том, что будет, если доктор Палмер по-прежнему там. Старшая медсестра обещала обо всем позаботиться, а вера Грейс в ее слова была безгранична. Если главная медсестра так сказала, то так тому и быть.

В конце этого маленького отпуска Грейс набралась смелости и как следует рассмотрела себя в зеркале общественной бани. Тень пропала. Она вертелась туда-сюда, проверяла и перепроверяла, но тени не увидела. Даже маленькой отметинки не осталось. Как будто никогда в жизни и не было никакой тени.

Барнс и Эви обрадовались Грейс так, словно ее не было целый месяц. Эви расцеловала подругу в обе щеки, а Барнс сунула ей в руку большую плитку шоколада.

– Его уволили, – обрадовала ее Барнс. – Будет теперь работать в Йорке.

– Скатертью дорога, – заявила Эви.

– Бедный Йорк. – Грейс представила себе медсестер, таких же девушек, как она сама, как Эви и Барнс, и Палмера, который бродит по коридорам и тянется к ним длинными пальцами. Но что она могла поделать?

Словно прочитав ее мысли, Эви потрепала ее по руке.

– Всех не спасешь, Грейси. Мы должны думать о нашей больнице, а больница Йорка пусть сама о себе позаботится.

– Ты права, – Грейс вздохнула.

– Если тебя это обрадует, ты хорошая медсестра, – сказала Эви.

– Спасибо. – Грейс разломила плитку на кусочки, угостила подруг.

– Мне он никогда не нравился, – заявила Барнс, набив полный рот шоколада. Эви многозначительно посмотрела на Грейс, чуть приподняв бровь.

Грейс почувствовала, как улыбается. Эта улыбка словно пробила камень, лежавший у нее на сердце. Эви была совершенно права. Кто такая Грейс? Всего лишь медсестра. Все, что она может, – заботиться о своих пациентах, своей больнице, своих подругах.

Прежде чем приняться за работу, Грейс раскрыла книгу, подарок Томаса. За переплет была заложена бумажка с номером его телефона. У Грейс не поднялась рука ее выбросить, но и позвонить она не решалась. Теперь же она взяла этот листок и пошла к телефонной будке у дороги. Сердце колотилось; в ожидании ответа она едва не пришла в отчаяние.

– Привет, – сказал Томас после того, как прошла, казалось, целая вечность. – Я так рад, что ты позвонила.

Она чувствовала по голосу – он улыбается.

– Спасибо за книгу.

– У меня есть еще одна. Тебе точно понравится, – пообещал он. – Новый Вудхауз[25]. Издание не такое шикарное, но…

– Звучит заманчиво, – ответила Грейс. Повисла тишина. Грейс не знала, что сказать дальше, и надеялась, молчание нарушит Томас, но оно тянулось и тянулось. Он кашлянул, и девушка поняла – он волнуется ничуть не меньше.

Будь как Эви, сказала она себе. Что сделала бы Эви?

– Если хочешь, можешь пригласить меня на чай. В субботу к обеду я освобожусь.

– Это просто потрясающе, – его облегчение и радость были очевидны. – Я даже разорюсь на пирожное с кремом… ну то есть я не имею в виду – разорюсь, но…

– Замечательно, – ответила Грейс и в волнующих мечтах побрела обратно в больницу.

На следующий вечер, наводя порядок в их с Эви маленькой комнатке, пока не заявилась с инспекцией дежурная медсестра, Грейс поймала себя на мысли, что воспринимает эту комнатку как свой дом. Она расправила одеяла, убрала в ящик расческу и гребенку. Эви насвистывала себе под нос мелодию Коула Портера[26], что обычно отвлекало Грейс, но не в этот раз.

– Я так и не спросила, – сказала она, – как прошло решающее свидание с Робертом?

Уголки рта Эви опустились.

– Ах это, – она махнула рукой. – Не о чем рассказывать.

Грейс встала напротив нее. За эти несколько дней она осмелела, наполнилась новой уверенностью, почувствовала, что нисколько не хуже подруги, пусть даже ей никогда не стать такой элегантной и умной, как Эви.

– Что случилось?

Эви отвернулась, взяла со столика сережку, стала вдевать в ухо.

– Он сказал, что не женится на мне. Во всяком случае, пока.

– Почему? Трудности с деньгами?

Эви рассмеялась.

– Можно и так сказать. Он говорит, будет война.

– Бог ты мой! Он же не из фашистов, верно? Их же вроде бы разгромили…

– Ну да, во всяком случае, он не из фашистов. Я волновалась… – Эви осеклась, покачала головой. – Злобные твари. Поделом им.

Грейс была поражена. Она и представить не могла, чтобы Эви о чем-нибудь волновалась.

– Но видишь ли, у него нет отца. Только мать. И если Роберт женится, она не получит пособия.

– Что ты имеешь в виду?

– Если его убьют.

– Ой.

– Ну да, – сказала Эви. – Если убьют холостяка, пособие выплачивают его матери, если женатого человека, то жене. Роберт говорит, что не может так поступить. Оставить ее без денег. Вообще это благородно с его стороны.

– Но разве ты не позаботишься о его маме, если… если такое случится?

– Думаю, он не видит во мне доброго ангела. Во всяком случае, в отношении его матери.

– Ну и дурак, – заявила Грейс. – Ты просто потрясающая.

– Спасибо, милая, – Эви растрогалась. – Но он прав. Для семейной жизни я не гожусь.

– Ну, может, не будет никакой войны, и он на тебе женится. Все просто.

– Может, – предположила Эви. – А может, он просто упустит свой шанс, – она улыбнулась. – Сегодня я отправлюсь веселиться и буду танцевать с кем захочу.

– Я, наверное, тоже, – сказала Грейс. Может быть, там будет Томас. Она представила себе его улыбку, его руку на своей талии. Эви сделала вид, будто вот-вот упадет в обморок.

– Прости, я не расслышала, – она обмахнула лицо рукой, как веером, – ты сказала, что пойдешь на танцы?

– Да, – подтвердила Грейс.

– До чего же странный день! То Роберт не подарит кольцо с бриллиантом, то ты желаешь веселиться…

Грейс пихнула Эви локтем, Эви ответила тем же, и обе с хохотом повалились на кровать, щекоча друг друга что есть мочи. Грейс поперхнулась, Эви как следует съездила ей по спине, и обе вновь до слез расхохотались.

Мина

Когда мы закрыли дверь в квартиру и вернулись в машину, Марк болтал без остановки, но, сев за руль, сразу же умолк. Между нами возникло какое-то напряжение. Интимность и вместе с тем отчужденность.

Мы выехали на широкую дорогу вдоль побережья, и я с жадностью смотрела на серо-голубую водную гладь, поэтому заметила улицу, только когда мы уже туда свернули. Мой циничный мозг дорисовывал детали: полуразрушенные дома на другой стороне, наркопритон через дорогу, мусорные кучи в саду. Я была уверена, агент по продажам убрал все это в фотошопе. Но нет. Всюду были только прекрасные дома, аккуратные садики, свежевыкрашенные оградки. Полированные латунные перила лестниц.

