Михаил Савеличев, Артем Гуларян, Сергей Удалин, Татьяна Белоусова, Сергей Чебаненко, Юлия Рыженкова, Алексей Толкачев, Татьяна Кигим, Алекс Бор, Андрей Дашков, Дмитрий Володихин, Татьяна Томах, Николай Калиниченко

Историкум

Мозаика времен

Сборник

Мозаика возможного

Алексей Рюриков

«…а паче тех воровских моряков встретишь…»

18 января 1727. Санкт-Петербург

Меншиков вспоминал. Тогда, ровно три года назад, ничто, казалось, не предвещало беды. Он, во всяком случае, ничего такого не чувствовал – день как день. Ближе к вечеру явился к государю, как обычно влетел в кабинет…

«И чего он взбеленился? – в который уж раз за эти годы подивился про себя Александр Данилович. – Ведь ничего ж не было! Ничего же этакого вот, особенного! К бабке не ходи, снаушничал кто-то. Знать бы кто…»

Князь тяжело поднялся с удобного, оставшегося в доме с тех ещё, с доопальных времён, кресла, зябко передёрнул отвыкшими от питербурхских холодов плечами, подошёл к камину и протянул к решётке руки.

«Ведь как я зашёл – немедля начал тростью охаживать, мин херц вражий. Только от тумаков оклемался – за воротник, да казнокрадом, да мерзавцем честить, да матерно потом облаял».

В душе Светлейший с «казнокрадом», в общем-то, не спорил. Но вот остальное его удручало и посейчас. Нет, прости его тогда Пётр, как нередко за многие проведённые рядом годы прощал, избив и облаяв сгоряча, Александр Данилович забыл бы услышанные оскорбления через минуту. Или будь государь жив, чтобы можно было как раньше, в молодости, доложить о лихой авантюре и услышать заветное: «Ах ты ж, архиплут, но ведь молодец, Алексашка!»

Но Пётр I, прозванный ещё при жизни Великим, умер два года назад, и простить бывшего при нём с юных лет Алексашку уже не мог. И это князя злило больше всего, поскольку выходило так, что подвиги последних трёх лет, а стукнуло нынче Меншикову пятьдесят три года, не оголец босоногий, напрасны. Не перед кем ими теперь похвалиться, да и преподнести достигнутое некому.

«Некому… – снова подумал князь, согревая ладони. – Да и… да и незачем теперь, уж минувшего-то не воротишь. Был бы жив мин херц, за таковское удальство – всё бы вернул. А нынче…»

Мысли снова сбились на воспоминания.

«Всех же чинов, имений, всех наград лишил, а? И ведь сразу я беду почуял, сразу. Как увидел, что Алексеич после лая, вместо буйства своего обычного, вторую трость, с каменьями зелёными, эдак вот вертит, смотрит – аж лёд по костям, и говорит негромко, задумчиво:

– Станок, слышь, у меня токарный сломался.

Стано-ок… Никогда он так до того не разговаривал. Если бы второй тростью колотить начал – то понятно, привычно. Кричал бы, собачился. А то – мирный такой, рассудительный. Думал, смерть уж моя пришла, ан нет…»

Он поднял руки от огня, поднёс к лицу, зачем-то посмотрел на узкие, всё ещё сильные пальцы и вернулся за стол. Вспоминать дальше. Время ещё было, встреча назначена на поздний вечер.

«Остров этот придумал. Ну, при чём я к Магада… Магда… тьфу! До сих дней выговорить не могу это слово проклятое! Ладно, хоть возглавить поход поручил. Мог и на плаху, у него оно споро выходило».

* * *

Светлейший князь, в прошлом фельдмаршал и президент Военной коллегии, кавалер орденов, владелец поместий и десятков тысяч крестьян, ближайший сановник и друг императора так никогда и не узнал причину своей жесточайшей за всю проведённую рядом с Петром I жизнь опалы. Наушники тут были почти ни при чём – так сложилось. Или звёзды сошлись, или карты упали, или просто – судьба. Как говорили встречавшиеся Александру Даниловичу в странствиях индусы, карма.

В тот печальный для Светлейшего день, 18 января 1724 года, у российского императора и впрямь сломался станок. Пётр Алексеевич под старость забавы токарной не бросал, и поломка препаршивейшее настроение на весь день ему обеспечила. Когда же час спустя царь прочитал доклад Тайной канцелярии о том, что императрицу Екатерину Алексеевну и Меншикова связывают отношения более чем дружеские, он вконец рассвирепел. Повелев Алексашку, паче явится, звать немедленно, самодержец принялся за следующую депешу. Ею оказалось донесение шаутбенахта Якоба Вильстера, посланного осенью с двумя фрегатами в Мадагаскарскую экспедицию, приводить остров под российский скипетр и искать «пиратское царство», кое, по слухам, на острове том имелось и даже несколько лет тому отряжало послов в соседнюю Швецию, просясь к тамошнему королю Карлу XII под покровительство. Вильстер, появившийся в Санкт-Питербурхе три года назад, до того воевал и на стороне шведов, и против них, бывал на русской службе, ходила молва – не преминул погулять и флибустьером под вольным флагом, – в общем, был моряком опытным и человеком многознающим. Он и поведал о неудавшихся шведских путешествиях к Мадагаскару. И описал Петру обстановку в тех краях, насколько сам знал. Знал, впрочем, немало, знакомцев среди джентльменов удачи у голландца хватало. Написанный шаутбенахтом доклад, посвящённый пиратам Индийского океана и их связям со шведским двором, император прочитал внимательно.

– В Индию нам путь нужен! – объяснял он осенью президенту Коллегии иностранных дел Головкину. – Через Хиву Бекович пробовал, не вышло, в Джунгарию ты посылал, в Персию – везде афронт. А как англичане с голландцами делают?

– Как?

– А морем, Гаврила! – заревел Пётр. – Морем! Вокруг Европы с Африкой! Вот тут нам Мадагаскар и потребен! Там фортецию заложить да губернию заморскую основать. А уж с острова сего, где у нас порт и магазины для войска будут, можно и к Индии дорожку торить…

Теперь же, поставленный во главе похода к далёкому острову, Вильстер сообщал о том, что отплытие срывается. Пётр ещё раз яростно пробежал глазами послание. На словах: «а выделенные для сего авантажа фрегаты отправлены из Ревеля в великой конфузии, трудно и поверить, что морской человек оные отправлял…» – он прервался, отшвырнул документ и… и тут в кабинете появился Меншиков. Одно из прогневавших государя обстоятельств вполне могло сойти ближайшему, самому давнему другу с рук. И даже два. Но все три вместе, да ещё так не вовремя…

* * *

Экспедиция была собрана и отправлена Меншиковым уже через две недели. Прощальный рык Петра: «…а паче Мадагаскара на шпаге не привезёшь – под топор ляжешь!» стоял у бывшего фаворита в ушах и годы спустя, а уж ускорение подготовке придал и вообще ни с чем не сравнимое. Насчет плахи обещания императора расходились с делом редко.

У бывшего теперь Светлейшего князя, впрочем, тоже – эту науку он перенял от сюзерена прекрасно. Адмирал Вильстер диву давался – до приезда князя сборы шли неторопливо, а тут… С тех пор к заставившему забегать как пришпоренных всех, от юнги до капитана порта князю Александеру голландец относился с большим почтением.

* * *

«Думали – сгину? – продолжал вспоминать вернувшийся недавно в Россию сановник, разъяряясь мысленно на неведомого наветчика, вызвавшего три года назад гнев царя (а в том, что без наушничества не обошлось, он не сомневался). – Ан не вышло! Не такой человек Александр Данилович Меншиков!»

Он отлично знал Петра и тогда, в императорском кабинете, явственно уразумел: плавание к Африке – единственная надежда на спасение. А удачное – и на возвращение близости к государю. Он, как когда-то в залихватской молодости, твёрдо поставил себе пройти любые океаны, но заслужить прощение Петра Великого. Выход князь знал один: поклониться царю этим бесовским островом Мадагаскаром.

Оба корабля, выделенные эскадре, еле дошли до Голландии. В Амстердаме от начальных команд осталась хорошо, если половина, но князь сделал всё, что требовалось. Меншиков купил на собственные деньги (крутилось у него на голландской бирже весьма весомое, в переводе на золото, кое-что) два новых фрегата, названные им «Надежда» и «Индия», добрал команду из голландцев, немцев и нескольких датчан, добрался до Мадагаскара, где заложил русский форт, названный пышно «град Петрополь». Губернатором колонии он назначил капитан-лейтенанта Мясного. Но спокойнее от всего этого не стало.

Меншиков был умным и опытным человеком, и ещё в самом начале понял – сам по себе заложенный форт на далёком острове долго не протянет. Людей, которых можно было бы там поселить, у него практически не было, рассчитывать на помощь из России не приходилось. Вернуться, преподнести Петру заморские земли, а после плавания следующей экспедиции узнать о разорении крепости, он не хотел.

Светлейший был уверен: вернись с победой, распиши свои успехи как следует (а это он умел, да и царя понимал лучше других) – и прощение обеспечено. Даже если следующее плавание покажет, что удача была призрачной, неважно. К тому времени всё успокоится. Но… Меншиков, при всём своём своекорыстии, расхищениях казны, мошенничествах и мздоимствах, был человеком государственным, преданным Петру I и России беспрекословно.

Такое уж было время, верность родине и государю, беззаветная отвага и доблесть в сражениях, отлично сочетались в «птенцах гнезда Петрова» с корыстолюбием и казнокрадством. Впрочем, когда и где они не сочетались?

Задумался над решением этой головоломки Александр Данилович ещё в Ревеле, лишь поднявшись на борт и переговорив с Вильстером. В Амстердаме он нашёл и сманил в команду двух немцев-рудознатцев (один, правда, оказался шарлатаном из студентов-недоучек, что не помешало ему сначала стать судовым врачом на одном из новых судов, а ещё позже – получить смертельный удар ятаганом в абордажной свалке на арабском доу), мастера-оружейника, поклявшегося, что сумеет наладить починку, а если найдётся железо – так и изготовление ружей, троих подмастерьев-строителей.

Но это было только началом. Меншиков не очень верил в «пиратское королевство», а расспросы Вильстера и других знающих офицеров-иностранцев его в том сомнении лишь укрепили. Но в Голландии князь узнал и другое – время было выбрано Петром удачно.

* * *

Он снова прошёлся по комнате, пододвинул к камину кресло, раскурил набитую слугой-негром трубку и опять погрузился в прошлое.

Голландия… Он помнил, как в припортовом «чистом» трактире с простым названием «Под якорем», где собирались солидные купцы и капитаны кораблей, старый компаньон, служивший доверенным лицом в его денежных делах за границей, Ван Койперс, свёл князя с капитаном одного из только что вернувшихся из Индии кораблей. Ван Койперс затею с плаванием русских к берегам Африки не одобрял, но привычен был к тому, что все затеянные Меншиковым предприятия оборачивались недурственными комиссионными. И в надежде на свои проценты помогал со всем усердием.

– Я слышал, есть неплохие стоянки на острове Мадагаскар? – поинтересовался тогда у приведённого компаньоном капитана Светлейший. – Но, кажется, там грозит опасность от лихих людей?

– Вы правы, герр Александер, – отозвался пятидесятилетний Ван Винк, последние семь лет проплававший в тех краях. – На Мадагаскаре полно удобных бухт, есть даже несколько поселений. Но и пираты там встречаются. Англичане и испанцы вытеснили их с Карибов, и многие ушли в Индийский океан.

Капитан пригубил очередную кружку с глинтвейном, хмыкнул и добавил:

– Однако с вашими фрегатами опасаться нечего. У флибустьеров в южных морях редко бывает больше одного корабля, это не Береговое братство Тортуги. На вас они нападать не станут, – тут Ван Винк, ухмыльнувшись, подмигнул Александру Даниловичу, которого почтенный амстердамский делец Ван Койперс представил ему как русского командора, и доверительно добавил: – Ну, разве что захотите отнять добычу.

Капитану казалось, что он делает правильный вывод: два хорошо вооружённых русских фрегата, команда, в которую прекрасно известный ему Вильстер вербует отборных головорезов, расспросы об Индии.

«Кажется, русские решили погулять на юге, – подумал голландец. – Не сомневаюсь, что в сундуке у этого „командора Александера“ – явно вымышленное имя – лежит и каперский патент. А заодно разведать новые земли, лавры Дампира покоя не дают, поди. Но коль уж его привёл Койперс, знать, и наши тут в доле, наши своего не упустят. И то верно – пусть московиты там пощиплют. От того нам хуже не станет».

Меншиков на подмигивание внимания не обратил. Он был уверен – Ван Койперс своё дело знает, болтуна не приведёт и сведения, услышанные сейчас, наиболее свежие и точные во всём Амстердаме. Про то, что на юг подалось немало вольных охотников из Карибского моря, он уже знал, сейчас его интересовал именно Мадагаскар.

– И всё же, герр Винк, – вернул он собеседника к предмету разговора, – мне хотелось бы узнать…

– Да чего там знать! – перебил его морской волк. – Ваш Вильстер знает всё не хуже меня, тоже мне… Извольте: как Лондон назначил губернатором Багамских островов Вудса Роджерса, тот начал давить флибустьеров. Человек пять сдались под амнистию, с командами, а остальные отправились кто куда. Это лет шесть тому было. Тогда многие в Индийский океан ушли. Ле Буше, Инглэнд, ещё другие. Вот с тех пор все и идут. В основном все стремятся к Красному морю, там ходит много индусов и арабов, нетрудная добыча для тех, кто брал на абордаж испанские галеоны. Но в тех краях на островах либо нет воды… либо есть французы, – капитан раскатисто захохотал своей шутке и продолжил: – Ну, иногда не французы, а воинственные дикари с копьями… впрочем, по сути, это одно и то же, – и он снова залился смехом.

Отсмеявшись, заговорил серьёзно:

– Иногда пираты останавливаются на Сокотре, Коморах, Сейшелах, но это неудобно. Выгодней спуститься к югу и отстояться на интересующем вас острове. Там, конечно, не Порт-Роял, но есть посёлки с белыми, да и прибрежные племена спокойно относятся к торгу с моряками. Можно и отремонтироваться, и набрать воды, купить провиант. Да и немного погулять на берегу, мальгашки, конечно, несравнимы с француженками, но после долгих месяцев в море – сами понимаете.

– А туземцы как на это смотрят? – заинтересовался Меншиков.

– Как заплатишь – так и посмотрят, – снова заржал моряк. – Хороший нож – и муж туземки будет охранять, чтоб вас с ней никто не потревожил в хижине, всё время стоянки.

– А откуда там белые? – спросил до того молчавший Ван Койперс. – Там ведь нет ничьих колоний?

– Так и белые те ничьи, – пожал плечами капитан. – Люди с Карибов пришли на Мадагаскар ещё лет десять назад, и там, по слухам, уже были вольные стоянки. В тех водах ещё Эвери с Киддом да Миссоном ходили, сколько уж лет прошло? Кроме того, там плавает достаточно англичан и наших – голландцев, которые поменяли карьеру служащих Ост-Индских компаний на свободную охоту. Вы же знаете, Компания платит немного, а жизнь в колониях не сахар. Ну а промысленный прибыток надо ведь где-то обменять на монету. Да и припас прикупить – порох, ядра и прочий товар. То есть нужно место, которое известно и охотникам за удачей, и не очень деликатным купцам. Хотя где вы деликатного купца видели?

– И это место – Мадагаскар? – спросил русский. – Но ведь тогда, получается, о том, что там собираются разбойники, должны знать многие? Иначе как купцу и пирату встретиться?

– Конечно, – охотно согласился Ван Винк. – Все знают. А чтобы встречаться, на острове как раз несколько факторий есть. Таких, знаете, своеобычных. Без флага. Через них можно весточку передать, о рандеву сговориться. Иной раз и товар какой хранят, но это редко – опасно без присмотра оставить. Года три уж как поселения ожили, дома строят, крепостцы. Торговлишка идёт – и не только христиане, и с Занзибара приходят, и из Персидского залива, и с Маскарен.

– Но если все знают, – не понял Александр Данилович, – почему ж им до сих пор укорот не сделали? Хоть английский флот, хоть другие короли? Ежели там гнездо разбойное, изведанное? Ведь купцам, небось, убыток?

Голландцы несколько удивлённо переглянулись, Ван Койперс, слегка улыбнувшись, пожал плечами, но ответил капитан:

– Вы, герр командор, не понимаете. Купец, он тоже иной раз, если, скажем, в море одинокого индийца встретит, или там… – он прервался, пожевал губами и выговорил обтекаемо: – или там ещё кого. Вот если, скажем, такая встреча выпадет, то может так закончиться, что встречник ко дну перейдёт, а груз его, напротив, к купцу. Но такой груз ведь тоже надо продать не в своём порту, разумеете?

– Понимаю, – согласился Меншиков. – Дело обыденное. Но…

– Да и деньги там большие ходят, – не дал себя прервать голландец. – Очень большие. Недавно Ле Буше и Тейлор взяли семидесятипушечный линейный корабль португальцев, а на нём плыл бывший вице-король Гоа, Эришейра, вёз казну и камни. Последнему палубному матросу при дележе досталось не меньше тысячи фунтов стерлингов, вообразите!

– Славный куш, – задумчиво кивнул князь.

– Ну а где такие деньги – там купцу никак убытка не может приключиться. Только наоборот.

– Ну, это ладно, – логику моряка Меншиков понял. Как золотые кружочки избавляют от необходимости соблюдать законы, он знал куда лучше рассказчика, мог бы и поучить при случае. Но сомнения оставались, и он спросил снова:

– То купцы. А короли-то?

– А чего короли? Про эскадру Мэтьюза слыхали?

– Нет.

– Два года назад англичане послали Мэтьюза, он был в вашем чине, тоже командор, с четырьмя кораблями на помощь Ост-Индской компании. Уничтожить пиратство на Мадагаскаре, Бурбоне и в Красном море. Я тогда как раз ходил из Капштадта в Сурат и знаю всё не понаслышке. Думаете, Мэтьюз объявился на Мадагаскаре? Он что, дурак, по-вашему? Не-ет, он немедленно пошёл в Бомбей! Там поучаствовал в экспедиции против Англии, попытался перехватить торговлю Сурата с Кантоном, да не вышло, хе-хе.

Капитан, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям, раскурил принесённую трубку, но углубляться в интригу не стал, а повёл повествование дальше:

– На Мадагаскаре он всё же потом появился. В бухте Сент-Мари как раз пираты посадили на мель несколько призов, тащили с кораблей кому что нужно и спешили обратно в море – сезон в разгаре. Англичане, увидев на берегу фарфор, пряности, шёлк, поставили рядом белый флаг в знак того, что воевать с пиратами не будут, и включились в грабёж.

– А пираты на это что сказали? – не понял Светлейший.

– А что тут скажешь? Да там и оставались-то немногие, остальные уже ушли. Это земли Плантена, он вроде как присматривать за складом должен был. Только что он сделает, на самом берегу-то? Плантен пригласил британцев в гости, пир устроил. Мэтьюз ему даже запасы одежды продал, ром, вино.

– Кто такой Плантен?

– Бывший пират. Ходил с Инглэндом, болтают даже, чуть ли не с Эвери. Потом у мальгашей участок купил и в бухте поселился. Для пиратов и купцов он как раз служит почтовым ящиком, посредником и советчиком. Его там называют «король бухты».

– Король? – не утерпел Меншиков. – А там есть какое-то пиратское королевство? Или община какая сплочённая?

– Нет, – пожал плечами капитан. – Откуда? Вольные корсары меж собой сходятся редко.

– Я слышал, какие-то тамошние моряки посылали к шведам, просились под руку их короля?

– А-а, знаю, – кивнул пожилой моряк. – Каспар Морган измыслил. Это капитаны флибустьеров лет десять назад собрались и хотели новую Тортугу устроить. Отдаться под флаг шведам – они далеко, но король у них был воинственный, мог при случае в Европе за них слово молвить, грамоты каперские выдать… да мало ли пользы? Ну а проверять их не мог, из Стокгольма-то. Только подношения посылай иной раз. Неплохая задумка, но сорвалось почему-то.

– А почему?

– Не ведаю. Карл-то, король, он же вроде с вашими воевал тогда? Может, не до того было, может, ещё почему.

«Не до того», – подумал, в душе усмехаясь Меншиков. Он-то знал, что после разгрома под Полтавой, в 1709 году, Карл бежал к туркам и в Швецию вернулся лишь через пять лет. В Стокгольме посланник пиратов, тот самый Морган, появился в 1718 году, Карл успел подписать ему грамоту на чин шведского наместника, но дальше дело не двинулось – в ноябре того же года Карл XII погиб.

– А что, задумка-то эта, она и впрямь могла солидным делом обернуться? – полюбопытствовал он.

– Пожалуй, и могла, – рассудил Ван Винк. – Почему нет? А что?

– Да так, интересно. Я же сам со шведами воевал и под Полтавой был, когда их разбили, – ушёл от разговора князь. – А что там с Мэтьюзом дальше было?

– Дальше просто, – не стал настаивать капитан. – После пира Мэтьюз с Плантеном повздорил, даже стычка была. А потом эскадра ушла в Калькутту. Что было дальше, не знаю, я отплыл в Амстердам. Вот примерно так с пиратами борьба у всех и идёт, – подытожил рассказчик. – Кто за ними гоняться будет, когда вместо этого разбогатеть можно?

Меншиков задумался. Сведения были интересными и сулили его экспедиции главное – людей, корабли, деньги. И рассказ о том, что сражений с военными кораблями других стран можно практически не опасаться, его порадовал.

* * *

Светлейший князь не знал и не мог знать, что обстановка складывалась ещё лучше. Как раз в то время, когда он собирал сведения в Амстердаме, Мэтьюз, разбогатевший к тому времени больше самого удачливого пирата, отплывал в Англию. После его возвращения на британское адмиралтейство обрушится поток жалоб, коммодор будет отдан под суд, отведёт почти все обвинения, но всё же будет приговорён к штрафу в огромную сумму – двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. Мэтьюз выплатит её, по слухам – выплатит столько же судьям и лордам адмиралтейства, чтобы уйти от более серьёзных обвинений, на всё это его добычи хватит, после чего продолжит службу во флоте. Но директора Ост-Индской компании рейд его эскадры запомнят надолго, и двадцать лет после этого будут наотрез отказываться от посылки королевских кораблей в Индийский океан. Лишь в 1744 году, после начала войны с Францией, компания согласится с прибытием королевского военного флота. И то с огромным неудовольствием. Торговцы Ост-Индской компании предпочтут опасность пиратских нападений, для них это окажется куда менее разорительным.

Тогда, в Амстердаме, Александр Данилович этого знать не мог. Но и полученных известий ему хватило. Заручившись несколькими рекомендациями, он отплыл к Мадагаскару.

* * *

Уже выходя из голландского порта, князь примерно представлял, как ему надлежит действовать. Меншиков задумал не просто плавание. Нет, он мыслил шире, в стиле начинающегося авантюрного века. Князь собирался преподнести выгнавшему его из России царю сильную и богатую колонию.

Сейчас, три года спустя, в Петербурге, он вспоминал свои тогдашние думы и был уверен – он всё сделал правильно. Пётр бы одобрил.

«И ведь получилось всё. Прав был Пётр Алексеевич, ан и я прав вышел. Воровские моряки истинно те края насмотрели. Грабить там есть кого – и Африка рядом, и басурмане плавают, и португальцы, голландцы, англичане, французы… А вот королевства у них не имелось. Это я угадал. Но под русский скипетр их справить было не трудным делом. Как Ван Винк и говорил: русский флаг и каперские патенты, да ещё и крепость заложили, порт для стоянки и ремонта появился. Да купцам для встреч и амбаров место, почитай, нашлось. В остроге, иной раз и постоянный склад ставить можно. Комендантом Мясной дельным оказался, враз понял – тут строгости законов и быть не может, тут вольница. Запорожская Сечь, только морская».

Именно Мясной, первым вникнув в мысль командующего экспедицией, предложил брать под покровительство не только европейских флибустьеров, но и местных – арабских, индийских. Светлейший помнил, как тот горячился на совете:

– Да ведь на Руси-то – и татар, и башкир, и ногаев с якутами зачисляем! Те же ведь басурмане некрещёные, даже и куда как дикие. А к нам сейчас и с Малабара самого под руку просились, и с Маската два гораба разбитых дошли. Почто не принять?

– Да ты не горячись, – усмехнулся тогда Александр Данилович. – Не горячись, можно и принять. Только как они с англичанами теми ж в одном порту будут?

– А что в порту? Пусть даже и подерутся матросы – обычное дело.

Меншиков согласие дал, наказав лишь «язычников и исламов, в подданство российское перейти желающих, к принятию веры Христовой склонять неустанно, но не неволить, а токмо ласкою да уговорами сей дискурс вести».

Князь, разобравшись в том, что представляют собой Ост-Индские компании в Англии, Голландии, Дании, оценил выгоды, открывающиеся от учинения такой же русской. Разумеется, в числе главных пайщиков он видел себя и, откровенно говоря, тогда ещё не решил – будет ли то действительно работающее предприятие, или лучше, собрав под сулимые барыши капитал, прикарманить деньги без долгих затей. Но он чётко понимал – в любом случае, требуется привезти на родину не просто описания мадагаскарских земель, но золото. Да, Светлейший верил в прощение Петра. Но видел и другое – за время отсутствия все его имения раздадут, и пожаловать их назад не сможет даже царь. А вернуться следовало в блеске не только славы, но и состояния, по-иному он, один из тщеславнейших людей своего времени, не желал. Мадагаскар в этом помочь не мог. А вот два новых фрегата…

* * *

Первый раз он запомнил навсегда, в подробностях. Через два дня после выхода из голландского Капштадта, где взяли провиант и воду, в каюту ворвался ставший за время плавания задушевным другом и верным собутыльником Вильстер.

– Парус на горизонте!

Александр выскочил на палубу, схватил подзорную трубу, углядел в волнах сначала две мачты с прямыми парусами, а потом и флаг.

– Португал, – бросил он столпившимся вокруг офицерам.

– Как есть португал, – хриплым басом согласился штурман, взятый в Амстердаме голландец, приятель Вильстера.

Меншиков обвёл своих людей взглядом и вдруг почувствовал, что окружающие его моряки, включая, что странно, даже отправившихся в экспедицию русских, до того дальше Готланда не выходивших, чего-то ждут. Что-что, а распоряжаться людьми князь за свою нескучную жизнь научился отменно, и потому, не вполне ещё понимая, в чём дело, вновь, выигрывая секунды на размышление, приложил трубу к глазу, а потом изрёк в пространство:

– Нашим курсом идёт, португал-то.

Подождал, не дождался ничего кроме согласного сопения, и продолжил:

– Куда ж его, болезного, ветром влечёт, любопытно?

– Так известное дело, – мгновенно ответил штурман. – Коли бриг, так не иначе к Берегу Индиго идёт, на форт Мозамбик. За чёрным деревом.

Рассказы голландцев в памяти всплыли мгновенно. Князь помнил, что «чёрным деревом» называли негров, обращённых в рабство. Но помнил он и другое:

– А почему он на восток идёт? Рабов ведь на западном берегу берут?

– Это в Америку на западном, – охотно разъяснил другу Вильстер. – А с восточного берега в Ост-Индию. А может, в Бразилию – там, чай, португальцы те же.

– Ромом, верно, загружен, – мечтательно произнёс штурман.

– Ромом? – Светлейший вспомнил, что в Африке за рабов расплачиваются чаще всего оружием и спиртным.

– Ружья и ром нам не помешали бы, – протянул Вильстер.

Меншиков понял. Голландцы были с Лиссабоном на ножах издавна, и команда, часть которой уже погуляла по морям, а другая – наслушалась их повествований, не видела ничего странного в том, чтобы прибрать португальца к рукам. Тем более, за южной оконечностью Африки.

«А что? – загорелся мыслью Александр. – Проверим, на что мои молодцы способны? Коль решил на воровских моряков опираться, надо, чай, и самому ремесло попробовать… да и скучно в этом море чёртовом!»

– Передайте на «Индию» – атакуем, – приказал он Вильстеру и, убирая трубу, рявкнул повеселевшим голосом: – Орудийную палубу к бою! Мушкетёров – на ванты, как сойдёмся – огонь по палубе!

Бриг догнали быстро – куда ему от новых фрегатов уйти? Дав пару пушечных залпов по рангоуту, приблизились с двух сторон на мушкетный выстрел, потом абордаж…

Когда всё было закончено и квартирмейстер, обследовав захваченный корабль, доложил, что гружён он и впрямь ромом, фузеями, табаком, а також железом и порохом – по-видимому, для Мозамбика, и гружён неплохо – тысяч на сорок ефимков, Меншиков, распорядившись оставить призовую партию на судне и вести бриг в составе эскадры, впервые почуял: будет дело. Первый успех не то чтобы вскружил ему голову – опальный вельможа отлично понимал все сложности своей задачи. Но, имея отменный нюх, который оттачивался долгие годы рядом с совершенно непредсказуемым Петром, он, без участия рассудка, почувствовал: успех близок.

* * *

С тех пор это чувство его не покидало. Именно этим чувством, наделявшим его неудержимой, яростной уверенностью, он объяснял свою удачу в переговорах с упоминавшимися в Амстердаме Плантеном и Ле Буше, в прошлом именитым вожаком пиратов, после ограбления вице-короля Гоа решившим отойти от дел и поселившимся на французском острове Бурбон.

Впрочем, объяснить согласие влиятельного и знаменитого экс-пирата перебраться на Мадагаскар в чине вице-губернатора российской колонии и привлекать к чаемому порту своих былых знакомцев, проще, пожалуй, тем, что французские власти, опасаться Ле Буше к тому времени переставшие, посматривали на поместье и круглое состояние бывшего предводителя джентльменов удачи с вполне понятным чувством зависти и вожделения. И не зайди на Бурбон русская эскадра, предводитель которой имел к бравому французскому искателю приключений рекомендательные письма, – быть отставному корсару арестованным и повешенным, а имуществу его – оказаться в руках островных чиновников.

Потом был переход к цели плавания, Мадагаскару, переговоры с «пиратским посредником» Плантеном, основание в бухте Сент-Мари крепости Петрополь. Были рейды в Красное и Аравийское моря, к берегам Африки и Индии, штурмы прибрежных городов и абордажи, переговоры с вождями мальгашских племён, туземными купцами и европейскими колониальными чиновниками, выдача каперских и офицерских патентов «воровским морякам» разных национальностей и цветов кожи… Пожилой сановник, улыбнувшись, вспомнил первый разговор с тем самым Плантеном:

– …титул? – удивился тогда старый головорез. – Вы говорите о дворянском титуле?

– Сие возможно, – пожал плечами Меншиков. – Я сам из семьи торговца, а поглядите – светлейший князь Ижорский и князь Римской империи. Российское дворянство и чин майора я вам могу обещать непреложно, а вот кавалерство и титул повыше следует, как вы понимаете, заслужить.

– Чёрт, это звучит привлекательно! Вы слышали о Моргане? Не Каспаре, он погиб у Маската, другом – Генри?

– На Карибах? Да, слышал.

– Он получил рыцарский титул и назначение вице-губернатором Ямайки… ну что ж, пожалуй, я приму предложение императора Петра.

Плантен же растолковал ему всё и по интересовавшему бывшего владельца тысяч крепостных вопросу о работорговле.

– Рабы? Да, это хорошее занятие.

– Но негров надо ловить? Уходить от корабля в глубь континента?

– Вовсе нет, – захохотал бывший пират. – Торговцы покупают «чёрное дерево» у туземных вождей на берегу, в обмен на ром, порох, табак и другие товары. Можно торговать в факториях, это Аккра, Лагос, Луанда, Малембо, Кабинда, Бенинский залив. Или с корабля, но тогда нужно ждать самое меньшее три месяца, рейдируя вдоль побережья, пока вожди захватят нужное количество. Конечно, – въедливо отметил Плантен, – и цена тут выходит поменьше. Коли уж негра схватили, чем его к рынку тащить, лучше на месте продать, а то вдруг помрёт по дороге.

– То есть это предприятие выгодное?

– И да, и нет. Корабли идут из Европы к Африке, потом, уже с невольниками, к американским берегам, и оттуда – обратно в Европу. На Африку берут товар для обмена, на вырученные за негров деньги покупают сахар, патоку, кофе и прочие колониальные товары и скидывают их дома. На нашем, восточном, побережье плотно сидят арабы и португальцы. Тут другие пути: в Индию, Персию, Турцию, Левант. С Мадагаскара французы на свои острова возят, кстати. Но нужны большие корабли, фрегаты тут не подойдут – загрузка малая.

– У меня есть бриг и галеон.

– Тогда можно. Прибыток от пятикратного. Но дело рисковое – перехватить могут, испанцы и англичане считают, что возить невольников можно только им, а других топят. Да и португальцы тоже соперников не любят. Или шторм. А то, бывает, невольники передохнут. Ну и с острова – не советую. Загребёте какого-нибудь родственника одного из вождей – и обретёте пару племён под стенами острога.

– А французы? – насторожился князь.

– Аборигены их ненавидят.

– Гм, – задумчиво протянул Светлейший. – Ежели мы французов от острова отгоним – мальгаши пойдут к нам под руку?

– Пожалуй, пойдут, – согласился британец. – Но французы будут недовольны.

– А мы их убедим, – хищно улыбнулся Меншиков. – Их острова я видел – не сильно укреплены.

– Ссориться с ними не следует, – возразил плантатор. – Я думаю, можно будет договориться – за счёт арабов и португалов…

Спустя полтора года Плантен и Ле Буше столковались-таки с французами. Предварительно продемонстрировав выросшую к тому времени до семи кораблей российскую эскадру. А сам Светлейший предпочёл соглашение с туземцами…

Покидая полгода назад Петрополь на пяти кораблях, Александр Данилович оставлял за собою строящийся порт, разведанные залежи железа, два форта, закрывавшие подходы к бухте, двенадцать каперских кораблей, только из числа официально поднявших российский флаг, и оживлённый торговый перекрёсток, уже начинающий обрастать славой новой Тортуги. В городе строились кабаки, вокруг, по соглашению с туземцами, возникали плантации. Теперь следовало поклониться доставленным России далёким островом Петру… Но чаяниям князя сбыться не суждено.

* * *

Пётр I, Великий, друг и повелитель с юности, умер 28 января 1725 года, спустя год после начала Мадагаскарской экспедиции. Наследовал ему коронованный под именем Петра II десятилетний внук, тоже Пётр Алексеевич. Правил, разумеется, не малолетний преемник. Власть перешла в руки Верховного тайного совета, из петровских сановников, во главе с давним недругом Светлейшего – Гавриилом Головкиным.

Вернувшегося в Россию Меншикова при новом дворе приняли холодно. Россия готовила наступление на Крым, армия штурмовала Очаков, и верховников далёкий Мадагаскар интересовал мало. А вот врагов Светлейшего князя среди нынешних придворных хватало. И давнишние обиды ему никто не забыл. Нет, остров, заморскую губернию и град Петрополь Пётр II под свой скипетр, несомненно, принял. Но чинов и званий князю не вернули. Да и не нужны ему были теперь эти звания, захандрил Александр Данилович. Это ведь когда в столице, при дворе, каждый день встречаясь с царём, он относился к Петру Великому хоть и с почтением, но и как к суровому повелителю. А в странствиях образ сюзерена и друга, наложившись на тоску по родине, приобрёл черты величественные и породил чувство преклонения. Которое теперь становилось ненужным. Пусто стало на душе у князя, уныло. Вдруг, неожиданно для самого себя, всё чаще стала приходить мысль: «скучно жить».

Продолжалось сие состояние, впрочем, не долго, спасибо Головкину, супротивнику заклятому. Канцлер затеял ворошить прошлые разбирательства, намереваясь бесповоротно покончить с былым соперником. Но прогадал. Меншиков, кроме недругов сохранивший и приятелей, узнал об интриге Головкина немедленно. И это его встряхнуло. Внука «своего» царя он не знал и служить при его дворе, тем более при наличии Верховного совета, он не намеревался. Вдова императора, Екатерина Алексеевна, входила в число верховников, но ни настоящей властью, ни амбициями не обладала. Светлейшего сие не устраивало. Он придумал себе новую цель – исполнить до конца замысел Петра I и, укрепив Мадагаскар, проложить России морской путь в Индию. Кроме всего прочего, в южных морях он теперь чувствовал себя лучше, чем в сановном Петербурге.

«Однако для исполнения сего намерения потребно сначала от происков избавиться, а после и внимание да подмогу Мадагаскару заморскому обеспечить, – вновь подумал князь, просматривая наброски карт. – Ох, Гаврила-Гаврила, и надо бы тебе сала за шкурку залить, надо бы… ан не судьба в этот раз».

Меншиков в сановных кознях чувствовал себя как рыба в воде. То обстоятельство, что интриговать при новом дворе ему просто не хотелось, совсем не помешало князю сразу по прибытии в столицу разобраться в сложившихся партиях и интересах. Светлейший являлся, пожалуй, единственным человеком, который мог в этой обстановке сохранить для России Мадагаскар. Других людей, имеющих такой опыт и мастерство придворных интриг, при этом видящих в далёком острове пользу, просто не существовало.

Три дня назад князь впервые открыто вмешался в петербургскую политику. Два дня назад по столице поползли слухи о складывающейся «партии Меншикова», делающей ставку на один из кланов в Верховном совете, Долгоруких. Вчера он договорился – уже не с позиции полузабытого-полуопального выскочки из времён прежнего царствования, но как полноправный участник событий – о встрече с двумя верховниками. Этой встречи он и ждал, коротая минуты за воспоминаниями.

Граф Пётр Андреевич Толстой, глава Тайной канцелярии, один из самых близких и доверенных лиц Петра I, добрый приятель Меншикова, а ныне один из семи членов Верховного тайного совета, и злейший враг Александра Даниловича, канцлер Головкин. Именно с ними князь и встретился двумя часами позже, подъехав в раззолочённой, прождавшей хозяина три долгих года карете, к дворцу Толстого.

Разговор начинался нелегко. И Толстой, и Головкин были выдающимися дипломатами и политиками своего времени, и плести словесные кружева умели преотличнейше. Первым надоело канцлеру.

– Данилыч, – буркнул он, хрустя мочёным яблоком, – давай прямо толковать. Мы тут все политесу обучены, чего кота за яйца тянуть?

– Можно, – пожал плечами Светлейший, допил перцовую и начал: – Сейчас в силе Долгорукие. Ты, Гаврила, и ты, Пётр, тоже – к царю редко попадаете, а Катерина по вдовству своему вообще от дел отрешена.

– Тебе что за горе?

– Гаврила, – Меншиков сделал вид раздражённый и рассерженный, – ты мне крови сколько попил, а? Ох, через край! Хочешь, нынче я тебе попью? Долгорукие мне не враги, я с ними распрей не заводил. А сейчас и подавно не стану…

– Александр Данилович! – прервал его Толстой. – Не будем старое вспоминать, мы ведь сговариваться собрались, а не прошлые обиды тешить!

И Светлейший разыграл единственное, что у него оставалось, – имя. Имя былого ближайшего фаворита Петра Великого, наделённого когда-то почти державной властью, всё ещё внушало если не уважение, то опаску. Внушало всем. Взбудоражив за пару дней столичные верхи, старый волк показал зубы. А потом немедленно обменял волнение властей на преимущества для себя лично. Он предложил вождям «партии Екатерины» своё самоустранение из российской политики и вообще из России. Навсегда. Подкрепив это предложение хорошим презентом в золоте и камнях Толстому и Головкину. Но не только подношением.

– А ведь ерунду взамен прошу, – выбирая из миски солёный огурец, пояснил князь. – Чин генерал-губернатора Мадагаскара да дозволение русскую Ост-Индскую кумпанию основать. На паях. И пайщики, – тут он, прервавшись, пристально посмотрел на собеседников, – пайщики неплохие барыши получат.

Александр Данилович знал, что делал. Остров Мадагаскар России был не нужен. Не имелось никаких государственных оснований для удержания острова. Планы предыдущего царствования отошли в прошлое вместе с покойным государём, и заморская губерния стала никчемной игрушкой. Для всех, кроме него. Но… если дальняя колония не нужна стране, это вовсе не значит, что она не может понадобиться некоторым высшим чинам этой страны, верно? Тем нескольким, которые станут получать из-за моря доход. Особенно, если этим нескольким как раз безотложно требуются деньги для борьбы за власть внутри правящей группировки.

Головкин и Толстой с таковыми суждениями согласились. Они не боялись интриг самого Меншикова, пусть даже объединившегося с проигравшим в подковёрной борьбе, обвинённым в заговоре, но всё ещё сильным вице-канцлером Остерманом. Однако возможность того, что отвергнутый ими князь пойдёт с тем же предложением к их недругам, вкупе с получением осязаемых, звонких подтверждений выгодности лично для них Мадагаскара… Да и отдавали они должное противнику, оба понимали – лучше Меншикова с обустройством кумпании в Индии никто не справится.

Светлейший, как за ним часто водилось, поставил на скорость. Понимая, что все его потуги предстать главой «третьей силы» в игре вокруг трона припугнут верховников ненадолго, он начал переговоры об отступлении практически сразу, не дав опомниться и просчитать обстановку. Теперь его конфиденты были уверены, что князь желает получить кроме безумно прибыльного предприятия (а о доходах английской, голландской, датской Ост-Индских компаний они были наслышаны) ещё и положение почти бесконтрольного правителя немаленького, хотя и далёкого края. Это была понятная цена изгнания, которую они готовы были уплатить… вернее, вложить в качестве своего пая в торговое товарищество. Всегда приятно получить пусть рисковый, но весомый пай в коммерческом предприятии, в обмен на всего лишь отказ от добивания бывшего, давно по сути побеждённого, соперника.

Светлейший выиграл схватку. Уже через два дня, на заседании Верховного тайного совета, двенадцатилетний император твёрдо заявил по поводу Мадагаскара:

– А где российский флаг поднят, там спускать его не должно!

Предыдущий вечер он провёл в обществе Меншикова, чьи рассказы, подтверждаемые диковинами из южных морей, произвели на мальчика оглушающее впечатление.

* * *

Спустя полгода из Ревеля вышла Мадагаскарская флотилия. Кроме приведённых Светлейшим кораблей, в эскадре шли два линейных корабля и два фрегата, оставшихся со времён прошлого царствования, да ещё три «купца», набитых не столько товаром, сколько людьми. Верховники, согласившись на посулы князя, воспользовались его отплытием в полной мере. Кроме самого Александра Даниловича с семейством, на остров отправились опальные Остерман, Абрам Петрович Ганнибал и несколько гвардейских офицеров рангом поменьше, показавшиеся власть предержащим в России лишними. Кроме них за море плыли и охотные люди разных сословий, рота солдат и набранные на юге казаки.

А с мостика флагмана без сожаления смотрел на удаляющийся берег генерал-губернатор острова Мадагаскар, генерал-адмирал (ордена князю вернули, а чин решили пожаловать сугубо морской, без восстановления армейского) Светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Человек, в одиночку завоевавший, а после и сохранивший Мадагаскар для России.

Вместо эпилога

18 января 1745. Западный берег острова Мадагаскар, устье реки Велибука

Куренной с неохотой отнял подзорную трубу от глаза. Труба в золотой инкрустации, с пластинками слоновой кости нравилась ему давно, и отдавать её хозяину, лежавшему справа Ахметке, не хотелось. Однако пришлось. С неудовольствием поглядев, как прибившийся год назад к куреню басурман аккуратно прячет инструмент в футляр, атаман вздохнул и вопросительно посмотрел налево. Удобно залёгший под кустом третий казак, бывший боцман с брига английской Ост-Индской компании, сбежавший на Мадагаскар после ссоры с капитаном и последовавшей порки, в ответ на взгляд флегматично заметил:

– Два фрегата. Королевский флот, по тридцать восемь пушек. Похоже, те, что датчан позавчера на берегу пожгли.

Про датчан в станице знали с вечера, когда прискакал взмыленный Юргенссон, тамошний голова, рассказавший, что подошедшие с моря два британца расстреляли деревню из орудий.

– Давно Кнуту говорено: нечего на самой кромке село ставить, – буркнул Игнат. – Кто ж так делает – подходи с моря, бери что хочешь.

Бывшим морякам датской компании, потерявшим корабль в шторм, спасённым русским фрегатом и не пожелавшим возвращаться на родину, куренной такое опасение и вправду высказывал. Ан вот, не убедил.

– Они рыба любят, рыба ловят, а носить рыба далеко не хотел, – весело ухмыльнулся Ахмет. – А кораблик, слушай, хороши, да-а?

– Гут корабел, – согласился бывший боцман. – Надо гонцов в волость слать, атаман. Одни не сдюжим.

– Какой волость? – взвился араб. – Бачка атаман, волость пошли – войска прислали, наша без дела совсем останется! Сам большой фрегат возьми – золото купаться будем!

Как обычно, от волнения бывший аденский пират начинал коверкать русский язык всё сильнее. Атаман же размышлял. Месяц назад он выдал замуж старшую дочь, дав немалое, годами набегов скопленное, приданое. Выдал удачно, зять, городской врач-голландец, был человеком рассудительным, небедным и при казачьей непредсказуемой жизни чрезвычайно полезным. Однако у Игната Чернозуба имелась и вторая дочь – погодок. Как раз на выданье. Так что поправить денежное положение не мешало. С другой стороны, рисковать, бросаясь на великолепно выглядевшие фрегаты, представлялось опасным. Ахметке что? Убьют и убьют, никто и не вспомнит. А тут семья…

Он перекатился к краю холма, за которым казаки устроили себе ухоронку, взглянул на море и поинтересовался у Стэмпа, давно прозванного Стопковым:

– Слышь, Джо, а людишков-то на кораблях по скольку наберётся?

– Сотни по три, – прикинул тот. – Считай, из Англии идут, полный экипаж.

– Шесть сотен, – разочарованно протянул куренной. – А в курене мужиков всего семь десятков…

– Так можно мальгашей позвать, – мгновенно придумал Ахмет. – Сакалавы ж вчера только на торг приходили? Они и стрелки отменные, и подраться любят. И из добычи ружьями возьмут, на золото не польстятся. Человек три по ста их будет.

– Откуда там золото, – отмахнулся Чернозуб. – Из дома идут. Вот сами корабли – да-а… А что если…

План, придуманный куренным, был рассчитан на жадность британцев и их неискушённость в местных обычаях. Как и ожидалось, переночевав на корабле, утром флотские спустили четыре шлюпки, на которых послали дозорных обследовать берег. Там их ждали: на высадившихся моряков налетели два десятка конных, среди которых выделялся разодетый «по-восточному» и обвешанный золотыми побрякушками Ахметка. Золотые украшения собирали по всему куреню, надо было произвести впечатление.

Англичане, как и ожидалось, растерялись ненадолго и, быстро перестроившись, начали отстреливаться, однако налётчики тут же скрылись. При этом с разукрашенного «предводителя» слетела притороченная к седлу сумка, похоже, сбитая пулей. Сумку с содержимым представили командующему эскадрой, который, обнаружив внутри кроме десятка золотых монет карту, пришёл в восторг…

* * *

– …не поверит, – твёрдо заявил Игнат. – Ну вот скажи, ты б сам поверил?

– А и поверил бы, – шёпотом огрызнулся Ахмет. – Что такой? Карта датский язык писано, недалеко от берега город рисован. Написано – с храмом и дворцом раджи! Чего не то? Датский не английский, ан буквы одни. Разберут, коли захотят.

– Захотеть – захотят, – согласился атаман. – Но послать отряд далеко от кораблей? И потом, ну откуда тут, на Мадагаскаре, раджа?

– А если про раджа не писал – не клюнут. Раджа – золото. Нет раджа – золото, может, тоже нет. А так – точно есть…

Препирались они, лёжа в засаде уже давно и скорее от скуки. Но увлеклись, и потому отваливающие от фрегатов шлюпки с десантом первым увидел Стопков. Атаман не ошибся, командир британцев не стал упускать возможность немного подзаработать. Ведь Мадагаскар, известно, остров пиратский, и местный раджа – явная и законная добыча честного английского офицера, правильно? Правильно. Но не в этот раз.

Колонну моряков в триста человек перехватили в самом удобном, отмеченном на подброшенной карте как окрестности города, месте. Узкая пустошь перед каменистыми пригорками, поросшими местным, жёстким кустарником, что может быть лучше? Растянувшегося неприятеля оглушили внезапным залпом с трёх сторон, выбившим половину отряда, после чего пошли на сшибку. Английские моряки, будь они на привычной орудийной палубе или хотя бы в строю, – представлялись бы противником нешуточным. Но вот так – после шестичасового марша по жаре, после косящего ряды мушкетного залпа почти в упор, да против семи десятков провоевавших «за царя и Мадагаскарскую кумпанию» с малыми перерывами никак не меньше чем лет по пять казаков, и почти двух сотен воинственных туземцев? Нет, так подданные Георга II сражаться не могли. Во всяком случае, долго.

Под утро часовые на королевских фрегатах из ополовиненного экипажа могли бы расслышать тихий плеск воды под палубами, но… волнение, хоть и небольшое, на море наличествовало, и звуки плескавшей в борт ряби сделались за время вахты привычными. Никто не помешал подплывшим казакам подняться на палубу, прирезать бодрствующих, а затем и дать сигнал ждущим в отдалении главным силам. По сотне человек на каждый корабль против спящей команды, итог очевиден…

* * *

О том, что посланные в Индийский океан два фрегата теперь входят в состав русского Индийского флота и называются «Пётр I» и «Пётр II», британское адмиралтейство узнало лишь полгода спустя, после того, как упомянутые фрегаты были отмечены среди обстреливающих Калькутту… Но это уже совсем другая история.

Артём Гуларян

Один день из жизни Артёма Борисовича

Может стать, что смерть

Ты найдёшь за океаном,

Но всё же ты от смерти не беги.

Осторожней, друг, –

Даль подёрнулась туманом,

Сними с плеча свой верный карабин.

Ночью труден путь,

На востоке воздух серый,

Но вскоре солнце встанет из-за скал.

Осторожней, друг, –

Тяжелы и метки стрелы

У жителей страны Мадагаскар.

Юрий Визбор. Мадагаскар

День отдыха, который я сам себе наметил, накрылся медным тазом.

Это в детстве медный таз напоминал мне о нашей усадьбе в селе Ананьевка под Орлом. Как сейчас вижу: вот крестьяне, ломающие шапку при виде приехавшего из города маленького барича… Вот бабушка и две её кухарки, Ася и Марфа, варившие в большом медном тазу варенье из китайских яблочек… Тех, которые отправляют в рот целиком. Но в кадетском отрочестве медный таз изменил своё значение – это то, чем накрываются дела у безалаберного кадета.

А планы на отдых и полное безделье были у меня наполеоновские. После почти полутора месяцев мадагаскарских джунглей – месяц безмятежной жизни на самом большом корабле Российской империи. Авианосец «Святогор» поражал воображение и был по-своему красив. Утилитарно красив.

И какого качества здесь комфорт! Офицерская столовая в правом корпусе корабля (она считается престижнее, чем в левом) с длинным столом, застеленным белоснежной крахмальной скатертью, подогретые перед подачей столовые приборы (форсят, форсят морячки!), прекрасно вышколенные ординарцы. Хозяева безукоризненно вежливы, так что понятно: с такими нужно постоянно держать ухо востро, иначе нарвёшься на флотскую подначку… С «верхним чутьём» у меня и моих офицеров всё в порядке. А вот светскость в мангровых зарослях улетучилась напрочь. Поэтому мы чувствовали себя несколько скованно, несмотря на благожелательность моряков. Что, в свою очередь, провоцировало последних подначить неуклюжих спецназовцев… И чутьё меня не подвело, как всегда. Один из присутствовавших за столом морпехов в звании поручика в конце светской беседы с одним из моих поручиков не нашёл ничего лучшего, как поддеть его:

– Ну что, «морской конёк», это вам не «брикеты» в джунглях лопать!

Повисла неловкая тишина. Хозяин стола, старший офицер корабля, испепелял неудачного шутника взглядом. Все остальные взгляды, брошенные прямо или искоса, адресовались мне. В команде «морских коньков» я старший по званию, мне и нужно сгладить острые углы. Но, во-первых, оскорбление было нанесено не отдельному моему подчинённому, а всему Его Императорского Величества военно-морскому спецназу в его лице. А во-вторых, с этими морскими пехотинцами у нас старая «любовь до гроба» (неизвестно только, до чьего). Мы воплощаем собой их ночной кошмар, ибо принадлежат они к антидиверсионной группе корабля и учили их убивать таких, как мы. Поэтому ничего улаживать я не стал.