Марк переминался с ноги на ногу. Ему не терпелось войти, но я стояла на тротуаре, разглядывая улицу. Лишь поняв, что все увиденное не исчезнет, я поднялась по лестнице, чуть прислонившись к Марку и стараясь не слишком походить на инвалида из мелодрамы о викторианской эпохе.

Коридор оказался широким – белые стены, деревянный пол. Свет струился из окна над дверью, рисуя узоры на дубовых досках. Лестницу покрывала бежевая ковровая дорожка. Все здесь было дорого, со вкусом.

– Здесь раньше была столовая, – сказал Марк, указывая направо, – но я думаю обустроить кабинет. А вот и гостиная.

Я не стала туда заходить. Я знала, что гостиная идеальна и что я немедленно приду в восторг, как пришла в восторг при виде серо-зеленой двери и прекрасно отреставрированных створчатых окон.

– Подожди, сейчас увидишь… – Марк продолжал болтать. Я прошла вслед за ним по коридору, вошла в большую кухню, где были стол, стулья и французские окна, откуда открывался вид на зеленую лужайку и густую живую изгородь.

– Мне нужно присесть, – сказала я.

– Конечно, – он немедленно вытащил стул из-за стола.

– Можно мне стакан воды? – попросила я. – У нас ведь есть стаканы?

Марк снова расплылся в улыбке.

– Ты только посмотри, – и начал открывать дверцы шкафа, демонстрируя стеклянную посуду, блюдца, чашки, тарелки.

– Все белое, – я дико обрадовалась, что здесь не все идеально. – Как в съемной квартире.

Он пожал плечами.

– Купишь себе что захочешь. Как только поправишься.

Я промолчала. Попыталась почувствовать что-то, что должна была в такую минуту чувствовать. Мой мужчина показывал мне прекрасный дом. Это был мой дом. Я должна была ощущать благодарность. Радостное волнение.

– Здесь четыре спальни. Четвертая совсем маленькая, но сойдет для кабинета. Или детской.

Я подняла голову и посмотрела на него.

– Что, прости?

– Да ладно тебе, Мина, – сказал Марк. – Для нас двоих тут слишком много места. Тебе нужен был дом для большой семьи. Я нашел нам дом для большой семьи. – Он внезапно рассердился. – Только не говори, что и об этом забыла.

– Покажи мне сад, – попросила я, надеясь, что это поможет избежать ссоры. Страх вновь вернулся. Нервные нотки в голосе Марка ощущались как пощечины. Когда я успела стать такой ранимой?

Сразу повеселев, Марк раскрыл застекленные створчатые двери. Я вышла в залитый солнцем мир, почувствовала его тепло и вместе с тем надежду, что оно сумеет растопить холод, внезапно пробежавший по телу. Надо было ответить на звонок Парвин, подумала я почему-то. Надо было согласиться, чтобы она отвезла меня домой.

Лужайка слишком заросла, но края были аккуратно подстрижены, в конце виднелось хвойное дерево, ограничивавшее наш газон от соседнего. Я подставила лицо солнцу, закрыла глаза и зачем-то сунула руку в карман толстовки. Пальцы нащупали что-то мягкое, но определенной формы. Проведя по нему пальцем, я ощутила ворсистую поверхность, пазл собрался, и я поняла – это Кроля.

Марк взял меня за руку, крепко сжал, погладил большим пальцем мою ладонь, и мне вдруг захотелось отдернуть руку. Я открыла глаза, посмотрела по сторонам.

– Пойдем наверх?

Лицо Марка сразу же приняло довольное выражение, как будто он истолковал мое предложение определенным образом. Что, внезапно осознала я с ужасом, вполне могло быть так истолковано. Мы купили дом. Он купил дом. Для нас. Я наконец вернулась из больницы. С точки зрения медицины я вполне годилась для секса.

Он пошел вперед, и, когда повернулся ко мне спиной, я вынула Кролю из кармана. Я не могла вспомнить, как положила его туда. Мои вещи собирал Марк, пока я одевалась. Я разглядывала Кролю, воспоминание из далекого прошлого, лежавшее сейчас в моей руке. Другой рукой я держалась за перила. Спальни были светлыми, яркими, просторными. Четвертая – совсем крошечная, как и предупреждал Марк, но я уже видела в ней маленький столик, удобное кресло, мой ноутбук и стопку книг. Узкое окно смотрело в сад.

Я поняла, что не хочу идти в главную спальню. Не хочу оставаться с Марком наедине. Тем более не хочу оказаться перед ним голой.

Я стояла в дверном проеме и смотрела на кровать, которая с каждой секундой становилась все больше и страшнее. Марк ходил по комнате, демонстрировал мебель. Кроля казался мягким и вместе с тем грубым. Я сжимала его так крепко, что заболела рука.

– В трехместном шкафу достаточно места, – сказал Марк. – Но если захочешь, купим и двухместный. Здесь что хочешь влезет.

Я прижала Кролю к лицу, вдохнула, стараясь избавиться от чувства, словно старая мягкая игрушка может мне о чем-то рассказать. Мне нужно было оставить надежду, будто я кому-то нужна. Я была нужна Джерейнту, но он погиб. Призрачные птицы улетели, а призрачная медсестра оказалась всего-навсего плодом моего воображения, вызванным повышенным интересом к истории больницы и тяжелой травмой головы. Пора было признать – я осталась одна. Совсем одна.

Правое ухо Кроли повисло вниз, и это придало его физиономии вопросительное выражение. Оставшийся глаз смотрел на меня слишком внимательно для мягкой игрушки. Я четко увидела: в ту ночь, когда я разбила машину, со мной был Марк. Я была за рулем. Дело было не в том, что служба «Скорой помощи» обнаружила меня на водительском кресле; я вспомнила, как сидела на нем. Я ощутила тяжесть руля в руках, увидела залитое дождем ветровое стекло, почувствовала вибрации машины.

– Мин, – Марк чего-то ждал.

– Не называй меня так, – сказала я, выжидая время. Слова пытались что-то удержать. Еще один щелчок. В голове повернулось колесико, последняя деталь встала на место. Я внезапно вспомнила. – Мы расстались.

Марк сразу же посерьезнел.

– Давно. И ненадолго.

– Нет, – сказала я уже не так уверенно. – За день до катастрофы. Мы поссорились и…

– Поссорились, – Марк кивнул. – Просто повздорили немного, но не расстались. Что за чушь!

Я нахмурилась, попытавшись удержать воспоминание. Только что оно было таким ярким и ясным.

– Да нет же, поссорились и решили расстаться. Ты ушел. Потом напился и… – я задумалась. Увидела Марка – белую размытую тень в саду моей квартиры, за створчатыми дверьми. Двери были старыми, видавшими виды, но в целом похожими на те, что я увидела в этом новом сияющем доме.

Марк высвободил Кролю из моей ладони, взял обе руки в свои. Посмотрел мне прямо в глаза.

– Не уходи от реальности, Мина. Останься со мной.

– Что?

– Ты слышала, что сказала доктор Канте. Тебе еще долго придется приспосабливаться. Твои воспоминания свалены в кучу. У тебя могут быть синдром ложной памяти, посттравматический стресс, нарушение когнитивных функций…

Я не могла смотреть ему в глаза, сосредоточилась на лбу. На морщинах, пересекавших кожу, на линии роста волос.