– Универсальным сухим пайком, в просторечии именуемым «брикетом», пользуется простая, «без претензий», морская пехота, господин поручик, – произнёс я холодно. – Ещё они есть у воздушного десанта и штурмовых бригад. Вы, насколько я знаю, ими не пользуетесь, ибо в джунгли не ходите. Доблестный спецназ Его Императорского Величества сухим пайком тоже не пользуется, поскольку исповедует принцип: «Бери не то, что может пригодиться, а то, без чего не можешь обойтись». Даже тренированный человек не может долго нести на себе груз, больший трети веса собственного тела. Это оружие, боеприпасы, медикаменты, гамак. Еда в означенный комплект не входит. Наша еда бегает и прыгает в лесу. А также ползает…

Тут я краем глаза увидел, что сидевший рядом со мной каперанг начинает зеленеть, и поспешил закончить свою тираду:

– Всё это более вкусно, чем упомянутые вами сухие «брикеты», молодой человек. Но не к столу будет сказано… не к столу…

Из столовой я вышел отяжелевшим. И не потому, что переел, а потому что отвык есть. Всё-таки эти пищевые концентраты пайка не сравнятся с хорошей кухней. А подножный корм… Бр-р-р! Зато впереди месяц почти безделья (подготовка отчёта, проведение тренировок и тактических игр с личным составом – не в счёт), хорошая еда, общение с военно-морской кастой. Будет много всего – и светских бесед, и флотских подначек. Так что к Порт-Артуру восстановлю навыки светского общения. А заодно закончу совершенно секретный верноподданнический доклад по поводу новых «Крабов» – малых подводных лодок спецназа «Морской конёк», которые мы опробовали в водах вокруг Мадагаскара. Его Императорское Величество Государь Император оказал своему морскому спецназу большую честь и распорядился провести на острове большие военно-морские учения с использованием новой техники. Техника оказалась на высоте – конструкция «Крабов» оказалась очень удачной, и эти маленькие вёрткие машины позволяли нам совершать внезапные удары с моря, обходить минные поля и надёжно прятаться в мангровых зарослях болот. Этого нельзя сказать о людях – спецназ понёс небоевые потери – один человек был эвакуирован с диагнозом «неизвестная разновидность геморрагической лихорадки». Ещё два человека, укушенные змеями, отказались от госпитализации. Я не настаивал, решив, что спецназу будет полезно потаскать с собой «условно раненных», чтобы максимально приблизить условия учений к боевым. Чтобы подчинённые на себе испытали, что стоит за гордым девизом «Спецназ своих не бросает» в тот миг, когда почти все задействованные силы – морская пехота, сухопутный спецназ и сапёры, и даже «Святогор» с его авиацией – навалились на них со всех сторон.

Поэтому, ожидая, пока мои офицеры займут установленный порядок движения, я быстро спросил у своего адъютанта:

– Как там с Малышевым?

– Помещён в лучшую клинику Мумбайя, – ответил мой адъютант капитан Володьев. – Состояние стабильно тяжёлое.

– Паша, – прошипел я ему на ухо, – телеграммируй им, что в средствах стеснения не будет… Пусть наши индийские братья требуют, чего хотят, но человечка моего на ноги поставят!

Капитан Павел Володьев коротко кивнул. Он знал, что мне перечить бесполезно. Хотя лечение солдат Его Императорского Величества Государя Императора полностью отнесено на казённый счёт, я считал своим долгом взять расходы на себя. Как дворянин и состоятельный человек.

Старший офицер корабля вместе с командиром антидиверсионной группы представили мне провинившегося как «приданного в моё распоряжение для сопровождения внутри корабля». Отрекомендовался он мичманом Александром Колесниковым. Впервые я попал на «Святогор» пять лет назад и довольно прилично ориентируюсь на корабле, но приставили ко мне провинившегося в качестве моральной сатисфакции, чтобы провинившийся проникся, и я эту сатисфакцию принял. К слову, у нашего «вероятного противника», англосаксов, антидиверсионные группы называются почему-то антитеррористическими. Смешно. Как будто доморощенные латиноамериканские пистолейрос или ирландские бомбисты могут задумать штурмовать военный корабль. Нет, это под силу только нам, людям, которых готовила держава. И то пять лет назад мы недопустимо долго провозились с гражданским судном…

Нужно было проверить, как разместили моих людей, поговорить по даггерофону с родителями и с женой, и я совершенно свободен. Но человек предполагает, а Господь располагает… Первый звонок о грядущих неприятностях и безумных хлопотах этого дня прозвенел на палубе «Четыре-Дэ», как назвал её сопровождающий нас поручик. В широком коридоре дрались человек десять. Дрались неприглядно, непрофессионально. С точки зрения современного спецназа (что нашего, что французского, что англосаксонских наций), драка вообще является непростительной роскошью. Не сможешь «успокоить» противника одним ударом – не связывайся с ним. Или примени оружие.

Посмотрев на сопровождающего нас поручика Колесникова (не будет возражений?), я кивнул своим младшим офицерам, и те бросились успокаивать дебоширов. Скобка… Подсечка… Мельница… Двойная скобка… Мать твою! Что это было? Что-то из корейского тэквондо… Ну да, кореец… И уже отдыхает… Но моего Фёдорова чуть было не достал. Наконец драчуны успокоены, призваны к порядку и выстроены вдоль стены, готовые к употреблению. Поскольку я оказался ближайшим к месту ЧП воинским начальником, мне предстояло в нём разбираться. И назначить наказание. Конечно, моряки могут оскорбиться, но такова сложившаяся практика военной юстиции… Слева от меня морские пехотинцы, но простые, «без претензий», справа техники, все из экипажа корабля. Лица злые, и лица разные. Морпехи наши, в смысле славяне или прибалты… Скорее всё-таки прибалты, у славян лицо попроще… Техники как на подбор – корейцы. В империи теперь много корейцев, особенно после того, как мы присоединили Маньчжурию, а государство Корё объявило себя союзником Белого Царя. Так что получается, православные! Конфликт на расовой почве? Но расовая терпимость великороссов (взгляд в сторону морпехов) вошла в притчу ещё во времена освоения Мадагаскара, когда первые две экспедиции за два поколения просто смешались с мальгашами. А корейцы (взгляд в сторону техников) просто счастливы русским подданством.

Ткнув пальцем в грудь ближайшего морпеха, я гаркнул:

– Фамилия! Звание! Часть!

– Адреас Клаазен, фельдфебель, Третья отдельная морская бригада.

Вот всё и разъяснилось…

– Гражданин Трансвааля или Оранжевой республики? – для порядка уточнил я.

– Трансвааля, ваше высокопревосходительство!

Всё стало ясно. Буры считались нашими союзниками, охотно поступали на службу Государя Императора, но в отличие от нас, славян, расовой терпимостью не отличались. Я с брезгливым любопытством осмотрел этого Анику-воина. Интересно, ты спал с африканками или только с белыми женщинами? Если спал, то как можно считать цветных ниже себя? Это уже похоже на скотоложство…

– В чём причина конфликта?

Бур оказался человеком тёртым. Или достаточно послужившим у нас, что, по-моему, одно и то же. Во всяком случае, он не стал выгораживать ни себя, ни других, но чётко ответил:

– Виноваты, ваше превосходительство!

Слишком по-русски. Буру не идёт. Ощущение какой-то игры, натянутости… Неестественно прозвучала фраза…

Я ткнул в грудь ближайшего техника:

– В чём причина конфликта?

Ментальность азиатов отличается от нашей, той самой, которую попытался сымитировать бур. Заложить ближнего своего для них в порядке вещей. Кореец сказал не чинясь:

– Эта обзывай наша жёлтый обезьяна. А мы отвечай, что хотя и жёлтая, но подданный Белый Царь, а бур, хотя и белый, только русский союзник, и без Белый Царь звезда гавкайся…

– М-да-а… – протянул я и качнулся с пятки на носок, и с носка на пятку. – Объявляю, что вы все шельмы, судари мои, и все не правы! Вы не правы, – обратился я к насупившимся бурам, – поскольку человек на службе Его Императорского Величества не имеет права делить сослуживцев по расовому, религиозному и национальному признаку, тем более, сравнивать его с животным, поскольку служба державе Российской превыше указанных различий.

Сказал, и сам восхитился: как вовремя из меня выскакивают эти казённые фразы. Сказать бы вам по-простому: козлы, нашего великого Пушкина и его матушку вы бы на порог не пустили: кучеряв, смугл, и синева под ногтями – все признаки мулата. Ещё бы – ведь в русском национальном поэте есть и эфиопская, и мальгашская кровь.

– Вы тоже не правы, – это в сторону корейцев, – ибо подданство российское, хотя и является предметом законной гордости, накладывает на человека, в первую голову, обязанности, и только во вторую дарует права. И гордиться им перед лицом других служащих государя стыдно. А посему назначаю вам всем по пять суток гауптвахты по прибытии в Порт-Артур.

Тоже нашли чем гордиться: без великороссов никуда. Да что было бы с вашей Кореей, не будь Великой России. Японцы бы давно скушали. Ещё в начале прошлого XX века.

– Ты, – палец упёрся в грудь щуплого корейца, едва не попавшего пяткой в ухо Фёдорова, – как звать?

– Ким Чер, – ответил техник.

– По отбытии наказания – ко мне, – в моих пальцах появилась новенькая визитка с официальными данными нашего вербовочного пункта, отпечатанная здесь же, на корабле. Визитка отправилась в нагрудный карман комбинезона. Стоит испытать человека. Если выдержит – одним спецназовцем будет больше. Не выдержит – значит, бог не дал.

– Разойдись! Довести до командиров моё распоряжение!

Через десять секунд в коридоре находились я, группа «морских коньков» и приданный нам поручик. Как хорошо быть генералом…

Да, но положение буров хуже губернаторского. Капская колония англичан – слишком беспокойный и опасный сосед. Англосаксы крепко держат Атлантику, примерно как мы – Индийский океан или как французы – Средиземное море. Пытаясь сломать сложившееся в мире равновесие, британцы беспокоят бурские республики… У них за спиной маячат Северо-Американские Соединённые Штаты, а чуть поодаль ждут своей очереди на Большую Игру ещё два претендента – Аргентина и Бразильская империя. Но не будем о грустном…

Разняв драку и наказав виновных, я вдруг вспомнил, что во время наших мадагаскарских приключений и командир, и подчинённые порядком поизносились. В частности, пора бы поменять мою нарукавную нашивку – «Морской конёк» в овале. Как у генерала, мой морской конёк золотой, у офицеров – серебряный, у рядовых вольноопределяющихся – бронзовый. И мы всей весёлой бандой отправились на разграбление корабельной маркитантской лавки.

При нашем появлении главный маркитант корабля, средних лет мальгаш, вытянулся в струнку:

– Что желает ваше превосходительство? – Он решил заняться мною лично, оставив офицеров заботам подчинённых.

– Его превосходительство желает новую нарукавную нашивку, – в тон ему сказал я, – «Морской конёк». Золотую. Согласно уставу.

Мальгаш покачал головой и развёл руками:

– Вы же знаете нашу российскую расхлябанность. На Мадагаскаре не погрузили, придётся подождать до Кореи.

– А мы разве идём в Чемульпо, а не в Порт-Артур? – удивился я.

– Ой, извините, я, наверно, перепутал, – русский мальгаша был безупречен, – конечно, в Порт-Артур, в Чемульпо мы можем стоять только на внешнем рейде…

Чтобы не уходить из лавки с пустыми руками (да и жарко было на корабле), я купил у маркитанта имбирного кваса (он тут же предложил мне двадцать сортов этого напитка), привычным движением потянул за боковое ушко, переждал шипение и снял пробку. Отпил добрую треть. К видимому удовольствию хозяина лавки.

– Чисто говорите по-русски. Что кончали? Императорский институт Бунге?

– Нет, куда нам, – мальгаш кажется, даже шаркнул ножкой под стойкой, – а русский… как можно быть русским подданным и не говорить хорошо по-русски!

Словосочетание «Русский подданный» этот человек выделил так же, как я пять минут назад в коридоре – словно прочитал с большой буквы, и я невольно заинтересовался им:

– Как вас зовут, уважаемый?

– Иван Рававодина.

Целую минуту я переваривал про себя эту мальгашскую фамилию. Или я плохо знаю мальгашский, или… Потом до меня дошло: частица «Ра» – мальгашская приставка к фамилии и переводится, как «Уважаемый». Если её отбросить… Ну да, наш русак, потомок поселенцев XVIII века, наверно, прибывших на остров ещё с Александром Меншиковым или с Абрамом Ганнибалом. Смешались с местными, исказили фамилию на мальгашский лад…

– Уважаемый господин Воеводин, я с удовольствием выпил бы с вами, если бы на «Святогоре» не было бы сухого закона… Но это исправимо. Итак, до берега?

– До берега, ваше превосходительство!

– Не чинитесь. Для вас – Артём Борисович.

Настроение резко пошло вверх, и я, мурлыча себе под нос непристойную кадетскую песню про летние манёвры, помчался к своим вольноопределяющимся. Колесникова, правда, пришлось пропустить вперёд в качестве путеводного клубка из сказки. Всё-таки такой огромный боевой корабль трудно изучить полностью, особенно если не служишь на нём постоянно. И потом… Я, например, начинку «Принца Уэльского» представляю себе лучше, чем начинку «Святогора»… Хорошо, что Колесникова ко мне приставили. Да и парень он оказался ничего, я бы его в «морские коньки» взял. Кто вообще догадался посадить за столом рядом диверсанта и антидиверсанта?.. Осмотрев предоставленный спецназу кубрик, я не нашёлся, к чему придраться. Российская армия традиционно придерживается аскезы в быту, начиная с Петра Великого, но флот всегда считался исключением. Как бы ребята не разбаловались… Решено!

– Господа спецназ! – обратился я к подчинённым, вытянувшимся по двое в проходах между двухуровневыми койками. – Мы хорошо поработали «в поле», но это не значит, что можно расслабляться. Тренировки в обычном режиме. Правда, мы сейчас на чужой территории, на военном корабле. Значит, график приспособим к морякам. Сегодня после окончания полётов – все на палубу. Бегать! Рукопашный бой! Два часа, до упаду. Утром повторим. И так ежедневно. Свободного времени не будет. После утренней разминки занимаемся английским и испанским, потом – репетируем боевое расписание, а потом – разбегаемся по кораблю, как тараканы. Через неделю вы все должны знать корабль, как свои пять пальцев. После этого будем отрабатывать варианты его захвата…

Краем глаза я замечаю, как Колесников побледнел от моих слов. Но порадоваться собственной удачной шутке мне не дали.

– А на дно пускать будем, как «Уэйкфилд»? – это прорезался мой умник, вольноопределяющийся Степанов.

Ё… Т… М…! Да кто ты такой, чтобы ТАК шутить о «Тройном инциденте» при мне! При мне и при других, прошедших ту мясорубку! Передо мной снова стал, как наяву, огромный амфитеатр Вальпараисо, город, сбегающий по этому амфитеатру к бухте, взорванный и объятый огнём корабль у причала и винтокрылы с эмблемами Королевских ВВС Испании, заходящие прямо на нас…

– Разговорчики в строю! – гаркнул я. – Р-р-рядовой Степанов! Два наряда вне очереди за разговорчики в строю!

– Есть, ваше превосходительство, два наряда вне очереди!

– Господа офицеры! Занимайтесь с личным составом! – и, поворачиваясь к мичману, на два тона ниже: – Благоволите проводить меня на «башню», Александр Григорьевич!

Идя по коридору и стараясь не налететь на спину Колесникова, который в свою очередь старательно делал вид, что ничего не происходит, я вполголоса выговаривал своему адъютанту:

– Хороший будет спецназовец… Стервец… Просто у него такой этап – когда пообмявшийся в службе человек начинает умничать. Нет, ну какой стервец… Нужно проверить, слышишь, проверить, кто ему подал мысль так пошутить… Да не в моих чувствах дело… Да, считай, что у меня паранойя… Вот ты можешь мне поручиться, что у нас в команде нет жандармского осведомителя? Или, на худой конец, в переборках не сидит пара их «клопов»? Вот и действуй.

После того как в битве при Сарагосе жандармы генерала Мило полегли практически все, Наполеон придал уцелевшим функции военной полиции с особыми полномочиями. Император Павел тут же оценил новшество союзников и повелел завести жандармов у себя. Нововведение не только прижилось на русской почве, но и неожиданно расцвело пышным цветом, срослось с Тайной канцелярией и превратилось в жупел для вольтерьянствующего дворянства. Простые военные жандармов тоже недолюбливают, хотя и признают их заслуги перед престолом.

– У тебя снова лицевой тик, Артём, – шёпотом ответил Павел.

Моим адъютантом он был уже пять лет, пройдя вместе со мной ту приснопамятную экспедицию с начала и до конца.

Только на «башне» авианосца (в англосаксонских странах называемой почему-то «островом») можно понять, насколько велик «Святогор». Огромная полётная палуба покоится на катамаране. Мы, русские всегда испытывали слабость ко всему огромному. Здесь и Царь-пушка Чохова, которая не стреляет, и Царь-колокол Моториных, который не звонит, поскольку только после водружения его на звонницу Ивана Великого выяснилось, что его звон разрушит колокольню за десять лет. Плавучий остров проектировался и строился как «аэродром подскока» для стратегических бомбардировщиков в «Решающем конфликте». В час «Ч» он должен был выйти в Атлантический океан… Но негласно считалось, что корабль, несущий на борту половину атомного арсенала империи, одним своим существованием отведёт возможность первого атомного удара от её территории. Вот и плавает по синему морю Царь-корабль, созданный для войны, которая, дай бог, никогда не случится. Нет, пару раз он использовался по своему прямому назначению, в том же «Тройном инциденте»…

Командир корабля, адмирал и великий князь Георгий Александрович, был здесь же. Мы поздоровались, как старые знакомые. Даггерофон? Артём Борисович, какие пустяки! Степан Петрович, организуйте связь господину генералу.

Матушка так и не привыкла к даггерофону, хотя я установил это чудо XXI века в нашем городском доме три года назад. Нажав при этом все рычаги, доступные представителю знати, и истратив немалые средства. Мотаясь по земному шару, приятно иногда видеть родные лица, злоупотребляя при этом служебным положением. Но матушка нового устройства до сих пор опасалась и вела себя перед камерой немного скованно. Я неправильно понял эту скованность, испугался, что батюшке снова плохо, но потом всё разъяснилось. Всё спокойно, всё в порядке, Драгомиров на лошадке. Все здоровы. Батюшка уехал в имение, у него большая стирка: мылит шею новому управляющему…

Потом место перед камерой видеофона заняла жена, Леночка, Елена Камиловна. Она у меня из старинного дворянского рода, но дед её, известный чудак, вольтерьянец, назвал своего отпрыска Камиллом. Говорят, в честь известного деятеля французской революции Камилла Демулена. Отец Елены принимает своё своеобразное имя с христианским смирением, и этим смирением добился того, что окружающие воспринимают это имя спокойно. Во всяком случае, в Академии Художеств, которую он с недавних пор возглавляет, не ходит на этот счёт никаких шуток.

– Катись, яблочко наливное, по белу блюдечку, покажи Леночке страны дальние…

Жена расцвела, как цветок.

– Здравствуй, родной! Как давно ты не телефонировал. Я так скучала без тебя.

– Это не телефон, а даггерофон, Лена. Видишь меня хорошо? А у тебя всё хорошо? Как родители, отец?

– Прекрасно! У него новый заказ от самого государя на картину «Заседание Государственного совета». Пока делает наброски с государственных мужей. Обер-прокурор Синода Жириновский уже по своему обыкновению кричал на папу, ему, видите ли, не понравился набросок…

– Владимир Вольфович в своём репертуаре… Ему бы только старообрядцев гонять по Сибири… А что отец?

– Ни слова не говоря, подписал и подарил Жириновскому злосчастный рисунок… Знаешь, Жириновский тут же успокоился и теперь хвалится окружающим этим рисунком самого президента Академии Художеств…

– А как твои дела?

– Я летом собираюсь поехать по монастырям, рисовать. Думаю заехать на Светлояр – поклониться Китежу. Ты со мной поедешь?

– Нет, милая. Я к этому времени не освобожусь. Служба.

Узкие сжатые губы.

– Это в самом деле невозможно отменить? У тебя там, на периферии никого нет? Ты мне не изменяешь?

– Окстись, графинюшка! Ты моя самая любимая! Вот тебе крест, – и я истово, по-православному, перекрестился.

Елена мгновенно успокоилась и переключилась на домашние дела:

– Студенты отца нас беспокоят – скоро просмотр, а ему некогда заниматься ими. Из-за заказа. Так что я взяла его заботы на себя…

Время вышло, экран угас. Офицеры занимались своими делами, преувеличенно не замечая меня. Соблюдали политес. И конечно, безумно мне завидовали.

Великий князь взял меня за локоток:

– Таки никого нет? А как же Ли Янь Сунь – лучшая девушка Азии?

– Скажи, Георгий, я должен посвящать жену в мои служебные дела? Нет, это прямо запрещено инструкциями и установлениями империи. Если бы мои домашние знали всё о наших с тобой делах – каждый отъезд из дома превращался бы в чёрт знает что, прости господи. Помнишь, сколько пришлось убеждать матушку, что весь «Тройной инцидент» я просидел рядом с тобою на корабле и командовал своими людьми по радио? Так зачем жене знать и о Сунь Ли, волноваться?

– Вывернулся… Завидую тебе, Ананьев. И что это бабы на тебя вешаются?

– Сам не знаю, Георгий. Уже и военных психологов спрашивал – только руками разводят.

Мы посмеялись удачной шутке.

– Ладно, хочешь посмотреть, что пишут газетчики о наших старых делах?

– Изволь.

Великий князь подал мне свежий номер «Московского телеграфа», отпечатанный в типографии корабля по гранкам, пересланным в электронном виде по радиотелеграфу.

Я быстро пробежал заголовки:

«Новый виток напряжённости между Континентальным союзом и Атлантическим договором! Французский „мираж“ атакован британскими „фантомами“ над Па-де-Кале».

«Испанское королевство уже сейчас готовится к празднованию двухсотлетия Сарагосской битвы».

«Жозефина Лакрафт, праправнучка великого Мюрата, привезла в Москву выставку своих картин». (О! Елене наверняка будет интересно.)

«Русско-французская акционерная компания Суэцкого канала объявила о выпуске нового пакета привилегированных акций». (Стоит купить через своего стряпчего.)

Вот! «Юбилей Тройного инцидента: итоги и перспективы». Я посмотрел фамилию автора – «Михаил Леонтьев». Однако…

«Прошло пять лет с того времени, когда подразделение русского спецназа во главе с полковником Ананьевым атаковало смешанную британо-испанскую эскадру в Вальпараисо, главном порту Испанской империи на Тихом океане».

Тоже мне, эскадра. Один лайнер-трансатлантик и несколько эсминцев, ракетные катера – мелочь пузатая, лайбы. Если бы в порт вовремя подтянулись бы линкоры – «Принц Уэльский» и «Сид Кампеадор» со своими «антитеррористическими» группами и большой десантный корабль «Веллингтон» с валлийскими гвардейцами на борту, – то нам бы там просто ничего не светило.

«Спецназ частично взорвал корабли, поджёг портовые склады и без потерь отошёл под прикрытием авианосца „Святогор“».

Все потери, в том числе необратимые, мы тогда унесли на руках: планировалось не оставлять никаких следов. Пришли ниоткуда и ушли в никуда. Но не получилось: мы превысили лимит времени, и поднялась тревога. И когда Королевские ВВС Испании стали нас поджаривать, Георгий Александрович по своей инициативе подошёл к берегу и стал напротив Вальпараисо. Досталось ему потом от Августейшего Дяди!

«Присутствие флагмана Российского Императорского флота у берегов Испанского вице-королевства Чили удержало Британию, Испанию и стоявшие у них за спиной Северо-Американские Соединённые Штаты от эскалации конфликта. Таким образом, была сорвана последняя попытка наших постоянных противников дотянуться до последней неосвоенной на земном шаре территории – Малого Южного материка, называемого в англоязычных странах Австралией.

Участники этой операции были осыпаны почестями, а командир десанта был возведён в графское Российской империи достоинство. Единственный, кто остался обойдённым наградой, – великий князь Георгий, один из выдающихся флотоводцев страны. И это наводит на определённые размышления о соответствии официальной версии событий реальному положению вещей…»

В точку!

«Но размышления вызывает не только это, но и причины самой операции. Существование целого неосвоенного материка является результатом геополитической неуравновешенности нашего мира. Вот уже полтора столетия два блока противоборствующих держав в полном смысле слова блокируют друг друга, не давая спокойно развиваться ни себе, ни противостоящей стороне. Геополитическая граница между ними сложилась к сороковым годам XIX столетия и с тех пор существенно не менялась. Мексиканская авантюра Наполеона III и Марокканский кризис начала XX века показали, что англосаксонские нации и Испания легко блокируют активность Континентального блока в Атлантике. Англо-бурская война подтвердила подобное же положение в бассейне Индийского океана в отношении британской активности. Единственный геополитический театр, на котором не сложилось устойчивого равновесия, – это Тихий океан, оказавшийся на периферии великого геополитического разлома. Ни Российская империя, контролирующая северную часть Великого океана, ни Французская империя, контролирующая его середину, ни Испанское королевство, сумевшее, несмотря ни на что, сохранить колонии на западном побережье Южной Америки, не имели ни сил, ни желания осваивать эту территорию. После Филиппинской войны между Францией и Россией с одной стороны и Испанским королевством с другой крупных потрясений на Тихом океане не было.

„Тройной инцидент“ красноречиво свидетельствует, что в истории неосвоенного материка наступает новое время. Державы присматриваются к Малому Южному материку и пристально следят за приготовлениями друг друга. Новая война не началась… Она уже идёт пять лет. Российская империя лихорадочно тянет вторую ветку Транссиба и открывает новые судостроительные мощности в Порт-Артуре, а также спешно укрепляет военную базу Форт Росс. Франция укрепляет свои базы в Сингапуре и на Филиппинах. Северо-Американские Соединённые Штаты начали строительство второй ветки железной дороги на запад из Далласа через Эль-Пасо в Финикс и подписали с Испанией соглашение о строительстве канала через Панамский перешеек в вице-королевстве Новая Гранада. Таким образом, мы стоим на пороге невиданной, мировой по своему характеру войны. Причина этой войны – неравномерность развития нашего мира».

Я сложил газету и свернул её ещё несколько раз.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросил меня Георгий Александрович.

– Ты спрашиваешь меня как начальник или как однокашник по кадетскому корпусу?

– А есть разница?

– Ну, в доверительности…

– Тогда ответь мне как старый друг.

– Я сам часто об этом думаю. Посмотри, сколько учений провели мы в последнее время! Значит, твой дядя тоже об этом думает. Боюсь, что Леонтьев прав. Он сукин сын, но умный сукин сын. Будет война, будь она неладна. Главное – мы не можем сейчас воевать. Никто не может сейчас воевать. Рано или поздно на головы воюющих посыплются атомные бомбы…

Не успел я попрощаться с великим князем, как экран даггерофона снова осветился. На этот раз вызывали нас. В ярком квадрате показалось знакомое по новостным передачам и газетам лицо – управляющий Императорской аэрокосмической компанией генерал Николай Севастьянов.

– Добрый вечер, ваше высочество.

– Рад вас видеть, ваше превосходительство.

– Вынужден огорчить, Георгий Александрович, но вашему кораблю придётся задержаться в Индийском океане и даже развернуться обратно, к Мадагаскару. Мы срочно «снимаем» с орбиты «Корвет-7», наш цейлонский космодром принять его не может по погодным условиям. Придётся сажать его на «Святогор». Высочайшее разрешение получено.

– Когда ожидается посадка?

– У вас есть два часа.

– Вполне укладываемся.

– Желаю удачи, Георгий Александрович. Расчётную точку и все данные передадут вам с электронными гранками высочайшего приказа мои люди по радиотелеграфу. До свидания, ваше высочество.

Севастьянов отключился.

Великий князь тут же начал распоряжаться: объявил аврал, приказал проверить всё, что можно, и закрепить всё, что можно, просмотрел бумаги, переданные по радиотелеграфу. Я отправил Володьева к «морским конькам», постоял некоторое время, похлопывая газетой по собственному бедру, потом подошёл к адмиралу:

– Георгий, будь добр, запроси погоду над Цейлоном. Для меня.

Георгий Александрович взглянул заполошно, но потом всё понял, вывел на главный экран карту погоды и недоумённо повернулся ко мне:

– Над Цейлоном ясно, ветер средний, погода идеальная.

– Будем считать, что генерал Севастьянов оговорился, и на космодроме ремонт посадочной полосы, – я помахал перед носом князя его же газетой. – Учения, Георгий, сплошные учения… Кстати, «Корветы» вполне способны доставить атомный заряд в любую точку земного шара. Теоретически. А сесть могут только на Цейлоне… Или у тебя… Пойду к подчинённым. Наставлять и «Крабы» закреплять. Посмотреть посадку пригласишь?

– Конечно! Без вопросов.

– Тогда до свидания.

– Зайди по дороге в вычислительный центр, они там у меня ушами хлопают! С мостика до них никто дозвониться не может!

Из-за двери с надписью «Информационно-вычислительный центр» раздавались молодые голоса, эмоционально доказывающие что-то друг другу. Невольно я замедлил шаг, прислушался и приоткрыл дверь.

– Ты пойми, они в принципе правы, – долетело до меня из-за гула больших вычислителей, причём молодой голос явно горячился, – Пётр Великий использовал Мадагаскарский проект только для того, чтобы сплавить Меншикова подальше от Петербурга и своей жены. По-видимому, он догадывался об отношениях между Меншиковым и Екатериной Алексеевной. А теперь подумай: если бы во время кончины Петра Меншиков оказался бы в Петербурге, а не на острове? Как самый влиятельный вельможа, он решал бы, кто унаследует престол. Мог бы и Екатерину на трон посадить. С непредсказуемыми для державы последствиями.

– История детерминирована, уверяю тебя, – возражал второй. – Признай, что в данном случае господа альт-историки блуждают в трёх соснах. И мадагаскарская экспедиция тут ни при чём. Даже если бы Меншиков был в столице, всё равно венчали бы на царство юного Петра Алексеевича. Екатерина никаких прав на престол не имела, так как же её могли венчать? Ты представь – у нас в России – и женское правление! Одной царевны Софьи нам достало, благодарим покорно!

Тут я не выдержал и объявил своё присутствие. Колесников хотел войти вслед за мной, но я остановил его жестом «стой, смотри по сторонам». В комнате, заставленной по периметру большими яблочковскими вычислителями, посередине стоял стол для совещаний. На столе стояло несколько персональных интеллектуальников, в англосаксонских странах называемых компьютерами. За столом расположились, вольготно развалясь в мягких конторских креслах, два молодых человека в форме мичманов. Форма шла им, как корове седло. Сразу видно разночинцев. Говоривший, увидев меня, вскочил и вытянулся по стойке «смирно», при этом отодвинутое конторское кресло, совершив поступательно-возвратное движение, ударило его сзади под колени. Второй попытался одновременно вытянуться в струнку и выключить мерно жужжащий интеллектуальник, что тоже выглядело комично.

– Простите, что я прерываю ваш tete-a-tete, господа мичмАны, но если вы не знаете, на корабле объявлен аврал. Разумеется, вы не знаете, – я пересёк помещение центра и снял с телефонного аппарата раскрытый книжный том. Сразу раздался звук вызова. В моих руках была книга модного литератора Александра Бушкова «Фаворит двух императоров», и открыта она была на главе «Первая Мадагаскарская экспедиция». Отложив книгу, я снял трубку.

– Да, Георгий… Генерал Ананьев, кто же ещё… Нет, сам проинструктирую… – и со скучающим видом обернулся к разночинцам.

Как офицеров я их уже не воспринимал. Конечно, сейчас они обалдели от вторжения генерала (правда, без свиты) и что я в разговоре назвал великого князя просто по имени. Тем не менее я понимал, что общедисциплинарные меры воздействия здесь не подходят. И даже будут иметь обратные последствия. Накричи я на них и отправь под арест – они тут же найдут для себя моральные оправдания. Значит, нужно поставить их на место, показав интеллектуальное превосходство. Новое словечко, постепенно вытесняющее понятие «умственный». Не нравится мне это. Чем плох был русский разночинец? Но надо же – теперь интеллигент! Разночинец – не просто ближе и родней. Он государственный человек, «при чине». А интеллигент – он получается как-то сам по себе, отдельно от государства. Как будто вольтерьянства не хватает, изобретённого доблестным союзником, либеральной империей Бонапартов. Человек должен быть при деле! А не сам по себе – вот мой сказ.

– Через час и пятьдесят минут на «Святогор» ожидается прибытие космолёта, – сказал я с холодной вежливостью. – А чем тут занимается вычислительный центр? – и, резко изменив тон, гаркнул: – Фамилии! Должности!

– Мичман Иванов, логистик второго класса!

– Мичман Петров, логистик третьего класса!

– А начальник Информационно-вычислительного центра у вас лейтенант Сидоров?.. (новое изменение тона.) Шучу, шучу… И всё же: чем занимаетесь, молодые люди?

– Отлаживаем логическое обеспечение вычислителей! – бойко доложился Иванов.

– А мне показалось, что о чём-то увлечённо спорите, – я снова взял в руки том Бушкова, – об Александре Даниловиче Меншикове, соратнике двух Петров и покорителе Мадагаскара. Даже мне из коридора было слышно.

После этого я направился к интеллектуальнику. Петров пискнул, но ничего не посмел возразить. Запитать машину электричеством было делом одной минуты.

На каждом военном вычислителе в числе прочего логического обеспечения стоит алгоритм сбора данных о всех действиях оператора машины. Вот он, голубчик. Что? Это уже серьёзно! Они лазили в «Узоры» – глобальную вычислительную сеть Российской империи. С корабля, находящегося в военном походе. С-с-стервецы! Так, посмотрим, где они ошивались, на каких узлах «Узора», и стоит ли их за это расстрелять на месте, отдать под суд или ограничиться «губой»… Передо мной всплыло «окно» последнего посещения. С удивлением я прочитал: «АЛЬТЕРНАТИВА. При всём богатстве выбора альтернатива есть – узел альтернативной истории и футуреализма».

– Ну и что это означает? – повернулся я к логистикам. – Посадить бы вас на «губу», но вы меня заинтриговали. Так что отвечайте спокойно, «губы» не будет.

– В русском «Узоре» недавно был создан узел альтернативной истории. Это история, которой не было, но которая могла быть, – начал Иванов. – Ну, например, если бы Александр Македонский не умер в Вавилоне, а прожил бы ещё лет десять… Или, скажем, Дмитрий Иоаннович благополучно пережил покушение в Угличе…

– Или император Наполеон Первый не потерпел бы поражение в Испании под Сарагосой, – в тон Иванову продолжил я, невольно увлекаясь этой умственной игрой. В душе я уже решил не наказывать разночинцев строго.

– Вы точно ухватили суть их подхода, ваше превосходительство. (Вот, вспомнили, наконец, уставное обращение, шпаки в форме!) Они ищут по всей истории такие точки бифуркации…

– Точки… Чего?

– Извините, ваше превосходительство, это развилки развития по Илье Пригожину, это теория шестидесятых годов прошлого века. (Как несмышлёнышу объясняет… На гауптвахту заколочу пожизненно, умники!) Так они находят эти точки бифуркации и подвергают критике… Когда вы вошли, мы как раз обсуждали последнюю их тему: что было бы, если бы Мадагаскарский проект Петра Великого провалился.

– Что, история пошла бы другим ходом?

– Так точно, ваше превосходительство! (Нет, обойдёмся отеческим внушением, без гауптвахты.) Во внешней сфере нам бы навсегда оказался закрыт путь на Цейлон и в Индию, не было бы побудительного мотива к российско-французскому сближению в начале XIX века, и вообще получается, что в Индии вполне спокойно могла бы утвердиться Британия. Во внутренней – Меншиков, случись он при дворе во время кончины Петра Великого, употребил бы всю энергию и выдающиеся организаторские способности, чтобы не допустить возведения на престол молодого Петра Алексеевича…

– Так, дальше я в курсе, подслушивал… На мой взгляд, геополитические выкладки правильны: если мы теряем Мадагаскар, теряем всё… Но что касается рокировки на престоле… Конечно, Алексашка Меншиков был человек железной воли и огромной энергии. Вся его мадагаскарская экспедиция – это одна большая авантюра.

Точно авантюра, подумалось мне тогда: восприняв назначение начальником экспедиции как скрытую опалу, Меншиков решил разбиться в лепёшку, но заслужить прощение Петра Великого. Выход был один – бить челом государю островом Мадагаскар. Меншиков разбил в Атлантике оба корабля, утопил половину команды, но нанял на собственные средства судно голландской Ост-Индской компании и добрался-таки до острова, вцепился в него.

– И он мог решиться возвести на престол свою ставленницу, – продолжил я. – Но кто бы наследовал престол после Екатерины Алексеевны? Старшая дочь Анна? Но она замужем в Брауншвейге… Или Елизавета? Ладно, будем последовательны. Виват, Елизавета Петровна! А после неё? Её, извините, скидух?

– Ваше превосходительство! – Мичман Петров зарделся, как мак. – Смею напомнить вам, что разговор идёт об особе Правящего Дома, дочери и тётке двух императоров. К тому же существует предположение, что истинным отцом её ребёнка…

– Поговори мне, умник! – зло оборвал я его (старый дурак, выругал сам себя – час назад дёргался по поводу возможных жандармских «клопов» в стене, а сейчас сам чуть было не спровоцировал мальчишку, ведь даже сейчас не стоит распространяться о возможном происхождении графов Бобринских от кровосмесительной связи). – Некоторые темы лучше не обсуждать… Так, о чём мы… Всё равно мы снова и снова возвращаемся к Петру-внуку. Разумеется, он вступает на престол позже, при этом завоевание Причерноморья и Таврии для России откладывается, но и только. Пётр женится, появится Алексей, и история сгладит вашу несообразность.

– Как один из вариантов развития событий на узле рассматривали приглашение на русский престол Анны Ивановны, племянницы Петра Великого, герцогини Курляндской. В подобном случае Петра Второго просто не допустили бы до престола…

Моя диафрагма резко поехала вверх, я хрюкнул раз, другой, третий, затем перестал сдерживаться и расхохотался. Это просто невозможно обсуждать! Вместо эпохи Деятельных Государей, как называют у нас XVIII век, – век женского правления! Вместо Петра Алексеевича внука, Алексея Петровича Второго, Петра Алексеевича Третьего, Павла Петровича, настоящих мужиков, среди которых были и идеалисты-мечтатели, и цепкие прагматики, – но всегда умных и решительных, раздвинувших пределы державы на Юг и Восток, – развратные и глупые бабы. Совершенно нелегитимные, а значит, полностью зависимые от вельмож и гвардии. Новых стрелецких бунтов нам не хватало: эпоха заговоров, раздоров, козней. Новая смутная эпоха, в которой хороводят новые великие бояре.

– Ну, уморили! Фантазёры! – сказал я, отсмеявшись. – Ох, эта наша разночинная молодёжь… Проступок ваш, так и быть, оставляю без последствий. Но займитесь делом. Великий князь повелеть соизволил вам проверить работу вычислителей, отвечающих за навигацию. Если произойдёт хоть один сбой – гарантирую вам, поедете считать белых медведей на Аляску. На интеллектуальнике.

Повернулся и вышел, и выбросил молодых людей с их бредовыми идеями из головы. Накатили новые заботы…

Снова кубрик «Морских коньков». Построение. Напряжённые лица.

– Господа спецназ! Нам выпал счастливый случай поучаствовать, правда, косвенно, в отечественной Космической программе. Его Императорское Величество Государь Император оказал нашему кораблю великую честь! Сейчас на корабль опустится из космоса «Корвет-7». Его срочно снимают с орбиты. «Корветы» уже садились на «Святогор». Это не сложнее, чем посадить тяжёлый бомбардировщик. Но бомбардировщиков у нас много, а «Корветов» всего одиннадцать штук. Поэтому на корабле аврал. Слушайте боевую задачу: всем занять места по боевому расписанию, которое вы должны были выучить к этому времени и которое я завтра собирался репетировать. Учения будут приближены к боевым. Поскольку своих мест вы в глаза не видели, отлучаться запрещаю. Следить за офицерами и членами экипажа во все глаза. В случае форс-мажора… Хотя, дай бог, обойдётся. И если узнаю, что кто-то покинул свой пост и полез на палубу смотреть историческое событие – вышибу из «Коньков» к чёртовой матери! Посмотрите в даггерохронике. Семь механиков – за мной, к «Крабам» Проверить крепления и поставить дополнительные… Есть вопросы? Выполнять!

Посмотрев пару секунд, как спецназовцы проверяют крепление шкафов, крепление коек, нашего оружейного ящика, я выскочил в коридор.

«Крабы» находились в ангаре правого корпуса катамарана, имевшего выход под воду. Трюм был загерметизирован от остальной части корабля и обзавёлся подводными дверями года четыре назад, уже после «Тройного инцидента», специально для наших нужд. Империя привыкла надёжно хранить свои тайны. Сейчас створ огромных ворот был задраен, и в трюме относительно сухо. Механики сноровисто проверили крепления всех семи машин и обернулись ко мне:

– Дополнительные стяжки, ваше превосходительство?

– Без фанатизма, господа старшины, – ответил я, – вдруг срочно отцеплять придётся.

– Не дай бог, ваше превосходительство, – серьёзно сказал механик постарше.

Я демонстративно трижды плюнул через левое плечо и напоследок осмотрел трюм. Подлодки действительно внешне похожи на крабов. Экипаж «Краба» составляет пять человек: механик-водитель в герметичном отсеке и две боевые двойки «морских коньков» в затопляемых отсеках по бокам. Могут выходить как в воду, так и в атмосферу. «Краб» свободно передвигается и маневрирует под водой, на мелководье, но может выходить и на берег. Правда, неуклюже, что делает его прекрасной мишенью. Обязательно отмечу это в своём докладе. Конечно, конструкторам хочется создать универсальную машину, но ведь не в ущерб же функциональности. Впрочем, если что, на атоллах Тихого океана нам с этими машинами не будет равных. Если английские или американские конструкторы не разрабатывают аналогичную машину…

Внезапно у двери раздался звонок. Ожил аппарат внутренней связи. Я подошёл, снял телефонную трубку:

– Генерал Ананьев слушает.

– «Како Люди Живете?» – в трубке голос великого князя. Запрашивает меня обстановку старым военно-морским кодом, принятым ещё при Петре Великом.

– «Наш Хер Тверд»! – бойко ответил я.

– Тогда проверь со своими людьми склад крылатых ракет. Он находится через два помещения от вас.

– Мои люди механики, а не оружейники, ваше высочество.

– Установите дополнительные крепления, для этого не нужна квалификация. Ракеты в разобранном состоянии, в ящиках, а твои люди имеют допуск. Кстати, твой личный пломбир с тобой?

– Так точно.

– Тогда всё в порядке! Смело снимай пломбу, поставите свою. Снятую пломбу представишь мне… Господи! Ну что за дурдом на колёсах, Артём!

– Крепитесь, ваше высочество, – закончил я и положил трубку.

Повернулся к своим людям:

– Получено новое задание от командования! Спецназ, за мной!

Это была фигура речи. На самом деле я вышел последним, закрутил кремальеры, опечатал дверь пломбой. И только после этого повёл подчинённых в один из арсеналов корабля… и наткнулся на часового, вскинувшего при нашем появлении короткоствольную штурмовую винтовку Калашникова седьмой модели:

– Стоять! Пароль!

Дурдом на колёсах, это точно. Разумеется, его никто не предупредил, и он был в своём праве.

– Спокойно, матрос! На корабле аврал, нас послали проверить состояние арсенала, но забыли предупредить, что здесь выставлен пост. Сейчас мы выйдем и вернёмся только с твоим разводящим или начальником караула.

Мы плавно развернулись и один за другим вышли вон. Материться в форс-мажоре считается ниже достоинства российского спецназа. И подчинённые оказались на высоте, в отличие от начальника. Начальник же выдал в телефон внутренней связи длинную тираду, в которой ёмко характеризовалась обстановка на корабле вообще, в трюме в частности, давалась оценка интеллектуальным (тьфу, умственным) способностям руководителей среднего звена и предлагался оригинальный способ использования крылатых ракет, если через пять минут в трюм не спустится начальник караула. Начальник караула объявился через десять минут.

Ракеты действительно были в заводской упаковке – длинных ящиках зелёного цвета, маркированных надписью «Императорские Олонецкие оружейные мануфактуры». Они были надёжно принайтовлены к полкам. С места их можно было сорвать только вместе с частью переборки. И всё-таки мы их прикрепили дополнительными стяжками.

В глазах подчинённых читалась надежда, что уж над ними господин генерал смилуется и разрешит вживую увидеть такое редкое зрелище, как посадка космолёта на авианосец. Но я был неумолим. В случае аварии ни я, ни они ничем помочь не сможем, а вот запутаться в ногах у профессионалов – вполне. Сам же поднялся на «башню». Если время от времени не злоупотреблять служебным положением, то на кой оно тогда нужно!

Как и предупредил меня великий князь, на мостике был дурдом на колёсиках. По сравнению с нормальной корабельной суетой. Хотя технически посадить космолёт на палубу авианосца гораздо проще, чем выстроить над этой палубой самолёты в несколько эшелонов, но космолёт просто не может сделать второй заход на посадку. Ответственность пригибала людей к палубе (ну не к земле же!), жгла нервы…

Чтобы не путаться под ногами у занятых делом людей, я отыскал угол, из которого была видна полётная палуба и в котором никто не пытался оттоптать мне ноги.

Авианосец уже развил полный ход и выдерживал курс с точностью до минуты. Ветер под острым углом к носу корабля, но развернуться по ветру не было никакой возможности: космолёт заходил на посадку тоже по выверенному и рассчитанному курсу. Оставалось надеяться, что «Корвет» окажется слишком массивным для ветра.

Внезапно один каптри, спокойно сидевший до этого за небольшим пультом недалеко у моего закутка (бьюсь об заклад, именно от этих нескольких неподвижных фигур на мостике всё и зависело!), подпрыгнул и что-то забормотал себе под нос. Я подошёл, заглянул из-за спины.

– Старая испанская калоша «Валенсия», – шипел каптри, следя за отметкой на экране радара. – Что ты делаешь здесь, старая лайба? Ищет, что не теряла, найдёт то, что не искала…

– Что случилось?

– Испанский разведчик, бывший номерной эсминец, теперь «гидрографическое» судно «Валенсия», приспособленное для радиоразведки. Вышел из вице-королевства Чили в начале наших манёвров, и вот добрались, наконец. К самому интересному, чёрт их дери.

– На эсминце? Через два океана?

– Не смешите. Конечно, они прошли через мыс Горн и мыс Доброй Надежды. Надеялись застать нас у Мадагаскара, и застали…

– А имя корабля вы узнали по засветке на экране?

– Да. Радиоразведчики всегда дают по экрану особую засветку. А о том, что в море вышла именно «Валенсия», стало известно почти месяц назад… Так, сейчас наши корабли сопровождения начнут их оттирать и забьют радиопомехами…

Я отвернулся, и как раз в это время над кормой «Святогора» в небе зажглась звезда. «Корвет» вошёл в плотные слои атмосферы. Напряжение на мостике достигло кульминации…

Космолёт был прекрасен, как прекрасны все летающие аппараты. Он снижался плавно и неторопливо, с чувством собственного достоинства. Эта плавность и неторопливость завораживали нас… и обманывали. На самом деле «Корвет» приземлялся с большой скоростью, и на секунду у наводящих операторов возникла мысль, что скорость катамарана недостаточна и палубы не хватит для приземления. Ведь космолёт нельзя поймать на посадочный трос, как простой самолёт. Великий князь прорычал что-то неразборчивое в трубку внутреннего телефона, хотя к тому времени машины корабля выжимали из себя всё, что возможно. Теперь они пытались выдавить то, что невозможно.

«Корвет» всё с той же плавностью и неторопливостью приподнял нос, на миг развернувшись к зрителям треугольным днищем. Гасил остаточную скорость. В следующую секунду провалился на несколько метров вниз, выпустил шасси, коснулся палубы… и вдруг оказалось, что он несётся вперёд с бешеной скоростью. Сердце у меня ёкнуло, рядом звучно сглотнул один из флотских офицеров. Казалось, что сейчас машина стоимостью в десять миллионов золотых рублей пробежит палубу до конца и упадёт в море. В это время экипаж включил реверс двигателей, и космолёт стал замедляться всё больше и больше, и наконец остановился в пяти метрах от конца палубы. Его тут же со всех сторон стали «пеленать» техники, одетые в асбестовые костюмы. Когда космолёт окончательно остынет и экипаж покинет кабину, его отбуксируют ближе к середине и укрепят рядом с «башней». Там он и пробудет всю дорогу до Цейлона.

На мостике все облегчённо вздохнули. Мы смеялись, хлопали друг друга по плечу, пожимали руки.

– Господа! А вы заметили – корабль даже не покачнулся!

– Если бы на нас попытались посадить старый «Буран», он нас раздавил бы! А «Корветы», они небольшие…

– Господа офицеры! – услышав великого князя, все как по команде вытянулись. – Поздравляю вас с выполнением высочайшего приказа! Это было непростое задание.

– Служим Его Императорскому Величеству! – ответили все в два десятка лужёных офицерских глоток.

– Государю Императору Николаю Алексеевичу многая лета! – провозгласил Георгий.

– Ура! Ура!! Ура!!! – разнеслось над океаном.

– Надо послать за корабельным священником, отслужить благодарственный молебен, – вспомнил старший офицер корабля.

Его поддержали со всех сторон.

– Накрылся мой отдых, господа офицеры, – притворно вздохнул я. – Теперь, когда полётов не будет до самого Цейлона, мне предстоит гонять своих «коньков» по палубе с утра и до вечера… Когда ещё удастся попрактиковать спецназ на штурм космолёта…

Громкий хохот был мне ответом.

Сергей Удалин

Уже подписан ордер

Представь себе… кого бы?

Ну, хоть меня – немного помоложе;

Влюблённого – не слишком, а слегка –

С красоткой, или с другом – хоть с тобой,

Я весел… Вдруг: виденье гробовое,

Внезапный мрак иль что-нибудь такое…

Ну, слушай же…

Александр Пушкин. Моцарт и Сальери

Октябрь 1929 г.

По Денежному переулку со стороны Арбата бежит черноволосый молодой человек в распахнутом пальто. Шляпу он то ли потерял, то ли вовсе не надевал. Дорогие твидовые брюки почти до колен забрызганы грязью, но бегущий этого не замечает. Чёрные лаковые штиблеты разбрасывают во все стороны воду из глубоких осенних луж.

Пот заливает ему глаза. Он по-рыбьи хватает ртом воздух, так что видны металлические коронки передних зубов. Ноет раненая нога, словно почуяв приближение к тому месту, где он впервые узнал, что такое настоящая боль.

Одиннадцать лет назад он точно так же бежал по этому переулку. Наверное, даже быстрее, потому что был молод и здоров. А ещё потому, что хотел предотвратить убийство, которое повлечёт за собой множество других смертей.

Сейчас от быстроты зависит его собственная жизнь, и бегун – или уже можно сказать беглец? – не сбавляет скорости. Только бы добраться до дома, подняться на пятый этаж, зайти в квартиру и убедиться, что злополучной книги там всё-таки нет, что Радек просто ошибся, перепутал.

Или пошутил? Он ведь такой весельчак, вся Москва смеётся над его каламбурами и анекдотами. Но нет, некоторыми вещами – а также именами – не шутят. Да и книга на самом деле была, хотя и пропала куда-то ещё в константинопольском порту. А самое главное, Карл утверждает, будто бы Яков – так зовут беглеца – сам ему эту книгу показывал.

И вот тут начинается самое страшное. Тот кошмар, что преследует Якова уже одиннадцать лет, даже чуть больше, заставляя порой сомневаться в собственной вменяемости, вынуждая верить во всякую чертовщину. На самом деле Яков никому не показывал книгу. Он готов поклясться чем угодно, что и сам её с тех пор не видел. Как не делал и ещё многое из того, что ему приписывают.

Но что будет стоить его убеждённость против показаний свидетелей? Особенно на Лубянке. Уж Якову-то, одному из старейших сотрудников ВЧК, прекрасно известно, как быстро там у людей меняются убеждения. И сам трюк с тайным посланием от врагов революции, якобы найденным в безобидной с виду книжке, тоже хорошо знаком. Но даже сожги сейчас Яков тот опасный подарок или не отыщи его вовсе, это уже ничего не изменит. Радек наверняка уже сообщил куда следует, Ягода или Трилиссер уже подписывают ордер.

От этой мысли ноги делаются ватными. Яков останавливается возле самого подъезда. С кончика мясистого иудейского носа падают тяжёлые капли пота, широкая грудь пытается ухватить лишнюю порцию воздуха, в висках настойчиво бьётся рефреном: уже, уже, уже. И только память ещё не сдаётся, пытается выцепить из прошлого какую-нибудь подсказку. Что-то такое, чего раньше не заметил, не понял, не придал значения.

Июнь 1929 г.

Тот же самый человек неторопливо идёт по константинопольской набережной Серкеджи. На нём такой же дорогой костюм. Голова мужчины так же непокрыта, но узнаешь его далеко не сразу – мешает ухоженная чёрная борода. Вокруг мельтешат уличные торговцы, посредники, сводники и просто попрошайки. Но торговец антиквариатом Якуб Султан-заде – именно так написано в его паспорте – не собирается ничего покупать.

Через сорок минут пароход отчалит от пристани, багаж давно перенесён в каюту, осталось только проститься с этим ярким, шумным, но удивительно спокойным городом. Ещё раз напоследок насладиться ощущением свободы, собственной неприметности, неузнанности.

Там, куда он уплывает, его – под другим именем – знали все. О нём писали в газетах и даже слагали стихи:

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла…

Тяжеловесные строки, больше подходящие для эпитафии. И кому какое дело, что в действительности всё было совсем не так. Люди верят написанному, но ещё больше – придуманному ими самими.

Намётанный глаз Якуба улавливает в толпе нечто такое, отчего ощущение свободы сразу пропадает. Возле трапа терпеливо переминается с ноги на ногу пожилой человек с ярко выраженной славянской, буржуазно-профессорской внешностью: пенсне на носу, бородка клинышком, летний костюм в полоску, тросточка и шляпа-канотье. Всё это – включая лицо незнакомца – далеко не первой свежести. Типический эмигрант, у которого не хватило средств добраться до Парижа. И какого чёрта ему здесь понадобилось?

Десну под вставными передними зубами начинает дёргать – верный признак надвигающихся неприятностей. Яков поспешно отворачивается, надеясь проскочить к недалёкому уже трапу. Но тут же слышит звонкий, хоть и несколько дребезжащий возглас на русском языке:

– Доброе утро, Яков Григорьевич! Позвольте вас отвлечь на пару минут?

Отвлекаться молодому человеку совсем не хочется, уже потому лишь, что его сейчас зовут не Яковом Григорьевичем. Но гораздо неприятней другое – хотя внешность у настырного господина весьма характерная, Яков видит его впервые в жизни. И обстоятельства не располагают к новым знакомствам. Лучше сделать вид, будто это кричат совсем не ему, на незнакомом языке. Но проклятый старик не унимается:

– Яков Григорьевич, голубчик, куда же вы? У меня к вам важный разговор!

Притворяться дальше бессмысленно. Яков и так чувствует, как вокруг него образуется пустота, быстро заполняемая косыми любопытствующими взглядами. Кажется, даже минареты Голубой мечети и Айя-Софии вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть странную парочку – молодого азербайджанского купца и пожилого русского профессора, что встретились случайно в константинопольском порту. Вот только случайно ли?

Яков разворачивается и раздражённо отвечает, подстраиваясь под старорежимные манеры незваного собеседника:

– Что вам угодно, сударь? Не имею чести вас знать.

Старика отбрасывает в сторону, он густо краснеет, словно только что прилюдно получил пощёчину.

– Помилуйте, Яков Григорьевич, мы же недавно познакомились у Льва Давидовича.

Слова повисают в воздухе. Ещё мгновение, и они вспыхнут огненными буквами, подобно пророчеству на пиру Валтасара. Теперь наступает черёд Якова отшатнуться. С той лишь разницей, что молодой человек, наоборот, бледнеет. Речь, разумеется, может идти только об одном Льве Давидовиче, но его Яков не видел больше года. А это значит…

Провокация? Но чья, с какой целью? А вдруг это вернулось оно? Загадочное, необъяснимое, чему он так и не придумал названия, хотя сталкивался многократно. То, что мучило его долгие годы, но в последнее время за важными делами слегка подзабылось.

Началось всё ещё в перевернувшем вверх дном всю Россию семнадцатом.

Беспокойная память мгновенно отправляет Якова туда, куда он всегда стремился вернуться – в город солнца, моря и каштанов, в пору бесшабашной юности и дерзких мечтаний.

Ноябрь 1917 г.

Вот они – каштаны, только их пожелтевшие пальчатые листья давно облетели, и аромат жареных плодов унесло ветром. А вот солнцем и морем даже не пахнет. Пахнет свежезамороженной рыбой, скользкой и противной, как этот уныло моросящий дождь. Что поделаешь, осень случается даже в Одессе.

Возле дома Навроцкого, что на Ланжероновской улице, напротив Оперного театра, стоит коренастый еврейский юноша в потёртом лапсердаке и с непокрытой головой. По этой привычке ходить без головного убора проще всего признать в нём Якова. Волосы промокли, струйки холодной воды медленно стекают за шиворот, но пухлые губы невольно растягиваются в улыбку. Он только что вышел из редакции газеты «Одесский листок» с гордостью в сердце и первым гонораром в кармане – два рубля восемь копеек.

Но деньги – ерунда. Куда важнее признание его таланта, исключительности. Ещё третьего дня Лёвка Швехвель потешался над ним:

– Яша, дорогой! – говорил этот босяк. – Сделай мине приятно, прогуляйся по Ришельевской до кофейни Онипко. Кажется, у ней до сих пор не разбита витрина. Встань против неё, полюбуйся на своё отражение, а потом вернись и скажи откровенно: где ты там увидел поэта? Тебе не нравится работать у братьев Аврич, да боже ж мой, пойди и поработай у братьев Шаповаловых. Тоже почтенное занятие. А стишки сочинять – я тебя умоляю.

Одно время Яков и вправду работал на фабрике братьев Аврич, а про налётчиков братьев Шаповаловых по городу ходило не меньше слухов, чем про самого Мишку Япончика. Попасть в одну из банд мечтала чуть ли не половина парней с Молдаванки, две трети Слободки и вся Пересыпь. Потому как ни на что другое, кроме выпить водки и помахать кулаками, они в этой жизни не способны. А у Якова – поэтический дар. И это сказала не тётя Лея со Столбовой улицы, а редактор солидной газеты.

Ничего-то этот Лёвка не понимает! Яков не собирается соперничать ни с притчами царя Соломона, ни с псалмами царя Давида. Сейчас другое время, и нужны другие песни. Налётчиками нынче никого не удивишь. А вот стать певцом революции – первым и, значит, лучшим – это звучит гордо.

Размеренный цокот лошадиных копыт по мостовой неожиданно прерывается, и прямо перед Яковом останавливается пролётка. Четверо мужчин, наружностью напоминающих тех, о ком юный поэт только что думал, смотрят на него с откровенным неодобрением.

Яков отступает на шаг, оглядывается и понимает, что бежать некуда. Улица внезапно опустела, ворота соседних дворов закрыты.

– Яшка, дрек мит фефер! – кричит налётчик в кожаной куртке, из-за обшлага которой выглядывает рукоять маузера. – Мы полгорода проехали, все шалманы обошли, а он театр собрался смотреть. Садись скорей, Япончик ждать не любит.

Справившись с испугом, Яков вспоминает, как Лёвка однажды на Привозе показал на этого человека и назвал его Меером Зайдером из банды Япончика. А потом начал хвастаться, что знаком со многими налётчиками. Яков тогда решил, что Лёвка по обыкновению привирает.

Выходит, что зря. Не только знаком, а ещё и замолвил словечко за товарища. Иначе с чего бы вдруг Меер его позвал? И куда позвал-то?

– Я… я сейчас, – бормочет Яков и запрыгивает в пролётку.

– Очухался, – уже беззлобно ворчит Меер и вдруг снова хмурится. – А ствол твой где? У девочек позабыл?

Его спутники дружно гогочут. Яков смущённо молчит, как будто он и вправду обязан ходить по городу с оружием и ждать, когда его позовут на дело.

– Ладно, держи! – Меер протягивает ему тяжёлый наган, а потом небрежно сплёвывает на тротуар. – Но шоб это у меня в последний раз.

Яков благодарно кивает. А пролётка уже мчит его к родной Молдаванке. Но молодой человек не смотрит по сторонам, занятый новым волнующим ощущением зажатого в руке боевого оружия. Не замечает, как в хвост пролётки пристраивается ещё одна, а за ней – запряжённая парой чубарых кляч телега.

Караван останавливается на Дальницкой улице возле длинного бревенчатого сарая, в котором нетрудно распознать склад. Одетый в чёрное пальто коренастый брюнет с жёсткими усиками и бульдожьим лицом командует налётчиками. Через мгновение все разбегаются в разные стороны, только Меер на ходу легонько подталкивает Якова в спину:

– Постоишь сегодня на шухере, шоб больше не опаздывал.

И молодой человек остаётся один на притихшей улице. Если бы не стук собственного сердца, Яков решил бы, что оглох.

Проходят томительные, полные бездумного, но тревожного ожидания минуты, и вдруг вдалеке раздаются чьи-то шаги. Из-за поворота показывается тёмная фигура в длиннополой одежде, останавливается и поднимает руку. Не иначе, как с пистолетом.

Яков неуклюже тянется рукой за пазуху, нащупывает холодную рукоять нагана и направляет ствол на прохожего. Тот, подобрав полы, даёт стрекача вдоль забора за угол. Яков с запозданием давит на изогнутый зуб спускового крючка.

Тишина разлетается на обломки разнообразных звуков. В ушах, пропадая и возвращаясь, звенит эхо выстрела. Вдоль по Дальницкой и окрестным улицам проносится волна заливистого собачьего лая. За спиной скрипит дверь. Из сарая выбегают налётчики. Последним вразвалочку выходит усатый, и Яков догадывается, что это и есть Япончик.

– Шо случилось, Яша? – озираясь, спрашивает Меер.

Яков пытается объяснить, что он просто растерялся с непривычки.

– Там человек стоял… А в руке у него…

– Яша, сделай уже шо-нибудь своим нервам. В прошлый раз ты тоже шмальнул, когда не просили, но хотя бы попал.

Яков так растерян, что не слышит хохота налётчиков. Ведь не было же никакого прошлого раза! Кто сошёл с ума – он один или все эти люди?

– Хватит ржать, жеребцы! – негромко, но жёстко объявляет Япончик. – Дайте наконец выспаться трудовому народу. Быстро грузим добро и уходим. А потом к девочкам на Запорожскую.

Вдруг его усики начинают подтягиваться к щекам, а бульдожье лицо кривится в ухмылке.

– Ты с нами, Яша? – спрашивает он, но не выдерживает и хрюкает, задыхаясь от смеха: – Или уже отстрелялся?

Хохот возобновляется с удвоенной силой. Якову уже не хочется ни к каким девочкам. Но и отказаться, не вызвав новых насмешек, тоже нельзя. Он отправляется вместе со всеми в бордель, а там…

Там его ждёт встреча с Глашей. С её доброй, почти материнской улыбкой, молочно-белой кожей и выдающимися формами, что начинают волноваться, словно море, при малейшем движении. Глядя на них, так легко забыть обо всех тайнах на свете…

Июнь 1929 г.

Сколько их потом ещё будет – городов, пистолетов, женщин. Ко всему можно привыкнуть, кроме этого загадочного и необъяснимого. Его можно только забыть. Но чем старательнее забываешь, тем больнее оказывается напоминание.

– …Он так тоскует здесь – по родным, друзьям. По Родине. – Старик, разволновавшись, мелко трясёт бородкой. – И тут вдруг вы. Это же подарок судьбы! Он целый день ходил под впечатлением. И очень сожалел, что не может вас проводить. Это был бы крайне рискованный шаг, и для него, и для вас. Сами понимаете, всё, что связано с именем Льва Давидовича, вызывает повышенный интерес со стороны…

Яков прерывает словоохотливого собеседника:

– Если его имя опасно произносить, какого же лешего вы кричите на всю набережную? – Пожалуй, он и сам говорит слишком громко. – Я прекрасно вас слышу, но не совсем понимаю, при чём здесь я? Повторяю ещё раз – не имею чести знать. Ни вас, ни вашего Льва Даниловича.

Профессор машинально поправляет: «Давидовича», но тут же догадывается, что ему морочат голову.

– Может, ещё скажете, что вы и в фон Мирбаха не стреляли?

Вопрос застаёт Якова врасплох. Ему хочется крикнуть, что это неправда. Но как можно что-то объяснить со сведёнными в судороге скулами и гудящей пустотой в голове?

Яков всё-таки умудряется расцепить зубы и выдохнуть, но перед глазами уже плывут круги, очертания набережной растекаются, а в ушах мучительным эхом отдаётся перезвон колоколов Донского монастыря возле Шаболовки: стрел-лял… стрел-лял… стрел-лял…

Июль 1918 г.

Отгремели за окном последние выстрелы короткого и безнадёжного левоэсеровского мятежа. Теперь в палату, откуда никакими сквозняками не выветрить тоскливый запах йодоформа, с улицы доносится задорный перезвон колоколов. Но Якову в нём слышится насмешка, терзающая куда сильнее, чем боль в простреленной ноге.

Он убеждает себя, что ранен именно в ногу, хотя у соседей по палате другое мнение. Но Яков не отвечает на незлобивые подначки. Он лежит на животе – потому что иначе никак – лежит молча, отвернув лицо к стене, и напряжённо ищет ответы. Оборачивается лишь тогда, когда в палату входит Варя. Яков сразу отличил её среди прочих сестёр милосердия. Хотя, казалось бы, и не за что. Высокая, нескладная, немного сутулая. Серое платье висит словно на вешалке. На здешнем пайке телеса не нагуляешь. Волосы коротко острижены, так что из-под платка и не разглядишь. Зато тёмные круги под глазами хорошо заметны. Но это только когда она в сторону смотрит. А когда на него, то Яков уже ничего, кроме самих глаз, не замечает. Ах, какие глаза! Угли, а не глаза. Чёрные, но горячие. Так вот посмотрит, и пойдёшь за ней хоть на край света.

Только далеко не уйдёшь. Даже если бы не болела нога. Внизу, в приёмном покое, и на обеих лестницах стоит караул. По улицам шастают туда-сюда патрули. Большевики ещё не успокоились, продолжают ловить мятежников. Так что лучше бы ей не смотреть. Лучше бы Якову не оборачиваться, а лежать себе спокойно и страдать от ран, как и положено сознательному революционному бойцу, стремящемуся как можно скорее вернуться в строй. Но он всё равно оборачивается, а она смотрит. И ненадолго становится легче. До тех пор, пока не стихнет перезвон и не побежит снова от палаты к палате встревоженный шёпот: «Всё ихнее цэка арестовали. Ага, и Спиридонову тоже – всех. Теперь ищут того, кто в германца стрелял. Как там его? Любкин? Лямкин?»

Яков не поправляет. Велика ли разница, как его назвали? Вот если бы можно было исправить главное!

Он действительно должен был убить Мирбаха. Сам разработал план акции, сам вызвался её выполнить. Так приятно было чувствовать себя героем революции, на равных общаться с самой Марией Спиридоновой – живой легендой партии левых эсеров. Но однажды время пламенных речей заканчивается, и приходит осознание того, что завтра ты действительно станешь легендой. Только вряд ли живой. И поневоле задумываешься: а почему именно ты?

Прежде Яков считал, что ему просто улыбнулась удача. Сначала ЦК рекомендовал мало кому знакомого парня в «чрезвычайку». А там его сразу назначили на важную должность. Ничего странного. В конце концов, Яков успел побыть начальником штаба Третьей Украинской армии. А что это была за армия и как она сражалась за революцию – кто станет разбираться? Потом сам Дзержинский поручил ему проверить безопасность германского посольства.

И только одно огорчало и тревожило Якова: всего за пару дней до покушения его вдруг отстранили от работы. Вслед за обидой появились подозрения. И бессонной ночью накануне акции они выстроились в строгую ровную шеренгу.

А что, если Дзержинскому известно о планах левых эсеров? Возможно, он сам каким-то образом и подбросил им идею покушения? И выбрал исполнителя, назначив Якова на такую удобную, как для заговорщиков, так и для слежки за ними, должность. А теперь, когда подготовка подошла к концу, Дзержинский не хочет, чтобы его имя было как-то связано с заговором.

Но тогда получается, что всё это – чекистская провокация! Утром в посольстве Якова будет ждать засада. И пострадает не только он, но и все лидеры левых эсеров. Нужно предупредить Спиридонову. Она поймёт и отменит акцию…

Коридоры Дома Советов на Моховой даже в этот ранний час походили на купейный вагон перед отправлением поезда. Вокруг суетились, шумели и толкались люди, только не с чемоданами в руках, а с папками и портфелями. А сама Спиридонова словно бы превратилась в проводника этого вагона. Все её только что видели, но никто не мог сказать, где она сейчас находится.

Вдруг среди общего шума Яков различил произнесённое кем-то слово «фотограф». Он резко остановился и едва сдержал заковыристое еврейское проклятие. Уходя, он ни слова не сказал своему соседу по номеру Коле Андрееву, вместе с которым должен «идти на Мирбаха».

Сейчас Андреев наверняка уже проснулся и увидел, что Яков куда-то пропал. А Коля – парень впечатлительный, как бы не натворил глупостей.

Через мгновение Яков уже прыгал через ступеньку по парадной лестнице бывшей гостиницы «Националь». Обратно он домчался вдвое быстрее, но Коли в номере не оказалось.

Яков побежал дальше, к Лубянке. Сердце стучало, как колёса паровоза, а воздух вырывался из груди, словно пар из котлов, когда он наконец добрался до приметного дома на углу Варсонофьевского переулка.

– Ну вот, а говорил, что сегодня уже не вернёшься! – улыбнулся знакомый часовой у входа.

Яков уже проскочил мимо, но какая-то странность в словах красноармейца заставила его остановиться.

– Погоди, Василь, а когда я тебе это говорил?

– Ишь ты, как заработался, – по-прежнему улыбаясь, ответил часовой. – Уже и не помнит ничего. Час назад это было.

Яков тяжело привалился к стене.

– Ты н-ничего не путаешь? Это т-точно был я?

– Ну вот, здрасьте вам! Ты ж в двух шагах от меня в автомобиль садился. С этим, как его, фотографом…

– С Андреевым?

– Во-во, с ним самым. Я и подумал, чегой-то ты вернулся, да ещё пешком?

И тут Яков вдруг вспомнил, как почти полгода назад, возле разграбленного склада на Дальницкой улице, выслушивал такие же небылицы о себе. О том, что в кого-то стрелял…

И он побежал дальше. На Арбат, к особняку немецкого посольства в Денежном переулке. Яков на ходу заскакивал в проходящие мимо трамваи, так же спрыгивал с них, один раз не удержавшись на ногах и до крови разодрав коленку, но даже не почувствовав боли.

Он уже падал от изнеможения, когда из-за угла выглянул двухэтажный посольский особняк, ограждённый чугунной решёткой. Рядом стоял знакомый чёрный «Паккард», но кроме водителя в машине никого не было.

Из окон особняка донёсся звук пистолетного выстрела. Затем ещё один, и ещё. Опоздал! Яков метнулся к ограде – так быстрее, чем через ворота. Он перекинул правую ногу за верхний край решётки, но тут в гостиной что-то гулко громыхнуло. Бомба!

Яков дёрнулся и зацепился брючиной за острый фигурный выступ. Развернувшись спиной к зданию, он начал высвобождать ногу, как вдруг что-то толкнуло его в правое бедро. Боль пришла секундой позже, тяжёлой волной пробежав по всей спине, от поясницы к лопаткам. Перед глазами расплылись красные круги. Яков, напрягая последние силы, перевалился через острые выступы ограды и упал на мостовую.

– Яшка, чего разлёгся? – услышал он голос Коли Андреева, и тут же чьи-то цепкие пальцы ухватились за его запястья. – Ходу!

Резкий рывок поднял Якова с мостовой. Стараясь не наступать на раненую ногу, он перенёс всю тяжесть на другую и тут же подвернул лодыжку. Андреев сообразил, что дело плохо, и поволок стонущего от боли друга по брусчатке к машине.

Дальнейшее проходило уже без его участия. Якова куда-то отвезли, зачем-то обрили наголо и переодели в грязную солдатскую гимнастёрку, потом попытались перевязать, и он потерял сознание. Очнулся уже здесь, в больнице на Большой Калужской. Вроде бы его привезла сюда на извозчике какая-то сестра милосердия. Яков, разумеется, не помнил её лица, но почему-то решил, что это была Варя.

И всё было бы не так уж и плохо, если бы не долетевшие с воли новости: на месте убийства германского посла найдены документы на имя Якова, и большевистский трибунал заочно приговорил его к высшей мере революционной защиты.

За больничными окнами постепенно темнеет. Вдоль коек медленно идёт Варя. Одному поправляет одеяло, другому слегка касается лба, проверяя, не началась ли лихорадка, третьему просто ободряюще улыбается. Поравнявшись с койкой Якова, девушка едва различимо шепчет: «Через полчаса приходите в сестринскую, только чтобы никто не видел», и всё так же неторопливо шествует дальше.

Яков поднимает голову и удивлённо смотрит Варе вслед. Ай да девочка! Кто ж мог знать, какие отчаянные черти водятся в тихом омуте её глаз? Вот только Якову сейчас не до того, чтобы с девками миловаться. Он и до уборной-то добрался с превеликим трудом.

Промаявшись ещё с четверть часа, он с кряхтением поднимается. В коридоре темно, но из-под двери сестринской пробивается слабый огонёк свечи. Яков оглядывается, не наблюдают ли за ним, и заходит внутрь. Варя стоит у стола в глубине комнаты. Но он не успевает ляпнуть какую-нибудь глупость, девушка первой прерывает молчание.

– Яков, вам опасно здесь оставаться, – взволнованно шепчет она. – Я слышала, завтра будут проверять документы у всех больных. Вот, – она показывает рукой на лежащий на столе свёрток, – надевайте это платье и идите за мной. Я вас выведу.

Яков секунду-другую растерянно хлопает глазами, но подчиняется, не задавая лишних вопросов. И так всё ясно. В больницу он поступил как красноармеец Георгий Белов. Если Варя знает его настоящее имя, значит, она знает всё. А если не выдала до сих пор, значит, и не собирается. Вслед за девушкой он выходит из комнаты и направляется в сторону парадной лестницы.

Одинокий фонарь горит на площадке между этажами. Огромная уродливая тень Якова медленно ползёт по стене. Она мало похожа на женскую. Скорее уж на монашескую, даже неумело повязанный платок больше напоминает куколь. Но это всё не важно. Вряд ли часовые что-то разглядят в полумраке. Главное – не хромать, держаться в тени и не раскрывать рта. Варя что-то отвечает на незамысловатую шутку пожилого усатого красноармейца, но таким тихим измученным голосом, что дядьке становится неловко отвлекать двух уставших сестёр милосердия. Та, что повыше, в косынке, так и вовсе едва на ногах стоит. Он с виноватой улыбкой отодвигается в сторону.

Яков и Варя идут по аллее к выходу из больничного сада. Там в будке сидит ещё один караульный. Девушка сама окликает его, спрашивая, можно ли будет вернуться после полуночи. Тот недовольно ворчит, ему не хочется лишний раз просыпаться. Однако всё-таки отпирает замок и пропускает женщин. За воротами Варя останавливается.

– Дальше вы пойдёте один, – с лёгким оттенком сожаления шепчет она. – Мне нужно ещё маму навестить. Прощайте, Яков. Храни вас Бог!

Якову многое хочется сказать девушке, но он лишь молча, почти по-братски целует её куда-то между щекой и верхней губой и не оборачиваясь уходит прочь.

Июнь 1929 г.

Кто-то из спешащих на борт пассажиров задевает Якова локтем. Тот вздрагивает и снова видит перед собой не милое личико Вари, а морщинистую, обеспокоенную физиономию профессора.

– Что с вами, Яков Григорьевич? Вам нехорошо?

Яков отрицательно качает головой, но тут же подхватывает невольно подсказанный предлог для прекращения разговора.

– Да, что-то нездоровится. Позвольте мне пройти.

Профессор отступает на шаг и уже из-за спины растерянно спрашивает:

– А как же книга?

Яков облегчённо вздыхает. Всё-таки это обычный эмигрант, не имеющий отношения к спецслужбам. Слишком уж легко считываются с его лица эмоции. Профессионал обязан контролировать свою мимику, а этот… Разве что он гениальный актёр, согласившийся сыграть такую нелепую роль. Что ж, Якову тоже не впервой лицедействовать.

– Что за книга? – деловито спрашивает торговец антиквариатом Якуб Султан-заде. – Если позднее семнадцатого века, то это не ко мне.

– Это совсем новая книга, – опять смущается старик и тянется рукой за пазуху. – Я должен передать её вам по просьбе…

– Хорошо, покажите, – перебивает Яков. Его совсем не радует перспектива снова услышать имя Троцкого.

– Вот, – профессор протягивает увесистый том в твёрдой белой обложке, покрытой блестящим составом.

Яков с любопытством рассматривает подарок. Да, книга необычная. В России такого делать не умеют. Однако название на русском языке: «Авантюристы Гражданской войны». Имя автора ничего Якову не говорит, но не в этом дело. Какой бы странной ни была книга, её главная особенность в том, что она передана Троцким.

– И что мне с ней делать? – с подозрением спрашивает Яков.

– Просто почитайте, – улыбается в ответ профессор. – Это очень интересно.

А Якову сейчас не до улыбок. Полученная от «врага революции» книга непременно заинтересует и кое-кого в Москве. Отношение к бывшему адъютанту Троцкого и без того настороженное. Нельзя рисковать из-за какой-то книжонки.

Но, с другой стороны, от неё прямо-таки веет тайной. Это трудно объяснить, но то ли книга, то ли сам старик как-то связаны с другими загадочными событиями его жизни. Ради разгадки тайны стоит пойти на риск. Опасно? Да, смертельно. Но разве Яков когда-нибудь боялся смерти? Нет, только смерти случайной, по недоразумению, как могло произойти тогда, в Киеве.

Июнь 1919 г.

Яков медленно, шаркая ногами, поднимается по парадной лестнице бывшего Института благородных девиц. Ему не хочется подниматься. Страшно не хочется. В городе ходят слухи, что подвалы этого здания доверху залиты кровью. Обыватели, конечно, преувеличивают, но ЧК есть ЧК.

Однако выбора у Якова нет – с гноящейся раной на плече, кое-как перевязанной старым рушником, далеко не убежишь. Да и обложили его теперь с двух сторон – и большевики, и братья-эсеры.

Ужасно нелепо всё получилось.

С приходом красных оставаться в городе стало опасно. Чекисты уже арестовали нескольких левых эсеров, и хотя никто из них не знал настоящего имени Якова – для всех он был Григорием Вишневским, – лучше не рисковать и перебраться в Одессу.

И надо ж было ему проговориться о своих планах Лиде Сорокиной! Яков надеялся, что симпатичная девушка согласится уехать с ним. Даже собираясь на тайную эсеровскую сходку в лесу возле дачного посёлка Святошино – всё ещё надеялся. Хотя бы на романтичное прощание.

А вышло – романтичней некуда. Хорошо ещё, что эти робеспьеры решили зачитать приговор предателю и провокатору Григорию Вишневскому. Он успел прийти в себя, сбить оратора с ног и скрыться в кустах. Семь пущенных вдогонку пуль просвистели мимо, а восьмая вроде бы и не больно цапнула за плечо.

Яков неделю скрывался на чердаке заброшенной дачи, не решаясь вернуться в город. А когда всё-таки решился, услышал в трамвае много интересного: на днях эсеры средь бела дня прямо на Крещатике застрелили провокатора по кличке Живой и раструбили об этом по всему Киеву. Правда, ещё через два дня они снова хвастались, что убили его бомбой, бросив её в госпитальную палату. То ли в первый раз обознались, то ли и впрямь живучий оказался, падлюка, добивать пришлось.

Яков слушал эти разговоры да посмеивался. Кличку Живой он взял себе ещё весной, после того как попал под Кременчугом в лапы петлюровцев, лишился передних зубов и лишь чудом не расстался с жизнью. Обмишурились вы, товарищи эсеры, кого-то другого подорвали. Но, выходит, его и в самом деле считают провокатором.

А тут ещё одна неприятность – начала гноиться рана на плече. Нужно срочно показаться врачу, но любой эскулап, ещё практикующий в городе, сразу же сообщит в ЧК о пациенте с огнестрельной раной. Так зачем же тянуть?

Яков собирается с силами и заходит в приёмную. Громко называет дежурному свою фамилию. Почему-то она не производит особого впечатления на этого недоучившегося студента. Он со вздохом поднимается со стула, бурчит себе под нос: «Посидите немного, я доложу» и заходит в кабинет начальника Киевской ЧК.

Проходит пять минут тоскливого ожидания, и тот же очкарик приглашает Якова войти. И вот он стоит перед большим письменным столом, с дальнего конца которого на него смотрят серые и холодные, как вода в Рижском заливе, глаза товарища Лациса.

– Что вы о себе возомнили, молодой человек?! – неожиданно гудит латыш сквозь густую лопатоподобную бороду. – Или вы считаете, что мы обязаны вас разыскивать по всему Киеву и окрестностям?

Откровенно говоря, Яков именно так и считает. Но на всякий случай помалкивает, пока не выяснится, к чему клонит Лацис. А тот продолжает горячиться.

– Революция простила вам прежние прегрешения не для того, чтобы вы праздно болтались по городу. – Он бросает колючий взгляд на проступающую под рубахой Якова повязку. – И подставлялись под бандитские пули. Нашли время! Деникин рвётся к Харькову. Положение крайне серьёзное, у нас не хватает опытных командиров, а вы…

Мартын Янович густо вздыхает, проводит пятернёй по бороде и говорит уже спокойнее:

– Значит, так: ознакомьтесь с постановлением Ревтрибунала об амнистии, распишитесь внизу и марш в канцелярию за пропуском и мандатом. Приедете в Харьков, а там товарищ Антонов решит, как вас дальше использовать.

Яков в изумлении смотрит на гербовый бланк.

Конечно, странная речь Лациса немного подготовила его к неожиданностям, но всё же не настолько. Казалось бы, нужно радоваться: в Москве пересмотрели его дело, ознакомились с признательными показаниями, учли явку с повинной и решили амнистировать. Вот только никаких показаний он не писал и с повинной пришёл только сейчас, а не четырнадцатого апреля, как указано в документах. Тут какая-то путаница…

Или не путаница. Может быть, это опять оно? Необъяснимое. Ему снова приписали поступки, которых он не совершал, видели там, где его не было. Или был, но не он? Кто-то похожий, назвавшийся его именем. И этот кто-то вместо него стрелял в Москве в Мирбаха. И в Одессе бандитствовал с Мишкой Япончиком. Получается, он следует за Яковом по разным городам и везде выдаёт себя за него. Но какой в этом смысл?

– Да подписывайте уже! – не выдерживает у него за спиной Лацис. – У меня и без вас дел по горло. И загляните по дороге в лазарет. Не нравится мне ваше плечо…

И Яков подписывает. А что ему остаётся делать? Отказаться и героически встать к стенке, так и не выяснив, что за чертовщина с ним творится?

Июнь 1929 г.

Нетерпеливый пароходный гудок уже второй раз прокатывался по набережной, а Яков всё стоит у трапа и рассеянно вертит в руках странную книгу. Профессору надоедает ждать ответа, и он легонько, по-интеллигентски подталкивает молодого человека в спину:

– Да идите уже, Яков Григорьевич, а то опоздаете. Забирайте книгу и идите!

– Да-да… что?.. ах да, – бормочет себе под нос Яков и, не попрощавшись, поднимается по трапу.

Воспоминания не отпускают его, но Яков больше не позволяет себе окунаться в них с головой. И по грудь достаточно, чтобы всё внутри похолодело и сжалось.

Он заходит в свою каюту, отпихивает ногой в сторону чемодан и садится в кресло возле иллюминатора. За стеклом суетливо проносятся чайки. Словно воспоминания…

Видимо, в это мгновение, признав то, чего не было, он и переступил черту между слухами и реальностью. С тех пор всё так перемешалось, что он и сам порой переставал понимать, где правда, а где вымысел. Вполне адекватные и достойные доверия люди в одно и то же время видели его в разных местах – в Германии и в Персии, в Забайкалье и в Крыму. А ещё в Москве, где он напряжённо, по ускоренной программе учился в Академии генерального штаба, а ночи напролёт кутил в компании поэтов-имажинистов.

Якову приписывали и звериную жестокость в пыточных подвалах ЧК, и дерзкие, тщательно спланированные покушения. На кого он только – если верить слухам – не покушался! На фельдмаршала Эйхгорна и адмирала Колчака, на гетмана Скоропадского и чуть ли не самого далай-ламу. А какими удивительными талантами он, оказывается, обладал! Временами Яков и сам готов был поверить, что читал кому-то по памяти стихи на фарси и спорил о стоимости бриллиантов с лучшими ювелирами Европы.

А потом накатывало отчаяние, желание раз и навсегда покончить со всеми загадками. И тогда… Пожалуй, слухи о его пьяных загулах были ближе всего к истине. Через несколько дней, протрезвев, он брался за изучение эзотерических книг, начиная от мадам Блаватской и заканчивая Абулафией и другими средневековыми каббалистами. Но и там не находил ответа.

Порой, чтобы хоть ненадолго избавиться от разъедающих душу сомнений, Яков разыгрывал из себя того маньяка-убийцу, каким нарекла его молва. Размахивать маузером перед носом окаменевшего от страха обывателя и в самом деле оказалось весело. Особенно забавно пугался при этом тщедушный и впечатлительный Оська Мандельштам.

А вот Серёге Есенину, наоборот, даже нравилось в подпитии заглядывать в чёрный глаз револьверного ствола. Вероятно, его тоже что-то грызло изнутри. Однажды, когда они вместе в «Кафе поэтов» заедали водку кремовыми пирожными, Есенин начал рассказывать о своих внутренних чудовищах, но Яков слушал невнимательно, а потом и вовсе оборвал на полуслове.

– Нет, это ты меня послушай, – заплетающимся языком сказал он, положив руку на плечо поэта. – Все твои переживания – чепуха на постном масле. Ты и представить себе не можешь, что такое настоящий рок, предопределение. Когда кажется, что всё уже решили за тебя. Кто-то там, – он показал на хрустальную люстру над головой, – или там, – смачно плюнул себе под ноги. – И как бы ты ни дёргался, всё выходит так, как они решили. Даже если пальцем не пошевелил – всё равно оказывается, что ты это уже сделал. Или какой-то другой человек. Чёрный. Помнишь, как у Пушкина: «Мне не даёт покоя мой чёрный человек»?

Есенин лишь что-то промычал в ответ, давно потеряв нить разговора.

– Вот смотри, – Яков порылся в карманах и достал какой-то смятый бланк. – Сидит вон за тем столиком человек, видный литератор. Как Оська его называл? А, неважно! Сидит он себе, пьёт, разговаривает, строит планы на завтра. А кто-то там, в небесной канцелярии уже пишет на таком вот ордере… – Он достал из того же кармана химический карандаш и крупно вывел поперёк листа, проговаривая вслух: – Рас-стре-лять! Вот так! И ставит печать. И всё – нет человека. Понимаешь, Серёга?

Молчание. Голова Есенина начала клониться набок.

– Вот и мой ордер уже подписан, понимаешь?

Серёга уже ничего не хотел понимать. Но вдруг Оська, угрюмо пялившийся на последнее пирожное, вскочил, оббежал стол и выхватил бланк из-под руки Якова.

– Это омерзительно! – кричал он, разрывая листок на мелкие части. – Это чудовищно. Это…

Тут Серёга всё-таки проснулся, схватил Оську за плечи и тряхнул как следует. А потом улыбнулся. Он так умел улыбаться, что все обиды забывались мгновенно. И Оська остыл, но обратно за стол не сел, ушёл не попрощавшись.

Конечно же, и эта история потом обросла слухами. Ну и ладно – не в первый раз и не в последний. А Есенин… Эх, Серёга! Если бы Якова тогда не откомандировали в Монголию – вот уж где был, там был, – может, ничего с Есениным не случилось. Посидели бы, выпили, поговорили. Глядишь, и отпустило бы. Но Есенин уехал в Питер один и там…

Разумеется, и в его смерти потом обвинили Якова. Но на эту чушь и вовсе не стоило бы обращать внимания, если бы… Если бы не предсмертные стихи, которые Яков прочитал в жутко, почти на год запоздавшей в Ургу «Красной газете»:

До свиданья, друг мой, до свиданья…

В своей жизни Яков не раз получал страшные, чудовищно неправдоподобные известия и, казалось, должен был уже ко всему привыкнуть. Но наткнуться на свои собственные стихи, написанные лет пять назад, когда его самого впервые посетила мысль о самоубийстве, – стихи, никогда и никому таки не показанные, – нет, это было слишком даже для него. Вот тогда-то и случился с ним дикий запой, в результате которого ОГПУ пришлось срочно отзывать Якова из Монголии. И ещё долго не поручать каких-либо серьёзных дел…

В дверь каюты негромко, но настойчиво стучат. Яков встаёт с кресла, кладёт на стол так и не пролистанную книгу – на всякий случай, форзацем вниз – и идёт открывать.

Молодой помощник капитана, с несколько встревоженным выражением на румяном лице, прямо с порога заявляет:

– Капитан приносит вам свои извинения, господин Султан-заде, но вам необходимо срочно выйти на палубу.

– Что-то случилось?

– Вы только не волнуйтесь, – извиняющимся, но в то же время требовательным тоном отвечает помощник. – Скорее всего, это ложная тревога. Но мы обязаны обеспечить безопасность пассажиров.

– Да в чём дело-то? – не выдерживает его дипломатии Яков.

Румяный помощник вздыхает и заученно, вероятно, в двадцатый раз, повторяет:

– В полицию поступило сообщение о бомбе, заложенной террористами в трюм нашего корабля. Пока идёт проверка, пассажирам рекомендовано погулять по набережной.

– Надо же, террористы! – усмехается Яков. – Никогда не видел живых террористов.

От этой незамысловатой шутки настроение улучшается, и он послушно высаживается обратно на берег. Находит в каких-то ста шагах от трапа вполне приличную кальянную и неплохо проводит там время, лениво наблюдая за суетой на пароходе.

Когда он вернулся в каюту, книги на столе не было.

Октябрь 1929 г.

И вот теперь она появилась.

Это Яков знает уже наверняка. Он проносится через прихожую и коридоры, отбрасывает в сторону кальян, халаты, буддийские побрякушки и прочие ненужные вещи, преграждающие дорогу к мехельскому книжному шкафу. Вот она, стоит на самом видном месте.

Яков протягивает чуть дрожащую – от усталости, конечно же, – руку и снимает книгу с полки. Да, всё та же блестящая обложка, та же расплывчатая фотография, то же дурацкое название.

Нужно срочно сжечь её. Пусть это ничего не исправит, но зачем оставлять главную улику? А потом бежать отсюда. Но куда? К тому, кто ещё ничего не знает. Может, к Лизе Горской? Нет, она узнает одной из первых. И об их романе в ОГПУ наверняка известно. Лучше он ей потом позвонит из безопасного места. Или попросит позвонить кого-то постороннего.

Ладно, это всё по дороге можно обдумать. Главное – выскочить из дома незаметно. Но сначала сжечь книгу.

Вот так просто взять и сжечь? И даже не посмотреть, что там внутри? Яков раскрывает книгу, бегло листает, пропуская по десятку страниц за раз, пока не натыкается на фамилию Мирбах. И на той же строчке находит свою. Дальше просматривает уже медленней, механически отмечая знакомые имена: Георгий Белов, Григорий Вишневский, Лида Сорокина, Мартын Лацис.

Вот оно, значит, как! Вся его жизнь аккуратно вписана в несколько страничек. Ну, может быть, не совсем его, а та, которую Яков признал подлинной, расписавшись в постановлении об амнистии. Но неужели действительно вся? И даже… Он не успевает додумать эту мысль – фамилия Троцкий сама бросается в глаза, как будто написанная крупней остального текста. И рядом со Львом Давидовичем скромно пристроилось слово «книга».

Яков ошеломлённо трясёт головой. Такого просто не может быть! В книге написано, что эту же самую книгу, передадут ему, Якову. Бред! Мистика! Чертовщина! Но разве мало было чертовщины в его жизни?

Яков целую минуту стоит неподвижно, а затем присаживается на край дивана. Будь что будет, но он это дочитает. Чтобы узнать, что именно будет.

Стрелка больших напольных часов методично стряхивает с циферблата секунды. Перевернув очередную страницу, Яков находит фамилию Радек, а чуть дальше упоминается и Лиза Горская:

«Горская, которой несколько месяцев назад было рекомендовано вступить в интимную близость с Блюмкиным, уговорила любовника спрятаться в её квартире до утра, а затем сообщила о нём коллегам из ОГПУ».

Ах даже так? Ну и стерва же ты, Лизонька!

Значит, с ней встречаться нельзя. Хотя что значит «нельзя»? Если об этом уже написано, значит, он так или иначе попадёт в квартиру Горской. А там его будут ждать с распростёртыми объятиями.

И чем же, интересно, всё кончится?

«По одной версии Блюмкин перед казнью воскликнул: „Да здравствует товарищ Троцкий!“ По другой – запел: „Вставай, проклятьем заклеймённый!“»

Яков криво усмехается. Красиво, но глупо. Потом перечитывает ещё раз. Ага, значит, всё-таки «по одной версии – по другой версии». Хоть в чём-то право выбора – с какими словами умирать – за ним сохранили. А может быть, не только в этом? Раз уж невозможно помешать тому, что написано в книге, почему бы не попытаться изменить то, что в ней написано? Зачеркнуть? А поможет ли? Ведь не зря говорится: не вырубишь топором. А что если дописать – «по третьей версии»? Что он, в конце-то концов, теряет? И коль пошла такая пьянка, приписать нужно что-нибудь гордое и героическое.

Яков подходит к письменному столу и достаёт из чернильницы перо, затем склоняется к книге и старательно, каллиграфическим почерком, как учили в одесской Талмуд-Торе, пишет на свободном месте:

«Согласно ещё одной версии, расстрел Блюмкина был инсценирован ОГПУ, а сам он с секретным заданием отправился на Дальний Восток, откуда перебрался в Германию, выдавая себя за немецкого аристократа…»

Генриха? Или Отто? А если ещё вычурней – Макса Отто? И обязательно добавить «фон» для пущего аристократизма.

«…Макса Отто фон…»

Чёрт, какую бы фамилию посмешнее придумать?

Яков распрямляет спину и долго смотрит в окно, рассеянно насвистывая мелодию неизвестно где и когда прицепившейся к нему песни: «Ду трахтнет ас ди регес штелс цу оп…»[1].

Татьяна Белоусова

Царская корона для королевы

Основано на реальных событиях реальной истории XX века

13 октября 20** года

Модная писательница Дарья Зимина не для того знала английский в совершенстве и эмигрировала из России, чтобы лондонский издатель звонил ей рано утром, когда она едва легла спать, и заявлял, что они расторгают контракт. Без объяснения причин.

Дарья Зимина никогда не поверила бы, что в Англии есть цензура. Не иначе, это происки вездесущей царской «охранки», преследующей неугодных и в двадцать первом веке, как во времена опричнины.

Дарья Зимина знала себе цену и знала силу своего слова. Едва приведя себя в порядок, она поспешила в офис издательства, дабы разобраться на месте.

* * *

В Лондоне не было туманов уже лет сто, но в это утро едва можно было разглядеть что-то за окном кеба. Туман был холодный, белёсый и вязкий, как кисель. Глядя на этот туман из окошка автомобиля, Дарья вспоминала вчерашнюю ночь и вечеринку. Ей уже не двадцать лет, ей следует меньше пить.

Кеб остановился по указанному адресу, и писательница вышла на тротуар.

Адрес был правильный. Старинный особняк всё так же стоял на месте, всё те же были ступени и ставни на окнах, те же дома по соседству. Но не было вывески.

Дарья поднялась по ступенькам, стряхивая с ног лоскуты тумана, и открыла дверь. Внутри не было ничего. В окна просачивался туман.

Старое издательство, находящееся в этом здании больше тридцати лет, вдруг съехало? Ничто этого не предвещало.

– Эй! – крикнула Зимина. – Есть кто?

Из соседней комнаты вышел человек с кипой бумаг. Вид у него был слегка растрёпанный, но в то же время стильный. Зимина заподозрила в нём коллегу.

– Простите, вы не знаете, куда съехали «Рейли и партнёры»?

– Не знаю, – тот смотрел на неё как на идиотку. – Теперь здесь будет звонить колокол. Хотите тоже позвонить?

Где-то далеко за стенами особняка, за туманом, послышался колокольный звон. Зимина не помнила, чтобы раньше над Лондоном слышались колокола. Этот звук неприятно напомнил ей о злосчастной родине.

– Нет, не хочу, – своих коллег, даже близких по взглядам, Дарья недолюбливала.

Модная писательница решительно вышла в туман. Возмутительно! Они не имеют права так с ней шутить!

* * *

Дарья постояла немного на тротуаре в ожидании хоть какой-нибудь машины, но из тумана не появилось ничего, даже звука. Колокол тоже больше не звонил.

Она зашагала по тротуару, всё ещё кипя от негодования.

Что могло случиться? Издатели узнали про её «источник»? Но едва ли это повод спешно бросать свой офис…

Дарья Зимина не сомневалась в своём таланте, ей не нужны подсказки, она почти не употребляет стимуляторы. И она никогда не опускалась до плагиата.

Это не было плагиатом!

Полгода назад Зимина, наконец, купила в пригороде Лондона небольшой особняк. Сдержанный и строгий, как сама Англия. И столь же холодный. Рабочим было велено почистить камин. Рабочие нашли в камине странный свёрток: в карту Российской империи, отпечатанную в 1917 году, была завёрнута рукопись. Пачка жёлтых, хрупких листов, испещрённых каллиграфическим почерком. По-русски.

Дарья прочитала рукопись и сочла её весьма заурядной фантазией. Даже гнусной клеветой. Ей бы и в голову не пришло присваивать себе такую посредственность! Просто захотелось заочно поспорить с неизвестной авторшей. А в том, что рукопись принадлежала перу женщины, притом явно недалёкого ума, Дарья не сомневалась.

Через полгода её новая книга была готова. Издатель подписал с ней контракт. А теперь исчез.

И откуда взялся этот гнусный туман?!

* * *

Туман, словно вата, скрывал не только образы города, но и его звуки.

Дарья не знала, как поступить дальше, что делать с книгой? Хотя аванс ей заплатили, значит, рано или поздно издатель сам её найдёт. Выйдет из тумана, да.

В памяти закрутилось «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…».

Нужно поймать машину. Или хотя бы найти метро. Но ничего не было видно.

В кармане у Дарьи тихо звякнула мелочь, это был единственный звук в окружающем пространстве. Странно, ведь она обычно не пользуется мелочью. Откуда у неё монеты? Она на ходу опустила руку в карман и нашла там один жёлтый кругляш. Золотой английский соверен, год 1917.

Звон не прекратился, теперь он слышался откуда-то из-за белёсой завесы. И становился всё громче.

Судорожно сжимая старую монету, Зимина пыталась хоть что-то разглядеть вокруг. Откуда у неё эта монета? Откуда этот туман? Откуда этот звон?

Из тумана кто-то показался. Целая процессия шагала по проезжей части. Дарья невольно отпрянула к противоположному краю тротуара.

Из тумана проступали очертания каких-то огромных, в человеческий рост, шарнирных кукол. Они брели неуклюже, подёргивая конечностями, как марионетки. Приглядевшись чуть внимательнее, Дарья на самом деле заметила тонкие золотистые нити, привязанные к рукам и ногам кукол. Другие концы «верёвочек» уходили куда-то вверх, в непроницаемый туман.

Процессию сопровождал звон монет.

* * *

– Что за чертовщина сегодня происходит?! – Дарья Зимина сделала ещё один шаг назад и почувствовала, что падает.

Но упасть ей не дали.

– Мисс Зимина? – Сильные мужские руки подхватили её и помогли удержаться на ногах.

Дарья обернулась и увидела весьма презентабельного джентльмена средних лет. Он был ей незнаком, но опасений не вызывал.

– Ох, простите, – нервно хихикнула она. – Вы не знаете, что это за безумие?

Кукольный марш уже почти скрылся из виду. Звон монет затих.

– Так, работа, – джентльмен лишь равнодушно махнул рукой. – А вы как, уже поздравили японского императора?

Дарья опять растерялась и отпрянула от него.

– Какого ещё императора? Кто вы?

Тот примирительно поднял руки.

– Прошу прощения! Я по поводу вашей работы.

– Так вы от «Рейли»! – обрадовалась Зимина. – Почему они съехали оттуда?

– Они сменили штаб-квартиру, – уклончиво ответил он. – Может быть, присядем?

За его спиной оказалось маленькое летнее кафе. Дарья удивилась, как она раньше не заметила столики.

– Прошу, макароны по-флотски, – крикнул мужчина в сторону кухни, подводя писательницу к столику.

– Вообще-то я не голодна, – кокетливо качнула головой писательница.

Джентльмен благодушно улыбнулся.

– Позвольте представиться, я Азиф. Мистер Эвно Азиф. Как я вижу, вы уже получили аванс?

– А… да, – она быстро кивнула и только тогда заметила, что всё ещё сжимает в кулаке золотую монету. Рука немедленно разжалась, и золотой кругляш упал на стол. – Прошу прощения, сегодня такой странный день…

– Вам совершенно не за что передо мной извиняться! – горячо заверил мистер Азиф. – Вам вообще не за что извиняться, вы молодец. Я работаю со многими писателями. И хочу заявить, что ваша книга заслуживает королевской награды.

– О, я польщена! Должна признать, это моя первая работа в таком жанре. Вообще-то мне не свойственно подобное фантазёрство, просто иногда хочется изменить мир к лучшему – хотя бы в своём воображении.

– И вы замечательно потрудились! – Азиф хлопнул в ладоши. – Королева вами очень довольна.

Официант беззвучно поставил на столик тарелку макарон вперемешку с фаршем. Дарья и не думала, что в Лондоне такое готовят.

– Королева? – Она восторженно прижала руки к груди. – У вас есть связи в правительстве Её Величества?

– Можно и так сказать…

Такого успеха Зимина не ожидала. Она смущённо опустила взгляд в тарелку и тут же замерла. Между макаронин и кусочков фарша отчётливо виднелись белые – просто снежно-белые! – черви. Они живо шевелились, исходящий от блюда пар, казалось, не причинял им никакого вреда.

– Вы только посмотрите, что нам по… – возмущённо вскинулась Зимина и резко осеклась. А ещё через мгновение едва не заорала в голос.

Напротив неё за столиком был уже не мистер Азиф. На его месте сидела какая-то девица в очень старомодном платье. Лицо её было бледным и словно неживым.

От последней мысли Дарья сама похолодела. Ей показалось, что туман вокруг стал ещё гуще.

– Вы меня не узнаёте? – вопросила девица дрожащим голосом, словно вот-вот расплачется. – Я Анечка, фрейлина императрицы.

– Где Азиф? – зачем-то спросила Зимина, гневно сжимая кулаки. Когда она доберётся до того, кто устроил ей этот дурацкий спектакль… Она просто не знала, что с ним сделает!

– Я Анечка, – плаксиво повторила бледная девица. – Почему вы не поверили моему письму?

* * *

Анна Меркулова, служанка при императрице Марии Фёдоровне, матери правившего в России конца XIX – начала XX веков царя Николая II. Это от имени Анны была написана найденная в камине рукопись. Строго говоря, то был всего лишь десятистраничный рассказ, похожий на дневниковую запись, о том, как в России в 1917 году произошло два переворота подряд. И якобы произошли они при активном участии британской разведки. После чего, по словам весьма дурно владеющей словом авторши, империя потеряла значительную часть своих территорий и погрузилась в Гражданскую войну…

Дарье тогда такая версия показалась безвкусным истерическим бредом, не стоящим особого внимания. Но в то же время ей захотелось заочно поспорить, описать своё представление о демократическом развитии России. Более реальное, чем мифические козни английских шпионов!

– Почему вы мне не верите? – Она пыталась схватить Дарью за руки, пальцы у неё были холодные. – Они предали, предали, предали! 24 ноября 1918 года на севастопольском рейде появились британские боевые корабли. Но спасти они собирались не всех, только тех, кто был под надзором комиссара Задорожного. О, какая это была страшная осень! Моя императрица отказалась ночью тайком бежать из своей бывшей империи! Она потребовала, чтобы были спасены и её друзья, знакомые и слуги. О, «союзники» согласились, только почему-то заставили её ждать ещё почти полгода!

– Какая императрица, какой комиссар, что вы несёте?! – Дарья отдёрнула руки и отпрянула от стола.

Черви в тарелке всё ещё шевелились, а девица не умолкала:

– Мария Фёдоровна прибыла в Лондон 8 мая 1919 года. О, её очень тепло приняли её сестра, королева Анна, и племянник, король Георг V. О, английский монарх щедро одаривал тётушку своим королевским вниманием! Только он и словом не обмолвился о том, что именно его отказ предоставить убежище погубил жизни детей и внуков Марии Фёдоровны. Да и забота его была не бескорыстна, нет, как и весь план сокрушения Российской империи…

Зимина почувствовала тошноту от червей и бреда и решительно вскочила из-за стола.