– Я люблю тебя, – сказал Марк. – Мы наконец вместе. Мы можем забыть о прошлом, – он тянул меня за руку в комнату, к кровати. Я пошла за ним, но тут в мозгу снова что-то перевернулось.

– Мы расстались. Я решила все это прекратить, я… – я осеклась. Я чуть было не сказала, что решила от него избавиться, но это было бы жестоко.

– Нет, – отрезал он. – Хватит нести бред. Ты все разрушишь.

И тут я увидела чижика у него на плече и ощутила прилив радости. Словно что-то давно потерянное наконец вернулось ко мне. Я смотрела на маленькую желтую птичку, и воспоминание сложилось целиком, четкое, ясное. Я увидела птичку утром, а вечером попала в катастрофу. Это была первая птица с тех пор, как Джерейнт покончил с собой. Я вспомнила ссору. Вспомнила, что решила расстаться с Марком. Вспомнила, что еще до катастрофы знала – я его не люблю. И никогда не любила. Я чувствовала это всем своим существом, каждой клеточкой. Раздражение и отчужденность были совсем не симптомами.

Я отшатнулась, он усилил хватку. Внезапно мне стало страшно. Я поняла – в машине случилось что-то плохое. И хватка убедила меня в этом. Словно Марк тоже вспомнил об этом в тот же самый момент. Наши глаза встретились.

Мы молчали. Мое облегчение оттого, что я так легко все вспомнила, сменилось тревогой и грустью. Глаза Марка чуть расширились, взгляд стал мягче, хватка ослабла настолько, что я смогла сделать шаг в сторону.

– Прости, – сказал он, явно желая положить конец этому разговору. – Я сделал тебе больно?

– Не теперь, – ответила я. – А тогда. Это был ты. В машине.

Он резко сел на кровать.

– Мы поссорились. Ты был очень пьян.

– Не был, – он закрыл руками лицо.

– Схватил меня за руку и начал тянуть.

– Прости меня. Я не хотел причинить тебе боль.

Я посмотрела на себя. На темно-синюю неопреновую опору для колена, на эластичный бинт, на покрытую пятнами красную кожу, сожженную, жуткую. Я не чувствовала злости. Я ничего не чувствовала. Я просто хотела уйти.

– Моя сумка здесь?

Марк посмотрел на меня.

– Что?

– Сумка. Можно ее взять? – я старалась быть вежливой, тактичной.

– Она в коридоре, – сказал он. – Подожди, принесу ее.

Я пошла за ним. Мне хотелось взять сумку и уехать подальше от этого дома, от Марка, как можно скорее. Когда я покину это место, я смогу все обдумать. Можно позвонить Стивену, он приедет и заберет меня.

Марк отреагировал слишком быстро. Прежде чем я поняла, что происходит, он уже успел оказаться по ту сторону двери и закрыть ее. Раздался резкий звук. Я попыталась открыть, но сложная задвижка под старину была сработана на славу.

– Марк?

Его голос сквозь плотное дерево был пугающе близок.

– Не волнуйся. Я просто хочу поговорить.

– Выпусти меня, – я пыталась делать вид, что спокойна и что вся эта ситуация меня лишь немного забавляет, как будто это лишь небольшое нарушение социального этикета, а не чудовищное – гражданских прав.

– Я хочу, чтобы ты поняла, – сказал он из-за двери. – Ты должна понять. Я не сделал ничего плохого.

Гнев моментально взял верх над страхом.

– Из-за тебя я разбила машину! Ты мог меня убить! Мог убить нас обоих!

– Я совершил ошибку. Мне было так плохо, – голос Марка в самом деле был грустным, но в нем звучали те нотки, которые помогают политикам строить карьеру. Это испугало меня даже сильнее, чем запертая дверь. Я сделала глубокий вдох.

– Ладно, ладно. Я тебя услышала. Ошибка, да. Все хорошо, все в прошлом.

Мне просто хотелось, чтобы он открыл дверь. Просто хотелось выбраться.

Я услышала шорох, представила себе, как Марк сползает по двери и садится на пол. Снова подергала ручку, но та не поддавалась. Огляделась в поисках телефона – его нигде не было.

– Марк, это безумие. Выпусти меня.

Тишина. Я снова попыталась открыть.

– Ты меня пугаешь.

– Я просто хотел быть с тобой. Все случилось так внезапно…

– Я не сержусь, – соврала я. – Все в порядке. Я тебя понимаю.

– Я был совершенно сбит с толку.

– Ты был пьян, Марк. Ты был совершенно пьян.

Потом до меня дошло значение его слов. Он извинялся, что бросил меня без сознания, истекающую кровью, в разбитой машине.

– Так пьян, что оставил меня умирать.

– Это не так. Это все произошло иначе. Я, может быть, упал в обморок, а потом действовал на автопилоте. Я в самом деле почти ничего не помню о катастрофе. Я очнулся не в машине, а на проезжей части.

Еще лучше. Стало быть, спасали меня посторонние люди. Этого я вслух говорить не стала. Сжала губы и как можно тише прошла в другой конец комнаты. Проверила окно, но рамы были опущены, и ключа, чтобы их открыть, я не обнаружила. Впрочем, я и так вряд ли смогла бы выбраться через окно. Я посмотрела, не идет ли кто-то мимо моего дома, уже приготовилась стучать в стекло и махать руками, но улица была пустынна.

Я отпрыгнула от окна в ту же секунду, когда услышала голос Марка.

– Мина? Мин?

Он открыл дверь, рванул ко мне и, схватив за руку, повалил на пол. Я тяжело рухнула, колено пронзила боль, вся жизнь пронеслась перед глазами.

– Что ты делаешь? – закричал он мне в лицо, брызжа слюной.

– Ничего, просто слушаю.

Теперь он лежал на мне, давя всем весом на ребра.

– Не ври мне, ты пыталась сбежать.

– Мне больно. Я не могу дышать.

Давление стало слабее – он перенес вес на руки. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я подумала, не плюнуть ли ему в физиономию, но что бы это дало? Если и получилось бы отвлечь его на секунду, за эту секунду я ничего бы не смогла сделать. Он был больше меня, сильнее и намного здоровее. Мой рост – полтора несчастных метра, и я с трудом могла ходить. Все, что оставалось, – успокоить его. Быть с ним ласковой.

– Я тебя слушаю, – сказала я. – Почему ты бросил меня одну в машине, если, как говоришь, любишь меня?

– Ты была не одна. Машина уже остановилась, кто-то осматривал тебя, и еще один парень звонил. Я же понял, что они тебе помогут, и мне нечего тут делать.

– Все равно мог бы что-нибудь сделать.

– Не мог, в этом все и дело. Что бы это решило? Мне нужно было думать о своем положении. Из-за этого я мог лишиться работы, а мне нужно было думать о нашем будущем. Оставшись без работы, я не купил бы нам этот дом. Теперь понимаешь? Я сделал это ради нас.

Внезапно мне стало ясно, в чем все дело. Совсем не в любви. В молчании. Марк Фейрчайлд боялся, что я нарушу это молчание.

– Выпусти меня, – попросила я снова. – Я ничего не сделаю. Не пойду в полицию, не сообщу в газету, ничего. Мне нужно только, чтобы ты меня выпустил.