– Кто ты такая? – сипло выкрикнула она. Язык почему-то не слушался, в горло словно насыпали песка.

– Я – Анечка! – И тоже поднялась со стула. – Знаете, что им было нужно?! Шкатулка с драгоценностями моей императрицы, одна из лучших в мире коллекция бесценных украшений! Они знали, что Мария Фёдоровна смогла вывезти их из России. Будто им другого было мало… До своей смерти, 13 октября 1928 года, Мария Фёдоровна прожила в Копенгагене. Сразу после её смерти в Данию отправился посланник из Лондона, Барк – последний министр финансов нашей империи. Он смог уговорить дочерей императрицы передать шкатулку ему на хранение в Британии. О, они умеют уговаривать!..

– Какой Ба…

– Часть этих драгоценностей «хранится» там до сих пор. – Голос Анны тоже стал хриплым. – В дни больших праздников их можно видеть на членах британской королевской семьи: овальная бриллиантовая брошь с бриллиантовой застёжкой, принадлежащая ныне принцессе Кентской; бриллиантовая тиара v-образной формы с уникальным сапфиром в центре, принадлежащая Елизавете II; и ещё несколько десятков ценностей.

– Бред, бред, бред, – в душе Дарьи боролись два чувства – страх и злость.

– Это не бред, это правда! – Истеричная девица обошла стол и попыталась снова её схватить. – Драгоценности, флот, куклы, золото, измена, листовки, война, море, земля, ложь, агенты, бомбы, сделки, слова, слова, слова…

– Хватит! – Дарья схватилась за голову и опрометью бросилась в туман.

* * *

Она не видела, куда бежала. Только слышала, как кто-то идёт за ней. Она бежит, а кто-то идёт – и всё равно не отстаёт, как в дурном кино или сне.

Ноги начали вязнуть в какой-то багровой грязи, словно она забрела на болото. А следом кто-то шёл, шёл, шёл…

Неожиданно к мерным шагам добавилось журчание воды. Мостовая под ногами стала чище, и Дарья разглядела, что бежит вдоль какого-то канала. Неужели она оказалась у реки?

С другой стороны от неё из тумана проступила стена, серая, влажная, с непроницаемыми тёмными окнами.

Расстояние между стеной и водой постепенно сужалось. Если бы кто-то вышел Дарье навстречу, они едва ли смогли бы разойтись. Но кто-то шёл следом.

Тротуар всё сужался и, наконец, полностью ушёл в стену. Или растворился в воде и тумане?

Дарья остановилась. Сердце её бешено колотилось, а мысли, напротив, едва шевелились. В Лондоне ведь нет таких каналов! Это больше похоже на Венецию. Но как она оказалась в Венеции?

И кто идёт за ней?

Дарья прислонилась к стене и обернулась.

Из тумана вышла молодая женщина, но это была уже не Анна. Светлокожая, темноволосая, довольно красивая, одетая в пышное платье с чёрными и золотыми кринолинами. За подол цеплялись клочки тумана. Голову женщины украшала корона: венец с чередующимися четырьмя крестами и четырьмя геральдическими лилиями, выше которых от крестов шли четыре полудуги. Венчал корону шар с крестом. Внутри – бархатная шапка с горностаевой опушкой.

Дарья сама не поняла, почему так пристально рассматривала эту корону. В такой обстановке вроде бы не до мелочей…

По мере того как женщина приближалась, её чёрные волосы белели, а молодая кожа стягивалась и желтела. Совсем близко к Дарье подошла старуха с растрёпанными седыми прядями. Только осанка её осталась прежней.

– Вы отлично выполнили работу, – старуха в короне улыбнулась, показав белые клыки. – Я очень довольна вами. – И с силой ударила Зимину в грудь.

Где-то поблизости опять звякнули монеты.

Дарья повалилась в воду, отстранённо подумав, точнее, вспомнив, что она не умеет плавать.

Речную гладь покрывал плотный туман.

13 октября 20** года

Дарью Зимину разбудил телефонный звонок. Едва проснувшись, первое, что она почувствовала, – это ноющая боль во всём теле. Шея и спина затекли неимоверно! И как её угораздило заснуть в кресле?

Огонь в камине давно погас, за окнами светило солнце… Мобильный надрывался.

Морщась, Дарья взглянула на дисплей: было 10:15 часов утра, 13 октября…

Звонили из издательства.

– Алло, – ответила она, едва шевеля языком.

– Мисс Зимина? С вами всё в порядке?

– Да… Мистер Рейли?

Что за безумный сон ей приснился?!

– Да, да, это я. Сегодня у вас пресс-конференция, вы помните?

– Да… – вяло повторила она. – Вы не поменяли штаб-квартиру? То есть офис?

– Что? Офис? – Редактор, кажется, растерялся. – Нет, с чего вы взяли? Вы точно в порядке? Вы… кхм… что-то отмечали вчера?

– Нет! – От злости она немного взбодрилась. – Я не пила. Я скоро буду.

Модная писательница Дарья Зимина отложила телефон и со стоном встала из кресла. За окном стоял чудесный осенний день. Никакого тумана не было.

Сергей Беляков

Ау

– Ма-а-а-ааанька-а-а-а-аа!!!

Истошный вопль Караваева заметался эхом в каре бараков, понёсся в сторону леса и застрял в чаще. Шпагин вздрогнул от неожиданности, едва не выронив оловянную тарелку с кашей.

Во дворе пусто. Солнце натруженно катилось за горизонт, напоследок проталкивая толстый ломоть густо окрашенного жёлтой цветочной пыльцой воздуха сквозь зазор между стенами соседних бараков.

Старшина Караваев опять потерял из виду любимицу, корову Маньку, и в который уже раз исходил страхом, опасаясь, что строптивая тварь забежит в лес и угодит на зуб волкам или подорвётся на мине, которых в окружающей Фалькенхаген чащобе было куда больше, чем пацанов-снайперов в Треплине. Манька снабжала команду молоком, что было самое то – старшина не баловал их разнообразием рациона. Для «повышения надоя», как выражался старшина, он выгонял Маньку пастись за ворота форта, время от времени контролируя скотину трофейным цейссовским биноклем. Корову было видно и без оптики, но старшина любил пофасонить.

Лес наполнял воздух влагой и запахом хвои. Исполинские размеры елей подавляли, и таинственность древнего леса будила в Шпагине память о том детском трепете, который он испытывал, когда зачитывался сказками братьев Гримм. Во тьме чащобы наверняка водились драконы и принцессы, карлики и великаны, духи, маги…

Шпагин ткнул ложкой в ненавистный комок перловки. Перед глазами замаячила хрустящая белая скатерть, столовое серебро, сервизные тарелки, супница размером с три футбольных мяча, потом сам суп, с унтер-офицерскими медалями жира, как говаривал классик, а главное… Зузанна, проказница-служанка, с бёдрами таких форм, что Афродита изошла бы желчью, увидев их. Зузанна щедро подливала наваристый суп лейтенанту-химику, стреляя волглыми карими очами, и мягко улыбалась, когда он, словно невзначай, дотрагивался до её горячего бедра.

Лейтенант помотал головой и поставил тарелку на скамью, рядом с раскрытым научным журналом. Порыв ветра перелистал несколько страниц. Шпагин автоматически поймал взглядом название статьи на английском – «Валентность хлора в соединениях с другими галогенами. VII. Нестабильные соединения азота, фтора и хлора…», нахмурился, быстро закрыл журнал и обвёл взглядом двор.

Никого.

Он поднял голову. Турельная спарка на бывшей водонапорной башне, рядом с крайним бараком, зажужжала сервоприводом. Стволы спарки опустились в сторону леса.

– Вятка? – крикнул Шпагин.

– Смольна! Шатуны лезут! – сдавленно ответили ему с башни.

Мгновением позже спарка зашлась в судорожном лае, открыв огонь по заросшему сорной травой брюквенному полю между лесом и фортом. Отзыв «Смольна» означал, что караул на башне заметил передвижение противника.

Фронт – если разорванную танковыми клиньями Рыбалко и Лелюшенко линию, разделяющую две воюющие стороны, можно было назвать фронтом – ушёл далеко. Невнятное бухание гаубиц и отдалённый вой «катюш» давали понять, где происходит главное событие, битва за Берлин. Причастность к войне здесь ощущалась только по редким «шатунам» – бродячим группам немцев, численностью от нескольких человек до полуроты, разношёрстных по составу и различных в агрессивности поведения.

На этот раз, если судить по тому, как резво и плотно затрещали шмайссеры за редутом, простым отпугиванием своры дело не закончится.

Шпагин подхватил автомат и сумку с рожками, на бегу заталкивая журнал в боковой карман комбеза. От углового барака к амбразурам уже сыпались горохом солдаты взвода охраны.

* * *

…В апреле сорок пятого десяток танков из бригады Лелюшенко замер у передового дота объекта Фалькенхаген, упрятанного глубоко в землю.

Незадолго до этого немцы эвакуировали наиболее ценное оборудование, документацию и персонал научного центра. Попытка захвата Фалькенхагена до начала эвакуации отрядом английских парашютистов провалилась – «джампмэнов» сжигали огнемётами в воздухе, до приземления.

Высаженный с брони танков десант быстро сломал сопротивление немногочисленного гарнизона охраны, который состоял в основном из пожилых солдат запаса, вооружённых неказистыми австрийскими винтарями. Немного крови попортил тот самый дот у крайней башни форта – умелый, экономный огонь пары МГ-42 долго не позволял десанту подобраться к воротам форта. В итоге дот расковыряли из подоспевшего «Зверобоя»-самоходки.

Злые, как черти, матросы-добровольцы десанта, прикреплённые к Лелюшенковской четвёртой бригаде, хотели было порешить пару десятков трясущихся от страха запасников, но рассудительный командир-танкист запретил бойню. Немцев заперли в одном из просторных помещений подземного бункера, до подхода тылов.

Бункер сам по себе был многократно больше объёмом, чем несколько бараков на поверхности, в которых размещался гарнизон охраны; насколько больше, никто не знал. Матросы с опаской заглядывали в длинные тёмные коридоры, не решаясь проверить, что в них находилось. Минирование подземных коммуникаций было популярным занятием у отступавших немцев.

После ухода сапёров, вычистивших верхние этажи бункера от фугасных зарядов, нижние уровни закрыли от греха подальше. Выложенные белым кафелем прохладные помещения верхнего уровня вот-вот должны разместить госпиталь-санаторий для танкистов бригады Лелюшенко.

Дело приняло другой оборот, когда в бригаду из Москвы прилетел сухощавый угрюмый капитан-химик в застиранной добела форме. Страшновато кося вниз-в-сторону правым глазом, капитан долго говорил с зам-по-тылу бригады, тихо, но наставительно убеждая последнего не спешить с открытием госпиталя в Фалькенхагене. Тыловик, полковник, пару раз спесиво обрывал младшего по званию. Тогда капитан достал из планшетки конверт, на котором посеревший лицом полковник увидел гриф «сов. секретно» рядом со штампом Четвёртого управления НКВД. Окончательно добила начальника шёпотом произнесённая фамилия «Судоплатов».

Вместе с капитаном Николаевым прилетела команда из пяти человек: четверо мужчин и миловидная, небольшого роста женщина, единственная из пяти, не носившая военную форму. Похоже, перелёт их здорово измотал: пока Николаев говорил с зам-по-тылу, все пятеро дружно распластались на полу в приёмной зале Хассельхофа у огромного камина, подложив вещмешки под головы, и зашлись таким могучим храпом, что снующие туда-сюда бесчисленные адъютанты, каптёрщики и прочая военно-хозяйственная братия почтительно обходили их лежбище стороной.

Упомянутая фамилия и письмо помогли капитану и его странной команде разжиться взводом охраны, коровой с поваром и хитрованом-старшиной Караваевым. Спустя три часа колонна из двух «виллисов», двух «студебеккеров», бронетранспортёра и трёх мотоциклеток двинулась из Хассельхофа на Треплин, а потом – на Фалькенхаген.

По прибытии на объект охрану разместили в бараках, окружающих монолит входного тамбура, который вёл в подземелье. Загадочная шестёрка «спецов», как сразу же окрестили приезжих из столицы, поселилась на первом уровне бункера. Капитан занял самый шикарный отсек, оснащённый собственным туалетом и даже ванной. Караваев был рад до предела: в углу внутреннего двора мощного форта, окружавшего бараки, в отдельном здании нашёлся стационарный генератор с приличным запасом солярки.

Спецы днями ковырялись в бункере, выползая на свет только для кормёжки и сна. Караваев попытался было робко выяснить, чем именно занимаются спецы в подземелье, но косой взор капитана отшил его на раз.

Лейтенант Пётр Шпагин, как и Сергей Николаев, был военным химиком. В состав команды входили также два сапёра – опытные, терпеливые и степенные сержант Крюков и старший сержант Малинников, а также военврач второго ранга Штильман.

Наособицу даже в этой странной команде стояла подростковых размеров «гражданская», Юлия Асмолова. По краткому описанию Николаева, она занималась физикой высоких энергий и до войны работала в ЦАГИ у Чаплыгина.

Что могло свести вместе такую разношёрстную компанию, никто из них не знал. Только Николаеву была известна истинная задача их работы в подземелье, но спрашивать его спецы не рвались. Они плотно проинструктированы особистами, не совали нос в дела других и были сосредоточены на собственной работе.

Жизнь форта легла в колею. Манька, как окрестил корову старшина, снабжала гарнизон свежим молоком. Охрана периодически обстреливала редкие группы шатунов, которые не осмеливались нападать на хорошо укреплённый форт. Ситуация в войне поменялась на все сто восемьдесят, как утверждал комвзвода охраны лейтенант Лютенко, который по странной прихоти судьбы начал войну в сорок первом в том же лейтенантском звании, долго блуждал («як ци нимци», говорил он) в котле под Вязьмой, был ранен, по возвращении разжалован в рядовые и крещён огнём штрафбата… Никто лучше него не знал, что сейчас творится за мощными брустверами форта.

Именно поэтому, сразу же после того, как за насыпью, на брюквенном поле, сухо застрекотали автоматы, Лютенко, подозревая худшее, вмиг поднял взвод. Трёхосный «броник», чихая от натуги, вкатился по насыпи на укреплённую площадку у ворот и тут же включился в дуэт со спаркой на водокачке.

Когда во дворе разорвалась первая мина, под ложечкой у Лютенко ёкнуло. До сих пор шатуны не таскали с собой миномёты. После нескольких следующих разрывов лейтер понял, что, во-первых, миномёт у нападающих не один, а во-вторых, это был приличный калибр.

И не фрицевский, похоже.

Переползая из страны в страну на пузе в составе матушки-пехоты, он хорошо усвоил звуки работы типовых миномётов вермахта, но эти разрывы звучали по-другому. Он непонимающе глядел на желтоватый дымок, потянувшийся из воронки, где только что разорвалась мина.

– Газы! Газы, мать вашу, газы-ы-ыы! – захлёбываясь, орал бойцам у амбразур Шпагин. Он мчался по диагонали от стенки форта ко входу в бункер, на ходу напяливая противогаз.

Лютенко послушно, как во время учений, закрыл глаза, сделал выдох и сунул руку в противогазную сумку… но пальцы наткнулись на гладкую поверхность яблока. Он выложил противогаз пару дней назад. Ругая себя за легкомыслие, взводный почувствовал першение в горле, которое усиливалось с каждым вдохом, потом боль в лёгких… голова пошла кругом… Он видел, как его бойцы, надев противогазы, вели огонь, но звуки боя уже не проступали сквозь вату, которой кто-то невидимый обложил его, словно ёлочную игрушку. Он видел, что химик схватил в охапку выскочившую из бункера «вчытельку», как Лютенко называл Асмолову, и упал вместе с ней на землю, прикрывая от разорвавшейся рядом мины…

Вата превратилась в мрак.

* * *

– Окислительное число – штука предельно капризная и настолько же постоянная. Вот у вас в физике полно всяких констант, да? Химия, особенно химия галогенов, о такой постоянности может только мечтать!

– Да будет вам, Пётр! Я же работала с перхлоратами и фторидами, этим вы можете какую-нибудь девчушку-первокурсницу заболтать, но не меня.

Голоса проступали из вязкой каши других звуков, безалаберных, бессвязных, что толкались у Лютенко под черепной коробкой, норовя вылиться через уши. Он осторожно открыл глаза.

Слишком много белого. Такое бывает только в госпитале.

Он вспомнил то, что было до мрака. Волна слабости накатила и прошла.

Жив.

– О, глядите, охрана прокынулась! – передразнивая Лютенко, сказал Шпагин.

Химик полулежал на койке, опёршись на стену спиной. Лютенко лежал у другой стены, ближе ко входу, а пичуга Асмолова занимала едва ли не половину кровати, стоявшей в центре палаты. Она рассмеялась, оценив шутку Шпагина.

– Бог… – Лютенко поперхнулся словом, зашёлся в кашле, сухом, раздирающем лёгкие.

Асмолова подала ему стакан с чем-то красным, похожим на морс. Взводный благодарно припал к напитку; долго, с удовольствием двигал кадыком, глотая прохладную жидкость.

– Богатой будете, вчытелька, – уже более нормальным голосом сказал он.

– Почему это? – Она прищурила один глаз и слегка наклонила голову, что вышло совсем по-птичьи. Лютенко поразился необычному цвету её радужек, крапинкам жёлтого в глубоко-зелёном, почти бирюзовом.

– Между двумя лейтенантами леж… находитесь, – вспыхнул Лютенко от неожиданной двусмысленности.

Неловкость разрядил Штильман, который пришёл проверить самочувствие тройки пострадавших, как он выразился, «во время газовки».

На форт напала хорошо вооружённая, опытная группа. После того как двор забросали химическими минами (от души приложили, пояснил врач… к счастью, от газовки пострадали только они), немцы сняли турельную установку на башне из «панцершрека».

Некоторое время все были «при своих», как сказал Штильман. У оборонявшихся ещё оставалась пара «дегтярей» с мотоциклеток, а достать бронетранспортёр даже из «шрека» было непросто из-за хорошо выполненного укрытия. Пристрелянный днями раньше, «броник» прижимал немцев к земле, не давая атаке развернуться.

Хреновее стало после того, как шатуны выкатили самоходку «Штуг-4». «Броник» был подорван с третьего выстрела. «Штуг» хозяйственно разваливал амбразуры форта, одну за другой, и плавающие в поту противогазов бойцы охраны отбивались от наседавших немцев с куда меньшим азартом, чем прежде… но вскоре дело наладилось, потому что в самом начале атаки Николаев сделал радиозапрос о помощи в штаб бригады.

Всё же сорок пятый – не сорок первый. Взвод «тридцатьчетвёрок» и тяжёлый ИС-2, развернувшись веером с марша, вымели остатки немцев обратно в лес, на ходу сделав из «Штуга» решето.

Штильман аккуратно обошёл стороной вопрос Лютенко о потерях среди его бойцов. Взводный мотнул головой и отвернулся к стене. Юлия и Шпагин молча переглянулись.

Военврач перевёл разговор на другое.

– Вы, как и некий великий махинатор, что попал под лошадь, отделались лёгким испугом, – медик разговаривал с характерным одесским нажимом. – Невероятный случай жизни. Ваши мамы родили вас всех в сорочках. Скажите спасибо вот этому молодому человеку, – он кивнул на Шпагина, – что втащил вас обоих сюда и только после этого сковырнулся сам…

Пока доктор рассказывал Юлии и Лютенко о перипетиях боя, Шпагин, одетый в пижаму пошлого абрикосового цвета, вышел из «палаты» в коридор, бережно переступая непослушными от слабости ногами. Пошатываясь, он прошлёпал через тамбур с внушительными, полуметровой толщины, стальными дверьми-задвижками в другой, наклонный, коридор, уходивший вглубь.

В пятом или шестом дверном проёме, выходившем в коридор, Шпагин увидел Николаева, который стоял у высокого оцинкованного стола в центре ярко освещённой комнаты.

Весёлое дело, подумал Шпагин. Здравствуй, морг.

Он подошёл и молча встал рядом с капитаном. Николаев, словно хамелеон, скосил на него правый глаз, потом сказал:

– Оклемался? Ну и здорово. Какие соображения есть по этому поводу? – Он кивнул на стол, на котором лежал труп немца в форме унтера горнострелковой дивизии.

Шпагин покосился на унтера. Мертвее не бывает. Из шатунов, надо понимать. Зачем его сюда притащили?

– Кондиционный труп. Что, собственно, вы имеете в виду, Сергей Александрович? – Он называл Николаева по имени-отчеству, уважая в нём учёного, но не военного.

– А вот что, – Николаев вытащил из нагрудного кармана карандаш и приподнял им полу куртки унтера. Край полы, вроде бы застёгнутый на все пуговицы, внезапно поднялся вместе с карандашом, и Шпагин понял, что «застёгнутые» пуговицы просто нашиты на полу снаружи. Не отпуская карандаша, Николаев ткнул пальцем под полу, и Шпагин увидел, что куртка всё-таки застёгнута, но… не пуговицами.

Обе стороны куртки прочно соединяла лента с мелкими зубьями, с чем-то наподобие насечки посередине. Насечка шла по всей длине ленты и заканчивалась небольшим язычком, на котором были выбиты три буквы «YKK». Правая пола, с фальшивыми пуговицами, просто прикрывала ленту.

– И? – спросил лейтенант.

– Не знаю, Пётр. Вот ещё… смотри. Я кокарду с кепки унтеровской снял. – Николаев показал ему орла со свастикой. Капитан достал из кармана зажигалку и, щёлкнув колесом, поднёс язычок пламени к орлу. Металл кокарды неожиданно начал плавиться в огне, потом загорелся коптящим пламенем, роняя на стол шипящие капли.

То же случилось и с «оловянной» пуговицей, сорванной с куртки.

– Бакелит? – предположил Шпагин.

– Да нет, Пётр. Это что-то… что-то другое. Вся фурнитура у него сделана из такого материала. Только зачем весь этот маскарад?

Николаев отправил лейтенанта назад в палату, сказав, что тому пока нельзя долго оставаться на ногах.

* * *

Тройка «травленых» поправлялась. Штильман пичкал их чем-то невероятно горьким, но, похоже, действенным. Манькино молоко было тоже как нельзя кстати. Предписанный военврачом постельный режим Шпагин и Асмолова соблюдали постольку-поскольку, часто сбегая на нижние уровни, где сапёры кропотливо продолжали разминирование. Возвращаясь в палату, химик и Юлия подолгу спорили, обмениваясь непонятными для Лютенко данными – вроде бы и цифрами, однако имеющими отношение к химии и физике одновременно. Взводный по большей части молчал, отвернувшись к стене, но иногда оттаивал, включаясь в весёлую перепалку спецов. Те понимали, что происходит на душе у Лютенко, потерявшего треть взвода, и старались не докучать ему.

– …вот, гляди, – химик придвинул планшетку с карандашом. – Я же тебе говорил – цифры цифрами, а валентность не провести. Если к монофториду окиси азота добавить молекулу фтора, выйдет совсем другой компот! Валентное число…

Карандаш забегал по бумаге. Лютенко вытянул шею, увидел кучу химических формул, окружавших выписанные в центре три большие буквы и цифру: ONF_3.

Взводный лёг на спину, закинув руки за голову. Долго в таком положении не выдержать: через пару минут придётся перевернуться на бок. Кашель всё ещё мучил всех троих, лёгкие медленно возвращались в норму. В ответ на вопрос Асмоловой – чем их траванули? – Николаев буркнул что-то маловразумительное и посоветовал запивать пилюли «от Штильмана» молоком.

Лютенко задремал. Цифры и формулы, которыми жонглировали птичка-физик и Шпагин, поплыли в расслабленном мозгу журавлиной вереницей. Воробышек в руке встрепенулся и чирикнул, выкашливая трефы и бубны из клюва: «Валетное число! Валетное число!»

– Шпагин! Мы четвёртый уровень прошли! – Громкий голос сапёра Крюкова разогнал марево сна.

Обоих спецов словно сдуло с коек; толкаясь в дверном проёме, они выскочили из палаты.

– Ну чё, пехота, по маленькой? – Крюков оглянулся на дверь и достал из кармана плоскую фляжку. – Канпот есть, закрасить?

– Давай, – вздохнул Лютенко.

…Запыхавшиеся Пётр и Юлия влетели в коридор четвёртого уровня как раз в тот миг, когда Малинников наладил свет на этаже.

Николаев вышел из бокового отвода, стряхивая влагу с плеча. На вопрос-взгляд Шпагина коротко буркнул: «Нет-нет, это вода…»

– Значит, так. – Он сверился с записями, которые сделал во время обхода. – Шестьдесят четыре ячейки, четыре линии по шестнадцать, в каждой – ёмкость из нержавейки, примерно в пару тонн объёмом. Все пустые, кроме одной… – Шпагин незаметно выдохнул и расслабился. – Расположены прямо под цистернами третьего уровня. Если судить по потолочным отдушинам в каждой ячейке, вся тысяча тонн воды оттуда может легко сброситься в ячейки и отнейтрализовать… – он посмотрел на Асмолову, – …всё, что там внизу есть. А потом весь уровень, полностью, качественно затопится. Очевидно, они не были уверены на все сто в технологии процесса, что немудрено.

– И больше ничего? – Шпагин недоверчиво наклонил голову.

– Н-н-нет, есть ещё что-то, – протянул капитан. Помолчав, он буднично продолжил: – Где-то посередине между ячейками есть спуск вниз.

– Ещё один уровень? – выпалила Юлия.

– Да… А на заслонке – вот это. Две буквы. Такой, значит, оборот.

Все трое заворожённо уставились на пару латинских букв – «AU», написанных капитаном на планшетке.

– «Ау», что ли? Заблудились фрицы, или что? – гоготнул подошедший Малинников.

– Да, Вася, ау. – Николаев почему-то не улыбнулся.

Шпагин процедил ругательство сквозь зубы.

– Точно. Ау… Аngereichertes Uran, – произнесла по-немецки Юлия. – Обогащённый уран. Вы что, граждане-товарищи офицеры, меня совсем за дуру держите, да?

* * *

– В начале тридцатых немецкие химики Рюфф и Крюг описали новое соединение, трифторид хлора. Вещество заворожило военных рейха, главным делом потому, что оно является более мощным окислителем, чем кислород… ну, к примеру, асбест при контакте с ним легко воспламеняется. Зашифрованный как «Н-штофф», трифторид хлора был впервые испытан против французов на линии Мажино. Н-штофф легко прожигал огромные дыры в бетонных укреплениях. Вещество реагирует с большинством материалов, например, с водой и деревом, со взрывом, выделяя предельно токсичные продукты распада. Но что ещё более важно – то, что Н-штофф может быть идеальным компонентом реактивных двигателей, с невероятным КПД. Представьте себе «Катюшу», ведущую огонь из Гжатска по Берлину…

Притихшие сапёры, Асмолова и Шпагин сидели полукругом в бараке-столовой, слушая капитана, который мерно прохаживался перед ними. Николаев говорил ровно, как будто читал лекцию студентам.

– В середине войны немцы приняли решение о начале промышленного выпуска Н-штофф с тем, чтобы применять его на Восточном фронте. Но мы им в этом, товарищи, помешали. – Он обвёл всех взглядом. – А выпускали Н-штофф и проводили исследования с ним здесь…

Николаев указал пальцем себе под ноги.

– Немцы эвакуировали лабораторию и производство задолго до нашего прихода. Почти сразу же после этого Четвёртое управление получило радио от чешского Сопротивления о том, что двое пленных учёных-чехов, которые работали в лаборатории Фалькенхагена, оставили здесь дневники и рабочие журналы, спрятав ящик с ними в тайнике, где-то здесь, в подземной лаборатории. К сожалению, ничего более конкретного узнать не удалось: гестапо накрыло радиостанцию чехов во время трансляции.

Николаев немного помолчал и продолжил:

– Вот поэтому сюда направили нас. Нам нужно найти материалы, потому что в них содержатся стратегически важные сведения. Такова наша задача. Я не мог раскрыть вам суть задания раньше. А теперь вот мы нашли пятый уровень, на котором, как вытанцовывается, немцы вели работы по сверхсекретному оружию возмездия. Нам нужно спешить. Я уже поставил в известность командование, меры принимаются. Для укрепления безопасности танки, присланные вчера на поддержку, остаются здесь, у форта. Через два дня из Москвы прибудет дополнительный контингент. Более подробно об этой операции я вам сообщить пока не могу. Прошу соблюдать строжайшую секретность.

После того как все разошлись, Шпагин подошёл к капитану.

– Тот унтер, из «Эдельвейса»… Он один такой был? – Пётр, не мигая, смотрел на начальника.

– Какой, Пётр? – Николаев не отвёл взгляда.

– Другой. Не такой, как остальные шатуны. – Лейтенант развернул стул спинкой вперёд и сел на него верхом, потом качнулся на стуле несколько раз, ожидая ответа Николаева. Тот молчал, скрестив руки на груди.

Шпагин понял, что ответа не будет.

– У меня логика простая, и от вашей наверняка не отличается: никто из окруженцев не станет нападать на хорошо укреплённый форт… да ещё с миномётами, химоружием и самоходной установкой. Я имею в виду «настоящих» окруженцев, а не тех, у кого может быть свой бубновый интерес в подземелье. Но вы об этом ничего не сказали.

Шпагин понизил голос:

– Сергей Александрович, мы друг друга ещё с университетских времён знаем… Кто ещё может быть в курсе дела о том, что говорилось в радиограмме чехов? Немцы? Союзники? Если вы что-то недоговариваете, это…

Лейтенант вздохнул, потом встал и направился к выходу. Уже на пороге он повернулся к капитану:

– Чем конкретно нас обстреляли? Химия… Вы не анализировали?

Николаев подошёл к окну. Сумерки наползали на форт от лесной чащи. Не поворачиваясь, глухо сказал:

– Знаете, Пётр, а ведь я вас не помню среди своих студентов. – И добавил после короткого молчания: – Адамсит. Или другая какая-то дрянь на основе мышьяка. Бойцы Лютенко продегазировали форт… Вы трое точно в рубашках родились, как сказал Штильман. Доза-то, похоже, была убойная, даром что ветер в другую сторону дул.

Шпагин молча вышел из барака.

* * *

Утром, после завтрака, Пётр спустился на четвёртый уровень. Николаев уже был там. О вчерашнем разговоре не вспоминали. Оба химика методично осматривали бесконечную, казалось бы, вереницу лабораторий, вспомогательных помещений, вентиляционных установок и невероятной сложности систему технологических коммуникаций, состоящую из труб всевозможного диаметра и назначения, воздуховодов, насосов, фильтров, башен перегонки, реакторов… Не зная, как конкретно выглядит ящик, что именно он хранит, они практически искали иголку в стоге сена. И всё же оба надеялись на логику учёных; они ставили себя на место чехов, пытаясь хотя бы примерно определиться с частью огромного комплекса, в котором те могли спрятать материалы. Другого выбора не было.

За обедом Юлия понукала Крюкова и Малинникова, наседая на них с просьбами поскорее закончить разминирование пятого уровня. Оба сапёра суеверно открещивались от девушки, обещая, что к вечеру дадут ей возможность обследовать по крайней мере начальный участок уровня, вокруг входа.

После еды наступил «мёртвый час»: сапёры начинали свой четырёхчасовой отрезок работы. По их требованию, спецы не должны были находиться в бункере в то время, пока они работали внизу.

Врач и трое учёных собрались вместе в столовой. Разговор не клеился. Начался монотонный, осенней занудности, дождь. Брюквенное поле с мрачным скелетом сгоревшего «Штуга», развороченное гусеницами и покрытое оспинами воронок, не поднимало настроения, да и лес потерял привлекательность, нацепив дождевой маскхалат.

Стало немного веселее, когда к ним присоединились Лютенко и старлей Южаков, комвзвода танков. Южаков принёс аккордеон; оказалось, он неплохо играл («для танкиста», поддел его Лютенко), и Юлия первой предложила потанцевать.

Время подошло к ужину.

Сапёры, устало отдуваясь, вернулись из бункера.

– Ещё смену, ну, может, две. Если подлянки не будет никакой, – сказал Крюков в ответ на немой вопрос Асмоловой.

– Пётр, давай перекусим побыстрее, и… – Капитан внезапно поперхнулся. Изо рта у него хлынула кровь.

Шпагин не сразу понял, что случилось.

Ему показалось, что взрыв прогремел позже, после того, как Николаев стал наваливаться на него. У капитана была пробита грудь.

Оглушённый Пётр не смог удержать его, упал под тяжестью обмякшего тела.

Он пытался встать, но ноги скользили по крови на полу. Фотографически чётко он видел, как Штильман с окровавленным лицом рухнул рядом с обезображенным, иссечённым осколками Малинниковым… как страшно дёргался Крюков, по-неживому, конвульсивно…

– …Южаков! Южаков! – кричал Лютенко, зажимая рану на щеке. – К танкам! Немцы! Живее, помоги же, твою дивизию…

Танкист подхватил Лютенко. Сквозь дверной проём Шпагин видел, как они бежали к стенам форта; бойцы Лютенко уже занимали оборону.

– Юлия! Ты где? – Шпагин озирался, мотая головой, пытаясь вытрясти противную глушь из ушей.

Девушки не было.

Взрывы на территории форта раздавались один за другим.

Шпагин сполз по стене спиной, оставляя кровавый след, и уселся на полу. Подмога не успеет, механически подумал он. Немцы будут здесь раньше.

Пора.

Лейтенант встал и, шатаясь, направился к бункеру.

* * *

Звуки боя не проникали на такую глубину, лишь едва ощутимые содрогания пола под ногами говорили об интенсивности схватки на поверхности.

Шпагин повернул рубильник освещения.

Собственно, он изучил командный пункт досконально, мог бы при необходимости работать и в темноте. Он неделями практиковался в том, что намерен был сделать в следующие мгновения.

Подойдя к щиту управления, лейтенант уверенно защёлкал переключателями и тумблерами, приводя в готовность соленоиды цистерн третьего уровня. Оставалось последнее – маховик открытия шлюзов. Меньше чем через минуту тонны воды хлынут с третьего уровня, затапливая всё, что находилось под ним. Н-штофф взорвётся при контакте с водой, уничтожит подземелье…

Включая документацию, оставленную чехами-сопротивленцами.

– Не спеши, Пётр…

Он вздрогнул и обернулся.

Тяжёлый «токарь» нелепо смотрелся в маленькой женской руке. «Тендитной», сказал бы Лютенко.

– Как ты догадалась?

Не спуская глаз с лейтенанта, Юлия по-кошачьи переместилась от двери к основному пульту в центре КП. Теперь, если бы ей нужно было выстрелить в Шпагина, щитовая не попадала на линию огня. Умно, отметил он.

– Нельзя быть таким опрометчивым, товарищ лейтенант, – она сделала упор на слове «товарищ». – Если ты рассказываешь об окислителях, которые известны науке настоящего времени, старайся использовать сведения, известные только науке настоящего времени…

Что-то было слишком очевидным в этом её высказывании, но Шпагин не вдавался в подробности. Время поджимало.

– Это ты о чём? – Он мысленно прикидывал: если она всадит в него пару пуль, сумеет ли он всё-таки провернуть маховик хоть на два-три оборота? А что это изменит? Нелепо…

– Трифторид окиси азота будет открыт только четверть века спустя. Как видишь, я не догадалась. Я знала.

Пол дрогнул под ногами Шпагина. На этот раз он не был уверен, что от взрыва.

– Я в какой-то степени даже подчищала твои помарки… Зачем ты приволок сюда журнал? И зачем нужно было смущать беднягу Штильмана, применяя антидот, которого ещё нет на вооружении РККА? – Юлия вынула из кармана разовый пакет-иглу и подбросила её на ладони.

– Если бы не антидот, мы бы сейчас не разговаривали, – хрипло ответил Шпагин.

Девушка смято улыбнулась, словно бы он сказал нелепицу.

– То, чем нас травили, твоим антидотом не вытащишь… – Она снова нырнула в карман и достала на этот раз плоский синий кругляш, который самостоятельно и довольно шустро перебрался ей на тыльную часть ладони. – Я же сказала: подчищала помарки.

Она не наслаждалась эффектом и не проявляла участие, она полностью контролировала ситуацию. Это совсем не нравилось Шпагину.

– Дело в том, что ты пока не знаешь, кто я и что тут делаю, а вот я знаю о тебе всё, – продолжила Юлия. – Давай так: ты дашь мне пять минут, и, уверяю тебя, они у нас… у тебя… есть. Ты пока просто постоишь, а я покажу тебе расклад, которого ты не знаешь. Идёт?

«Как будто у меня есть выбор», – зло подумал Шпагин. Немигающий зрачок ствола «ТТ» здорово помогал в принятии решения.

Он кивнул головой. Юлия села за пульт, опёршись магазином пистолета на стол.

– Тяжёлая штука… – пожаловалась она. – Я буду говорить, а ты считай себя в полном праве перебивать и поправлять меня, если я ошибаюсь. Согласен? Значит, так. Ты действительно Пётр Шпагин, и по должности ты в самом деле лейтенант, но служишь ты в Межвременной Службе Химбезопасности и находишься здесь для того, чтобы помешать тем… наверху… захватить материалы чехов-подпольщиков. Пока всё верно?

Шпагин кивнул, сделав при этом едва заметный шаг вперёд.

– Ц-ц-ц, лейтенант, не надо горячиться… – Ствол пистолета качнулся, указывая Шпагину на прежнее место. – Поскольку ты не смог найти материалы, а «те наверху» наседают, и вполне возможно, что они прорвутся и завладеют документами, ты, судя по всему, решил перейти к плану «Б», так? То есть залить всё к хренам, в надежде, что оставшийся Н-штофф уничтожит документы?

Пётр снова кивнул. Против логики не попрёшь.

– А если я тебе скажу, что не могу, не имею права позволить тебе уничтожить эти материалы? – Девушка пристально взглянула на Шпагина.

– Я об этом как-то сразу догадался, – Шпагин кивнул на пистолет в руке Юлии.

– Правильно мыслим, лейтенант! Теперь только осталось сообразить, почему я должна тебе помешать. Но вот тут, клянусь, логика у тебя заканчивается… – Она улыбнулась, по-доброму – так, что Шпагин внезапно сконфузился.

– А дело в том, Пётр, что материалы, оставленные сопротивленцами, не имеют отношения к Н-штофф и спрятаны они не на четвёртом уровне, а на пятом… То есть, по логике, сейчас ты должен догадаться, что и ты, и «те наверху» ошибаются, и весь сыр-бор лишён всякого смысла… с одним исключением.

Она подалась вперёд.

– Если материалы не будут уничтожены сегодня, их найдут примерно через сто лет. Их содержание бесценно, оно позволит человечеству не только решить энергетическую проблему, но и открыть путь в космос. Такой вот тебе простецкий выбор, лейтенант. Или ты топишь всё, или ты сможешь стать… гм… Подробности я опускаю. «Те наверху», как их там… Кауфманн и Реннер… впрочем, теперь только Кауфманн, Реннер был убит при первой атаке…

Шпагин вспомнил унтера в егерской форме. Юлия продолжала:

– Он видит всё таким, каким видишь ты. Вы ошибаетесь. Оба. Можешь – пока – поверить мне на слово. Я пришла из мест, куда более отдалённых от тебя, чем ты от всего этого, – она обвела помещение жестом. – И, как ты можешь догадаться, знаю и о тебе, и о них, и о том, как всё здесь пойдёт дальше. Вот тебе и вся диспозиция.

Что-то не укладывалось в систему её логики. Какой-то финт…

Стоп. Если он не затопит подземелье, то у неё не будет резона появиться здесь, потому что документы уцелеют. С другой стороны, если материалы попадут в руки Кауфманна, то, если верить Юлии, он получит куда более мощное оружие, чем Н-штофф. Тогда возникает вопрос: если он ничего не сделает сейчас, но Кауфманну кто-то помешает уже после того, как он завладеет документами, – что тогда?

Трудно сосредоточиться.

– Ты на свои знания о петле времени не здорово полагайся, – она словно продолжила его рассуждения. Шпагин хотел было сказать, что знаний у него не так много, как хотелось бы, но промолчал. – Если исходить из традиционной теории, то да: если бы ты не затопил, то я бы не появилась и так далее. Но теория перемещений во времени ушла немного дальше там, откуда я. Парадокс Брунелла – ты же незнаком с таким?

Шпагин отрицательно мотнул головой. В самом деле, что ли, она читает мысли?

– Вот тебе примитивная аналогия: ты срезаешь одну ветку дерева из двух, на развилке. По традиционной теории, поток времени идёт по оставшейся ветке. Будут изменения или нет, в каком масштабе – неважно. Ты отсёк развитие событий по второй вариативной ветке. Но Брунелл показал, что почти сразу же после этого на оставшейся ветке образуется новое разветвление, одна из веток которого может вернуть развитие событий практически в то же русло, от которого ты вроде бы уже избавился.

Она вздохнула.

– Штука в том, что и вторая, вроде бы как «правильная», ветка уже не будет такой же, на которую ты поставил. Понимаешь?

Шпагин неопределённо кивнул головой.

– Ну вот тебе тогда пример с твоим «отсечением ветки». Из создавшейся вилки – или материалы попадают в руки Кауфманна, или нет – ты выбираешь затопление бункера. По твоей теории, это событие приведёт к разрешению проблемы возникновения мощного орудия террора в вашей действительности. Но на деле сразу же после того, как ты затопишь подземелье, может случиться всё, что угодно, ну, например, взрыв Н-штоффа при контакте с водой не приведёт к непременному уничтожению пятого уровня и материалов в нём, и Кауфманн завладеет ими через год-другой…

– А твоя роль к чему сводится? – вдруг спросил Шпагин.

Она, похоже, не ожидала такой прыти.

– Молодца, товарищ лейтенант… Моя роль, Пётр, сводится к тому, что я нахожу вилки, исследую их и, если требуется, отсекаю критические ветки, чтобы избежать парадокса. Ну, скажем, не я одна. Моя организация. Если тебе так будет проще, можешь называть нас садовниками времени…

Она снова улыбнулась, на этот раз широко, от души.

– Если мы достигли понимания, я покажу тебе кое-что стоящее. Согласен?

Шпагин медленно сделал два шага в сторону от щита управления.

* * *

Бой практически закончился.

Автоматные очереди становились реже. Дважды оглушительно бухнул ИС, потом послышалось шипение и сразу же за ним – глухой разрыв фаустпатрона под бронёй.

Пока они пробрались к редуту, всё стихло. Эхо разносило во влажном воздухе лающие команды на немецком. В занимающемся рассвете Шпагин насчитал больше десятка горевших танков. Вся пятёрка «тэшек» была в их числе… Он стиснул зубы.

– Стой за мной! – Голос девушки был настолько властен, что Шпагин подчинился без возражений.

Она сделала три быстрых шага к краю насыпи и подбросила в воздух небольшой блестящий шар, который самостоятельно поднялся выше, до уровня макушек самых высоких елей на краю леса. Секундой позже шар разлетелся на мириады мельчайших осколков; те словно повисли в воздухе, постепенно образуя нечто наподобие слоёв, как будто обозначая поверхность сфер, расположенных, словно матрёшки, одна в другой. Сферы разрастались, причём осколки начали вращаться, скользить по их поверхности, всё быстрее и быстрее… Сфер было несколько, шесть или семь, а может, и больше, – поверхности их переливались и блестели, но оставались полупрозрачными.

Шпагин словно прикипел к земле.

Девушка повела рукой, и центр «матрёшки» переместился в форт, ко входу в бункер. Теперь блестящие поверхности стали полусферами.

Новый взмах руки вызвал невероятное.

Первыми взлетели в воздух подбитые танки; они скользили по поверхностям полусфер, поднимаясь всё выше и одновременно распадаясь, расползаясь на составные части, будто невидимые механики споро разбирали их, настолько быстро, что, когда машины достигли верха сфер, узнать танк в хаосе крутящихся частей и деталей было невозможно. Вращение убыстрялось, и вскоре каждый танк превратился в серо-чёрный вихрь.

Вихри стали исчезать один за другим, с протяжно-воющими, натужными звуками. Сминались, схлопывались, как огромные газетные комки, и попросту растворялись в воздухе…

Мгновением позже танков как и не было.

Заворожённый грандиозным зрелищем, Шпагин глядел на то, как поднялись кверху подбитый «Штуг», потом бронетранспортёр, потом машины, мотоциклетки, пулемёты…

Когда межсферное пространство начало втягивать людей, живых и мёртвых, затем землю, вывернутую разрывами, и даже стреляные гильзы и прочую мелочь, Шпагин понял: идёт гигантская чистка.

Он попытался было сказать что-то Юлии, но, увидев её сосредоточенное лицо, без кровинки, с закрытыми глазами, не стал.

Садовник времени работал.

Когда всё закончилось, внутренняя сфера начала вспухать, разрастаясь, и бункер стал по частям подниматься вверх вслед за ней. Ошеломлённый Шпагин видел, как в воздух вздымались тоннели и лаборатории, хранилища и казематы – гигантский трёхмерный разрез всего объекта парил теперь над землёй на высоте десятков метров…

Юлия вздрогнула, потянулась рукой к чему-то в бункере – и большой деревянный ящик с трафаретными орлами на боках выплыл из сердцевины последнего, пятого, уровня. После резкого движения рук девушки весь бункер рухнул на прежнее место, лишь ящик остался висеть в воздухе.

Шпагин невольно закрыл глаза… Но звука падения тонн бетона, грунта и другой начинки подземелья не последовало.

Всё вернулось на место, вернулось в том же порядке, как и прежде.

Ящик исчез.

Полушария снова превратились в сферы, которые в считаные секунды свернулись обратно в тот самый небольшой блестящий шар.

Девушка подняла руку. Шар послушно опустился ей на ладонь.

Шпагин обвёл взглядом форт, поле за ним, лес… Всё изменилось, и ничто не изменилось – всё вернулось в ту самую точку, с которой должна начаться развилка времени.

Ему даже почудился крик Караваева: «Ма-а-а-аанька-а-а-а-а!»

* * *

Лесная дорога долго петляла между вековыми елями, пока вывела их на шоссе.

– Мне туда, – Юлия махнула рукой в сторону Берлина.

Транспорт в том направлении двигался без остановок.

– А как ты… В общем, как ты возвращаешься? – спросил Шпагин и сразу же понял, что задал риторический вопрос.

– Какая разница, товарищ лейтенант Шпагин? – Она блеснула лазурью глаз. – «Как-нибудь, когда-нибудь», – спела Юлия строчку из популярной песни тех дней. – Ты сам-то как – в порядке?

– Я-то? Да тоже, «на честном слове и на одном крыле…», – ответил он. – Забавно, похоже, у Кауфманна и Реннера аппарат был допотопный – они не могли металл на себе перемещать, пластик и ткань только. Терминаторы хреновы.

– Это кто такие – терминаторы? – непонимающе спросила девушка.

– Неважно. Слушай… – Он замялся, но всё же спросил: – Николаев, он… В Москве сейчас?

Юлия напряглась.

– Да. Пётр, ты не станешь делать глупости?

– В каком смысле? А-а… нет, не беспокойся. Он не должен, и не будет… – Шпагин осторожно взял её за руку. – Знаешь, если все наши теперь живы… Если вы можете… Я подумал: почему вы не срезаете… войны?

Она кивнула, не отнимая руки.

– Всё правильно. Я ждала этого. Понимаешь, ветки войн слишком мощные для нас. Мы всё ещё опасаемся того, что у дракона вместо одной срубленной головы вырастут две новые. Но мы работаем над этим. Можешь быть уверен.

Она улыбнулась:

– Может, как-нибудь и пересечёмся снова, лейтенант. А у азота валентность в трифториде его окиси – пять…

Сергей Чебаненко

Улыбающаяся кукла на церемониальном посту

1

– Наш спутник прошёл на расстоянии всего около сотни километров от американского шаттла «Колумбия», – сказал министр обороны. – Фотоснимки получились очень качественные.

Он достал из кожаной папки несколько крупных фотографий и разложил их на столе.

– Вот посмотрите, товарищ председатель, – министр ткнул указательным пальцем в первый фотоснимок. – Это увеличенное изображение передней кромки левого крыла шаттла. Отчётливо видно, что здесь не хватает нескольких теплозащитных плиток.

Человек, сидевший за столом, пододвинул фотографию к себе, поправил очки и всмотрелся:

– Да, в самом деле… И куда же подевались эти плитки?

– Отвалились во время старта, – министр обороны ухмыльнулся уголком рта. – Агент нашего разведывательного управления достал техническую видеозапись, сделанную в день запуска «Колумбии». На ней хорошо видно, что после старта космического корабля от топливного бака шаттла оторвался кусок теплозащитной пены. Он ударил по кромке крыла и сбил несколько плиток.

– Вот как… И что же, американцы ещё ничего не знают?

– Так точно, товарищ председатель! – министр осклабился. – Мы контролируем все переговоры между «Колумбией» и центром управления полётом в Хьюстоне. Американцы пока ничего не подозревают.

– Это серьёзное повреждение? – Человек за столом пододвинул к себе остальные снимки. Крыло шаттла было сфотографировано в нескольких ракурсах. – Какие могут быть последствия?

– Самые серьёзные. Я распорядился сделать анализ в институте теплотехники… Совершенно секретно, конечно. Без разглашения обстоятельств исполнителям…

– Ну и…?

– Катастрофа шаттла неминуема. При возвращении на Землю «Колумбия» окажется в плазменном облаке. Обшивка прогорит, и космический корабль развалится на части.

– Экипаж успеет спастись?

– Нет, – министр покачал головой. – Космонавты погибнут со стопроцентной вероятностью.

Председатель закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал. Потом спросил:

– Когда американцы планируют посадку шаттла?

– На тридцать первое января или на первое февраля. В зависимости от погодных условий в районе посадочной полосы. Шаттл должен начать торможение в половине двенадцатого. По Гринвичу, конечно.

– Через неделю? – Собеседник министра открыл глаза и резко подался вперёд. – Всего через неделю?

– Да, товарищ председатель, – кивнул министр.

Человек за столом озабоченно наморщил лоб, что-то прикидывая в уме.

– Товарищ маршал, а когда были сделаны эти фотоснимки?

– На второй день после начала полёта «Колумбии». Восемнадцатого января.

– Почему же мне раньше не доложили? Почему вы целую неделю держали у себя информацию такой степени важности?

– Э… Генерального секретаря партии мы поставили в известность немедленно. Как главнокомандующего нашими вооружёнными силами. А вас и остальных членов Политбюро… Мы проверяли информацию, товарищ председатель, – министр виновато пожал плечами. – Разрабатывали возможные сценарии развития событий…

– Да? Сценарии, значит, разрабатывали, – председатель недовольно поморщился. – И какие же сценарии у вас получились?

Министр беспокойно кашлянул и положил на стол тонкую пластиковую папку, которую держал на коленях.

– Собственно, вот… С вероятностью около девяноста восьми процентов реализуется всего один сценарий.

Он пододвинул папку к собеседнику.

– Расскажите своими словами, – потребовал председатель. – Слава богу, что ваши аналитики выдали только один сценарий!

– Как я уже говорил, – министр облизал губы, – шаттл развалится почти сразу после входа в атмосферу Земли, и космонавты погибнут. Американцы решат, что эта катастрофа – наших рук дело…

– Что?! – Глаза председателя удивлённо округлились. – А мы здесь при чём?

– Дело в том, товарищ председатель, – министр вздохнул, – что их станции наземного наблюдения зафиксировали манёвры нашего спутника-фоторазведчика около шаттла. И Штаты будут убеждены, что повреждение «Колумбии» вызвано каким-то воздействием лучевого оружия с борта нашего «Космоса»…

– А почему мы не можем предупредить США о повреждении шаттла?

– Предупредить, конечно, можем, – нехотя согласился министр. – Но американцы всё равно не поверят тому, что дыру в крыле пробил не лазерный луч с нашего спутника, а оторвавшийся во время старта кусок теплозащитной пены. Аналитики утверждают, что результат будет всё тот же: Америка будет держать нас на подозрении.

– Чепуха какая-то… – Собеседник министра скептически фыркнул. – В Вашингтоне сидят не круглые дураки, товарищ маршал.

– Не дураки. Но всё-таки американцы решат, что в гибели семерых космонавтов виноваты именно мы. И президент США…

Он замолчал, не решаясь продолжить.

– Ну, и что сделает американский президент? – нетерпеливо нарушил молчание человек за столом.

– Президент США отдаст приказ о ядерной атаке, – на одном дыхании скороговоркой произнёс министр. – В течение суток после гибели «Колумбии» американцы нанесут по территории СССР и территориям наших союзников массированный ядерный удар. Всеми своими ядерными силами.