– Это ты сейчас так говоришь, – сказал Марк. Конечно, он был прав. Я готова была сказать что угодно, лишь бы он позволил мне выбраться. Сердце сжалось сильнее, череп сверлила острая боль. Я злилась, и мне было страшно.

– Я хочу, чтобы ты поняла, – теперь от его спокойствия и следа не осталось. Он вел себя как тогда, в машине. Я вновь видела, как стеклоочистители бешено мечутся вверх-вниз, слышала, как его настроение меняется от пьяно-злого до совершенно безбашенного. И, как тогда, мне стало по-настоящему страшно.

– Марк, я все понимаю, – вновь попыталась я. – Конечно, тебе было очень страшно.

Повисла недолгая пауза, будто он пытался взвесить мои слова, решить, какое теперь направление выбрать. В конце концов он сказал:

– Я шел по обочине, но когда попытался подняться на склон, упал в обморок. Очнулся несколько часов спустя, в кювете. Уже рассветало, машины начали ездить. Я попросил меня подвезти, привел себя в порядок, приехал к тебе в больницу и увидел, что ты спишь.

– То есть в коме, – я сжала губы. Когда же я научусь затыкаться вовремя? Сейчас никак нельзя было ему перечить.

– Мне хватило одного взгляда на тебя, чтобы понять – это был знак.

– Знак?

– Перестать ходить вокруг да около. Стать серьезнее. Нам подарили еще один шанс стать счастливыми, Мин. Надо хвататься за него обеими руками.

Его слова звучали почти как Евангелие, но все, о чем я могла думать, – о том, как он хватается обеими руками за мою шею и сжимает изо всех сил.

– Мне нужно подумать, – вдруг сказал Марк, и, прежде чем до меня дошел смысл его слов, он рванул меня за руку вверх и вытолкал в прихожую. Передо мной нарисовались неясные очертания двери, Марк распахнул ее. Миг, и я оказалась в стенном шкафу, дверцы наглухо заперты. Я дернулась, но было уже поздно. Я давила на дверцу всем весом, но она не поддавалась – с другой стороны на нее давил Марк.

– Прекрати дурачиться! – закричала я. – Марк!

Попыталась сделать шаг назад, чтобы вытянуть руки как следует и надавить посильнее, и наткнулась ногой на что-то твердое. Ощупала стены шкафа и обнаружила за спиной металлическую поверхность бака для воды.

– Дай мне подумать одну минутку, – Марк, судя по голосу, был в панике. Его привычная броня треснула, а что пряталось за ней – об этом я не имела ни малейшего понятия.

В шкафу было так темно. Я чувствовала, как ветер бьется в створки, порой видела очертания предметов снаружи – очень яркие. Или это была сенсорная депривация? Кажется, я где-то читала о таком: если лишить глаза света, рецепторы начинают срабатывать как попало. Будто они не в силах вытерпеть отсутствие ярких красок и начинают создавать свои собственные.

Почему я не схватила сумку? Мобильник лежал в переднем кармане. Будь он у меня с собой, я набрала бы 999, и меня вытащили бы отсюда. Без него я оказалась совершенно беспомощна, лишена всякой надежды. Марк уже зашел слишком далеко. Я чувствовала это по его голосу. Тон изменился. Он уже не был ни злым, ни отчаянным, он звучал задумчиво. Спокойно. Марк размышлял, как следует довести ситуацию до логического завершения, минимизировав при этом риск. Риском было выпустить меня. Я помнила катастрофу и то, как он себя повел. Само собой, я запомню, как он запугал меня, затолкал в шкаф и запер. На что он готов, чтобы заставить меня молчать? Чтобы я никому не рассказала?

– Давай просто забудем обо всем этом, – сказала я. – Плевать мне на машину. Это был просто несчастный случай. Ну и черт с ним, все позади. Давай начнем все сначала.

Тяжелый вздох.

– Хотел бы я тебе верить.

О господи. О господи! Он собирается меня убить. Он запросто может столкнуть меня с каменной лестницы, может задушить подушкой. Я слабая, я одинокая, я в ловушке. Что-то коснулось моей щеки в темноте. Я сдавленно всхлипнула.

– Я всего лишь хотел, чтобы мы были вместе, прожили вместе всю жизнь. Все было идеально, – голос Марка по ту сторону шкафа казался неестественным, будто он произносил выученную речь, написанную кем-то другим. Я судорожно водила ладонями по лицу и шее в поисках пауков или еще каких-нибудь жуков, которые могли сыпаться сверху. На футболку приземлилось что-то мягкое. Я сразу узнала по форме – птичье перышко.

Еще одно коснулось другой щеки, а потом мне на голову что-то опустилось. Я почувствовала, как сжались крошечные коготки. Хотела закричать, позвать на помощь, попытаться отогнать птиц, но пернатые тела летели мне прямо в лицо, и я плотно сжала губы. Перья забивались в нос, крылья били по голове, тела давили со всех сторон. Я никогда не боялась птиц, но сейчас, в удушливой темноте, думала лишь об одном: они меня убьют.

Потом, так же внезапно, как появились, птицы исчезли. Все, кроме одной. Я почувствовала, как она приземлилась мне на голову в полупрыжке, полуполете. Стала зарываться в мою одежду, пытаясь проникнуть между джинсовой курткой и футболкой. Ощущение в темноте было невыносимо, пугающе. Я не могла избавиться от мысли, что птица пытается пробраться мне под кожу. Проклевать ее, разорвать мою плоть. Я хотела схватить птицу, но мне было слишком страшно, и я в панике расстегнула куртку, широко распахнула, стала хлопать полами, чтобы отпугнуть птицу. Сжала зубы, высунула руку из рукава, ожидая острой боли или удара клювом, но ощутила лишь легкое прикосновение воздуха. Птица пропала. Я ощупала себя, ища ее, но нашла кое-что другое. Квадратную выпуклость во внутреннем кармане куртки. Мой мобильный.

Я вынула его из кармана. Марк молчал, и спасение стало возможным. Я испугалась, что он откроет дверь и выхватит мобильник, прежде чем я успею позвонить. Нажала на экран, молясь, чтобы телефон не издавал никаких звуков при включении.

– Марк! – громко позвала я, чтобы перекрыть возможный шум. – Мы можем все обсудить.

Тишина.

Телефон включился, экран вспыхнул так ярко, что больно было смотреть, глаза заслезились. Я хотела сразу же набрать 999, но знала, что Марк подслушивает за дверью и не позволит мне позвонить. Я не знала, можно ли писать сообщения в службу экстренной помощи, поэтому отправила короткую эсэмэску на номер Стивена. Попросила помочь, не зная, насколько серьезно он воспримет мою просьбу, отправила. Потом все же решилась набрать 999; удалось не с первой попытки, пальцы дрожали. Прижав телефон к уху, я едва успела произнести «полиция?», как дверцы шкафа распахнулись и все заполнил свет.

Марк стоял напротив меня, вне себя от бешенства. Я не слышала его слов, не слышала слов оператора. Я просто продолжала говорить. Марк вырвал у меня телефон, но я не умолкала. Мне казалось, я четко называю адрес, стараясь говорить как можно быстрее, но я слышала свой голос – у меня вырывались только сдавленные звуки.