– Господи! – едва слышно охнул председатель.

2

– Ну, и как он отреагировал?

– Как мы и ожидали, товарищ генеральный секретарь, – министр обороны рассмеялся. – Наш дорогой председатель Президиума Верховного Совета СССР очень обеспокоен! Если не сказать, испуган…

– Хорошо, что он наложил в штаны. – Генеральный секретарь ЦК КПСС удовлетворённо кивнул. – Значит, он вскоре побежит советоваться со своими дружками – председателем Совета Министров и министром иностранных дел. А это нам с вами как раз и нужно! Можно ли будет зафиксировать их беседу?

– Запросто, – министр хихикнул. – Мы запишем каждый чих!

– Вот и прекрасно!

– Как вы понимаете, никто из наших военных аналитиков оценку вероятности американской ядерной атаки не проводил. Всё это блеф для устрашения членов Политбюро, – доверительно сообщил министр. – Кроме того, я направил на имя председателя Совмина докладную записку о том, что наши вооружённые силы из-за отвратительного состояния экономики совершенно не готовы к активному противостоянию с Америкой. Эта записка станет для «голубей» из Политбюро дополнительным аргументом для активного противодействия нашим политическим инициативам. И поставит их под ответный удар.

– Главное, чтобы они проявили себя на заседании Политбюро, – генсек озабоченно потёр лоб. – Чтобы опять открыто вылезли на свет божий со своим миротворчеством.

– А куда им теперь деваться? – Министр развёл руками. – Либо переходить полностью на нашу сторону и навсегда потерять политическую инициативу, либо идти в атаку. В свой последний и решительный бой, так сказать.

– Предсовмина – человек самолюбивый, – заметил генсек. – В нашу упряжку он не пойдёт. Привык ходить самостоятельно, понимаешь ли! Что же, на этом он и погорит.

Генеральный секретарь довольно потёр руки.

– А с ним заодно из Политбюро вылетит и этот доморощенный пацифист – министр иностранных дел. В трудное предвоенное время руководство страны должно быть решительным и единым как никогда! – с иронической усмешкой провозгласил генсек. – Ну а к тому времени, когда выяснится, что ваши аналитики сильно ошиблись с оценкой способности американцев ввязаться в ядерный конфликт после гибели шаттла, дело будет сделано. Миротворцы из Политбюро окажутся на пенсии. Будут кушать мёд и сметану на своих дачах, нянчить внуков и писать мемуары.

– А как быть с председателем Президиума Верховного Совета? – спросил министр. – Тоже выведем из Политбюро и отправим на пенсию?

– Он ничего не решает, – махнул рукой генсек. – У него всего лишь церемониальный пост. Поэтому пусть остаётся. Человек он известный и стране, и всему миру. Чтобы не возникло лишних кривотолков, мы его оставим. Пока оставим!

Генеральный секретарь помедлил, размышляя, и сказал:

– И вот ещё что, дорогой мой… Распорядитесь-ка привести наши вооружённые силы в состояние полной боевой готовности.

И, отвечая на немой вопрос министра обороны, добавил:

– Всё должно выглядеть логично и естественно. Мы получили информацию аналитиков о том, что американцы нанесут ядерный удар по СССР после гибели шаттла? Получили. Вот и давайте реагировать соответствующим образом – готовиться к возможной ядерной войне. В нашем сценарии всё должно быть реалистично. Только тогда в него поверят.

3

– Господин президент, у меня тревожные новости! – Директор Центрального разведывательного управления стремительной походкой вошёл в Овальный кабинет Белого дома.

– Что случилось, Джим? – Президент Соединённых Штатов Америки оторвал усталый взгляд от бумаг на столе. – Снова проявились исламские террористы?

– Хуже, намного хуже! – Директор тряхнул головой. – Русские приводят в состояние полной боевой готовности свои ракетно-ядерные силы!

– Вот как? – Брови президента взметнулись вверх. – Странно… Не было никаких предпосылок для обострения наших отношений с Россией… Друг мой, вы не ошибаетесь?

– Увы, нет, господин президент, – директор достал из рабочей папки несколько листов бумаги и положил их на стол перед собеседником. – Это выдержки из докладов наших полевых агентов, данные радиоперехвата и отчёты о наблюдениях со спутников.

Президент кивнул директору ЦРУ на кресло около стола и принялся за чтение.

– Невероятно! – спустя несколько минут произнёс он. – Этого просто не может быть!

– И тем не менее это так, господин президент! – Директор чуть подался вперёд. – Советы проявляют небывалую активность.

– Что это может означать, Джим? – Президент озабоченно нахмурил лоб. – Почему они встрепенулись?

– Кто его знает, господин президент, – директор пожал плечами. – Логику русских трудно понять. Один из их поэтов, если мне не изменяет память, так и написал в своё время – «Умом Россию не понять».

– Достойный ответ для руководителя разведывательной службы! – Президент недовольно хмыкнул. – И всё же, как вы оцениваете приготовления СССР?

– Как намерения нанести по нам первый удар. Первый ядерный удар, господин президент.

Президент задумался, повертел в руках дорогое перо, подаренное первой леди на Рождество, и сказал:

– Джим, я не убеждён в том, что вы правы относительно конечной цели нынешней активности русских. Но… Мы немедленно собираем совещание членов кабинета!

4

– Итак, Джим? – Вице-президент США вытянул ноги, устраиваясь поудобнее на диване «линкольна». – Как вы оцениваете итоги совещания у президента?

– Один – ноль в нашу пользу, – директор ЦРУ расстегнул пиджак и немного ослабил узел галстука. – Мы загнали президента в угол, из которого ему уже не выбраться!

– Вы так думаете? – Вице-президент скептически фыркнул. – Но этот тюфяк всё-таки отдал приказ о приведении наших стратегических сил в полную боевую готовность!

– А что толку? – Директор пожал плечами. – На превентивный удар по русским он всё равно не решится!

– Я бы тоже не решился, – вице-президент вздохнул. – Даже несмотря на тот космический щит, который мы развернули на околоземной орбите благодаря покойному Рейгану…

– …И вторую очередь которого наш недоумок-президент похерил три года назад, чтобы угодить избирателям и избраться на второй срок! – На лице директора появилась злобная гримаса. – Наши предприятия недосчитались миллиардов долларов!

– Да, по крайней мере, ещё два года корпорациям придётся поджимать хвосты, – вице-президент поморщился. – Пока срок президентских полномочий этого ничтожества не закончится!

Директор ЦРУ внимательно посмотрел на вице-президента и тихо произнёс:

– Есть шанс уменьшить этот срок. Если досрочно отправить президента в отставку.

– Вы шутите, Джим? – Вице-президент рассмеялся. – Добровольно он не уйдёт. А никаких оснований для импичмента, увы, нет.

– Основания для импичмента могут появиться, – в глазах директора блеснули искры. – Стопроцентные основания!

– У вас есть что-то конкретное? – Вице-президент бросил в его сторону заинтересованный взгляд.

Директор открыл портфель, достал несколько фотоснимков и протянул вице-президенту.

– Что это, Джим? Ваши ребята сфотографировали президента в борделе во время оргии с несовершеннолетними девочками? – Вице-президент раскатисто захохотал.

– Это фотоснимки шаттла «Колумбия», – терпеливо пояснил директор. – Получены при помощи телескопов с высоким разрешением. Я распорядился их сделать сразу после того, как стало известно, что к шаттлу на достаточно близкое расстояние подходил русский спутник-фоторазведчик «Космос».

– И что на этих снимках? – Вице-президент недоверчиво повертел в руках фотографии. Он видел на них только цветные пятна странной формы и совершенно ничего не понимал.

– Шаттл серьёзно повреждён. Во время старта от топливного бака оторвался большой кусок теплозащитной пены. Он пробил дыру в левом крыле «Колумбии». Это значит, что после входа в земную атмосферу для посадки шаттл развалится. Экипаж погибнет.

– Чёрт! – Вице-президент встревоженно вскинулся. – Джим, вы должны немедленно уведомить НАСА! Возможно, они ещё как-то смогут спасти астронавтов.

– Если мы хотим убрать из Белого дома нынешнего президента, мы должны молчать, – почти шёпотом произнёс директор. – Семерыми астронавтами придётся пожертвовать.

Вице-президент недоумённо воззрился на собеседника:

– Что-то я пока не улавливаю, какая логическая связь существует между «Колумбией» и этим тюфяком в Белом доме?

– Очень простая связь, – с готовностью пояснил директор. – Когда экипаж «Колумбии» погибнет, специальное расследование установит, что это прискорбное событие произошло вследствие лучевого удара с борта советского спутника. Это будет означать, что Советы атаковали Америку в космосе.

– Но вы же говорили, что советский спутник, который сближался с «Колумбией», – обычный фоторазведчик, – возразил вице-президент. – Русские могут легко уйти от нашего обвинения. Они просто предоставят международной общественности все данные о своём спутнике. Или вообще согласятся на независимую инспекцию этого космического аппарата.

– Советы ничего не докажут, – директор покачал головой. – Если вы согласитесь с моим планом, то уже через два часа русский спутник – совершенно случайно, конечно, о чём мы позаботимся, – директор весело подмигнул собеседнику, – столкнётся с мелкими обломками неизвестного летательного аппарата. С космическим мусором, которого так много появилось на околоземных орбитах за последние годы. Советский фоторазведчик разлетится в пух и прах и ни одна международная комиссия не в состоянии будет сказать, чем он был до столкновения – разведчиком или боевой лазерной установкой.

Вице-президент задумался:

– Хорошо, допустим? А дальше? Какая связь с Белым домом?

– А дальше всё очень просто, – директор ЦРУ развёл руки. – «Колумбия» погибла. Погибли семь астронавтов. Но этого можно было избежать, если бы вторая очередь стратегической оборонной инициативы начала разворачиваться своевременно. Тогда мы могли бы засечь спутник коварных русских задолго до его сближения с шаттлом и смогли бы его нейтрализовать.

Он замолчал.

– Ну-ну? – нетерпеливо заёрзал на диване автомобиля вице-президент. – К чему вы клоните, Джим?

– Вторая очередь космической линии обороны не была введена в строй по инициативе нынешнего президента. То есть именно президент поставил под русский удар шаттл «Колумбия» и несчастных семерых астронавтов… Разве это не повод, чтобы начать процедуру импичмента?

– Превосходный замысел, Джим. Если всё получится так, как вы сказали, то у Конгресса будут все основания начать следствие против президента и отрешить его от власти за бездействие!

– И вы войдёте в Овальный кабинет Белого дома полноправным хозяином! – закончил директор. – Всё вернётся на круги своя: мы снова будем доминировать в космосе, а промышленники получат правительственные заказы и будут очень довольны. Разумеется, они окажут вам солидную финансовую и моральную поддержку на президентских выборах 2004 года.

Вице-президент некоторое время молча жевал губами. Потом всем корпусом повернулся к директору:

– Хорошо, Джим. Ваш план принимается. Действуйте!

Директор кивнул и спрятал в портфель фотографии раненого шаттла.

– А кстати, Джим, – вице-президент вперил пронзительный взгляд в лицо директора. – Какова ваша цена за участие в этом деле? Сомневаюсь, что вы действуете только из бескорыстной любви к интересам наших корпораций.

– Конечно, у меня есть личные интересы в военном бизнесе, – лёгкая ироническая улыбка мелькнула на лице директора. – Но вы правы: мне понадобится дополнительная плата за проведение этой операции.

– Гм… И какая же это плата?

– Я прошу очень немного, – сказал директор. – Хочу стать вашим вице-президентом на выборах 2004 года.

– Всего-то? – Вице-президент хохотнул. – Джим, учитывая наши дружеские отношения, считайте, что пост вице-президента в моей администрации уже у вас в кармане. Думаю, что мы с лёгкостью убедим национальный совет партии сделать моим напарником в Белом доме именно вас!

…Вернувшись домой, директор ЦРУ сжёг в камине фотографии шаттла с пробитым крылом и устало опустился в кресло.

«Ну, вот и всё… Можно считать, что дело наполовину сделано. Через пару месяцев в Белый дом вместо президента-пацифиста придёт нынешний вице-президент. А на выборах в 2004 году я сам займу вице-президентский пост».

Он достал из бара бутылку виски, плеснул немного в хрустальный стакан и залпом выпил.

«После инаугурации я дам возможность попрезидентствовать этому глупому и напыщенному индюку пару месяцев. А потом… – Директор ЦРУ мечтательно улыбнулся. – На ранчо под Санта-Крус уже тренируется в стрельбе из снайперской винтовки симпатичный парнишка с Ближнего Востока. Верный продолжатель дела Ли Харви Освальда».

5

– Наша экономика в чудовищном состоянии, – с горечью констатировал председатель Совета Министров СССР. – Все плановые показатели пятилетки летят под откос. Военно-промышленный комплекс пожирает гигантские средства.

Он замолчал, отпил глоток боржоми из стакана и продолжил:

– Несмотря на щедрое финансирование, наша армия теряет боеготовность. Вчера из Генерального штаба я получил аналитическую записку. Это кошмар! Мы становимся совершенно небоеспособными. Система управления войсками устарела, вооружение используется неэффективно, боевая выучка войск падает… Уже прошло почти четверть века, как мы вошли в Афганистан. И что? Мы по-прежнему контролируем только часть страны. Моджахеды устраивают всё новые и новые вылазки и провокации. Потери с нашей стороны только убитыми давно превысили сто тысяч человек… А новый генсек требует ещё большего участия армии в решении вопросов внешней политики. Кстати, вы знаете, что сегодня утром он приказал привести в состояние полной боевой готовности ракетно-ядерные силы? Плюс ещё эти его бредовые планы с броском наших воинских частей к Персидскому заливу! Разве не ясно, что такого не потерпят ни Америка, ни Европа? Значит, буквально завтра разразится большая война между нами и США, между НАТО и Варшавским Договором. А мы к ней совершенно не готовы ни политически, ни экономически! Нам сегодня нужно не бряцание оружием и не новые войны, а взвешенный и разумный политический курс!

– Что вы конкретно предлагаете? – спросил председатель Президиума Верховного Совета. Он сидел напротив собеседника, устало откинувшись в мягком и удобном кресле.

Был вечер воскресенья, и председатель Президиума Верховного Совета хотел хотя бы несколько часов побыть дома, с семьёй, пообщаться с дочерями и внуками, отдохнуть после напряжённой недели. Но позвонил предсовмина и попросил срочной встречи. Они давно уже были друзьями, и председатель знал, что если руководитель Совета Министров просит немедленно встретиться, то произошло нечто очень серьёзное.

Чутьё его не обмануло. Предсовмина приехал уже через полчаса. Он был не в меру возбуждён. Стакан с боржоми буквально ходил ходуном в его крепких и толстых пальцах.

– Что вы предлагаете? – повторил председатель Президиума Верховного Совета.

– Что я предлагаю? – эхом отозвался предсовмина и на мгновение задумался. – Гм… Что я предлагаю… В четверг будет очередное заседание Политбюро. С приглашением многих руководителей с мест… Я предлагаю консолидированно выступить против авантюристических военных планов нашего генерального секретаря и министра обороны! Предложить новый политический курс для нашей страны. Новую разрядку международной напряжённости. Хотя бы в тех пределах, как это было при Брежневе, помните?

Председатель Президиума Верховного Совета молча кивнул. Он хорошо помнил середину семидесятых. Тогда действительно удалось на время снизить накал противостояния в «холодной войне». Пиком сближения США и СССР стал полёт к Луне космических кораблей «Заря» и «Аполлон» и совместная высадка на Луну Алексея Леонова и Томаса Стаффорда. А потом в Штатах администрацию Ричарда Никсона сменила ватага демократов во главе с Джимми Картером и Збигом Бжезинским, и всё пошло наперекосяк…

– Думаю, что американский президент легко согласится, если мы предложим ослабить бремя вооружений, которое душит и нашу, и американскую экономику, – продолжал предсовмина. – Нынешний хозяин Белого дома – человек совершенно не воинственный. Об этом говорит хотя бы факт приостановки им программы «звёздных войн».

– Что же, новая разрядка – идея хорошая, – согласился председатель Президиума Верховного Совета. – Лучше худой мир, чем хорошая война… Но сможем ли мы добиться принятия этого решения на Политбюро?

– Нужно попробовать! – Предсовмина решительно рубанул рукой по воздуху. – Мир на пороге ядерной катастрофы, разве вы не видите? Экономика страны на грани коллапса! Если мы сейчас не вмешаемся, может быть уже поздно. Нам не простят промедления ни наши дети, ни внуки!

– Если они вообще останутся живы в том аду, который начнётся после обмена ядерными ударами с Америкой, – председатель горько усмехнулся. – Хорошо, допустим, что Политбюро склонится на нашу сторону. Но поймёт ли нас управленческая элита страны? Нас поддержат или всё будет, как полвека назад, в пятьдесят седьмом? Помните, Молотов тоже добился победы над Хрущёвым на Политбюро, а потом собрался пленум ЦК партии и Никита Сергеевич вернул себе все утраченные позиции…

– Молотов был сталинистом, сторонником жёсткого курса. А партия была против возвращения к жёсткой системе управления, когда по любому ложному доносу тебя могли в два счёта поставить к стенке… У нас же ситуация совершенно иная. Мы предлагаем вернуться к взвешенной и прагматичной политике. Я уверен, что подавляющее большинство руководителей союзных республик, краёв и областей поддержат нас. Войны не хочет никто! Поддержка новому курсу будет! Людям нужен только чёткий сигнал сверху, чтобы стать на нашу сторону!

– Хорошо, – председатель Президиума Верховного Совета ободряюще улыбнулся, – давайте действовать!

Он расправил плечи, провёл ладонью по лицу, словно сдирая паутину усталости, и фыркнул:

– Да, следующая неделька предстоит жаркая… А у меня в среду, двадцать девятого января, ещё и очередная сессия Верховного Совета. Вот ведь некстати, да?

6

Он проснулся глубокой ночью и долго лежал, глядя в потолок.

«Всё-таки предсовмина – человек очень наивный, – думал председатель. – Крепкий хозяйственник, прекрасный экономист, просто хороший человек… Но очень наивный политик. И генсек на этом умело сыграет… Наша вылазка в будущий четверг на Политбюро обречена заранее. Члены Политбюро… Эти старцы и демагоги, закостеневшие бюрократы с перекошенными от хронического страха за свою карьеру лицами и высохшими от партийных догм мозгами никогда не поддержат нас. Они давно уже стоят с поднятыми лапками перед новым генсеком и его клокочущей сворой. Вся эта публика понимает только один язык – язык силы. Если заранее, ещё до заседания Политбюро, им будет дан чёткий и ясный сигнал о грядущей смене политического курса – о, тогда они точно станут на нашу сторону! Они всегда чутко улавливают своими многоопытными задницами, откуда можно получить пинок, а где найти мягкое седалище!»

Он неподвижно лежал, провожая взглядом проносящиеся по потолку размытые пятна от света фар мчащихся по Кутузовскому проспекту автомобилей.

Прошло уже почти сто лет после Великой Революции, которая перевернула самые основы старого мира. Перевернула, чтобы родить новый мир – общество счастья, свободы и радости.

Но на практике получилось нечто совершенно иное.

Сначала красный террор и «военный коммунизм». Потом почти два десятилетия бессмысленных массовых репрессий, которые задним числом связали с именем лишь одного человека – Сталина, – хотя кровавой порукой были повязаны тысячи и миллионы настоящих инициаторов и ретивых исполнителей. В кровавом мареве сгинули лучшие – самые талантливые, умелые, инициативные. Волна за волной агрессивная серость выкашивала всё нестандартное, мыслящее и живое.

Во времена Хрущёва, Брежнева, Громыко и Рыжкова открытый террор постепенно сошёл на нет. Но несбывшиеся ожидания перемен породили иное – социальную апатию и застой общественной мысли. Серость по-прежнему довлела, агрессивно и зло, открыто и исподтишка давила всё новое, порождая в социуме боязнь любых перемен, боязнь инициативы. «Как бы чего не случилось», «Каждый сверчок знай свой шесток», «Моя хата с краю» – вот те три кита, на которых зиждется наш «цельный и развитой социализм». Этого ли мы хотели?

А ведь без инициативности, в топком болоте всеобщей нерешительности и безответственности нам не выжить. Любой новый, не предсказанный заранее фактор развития раньше или позже сметёт и государство, и само общество, неспособные ответить на вызовы ни истории, ни природы. У нас же суета закулисных интриг заменила масштабность открытых действий. Мы потеряли собственную человеческую самобытность. Превратились в винтики огромной бюрократической системы.

Там, на Западе, у капиталистов, всё то же самое: интриги, подковёрные игры, скрытое давление кланов и группировок. Только основа другая – жажда личной наживы и власти, желание притормозить общественное развитие ради мелкой собственной выгоды. В итоге и у них серость в обществе торжествует.

Мы никак не можем понять, что мир уже давно стал глобальной структурой. Конечно, мы отгородились от Запада так, как только могли. Границы, запреты, зоны… Даже электронные сети у нас отдельные. Но это только обостряет ситуацию. Искажение и отсутствие информации ведут к новым интригам, которые уже давно сделались глобальными, поставив на кон весь земной шар. Как результат: две волны серости – западная и наша, восточная, – почти уже готовы схлестнуться за передел мира в свою пользу. Достаточно искры. Например, развалившегося при посадке шаттла.

…Однажды, года полтора назад, председателя познакомили с Философом. Философ уже давно стал академиком, лауреатом, директором профильного института, но эта общественная мишура лишь подчёркивала главное: он был просто умным человеком. Они подружились. Стали встречаться почти еженедельно, разговаривать и по-стариковски размышлять за чашкой чая.

– Каждый из нас строит свой мир, – сказал как-то Философ. – И у каждого есть собственный рай, в котором мы пытаемся жить.

– Это как же? – скептически усмехнулся председатель. – Свой рай, огороженный заборчиком? Да ещё и при жизни?

– Представь себе, – продолжил Философ, не заметив его скептицизма, – что мы живём каждый на своём отрезке линии времени. Начальная точка – это рождение. Конечная точка – это смерть. Мы проживаем жизнь множество раз – может быть, миллионы или даже миллиарды. Из точки смерти наше сознание переносится в точку нашего рождения, теряя, однако, память о прошлой жизни. Остаются лишь мелкие штрихи. Что-то вроде фантомных болей отсечённого прошлого. Они потом, уже в следующей жизни, могут проявляться в виде интуиции, озарений, эффекта дежавю.

– И мы движемся по замкнутому кругу, как белка в колесе?

– Почти так. Круговорот сознаний в природе. Но есть одно отличие от природных процессов. Мы способны менять судьбу, изменять свою мировую линию. Мы можем сознательно строить мир. Что, согласно религиозным догматам, ждёт человека после смерти? Суд Божий, а потом рай или ад. Мы не смогли бы жить среди райских кущей, вкушать амброзию и слушать пение ангелов. Нам стало бы скучно в таком раю уже через неделю. Поэтому настоящий рай должен быть похож на наш же мир. Только улучшенный. Улучшенный нами, нашими действиями и стараниями. Вот мироздание и пошло навстречу человеческим чаяниям и мечтам. В круговороте сознаний, проживая жизнь множество раз, мы сами строим и свой рай, и свой ад на следующем витке жизни.

– Мрачноватая картинка получается, ты не находишь? В твоей космогонической теории человек низведён до уровня маленького колёсика в гигантском часовом механизме…

– Вовсе нет, – Философ решительно тряхнул головой. – Да, мы заперты мирозданием каждый на своём отрезке времени. Но способны преодолеть статичность и заданность жизни активными действиями. Нужно всего лишь сознавать, что делать, как сделать и когда решиться на первый шаг…

Председатель закрыл глаза.

Глухая стена удушающей бюрократии и всеобщей апатии. Отчаяние и предопределённость.

«Что сделать, как сделать и когда решиться на первый шаг».

…А потом ему в голову пришла шальная и гениальная по своей простоте мысль. Он даже подивился, как раньше не додумался до такого очевидного решения.

Осторожно, чтобы не разбудить спящую жену, председатель поднялся с кровати, на цыпочках вышел из спальни и прошёл в домашний кабинет. Присел на краешек письменного стола, зажёг настольную лампу, пододвинул к себе городской телефон и набрал номер старого и хорошего друга. Того самого, с которым судьба свела его более сорока лет назад и с которым они вместе пережили и много радостей, и много горестей.

– Алло, – сонным и недовольным голосом отозвалась после серии длинных гудков телефонная трубка.

– Привет, Степаныч, – председатель улыбнулся, представив взлохмаченную со сна кучерявую шевелюру друга. – Командующий спит, а космические войска несут службу? Непорядок, товарищ генерал-полковник!

– Ты?! – Собеседник сразу узнал его по голосу. – В такую рань… Что-то случилось?

– Ещё нет. Но может случиться. Короче говоря, Степаныч… Мне понадобится твоя помощь. Твоя и твоих ореликов…

7

– Современный империализм, товарищи, всё ещё остаётся поджигателем локальных вооружённых конфликтов, которые рано или поздно могут перерасти в новую мировую войну, – голос генерального секретаря ЦК КПСС звучал с трибуны звонко и чётко. За годы комсомольской и партийной карьеры он отточил стиль выступлений до малейших оттенков интонаций.

«Да, поговорить новый генсек любит», – с неодобрением отметил председатель. Он сидел в президиуме зала заседаний сессии Верховного Совета СССР и вполуха слушал речь всесоюзного партийного руководителя. Как всегда, эта речь в прямом эфире транслировалась и на весь Советский Союз, и через спутники связи – на все страны мира. Слушайте все, слушайте в Европе и Азии, в Америке и Африке, – мы открыты в наших светлых помыслах и добрых намерениях.

– Но мы твёрдо стоим на страже завоеваний социализма, – витийствовал с трибуны генсек. – Мы не дадим грязным рукам империалистических воротил скомкать судьбы народов мира!

– Николай Петрович, – председатель Президиума Верховного Совета повернул голову к своему первому заместителю, который сидел в президиуме слева от него. – По окончании этого выступления предоставишь слово мне. Ты понял?

– Вам? – Брови зама удивлённо поползли вверх. Он заглянул в лежащий перед ним лист бумаги с повесткой дня сессии. – Но сейчас у нас по плану выступление заслуженной ткачихи Бебеновой…

– Планы партии корректируются планами народа, – шёпотом сострил председатель и весело подмигнул заму. – Или ты против планов народа?

Озорной тон председателя успокоил зама, он тихо кашлянул и пожал плечами:

– Кто же у нас против планов народа? Готовьтесь, будете выступать.

«Вот и всё, – председатель почувствовал, как сердце тревожно сжалось. – Шаг сделан. Теперь отступать уже нельзя… Эх, только бы Степаныч не подвёл!»

8

Трансляция сессии Верховного Совета шла через спутники на все страны мира. Президент США в Овальном кабинете Белого дома сидел за столом, смотрел на плоский экран большого плазменного телевизора и внимательно слушал эмоциональную и энергичную речь кремлёвского руководителя. Специальный переводчик за кадром тут же переводил слова советского генсека с русского языка на английский.

– Коммунистическая партия и советский народ уже в ближайшее время твёрдо намерены вышвырнуть империализм на свалку истории! – Человек на трибуне по другую сторону земного шара разошёлся не на шутку и уже почти кричал в микрофон. – Враг будет разбит, победа будет за нами!

«Господи, а это что значит? – испуганно подумал президент. – Генеральный секретарь сейчас слово в слово повторил знаменитые слова Сталина. Те самые, которые Сталин произнёс после начала войны с гитлеровской Германией. Неужели Советы действительно готовят первый удар? Или это только словесный блеф, неуклюжая политическая игра этого кремлёвского неврастеника?»

Он почувствовал, как по спине зазмеились струйки пота. Кончики пальцев рук похолодели.

«Что это, открытое объявление войны или обычная политическая демагогия? – Президент наклонил голову над столом и закрыл ладонями глаза. – В ближайшие сутки-двое мне придётся принимать какое-то решение… Атаковать русских или дать отбой нашим вооружённым силам? От моего приказа сейчас зависят и судьба нации, и будущее всего мира… Слова генсека – это правда или блеф? Советы таки готовят ядерный удар или нет? Подскажи, Господи! Наставь на путь истинный… Дай знак рабу твоему!»

Генеральный секретарь в далёкой Москве закончил выступление и отправился с трибуны обратно на своё место в президиуме сессии Верховного Совета. Зал заседаний разразился аплодисментами, которые в завтрашних публикациях советских газет, как всегда, будут названы бурными.

Обычно после выступлений генерального секретаря советское Центральное телевидение сразу же прекращало прямую трансляцию. Рука президента США привычно потянулась к дистанционному пульту телевизора, но замерла на полпути. Трансляция не прекращалась.

Аплодисменты в зале заседаний на той стороне земного шара стихли, и в эфире зазвучал голос первого заместителя председателя Президиума Верховного Совета СССР:

– Слово предоставляется…

9

– Это что ещё за самодеятельность? – Генеральный секретарь не скрывал недовольства.

Он уже занял место в президиуме сессии справа от опустевшего кресла председателя Президиума Верховного Совета.

– Он что, должен был сейчас выступать? – Генсек повернулся к первому заму председателя. – Что там записано в повестке дня?

– Товарищ председатель попросил предоставить ему слово вне очереди, – глаза первого зама блеснули льдом. Он, известный всей стране академик, с молодых лет терпеть не мог партийных болтунов и демагогов. Новый генеральный секретарь был для него воплощением именно этой примазавшейся к государственной власти когорты людей.

Партийный вождь бросил на первого зама полный злобы взгляд и резко повернул голову назад. Там, во втором ряду президиума, сидел министр обороны.

– Иван Андреевич, если прямая трансляция сессии ещё продолжается, срочно распорядись, чтобы телевидение её немедленно прервало. Под любым предлогом прервало!

– Понял, товарищ генеральный секретарь, – министр обороны поднялся со своего места и стал торопливо пробираться вдоль кресел второго ряда президиума к выходу из зала.

Генсек достал из кармана носовой платок, вытер вспотевший лоб и зло прошипел в спину председателя Президиума Верховного Совета, который уже стоял на трибуне:

– Ишь ты, партизан, твою мать!

10

– Уважаемые товарищи!

Председатель окинул взором сидящих в зале заседаний людей. Генералы и рабочие, врачи и учителя, главные конструкторы секретных конструкторских бюро и простые колхозники. Взгляды их были устремлены на стоявшего за трибуной человека.

– Я не собирался сегодня выступать перед вами, – сказал председатель, стараясь говорить как можно более твёрдым и спокойным голосом. – Но тревожная политическая обстановка в нашей стране и в мире в целом заставила меня подняться на эту трибуну.

По залу прошелестел лёгкий шум. Депутаты Верховного Совета СССР удивлённо переглядывались друг с другом.

Председателя Президиума Верховного Совета уже давно и хорошо знала вся страна. Он выступал очень редко: озвучивал написанные помощниками и референтами речи, вёл заседания сессий. Чего ещё можно ожидать от человека, занимающего церемониальный и во многом формальный государственный пост?

– Страна и мир находятся на грани ядерного конфликта, – голос председателя зазвучал веско и жёстко. – Ракетно-ядерные силы Советского Союза и Соединённых Штатов Америки приведены в состояние полной боевой готовности. Главная причина этого – авантюристическая внешняя политика нашего нынешнего партийного руководства.

Зал зашумел. Депутаты уже поняли, что происходит нечто необычное, неординарное.

Генеральный секретарь почувствовал, что его лицо наливается кровью. Этот старикан, эта улыбающаяся кукла на верёвочках решила ставить ему палки в колёса! Решила бросить ему вызов! Какой негодяй! Ну, ничего, на завтрашнем заседании Политбюро мы расставим все точки над «i». Как всё-таки хорошо, что он предусмотрительно распорядился прервать телетрансляцию! За пределы этого зала выступление взбунтовавшегося председателя уже не выйдет. Ну а с депутатами Верховного Совета потом поработают руководители соответствующих партийных органов.

– Сейчас достаточно одной искры, чтобы разразился новый мировой пожар, – слова председателя неслись над залом заседаний Верховного Совета. – И эта роковая искра в отношениях между нашей страной и США может проскочить уже через несколько дней.

– Товарищ председатель Президиума Верховного Совета, – генеральный секретарь с побагровевшим и перекошенным от злобы лицом резко взметнулся на ноги, – немедленно прекратите политическую демагогию!

– Я не мешал вам выступать, – председатель за трибуной вполоборота повернулся к генсеку, – и вы мне, пожалуйста, не мешайте!

– Да, товарищ генеральный секретарь, – громко произнёс первый заместитель председателя и решительно потянул генсека за рукав пиджака, – присядьте на своё место. Не мешайте работать сессии Верховного Совета!

11

Министр обороны быстрым шагом вошёл в комнату для совещаний Президиума Верховного Совета и потянулся к стоявшим на маленьком столике телефонам правительственной связи.

– А вот этого не следует делать, уважаемый Иван Андреевич! – раздался спокойный и насмешливый голос за его спиной.

Министр обороны резко обернулся. В углу комнаты стоял командующий космическими войсками. В его руке воронёной сталью поблёскивал пистолет. Дуло было направлено точно в грудь министра обороны.

– Это как прикажете понимать, товарищ генерал-полковник? – враз осипшим голосом произнёс министр. – Что за самодеятельность?

– Никакой самодеятельности, – лицо командующего космическими войсками излучало уверенность и дружелюбие. – Я выполняю просьбу председателя Президиума Верховного Совета и обеспечиваю его выступление на сессии. Поэтому телевизионную трансляцию вам, дорогой Иван Андреевич, прервать не удастся, даже и не пытайтесь. Тем более что телецентр страны десять минут назад взят под контроль моими офицерами.

– Ах, вот оно что, – министр осел на мягкий диван около стены. – Значит, вы заранее всё спланировали…

– Конечно, спланировали, – весело подтвердил генерал-полковник. – Как же можно в нашей стране работать без плана?

Министр обороны почувствовал, что ему стало трудно дышать. Воротник рубашки врезался в шею.

– Ты отдаёшь себе отчёт, что это измена? – Министр обороны облизал пересохшие губы. – Измена Родине, народу, партии!

– Какая ещё измена? – Генерал пожал плечами. – Выступает глава нашего советского государства, а вы хотите ему помешать. А я не хочу вам этого позволить. В чём же тут измена?

– Прекратите болтовню, товарищ генерал-полковник! – Министр обороны уже овладел собой. – Немедленно уберите оружие и дайте мне возможность воспользоваться правительственной связью!

– Сидите спокойно, товарищ маршал Советского Союза, – глаза командующего космическими войсками блеснули холодным блеском. – Давайте-ка лучше посмотрим телетрансляцию!

Не опуская пистолета, он потянулся к дистанционному пульту на столе и включил телевизор, который стоял в дальнем углу комнаты. На экране почти мгновенно крупным планом возникло лицо председателя Президиума Верховного Совета СССР.

– Непосредственным поводом для начала обмена ядерными ударами между СССР и США, – говорил стоявший на трибуне председатель, – может явиться катастрофа американского космического шаттла «Колумбия», который сейчас совершает полёт по околоземной орбите. Дело в том, товарищи, что во время старта этого корабля его теплозащитная оболочка была повреждена, и безаварийное возвращение «Колумбии» на Землю невозможно. Семеро космонавтов должны заживо сгореть в земной атмосфере во время посадки. Американские руководители полётом шаттла не подозревают, что их космический корабль смертельно ранен. Но об этом знают и наш генеральный секретарь, и руководители нашего министерства обороны. Однако они решили не ставить в известность правительство США. Я же считаю, что в условиях нынешнего противостояния Советского Союза и Соединённых Штатов гибель шаттла «Колумбия» может стать той искрой, которая и разожжёт ядерный пожар.

Зал заседаний сессии Верховного Совета тревожно загудел.

– Какое хорошее изображение, – сказал командующий космическими войсками. – Постарались мои орелики! Молодцы!

– Передача идёт в прямом эфире? – побелевшими губами спросил министр обороны. – На всю страну?

– Конечно, на всю страну – от Бреста и до Камчатки, – с озорным смешком подтвердил генерал-полковник. – И через спутники связи – на весь мир! Помните, как когда-то говорил Левитан, когда в эфир шли официальные сообщения?

Он кашлянул и произнёс, стараясь копировать нотки известного всей планете диктора советского радио и телевидения:

– Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза, Центральное телевидение, все системы дальней космической связи!

– Послушай, генерал, – министр обороны сунул пальцы за ворот рубашки и резко рванул, пытаясь ослабить туго затянутый галстук. – Ты выбрал неправильную сторону на баррикадах. Но ещё не поздно всё поменять! Этого слюнтяя, – он кивнул в сторону изображения председателя на экране телевизора, – считай, что уже нет. А тебе ещё служить и служить!

– Это ты к чему клонишь, Иван Андреевич? – Генерал-полковник прищурился, внимательно разглядывая лицо собеседника.

– Тебе не надоело быть вторым номером? – Министр обороны сглотнул ком в горле. – Если ты сейчас дашь мне поговорить по телефону, историю вполне можно будет изменить. Подкорректировать в правильном направлении. Переписать заново. Мы можем объявить, что тогда, в шестьдесят первом, первым человеком, который облетел Землю, был не Гагарин, а ты. Гагарин, скажем мы, просто имитировал полёт. По секретному распоряжению Хрущёва. Чтобы мы могли утереть нос Америке, опередить американских космических попрыгунчиков Шепарда и Гриссома. А первый настоящий космический полёт совершил ты!

Улыбка медленно погасла на лице командующего космическими войсками. Он некоторое время молча рассматривал сидевшего перед ним человека, а потом ровным и бесцветным голосом тихо произнёс:

– Дурак ты, Иван Андреевич… Даром что министр обороны и маршал, а всё равно – дурак…

12

– Мы не можем допустить ядерной войны между СССР и США. Нужно сохранить мир между нашими странами, разрядить политическую обстановку.

Голос председателя звучал уверенно и твёрдо.

…В семидесятом, уже после того, как сначала советский космонавт Валерий Быковский, а затем и американцы Армстронг с Олдрином, высадились на поверхность Луны, его пригласил к себе Хрущёв.

– Ну, как твои дела? – поинтересовался первый секретарь, едва он переступил порог главного кабинета в здании ЦК партии на Старой площади. – Что планируешь делать дальше? Как жить? Летать ещё хочешь?

– Конечно, хочу, Никита Сергеевич, – он засмеялся. – Космонавт не может не летать! Вот отдохну немного после полёта – и снова на подготовку!

Он тогда месяц как вернулся из своего третьего космического рейса. Командовал очередной экспедицией на Луну, ездил на луноходе по лунной поверхности.

– Это хорошо, что ты не хочешь почивать на лаврах, – сказал Хрущёв. – Настоящий коммунист должен работать до самой старости. Пока голова думает, ноги носят, а сердце бьётся…

Никита Сергеевич помолчал, вздохнул:

– А я вот совсем старый стал. Пора мне в отставку, на пенсию. На рыбалку ходить и мемуары писать.

– Да что вы, Никита Сергеевич! – возмутился он. – Куда вам в отставку? Вы же настоящий работник! Нам на вас равняться и равняться!

– Не перечь, – Хрущёв покачал головой. – Мне, старику, виднее. В феврале будущего года состоится двадцать четвёртый партийный съезд. Я передам пост первого секретаря Центрального Комитета КПСС Леониду Ильичу Брежневу. Ну а тебя мы решили рекомендовать в состав ЦК и кандидатом в члены Политбюро. Возражать не будешь?

Так началась его политическая карьера. А весной 1989 года, когда на пенсию ушёл Андрей Андреевич Громыко и генеральным секретарём ЦК КПСС партийный пленум утвердил Николая Ивановича Рыжкова, ему предложили возглавить Верховный Совет СССР…

– Я хочу сегодня с этой трибуны обратиться напрямую к президенту Соединённых Штатов Америки, – председатель сделал секундную паузу и продолжил:

– Господин президент! Настало время снять все спорные вопросы между нашими странами и разрядить международную обстановку.

Он чуть помедлил и сказал:

– И я, и вы видели нашу планету с космических орбит. Я летал в космос на «Востоке», «Союзе» и «Заре». Вы поднимались к звёздам на «Джемини», «Аполлоне» и космическом шаттле. Нам обоим посчастливилось прогуляться по лунным просторам. Господин президент, вы видели, как мала и беззащитна наша Земля в чёрных и холодных просторах космоса. Неужели мы с вами позволим, чтобы этот маленький голубой шарик стал игрушкой в руках безумных политиканов?

Зал заседаний молчал и напряжённо ловил каждое слово стоящего за трибуной человека.

– Как полномочный глава Советского государства, я обращаюсь к вам с предложением о немедленной встрече и о проведении переговоров по всему кругу проблем, которые накопились в отношениях между нашими странами. Если вы действительно за мир и дружеские взаимоотношения между народами, за снятие напряжённости между СССР и США, за равноправное деловое сотрудничество, то вот вам моя протянутая рука и…

Он на секунду замешкался, а потом произнёс, бросил в пространство ёмкое и известное всему миру слово, с которым в апреле 1961 года сделал самый главный в своей жизни шаг:

– …Поехали!

Председатель замолчал. Сердце бешено колотилось. Перед глазами расплывалась пелена, состоявшая из множества цветных пятен – устремлённых на него лиц, слепящих телевизионных юпитеров и ярко светящихся люстр под высоким потолком зала сессионных заседаний.

Несколько бесконечно долгих мгновений зал безмолвствовал. А потом взорвался невиданным громом аплодисментов. Люди аплодировали, вставали со своих мест, выходили в проходы между креслами.

Председатель вздохнул полной грудью и улыбнулся. Он вдруг совершенно отчётливо осознал, что его место сейчас не на трибуне, а там, в зале, среди этих аплодирующих людей.

Он вышел из-за трибуны и вдоль длинного стола президиума неторопливо пошёл к ступенькам, которые спускались вниз в сессионный зал. Краем глаза он отметил мертвенно бледное и перекошенное бессильной злобой лицо генерального секретаря. Он увидел, как поднимаются из своих кресел и идут следом за ним, к народу, председатель Совета Министров, первый заместитель по Верховному Совету, министр иностранных дел и ещё многие, и многие люди.

А зал неистовствовал. Аплодисменты слились в мощный гул, раскатывались под сводами зала заседаний, превращаясь в рокот, от которого, казалось, дрожал воздух. Рокот множился, отражаясь от стен, нёсся над планетой на волнах телевизионного эфира, заставляя чаще биться сердца тысяч, миллионов и миллиардов людей, сметая стены равнодушия и недоверия, прочерчивая в пространстве и времени новые мировые линии.

Председателю почудилось, что среди нарастающего рокота он вдруг совершенно ясно услышал голос человека, которого считал своим духовным отцом и наставником. Услышал слова, прозвучавшие над Байконуром в то солнечное апрельское утро шестьдесят первого года:

– «Кедр», желаю вам успешного полёта!

Юлия Рыженкова

Вдова

Новая куртка одуряюще пахла кожей и скрипела при движении. Надя нарочно переминалась с ноги на ногу, наслаждаясь запахом. Люгер удобно устроился под мышкой слева, надёжно укрытый кожанкой. Жаль расставаться, но надо. Хотя без оружия она себя чувствовала голой. Усмехнулась: «Мыслю как мужчина».

За столом напротив сидел молоденький чекист. Волосы ёжиком, и сам похож на взъерошенного воробья – маленький, щуплый, но очень серьёзный. Долго рылся в бумагах. Надя не торопила. Нежилась в лучах июньского солнышка, пробивающихся через открытое окно, вдыхала запах кожи и чуть не мурлыкала от удовольствия.

– Зинина Надежда Петровна? – произнёс наконец чекист, обмакнув перо в непроливайку и аккуратно записывая имя. – Как желаете идти? Вдовой?

Надя удивилась: надо же! Теперь её мнение спрашивают! А раньше в приказном порядке: пройдите на минус пятый. Впрочем, раньше ей и задания ставил не Феликс Эдмундович. Задумалась. С одной стороны – ехать далеко, есть риск не успеть за полторы недели обернуться. С другой – Карло – это не хрен собачий. Да, он уже пять лет не живёт в России, да, он никто, но… если Феликс Эдмундович сказал: опасен – значит, опасен. Председателю ОГПУ виднее.

– Вдовой, – произнесла она, с удовольствием наблюдая округлившиеся глаза чекиста-воробья. Его мысли читались на лице: какое же у неё задание, если рискует спускаться на минус пятый?

Тем не менее он постарался не выдать удивления и чуть хрипловатым голосом произнёс:

– Пройдите в бункер. Это…

– Спасибо, я знаю, – перебила Надежда, поворачиваясь к узенькой дверце в углу комнаты.

Воробей выскочил из-за стола, засуетился, перебирая тяжёлую связку ключей. Запнулся, чуть не уронил, но нашёл нужный. Надя наблюдала эту сцену, откровенно веселясь в душе. Наконец толстая металлическая дверь плавно отворилась, дохнуло холодом, и чекистка, махнув на прощание, зацокала каблучками по каменным ступеням.

Сколько раз тут ходила? Пятнадцать? Двадцать? Не так много, как некоторые, но достаточно, чтобы уже не бояться процедуры.

Первый кордон – металлические прутья, за ними два охранника. Мрачные, суровые, как и само подземелье. Как и тайна, которую охраняют.

Просунула удостоверение через толстые прутья. Его долго рассматривали при свете тусклой лампочки, вернули. В этом молчаливом царстве раздавались лишь щелчки замков и звуки поднимаемых решёток. Одна, вторая, третья… Проверка, партбилет члена РСДРП с 1915 года, решётка, проверка, удостоверение сотрудника ОГПУ с 1923 года, решётка, проверка, вкладыш допуска на минус пятый с 1919 года, решётка, проверка…

Ещё одна железная дверь, и она вошла в круглый зал с множеством дверей. Незнакомый охранник провёл в медицинский кабинет, хотя она сама знала дорогу. Медицинский – это, конечно, жаргон. Никаких склянок, игл, запаха йода и прочего тут не было. Были белые халаты и кушетка. И непонятный агрегат.

– Товарищ Зинина, прошу вот сюда, – сказал «врач».

Если из всего ОГПУ не больше нескольких сотен имели допуск на минус пятый, то допуск к агрегату – вообще единицы. Изобретателя чудо-прибора не знал никто из её окружения. Впрочем, по слухам, в Интеллидженс сервис[2] и Дефензиве[3] стоят такие же.

Лечь. Заснуть. Проснуться через полчаса другим человеком: с холодной головой и чистыми руками.

Надя поднялась, прошлась по комнатушке. Приложила руку к рёбрам слева. Тишина. Кивнула и, не дождавшись ответа, вышла в зал. Равнодушно пропустив одинаковые двери, дёрнула чугунную ручку-кольцо камеры хранения.

– Ячейка восемьдесят шесть, – сказала молодому плечистому парню, снимая и отдавая пистолет. На это задание с оружием нельзя.

Конечно, удобно идти, зная, что сердце дожидается тебя в спецконтейнере на минус пятом. Можно не бояться пули в грудь, можно быть чуть-чуть смелее. Но… выстрелить могут и в голову, и в живот. Так что глупо прилагать столько усилий лишь для защиты жизни. Агрегат даёт нечто большее…

Чекист с короткой стрижкой, в чёрной кожаной куртке – не поймёшь, мужчина или женщина – поднялся наверх. Толстая дверь плавно отворилась, и показалась улыбка воробья. Кивнул, но Надежда Петровна обратила на него столько же внимания, сколько на тумбочку. Были дела поважнее. Сердце тикало в контейнере спецхрана, отсчитывая секунды. Через десять дней товарищ Зинина спустится снова на минус пятый и пройдёт обратную процедуру. Или умрёт, если не успеет вернуться.

До отправления поезда почти сутки, но этого очень мало. Надо ещё раз поднять досье на Николая Семёновича, его соратников и возможных союзников, снова просмотреть Гришины парижские материалы, адреса, письма. Пусть она всё это знала наизусть. Сейчас будет изучать заново, оценивать другими глазами.

…В 1898 вошёл в состав РСДРП, после II съезда партии – меньшевик… депутат III и IV Дум… масон… образован… голосовал против военных кредитов… содействовал успеху переговоров… член редколлегии «Рабочей Газеты»… поддерживал курс Временного правительства… предлагал войти в правительство эсерам… осторожный… обращался за помощью к кронштадтцам… на посту председателя Петроградского Совета РСД его сменил Троцкий… уехал в отпуск в Грузию и более не возвращался… революцию категорически не принял… в 1918 председатель Закавказского сейма… ходатайствовал о признании де-юре независимости Грузии… соглашался на протекторат Великобритании или Франции… опасен… живет в Лёвиль-сюр-Орж, близ Парижа…

Многое Надя знала и так. С Николаем Семёновичем виделась несколько раз, но не общалась. У неё было много друзей-меньшевиков. Поправила себя: соратников. Вообще, про Карло сама могла бы Гришке порассказать. Среди меньшевиков она такая же своя, как и среди большевиков.

Платье обвивалось вокруг ног, с непривычки мешая идти; тугой лиф давил. После кожанки и брюк Надя чувствовала себя не в своей тарелке. Вокруг шныряли мешочники, вертелись фраера, дородная тётка с выводком детишек кудахтала над барахлом. Надя растворилась в гомоне, превращаясь в серую мышь. Проще простого слиться с толпой – делай то, что другие. Она шла в людском потоке, и даже малолетки-карманники не задерживали на ней взгляд.

Возле обтрёпанного поезда, уходящего в Европу, народу было меньше. Пассажиры стояли чинно и спокойно, не суетясь над чемоданами, уложенными на тележки носильщиков. Да и пассажиры совсем другие.

Надежда Петровна приметила мужчину лет пятидесяти в костюме-тройке, с лысиной, золотыми часами на цепочке и животом, как у беременной бабы. Он щупал её масленым взглядом, в котором сквозило пренебрежение. Надя постаралась представить себя чужими глазами: молодая женщина до тридцати, с модной причёской «под мальчика», белая до синевы кожа, острые черты лица, длинное коричневое платье без рюшей – похожа на учительницу, но что делает в этом поезде? Наверняка принял за гувернантку.

Дождавшись, пока все загрузятся в железные недра, паровоз дал протяжный гудок и запыхтел. Поначалу ехал медленно. За окном ничего интересного не было, и Зинина стала изучать пассажиров купе. Пожилая пара: старичок-профессор Гомельский с женой. Он представился сразу, как вошёл. Седые виски, очки-велосипеды на носу, тёмно-синий пиджак – типичный профессор, будто срисовывал свой образ с картинки. Рядом – жена, чуть полноватая, в длинном платье, как у Зининой, только мышиного цвета, разбавленного белым кружевом. Поправляя такие же очки-велосипеды, постоянно сползающие, она достала пирожки и бутыль морса.

– Остыли уже, надо ж! Но вы угощайтесь, с капустой, с картошкой, – суетилась она.

– Спасибо, – ответила Надя, протягивая руку к пирогу.

Необыкновенно мягкое тесто пахло так, что удержаться было невозможно. Откусила большой кусок и проглотила, почти не жуя. Через несколько секунд от пирожка не осталось и крошки.

«Страна голодает, а профессора пироги пекут», – подумала она и взяла со столика второй. Расплылась в улыбке:

– Очень вкусно!

– Кушайте на здоровье, – обрадовалась профессорша. – А вы что не едите? – повернулась она к четвёртому пассажиру.

Хмурый мужчина в кожанке, пропахший махоркой, пробурчал что-то непроизносимое и плотнее вжался в поднятый воротник, будто замёрз.

«Больно косит под ВЧК. Значит, не наш. Какая-то шушера, комитетчик», – решила Надя, дожёвывая второй пирог.

Мерный перестук колёс убаюкивал, и Надя очнулась лишь от топота сапог. Вошёл бородатый пограничник, такой же мрачный, как охранник с минус пятого.

– Документы, – процедил он.

Профессор протянул две тонкие книжицы. Бородатый слюнявил указательный палец, перелистывая странички и внимательно вчитываясь.

– Цель поездки?

– Я – медик, участник международной конференции. Со мной жена…

Семейная пара напряжённо всматривалась в лицо бородача, но оно было неподвижно. Гомельский теребил пальцы, а его жена, наоборот, замерла, даже забыв поправить сползшие очки. Наконец бородач отдал документы и повернулся к Зининой. Надя протянула сложенную вчетверо бумагу – разрешение на выезд за подписью Луначарского. Скользнув взглядом, пограничник вернул её и так же молча посмотрел на «комитетчика». Тот долго рылся в недрах кожанки, втягивая голову в плечи, нащупал и с огромным трудом извлёк документ.

Бородач читал долго, затем, не меняя выражения лица, произнёс, как хлыстом ударил:

– Пройдёмте!

Вещей у пассажира не было, он просто поднялся и вышел. Больше Надя его не видела.

Суета угомонилась, поезд покатил дальше, ускоряя бег. В купе пугливо молчали, и Надя снова провалилась в сон.

Поезд подъезжал к Варшаве, и Зинина, выспавшись, была бодра как никогда. Почти родной варшавский вокзал встретил нищими, мошенниками и ворьём. В уши полезла польская речь. Впрочем, и русской тут хватало. Побродив по городу и пообедав в привокзальном ресторанчике, Надя села на поезд до Парижа. И снова: молчаливые пограничники, стук колёс, жёсткая полка, молчаливые пограничники…

Сердце в спецконтейнере отстукивало третьи сутки: тик-так, тик-так…

Париж встретил запахом духов, цветов и летней жарой. По бульвару Клиши прогуливались дамы в лёгких платьях под руку с кавалерами, носилась малышня. Надя задыхалась от жары, но переодеться было не во что.

Постучала в дверь дома под номером девять. Долго никто не выходил, так что солнце успело прожарить до костей. Наконец засовы скрипнули, и дверь приоткрылась.

– Bonjour, j'ai des nouvelle de la part de la tante Anne[4], – сказала Надя.

– Elle est encore vivante, la vieille canaille?[5] – спросил силуэт, не спеша развеять сумрак коридора солнечным светом.

– Войти можно?

Мужчина распахнул дверь, впуская, и вернул засовы на законное место.

– Мне нужен люгер, – Надя по-хозяйски распоряжалась мужчиной в чёрных брюках. От одного взгляда на его оголённый торс, кучерявые волосы и босые ступни сошла бы с ума любая. Но только не вдова.

Кучерявый накинул рубашку. Скатал половик и подцепил кочергой доску в полу, потянул, открыл люк.

– Патроны?

– Только то, что в пистолете.

– Как скажете. – Он скрылся в проёме, вынырнул с оружием в руках.

– Ждите меня тут четыре дня. Верну люгер – побыстрее избавьтесь от него. Следующего узнаете по фразе: «Я слышал, вы пишете портреты». Ответите: «Я занимался этим очень давно». Да, и подыщите себе квартиру подальше от центра.

– Хорошо, – ответил француз. – Можно спросить?

– Да? – оторвалась от проверки пистолета Надя.

– Вы всегда такая, или сейчас вдова?

Зинина спрятала оружие в саквояж, подняла голову:

– Вам это знать необязательно. Ещё будут вопросы?

– Какие уж тут вопросы…

Она ушла не прощаясь, торопливо зацокала каблучками по мостовой, стараясь прятаться от солнца в тени. Предстояла долгая дорога в тридцать километров к югу от Парижа.

«Вот, значит, твоя нора», – подумала Надя, разглядывая увитый виноградом двухэтажный домишко, выкрашенный бело-голубой краской. В палисаднике пестрели жёлтые и красные цветы, кусты розы раскрылись чашечками, источая аромат. Над головой пролетел шмель, сердито жужжа.

Надя толкнула дверь – та оказалась незаперта. «А Карло-то расслабился…» – усмехнулась. Рука уже сжимала люгер, прячась за спиной. Мозг работал как часы. Шмели и розы, жара и пот перестали существовать. Остались Николай Семёнович Чхеидзе и приказ.

Ни в столовой, ни в гостиной никого не было. Она начала подниматься по изгибающейся деревянной лестнице, стараясь не шуметь. Сверху раздался стук двери и послышались энергичные шаги. Секунда – и перед Надей возник смуглый мужчина в светлых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами.

– Надюха?! Что ты тут делаешь? – воскликнул он.

– Миша, уйди. – На мужчину смотрел десятисантиметровый ствол.

– Не делай этого! Я не допущу!

Миша перегородил дорогу, медленно приближаясь. Девять граммов с хлопком вошли в грудь, испортив белую рубашку кровяным пятном слева. Меньшевик рухнул как подкошенный, а Надя взбежала по ступенькам, ворвалась в комнату. Карло успел только потянуться к ящику стола, за которым сидел, как увидел дуло. Её он узнал сразу – лучший сотрудник Феликса Эдмундовича, спец по особым поручениям. Помнится, даже присутствовал на торжественном вручении грамоты: за верность. За несколько растянувшихся долей секунды Николай Семёнович смирился со смертью. Дело было не в том, что не мог справиться с подосланным убийцей, дело было в её глазах. Это были не её глаза – это были глаза Феликса. Не Надя Зинина сейчас стояла с пистолетом – весь ОГПУ стоял. Советская Россия хотела избавиться от бывшего лидера меньшевиков, как от испорченной пищи в желудке. Он инороден – он должен быть уничтожен. Ничего личного.

Зинина убрала люгер в саквояж, подошла к столу. Карло, видимо, начал письмо. На бумаге аккуратно выведено: следите за движением и руководите.

«Отличная предсмертная записка», – подумала она, на ходу меняя план. Пистолет был вложен в правую руку Чхеидзе. Маленькая черная дырка во лбу не портила обрамлённое седой бородой уставшее грузинское лицо – семь лет работы вдовой выработали у Зининой привычку стрелять в голову.

Уходила быстро, не оставляя следов своего присутствия. Лишь в Париже пришлось задержаться на день – поезда в Варшаву ходили с перебоями.

К концу девятого дня ввалилась в здание ОГПУ – уставшая, голодная, в несвежем платье. В комнате на этот раз сидел Владимир – старый большевик, прошедший мировую войну и потерявший там ногу. Но не проницательность. Ничего не спрашивая, полез за ключами от бункера. Пока открывал дверь, Надя жадно пила воду прямо из графина. Подхватив полы платья, вошла в подземелье. Первый этаж, второй, третий, четвёртый, пятый. Проверка, решётка, проверка, решётка… Тот же охранник провёл к «врачам».

– Ложитесь на кушетку, – сказал интеллигент в белом халате и забегал длинными пальцами по кнопкам агрегата. Надя провалилась в сон.

Ноет. Как же ноет горячее слева! Ну, почему: либо холодная голова, либо горячее сердце? Ноет и обжигает. И голова звенит так, будто сунула её в самый большой колокол Ипатьевского монастыря.

Пошатываясь добрела до зала, дёрнула ручку-кольцо.

– Ячейка восемьдесят шесть.

Пальцы ощутили холод металла, но кисти дрожали. «Красное пятно на рубашке». Надя надела кобуру прямо на платье – тут скрываться не от кого, – но спокойнее от этого не стало. «Стук падающего тела». Шаркая ногами, кое-как поднялась на нулёвку. Владимир уже встречал со стаканом. Зинина скривилась, но спорить не стала – выпила мутную жидкость, морщась от запаха.

– На доклад завтра к девяти вечера. Сейчас вызову машину.

Надя кивнула, усевшись на диван. Вяло слушала телефонный разговор:

– Семён, отвезёшь товарища Зинину домой. Адрес знаешь? Запоминай.

Откат пришёл слишком быстро. Красное пятно на белой рубашке не давало дышать, стояло перед глазами, не отпускало. Восьмидесятиградусный самогон не брал, сердце бухало, кровь пульсировала в глазных яблоках и висках. Эти ритмичные удары сводили с ума. Красное на белом, красное на белом, бух-бух, бух-бух…

С вдовцами, приходящими в себя, разговаривать бесполезно. Ударная волна осознания совершённых поступков захлёстывала на эмоциональном уровне. А так как никто из имеющих право допуска не пользовался им ради развлечения, то и откаты бывали мощные. Владимир это знал: не один вдовец прошёл через его руки. Он видел и корчащихся новичков, вернувшихся с первого дела, и матёрых революционеров. Когда они понимали, что уничтожили родителей или ближайших друзей; вырвали языки таким людям, о которых даже подумать страшно, не то что приблизиться; принимали законы, которые ставили на грань выживания всю страну. Каждый по-своему приходил в себя после выполненного задания, но из оружия, прежде чем его вернуть, на всякий случай всегда вынимали патроны. И давали сутки до доклада.

Длинный коридор на улицу казался дорогой в ад. В такие минуты Надя забывала, что убеждённая атеистка, и жалела, что не помнит ни одной молитвы, которым учила мама.

– Господи, если ты есть, убей меня, – шептала пересохшими губами, но бог не спешил выполнять просьбу. Зато он направил своего ангела.

– Гри-и-и-иша… – выдохнула женщина.

Григорий Сыроежкин был её ровесником, выше на две головы, через слово матерился и курил исключительно махорку. А ещё у него было два достоинства, из-за которых Зинина прощала все недостатки: он понимал её без слов и всегда появлялся, когда был Наде жизненно необходим. Вот и сейчас, только посмотрев, Гриша всё понял.

– Тебя кто везёт?

– Семён, – пробормотала она, всё ещё видя кровавое пятно, но радуясь Гришиному присутствию.

– Поехали.

По дороге останавливались. Надя смутно помнила, что Сыроежкин куда-то сбегал и притащил какой-то еды и пузатую бутыль. Она ещё спросила, кивнув на мутную жидкость:

– А поприличней ничего не было?

– Мы не аристократы, пьём всё, что горит. Надюха, для тебя сейчас лучше этого ничего нет.

Наконец приехали, отпустили Семёна и поднялись на второй этаж красного кирпичного дома.

– Да что с тобой творится такое? – спросил, когда ввалились в квартиру.

– Там… был… мой… Миша, – выдавила из себя Зинина.

Чекист грязно выругался, обнял, прижал к груди. И Надю прорвало. Не обращая внимания ни на что, рыдала в голос, пытаясь избавиться от ярко-красного пятна на белой, накрахмаленной рубашке перед глазами. Рубашке, которую сама подарила ему на годовщину свадьбы.

Гриша крепко держал её в своих объятиях, гладил по голове и успокаивал, как маленькую:

– Тише, шшшш, не плачь, шшшш… – Он всё гладил по голове. Она постепенно затихла и только шмыгала носом.

– Пойду поесть приготовлю, – сказал Гриша.

– Не хочу есть.

– Сказки не рассказывай. Жрала, небось, последний раз сутки назад.

Чекист подхватил сумки и ушёл на кухню. Пока чистил и варил картошку, резал хлеб и колбасу, разделывал селёдку – слышал шаги за стеной. Вот Надя открыла тяжёлый дубовый шкаф. Когда-то они с Мишкой с таким трудом втащили его на второй этаж! Вот скрипнула кованая двуспальная кровать – наверное, присела, затем встала – тихо заскрипели паркетные доски. Мишка покрыл их цветными половиками, которые притащил из Турции. Яркие, в разноцветную полоску, Надюха радовалась…

Вздохнул, плеснул самогона на дно стакана и опрокинул в себя: «Пусть земля тебе будет пухом». В отличие от Зининых Сыроежкин, когда не был вдовцом, в бога верил.

Хозяйка вошла, успев переодеться в брюки и мужнину рубашку, которую давно приспособила для домашней одежды. Короткие мокрые волосы торчали – сунула в ванной голову под холодную воду. Молот в висках стал бить чуть тише – и на том спасибо.

Гриша налил в стакан и протянул. Положил на тарелку пару бутербродов, пододвинул Наде. Та выпила по-мужски, не спеша закусывать. Посмотрела в окно. Июнь. Парижской жары ещё нет, даже прохладно, но солнце вовсю старается прогреть землю.

– Гриш, ты никогда не жалел, что существует минус пятый?

– Жалел. Очень даже. Как откат, так хоть в петлю.

– Я не про это. Потом. Когда пройдёт месяц-другой. Чтобы спокойно взвесить все за и против.

– Не знаю. Я редко бывал целый месяц не вдовцом.

Надины брови поползли к переносице.

– Ты так часто ходишь?

– Это разве часто? – пожал плечами чекист, раскуривая самокрутку. – Наркомы и коллегия вообще не вылезают из бункера. И не только они. Как десять дней заканчиваются, так сразу двойную процедуру: вернуть сердце обратно и снова ухнуть его в контейнер. Чтобы отката не было. Ты представляешь, какой он у них?!

Клубы едкого дыма обволокли голову хозяйки квартиры, но она не обратила внимания.

– Хочешь сказать, что Феликс Эдмундович…

– И Менжинский. И Луначарский. И Рыков, и Трилиссер, и много кто ещё.

– Налей ещё, – протянула стакан.

Теперь и закуска пригодилась. Хотя самогон всё ещё не вступил во владение телом.

– Гриш, но что это за страна, которой управляют… машины!

– А что? Получше многих будет. А ты что предлагаешь? Захлебнуться в жалости и соплях? Котят надо топить, иначе скоро в доме кошек станет больше, чем клопов.

– Но человек всё-таки должен оставаться человеком.

– Надь, человек и без минус пятого делал такое… Вспомни хотя бы татаро-монгольское иго и Чингисхана. И нормально жил, даже не чесался. Хотя нет, клопы были уже тогда, – с совершенно серьёзным лицом пошутил чекист.

– Но человек должен отвечать за свои поступки! И перед государством, и перед людьми. И перед собой…

Сыроежкин подцепил вилкой кусок селёдки и отправил в рот, зажевав чёрным хлебом.

– Мы просто исполняем роль хищников в государстве. Умных хищников, заметь, которые знают, куда и на что идут, знают, какую жертву и ради чего придётся принести. Если не мы, то это сделает кто-то другой. Только с другими целями.

– Это всё можно сделать и без минус пятого.

– Нельзя, Надюх, нельзя. Если у всех вокруг пистолеты, глупо оставаться с луком и стрелами. Дефензива нас жмёт, Сюртэ[6] лютует. А Сигуранца[7] вообще такие отморозки, что им и без агрегата всё до одного места. Если перед ними расшаркиваться, то мы никогда не выберемся из этой ямы.

Они помолчали. Бутыль пустела, тарелка тоже.

– Я могла не убивать Мишу, – тихо сказала.

– Могла, – согласился Гриша.

– Если бы пошла не вдовой, то не стала бы настоящей вдовой.

– А ты уверена, что ликвидировала бы цель?

– Не знаю, – подумав, ответила Зинина.

– Тогда правильно, что пошла вдовой.

Внутри у Нади всё взорвалось. Хотелось кричать: «Как же так?! Он же был твоим другом! Что ты несёшь?» Но промолчала.

Время близилось к полуночи, но темнеть начало только-только.

– Его не должно было там быть, – перед глазами встало красное пятно на подаренной рубашке. Слёзы взялись, казалось, ниоткуда в сухих до красноты глазах. – Я не хотела его убивать.

– Он бы не позволил убрать Карло.

– Я не хотела его убивать!

Рука нырнула к левой подмышке, но, обнаружив, что кобуры нет, с силой ударила по столу, сжимаясь в кулак. Вилки звякнули о тарелки, подскочили пустые стаканы. Зинина плыла, но не могла понять, то ли от самогона, то ли от отката.

– Пойдём-ка спать. Хватит на сегодня. Тебе ещё на доклад, отдохнуть надо.

Хозяйка с сожалением посмотрела на недопитый самогон и ломтики колбасы. Спать не хотелось, хотелось крушить и жечь. Но за годы дружбы она уверилась, что лучше Сыроежкина никто не чувствует норму. Если сказал: хватит, – значит хватит. Ни стопкой раньше, ни стопкой позже.

– Гриш, спасибо тебе. – Стоя в дверях квартиры, Надя прижалась к крепкому плечу. Пахло махоркой и чем-то родным: то ли порохом, то ли потёртой кожанкой.

– Люгер я пока заберу, – сказал Гриша. – Он хоть и не заряжен, но не поверю, что у тебя дома нет патронов.

Она хотела возразить, но снова промолчала. Да. Пистолет сегодня лучше отдать.

Гриша обнял крепко-крепко, затем чуть отстранил и поцеловал в лоб. Наде как-то довелось присутствовать на семейном торжестве Сыроежкиных, и там чекист так же поцеловал младшую сестру.

– Спи. Если что – бутыль я оставляю. Но не рекомендую.

Хозяйка кивнула и закрыла дверь. Из-за неё ещё доносились удаляющиеся шаги, а потом Надя осталась наедине с собой.

– Добрый вечер, Феликс Эдмундович.

– Добрый, Наденька. Слышал, всё прошло успешно?

– Так точно. Николай Семёнович Чхеидзе покончил жизнь самоубийством. Видимо, вдали от родины потерял силу сопротивления и веру в революцию. На столе была обнаружена предсмертная записка. Нашему агенту в Париже передана информация о смене места дислокации.

Надежда Петровна вытянулась перед Дзержинским, произнося необходимые слова, а сама жадно изучала его лицо. Глубоко посаженные глаза не моргали, казались парализованными.

– Непредвиденные обстоятельства?

– В доме Николая Семёновича я встретила своего мужа, меньшевика Михаила Зинина. Пришлось ликвидировать – он пытался помешать.

– Сочувствую.

Феликс Эдмундович высказывал соболезнования, хвалил, улыбался, даже предложил внеочередной отпуск, но Надя знала, что это холодная, расчётливая игра. Он – вдовец, а значит, ничто не мешает убить её прямо сейчас, если понадобится. «Котят надо топить», – вспомнила Гришину фразу. Сейчас как раз чувствовала себя таким котёнком перед немигающими глазами удава.

– Спасибо, Феликс Эдмундович, но я в порядке. Думаю, что в ближайшее время смогу приступить к выполнению следующего задания.

– Очень рад это слышать, – серьёзно произнёс он, и мурашки покрыли кожу женщины. Показалось, что сейчас была на грани. Что ответь по-другому – и не было бы больше верного чекиста Нади.

– Служу революции!

– Вижу. Но ты всё же отдохни с месяцок. А потом приходи на минус пятый. Только сначала ко мне загляни.

Надежда кивнула и вышла из кабинета.

Будто неживая добралась до дома, и тут её начало трясти. Наполнила стакан из вчерашней бутылки и выпила махом, но дрожь не прошла. Упав на кровать, постаралась успокоиться. Взгляд остановился на дипломе, висевшем на стене: между завитушек крупными буквами красовалась надпись «За верность».

Лето вошло в зенит, когда Надя снова встретилась с воробьём.

– Везёт мне на вас, – улыбнулась женщина.

– Скорее мне на вас, – ответил парень, расцветая ответной улыбкой.

Уже не спрашивал, как зовут. Торопливо вписал данные в журнал и полез за ключами от бункера.

«Жарко же, а она оделась, будто на Северный полюс, – удивлялся молодой чекист, украдкой пытаясь разглядеть фигуру, скрытую широкими брюками и мешковатым пиджаком. – Наверное, чтобы пистолет не привлекал внимания».

– Прошу, – сказал парень, открывая дверь, но Зинина, к удивлению, не пошла туда, а шагнула к открытому окну.

Солнце слепило глаза, на ярко-синем небе ни облачка. Налитые соком тяжёлые листья клёнов развернулись к свету. Всё дышало спокойствием и сытостью, нежась в полудрёме. Надя набрала полные лёгкие свежего воздуха и замерла на секунду, разглядывая парившую в небе одинокую птицу. С такого расстояния невозможно определить кто это, но и не надо. Она ощутила чувство полёта, разделила его с птицей. Та нырнула вниз, к земле, и Надя, отшатнувшись, нырнула в проём бункера.

– Счастливо оставаться, – сказала провожавшему и начала отсчитывать этажи.

Минус один: холод подземелья прошёл сквозь кожу; минус два: сердце сжало железной рыцарской перчаткой; минус три: ноги сделались ватными; минус четыре: в голове забухала кровь; минус пять: Надя выключила эмоции, превратившись в машину.

На этот раз встречал знакомый охранник Сашка, молодой и крепкий мужчина. Мышцы угадываются даже под курткой. Было время, он ухаживал за Надей.

Люгер взметнулся со скоростью кобры и так же быстро плюнул ядовитой слюной. Сашкин лоб украсила тёмная дырка, а тело грузно рухнуло на каменный пол. На звук выстрела из камеры хранения высунулась рука с наганом и, зачем-то, правый глаз. В него-то и попал второй плевок люгера. Теперь спешить, пока интеллигенты не сообразили закрыть медицинский кабинет и не подошла подмога. Надо отдать должное – интеллигенты почти успели. Всё же не просто «врачи», а сотрудники ОГПУ. Надя сорвалась на бег и, не снижая скорости, ударила левым плечом по толстенному железу, не давая закрыть тяжёлую дверь на засов изнутри. Та поддалась, отшвырнув «врача». Плечо обожгло болью. Скорее всего, перелом, но это уже не важно. Стреляет верный чекист с правой. Две пули – и ещё два трупа. «Котят надо топить, а то их станет больше, чем клопов». Вопрос лишь в том, кто котёнок, а кто топит.

Надя вбежала в комнату, вытащила из-под пиджака гранату, швырнула в агрегат. Сама выскочила в зал, прячась за дверью. Взрыв сотряс несущие стены, но они устояли. Заглянула, убедилась: от того, что почтительно называли агрегатом, остались ошмётки. Бросилась к другим дверям. Дёрнула – заперто.

«Ладно, вскрою», – подумала Надя, укладывая вторую гранату под дверь.

Пряталась снова за бронёй медицинского кабинета, только теперь внутри. Мощный взрыв опять проверил бункер на прочность, и тот снова выдержал. Дверь покорёжилась, но пролезть с трудом всё же было можно. Не тратя время на изучение содержимого комнаты, Надя побежала в камеру хранения. В люгере оставалось четыре патрона. Перевернув Сашкино тело, забрала у него наган. Ещё семь патронов. Войдя внутрь, поспешила к сплошному ряду металлических шкафчиков с номерами. Металл хороший, но замки никудышные. Зинина пожалела, что не умеет работать отмычкой. Придётся так, грубой пороховой силой. Приставила дуло почти вплотную к замку и нажала на курок. От грохота, отражённого несколько раз от железных стен, заложило уши. Зато дверца сорок шестого открылась. Пусто. Сорок седьмой – выстрел – пусто. Сорок восьмой – выстрел – наган. Проверила барабан – полный.

«Отлично!» – подумала Надя, убирая свой люгер с последним патроном в кобуру. При этом, забыв о травме, потревожила левую руку и, заглушая боль, прикусила губу. Ещё чуть-чуть, довести дело до конца, иначе взрыв агрегата останется просто глупостью.

Бегом вернулась к раскуроченной двери, протиснулась внутрь. По всей стене шли стеллажи с контейнерами. На каждом номер. Искать записи соответствия вдовца и номера его контейнера было некогда. С минуты на минуту придут.

Достала ближайший контейнер – вытянутую железную коробку, напоминающую пенал, наверняка бронированную. Выстрелила. Крышка отвалилась, обнажая содержимое. Надя увидела, что в контейнере действительно билось сердце, вот только оно было прозрачное и слабо светилось. Что это за субстанция, как её извлекали из груди без боли и физического вмешательства и как человек без неё жил – оставалось загадкой. Но Зинина пришла сюда не за ответами. Она не уничтожит всех, кто знает принцип работы агрегата, но может заставить отказаться от его использования. Если те, кто принимает решение посылать людей на минус пятый, увидят, чем это грозит. Если цена станет слишком высокой.

– Прости меня, товарищ. Я не знаю, кто ты, я не знаю, где ты, но я убиваю тебя. Прости меня, я делаю это ради будущего. Светлого будущего. Господи, если ты есть, пусть мне не попадётся Гришин контейнер!

Выстрел – и живая ткань превратилась в мёртвую. Снова контейнер. Снова убить неизвестного человека. И снова, и снова. Четырнадцать выстрелов – семь трупов. Она расстреляла все патроны и выбежала в зал, чтобы обыскать труп второго охранника. Не успела – с другой стороны входной двери послышался топот. Оставалось несколько секунд. Выдернув из кобуры любимый люгер, приставила дуло снизу к челюсти и чуть нажала курок указательным пальцем…

Четверо охранников, вооружённые до зубов, с гранатами на поясах прятались за дверью.

– Сдавайся! – глухо выкрикнул один.

Послушав тишину, махнул другим, и, стреляя, они вывалились в зал. На полу, с разнесённым затылком, валялось одно тело, рядом – другое, в пиджаке, широких штанах и без крышки черепа. Мозги смешались с тёмной кровью, тонкой струйкой стекавшей под ноги охранникам. Из открытой двери камеры хранения виднелись ноги в чёрных ботинках с развязанным шнурком. Дверь медицинского кабинета оплавлена, другая свёрнута взрывом чуть ли не в трубочку.

– Уходим. Это уже не наша работа, – произнёс высокий мужчина, пряча оружие.

В Польше, Финляндии и Турции сотрудники ОГПУ, работавшие по спецзаданиям, провалили операции из-за серии внезапных смертей. Выступая на пленуме ЦК, Феликс Эдмундович схватился за грудь. Что-то сдавило, навалилась тяжесть, ноги сделались чужими и непослушными. Тело будто попало под грузовик, зрение отказало, слух тоже. Какую-то долю секунды он удивлялся столь неожиданному бунту организма, а потом осел на пол. Больше Дзержинский не поднимался.

* * *

Первым приказом Вячеслава Рудольфовича Менжинского, сменившего Дзержинского на посту председателя ОГПУ, стал приказ с грифом «особо секретно»: «Об усилении мер предосторожности при допуске к специальным заданиям». Приказывалось: сократить количество чекистов, имеющих право допуска к агрегату; создать несколько разных бункеров – для руководящего состава и полевых работников; использовать броню повышенной прочности; отказаться от использования обычных замков.

Алексей Толкачёв

Пожалуй, лучшее

Исполинские события, которые случились в Заболоцком уезде и взбудоражили всю Российскую империю, начинались скромно и обыденно. Солнечным утром в середине апреля по слякотной просёлочной дороге, что ведёт к селу Неклюдово, ехал верхом господин средних лет. Был он одет в зелёный кафтан и того же цвета бриджи – костюм, долженствовавший изобличать заправского охотника. Однако ж таковым наш господин не являлся, а был он, напротив, человеком сугубо городским и к сельской жизни непривычным.

Имя тому господину было Пётр Невровский. Дворянского звания, а по роду службы – что-то сродни журналисту. Сочинял для газет, как равно и для дальновидения, материалы, принадлежащие к области адвертайзинга. В юности постигал он этот предмет в Ярославском университете, кончил с отличием, а после ещё совершенствовал образование за границею. Побывал в Европе и в Новом Свете. Ныне господин Невровский слыл по части коммерческой рекламы пребольшим мастером. Публикации его помещались и в уфимских газетах, и в московских, и даже в ярославских. Вот и сейчас, по дороге на охоту, крутил он в голове очередную адвертацию.

– Ружьё системы братьев да Винчи… Пара стволов… Пара лёгких тонкостенных стволов. Замок с пистонами… Казённая часть на винтах… Ружьё да Винчи – искусство стрельбы, приведённое в ясность! Нет, это как-то уж нелепо… Без промаха в шестидесяти шагах? Или так: ружьё да Винчи – пожалуй, лучшее для ружейного охотника! Недурно… Однако не довольно льстиво. Всякий же охотник мнит себя искусным стрелком… Стало быть, так: пожалуй, лучшее для искусного стрелка! И в подарок – шомпол с железным крейцером!

С этими мыслями Пётр и не заметил, как подъехал к усадьбе помещика Ивана Антоновича Смольнина. Над кустами выглянул верхний этаж барского особняка, с параболической тарелкой дальновидения на черепичной крыше. Со Смольниным они накануне уговорились отправиться на охоту. Оказалось, помещик его уж ожидает. Поднявшись спозаранку, позавтракав каши и накушавшись сытешенек, Иван Антонович вышел на двор, крикнул запрягать и уселся на крыльце с утренней газетою в руках. В поднавесе дома было приделано окошко дальновидения, пред которым столпилась челядь. Судя по ажитации дворовых людей, показывали что-нибудь чрезвычайное. Но Смольнин дальновидение презирал. Сие изобретение братьев Леонардо и Жюльверна да Винчи трактовал он как средство коммуникации низкого сорта, сделанное для тех, кто не знает грамоте. Сам же предпочитал употреблять новости в виде печатного слова.

Сборы были недолгими. Смольнин и Невровский (свою лошадку тот оставил на барской конюшне) погрузились в охотничьи дрожки, туда же прыгнул и любимый пёс помещика – Балун. Слуга Тимофей сел кучером. Тронулись.

– А что это люди ваши, Иван Антоныч, никак возбуждены чем-то нынче? – полюбопытствовал Невровский.

– И не говорите! – вздохнул Смольнин. – Будоражит их дальновиденье, чорта б ему в глотку! И не оторвать их от этого окошка. Уж не рад, что повесил… Да ведь тоже и простым людям надобно развлечение. Там им и последние известия, и зрелища яко то: картины синематографические, и этот ещё грех – «Полевые работы со звёздами». Слыхали об таком представлении?

– Это где тенор из Ярославского Оперного землю пашет, а балерина из Большого молотьбе на току учится у крестьянских девок? Как же, знаю. Даже и адвертировать приходилось.

– Сегодня же поутру разблаговестили о каком-то космическом явлении. Дескать, прилетело к нам что-то с неба. Чем только и думают в редакции? Разве ж крестьянскому уму с такими материями совладать! Вот и Тимофей мой, на что уж мужик трезвый, а и тот – пришёл будить меня, а глаза безумные. Подавая одеваться, заговорил мне о светопреставлении! «Звезда Полынь упала, барин!» Тьфу!

– Да что ж в самом деле сообщили?

– Вот, не успел дочесть, взял с собою. Сейчас узнаем.

Иван Антонович разогнул газету.

– Кстати, не вашего ль пера адвертация-с? – Смольнин указал на текст, обчерченный в рекламную рамочку:

«Вы жена, мать, бабушка? Кто-нибудь из ваших близких сделался болен? А доктор во многих верстах? Если в вашей вифлиотеке нет „Домашнего лечебника Шарля Луи Барбье“, вы при этом случае столько же бессильны, как и пятилетнее дитя. Единственно остаётся молиться Богу.

Коли же обладаете сей книгой, вас не поставит в затруднение самочинно исправить должность лекаря и возвратить болящего ко здравию.

„Домашний лечебник Шарля Луи Барбье“ с иллюстрациями – пожалуй, лучшее пособие противу недугов!»

– Верно, работа моя, – отвечал Невровский.

– А не стыдно-с? – сощурился помещик.

– С какой же беды мне стыдиться?

– Выхваляете в газетах вещь, а сами-то, чай, этого Барбье и не читывали?

– Господь миловал, не приходилось. Но издание сие широко известно. Даже и в самой Америке, представьте, в аптеках продаётся.

– Ах да, вы ж и там успели побывать. И как вам показался предивный заокеанский край?

– Что ж, Америка сделала на меня сильное впечатление. Верно бы вам она тоже понравилась. Знаете, что самое смешное в Новом Свете? Такие маленькие отличия. Там вроде всё то же, что и здесь, но чуть отличается. К примеру, знаете ли, какое титло носят тамошние аптеки? «Девяносто семь и восемьдесят восемь». Сие то же, что наши тридцать шесть и шесть градусов. Потому как у них принята не метрическая система, и тепло они образмеривают не по да Винчи, а по господину Фаренгейту.

– А вот что пишут о нашем светопреставлении-с…

«В ночь на 16-е апреля, в третьем часе пополуночи, служащими обсерватории города Оренбурга наблюдаем был небесный полёт двух светящихся тел шарообразной формы. Судя по траектории полёта, тела долженствовали упасть на Землю где-то в пределах Заболоцкого уезда. По суждению заведующего обсерваторией профессора Бакулева, сии шары суть более ничего, как обыкновенные метеориты, только уже очень крупные».

– Вот вам, батюшка, и звезда Полынь! – расхохотался Смольнин. – Слышишь, Тимофей, бойкая башка! Конец света покамест отменяется.

– Вашими бы устами, барин…

– То-то, брат. Поменее б ты в то окошко с картинками глазел. Ещё и не то тебе там покажут. Вот газета – источник доподлинных сведений. За что уважаю братьев да Винчи, – помещик повернулся к Невровскому, – так это за изобретение эфирной передачи печати. Кабы не оно, месяц не видать бы мне свежих газет, об апрельскую-то пору. Реки из берегов выступили, разлилась водица. Сплошное водополье кругом. Почитай, от всего мира отрезан ныне наш богоспасаемый Заболоцкий уезд. Дороги размыты, почте ходу нет. А газета – будьте благонадёжны, каждый день сама из коммуникационного шкапа выпечатывается! И не оставляет снабжать нас мирскими известиями… да вашими адвертациями. Но вы-то, поди, и для дальновидения не брезгуете сочинительствовать?

– Дальновидная реклама, любезный Иван Антоныч, дело стократ более перспективное противу газетной. Да уже ль вы не видали последнего моего сюжета, про монастырь?

– Вам же известно, сударь мой, я в это окошко не заглядываю.

– Ну так я вам обскажу. Сюжет в антураже событий русско-китайской кампании. Представьте: картина первая – китайский женский монастырь. Радость на лицах монашек мешается со смущением. Они с поспешностию оправляют свои одежды. Вбегает взбешённая настоятельница. «Что? Здесь опять был этот русский солдат?!»

Картина вторая. Русский солдат. На столе пред ним горшок с ложкой. В горшке сметана. Солдат вытирает молодецкие усы, подмигивает зрителю и говорит: «Заболоцкая сметана, густая-прегустая! Весьма действительное средство для укрепления мужской способности. Пожалуй, лучшее!»

– Фу ты, срам какой! – замахал руками Смольнин.

Подъехали к лесу. Пёс Балун выскочил из дрожек и скрылся меж деревьев. За ним последовали и охотники. В том месте неподалёку от опушки начиналось большое лесное болото, краем которого они и собирались пройти, ласкаясь надеждою поживиться куликами или же бекасами. Невровский и Смольнин экипированы были двустволками. Тимофей прихватил топор (буде где в буреломе понадобится прорубить интервал). Вдруг впереди раздался сердитый лай Балуна.

– Что? Кулики? – Невровский вскинул ружьё.

– Тихо! – Иван Антонович прижал палец к губам. – На птичек он так не брешет. Теперь надлежит быть осторожну. Как бы это не…

Сейчас вдали явственно послышался треск сучьев. Такой, словно по лесу пробирался крупный зверь.

– У вас какой нумер дроби? – тихо спросил помещик.

– Так девятый же… Как вы вчера и советовали, – ответил Пётр.

– Беда. И у меня девятка, бекасинник. На нас же, сдаётся мне, медведь подвигается. Для него девятка не убийственна, только разозлим. Тут надобны бы пули или жеребья. А коли не медведь, а кабан, так и вовсе худо. Давайте-ка к дрожкам ноги уносить, благо, не далече углубились!

Свистнув верного Балуна, охотники поспешили к опушке. Но тут прямо пред ними зашевелились кусты, и на прогалину вышел… Вернее, выкатился… Выкатилась некая нечаянность.

Более всего нечаянность походила на морскую мину, которой возможное устройство и конструкцию описали Леонардо и Жюльверн да Винчи. Нечаянность являла собою чёрный шар, об аршин в поперечнике, из коего на все стороны торчали короткие отростки. Выкатившись на открытое место, шар застыл недвижим.

– С нами крестная сила! – прошептал Тимофей, осеняя себя знамением.

Балун по-своему поприветствовал нечаянный шар: ощетинил шерсть и угрожающе зарычал. Шар не двигался. Наведя ружьё на сей мудрёный объект, Смольнин стал приближаться к шару.

– Иван Антоныч, не стоит! – сказал Невровский, но не удержал помещика. Подошед к шару, Смольнин опустил ружьё и осторожно коснулся рукою чёрной поверхности.

– Горяч! – обернулся он к Невровскому. – И твёрдый, что твой металл!

Потом потрогал один из отростков.

– А этот член попрохладнее. И помягче. Вроде латексии…

Назади в нескольких шагах затрещал валежник. Оборотившись, люди увидали ещё один шар, той же конституции. Балун залился отчаянным лаем. Второй шар стал приближаться к первому, и лишь дистанция меж ними сократилась до полусажени, один из отростков первого шара испустил синюю молнию, ударившую прямиком во пса. Ошеломлённый ударом, бедный Балун упал замертво. Увидав сие прежестокое убийство любимой собаки, Смольнин сейчас сделался неистов. Поднявши ружьё, он разрядил оба ствола в шар-убийцу. Но мелкая дробь лишь отскочила от его поверхности. А за тем последовало страшное… Ещё одна молния из отростка первого шара – и мёртвым пал уже Иван Антонович!

Невровский поспешил отступить и укрылся за стволом толстой берёзы. Не то Тимофей. Он резво подскочил к первому шару, махнул топором и отсёк отросток, извергавший молнии. Шар перекатился чуть вбок и повернулся к Тимофею другим отростком. Но сызнова в воздухе мелькнул топор, и другой отросток также полетел в траву. Устыдившись своей ретирады, Пётр Невровский выглянул из-за ствола и выпалил во второй шар, тот, что в баталии доселе участия не принимал. Дробь девятого нумера не сделала тому ни малейшего урона, и самый второй шар продолжал демонстрировать индиференцию, ответного огня не открыв. Первый же шар уж повернулся к Тимофею очередным отростком. Новый удар топором пришёлся не точно. Лезвие лязгнуло о выпуклый бок, не повредив отростка, каковой не преминул извергнуть синюю молнию. Преданный слуга рухнул наземь рядом с бездыханным телом своего хозяина.

Приняв в соображение, что теперь мешкотность может стоить ему живота, Пётр стремглав бросился вон из лесу. Вскочил на дрожки, хлестнул лошадь и помчал в Неклюдово. Отъехав на четверть версты, оборотился и увидал, что шары также выкатились из лесу и движутся по дороге. Спеша в село, Невровский согласил в уме лесную трагедию и утреннее сообщение о павших с неба круглых телах. Выходило, что то они и есть. А как они способны самочинно двигаться и вести бой, следственно, сии шары – машины или даже живые существа внеземной природы.

Достигнув Неклюдова, Пётр поспешил сообщить крестьянам о бедственных событиях, самовидцем каковых являлся. От известия о том, что барин уж не существует в живых и что пара адских шаров-громовержцев может нагрянуть в село, случился большой переполох. Но чрез малый срок чувство опасности, как равно и желание отмстить за барина с Тимофеем, настроили крестьян на воинственный лад. Сейчас собраны были все ружья, которые возможно было зарядить пулями. В должность пуль пошли и рубленые кусочки свинцового прута и меди. Огнестрельную команду возглавил Невровский. Сельский староста Михайло Фазан, весьма энергическая фигура, принял начальствование над топорною бригадой. Бабы с ребятишками попрятались в погреба. Крестьянское же ополчение расселось в засаде – в придорожных кустах у въезда в село, по противуположным сторонам дороги. Стали ждать инопланетян.

Те явились в полутора часах. Стало видно, как они неспешно подвигаются по дороге, слегка перебирая отростками. Когда ж, наконец, шары поравнялись с засадою, ружейная команда сделала залп. Увы! Открылось, что пули столько же безвредны для шаров, как и дробь. Шары же покатились к кустам, откуда их только что поприветствовали стреляньем. Один из шаров бросил в кусты синюю молнию, второй просто держался рядом на дистанции в половину сажени. Из кустов по другую сторону выскочили мужики с топорами и бросились рубить врага. Что тут началось! Крики, брань, вспышки молний, лязг металла о металл!

В пять минут всё было кончено. Когда подсчитали боевые потери, те оказались ужасны и невознаградимы. Одиннадцать крестьян пали под ударами молний! Соотношение вышло: почти дюжина противу двоих. А ежели учесть, что второй шар огня так и не открыл, то и вовсе дюжина к одному. Шар-стрелец не оставлял делать молнии до той поры, пока ему не отрубили последний отросток. Правда, по мере лишения оных, шар шевелился всё медленней. С потерей же последнего вовсе замер. Порубили все отростки и второму шару. Раны на месте сиих ампутаций смотрелись как чёрная мелкопористая латексия. Чрез малый срок в порах выступила густая белая жидкость, которая после застыла, превратившись в твёрдую субстанцию наподобие стекла или слюды. Инопланетяне лежали недвижимо, похоже было, что дух из них вышел.

Тела крестьян, геройски павших, понесли в село. Невровский с двумя мужиками на телеге отправился в лес и доставил оттуда останки Ивана Антоновича и Тимофея. Горестную картину являло собой Неклюдово в тот чёрный день. Повсюду слышен был бабий вой. И даже небеса нахмурились и увлажнились дождиком, будто оплакивая героев, защитивших землю от инопланетного вторжения.

В исходе четвёртого часа пополудни Пётр Невровский сел на свою лошадь и, оставив скорбное село, поскакал в Заболоцк. Надлежало возможно скорее уведомить мир о произошедших событиях. Достигнув Заболоцка, Пётр, не мешкая, едва переменив забрызганное грязью охотничье платье на сюртук, поспешил к городскому главе, старому князю Чернышёву. В доме которого как нельзя кстати встретил и редактора «Заболоцких ведомостей» госпожу Погодину. Выслушав взволнованную повесть жертв и побед насельников Неклюдова, князь сделал рассказчику несколько вопросов для пущего уяснения подробностей и поспешил завершением аудиенции.

– Прошу меня извинить, господа, – сказал Чернышёв, поднявшись с кресла, – не премину отрапортовать в Оренбург его превосходительству губернатору о разгроме нашествия инопланетян. Нынче же ввечеру дойдёт и до государя… Боже мой, боже мой, дела-то какие! Бедный Иван Антонович…

И, откланявшись, поспешил в кабинет, ко шкапу эфирной передачи.

На улице госпожа Погодина взяла Невровского под руку и, сделав большие глаза, зашептала:

– Сейчас вы не смеете, положительно не смеете отказать мне в визите в редакцию! Вы должны рассказать мне всё, с самомалейшими подробностями! Мои «Ведомости» станут первым изданием во всей империи, сообщившим об этих событиях!

– Что вы, могу ли я помыслить отказать вам, – улыбнулся Невровский.

– Ах, Пётр, вы мой благодетель! Вы даже мой кормилец! Платою за ваши адвертации и живы, большей частью, «Заболоцкие ведомости». А ныне ещё этакая сенсация, источник которой вновь вы!

Придя в редакцию, госпожа Погодина, не рассудив даже предложить гостю для начала чаю, сразу извлекла из буфета бутылку рейнвейна и два бокала.

– Насчёт адвертаций, – сказал Невровский. – Которая из последних вам показалась лучшей?

– Ах, теперь не время до этого предмета! Но, бог с вами, удовлетворю вашему вопросу. Лучшая – про зеркало и весы. Третьего дня заказчик продлил её ещё на месяц, да пожелал перенести с четвёртой полосы на вторую! Вот, изволите ли видеть, художник и иллюстрацию обновил.

Погодина разыскала среди кипы бумаг на столе листок и подала его Невровскому.

На листке была изображена стройная дама в кружевном венецианском пеньюаре, кокетливо разглядывающая своё отражение в зеркале. Однако ж отражение имело много более пышные формы, нежели сама дама. Нижеследующий текст гласил:

«Мужчины умеют вам льстить. Подруги умеют вам льстить. И даже зеркало сумеет вам польстить. Ведь глядя на свой образ, вы верно сами рады обманываться.

Желаете сведать доподлинно, довольно ль вы сдобны, чтобы прельщать мужчин?

Пожалуй, лучшее для того средство – напольные весы конструкции братьев да Винчи! Весы – их стрелка льстить не может!»

– Ну, довольно, – сказала Погодина, отнимая у Невровского листок. – Рассказывайте. И молю, всё без утайки!

В редакции «Ведомостей» засиделись дотемна. Выпытав у Петра все интересующие её подробности, госпожа Погодина села верстать экстренный нумер газеты. Невровский остался.

Позже, когда спешно свёрстанный выпуск отправился по эфирной сети, они сидели у камина, потягивали рейнвейн и отвечали на вызовы, которые так и посыпались в редакцию изо всех уголков империи. Зуммер коммуникационного шкапа в тот вечер не умолкал. Одним из последних, в совсем уж поздний час, по дальновидению вышел на связь астроном Бакулев из Оренбургской обсерватории.

– Прочёл вашу реляцию. Желал бы уточнить… Верно ли, что диаметр ваших шаров порядка аршина?

– С большей или меньшей точностию, так, – согласился Невровский.

– Странно-с… – покачал головой профессор. – Наши телескопы показали иные размеры. Наблюдаемы были шары во двадцать крат крупнее. Саженей семь в диаметрах, не менее того-с…

Шары с отрубленными отростками так и остались у околицы села Неклюдово. Возле них выставили мужики караул из пяти человек с топорами. А ну как сызнова оживут? Но всё было тихо. А около сумерек оба шара, почти единовременно, издали звонкие щелчки и в секунду осыпались в прах, оставив после себя лишь кучки чёрной угольной крошки. Но и при этом случае крестьяне не решились оставить свой пост. Чорт её знает, что это за крошка! Не семена ль? Не произрастёт ли из них что-нибудь ещё вредоносное?

Несли дежурство целую ночь. Не произросло.

А на другой день, лишь забрезжила заря, со стороны леса донёсся странный шум. И в малом времени стало видно, что по дороге к селу катятся новые шары. Только уж много!

Караульные побежали поднимать тревогу.

Шары же, только что слегка задержавшись на месте гибели своих сородичей, вкатились в село. Разом всей кучею, количеством около трёх дюжин. Мужики сгрудились на крыльце барской усадьбы, молясь и сжимая в руках топоры. Но ясно было, что этакой превосходной силе сопротивление оказать никак не возможно.

Вдруг пробежал чрез двор отец Ананий, поп из сельской церкви. Седая борода его была всклокочена, глаза горели безумным пламенем. При полном облачении: в рясе, с золочёным семиконечным крестом и с разожжённым кадилом. Крикнул к мужикам:

– Опустите оружие! Сие нашествие есть испытание, спосланное небесами за грехи наши! Возрадуйтесь же! Пришёл истины час. Повергнитесь на колени и молитесь! Ежели инопланетяне – христиане, так они вас не тронут. А нет… Господь, да будь милосерд! Я же помолюсь за души сиих шаров!

И, приложившись ко кресту, скорым шагом направился в сторону противника.

– Ну вот. Батюшка ума решился! – огорчился Михайло Фазан, сдёргивая с головы шапку.

Отец же Ананий, подошед к скоплению инопланетян, принялся махать в их сторону кадилом. Сначала те были вполне покойны, но в скором времени, стало думать, наскучив этой непонятною игрой, один из ближайших шаров сделал молнию, и батюшка отдал богу душу.

Кто-то из мужиков дёрнулся было вперёд, поднимая топор, но староста цыкнул на него:

– Не балуй! Только зазря себя погубишь.

Некоторое время ничего более не происходило. Шары, словно бы не умея решить, как действовать, оставались на месте, лишь слегка покачиваясь из стороны в сторону. Но вдруг все они разом двинулись к поднавесу особняка. Казалось, внимание их привлекло окошко дальновидения. Под оным они и оставались ещё другие часа два. Крестьяне же, будучи не в силах взять в рассуждение, что им предпринять к своей защите, тоже как стояли на крыльце, так там и остались.

Жутко было видеть, как сатанинские шары в полном безмолвии внимают транслируемой адвертации:

– Ты успешен, хорош собою, богат? Следственно, ты достоин лучшего из средств передвижения! Обрати внимание на новую модель кареты от немецкого каретного дома «Эрстер Даймлер»! С обновлённым интерьером и дизайном! Пожалуй, сегодня это лучшее предложение на рынке карет!

Затем стал представляться очередной сюжет «Полевых работ со звёздами». На сей раз шло повторение прошлогоднего выпуска, посвящённого косьбе. Модный столичный живописец Иван Крылов пытался овладеть косою, делая в своём блокноте, во время передышек, наброски окружающего пейзажа.

Наконец один шар отделился от группы своих сородичей и подкатился ко крыльцу. Два верхних его отростка завибрировали. И в воздухе зазвучали слова:

– Сдавайте себя. Мы в доме хозяин. Мы здесь обновлённый улучшенный хозяин.

– Так они окошко слушали, потому, значит, говорить по-нашему учились! – смекнул Михайло Фазан.

– Переставайте работать топоры, – вновь заговорил шар. – Кто работать топоры, исключается из природы. Сдавайте себя. Мы хозяин. Ведь мы это достойны.

Что было ответить мужикам? Староста лишь руками развёл – сдаёмся, мол.

Но гонцов с известиями в Заболоцк послали.

Город забурлил. Во всех сословиях и обществах разговоры были только об одном. Самым спешным образом стали собирать ополчение. Первейшая незадача заключалась в том, что имперская армия на помощь осаждённому уезду в скором времени подоспеть нипочём не могла. Ближайшая воинская часть стояла в Оренбурге, откуда дней пять ходу, другая была расквартирована в Уфе, откуда все семь. Главное же – природа составляла препятствие к передвижению войск. Край Заболоцкий и во всякое-то время был топок, а уж о весеннюю пору реки, коими изобиловала местность, выступали из берегов, заливали земли на многие вёрсты, и уезд становился недостижим. Рельсовые же пароходы, винтовые паролёты и воздушные дирижабли, изобретённые братьями да Винчи уж с десяток лет тому, существовали только в теории, как на сделание их потребны были технологии, коими человечество пока что не овладело.

Командовать ополчением назначен был майор Григорьев, поседелый ветеран русско-китайской кампании. И он тотчас вступил в исполнение этой должности. В город съезжались крестьяне со всех окрестных деревень. Останавливались, кто где пришёлся: иным давали место в городских домах, другие помещались на биваках близ города. Майор вооружал войско топорами, серпами, а наибольшее внимание уделял косам, как их длинные рукояти позволяли рубить супостату щупальца, не подходя вплотную.

– Веселей, ребятки! – подбадривал он новые отряды ополченцев. – Ноне, небось, не китайцев воевать, дело будет полегче! С китайцами ведь как было? Регулярная армия, муштра, маршировка, экзерциции с оружием, ружейные приёмы. Тоска, одним словом! Вас же жонглировать ружьями солдатский артикул я заставлять не стану, потому ружейная стрельба для супостата не убийственна, следственно, и самые ружья нам без надобности. Маршировать на плацу вы у меня тоже не будете, за неимением плаца. Так что дело наше будет жаркое, но весёлое!

Девятнадцатого апреля во второй половине дня ко гражданам Заболоцкого уезда обратился сам государь император, по прямой дальновидной связи из Ярославля. Самодержец облачён был в драгунский мундир и держал под уздцы коня.

– Соотчичи! Ребята! – сверкнув очами, молвил он. – Не Заболоцк ль за вами! Верую, что достанет у вас храбрости на славную победную баталию!

И, произнесши сии слова, государь почему-то поцеловал коня в брюхо.

На чём трансляция и закончилась.

– Незаболоцкль… – задумчиво произнесла госпожа Погодина. – Любопытное слово. Походит на древнее ацтекское название вулкана.

– У нас тут и есть не что другое, как натуральный вулкан, – откликнулся майор Григорьев. – Ежели жерло ему не заткнём, лава далёконько разольётся. Ещё благо великое, что сия катавасия здесь у нас случилась, а не в центральной Ярославской губернии…

– Это уж верно! – согласилась Погодина. – «Не Ярославль ль за вами» государь, пожалуй, не выговорил бы.

Следующим утром на центральной площади Заболоцка во фронт стояло до восьми сотен ополченных. Князь Чернышёв произнёс к войску патриотическую речь. После к воинам обратился также и майор, назвал их молодцами, инопланетян же аттестовал другими сильными русскими словами. Ополчение ощетинилось топорами и косами, приняв по возможности грозный вид. Помолясь, выступили.

С войском отправился и Пётр Невровский, в качестве военного корреспондента.

В воспоследовавшие дни с театра военных действий доставлялись известия, по которым можно было знать, что кампания проходит куда как неудачно. Первое: шаров всего оказалось не три дюжины, а около восьми десятков. Знать, в село Неклюдово давеча явились не все. Второе: с тем соотношением, что один шар может быть вполне побеждён ценою жизней дюжины человек, тоже обочлись. Выяснилось, что когда шары действуют в едином строю, то делают такой плотный огонь из молний, что подобраться к ним невозможно не то чтобы на дистанцию топорной атаки, но даже для удара косой. Испробовали употчевать противника и огнём, кидая в скопище шаров смоляные факелы. Пламень пришёлся инопланетянам невкусно. Они старались от него по возможности избежать, однако ж гореть не горели и не плавились, прокатываясь, при случаях вынужденности, чрез воспламенённые участки.

Словом, в боевых стычках ополчение несло изрядные потери, противнику же наносился незначащий урон. Правда, батальный опыт подарил людям и ценное сведение об устройстве инопланетной армии. Оказалось, шары в ней были двух разных воинских ремёсел. Молнии метать умели они не все наподряд и даже не превосходное их количество, а менее половины. Другую часть армады составляли шары нестреляющие. Сии последние получили у людей титло носителей энергии, как в ряде особых боевых случаев ополченцы познали за верное: шар-стрелец бить молнией способен только если не далее чем в полусажени от него обретается хоть один из его нестреляющих соплеменников. Впрочем, как пустить это знание к делу, здравых идей не родилось. Внешне шары обоих видов выглядели совершенно одинаково. И допрежь схватки никогда нельзя было знать, кто из них есть кто.