Мне хотелось отнять телефон у Марка и закричать: приезжайте скорее! Мне хотелось закричать: он меня убьет! – потому что мне действительно так казалось. Но ничего сказать не удалось.

Ужас до того охватил меня, что я больше не видела Марка. Он был лишь большой темной тенью. Тень обвила меня руками, прижала к себе. Мое лицо оказалось зажато между его грудью и подмышкой. Когда-то мне это было приятно, теперь я лишь пыталась вырваться.

К моему удивлению, он меня отпустил.

– Прости меня, – он покачал головой, как бы желая прояснить мысли. – Прости. Прости. Не бойся.

Все мышцы свело, больная нога страшно мучила.

– Мне нужно… – начала было я, но голова закружилась. Марк поймал меня прежде, чем я рухнула на пол. Сквозь обморок я неясно чувствовала, как он несет меня по лестнице в кухню. Посадив меня на стул, он пошел к раковине, вынул из шкафчика кристально чистый хрустальный стакан, наполнил водой из-под крана. Не говоря ни слова, подал его мне, глядя грустными, умоляющими глазами.

После нескольких глотков в голове у меня прояснилось.

– Ты не можешь так себя вести, – сказала я. – Ты меня напугал.

– Я знаю, – пробормотал Марк подавленно. – Прости меня, Мин. Такого больше не повторится.

Я выпила еще воды, крепко сжимая стакан в руке и думая, смогу ли использовать его как оружие, если Марк снова потеряет над собой контроль. При этом мне не было страшно. Может быть, когда я пришла в себя после обморока, у меня открылось второе дыхание, или кончился запас адреналина, но только я чувствовала лишь странное спокойствие.

Марк опустился на колени у моего стула, вытянул руку вперед.

– Мина, пожалуйста…

– Боюсь, мы не подходим друг другу, – ответила я сухо. – Я на тебя не сержусь. Для меня не имеет значения, что случилось в машине. Все это осталось в прошлом.

Он склонил голову набок.

– Почему ты так быстро меня простила?

Я пожала плечами.

– Я не собираюсь никому об этом рассказывать. Зачем портить тебе жизнь?

Марк покачал головой.

– Я так хотел бы тебе верить. Честное слово, я хочу тебе верить, но после… – он беспомощно развел руками, как бы обрисовывая все, что он для меня купил, мою перевязанную ногу, шкаф, в котором только что меня запер.

– Я была с тобой нечестной, – призналась я. – Теперь, когда ко мне вернулась память, мне за многое стыдно. Ты так любил меня, а я тебя оттолкнула. Я была жестока. Мне следовало бы порвать с тобой давным-давно, но я этого не сделала. С тобой я чувствовала себя в безопасности.

Марк вздрогнул.

– Мне было с тобой удобно. Ты думал, между нами что-то есть, когда на самом деле ничего не было, и я не планировала долгосрочных отношений, – я вздохнула. – Я никогда тебя не любила и не должна была давать тебе надежду. Прости меня за это.

– Ты меня любила, – пробормотал Марк. – Я чувствовал.

Я чуть было не ответила, что он ошибся, но он готов был расплакаться, поэтому я лишь повторила:

– Прости меня.

– И что же теперь?

– Тебе придется найти новую работу.

– Что, прости? – Марк сразу же стал гораздо больше похож на себя прежнего.

– Лондон большой, у тебя много возможностей.

– Я только что купил этот дом, – сказал он. – Я сделал хорошую карьеру и не собираюсь ничего менять.

– А я не собираюсь делать тебе гадости, но не смогу каждый день видеть тебя в больнице. Не смогу на тебя работать. Я тебя простила и не собираюсь мстить, но не думаю, чтобы менять работу следовало мне. Это едва ли будет справедливо.

Марк открыл рот, но не издал ни звука.

– Найдешь работу в другой больнице, а этот дом продашь или сдашь, мне все равно. Тогда мы оба сможем об этом забыть, и никто не пострадает.

– А если я не соглашусь?

Я покачала головой.

– Ты согласишься. Правда. Подумай об этом немного, и ты поймешь – это лучший выход из положения.

В дверь позвонили, и Марк подскочил.

– О господи. О господи, – я ощутила прилив паники. Мне не хотелось нарушать перемирие, нервировать Марка. – Если это полиция, я скажу им, что все в порядке.

Но это оказалась не полиция. Это оказался Стивен. Я услышала его голос и, поднявшись, увидела, как он пытается протиснуться мимо Марка.

– Мина! – крикнул он. – Ты где?

– Вот она я, – сказала я, и он тут же оказался рядом. Его руки легли на мои плечи, милое взволнованное лицо оказалось совсем близко.

– Что, черт возьми, происходит? – от спокойствия до ярости Марка был всего один, пугающе короткий шаг. – Я так и знал, между вами что-то есть.

– Заткнись, – отрезала я. – Ты не в том положении, чтобы меня судить.

Марк замолчал.

– Все хорошо, – сказала я Стивену, стараясь казаться спокойной. – Просто подвези меня до дома.

Стивен наморщил лоб и посмотрел на Марка, который вслед за ним прошел в кухню.

– Что происходит? Мина, ты отправила сообщение…

– Я знаю, – быстро ответила я. – Но уже все хорошо. Мы просто немного поссорились, но уже помирились. Я просто хочу домой, – я не могла избавиться от чувства, что нужно вести себя как можно спокойнее и адекватнее. Только так мы все сможем выбраться отсюда живыми.

– Ну ладно, – сказал Стивен. Вид у него по-прежнему был озадаченный, будто он хотел на всякий случай проверить мое состояние здоровья, посветить фонариком в глаза и уши. Я взяла его за руку, пропустила вперед, так чтобы он закрыл меня собой от взгляда Марка.

Который, судя по всему, вполне успокоился. Я видела – он обдумывает ситуацию. Теперь появился свидетель, и нужно было снова надеть свою броню. Он уже переигрывал в голове последние двадцать минут.

– Твои ключи, – сказал он, передавая мне связку ключей от моей квартиры.

– Спасибо, – ответила я и осторожно взяла их, стараясь не коснуться его пальцев, будто даже самый слабый тактильный контакт снова мог его завести, изменить смутные правила этой жуткой игры.

– Не знаю, где запасные, но я найду, – голос Марка был сдержан, на лице вновь появилась маска. Я почти услышала щелчок, когда он снова ее натянул.

Я собиралась в тот же день поменять замки, но все-таки сказала:

– Спасибо.

Лишь когда мы со Стивеном вышли на улицу и он помог мне спуститься по лестнице, меня затрясло.

– Ты быстрее, чем «Скорая помощь», – сказала я, чтобы скрыть свою слабость. – Впечатляюще.

– Я уже подъезжал, когда получил сообщение. Уверена, что все в порядке? – Стивен не обратил ни малейшего внимания на Марка, что показалось мне странным. Я привыкла к его профессиональной гипервежливости. Но потом до меня дошло: он не игнорировал Марка, просто все его мысли были заняты мной.

– Вот мы и снаружи, – сказала я глупо. – А я привыкла видеть тебя внутри больницы.

– Однажды видела снаружи, – заметил он. – В тот раз, в саду.

– Об этом я и забыла, – мне показалось, я снова потеряла связь с реальностью. Как будто все это было сном. Мы болтали в уродливом больничном саду, а человек, по вине которого я оказалась в больнице, угрожал нам.

Стивен стоял рядом со мной и очень внимательно разглядывал меня – как истинный профессионал.

– Садись, – он открыл дверь машины, поправил спинку сиденья, помог мне забраться. И ни разу не обернулся. Как и я.

Когда машина отъехала и я смогла оглядеться по сторонам без страха увидеть Марка или его дом, реальность начала возвращаться.

– Спасибо, – сказала я.

– Обращайся. – Сосредоточившись на дороге, Стивен не смотрел на меня. Я была благодарна ему за это и не сводила с него глаз.

Когда мысли встали на место, я вспомнила слова Стивена.

– Ты сказал, что уже подъезжал.

Он кивнул, не глядя на меня.

– У меня было плохое предчувствие.

– По поводу меня?

– По поводу Марка. Я сегодня не должен был быть в больнице. У меня выходной. Но я навещал одного старого приятеля, а потом Натали сказала мне, что тебя сегодня выписали, и предположила – может, я захочу тебя навестить.

Прежде чем я уловила смысл сказанного, он добавил:

– Может, отвезти тебя в больницу?

– Нет, – быстро ответила я. – Со мной все хорошо. Честное слово. Я просто хочу домой.

– Не вопрос, – сказал Стивен и свернул по направлению, ведущему к моему дому. Несколько минут спустя я поинтересовалась:

– Почему ты не спрашиваешь, что случилось?

– Думаю, ты сама бы мне рассказала, если хотела. Ты в безопасности, и это главное.

В безопасности. Мне понравилось, как он это сказал. Более того, именно так я себя и чувствовала. В безопасности настолько, что могла выговориться.

– Я вспомнила катастрофу. – Я подтянула ремень, чтобы он не давил на больное плечо. – Марк был со мной в машине. Когда она разбилась.

– О господи! – воскликнул Стивен. – И ничего тебе не сказал?

– Нет, – я наконец позволила себе выплеснуть обиду. Это оказалось проще, чем со всеми остальными чувствами.

Я ощущала вопросы, которые Стивен хотел мне задать. Они висели в воздухе. Я старалась упорядочить свои мысли, но не могла их озвучить, так часто они сменяли друг друга. Едва мне начинало казаться, что я готова выговориться, мысль тут же ускользала от меня.

– Сукин сын, – сказал Стивен. – Почему он смолчал?

– Мы поругались, – ответила я. – Он схватил меня за руку, я потеряла управление машиной. По-моему, наехала на барьер, но не помню. Может, это и к лучшему.

Лицо Стивена напряглось. Потом он сказал:

– Из-за него ты разбила машину. Как он, черт бы его побрал, вышел сухим из воды?

– Не знаю, – я вздохнула. – Наверное, ему просто повезло. Он везучий.

– Ты будешь звонить в полицию?

Мне понравилось, как он спросил, что я буду делать. Марк в таком случае сказал бы – ты позвонишь в полицию. Тетя Пат сказала бы – ты заткнешься и выйдешь за него замуж. Или, может быть, не сказала бы. Пора было перестать думать о ней всякие гадости. Я ведь уже не подросток.

– Он мог тебя убить, – пробормотал Стивен тихо и грустно.

– Он мог убить нас обоих.

– Это ничего не меняет.

Я не ответила. Остаток пути мы проехали в неловком молчании. Я почти ожидала, что Стивен повернет машину, отведет меня в полицейский участок и заставит подать заявление. Но потом вспомнила: он не Марк. Не Пат. Даже не Джер. Он никогда не станет делать того, о чем я его не попрошу. Никогда не будет командовать. Давить. Он из тех людей, кого я всегда считала слабыми. Чересчур милыми для меня. И лишь теперь, ощутив горячую благодарность при виде своего дома и спокойствие благодаря присутствию Стивена, я поняла, какой была идиоткой. Гораздо большей идиоткой, чем всегда подозревала.

Стивен открыл дверь, помог мне выйти.

– Тебе нужно что-нибудь еще?

– Может, зайдешь? Не хочу сидеть дома одна.

– Хорошо, – ответил он. – Кроме того, как врач я должен тебя осмотреть.

– Ты больше не мой врач.

– И это к лучшему, – он внезапно ухмыльнулся. – Иначе меня лишили бы права практиковать.

Я посмотрела на него, а потом сказала в излюбленной манере тети Пат:

– Доктор Адамс, вы флиртуете с женщиной, которая только что вышла из больницы?

Он включил свет в прихожей и взял меня за руку, помогая зайти в квартиру.

– Все зависит от того, как ты на это смотришь.

– Положительно, – быстро ответила я.

– Ну, в таком случае мой ответ – да.

Полуденный свет пробивался сквозь застекленные двери, рисуя на полу в гостиной золотые квадраты. Я доползла до пурпурного дивана и плюхнулась на него. Может, он и не был таким красивым, как я себе представляла, но сидеть на нем было райским наслаждением. Запас адреналина иссяк, меня слегка мутило.

Стивен вновь обеспокоенно посмотрел на меня.

– Забудем пока про флирт. Я все же должен тебя осмотреть. Можно?

– На здоровье, – ответила я, легла и закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы осторожно касаются моего запястья, и, хотя знала, что он всего лишь проверяет пульс, позволила себе поверить, будто он в самом деле держит меня за руку.

Грейс

Когда Грейс в возрасте девяноста семи лет доставили в «Ройял Сассекс» с переломом бедра, она нисколько не удивилась. Она заявила худенькой девушке, неловко умывавшей ей лицо, что всегда знала – в конце концов она снова сюда вернется.

Девушка, по-видимому, ничего не поняла или не настроена была разговаривать. Или у Грейс не получилось высказать свои мысли. Такое тоже случалось. Она открывала рот, и звучала ужасная неразбериха. Грейс было все равно; она очень устала, бедро сильно болело. Она уснула.

Ей приснились те далекие дни, когда она была медсестрой. Еще до того, как она позвонила Томасу и позволила пригласить ее в кафе «Черный дрозд». До того, как они поженились, как она стала матерью и оставила работу. Те дни, о которых она, если честно, вспоминала все чаще и чаще. Она могла забыть, как зовут кого-то из внуков и правнуков, но слово в слово помнила разговоры с Эви.

Значит, она в самом деле стала очень старой, если все чаще возвращалась к давно прошедшим временам. В свое время она повидала достаточно пожилых пациентов, чтобы это понять. Они всегда возвращались к самым далеким воспоминаниям. Порой ей бывало трудно даже представить себе любимого Томаса, и приходилось смотреть на его фотографию на столике. Он был таким красивым. Они так замечательно проводили время – дети, лимонный пирог, чай из красивых чашек, – но почему-то она вспоминала только, как отчищала пол и мыла вонючие судна.

Она вспоминала и пациентов. В памяти проходил парад измученных и увечных. Она выходила так много больных и так много потеряла. Билли, например. Она видела, как сейчас, игрушечный паровозик, который он катал по простыням, и милое худенькое личико. Это было не сейчас, напомнила себе Грейс. Это было много лет назад. Билли подхватил бронхит и не вернулся домой. Всех не спасешь, прошептала себе Грейс. Кто-то сказал ей эти слова. Она не смогла вспомнить кто.