Ополчение сдавало деревню за деревней, всё более откатываясь к Заболоцку и теряя в живой силе. Наконец в очередной стычке сложил голову майор Григорьев. И тогда пришельцы вновь затеяли переговоры.

– Сдавайте себя. Мы здесь хозяин с улучшенным дизайном. Если ещё работать топоры и косьба со звёздами, будем исключать из природы. Кто работает топоры и косьба со звёздами, будет отчислен из русской природы. Сдавайте себя.

– Да что ты заладил «сдавайте себя», «сдавайте себя»! – воскликнул отставной бомбардирный прапорщик, принявший командование после гибели майора. – Что ты разумеешь под этими словами? Не стать рубить вас? Допустим, не станем. Далее что? Чего вам вообще здесь надобно?!

– Пожалуй, лучшее.

– Какое ещё такое лучшее тебе пожаловать?

– Пожалуй, лучшее. Собрать себя вместе. Ваше заглавное гнездо. Не работать топоры и косьба со звёздами. Дать нам, пожалуй, лучшее. Ведь мы это достойны. После скажем как делать после. Сейчас не работать топоры и косьба со звёздами. Ваше заглавное гнездо. Идём к вам. Собрать себя вместе. Дать нам, пожалуй, лучшее.

Сражений больше не было. Человеческое воинство, утратившее в боях немалую свою часть, двинулось обратно в Заболоцк. Шары покатились следом, но как скорость их подвижения была невысока, в скором времени они остались далеко назади.

Тридцатого апреля ввечеру ополчение достигло города. Появления шаров ожидали на следующий день к полудню.

Ночь в городе никто не спал. Люди готовились к худшему. Ввечеру некоторые покинули Заболоцк, двинувшись в направлении противуположном тому, откуда ждали супостата. Но таковых было не изрядное количество. Всё одно ведь – не далеко убежишь, половодье не пустит.

Сидя в редакции «Заболоцких ведомостей», Пётр Невровский, умевший записать в блокнот дословно переговорную речь представителя инопланетян, в который уж раз воспроизводил её госпоже Погодиной. Смысл ультиматума был вполне ясен. Во-первых, шары, под страхом уничтожения, требовали от людей прекратить сопротивление. Во-вторых, собраться вместе в городе. Наконец, в-третьих – предоставить им «пожалуй, лучшее». Сие последнее вызывало наибольший интерес. Фраза явно почерпнута инопланетянами из адвертаций, наблюдаемых ими по дальновидению. Но ведь в рекламных рацеях так говорилось буквально обо всём. Чего ж именно желают завоеватели от людей? Одежды? Продуктов? Лошадей? Для какой же причины это могло б им быть надобно? А может, у них сложилось впечатление, что в этом мире имеется нечто лучшее-прелучшее, ценность которого стоит превыше всего?

– Не денег ли им дать? – грустно пошутил Невровский. – Право, дадим им денег! Ведь деньги – зло. Из-за них ссоры, кровопролитие. Брат идёт на брата… Вот пусть бы и единство пришельцев нарушилось. Дабы они передрались промеж собой. Сходственно тому, как пираты, ограбив купца, затевают из-за награбленного распрю на собственном корабле… Что вы так на меня смотрите? Что такого я сказал?

– Пётр… Вот вы шутите, а того не понимаете, что вы гений и спаситель целого человечества!

– Что? Да полно вам! Полагаете, мы сумеем внушить инопланетянам, что сии бумажки и металлические кружки имеют сугубую ценность?

– До кружков и бумажек и дела не дойдёт! Я про нарушение единства! Пускай не передерутся, но… Ведь вы говорите, если отделить стрельцов от носителей энергии, так молний не будет?

– Так. Да как же мы их отделим?

– Сами разделятся! Вот скажите, если бы некое адвертационное агентство заказало вам рекламу денег, отдельно для мужчин и для женщин – как бы вы сочинили?

Не спал в ту ночь и князь Чернышёв. Снедаемый отчаянием, он готовился к подписанию капитуляции. Из шкапа в кабинете доносилось бормотание окошка дальновидения:

– Английский нафталин! Пожалуй, лучшее средство! Вы всё ещё вывешиваете на верёвках шубы и платья для сбережения их от моли? Тогда мы идём к вам!

Раздался стук в дверь. Явились Невровский с Погодиной и посвятили князя в детали спасительного плана. Князь, не мешкая, вызвал бомбардирного прапорщика, нынешнего войскового командующего. И потом до самого утра носились по городу вестовые, разыскивая десятников ополчения. К утру все ополченные были предуведомлены о том, как надлежит действовать.

После рассвета начались приготовления к приёму инопланетян. Жирную апрельскую жижу на центральной площади города покрыли толстыми охапками сухой соломы. Площадь приняла опрятный вид. К полудню стал стекаться народ. Расположились в каре вкруг площади, стали ждать. Для придания толпе красивой торжественности повдоль всего каре с интервалом саженей в пять встали девушки с масляными лампадами. Наконец, явились и оккупанты, вкатились и заполнили собой всю площадь. Народ затих.

Один из шаров завибрировал отростками и изрёк:

– Всё ещё работаете топоры и косьба со звёздами? Тогда мы идём к вам!

Вперёд выступил князь Чернышёв:

– Никаких топоров. Вы же видите, мы безоружны. Напротив, мы собираемся удовлетворить вашему требованию. Сейчас мы хотим дать вам, пожалуй, лучшее. Пожалуй, самое лучшее, чем располагаем. Сей предмет хранится у нас в двух домах. В этом, – князь указал на банк купца Огородникова, – и в этом!

По другую сторону площади располагался филиал Уфимского Строительного банка, за которым начинался крутой спуск к реке.

– Но сперва надобно разъяснить вам, что это за предмет, – продолжил князь. – Поручаю сии комиссии уважаемым гражданам нашего общества: господину Невровскому и госпоже Погодиной.

Невровский, занявший позицию у входа в купеческий банк, провозгласил:

– Здесь, господа, находится предмет, который потребен сильным, успешным, уверенным в себе личностям! Прекрасно быть здоровым, сильным и красивым, однако, возобладав этим предметом в довольном количестве, можно стать и хозяином целого мира! Это, пожалуй, лучшее, чего достойны победители!

Затем слово взяла госпожа Погодина, стоявшая напротив, возле Строительного банка:

– Здесь же находится то, без чего жизнь никак не может быть не то чтобы хорошей, но хотя бы даже и просто сносною. Известно, судьба не балует нас милостями, спосылает тяготы, и собственных сил наших маловато, чтобы их преодолевать. Этот же предмет спасает нас и нам помогает. Пожалуй, он лучшее, на что мы можем уповать в трудную минуту!

Князь Чернышёв присовокупил:

– Как видите, господа, вы даже можете выбирать! Приглашаем вас, не обинуясь, пройти и взять то лучшее, что вам более по душе!

В группе шаров случилось шевеление. Через малое время одна их часть покатилась в сторону банка купца Огородникова, другая же, числом поболее, направилась к филиалу Уфимского Строительного.

Как скоро центральная часть площади освободилась от шаров, девушки уронили масляные лампады в солому. Полыхнул резвый огонь, вставший преградою меж двумя группами захватчиков. Бывшие в толпе ополченцы, похватав спрятанные неподалёку топоры и косы, кинулись рубить шары, подошедшие к зданию купеческого банка. По другую же сторону площади был произведён более хитрый манёвр: там люди сперва навалились и просто руками покатили шары в сторону крутого спуска к реке, сталкивая их книзу, чтобы уж разделённые группы оккупантов никак не смогли воссоединиться.

Нельзя сказать, что молний не было вовсе. Пришельцы разделились на группы не совсем чисто по воинским специальностям, но стрельба молниями была столь незначащей, что скоро стала вполне подавлена.

И вот уж в обеих группах шаров взмолили о пощаде:

– Мы сдаём себя. Перестаньте работать топоры и косьба со звёздами. Мы уйдём.

Инопланетян так и этапировали – двумя группами, удерживаемыми на изрядном расстоянии одна от другой. Путь был в тот лес, куда двумя неделями ранее Невровский со Смольниным приезжали охотиться на бекасов, только уже в самую его чащу. Там стояли два корабля, на которых шары прибыли на планету.

Астроном Бакулев оказался прав: на Землю опустились тела преизрядного размера. По форме же корабли походили на своих пассажиров – это тоже были шары со смотрящими на все стороны выступами, на четырёх из которых, как на ножках, они стояли, возвышаясь над землёй на высоту в пару аршинов. К одному из кораблей подвели первую группу пришельцев – тех, которые были не по части стрельбы. Один за одним шары стали прокатываться меж ножками корабля и исчезать в его чреве, взмывая вверх, словно втягиваемые некой магнетической силою. Как скоро первая группа погрузилась полностью, корабль зашипел, выпустил из ножек синий пар, медленно оторвался от поверхности и, набирая скорость, устремился в небосвод. Тогда приступили к отправке второй группы – стрельцов. Когда уж почти все стрельцы исчезли во чреве большого шара, бомбардирный прапорщик, начальствовавший над этапированием, снабдил инопланетян напутствием:

– Глядите, не вздумайте воротиться! Знаете, что тогда будет. А то, вестимо, земля наша – для всех лакомое место!

Меж верхних отростков шара-стрельца, стоявшего последним в очереди отъезжающих, задрожал воздух.

– Пожалуй, не лучшее, – прозвучали слова.

Так проводили и второй корабль.

Банкет в честь блестящей виктории князь Чернышёв великодушно предложил устроить не в своём доме, а в редакции «Заболоцких ведомостей», дабы уважить госпожу Погодину как автора триумфальной идеи. Впрочем, в помещении редакции не нашлось довольно места, посему столы поставили прямо на улице, пред зданием, благо погода не составляла к тому препон. Организацией застолья заправляла бабушка госпожи Погодиной, Полина Сергеевна, весьма действовательная старушка.

Народу собралось изрядно. Все почитали память павших и славили победу.

– До сей поры поверить не могу, – обратился князь Чернышёв к Невровскому, сидевшему от него по правую руку. – Как можно было знать, что ваши адвертации так верно поделят пришельцев на части?

– Ничего мудрёного, – отвечал Пётр, – таково уж известное свойство рекламного ремесла. Мужчину следует сперва похвалить, сказать, что он на все стороны молодец, а затем и бери его тёпленьким! «Если ты теперь купишь эти панталоны со штрипками да эту бекешу со складками, так и будешь вовсе король!» Даже ежели он слаб по мужской части, то и тут сперва представляется, что он порадовал целый китайский монастырь или султанский гарем, а уж только что после присовокупляется, что в том ему сметана немного помогла. Не то дамы. Их сестру не расшевелишь без того, чтоб припугнуть. Мол, ты и не довольно румяна, и не довольно бела, не довольно стройна и не довольно полна. Но вот коли купишь это платье с воланом да чепец с бантом – сойдёшь за красавицу… А что шары наши не на воинские специальности разделялись, а на два природных пола – уже это госпожа Погодина сообразила. Оно ведь и у людей сходственным образом: мужчины стреляют, женщины дают им силы. Мужчин в мире существует поменее, женщин поболее…

– Гости дорогие, а что ж сметанку никто не кушает? – возвысился над застольем голос Полины Сергеевны. – Наша, заболоцкая! Густая-прегустая, даже ложка стоит!

– Бабушка, ну что, право, за фантазии в вашем возрасте! – засмеялась госпожа Погодина.

Татьяна Кигим

Восставший из глубин

…Круг зубов его – ужас; крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твёрдою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются… Из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя; он кипятит пучину, как котёл; оставляет за собою светящуюся стезю.

Нет на земле подобного ему; он сотворён бесстрашным… Он царь над всеми сынами гордости.

…Вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его? будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

(Иов.40:20–41:26)

1

Старшина Василько то и дело ронял голову на грудь и тут же дёргался, как от разряда тока: эх-мать, только б не заснуть, управляя диапроектором! Политрук Николаенко читал лекцию для свободного от вахт состава крейсера, поскольку в графе «Культурно-просветительская работа» за этот квартал недоставало трёх галочек, а до конца квартала оставалось ровно три дня.

– Вот в каких невыносимых условиях трудились парижские продавщицы в конце XIX века, что с предельным натурализмом и честностью показал прогрессивный французский писатель Эмиль Золя. Без всяких прикрас романист обнажил подлую сущность эксплуататоров…

Лекторий должен был растворять свои врата пред командой крейсера еженедельно, но политрук весь отчётный период был занят неотложными делами, так что последнюю неделю «сибиряки» просвещались самым культурным образом. Завтра и послезавтра «Сибири» предстояло повысить свой интеллектуальный уровень ещё на двух лекциях, так что число спасающихся на гауптвахте за последние дни резко возросло. – Не имея возможности питаться в условиях советской столовой, несчастные продавцы громадной торговой машины по целому часу вынуждены были проводить за скудной трапезой, завтракая хлебом, вином, каким-нибудь мясом или рыбой, рисом с тёртыми сухарями и вареньем, – Николаенко, как обычно, говорил негромко, не повышая тона, но в голосе его чувствовался скрытый гнев в адрес эксплуататоров и искреннее сочувствие трудящимся далёкого XIX века. – Мужчинам приходилось ещё трудней, чем продавщицам: официанты приносили только второе блюдо, десерт и кофе, а вино и первое блюдо измождённым труженикам приходилось получать в раздаточном окошке…

Василько не повезло – его проступок сочли недостаточным основанием для уставного наказания. Подумаешь – разлил кисель в столовой! Механики, чтоб свалить с занятий, вылили кастрюлю перед каютой вице-адмирала. Били, так сказать, челом. Комаров намёк понял – освободил механиков от посещения лектория, отправил, вот добрая ж душа, на гауптвахту.

А Василько только начальник столовой обругал, да ещё и нажаловался падле очкастой – самому Николаенко. Так что теперь старшина сидел за проектором, пытаясь совместить кадры диафильма с бодрым и нравоучительным рассказом политрука.

– Возмущение у читателя, несомненно, вызовет и тот факт, что в столовой жадного капиталиста в целях экономии на работниках кухни не была организована нарезка хлеба. Усталым труженикам приходилось хлеб нарезать самим, кто сколько хочет, от общей буханки. Некоторые сотрудники, не в состоянии удовлетворить голод скудными порциями, до отвала наедались хлебом, чтобы хоть как-то набить желудок после мяса, риса, вина и варенья…

Говорить Николаенко мог три часа кряду. Глотнёт воды из графинчика – и дальше понесла его нелёгкая по кочкам да расколдобинам. И так мировой империализм приложит, и эдак. Ну хоть бы какой метеорит в обшивку врезался! Хоть бы силовые поля сбой дали, да тревогу б метеорщики впилили! Но нет. Утром – политинформация, вечером – лекторий. Хоть сдохни тут, но советский человек должен нести сквозь звёзды передовую культуру и непременно высокую сознательность.

– Раскроем страницы фотокниги. Гнев и возмущение трудящихся торгсектора передают слова героя Золя… Цитирую: «Вот ведь никогда в этом паршивом доме не дадут жаркого! – проворчал Гютен, посмотрев на меню, написанное на чёрной доске над окошечком. – Глаза бы не глядели на их говядину и рыбу!»

– Не то, шо в нас, – подал голос глава энергетиков. – Так и глядим в эту кильку да тушёнку, так и глядим…

Самые ответственные слушатели, вроде бортнавигатора Степчука, внимательно чирикали в тетрадках. Некоторые на видное для политрука место положили рулончики фотокниг: в эти дни посещение корабельной библиотеки выросло в разы. И неудивительно: в конце квартала команде грозил выборочный зачёт и проверка конспектов.

– Гнусный оскал капитализма демонстрирует себя на страницах прогрессивного писателя во всей красе. Старшина Василько, новый кадр с цитатами. Мы увидим, – продолжал Николаенко, – что не только продавцов морили голодом парижские эксплуататоры, но и в семейном быту труженикам приходилось довольствоваться объедками капитализма… Цитирую: «Обед был самый простой. Когда после супа служанка подала варёную говядину, дядя вернулся к неизбежному разговору о „Дамском счастье“… Служанка подала жареную телятину… Чтобы успокоить мальчугана, пришлось дать ему десерт – лежавшее перед ним печенье… Появилась жареная картошка. Все медленно клали её себе на тарелки, не произнося ни слова». Или вот: «К обеду пришёл Гожан. Как только подали скромное жаркое – баранью ногу, – он приступил к делу…»

– Харашо бы сейчас барашек на ужин! – раздалось в заднем ряду.

Николаенко строго посмотрел на оратора.

– Гонгадзе! Я не уверен, что вам так уж понравилось бы гнуть спину на эксплуататора, довольствуясь на обед скромным выбором из рагу или ската! Я прав, Гонгадзе?

Карандаш завис над блокнотом в чёрном кожаном переплёте.

– Так точно, товарищ политрук! Асобенно вазмутительно, что этот капиталист им на обед давал адын бутылочка вина!

– Вот именно, товарищи. Алкоголем эксплуататоры пытались заглушить протест трудящихся против невыносимых условий питания…

– А пшёнку и перловку им давали, однако?

– Нет, конечно, товарищи! О чём вы говорите! На второе могли дать артишоки, на десерт – персики.

– Ептыть… – посочувствовал кто-то французскому трудовому народу.

– И ни компота из сухофруктов, ни сметаны в стакане, ни хлебного шницеля… Ничего из привычных и любимых блюд не нашёл бы в этой столовой советский труженик!

Общий вздох, пронёсшийся по рядам, демонстрировал полное и единодушное сочувствие советской команды замученному народу Парижа.

– Иногда голодным продавщицам приходилось посылать мальчика за апельсинами! Вы видите на экране… Видите на экране… Старшина Василько! Старшина Василько!!!

В умиротворённый сон старшины, грезящего о скромном жарком из бараньей ноги, вторгся далёкий крик политрука Николаенко, перекрываемый тревожной сиреной. «Кажется, это катастрофа», – осознал мозг за микросекунду до пробуждения, а ещё через пару мгновений окончательно проснувшийся Василько понял, что звук боевой тревоги ему не приснился. Он действительно разливался по палубам могучей «Сибири», символизируя спасение от лекторского таланта политрука и гарантируя высотой тона столкновение с неведомой опасностью.

Но какая б задница не подстерегала впереди по курсу крейсер «Сибирь», лекция политрука Николаенко осталась позади.

Силовые защитные установки врубили на всю мощь, энергетики «раскочегарили» ядерные установки до алой черты, так что махину крейсера слегка потряхивало, и серебряные подстаканники позвякивали совсем как в мягком купе поезда, что мирно мчится над таёжными просторами, над сопками и Байкалом. Но уют был обманчив: на «Сибири» ввели боевое положение.

В рубке вице-адмирала после краткого заседания осталось трое: Комаров, Хвыля и Николаенко. Серьёзные решения вице-адмирал предпочитал принимать в самой тесной компании. Сквозь ажурную вязь подстаканников тепло просвечивал «военный чай», совсем не по-чайному благоухая армянским коньяком, и руководящая триада крейсера углубилась в обсуждение тактических данных.

– Совершенно невероятная встреча, – вице-адмирал Комаров, постукивая пальцами по столешнице, сосредоточенно глядел на снимки, сделанные бортразведкой «Сибири».

– В космосе какой только хрени не встречается, – философично ответил подполковник Хвыля, командир специальной десантной бригады, базирующейся на «Сибири».

Он взял несколько снимков в правую руку, не выпуская бычок из шуйцы, – Хвыля был левшой и ещё в школе категорически отказался переучиваться, несмотря на все усилия советской педагогики. На фотографиях из космической тьмы выступал угловатый, оскалившийся орудийными башнями, громадными выступами дизельных генераторов и уступами для старта десантных дирижаблей. От всего этого железного голиафа, втрое превосходящего «Сибирь» по размерам, веяло невообразимой стариной, когда ещё ракеты стартовали наугад, а учёные рассчитывали запускать дирижабли в марсианскую атмосферу.

Ракурсы были не слишком удачные, название не получалось разобрать. Но к объекту уже запустили «невидимки» с кинокамерами, и с минуты на минуту должен был начаться приём первых динамических отчётов. Пока же мощные фотографические телескопы крейсера дали максимально подробную картинку, и срочно сделанные снимки были ещё влажными после проявки.

– Древность-то какая, – пробормотал Николаенко, снял очки, протёр, близоруко сощурился, словно это помогло бы ему детальней рассмотреть объект, и снова водрузил их на переносицу. – Если это то, о чём мы думаем, мировой империализм уже раззявил любопытное хлебало. Надо срочно устанавливать контакт с этим летающим плезиозавром.

– Ты, Митя, не горячись, – мягко сказал вице-адмирал. – Сначала проведём разведку…

– В кои-то веки он дело говорит, – не согласился Хвыля. – Смотри сюда, – он ткнул в крохотную точку на фотографии. – Это ж стопудово американский шпион. Разлеталась тут шушера, покою нет. Уже, небось, запись передаёт.

– Ну, положим, не всё так плохо, – поморщился Николаенко. – Контрразведка у нас находится не на таком низком уровне, как полагают некоторые апологеты активного действия. Мы эффективно глушим сигнал. Давайте лучше, товарищи офицеры, на ящик «Киндзмараули» спорить: это то самое или что-то другое?

Тут наконец пошёл телесигнал. Офицеры сразу заметили, что к мини-шпиону присоседились ещё три любопытные звёздочки.

– Ну, посмотрим, что за кашалот, – пробормотал Хвыля, со смаком впиваясь в цельный лимон.

На экране поплыло изображение колоссального корабля. Теперь наконец удалось прочитать полустёршееся название: «Электросталин».

– Это он, – выдохнули три горла разом.

Комаров разлил по стаканам остатки коньяка и пошёл к сейфу – за второй бутылкой.

– «Электросталин», – прошептал Николаенко. – Мы не ошиблись. Мы его нашли.

– Нашла галоша коровью лепёшку, – пробормотал Хвыля. – Дывысь ты, и вправду «Электросталин». Собственной персоной. Не было заботы, купила баба порося.

Три столетия отделяли старт советского корабля-ковчега от нынешних времён. Это было вторжение самой истории в мирный советский космос XXII столетия.

Невероятные размеры корабля отражали романтический дух эпохи индустриализации. Даже «Сибирь» терялась на фоне «Электросталина», а ведь она могла уходить в полугодовое автономное плавание и считалась одним из крупнейших крейсеров столетия.

– Читал я как-то рассказ, – говорил политрук подполковнику Хвыле, – как прилетел на экзопланету корабль. Космонавты вышли – ба, а там уже сто лет как земная колония. Двигатели новые изобрели. Вот и наша встреча… Ты представь только: эпоха дизеля, гигантских строек, первого гиперболоида на Шаболовке, 37. Вместо наших атомных луноходов – лунные тракторы на солярке, вместо гигантских залов с ЭВМ – скромные табуляторы, вместо электрических печатных машинок – механические… Удивительный мир! Ещё нет межконтинентальных туннелей и высотных эстакад, ещё рычаги заменяют пульты со шкалами и циферблатами, ещё нет фильмотек, и все книги печатают на бумаге. Ещё нет Научно-Информационного Центра, всего за несколько дней, а то и часов обрабатывающего любой запрос, и надо неделями работать с библиотечными каталогами. Ещё не придумана водородная бомба, а школьники не знают, что такое перфоленты. Люди слушают грампластинки, а не компактные кассеты с магнитными записями.

Хвыля, посасывая «николашку», философично слушал излияния Николаенко, а тот воодушевлённо продолжал:

– Как нам вообразить этот древний мир, удивительный мир? Ещё не построена Асуанская ГЭС, ещё не ушли под воду символы тёмного фараонского прошлого, ещё не даёт электричество водопад Виктория… Не растоплены льды Килиманджаро, не повёрнуты вспять сибирские реки, не осушено в битвах с буржуазными гринписовскими вредителями Васюганское болото, не истреблены его опасные эндемики, не растёт кукуруза в тундре! Не построена ещё Чернобыльская кварк-эс, не распахана целина, не уменьшено втрое Каспийское море! Ещё не цветут яблони на Марсе, ещё не срыты Лунные Апеннины! Но всё это уже начато, всё это уже заложено в ту великую эпоху!

– Опять бумагу мараешь? – добродушно спросил Комаров, заходя в кабинет.

Николаенко прервался, вздохнул и позвал дежурного, чтоб тот отдал доклад для перепечатки машинистке.

– Это всё хорошо, что ты тут говорил, но я короче скажу: романтика романтикой, а боевая готовность в таких случаях ещё никому не вредила. Кто знает, вдруг эта боевая мощь проснётся… Нехилая заварушка будет.

– Товарищ вице-адмирал, разрешите напомнить подполковнику Хвыле – это наши, советские космопроходцы!

– Ага, пошла родимая пропаганда, – фыркнул Хвыля. – То – древность древностью, а то – наши советские люди!

– Одно другого не исключает, – парировал Николаенко. – И нам надо думать, как максимально тактично вступить в контакт, учитывая их революционный менталитет. Сможем ли мы их понять? То есть советские-то они советские, но у них же даже гимн другой. Они до сих пор там, наверное, «Интернационал» поют!

Вице-адмирал крякнул и, протянув руку к бутылке, разрядил обстановку:

– Ну, ещё по «чайку»?

2

Алые звёзды крупно горели на бронзо-титановых бронескафандрах «сибиряков»-десантников. Погрузка в бот шла буднично, но красиво. Нельзя было не любоваться этими высокими, статными фигурами с подчёркнутым бронёй рельефом мышц. Десантники напоминали древних атлантов, идущих на встречу с пробудившимся циклопом. Гекатонхейером. Левиафаном.

– «Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его», – раздался в шлемофонах голос Николаенко. – Ни пуха, ребята.

– Не умничай, семинарист. К чёрту.

Комаров тоже не удержался от напутствия:

– Не рискуй там особенно, Лавр.

– Не могу не вставить ещё одну лаврушку в свой венок, – усмехнулся Хвыля.

Десантный бот отделился от «Сибири» и двинулся к космическому артефакту. Вблизи корабль выглядел не просто грандиозно – он подавлял своим мрачным величием. Удивительно было, как в тридцатых годах XX века смогли построить такую исполинскую махину втайне от иностранных разведок.

Сто тысяч человек, по данным архивов, отправились в космос на «Электросталине». И вот он – затерянный корабль. Исполин казался несимметричным из-за крупного астероида, в которого, будто зубами, вцепился титаническими захватами, всосав на треть глыбу в ненасытное нутро.

– Какие идеи? – вышел на связь Комаров.

– Ноль целых ноль десятых. Приближаемся потихоньку. Запрашиваем борт на всех частотах. Молчит.

– Не нравится мне всё это, – сказал вице-адмирал. – Может, дезактивировать невидимки? Если пальнут – десант отменяется, будем разрабатывать атакующие схемы.

– По своим, по советским людям стрелять будешь?

– М-да… Контакт всё равно устанавливать придётся. Вопрос только, с советскими ли…

– Не понял?

– Ты в курсе, что говорит Николаенко?

– Опять ничего полезного?

– Наоборот. Во-первых, на корабле мог произойти кровавый бунт, своеобразный термидор. Возможно, электросталинцы скатились в феодализм или какое-нибудь полупервобытное кастовое общество. Потому и молчат.

– А во-вторых?

– Возможно, у них там в результате исторической изоляции возник реванш троцкизма или иной вариант уклонизма, ревизионизма и оппортунизма под личиной советского строя.

– Понятно. Фантазия у Митьки фонтанирует. Скажи ему, пусть фантастические романы пишет.

Десантный бот подошёл вплотную к кораблю. «Электросталин» не стрелял. Спит? Мёртв? Ждёт? Выжидает?

– Готовимся к стыковке, – отдал приказ подполковник. – Взрезаем обшивку и аккуратно осматриваемся.

Но выполнить приказ десантники не успели.

Зев «Электросталина» начал медленно раскрываться.

Бот десантной бригады вплыл под своды колоссального шлюза. Впереди, в глубине, стояли люди в древних, громоздких скафандрах. И на этих скафандрах тоже сияли алые звёзды.

На стальной пол упал трап. Десантники шагнули на борт легендарного советского ковчега.

– Здравствуйте, товарищи, – произнёс Хвыля.

Прошло четыре часа, как за спинами советских десантников медленно затворились гигантские створки шлюза «Электросталина», и всё это время на «Сибири» напряжённо ждали выхода Лавра Хвыли на связь. Внутренние переговоры десантников решено было глушить, поскольку неподалёку вертелись «империалистические друзья», а для отчётов использовать закрытый канал связи. Но ни подполковник, ни другие бойцы десантной бригады на связь не выходили.

Попытки радиоцентра связаться с объектом тоже были безуспешны. «Электросталин» молчал.

Вынырнувший из глубин истории и космоса, «Электросталин» предстал перед человечеством молчаливой мрачной громадой, словно древний бог, словно буржуазный Ктулху, восставший из бесконечных глубин вселенского океана.

Все действия команды «Сибири», вставшей на дежурство у артефакта времён великой индустриализации, казались смешными пред этим чудовищным созданием, заглотившим и десантную бригаду крейсера, возможно, ещё сотню тысяч граждан СССР.

«Да, СССР», – подумал Комаров. Несмотря на возможные исторические отступления от коммунистической доктрины в условиях трёхвековой изоляции, на возможные колебания внутрикорабельной партийной линии, они оставались гражданами великой космической державы.

Пробудившийся – или всё же спящий мёртвым сном? – левиафан угрюмой металлической глыбой плыл в изначальной тьме, и казалось совершенно невероятным его появление в столь знакомом, обжитом космосе. Где-то внутри, в бездонном чреве, способном вместить сотню тысяч человеческих существ, затерялся Хвыля со своими десантниками. Как Иов, поглощённый китом, припомнилось Комарову. Но он не стал оглашать эту версию, поскольку политрук не преминул бы разразиться пространным комментарием относительно библейских параллелей, эвристических метафор, а также субстанциальных, казуальных и структурных аналогий в рамках адаптивных попыток трансцендентного осознания имманентной природы «Электросталина», благо позволяло семинаристское образование. А только Митькиных лекций вице-адмиралу сейчас и не хватало.

Но что же предпринять? От десанта – ни слуху ни духу.

В двух стаканах, подрагивавших на столе, бликовали подсохшие карамельные потёки. Позвякивали серебряные ложечки, отражая мощь работающих энергоблоков «Сибири».

Комаров вот уже с час нарезал круги по командной рубке. Политрук что-то чертил обкусанным карандашом, обдумывая ситуацию. Наконец Николаенко протёр очки и отложил в сторону чёрный блокнот.

– Товарищ вице-адмирал, разрешите обратиться с предложением?

– Не пущу, – отрезал Комаров.

Маскировка потребовалась нехитрая – надеть робу захваченного «языка» да перемазаться в пыли. Николаенко, в отличие от десантников, бесследно пропавших в недрах космического Моби Дика, не стал переть напролом. Он тихо пристыковался в невидимке-однопилотнике, мини-радаром нашёл пустынный коридорный тупик, взрезал обшивку, изучил обстановку и уволок в закуток какого-то парнишку, отставшего от группы. Вколов парню снотворное, Николаенко оттащил его подальше, скрыв среди хлама, наваленного в тупике. Сам стянул маскировочный комбинезон, надел нехитрую одежду местного пролетариата, снял очки и положил за пазуху. «Часов шесть у меня есть», – подумал политрук и направился в сторону доносившегося шума, гула и отдалённого грохота.

Увиденное его поразило. Невероятных размеров зал, в который буквально вторгался целой глыбой астероид. Ярусами шли леса, на которых работали тысячи людей. Они рубили породу, откалывали куски льда. Прямо перед собой Николаенко увидел рельсы – на них стоял целый локомотив. Рельсы убегали в тёмный тоннель – корабельный коридор, который, видимо, вёл из добывающей зоны в энергетическую и перерабатывающую.

Он осторожно подошёл поближе, стараясь не выделяться из толпы.

– Что стоишь? Где пропуск?

Николаенко нащупал в кармане бумажку. «Хоть бы пронесло…»

– Ну вон твой тепловоз, вали туда!

Ф-фу… «Едва не пронесло, – подумал Николаенко. – А бумажка-то одна». Он глянул на документ: «Д. 094 301». Тут вагоны стукнули друг о друга, локомотив двинулся, а из кабины тепловоза высунулась лохматая голова веснушчатого парня.

– Эй, ты! Триста первый из девяносто четвёртого? Сюда бумажку! Давай руку, трогаемся уже!

Николаенко едва успел заскочить в кабину – хорошо, что притяжение тут было меньше земного.

– Давай пять! Ты к нам на замену расстрелянной контры? Меня зовут Гек! А тебя?

В бумаге стояла только буква, и она совпадала с его именем – Дмитрий, но как на самом деле звали этого триста первого?

– Д-мм…

– Заикаешься, что ли? Дмирт?

Николаенко осторожно кивнул.

– А что, хорошее имя, у нас много в бараке с таким именем.

– Ничего хорошего, – нахмурилась девушка в красной косынке, сидящая на месте главного машиниста. – Что значит это имя? «Даёшь мирный труд». А у нас труд – в боевой обстановке революционной эпохи! Куда лучше – Древт. «Даёшь революционный труд»! Или Дур – «Даёшь ударный рывок». Твои родители, товарищ, проявили примиренческую несознательность, что характерно для всего прошлого поколения, но вы-то, вы-то… Настоятельно рекомендую сменить тебе имя, товарищ.

– Непременно, – кивнул Николаенко. – Сам собирался это сделать.

– Правильно, товарищ! – Она широко улыбнулась. – А меня зовут Стэля. Вообще-то Стэлба, но товарищи считают, что я ещё не доросла до такого громкого имени, как «Сталинская Электробомба»… Всё норовят уменьшить, – она застенчиво потупила глаза. – Хотя я вообще-то сдала все нормы ГТО, а ещё с отличием окончила курсы работниц-пулемётчиц и ворошиловских стрелков. А это товарищи Чук, Гек и Фиг. Точнее, Дачуг, Гекос и Флинтергос.

Помозговав, Николаенко пришёл к выводу, что эти имена означали, видимо, «Даёшь чугун», «Герои космоса» и «Флаг интернационального государства», а может, что-то другое, но столь же революционное.

– Стэля у нас и комсомолка, и пулемётчица, и курсы политкухарок прошла! Да ей на груди значки некуда вешать! – хохотнул Фиг, покосившись на полную, красивую грудь девушки.

Стэля покраснела.

– Ну уж, прямо… В нашей коммуне-общежитии и посильнее девчата есть! А ты, Дмирт, прыгал с парашютом?

Николаенко вспомнил свои учебные кульбиты, но промолчал. Откуда у них тут парашюты? Гравитация, конечно, создаётся искусственно… Стэля тем временем продолжала:

– Неужели не прыгал? Но ты обязательно залезь на центральную вышку! Сигани с гиперболоида! Когда мы высадимся на планете с атмосферой, гиперболоид вытащим для охраны границ, а сами обязательно будем прыгать с дирижаблей и самолётов. Как я мечтаю пронестись над марсианской пустыней на большом четырёхмоторном самолёте! Но для этого ещё надо много, много трудиться. Враг не дремлет, и перед нами стоит задача…

Николаенко слушал комсомолку и чувствовал невольное уважение. Даже у него не получалось так складно сыпать газетными штампами. «Политрук хренов, – с лёгкой завистью подумал он. – Ведь не перещебечешь».

Он помалкивал, чувствуя, что всё его красноречие заткнёт за пояс эта девчонка в алой косынке.

Наконец Стэля закончила с парашютами, врагами и дирижаблями и стала распределять паёк.

– Расход воды опять придётся уменьшить, – строго сказала девушка, раздавая фляжки. Они были наполнены едва на треть. – В газете напечатали, что запасов льда на захваченном астероиде ещё много, волноваться не о чем, но вредители испортили почти все ледоколы.

– То вёдер нет, то льда не завезли, – пробормотал Николаенко, разворачивая паёк.

– Что? И вёдер нет? Опять вредительство? Откуда ты знаешь? А, новый номер уже читал? А мы ещё нет. Мы все вместе перед вечерними политзанятиями читаем. Как тебе вчерашняя передовица, кстати?

– Три раза перечёл, – соврал Николаенко.

– Ха! Ещё бы! Вот товарищ Эскос приложил этого говнодума, так приложил! Раскритиковал со всех точек зрения.

– Правильно его в моче утопили, – жуя, сказал Гек. – Это ж надо выдумать – цикл самоочистки и второй круг водоиспользования! Пусть теперь сам свою мочу хлебает. А ты чего не ешь?

Николаенко заставил себя изобразить аппетит, хотя грубый чёрный хлеб и ржавая селёдка не вызывали у него энтузиазма.

– Вчера ещё одна важная статья была – о мещанских настроениях среди остатков старшего поколения, – сказала Стэля. – Вот почему так: вроде трудится комсомолец, учится политически… Потом становится старше, детей заводит и перерождается. Среди пионеров в чистку уходит всего пять процентов, среди младших комсомольцев – десять, а среди старшей комсы – уже тридцать! А к сорока годам остаются единицы сознательных людей. И беспартийные, и коммунисты – перерождаются… – Она было задумалась, но тут же встрепенулась. – Давайте же направим все силы на благо нашего корабля, пока мы молоды! Да здравствует смена прогрессивных поколений!

«М-да, как-то не так я представлял себе страну вечного комсомола», – подумал политрук.

Поев, бригада явно повеселела. Гек лихо ударил себя по коленям и под стук колёс вдарил частушку:

– Как над нашим над заводом пролетал аэроплан! Все раззявили хлебала, а я стырил чемодан!

– Как тебе не стыдно, Гек! – покраснев, воскликнула комсомолка. – Как будто советский человек может украсть чемодан! Антисоветские у тебя песни! Сегодня же раскритикуй себя на собрании комячейки барака!

– Ну Стэля, ну ладно тебе… Это ж частушка!

Девушка жёстко отрезала:

– Эта частушка поётся так: «Как над нашим над заводом пролетал аэроплан, все раззявили хлебала, а я выполнила план!»

– Я так и хотел спеть! Только перепутал…

– Ты, Гек – контрреволюционная сволочь и хам! Ублюдок троцкистских палачей, бухаринец и дегенерат!

Остальные притихли. Каждый из парней прятал глаза.

Наконец Чук попробовал разрядить обстановку.

– А кто ещё споёт – крепкое, советское? Может, ты, товарищ Дмирт? Забацай частушку, по-нашему, по-рабочему!

Николаенко подумал, припомнил подходящее, откашлялся:

– Говоря о планах НАТО, не могу, друзья, без мата…

Он уже хотел было выдать вторую строчку, как почувствовал, что в кабине тепловоза повисла мёртвая тишина.

По-прежнему доносился перестук колёс локомотива, но все молчали так напряжённо, что начало звенеть в ушах. Комсомольцы смотрели на Николаенко во все глаза, и выражение этих глаз ему остро не понравилось.

Политрук понял, что промахнулся. В разведке как на минном поле – ошибиться можно только раз. Он всегда гордился своим знанием истории, но тут оно подвело политрука. Казалось бы, какая разница – возникло НАТО в первой или во второй половине далёкого XX века? А поди ж ты, такая мелочь стала вопросом жизни и смерти.

Комсомолка удивлённо спросила:

– Нато? Что это такое?

– Стэлька… Да ты глянь, как он селёдку ел – голова целая…

– Ты на пальцы его, на пальцы посмотри!

Николаенко почувствовал, как холодеют ладони.

– Ты кто такой? – Чук рванул его за ворот. – Ну, колись, контра! Под колёса сброшу!

– Да он же интервент! Вяжи его, товарищи!

– Погодите! – Девушка властно взмахнула рукой и обратилась к политруку: – Ты – один из тех интервентов, которых обезвредил товарищ Эскос?

Она пристально глядела в глаза Николаенко.

– Нет, – сказала она наконец. – Ты не интервент. Те открыто пришли на наш корабль, а ты подло проник под овечьей шкурой. Ты двойная мразь, Дмирт.

– Дмитрий. Меня зовут Дмитрий. Я – гражданин Советского Союза, огромной космической державы, где построен коммунизм. Пойдёмте с нами, ребята. Вас приглашают великие стройки, громадные заводы, колосящиеся нивы советской страны! Вам откроют двери вузы великой Страны Советов, её грандиозные научные комплексы и лаборатории, где куются великие открытия! Вас ожидает борьба с буржуазным гринписом за растопление льдов Антарктики… короче, много всего интересного! Вас ждут лунные оранжереи, марсианские сады, виноградники Ганимеда…

– Партия не может ошибаться, – прошептала девушка.

– Она и не ошибается, – твёрдо сказал Николаенко. – Просто прошло уже три столетия.

– У вас уже коммунизм, да?

– У нас уже коммунизм.

Чук, Гек и Фиг деловито вязали разоблачённого агента космической буржуазии.

– Я не шпион, – сказал Николаенко, честно глядя в голубые глаза комсомолки. – Я – советский человек. Ты мне веришь?

Мужчина лет тридцати-тридцати пяти, в галифе и френче, расхаживал по кабинету, в котором состоялась очная ставка между Хвылей и Николаенко. Он курил дрянные сигареты, заполняя помещение крепким дымом. Это и был товарищ Эскос, о котором уже слыхал Николаенко. Нетрудно было догадаться, что имя означает Электросталинский Космос.

– Значит, вы продолжаете утверждать, что не имеете отношения к марсианской разведке? – вкрадчиво вопрошал товарищ Эскос.

– «Марсианская разведка» – буквосочетание бессмысленное, – терпеливо отвечал Николаенко. – Я же объяснял вам, что сферы влияния поделе…

Короткий замах – голова политрука дёрнулась, из рассечённой губы потекла кровь.

– Значит, вы утверждаете, что являетесь гражданами Советского Союза, – продолжал Эскос, как ни в чём не бывало. – Тогда как вы объясните то, что чуть ли не на половине захваченных нами интервентов, включая командира, – он ткнул в сторону Хвыли, – мы обнаружили нательные кресты?

– Это легко объяснить, – отвечал политрук. – В нашем государстве сейчас насчитывается двадцать пять союзных социалистических республик, проживает несколько сотен больших и малых народов. В десантную бригаду, помимо бойцов, исповедующих православие, входят и представители иных конфессий.

– То есть вы позабыли заветы воинствующего атеизма? – насмешливо протянул Эскос. – Хороши граждане Страны Советов, нечего сказать!

– У нас свободная страна, – ответил Николаенко. – Мы давно ушли от перегибов прошлого.

– Таких, как ты, хребтом о колено перегибать надо, сволочь, – процедил Эскос. – По харе видно – спец… Ну, колись – спец?!

– Простите, не совсем понимаю ваш вопрос, товарищ…

– Тамбовский волк тебе товарищ, сука очкастая! Думаешь, если у нас на корабле остались только коммунистические рабфаки, так мы забыли, кто такая профессура, интеллигенция и прочее говно нации? А ну, скажи, чего заканчивал? Какие такие академии у вас там, на Земле?

– Благодаря выросшей продолжительности жизни и высоким культурным запросам советских людей, практически каждый человек имеет у нас от трёх до семи высших образований, не считая среднеспециальных. У меня – пять: военное, лингвистическое, историческое, философское, стоматологическое, плюс курсы куроводства в невесомости, кулинарный техникум и семинария.

– Дура-а-ак… – высказался молчавший доселе Хвыля.

– Молчать! Вот оно что… попович… всё с тобой ясно… семинарии, значит, в вашем эссэсэре…

– Да, у нас широкая сеть семинарий и духовных академий, работающих под патронатом Министерства Образования, Всесоюзной Патриархии и КГБ…

Эскос ударом опрокинул стул, к которому привязали Николаенко.

– Кончай проповеди, политрук, – сплюнув кровавую жижу, прохрипел Хвыля. – Этой погани только жемчуга метать…

– А-а, представитель новозеландской разведки подал голос! – оскалился Эскос. – Ну ладно, а теперь к делу.

Он оправил френч, ладонь заложил за отворот.

– Если вы действительно советские люди, если вы действительно коммунисты…

Голос его загремел:

– Докажите это!

И доброжелательно добавил:

– В обмен, ну, скажем, на помилование.

– Что именно вы предлагаете? – спросил Николаенко, лёжа на полу.

– Вы должны убедить наш народ в необходимости сплотиться перед лицом внешней угрозы, перед коварными происками шпионов и интервентов, – Эскос приблизился к Николаенко, рывком поднял стул. – Рассказать о том, что Земля полностью предала дело Ленина – Сталина…

– Предположим, мы согласимся…

– Мы?! Ты, очкарик, с дуба рухнул? – вылупился Хвыля. – Ты с кем на сговор идёшь, паскуда, – с оппортунистами, с право-левоуклонистами?

– Товарищ Хвыля, выбирайте выражения!

– Э нет, политрук, мы так не договаривались! Стал коммунякой – не бойся гиллякы! Раз коммунистом назвался – коммунистом и погибай, а иначе я сам тебя в бараний рог скручу, падлюку!

– Товарищ Хвыля, я на вас рапорт подам! По прибытии на «Сибирь»!

Эскос, не вмешиваясь в перепалку, подошёл к столу и взял ледоруб.

– Когда-то я тоже работал на астероидах, – мечтательно проговорил он. – А теперь этот инструмент помогает мне останавливать нежелательные дискуссии…

Он взмахнул ледорубом и ударил Хвылю по коленной чашечке.

– С-с-с-с-с…

Из горла подполковника вырвался свист. Эскос вновь подошёл к Николаенко.

– Вы будете участвовать в открытом показательном процессе. Говорить будете то, что вам напишут. Вы должны будете раскаяться и признать свои преступные замыслы, – он внимательно посмотрел в глаза политруку. – Разумеется, открытый процесс всех желающих не вместит. На нём будут присутствовать только отобранные работники… Так что не надо самодеятельности. Да, и учтите: вы будете под прицелом снайперов.

– Не сомневаюсь в вашем опыте ведения открытых показательных процессов.

– Учти, сволочь, если хоть слово от себя добавишь…

И, коротко размахнувшись, Эскос ударил политрука под дых. Затем прошёлся по кабинету, поскрипывая сапогами, ожидая, пока Николаенко восстановит дыхание. Тот прохрипел:

– Вместо того чтобы угрожать, лучше бы сказали, что я с этого буду иметь.

Товарищ Эскос смерил политрука взглядом, в котором читалось плохо замаскированное презрение.

– А что именно вы хотите получить, товарищ Николаенко?

– Гарантии безопасности. Достойные условия жизни. Руководящую должность. В обмен я помогу вам получить реальную власть над небольшим, но уютным космическим сектором.

– Шо ж ты делаешь, сука, а!

– Я подумаю, – сказал Эскос. – Сейчас радиорубка заблокирована. Арифмометры отключены. На все иллюминаторы опущены щиты. Мы тут не приветствуем нежелательные контакты.

– Но десантную бригаду-то впустили.

– В главном шлюзе имеется дежурный пост. Имелся. Перископ в шлюзовом отсеке уже демонтировали. После того как разберёмся с вами, интервентами, ликвидируем и предателей. Они уже сознались, что работали на разведку Ватикана. Он, кстати, ещё существует?

– Да.

– Значит, я был прав. Ещё вопросы?

– А как же ловите астероиды?

– Временно поднимаем щиты. Но мы – экономный народ, одной скалы хватает надолго. Последний раз иллюминаторы раскрывались пятнадцать лет назад, до последней чистки.

– Вы же сами здесь узник, – сказал Николаенко. – А ведь с таким кораблём вы можете стать полноправным, дипломатически признанным правителем. Здесь мощные орудия и сто тысяч заложников. Думаю, Солнечная система выдержит ещё одну небольшую тиранию.

Хвыля скрежетнул зубами.

Эскос внимательно глядел на политрука. Затем вышел в коридор и вернулся с маленьким пушистым котёнком в руках.

– Договорились. Но сначала я покажу вам, что будет, если… – и он взял пищащий комок за лапки, растягивая в стороны.

– Нет! – крикнул Николаенко. – Убьёшь котёнка – всё. Я не стану с вами сотрудничать. Мне дорога моя психика. Я ночами спать не буду. В детстве на моих глазах ногу щенку оторвали. Так что учти – я с катушек съеду. А ты не станешь правителем. Давай, рви котёнка! Останешься вертухаем этой летающей тюрьмы.

Эскос приставил ему пистолет ко лбу.

– Я тебя сейчас пришью, контра.

Николаенко глядел в глаза электросталинцу.

– Стреляй, а животное не трожь.

Эскос плюнул, швырнул политруку на грудь насмерть перепуганное пушистое существо.

– Уведите. И приготовьте ему речь.

– Когда я вернусь на «Сибирь», Николаенко, – передавлю всех твоих рыбок и белых крыс! – рявкнул Хвыля. – Я пса своего на тебя спущу! Порву тебя, куровод-стоматолог!

Эскос вздохнул, потянулся окурком к пепельнице, но передумал, развернулся и влепил Хвыле бычком в глаз.

– Япона-а-а-а ма-а-ать!!!

– Вот видите, – ухмыльнулся Эскос, – сам признался, что работает на японскую разведку.

3

Пока на «Сибири» прорабатывали тактику и стратегию диалога с космической находкой, контакт с «Электросталиным» решил установить лёгкий туристический бот, на обшивке которого оптимистично флюоресцировали звёздно-полосатый флаг и реклама подгузников «Baby Star Warrior».

– Товарищ вице-адмирал, всеобщая тревога в секторе! Опасность для гражданских!

Комаров стряхнул дремоту, одолевавшую его уже вторые сутки нервных бдений, и потянулся к космическим картам, разложенным на огромном, бесконечном столе главной рубки. На них уже был отмечен цветными булавками курс какой-то гражданской бестолочи – стопроцентно буржуазной.

– Кого там принесла нелёгкая?

Вряд ли пионеры на учебном катере решились подойти к неизвестному космическому объекту, не запросив разрешения у Земли… Хотя… В детстве самого вице-адмирала Комарова, конечно, бывали прецеденты, о которых он умалчивал на встречах с младшим поколением… Нет, всё-таки какие-нибудь туристы, обнаглевшие от вседозволенности мирного космоса, привыкшие к безопасности Солнечной системы и сотням международных конвенций, охранявших жизнь и здоровье «космических путешественников», взявших кредит на покупку или аренду частной яхты.

Вот только товарищи на «Электросталине», подозревал Комаров, не имели представления об этих международных конвенциях.

– Американский туристический бот, товарищ вице-адмирал! Дрейфовал в экстремальной близости от астероидной зоны, сменил курс по направлению к объекту!

– Провокация?

– Никак нет, товарищ вице-адмирал! Согласно секретной депеше разведцентра, Пентагон ещё не успел подготовить «азефа».

Значит, в самом деле путешественники-экстремалы… Туристы… Идиоты… С американским флагом на весь борт!

– Какова расчётная дальность поражающей мощи объекта?

– Через две минуты бот войдёт в зону теоретического поражения.

Звук сирены, оповещающей «Сибирь» об угрозе гражданским лицам в ближайшем секторе космического пространства, наполнял палубы тревожным прерывистым пульсом.

– Группа истребителей – к взлёту! – скомандовал Комаров. – Огонь – на себя!

Международный инцидент набирал обороты. Туристический бот, столь вовремя появившийся в опасной близости от «Электросталина», сэкономил Пентагону целых три часа: пока в обители мирового зла и международной агрессии прорабатывали детали буржуазной провокации, мирные граждане управились сами. Это сообщила советская разведка, неусыпно контролирующая все поползновения гидры империализма, – так что, к большому огорчению дипломатов Советского Союза, нельзя было даже ноту протеста подать. Любопытство мирного населения – не порок. Разве что умственного развития.

Туристам повезло, что на «Сибири» ждали буржуазную провокацию и были готовы к её отражению. Звенья «Соколов» и «Беркутов» находились в полной боевой готовности, пилоты дежурили в кабинах, шлюзы стартовых палуб были раскрыты. Так что когда туристический бот приблизился к опасной зоне, дурьи головы экстремалов оказались под защитой советских ВКС.

Пентагону тоже повезло, что капиталистическая действительность воспитала такую активную, хоть и неразумную, породу хомо туристикос. «Ястребам» оставалось только воспользоваться случаем и выдвинуть «в целях спасения американских граждан» космическую армаду.

– Никогда ничем не удивят, засранцы, – бормотал Комаров, наливая «Арарат» в одинокий стакан.

Отлучившись в кабинет, чтобы организовать себе взбодряющее «чаепитие», он остро жалел о том, что не с кем посоветоваться, – где сейчас Хвыля и Николаенко? Что случилось с друзьями, почему молчат вместе с этой проклятой громадиной?

Он уже отдал приказ снять маскировку с крейсера и кораблей поддержки. Звенья истребителей стартовали с палуб. Туристическому боту было приказано немедленно развернуться и отойти на безопасное расстояние. Теперь он дрейфовал поодаль, а энтузиасты космояхтинга передавали «super news» в свои дурацкие «блоги», средство погружения масс в виртуальную реальность, а проще говоря – засирания мозгов пролетариата в мире капитала.