Она и сама теперь с трудом дышала. В груди что-то бурлило.

– Пневмония? – спросила она у врача, который, по правде говоря, казался ей чуть ли не школьником. И почему она раньше их так боялась?

– Боюсь, что да, – он потрепал ее по руке.

– Ну, значит, мне уже пора, – сказала она, но не знала, вслух или нет. Иногда слова ускользали. Но, видимо, вслух, потому что доктор улыбнулся.

– Чепуха. Антибиотики вылечат вас в кратчайшие сроки.

Он был очень милым. Иногда она путала его с кем-нибудь из внуков, он поправлял: нет, Грейс, я доктор Адамс, – и тогда она чувствовала себя очень глупо.

Грейс осмотрелась. Палата, конечно, стала совсем другой, но она узнала черную полосу, проходившую по полу. Она была вся в потертостях, и, как ни обидно было это признавать, дежурная медсестра оказалась права.

– Надо лучше полировать, – сказала Грейс и чуть не подавилась. Она забыла, что девочка с множеством мелких косичек по всей голове положила ей в рот ложку супа, и выплюнула все на стол. Девочка охнула и поднесла к ее рту еще одну ложку, но Грейс крепко сжала губы.

Она не чувствовала вкуса, ей хотелось только спать. Сны были куда интереснее, чем то, что происходило на самом деле, хотя, откровенно говоря, она не могла с уверенностью отличить одно от другого. К тому же она в самом деле устала. Тяжелые веки опустились.

И все же ее не покидало чувство: нужно сделать что-то еще, что-то напоследок. Всегда остается что-нибудь, что нужно сделать напоследок. Даже когда смена уже закончилась, ноги адски болят и от усталости вот-вот упадешь в обморок. В самом конце. Когда стоишь одной ногой в дверях и строишь планы на свободное время, обязательно кого-нибудь стошнит кровью или сестра ни с того ни с сего вдруг сделается неуклюжей и позовет тебя переменить бинты.

– Бинты?

Голос девушки прозвучал откуда-то издалека.

Нет, не бинты. Девушка. Юная. Грейс стало страшно оттого, сколько всего страшного может случиться с юной девушкой. Надо быть такой осторожной. Такой хорошей. Одна оплошность, и все испортишь. Как тогда, когда отглаженные бинты выпали из бельевого шкафа и рассыпались по всему полу. Что за бардак.

Дежурная сестра кричала на Грейс. Она опять что-то забыла. Нет, не про манжеты. Не про судна, не про утренние напитки. В кровати лежала девушка. Грейс смотрела, как она спит, и думала, чем ей помочь, что нужно вспомнить.

– Сестра пустит мои кишки на повязки, – сказала Грейс Эви.

– Не волнуйся, старая перечница, – ответила Эви, – я тебя прикрою.

Эви была такой же, как она. Молодой, красивой, полной задора. Не той старушкой, которая переписывалась с Грейс до самой смерти. Грейс почувствовала, как дыхание клокочет в груди. Как если вдохнуть суп, которым ее кормила девушка. Густой, желатиновый грибной суп. Ей никогда он не нравился, но бояться тут тоже было нечего… Она почувствовала, что бояться не нужно вообще ничего.

На ней было платье из серебра, и она знала, что прекрасна. Она видела себя в зеркале – шляпка со смешными острыми зубцами, в руке штука, похожая на копье, с одного конца спадают блестящие ленты. Она улыбнулась себе, и ей в ответ ярко накрашенными губами улыбнулась Эви.

Мина

Над полем, слева от меня, летел сарыч. Когда мы проезжали то место, я лишь мельком увидела птицу, висевшую в воздухе, искавшую жертву. Я ждала, что секунду спустя увижу ее на капоте автомобиля или, может быть, на заднем сиденье между нашими куртками, но, повернувшись, не обнаружила никого.

– Все в порядке? – спросил Стивен и, оглянувшись, посмотрел на дорогу позади. Мне нравилось, каким он был осторожным, каким сдержанным.

– Все замечательно, – ответила я. Сарыч не появился в машине, потому что был настоящей птицей, а не привидением. Мне казалось, призраки больше не вернутся. Я рассказала о них Парвин, когда мы сидели в винтажном кафе под названием «Черный дрозд», и поразилась тому, с какой серьезностью она восприняла мой рассказ.

– Ушедшие в иной мир присматривают за нами, – сказала она так, будто все об этом знали, будто это было так же просто, как очаровательные фарфоровые чашки или булочка, которую она в тот самый момент уничтожала.

Дорога до деревни заняла у нас со Стивеном почти пять часов. Мы спорили о музыке, слушали комедийное шоу и совсем не обсуждали ни Марка, ни Джерейнта, ни катастрофу. Я смотрела на него, когда мы проезжали Суонси, когда въехали на остров. Дороги стали уже, слева появилось море, сверкающее, бескрайнее. Справа потянулся длинный хребет Сефн-Бруна[27], и я вспоминала каменные насыпи и валуны, ямы и рытвины, папоротники и шипастый утесник, далекие-далекие времена.

Подъехав поближе, Стивен выключил айпод, и я давала ему указания. Дороги сузились еще больше, густая зеленая листва билась в окна, и Стивен повел машину черепашьим шагом. Потом, словно вырвавшись из тоннеля, мы выехали на ухабистую дорогу, ведущую к деревне. Магазин на главной улице был точно таким же, почтовый ящик был точно таким же, и старая телефонная будка красного цвета, одна из немногих, которые все еще не снесли и не модернизировали, по-прежнему торчала на углу.

– Черт возьми, – сказал Стивен, оглядевшись, – я и не знал, что ты родом из пятидесятых.

– Сюда, – сказала я, указывая на боковую дорогу. Напряжение не отпускало, я была не в силах справиться с нахлынувшими воспоминаниями, как и с ужасом оттого, что везу домой Стивена. Я никогда никого не привозила в родной дом. Я помнила, как постоянно ругалась с Марком по этому поводу. Я и сама не хотела там появляться, не то что привозить туда кого-нибудь. Стыд и чувство вины срослись намертво, и вся эта масса давила на меня, тянула, как магнит, в Лондон и Брайтон. Теперь мне было чуть легче, несмотря на тяжелую повязку на ноге и боль в спине, но все-таки очень страшно.

Деревня была жалкой кучкой домов – моргни, и проедешь. Наш – чуть в стороне от дороги. Мы свернули за знакомый угол, проехали мимо зеленой полоски, ведущей к заветной бухте и к морю за ней, вид исчез за деревьями, и я вновь увидела его – выбеленный домик, в котором выросла.

У меня есть фотография мамы. Она стоит в этом самом саду, беременная, и рукой закрывает глаза от солнца. На секунду я увидела ее воочию – длинные светлые волосы стянуты в узел на затылке. Рядом стоит Пат, болезненно щурится, но, как приличная девушка, держит руки по швам. Они всегда казались мне совершенно непохожими, но на этой фотографии они – идентичные близнецы. Тот же рост, те же черты, тот же цвет волос. Теперь я была ростом с Пат, и, будь мама жива, мы были бы тремя очень похожими маленькими женщинами с непослушными волосами.

Я мысленно добавила к этой компании Грейс, призрачную медсестру. У нее была бы самая аккуратная прическа, самая милая улыбка. Я представила ее черно-белой, пусть даже она являлась мне в цвете. Теперь я знала: она хотела предупредить меня насчет Марка, она наблюдала за мной, считая, что меня стоит спасти, и я была безмерно благодарна ей за доброту.

А рядом со мной почему-то сам собой нарисовался Стивен. Он, наверное, и сам того не желал, бедняжка. Он казался совсем не страшным, только очень смущенным, и держался чуть в стороне, не желая навязываться.

Я взяла настоящего, живого Стивена за руку и повела вперед, сквозь маленькие ворота, к входной двери.

– Спасибо, что привез меня домой, – сказала я, – и что приехал со мной.

– Не вопрос, – ответил Стивен и снова зарделся. Он легко краснел, и мне это очень нравилось.

Я хотела нажать кнопку звонка, но дверь сама распахнулась.

– Все в порядке, приятель? – Дилан стоял на пороге, у пояса висело ружье. Мое сердце на миг остановилось. Он оглядел Стивена снизу вверх, и еще раз, и еще, и на секунду я подумала, что он вот-вот вскинет свое оружие.

– Это Стивен, – сказала я.

– Рад познакомиться, – Стивен протянул ему руку.

– А, доктор, – Дилан кивнул и сказал: – Оставайся на обед.

Стивен вежливо кивнул. Может быть, он хотел сказать, что в любом случае не намерен ехать обратно в Брайтон не евши, но не сказал ничего.

Дилан побрел по тропинке, проходя мимо меня, потрепал по плечу. Он явно направлялся на пляж, и, когда прошел приличное расстояние, Стивен наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Твой дядя всегда встречает гостей с ружьем в руках?

– Только мальчиков, – ответила я.

– Это не поможет, – сказал он уже не шепотом.

– Что ты имеешь в виду? – я повернула голову и посмотрела ему в глаза. Он улыбнулся мне так нежно, что мое сердце сжалось почти болезненно.

– Я никогда не смог бы тебя разлюбить, как бы ни пытался.

– А ты пытался? – только и пробормотала я.

– Не особенно, если честно. А зачем? Ты не хочешь, чтобы я тебя любил?

Я не сразу ответила. За прошедшие месяцы мне пришлось пережить так много боли. Так много страха, так много неуверенности. И частью моей жизни в эти месяцы стал Стивен. Он не был виноват, но в моей памяти он навсегда остался связан с больницей, катастрофой и новым осознанием, что Джерейнта больше нет. Моим чувствам к Стивену суждено было вырасти из боли утраты.

– Ну, – сказала я, – постараюсь это пережить.

Тогда он обвил меня руками и нежно касался губами щек, лба, пока я не поцеловала его как следует. Мы не могли оторваться друг от друга, но тут я услышала голос Пат из коридора, сквозь раскрытую дверь:

– Мина Морган! Что за непотребное поведение у меня на крыльце, перед лицом Господа и всей деревни?

Я улыбнулась, расслабившись в объятиях Стивена. Он крепче прижал меня к себе, а потом, убедившись, что я твердо стою на ногах, отпустил.

Пат вышла из кухни, вытирая руки о клетчатое полотенце.

– Ну, теперь я вижу, что ты поправилась, раз опять взялась бесстыдничать.

Я еще раз оглядела все вокруг, а потом, крепко сжав в руке руку Стивена, пошла домой.

Благодарственное слово

Спасибо Керис Стейнтон и моей чудесной маме, что читали незаконченные главы и вдохновляли меня двигаться дальше, а также Саллианн Суини за редактуру и поддержку и всей команде «Лейк Юнион» за то, что верили в мою книгу.

Также спасибо доктору Рейчел Боди, которая позволила мне позаимствовать некоторые подробности, чтобы рассказать о работе Мины, и помогла разобраться с техническими тонкостями. Все ошибки – мои собственные.

Я в бесконечном долгу перед потрясающей, очень подробной и увлекательной историей больницы «Ройал Сассекс» с 1828 по 2007 год, автор которой – Гарри Гастон.

Первые наброски этой книги были сделаны во время учебы в магистратуре университета Сент-Эндрюса, и мне хотелось бы выразить благодарность моим преподавателям и однокурсникам, в особенности Надин Кирцингер за доброту и дружбу.

Спасибо брату, Мэтью, и лучшей подруге Кэт. Спасибо, что всегда были рядом в трудную минуту.

Спасибо моим замечательным детям, Холли и Джеймсу, что вдохновляли меня каждый день, и, как всегда, спасибо тебе, Дэйв, – без тебя я бы не справилась.

Примечания

1

Валлийский актер, семикратный номинант на премию «Оскар» (1925–1984).

2

Валлийский поэт, прозаик, драматург, публицист (1914–1953).

3

Красный дракон изображен на гербе Уэльса, лук-порей – один из национальных символов. По преданию, король Кадваладр приказал воинам прикрепить к шлемам лук-порей, чтобы в битве узнавать своих. В день Святого Давида (1 марта) валлийцы прикрепляют его к головным уборам.

4

London Calling – хит группы The Clash 1979 года.

5

Сеть пятизвездочных отелей мирового значения.

6

Невилл Артур Чемберлен – лидер консервативной партии, премьер-министр Великобритании с 1937 по 1940 год.

7

Полуостров в графстве Гламорган, Уэльс, Великобритания.

8

Имеется в виду Эдуард VIII, правивший всего 10 месяцев; то есть больница начала строиться в 1936 году.

9

Серия моделей автомобилей, производившихся компанией Morris Motors в Великобритании с 1913 по 1971 г.

10

Карточная игра, задача которой – собрать как можно больше членов одной семьи, изображенных на картах.

11

Имеется в виду аппарат кирасного типа, или «железные легкие», – пациент помещается в ящик, и необходимое для расправления грудной клетки и вдоха отрицательное давление создается извне.

12

Французское блюдо, грибы и курица в томатном соусе с белым вином.

13

Холм (уэльск.).

14

Дедушка (валлийск.).

15

Забег, при котором правая нога одного бегуна связана с левой ногой другого.

16

Карточная игра.

17

Раннехристианская святая и мученица, приняла обет безбрачия; по легенде, вырвала себе глаза, чтобы взглядом не прельщать поклонников.

18

Роман Э. М. Форстера.

19

Американский преступник первой половины 1930-х годов, грабитель банков, враг общества номер один по классификации ФБР.

20

Британский телесериал о работе группы сотрудников британской контрразведки MI5.

21

Английский фотограф, дизайнер интерьеров, художник по костюмам и декорациям, икона стиля и один из важнейших мастеров модной фотографии.

22

Милая, любимая (уэльск.).

23

Самая длинная река в Великобритании.

24

Ощущение постоянного шума в ушах, одной из причин которого является поражение слухового анализатора.

25

Пэлам Грэнвилл Вудхауз – английский писатель, более всего известен как автор романов о Дживсе и Вустере.

26

Американский композитор, автор множества музыкальных комедий.

27

Старый горный кряж в Уэльсе.

Content

Сара Пэйнтер
Весь этот свет

Мина

Грейс. Август 1938-го

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Грейс

Мина

Благодарственное слово

Примечания