А вот «Электросталин» удивлял – он по-прежнему хранил молчание, не реагируя на звенья истребителей, выстроившихся вокруг. Но с «Электросталина» не раздалось ни одного выстрела. Было что-то мистическое в молчании этого колосса. Ни одного радиосигнала, ни одного выстрела. Быть может, космический Моби Дик мёртв? Но где же тогда Хвыля и Николаенко? Комаров не любил мистические явления, как и всё, что не мог объяснить. Но «Электросталин», вынырнувший из глубин космоса и истории, нёс в себе неразгаданную тайну.

Махнув стакан «Арарата», Комаров прошёл в главную рубку.

– Товарищ вице-адмирал! Эскадра НАТО вошла в сектор. Давать запрос в штаб?

– Нет времени, – ответил Комаров. – Отсюда сигнал на Землю идёт восемнадцать минут. Значит, директива четыре… Принимаю полное командование в секторе.

С той минуты, как прозвучали эти слова, зафиксированные свидетелями в рубке, магнитофонной записью и чёрным ящиком, на вице-адмирала Комарова возлагались все полномочия по принятию в секторе любых военных решений. Впрочем, брать на себя такую ответственность командиру «Сибири» и эскадры сопровождения было не впервой.

– Товарищ вице-адмирал, американский флагман вышел на связь. Он требует немедленной атаки на объект во имя мирного космоса и обеспечения безопасного пролёта гражданских транспортов в данном секторе.

«Во имя мирного космоса…» Знаем мы эти формулировочки. Но что же предпринять?

Свои – или чужие?

Защищать корабль, который себе на уме, или освободить пространство для атаки американской эскадры?

«Страна своих не бросает», – всплыло в памяти огненными буквами главное кредо советского офицера.

– Истребительным звеньям – сформировать заслон вокруг объекта. Быть готовым к отражению двойного удара.

Через центральный иллюминатор командной рубки Комаров наблюдал, как «Беркуты» и «Соколы» перестраиваются в защитный порядок. Им грозила двойная опасность: и от орудий «Электросталина», и от натовского огня.

– Товарищ вице-адми…

– Включи динамики, – махнул рукой Комаров. – Послушаем.

– Выносим последнее предупреждение, – в радиоэфир ворвался голос командующего американским «Грифоном». – Вы не имеете права препятствовать мирной демократической акции по устранению военной угрозы в секторе. Предоставьте доказательства того, что корабль «Электросталин» является советской боевой или гражданской единицей, иначе мы будем вынуждены…

– Тьфу ты, пропасть, – выругался Комаров. – Мне б сюда эти доказательства!

Космические истребители уже перестроились в «двойную сеть», сплочённо охраняя покой древнего немого бога космических глубин. Энергетические поля натовских штурмовиков и эсминцев медленно наливались багровым свечением, накапливая ударную мощь.

И тут заработали бортовые орудия «Электросталина».

Вице-адмирал Владимир Комаров многое повидал на своём веку: и кражу Мавзолея во время плановой экскурсионной телепортации, и атаку клонов-камикадзе в облаке Оорта, и наркотическую туманность на туристическом маршруте «Крыжополь – Гадес», и столкновение Титана с углеводородным айсбергом, и тахионный взрыв контрабандной партии жидких алмазов с Нептуна, и бешенство биопротогенной матки на верфях Тефии, и империалистическую чёрную дыру близ Меркурия, и разумные солнечные протуберанцы, и неразумных участников Большой трансплутоновой эстафеты под эгидой Премии Дарвина. В космосе случается поистине невероятное, и поэтому Комаров почти не удивился, когда в залпах с древнего, вынырнувшего из глубин истории корабля различил сначала сигналы SOS, а затем – международный опознавательный сигнал «Миру – мир!». Сигнал был неизвестен двадцатому столетию, породившему эту грандиозную махину. Но старинные пушки били с «Электросталина» узнаваемой морзянкой, и ошибиться было невозможно.

Империалистические силы вынуждены были остановить запланированное наступление. А когда залпы электросталинских пушек сложились в родной для Комарова советский гимн, всем вокруг стало ясно, что ловить тут империалистической сволочи нечего. Это был наш, советский корабль! На нём были наши советские люди! И они заставили страшные, могучие орудия мирно исполнять гимн. Но не старинный «Интернационал», а тот великий, известный всей Солнечной системе, что заставляет трепетно отзываться сердца всего угнетённого люда. По космосу беззвучными всполохами неслись величественные строки: «Союз нерушимый республик свободных…»

– Сплотила навеки единая Русь… – вполголоса, не в силах противиться охватившему ликованию, отозвался Комаров.

– Да здравствует созданный волей народа… – подхватила рубка.

– Единый, могучий Советский Союз! – единым порывом зазвучали голоса на всех палубах крейсера «Сибирь».

Три столетия молчаливо, как толпа по залу Мавзолея, плыл по космосу циклопический ковчег, и вот теперь он обрёл голос. Немой корабль в вечной тишине космоса салютовал XXII веку великим гимном Страны Советов.

Затем распахнулся гигантский зев центрального шлюза, и в проёме появились сверкающие бронзо-титановой бронёй «сибиряки»-десантники. Во главе десантной бригады возвышалась мощная, узнаваемая фигура подполковника Хвыли с ледорубом в руке.

А рядом стояли несколько человек в старинных скафандрах с алыми звёздами.

За пару часов до этого

– Рапорт напишу, рапорт напишу, – бормотал Лавр Хвыля, растирая руки, освобождённые от проволоки. – Ох и шкура ты, Николаенко, и фантазия у тебя дурацкая.

Туго впившаяся проволока оставила глубокие багровые следы на коже. Единственный глаз, оставшийся у подполковника, недобро посверкивал в полутьме камеры, а движения могучих лап, массировавших друг друга, были слишком многозначительны.

– Неправильно ты, Лавр, массаж делаешь, – заметил Николаенко. – Ты сразу кожу растираешь, а надо…

– Ах ты, пиявка спелёнутая!..

Политрук змеиным движением мгновенно переместился в угол, и приподнявшийся было Хвыля вернулся к своему медитативному занятию.

– Ползи сюда, мозг операции, и тебе культяпки развяжу… Не бойся, в глаз не дам. Наверное…

Подача политруком Николаенко рапорта на подполковника Хвылю было традиционным развлечением командной триады «Сибири». Проводилась забава под председательством вице-адмирала Комарова, с зачитыванием пассажей под армянский коньячок. Но товарищ Эскос принял всё за чистую монету. Видимо, доносы так близки были представлениям товарища о человеческой искренности, что он полностью проникся доверием к Николаенко. Космическому гостю, чьи нравы столь соответствовали привычной этике электросталинцев, настоятельно рекомендовали выступить с публичным раскаянием. Прямолинейному Хвыле ничего, кроме расстрела, предложить не могли, а вот Николаенко, по мнению товарищей с «Электросталина», вполне годился для показательного выступления в качестве разоблачённого шпиона. В обмен Николаенко пообещали сохранить жизнь. И дать печенья с вареньем.

Насчёт второго и третьего его, кстати, не обманули. Печенье в литерный паёк ответственных товарищей входило суховатое, но съедобное, а варенье, хотя и непонятно было, из чего оно делалось на «Электросталине», по виду напоминало яблочное повидло. На последующие подковырки Хвыли на тему, как он мог жрать, пока его товарищ корчится в камере с выжженной глазницей, Николаенко неизменно отвечал, что было вкусно.

С первым обещанием вышла загвоздка. Неизвестно, собирались ли товарищи-электросталинцы сдержать обещание, но Николаенко не дал им ни малейшего шанса осуществить акт помилования.

Выйдя в ложу над площадью, где волновалась толпа, он на мгновение замер. В ложе напротив сидели ответственные товарищи. Сзади, понуро повесив голову и шепча всякие нехорошие слова типа «шкура» и «гнида», скалой возвышался подполковник Хвыля. На плече политрука жмурился котёнок. Николаенко взял слово:

– Товарищи, я глубоко раскаиваюсь… Я раскаиваюсь, что мы слишком поздно нашли вас, чтобы распахнуть братские коммунистические объятья!

У ответственных товарищей поползли вверх брови. Боевики в кожанках рванулись к Николаенко, но удар Хвыли пришёлся одному в челюсть, другому – в ноздри, третьему – под дых. Могучая фигура подполковника преградила путь к худощавому телу политрука. Приёмы советского самбо и стальные мышцы Хвыли встали волнорезом на пути эскосовцев. Выхватив из затылка вживлённый микроаккумулятор, подполковник активировал силовой щит, вовремя укрыв Николаенко от пуль. Сам Хвыля обходился без щита: пули разрывали его кожу, но наталкивались на вшитую под эпидермис стальную десантную бронесеть. Вживлённые капсулы десантного медпакета мгновенно растворялись, активируя регенерацию тканей. Неуязвимый одноглазый титан расшвыривал врагов, наводя вокруг суеверный ужас.

А Николаенко всё говорил и говорил. Впрочем, чувствуя ответственность момента, политрук проявил рекордную для себя лапидарность, поэтому трёх минут, которые выиграл для него подполковник Хвыля, вполне хватило, чтобы вчерне обрисовать современное политическое положение в Солнечной системе.

– Товарищи! – гремел голос политрука Николаенко. – Добро пожаловать в лоно коммунистического общества! Ваш подвиг был не напрасен – вы открыли космос для советских людей! Теперь мы, благодарные потомки революционеров и героев индустриализации, зовём вас в эпоху коммунистического изобилия и безкарточной системы! Да здравствует интернационал! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует коммунизм!

На этих словах Хвыля повалил его на пол. Действие щита закончилось, над офицерами засвистели пули. Не сориентировавшись, что щит больше не поглощает кинетическую энергию, снайперы с соседних лож и эскосовцы, прорывавшиеся в ложу со стороны коридора, дружно начали укладывать друг друга. Эскос, перекрикивая шум, требовал взять шпионов живыми.

Под срывающийся голос народного обвинителя, вопящий о провокации иностранных разведок, на друзей навалились боевики из НКВО.

…В камере подполковник дал волю конструктивной дружеской критике с элементами лингвистических изысканий.

– Ну и на что ты рассчитывал, козявка коллаборационистская? – вскрывал коренные недостатки применённой тактики Хвыля, растирая синяки.

Николаенко молчал, поглаживая котёнка под лохмотьями космической гимнастёрки.

Вдруг тихий, едва различимый голос раздался из коридора:

– Слева – молот, справа – серп…

Николаенко подскочил, приник губами к двери:

– …это наш советский герб!

– Хочешь жни, а хочешь куй…

Подполковник Хвыля открыл было рот, но политрук был быстрее:

– На работу дружно дуй!

Тонкий, захлёбывающийся от радости девичий голос пропел:

– Гудит как улей родной завод…

– К станкам вредитель не проползёт!

Дверь распахнулась. На пороге стояли несколько молодых людей в скрипящих кожанках поверх рабочих роб. Кое-где куртки были порваны, а присмотревшись, на чёрной коже можно было заметить неподсохшие потёки. Похоже, на «Электросталине» назревала очередная смена поколений.

– По реке плывёт топор… – Девушка в красной косынке выжидающе замерла.

Политрук выдал мгновенно:

– …из села Кукушкино! Много стали дал народ к юбилею Пушкина!

Стэля расцвела в счастливой улыбке. «Свой, наш!» – читалось во взгляде.

– Значит, вы там, на Земле, достойно отметили юбилей поэта в 1937 году? Вы ведь воздвигли высоченный памятник Сталину, который читает труды Пушкина?!

– Нет, – сказал Хвыля. – Мы воздвигли памятник Пушкину, который читает труды Сталина.

Политрук с одобрением посмотрел на друга и, улучив подходящий момент, наклонился и прошептал:

– Вот можешь же, когда захочешь!

Дальше всё было просто. Освобождённые десантники освободили, в свою очередь, простых электросталинцев от ревизионистского диктата. Товарища Эскоса захватил лично товарищ Хвыля. Ледоруб он реквизировал – на память.

Локомотив, управляемый Стэлей и её товарищами, быстро домчал по корабельным туннелям советских бойцов к узловым, стратегически важным объектам. Действуя по заветам Октябрьской Революции, десантники действовали быстро, слаженно и почти бескровно. Вскоре внутрикорабельный телеграф и телефон, арсенал, дизельная электростанция и центральная пищевая раздаточная перешли под власть Советов. Всего за пару часов главные опорные пункты были очищены от оппортунистической сволочи.

Сломив короткое сопротивление эскосовцев, комсомольцы переключили дизельные резервуары на обеспечение орудийных расчётов, и преобразованная в смертоносные лучи энергия потекла в артиллерийские башни «Электросталина». А затем советские бойцы взломали рубку огневого управления. Раскрылись броневые щиты, освобождая иллюминаторы, и, словно гоголевский Вий, прозревший «Электросталин» грозно взглянул на просторы Вселенной. Как раз вовремя, чтобы пресечь буржуазные инсинуации слаженным орудийным исполнением гимна СССР.

Старшина Василько, сверяясь со списком, аккуратно отбирал плёнки диафильмов для новой лекции. Добровольным посетителям лектория предстояло в принудительном порядке ознакомиться с очередным культурно-просветительским сочинением политрука Николаенко на тему «Карточное питание в эпоху индустриализации и трудовой подвиг советского народа при минимуме килокалорий». В зале пока было пусто, но постепенно ряды кресел заполнялись. К началу лекции должна была подтянуться вся команда – за исключением счастливцев, отбывающих вахту или томящихся на гауптвахте.

«Сибирь» всё ещё дрейфовала около «Электросталина», облепленного научно-исследовательскими кораблями с историками, лингвистами, технологами, медиками и психологами, но на самом крейсере уже воцарилась мирная обстановка, располагающая к культурным лекциям и дебатам.

Советские специалисты начали бережную работу с электросталинцами. Передовые обитатели древнего корабля уже начали выход из саморезервации. Им ещё придётся многое узнать о современной жизни в коммунистическом обществе, многое осознать, ко многому привыкнуть, но самое главное уже случилось – Советский Союз протянул руку дружбы и встретил хлебом-солью блудных сынов родного космоса.

И, как собирался подчеркнуть политрук Николаенко в кратком обзоре ситуации (часика на три, не больше), не только хлебом-солью, но и тушёнкой, перловкой, килькой, пшёнкой, хлебным шницелем, макаронами, сметаной, сгущёнкой, яйцами с зелёным горошком под майонезом, а также киселём и компотом из сухофруктов. Такая вот кулинарная пропасть лежала между строителями коммунизма карточной эпохи времён великой индустриализации и современными посетителями советских столовых эпохи развитого коммунизма.

Вице-адмирал Комаров корпел над формулировкой заказа интендантам, размышляя, как максимально благообразно мотивировать необходимость доставки на «Сибирь» трёх-четырёх ящиков хорошего армянского коньяка, дабы пополнить запасы, изрядно опустошённые во время празднования воссоединения электросталинцев с советским народом, а также воссоединения командной триады крейсера.

Подполковник Хвыля ходил по палубам, посверкивая новым, двадцать четвёртым по счёту глазом.

Котёнка Хвыля забрал себе, потому что у Николаенко по возвращении на «Сибирь» обнаружилась стойкая аллергия на кошек. Да и белые крысы плюс рыбки политрука не слишком бы обрадовались новому другу.

Товарищ Эскос был под конвоем препровождён в психиатрический центр на Плутоне. Его тонкая, ранимая психика потребовала длительного восстановления после соприкосновения с реальностью XXII века и ледорубом, которым завладел подполковник Хвыля.

Неблагодарные туристы опубликовали в своих империалистических «блогах» всякие пакостные пасквили.

Пользуясь так называемой свободой слова, а попросту говоря – аморальной вседозволенностью, измышления «очевидцев» подхватили реакционные издания мира капитала. Пришлось и советской печати вступить в полемику, которая вошла в историю под названием «электросталинского блогоСраЧА» (сражения чрезвычайной актуальности).

Американские «ястребы» снова поймали птицу обломинго. Это, естественно, никого не удивляло.

В Солнечной системе вновь воцарилось спокойствие в ожидании новых буржуазных провокаций.

А «Сибирь» вернулась к своей обычной жизни.

Старшина Василько заряжал диафильм в проектор, искоса наблюдая за неслышным разговором политрука и девушки в красной косынке. Она была одета в современный серебристый комбинезон, но в облике её было что-то нездешнее, возвышенное, революционно-романтическое. От беседующих старшину отделяло несколько метров, но ему показалось, что в глазах девушки блестели слёзы.

Краем уха старшина уловил фразу: «…металлургический вуз». Затем, отсалютовав красивым и чётким движением, девушка развернулась и, закусив губу, быстро вышла в коридор.

Толпа «сибиряков» заполняла лекторий. Политрук Николаенко приготовил свой чёрный блокнот.

Михаил Савеличев

Большая перемена

Алиса еле сдерживала слёзы. Она гладила себя по животу, круглому пятимесячному животу, выпирающему из-под ночнушки, и это помогало ей не разрыдаться. Нестор мазал третий бутерброд. Кофе стыл. Он точно знал, что она скажет. Она скажет: «Ты меня не любишь». Или даже: «Я так и знала, что ты меня не любишь». Или ещё хуже: «А ведь мне говорили не выходить за тебя». У него даже руки затряслись от напряжённого ожидания. И она наконец-то сказала. Почти то самое, что он и ждал:

– Ты его не будешь любить.

И слёзы покатились из глаз. Нестор взял бутерброд и запихал в рот. Весь. Чтобы дать себе время подумать. Например, о том, что мужчина никогда не поймёт женщину. Тем более беременную.

Алиса смотрела на него требовательно. Передышка закончилась, пора отвечать. Точнее, опровергать. И доказывать.

– Я буду его любить, – сказал Нестор и сам себе не поверил. – Очень.

– Не-а, – сказала Алиса. – Я ведь знаю, как всё будет. Ты будешь приходить поздно вечером. Пропадать по выходным. Брать работу на дом. Сидеть за столом над книгами. У тебя минутки не найдётся его по голове погладить. Он будет тебя раздражать. У тебя не будет времени заниматься с ним тогда, когда ты ему будешь нужен, а когда тебе этого вдруг захочется, ты ему уже не будешь нужен.

Она продолжала говорить, а Нестор запихивал в рот бутерброды. Чтобы не прерывать. А ведь очень хотелось. Судя по рассказу Алисы, жизнь его выглядела печально и одиноко. Она живописала поступление дитяти в институт, к которому он, отец, и полпальца не приложил (смысл метафоры Нестор не уловил), но тут зазвонил телефон. Нестор привстал, но Алиса пригвоздила его к табуретке взглядом и поднялась сама. Прошла мимо, придерживая живот.

Только набив рот булкой с маслом, Нестор понял, что у него совершенно нет аппетита. Всё можно списать на беременность – кому-то необходимы огурцы с вареньем, а кому-то – выволочка мужу. И не поспоришь. Организм требует. Но за всем этим присутствовало нечто ещё.

Прозрение.

И Нестору стало тошно. Он отставил остывший кофе, взял баллоны для газировки, сунул ноги в туфли и вышел за порог.

Улица Руту как никогда оправдывала своё название. Было утро, густые тени ещё не выцвели на солнце, только-только поднявшимся над дальними крышами, по стадиону бегали трусцой, за чем с интересом наблюдала пара бродячих псов, так и не решивших – то ли облаять физкультурников, то ли бежать дальше по своим собачьим делам.

Нестор закурил и побрёл к проспекту.

Хорошо было предкам, у которых бытие определяло сознание. А в самых простых случаях даже не бытие – слишком уж сложно, а самый что ни на есть посконный быт. Быт определял сознание: семь слоников на комоде, одеколон «Шипр» и лосьон «Огуречный». Но случилось то, что случилось, и говорить о бытии стало так же неудобно, как астроному оперировать геоцентрической системой. История раньше и походила на такую систему, опираясь исключительно на прошлое, что требовало вводить бесконечные эпициклы. Здесь так, а вот здесь совсем не так. И человечество не замечало, что…

Размышления о человечестве прервал пронзительный свисток. Нестор не сразу понял к чему это, к кому это, по инерции продумав ещё пару мыслишек на тему судеб человечества, а заодно сделав пару шагов по «зебре». Светофор пылал красным. Новенький «Икарус» с гармошкой урчал двигателем, а за стеклом водитель со шведской бородкой качал головой.

– Гражданин, – позвал стоящий на той стороне перехода гаишник, – подойдите сюда, пожалуйста.

– Пожалуйста, – сказал Нестор. До него ещё не дошло, что именно случилось, а точнее – могло случиться.

– Старший лейтенант Имярекис, – приложил гаишник ладонь к фуражке. – Я вас тут уже второй час дожидаюсь.

– Извините, – фамилия гаишника поразила Нестора не меньше, чем его заявление. – А что случилось? Я вот только за водой пошёл, – он показал бутыли в кожаной сбруе. И зачем-то добавил: – Жена беременная, очень любит с сиропом.

– Двести грамм берёте? – Имярекис достал из планшета бумагу и принялся писать.

– Двести грамм? Я вообще не пью, тем более по утрам.

– Сиропа, – пояснил Имярекис. – Сколько сиропа добавляете?

– А, – Нестор потёр лоб. Он никак не мог вернуться в колею событий. – Триста. Триста грамм сиропа.

– Как себя чувствуете? – продолжал гаишник. – Давление? Головокружение? Слабость?

Нестор прислушался к себе. Ничего подобного не ощущалось.

– Хорошо. Всё хорошо. Как обычно.

– Уверены? – Имярекис пронзительно посмотрел на Нестора. – А то можно проехать в дежурную поликлинику. Сегодня хороший врач принимает.

Нестор помотал головой.

– Жена будет волноваться? – догадался Имярекис. – Вот, ознакомьтесь. И подпишите.

«Протокол предупреждения.

16 сентября 1975 года мной, старшим лейтенантом Э. С. Имярекисом предупреждено дорожно-транспортное происшествие с участием автобуса „Икарус“ госномер 16–32 ККЛ и гражданина Н. И. Переменчева, в результате чего удалось предотвратить смерть последнего от черепно-мозговой травмы из-за удара об асфальт…»

– Это обязательно такие подробности? – Нестор поморщился.

– Начальство требует, – сказал Имярекис. – Да и в воспитательных целях, если честно. На некоторых действует отрезвляюще.

– Я не пил.

– И я о том же. Вчера пришлось весь вечер в ОГАС с картотекой просидеть, отыскивая ваше место жительства. Хорошо, что имя у вас такое, хм, запоминающееся. Где-то я его слышал…

Нестор расписался и протянул листок гаишнику.

– Это летописец такой был, – сказал он.

– Кино! – воскликнул гаишник. – Вот где. Кино такое по телевизору показывали. Смешное.

– Я могу идти, товарищ старший лейтенант?

Имярекис сразу стал серьёзным.

– Да, товарищ Переменчев, вы можете идти, но прошу вас быть впредь очень внимательным и переходить улицу только в разрешённых местах и на зелёный свет светофора, – суконная фраза получилась у него без запинки.

Нестор дошёл до высокого и широкого бордюра, по которому любили бегать дети, пока родители ходили из магазина в магазин, сел, поставил баллоны. Захотелось мороженого. Эскимо. Но только не шоколадного, а в лимонной глазури. Алиса такое терпеть не могла, а ему нравилось – кисленькое. Вот только до киоска дойти сил не хватало.

Черепно-мозговая травма, вспомнилось ему. И что бы произошло с Алисой? Не будь этот Имярекис таким въедливым, лежать ему в луже своей крови и раскинутых мозгов. Будущее определяет сознание. Вот только когда работаешь со слишком далёким будущим, как-то забываешь о том, что может случиться через день, через час, через минуту.

– Тебе тоже звонили, – сказала Алиса. – Просили перезвонить.

– Начальство? – Нестор протянул ей мороженое, прошёл на кухню и поставил полные бутыли в угол. – С сиропом?

– Пока не хочу. Ты позвони-позвони, а то вдруг радость нежданная – на работу вызывают.

Спорить не хотелось. Подтаявшее мороженое стекало у неё по подбородку. Нестор подошёл и слизнул. Обнял. Тугой живот.

– Отстань, – предупредила Алиса. – Ты наказан.

– За что? – Руки делали, что хотели. При полном попустительстве.

– За нерадивое отношение к сыну.

– Это нарушение презумпции будущего, – прошептал ей на ухо Нестор. – Никто не может быть наказан за то, что ещё не случилось.

– Я беременная, – таким же шёпотом ответила Алиса, – мне можно. У меня инстинкты. И вообще психика у меня бинарная. Это не я тебя наказываю, это он. Через меня. Потому что через пять лет он подойдёт к тебе с просьбой смастерить летучего змея, а ты будешь занят. Как всегда.

Потом они лежали и тяжело дышали. Алиса прижалась к нему крепче.

– Я очень боюсь тебя потерять.

– Не говори ерунды. Или это опять твоя бинарная психика?

– Я всего боюсь. Даже того, что случится. Почему так? Разве это нельзя изменить? Как люди жили до этого? Мечтали о будущем. И оказалось, что бессмысленно мечтать о том, что определяет твоё настоящее.

– Для этого понадобилась война и миллионы жизней. Слишком много, чтобы убедиться – завтрашний день вполне объективно существует.

Алиса приподнялась на локте. Чертовски соблазнительно.

– Нестор, а что если правы фантасты?

– В чём? – Он гладил её по большой правой груди, а потом по большой левой груди.

– Ну, что это наши далёкие потомки устроили встречный временной поток.

– Зачем им это?

– Ну… не знаю. Предупредить. Помочь.

– Будущее, конечно, дано нам в ощущениях, но его невозможно предупредить. И поменьше читай всякой фантастики. У тебя муж – историк. Слушай только его.

– Это домострой какой-то, – Алиса оттолкнула его руку. – Начальству звонить собираешься?

Нестор встал и прошлёпал к телефону. В однокомнатной квартире имелось удобство – всё под рукой. Осталось ещё телевизор купить, какой хотела Алиса, – «Берёзку» на четырёх длинных ножках – и уют полный.

Пока шли звонки, Нестор смотрел на Алису, которая лежала в позе Венеры Тициана и взвешивала на руках тяжёлые груди, словно размышляя: достаточно в них молока или нет?

– Нестор? – спросило начальство. – Тут такое дело… – замолчало, задумалось.

Нестор не помогал. Он прекрасно знал, что ему предстоит, поэтому тоже молчал.

– Я долго думал, прежде чем позвонить. Но обстоятельства так складываются. Из горкома уже звонили… Короче говоря, необходимо ваше присутствие для первичного анализа.

– Прозренец? – вздохнул погромче Нестор. Чтобы начальство услышало всю горечь отрываемого от беременной жены специалиста.

Начальство услышало.

– Я компенсирую, Нестор. Если всё будет складываться удачно, то завтра можете не приходить в институт. Свозите Алису на косу. Или в Палангу.

– Я подумаю, – как можно более сухо сказал Нестор. Не для начальства, для Алисы, которая перестала рассматривать грудь и теперь гладила живот. Она походила на кошку. Уютную маму-кошку.

– Очень хорошо! – обрадовалось начальство. И пустилось в самую неприкрытую лесть: – Вы же знаете, что никто, кроме вас, не справится. Если бы у меня имелся выбор…

– Он в институте? – прервал дифирамбы Нестор. Хуже нет быть незаменимым человеком. – В лаборатории диагностики?

Начальство хмыкнуло. Нехорошо так хмыкнуло. Раскаянно.

– В Комитете. Тут такое дело, Нестор…

– Александр Николаевич, – возвысил голос Нестор, – вы же понимаете, что это уже не по моей части. Если он успел что-то натворить, то пусть комитетчики и разбираются.

– Его взяли в аэропорту. Прилетел из Краснодара. Понимаешь?

– Чего уж тут не понять, – Нестор прижал телефон плечом и принялся перебирать сваленные на столе распечатки. – Опять Большая Перемена? Попытка фальсификации?

– Боюсь, что хуже.

– Куда уж хуже, – машинально ответил Нестор и только потом для него дошло. – Неужели?

– Тамошний комитет на ноги подняли, ищут.

– Ищут пожарные, ищет милиция, – пробормотал Нестор. – Но обычно они так себя не ведут, а?

Начальство молчало. Долго и сосредоточенно.

– Хорошо, – сказал Нестор. – Я всё понял. Постараюсь всё сделать в лучшем виде. Сверюсь по картам. Надежда ведь всё равно остаётся?

– А что бы ты сделал, если бы точно знал, что через шестнадцать лет твоя страна перестанет существовать?

Старый вопрос, на который так никто и не дал ответа. Поэтому Нестор и промолчал. Положил трубку.

– Я всё слышала, – сказала Алиса. – Ты должен свозить меня на косу или в Палангу.

– Прибалтийца спрашивают: почему он такой незагорелый, неужели лета не было? А он и отвечает: почему не было? Было! Но я в тот день работал.

– Это анекдот? – уточнила Алиса.

– Правда жизни, – сказал Нестор.

Прозренец, будем называть его так, потёр пальцами лоб и повторил:

– Перемена. Точнее даже Большая Перемена. Большими буквами в газете «Правда». Скажу честно, мы тогда обрадовались, дурачки, – провёл ладонью по волосам и замолчал.

Я не торопил. Осмотрелся ещё раз, но пепельницы не нашлось. Беспокоить дежурного не хотелось, поэтому подошёл к окну, распахнул створку и закурил. Воздух ещё тёплый, но с осенней проледью. С этой стороны здание закрывал небольшой садик с проложенными дорожками. Хорошее место. Тихое.

– Можно и мне?

Я протянул пачку.

– Надо же – БТ, – Прозренец покрутил её в руках. – Булгартабак. У нас таких давно нет. Одно время вообще ничего не было. Потом как-то наладилось. Чуть ли не махорку в газеты заворачивали. Сначала в очереди в «Союзпечать» стояли, про очередные разоблачения коммунистов почитать, а потом – на полосы и махорку. Перемена, черт её побери.

– Да уж, – как можно неопределённее хмыкнул я. Не подтверждая, не опровергая, не сочувствуя.

– Помните, как у Чернышевского? Будущее светло и прекрасно, – он глубоко затянулся, задержал дыхание. Выдохнул. – А на самом деле – будущее темно и ужасно. У вас «Что делать?» в школе ещё проходят?

– Проходят.

– Очень полезная книга. Особенно про Рахметова. И гвозди.

Дверь тихо отворилась, появилась голова дежурного:

– Может, чаю или кофе? У нас бутерброды есть. Тоже дежурные, – улыбнулся.

– Вы как?

Прозренец покачал головой.

– Позже, Альгирдас, – сказал я, и дверь затворилась.

Прозренец крутил окурок, не зная куда бросить. Потом отщёлкнул его за окно и встал. Потянулся, сделал круг по комнате, особенно внимательно рассмотрев портрет Дзержинского. Я перегнулся через подоконник и нашёл взглядом, куда упал окурок. Надо будет подобрать. Бросил туда же свой.

– Феликс Эдмундович, – сказал Прозренец. – Чистые руки и холодное сердце.

– Горячее сердце и холодная голова, – поправил я.

– А? – Он повернулся ко мне. – Да, точно. Забывать стал. А ведь его памятник на Лубянке того… – Прозренец пошевелил пальцами. – Сначала пытались краном выдернуть с постамента, но не получилось. А потом шашку термитную бросили. Был памятник, осталась лужа металла.

Я вернулся к столу, открыл нужную страницу и внёс в клеточку данные.

– Записывайте, записывайте, – сказал Прозренец. – А главное, фамилию этого гада не забудьте записать. Он, наверное, ещё в Краснодаре рис сажает. Или чай. Знатный был чаевод. Его колхоз-миллионер по всей стране гремел. В программе «Время» показывали. Вот в это время как раз и показывали. Вы посмотрите, посмотрите.

– Обязательно, не волнуйтесь.

– Как у вас всё легко. – Прозренец покачал головой. – Тут и молоко, поди, в треугольных пакетиках?

– Хотите?

– Хочу! И чтоб именно в треугольном.

Альгирдас шагал неприкаянно по коридору. Я вышел и прикрыл дверь.

– Молока хочет в пакете.

– Нельзя ведь ему, – сказал Альгирдас. – И врач предупредил. И курить вы ему зря разрешили.

– Всё равно, принеси. Он и пить-то не будет. Так, посмотрит. Сам понимаешь, как это у них.

Альгирдас посмотрел на часы:

– Мои сейчас уже на обед ушли. Придётся самому добежать до молочного. Справишься?

– Хорошо вы тут в Комитете живёте, – усмехнулся я. – На обед ходите.

– Так ведь воскресенье.

Прозренец сидел в кресле и крутил настройку «Спидолы».

– Вражеские голоса хочу поймать, – сказал он, – а как переключить – не помню. У меня такая же была. Почти такая же.

– Сбоку переключатель, – сказал я. – В окошечке диапазон виден.

– А, точно! ВЭФ – это фирма. Не то что китайское барахло. Лучше бы они термосы продолжали делать. И на Мао молиться. Он ведь ещё жив? Великий кормчий?

– Болеет, – сказал я и сверился с таблицей. – Сейчас молоко вам купят.

– Отсюда всё воспринимается по-другому, – Прозренец нашёл волну, откуда из-за занавесы помех доносилась музыка. Неразборчивая. – Даже ненависти почти не осталось. И страха. И отвращения. Ко всей этой интеллигенции-гегемону. Представляете? При советской власти пролетариат считался гегемоном, на заводе работал, приёмники собирал, чугун лил, а прослойка его обслуживала. Растущие культурные потребности. А потом, как сама в гегемоны пролезла, оказалось, что у неё не потребности, а непотребства сплошные.

Зазвонил телефон. Против всяческих правил. Мне не хотелось брать, но Прозренец морщился от каждого нового треньканья. Я подхватил аппарат и оттащил на подоконник, снял трубку.

– Нестор, ты? – спросило смущённое начальство.

– Да, – подтвердил я. – Слушаю.

– Хотел узнать, как дела.

По всем расчётам он сейчас должен был лежать на косе и греться в последних лучах уходящего лета. Но надо же, беспокоится. Я-то работаю.

– Слушает радио, – сказал я, покосившись на Прозренца. – Фаза один в пике.

– Ага, – перешло на шёпот начальство, – я тут в кафе завернул. Воспользовался служебным положением – телефон попросил. Представляешь, на всём пляже и ни одной телефонной будки.

Пришлось выслушать историю о том, как начальство воспользовалось служебным положением.

– Вы у корабля расположились? – прервал я.

– Солнца мало, – невпопад ответило начальство. – И вода холодная.

– И вообще, понедельник начинается в субботу, – подхватил я. – Так что у меня на календаре уже вторник, шеф.

Начальство помолчало. И решило.

– Хорошо, завтра точно можешь взять отгул. Если с отчётом успеешь.

– Тут ведь не от меня одного зависит. Комитет запросы сделал, – я опять покосился на Прозренца, но тот что-то слушал, прижавшись ухом к приёмнику.

– Ты главное своё дело сделай, а на летучке в горкоме я доложу. Добро, – и повесил трубку. Как всегда внезапно. Без церемоний, словно ему надоело разговаривать.

По дорожке возвращался Альгирдас с авоськой, полной пакетов. Я вернул телефон на стол.

– Джаз – это прекрасно, – заявил Прозренец. – Вот чего мне не будет хватать здесь. Сонн Ролинз, Чарли Паркер, знаете ли. Хотя, говорят, польский джаз в это время тоже очень ничего. Надо попробовать. Самое смешное знаете в чём?

– Не знаю.

– Для некоторых возможность свободно и в любых количествах слушать джаз стало главным преимуществом Большой Перемены. Представляете? Страна в руинах. Инфляция… вы знаете, что такое инфляция?

– Рост цен.

– Ха, рост цен! Нет, вы не знаете, что такое инфляция. И неплатежи. И бартер. А они радуются и нахваливают – вот, теперь джаз звучит со всех сторон! Хочешь Майлза, а хочешь – Гарбарека. Я им – ребята, вы что же делаете? Неужели это важнее, чем страна? Я сам джаз обожаю, но если поставить вопрос ребром – или-или, – то выбор очевиден. Возвращайте «железный занавес» обратно и наслаждайтесь звуками эстонских джазменов. Сегодня слушаешь ты джаз, а завтра родину продашь. Сегодня носишь адидас, а завтра… – Прозренец замолчал.

Судя по всему, начиналась вторая фаза. От эйфории к депрессии. И смертоубийствам. Но тут в дверь деликатно постучались. Молоко принесли. То самое, в пакетах.

Альгирдас даже перевыполнил план – кроме литровых пакетов молока купил пару маленьких – со сливками. Прозренец брал треугольники в руки, вертел их, читал надписи. Кажется, мы ещё на первой фазе посидим.

– Что-то ещё? – Альгирдас накручивал на кулак авоську.

– Стаканчик бы, – попросил Прозренец.

– Но…

– Налей, – сказал я. – Под мою ответственность.

Прозренец долго смотрел на стакан со сливками. Даже на просвет. Нюхал. Подносил к губам, но затем отстранялся. Вернул стакан на стол.

– Потом. Пока не хочется.

Альгирдас вздохнул с видимым облегчением. Вызывать сюда ещё и дежурного врача ему не хотелось.

– Новости есть? – спросил я.

– Ждём, – ответил Альгирдас и вышел.

И не дождёмся, проговорил я про себя. Комитет – организация серьёзная, никто не спорит, но чтобы в воскресенье связаться с Краснодаром, а оттуда – до этого самого колхоза-миллионника, опросить жителей и прочая, прочая – до вечера вряд ли уложатся. А ведь Краснодар – только одна ниточка. Причём самая ненадёжная.

– Вы знаете, я ведь даже детей не хотел заводить, – вдруг сказал Прозренец. – Потому что чувствовал – всё равно плохо кончится. И я ничего не смогу сделать. Ни защитить, ни спасти, даже свалить не смогу. Не умею я этого. Не приспособлен. Не вписался в Перемену, как у нас говорили. Может, они поэтому такими выросли – угрюмыми, злыми? Никогда не понимал других родителей, которые хвастали своими замечательными отпрысками. Мои мне казались самыми обычными. Не лучше других. Совсем не лучше.

Прозренец задремал. Вполне ожидаемая реакция. Это даже хорошо. Небольшая передышка для меня. Беседа изматывала. Тут начальство одним днём отгула не обойдётся. Тут премией пахнет. За особые условия труда. Я опять присел на подоконник и закурил. Что-то беспокоило, но причина для беспокойства не отыскивалась. Морщить лоб, тереть его ладонью, как лампу Аладдина, в надежде вызвать джинна озарения, бесполезно. Во всяком случае у меня так никогда не получалось. Нужно ждать. Просто ждать, пока мысль соизволит дозреть и проклюнуться.

Стряхнув пепел за окно, я принялся рассматривать Прозренца. Ничего необычного, человек как человек. Джинсы, цветастая рубаха с большим воротником, часы с дурацким ремешком, к которому по моде присобачен крошечный компас из пластмассы, никуда не показывающий, на ногах сабо. Редеющие волнистые волосы с длинными баками. Обычный человек семидесятых. Встретишь на улице и мимо пройдёшь, не задержав взгляда. И ведь когда-то такое считалось даром божьим. Потом болезнью. Затем вообще синдромом. Надежно описанным и хорошо диагностируемым. Синдром Федотова. Что-то там с серотонином. То ли избыток, то ли недостаток.

Да уж. Лёва Федотов задал много загадок науке. Не будь его, в науке так и не совершилось бы переворота. Как там у буржуазного Куна? Смены парадигмы. Проблема из синдрома стала парадигмой. Такое возможно только в истории. Сложись ход развития науки иначе, и с гражданином Прозренцем беседовали бы врачи. А может, и не беседовали, а вкололи успокаивающего. И отправили в палату к Наполеону.

Вот только один неудобный вопрос, который в наших исторических кругах не любят обсуждать. Да что там не любят! Это вообще табу. Как у племени каннибалов, которые тоже вряд ли обсуждают – дарует ли печень свирепого врага особую военную доблесть или это всего лишь эффект плацебо? Так вот, является ли переворот в исторической науке вполне ожидаемым и закономерным или это результат страшной войны, унёсшей миллионы и миллионы жизней и навсегда изменившей саму природу человека?

– Хм, – кашлянул Прозренец, – я задремал.

Он широко зевнул, сел удобнее, растёр щёки ладонями.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Продолжим нашу беседу.

– С удовольствием, но нельзя ли прежде посетить туалет?

Я позвал Альгирдаса. На мой немой вопрос он виновато развёл руками. Ждём-с. Всё ещё ждём-с.

Дверь за ними захлопнулась, вернулась тишина. Как раз хватит времени позвонить.

– Привет.

– Привет, – обычный ровный голос.

– Это я, – сообщил. На всякий случай.

– Да ну, – ненатурально удивилась она. – А я-то гадаю – кто бы это мог позвонить.

– У меня тут надолго.

– Не сомневаюсь. Это только дети быстро родятся. А у вас в науке всё сложнее. И медленнее. Гораздо. Когда сын в школу пойдёт, я буду ему о тебе рассказывать. Фотографии показывать.

– Всё будет хорошо. Ты, главное, не волнуйся.

– Чего мне волноваться? Сейчас накрашусь и к любовнику. Не возражаешь?

Я не перебивал и слушал, как она себя накручивает. Поминает все грехи и прегрешения, которые мне предстоит совершить в недалёком и далёком будущем. Главное – не перебивать. Выслушать. Стоически. Назвался груздем – полезай в кузов. Позвонил жене – слушай выволочку. Стакан в руках верти с остатками сливок на самом дне.

Стоп.

Положил трубку на аппарат и осмотрел стакан ещё раз. Это тот же самый стакан, в который Альгирдас налил Прозренцу сливок. Только теперь он пуст.

Чёрт. Вот тебе, бабка, и Юрьев день.

И куда изволите звонить? В скорую? Говорить, что у меня человек с синдромом Федотова на свою беду молочными продуктами полакомился? И сейчас у него анафилактический шок? Или пронесёт?

Я прислушался. Бесполезно. Плотные двери, толстые стены. Прежде чем устраивать переполох, нужно проверить. Разумная мысль. У нас, разгильдяев, все мысли разумные, только дела мы делаем спустя рукава. На ватных ногах я дошёл до двери, взялся за ручку, но в моих руках она немедленно дёрнулась, повернулась, выскользнув из потных ладоней. На пороге стоял Прозренец. Живой и здоровый.

Но безумие продолжалось.

В руках он держал пистолет.

Я поднял руки и отступил. А в голове всё крутилась дурацкая и никчёмная мыслишка: кто же всё-таки выпил сливки?

– Садитесь, – махнул пистолетом Прозренец. – В кресло садитесь. И руки опустите. А то как в кино.

Это он точно сказал. Именно так я себя и чувствовал. Как в кино. Дурацком таком кино.

Я сел, а Прозренец принялся расхаживать по кабинету. Мыслей не было. Идей тоже. Даже обиды на начальство, втравившего меня в историю. Ха. «Его втравили в историю». Профессиональный риск профессионального историка – самому попасть в историю. Назвался историком – полезай в историю.

И прочий дурацкий поток сознания.

Прозренец казался спокойным, поэтому я решился:

– Что с Альгирдасом?

– Жить будет, – сказал Прозренец. – Как всегда. Оглушён и связан, лежит в сортире. Мокрый.

Что-то в его словах казалось не так. Но я не успел обдумать, поскольку Прозренец перестал вышагивать из угла в угол и сел на стол. Показал на меня пистолетом и предложил:

– Поговорим?

Меня хватило лишь на кивок. Но он продолжал на меня смотреть, и я сказал:

– Да. Поговорим.

– Ты ведь наверняка знаешь, что будущее можно изменить?

Вторая стадия прозрения – активная, тоскливо подумал я. Надо было ему вколоть успокаивающее, но ведь хотелось завершить быстро. Раз-два и готово. И вот теперь Прозренец в активной фазе завладел пистолетом и заводит обычную шарманку об изменении будущего.

– Будущее нельзя изменить, – сказал я. Ровно так, как в нас вдолбили на первом курсе.

– Ой ли? – Прозренец демонстративно взвесил на руке пистолет. – Один выстрел, и ваше будущее изменится до неузнаваемости.

Не зря меня сегодня чуть не сбил автобус, и лишь благодаря гаишнику теперь застрелят. Алиса, прости. Ты оказалась права – работать по выходным смертельно опасно.

– Я шучу, шучу, – поднял ладонь Прозренец. – Мы ведём исключительно теоретический спор. Пока.

– Будущее нельзя изменить, поскольку оно оказывает непосредственное воздействие на настоящее, – как от зубов отскочило. Спасибо, Яков Моисеевич, натаскали.

– Если я правильно вас понял, от прошлого теперь ничего не зависит? Вот так чудеса в решете. Может, вы ещё скажете, что и время на самом деле течёт из будущего в прошлое?

– Это невозможно с физической точки зрения.

– Вот ведь как! – с преувеличенным удивлением воскликнул Прозренец. – Давненько я не брал в руки «Науку и жизнь», совершенно отстал от современности. Будущее делается нами, но не для нас. Это я где-то читал. И теперь вдруг – будущее делает нас, но не для себя. Так, что ли?

Вряд ли он ждал от меня лекции по диалектике истории. Но всё же.

– Такое воздействие – специфика развития человечества по диалектической спирали. Если бы история работала иначе, она бы ничем не отличалась от эволюционного отбора. Точнее, пока в мире торжествовали несправедливость, классовая борьба, история и представлялась чем-то вроде механизма эволюции. Оттуда и все концепции социал-дарвинизма. С победой социализма только и стало возможным осознать и открыть основной закон диалектического развития. История в значительной степени – продукт будущего.

Прозренец соскочил со стола и подошёл к окну. Долго стоял неподвижно, глубоко дышал.

– Хорошо тут. До Большой Перемены. Тепло. Птички щебечут. Морем пахнет. Даже вода из крана голубая течёт. И что-то не складывается тут у вас. Не складывается и не вычитается. Не вписывается. Понимаете?

– Нет.

Прозренец повернулся к окну спиной и ткнул себя в грудь рукояткой пистолета:

– Я не вписываюсь в вашу теорию. Я – из будущего. И собираюсь это будущее уничтожить.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

– Каким же образом? Пистолетом?

– Да. Небольшой отстрел, и никакой Перемены не случится. Ещё спасибо мне скажете. Хотя если вы здесь и дальше собираетесь жить, то ничего особо страшного с вами не произойдёт.

– Народовольцы. Вера Засулич, – сказал я. – Помните? Они тоже думали, что изменяют будущее. Бомбами и индивидуальным террором.

– Ха. Почему-то вы всегда так говорите. Не замечая слабость аргументации. Ответ элементарен – они не знали, кого убирать. Ликвидируй они не царя, а Ленина, то вполне могли строить свой народовольческий рай после февраля семнадцатого. Надо было только подождать. Вот вы, наверное, вообразили, что я примусь за ликвидацию тех, благодаря которым. Но я ведь не Засулич. Я знаю, где сердце спрута. Я точно знаю, кого предстоит выбить.

Выбить. Слово какое.

– Я сегодня с женой немного поссорился.

Прозренец улыбнулся.

– Она на седьмом месяце. И знаете, почему мы поругались? Из-за нашего будущего ребёнка. О том, что случится лет через шесть-семь. Я буду пропадать на работе, не уделять ему внимания. Ну, как в сказке про девушку, которая пошла за водой и представила, что вот выйдет она замуж, родит ребёнка, пошлёт его за водой, а он подскользнётся, упадёт в реку и утонет.

– Милые бранятся только тешатся, – сказал Прозренец.

– Да, можно и так сказать. Списать на особое положение. На тягость, как раньше говорили. Если бы не одно «но». Это не воображение женщины, ждущей ребёнка. Факт, если хотите. Феномен. Прозрение.

Прозренец молчал. В распахнутое окно потянуло ветерком. Как бы мне хотелось оказаться по ту сторону. В садике. На скамеечке. Рядом с Алисой. И пусть она прозревает моё недостойное поведение как отца. Сколько угодно. Проклятая работа.

– Вы никакой не пришелец, – сказал я. – Не из будущего, не из прошлого. Путешествия во времени это вообще фантастика. Малонаучная. Вы самый обычный человек тридцать восьмого года рождения. Вам тридцать семь лет, и вместе со мной вы находитесь в едином временном потоке. Сентябрь семьдесят пятого – тоже неплохо, как вы сами заметили.

Прозренец молчал и даже на меня не смотрел. Я видел его ухо, неровно подстриженные волосы, кожу, неприятно землистого цвета. То, что я говорил, нарушало все правила. Но для такой ситуации никто не соизволил сочинить правила. Я всего лишь учёный. Скромный муравей исторической науки, который тащил в свой муравейник очередную гусеницу, а она оказалась живой и ядовитой. Ломехузой.

– Это очень редкий феномен чересчур сильного прозрения. Когда ощущение будущего настолько захватывает сознание человека, что он забывает о прошлом, теряет чувство настоящего.

– То есть, – повернулся он ко мне, – я сумасшедший?

– Нет-нет, ни в коем случае! Конечно, отрицать наличие у вас каких-то психологических проблем нельзя, всё это не происходит без причины, но симптомы снимаются. Лекарство, покой, санаторий.

Он опустил голову, плечи его задрожали, и на какое-то мгновение мне показалось, что он рыдает. Я даже подался вперёд, налить в стакан воды, но смех пригвоздил меня к креслу. Он смотрел на меня и смеялся. И выглядел жутко. Так, будто к натужной ухмылке клоуна приделали глаза мертвеца.

– Воды, – с трудом произнёс я с пересохшим горлом. – Выпейте воды.

Смех отключили. А мне почему-то вспомнилось, что сейчас на толкучке особой популярностью пользуются «мешочки смеха» – запрятанные в небольшие тряпичные мешочки устройства с переключателем. Нажмёшь и слышишь смех. Нажмёшь, и смех прекращается. Моряки привозят из ФРГ, я даже хотел Алисе купить, но потом представил, что она на такой подарок скажет. И сэкономил десять рублей. Прозренец смеялся ровно так же.

– Как бы это было хорошо, – вдруг сказал он. – Как было бы здорово, если б я действительно оказался чокнутым. Больным. Шизофреником. Вы не поверите, Нестор, но я очень хотел бы вам поверить. И знаете, в чём загвоздка?

– В чём?

– Не могу. Сколько раз я пытался себя убедить, что всего лишь сошёл с ума. Не я первый, не я последний. Почему бы и нет? Болеют же люди раком без причины. Почему бы и мне без причины не стать сумасшедшим? Но неумолимая сила обстоятельств раз за разом доказывала мне, что я вполне нормальный. В обыденном смысле.

Он шагал из угла в угол, похлопывая дулом пистолета по бедру. Когда он проходил мимо меня, казалось достаточно протянуть руку и схватить оружие. Может, кто-то и смог бы это сделать. Только не я. У меня Алиса. И ребёнок. Но дело даже не в них. Я боюсь.

Прозренец вернулся к столу и переворошил записи. Подносил их к глазам, словно близорукий, бросал обратно.

– Близко, очень близко, – слышал я его бормотание. – Похоже. А вот, вот, жив, курилка. Зачем вам тогда это всё?

Я не сразу понял, что он спрашивает меня.

– Зачем вам это всё? – повторил он и показал на бумаги. – Кому нужна вся эта картография, если вы не собираетесь ею воспользоваться?

– Мы должны лучше знать будущее, чтобы понимать настоящее, – ещё одна заученная мудрость.

– Знать, – эхом повторил Прозренец. – И вас удовлетворяет всего лишь знать? Вам нравится такое знание?

Я пожал плечами.

– Послушайте, – сказал Прозренец. – Меня вдруг осенило. Это не я сошёл с ума, это весь остальной мир сдвинулся с катушек. Как вам такая рабочая гипотеза? Какая-нибудь космическая пыль попала в атмосферу. Американцы очередную гадость испытали. Грипп такой. Да мало ли?

– Там в столе должна быть ещё одна папка, – сказал я. – Посмотрите её. Надеюсь, она вас убедит.

Прозренец выдвинул ящик и достал папочку уныло коричневого цвета. Отодвинул стул и сел. Открыл.

Папка тощая, но он читал её очень долго. Шевелил губами. Мусолил пальцы. Облизывал пересохшие губы. Несколько раз отлистывал назад, возводил очи горе. Пистолет лежал рядом с ним и смотрел на меня чёрным отверстием. Казалось, что Прозренец про него совсем забыл, погружённый в чтение. Но геройствовать всё равно не хотелось. И ещё не давал покоя грязный стакан из-под сливок, который маячил передо мной, сиротливо оставленный на журнальном столике. Кто же из тебя пил, чёрт побери?

– Ха, – сказал Прозренец, и на мгновение мне почудилось, что это и есть его ответ на незаданный мной вопрос. – Очень любопытно. Что, и фотографии есть? Написать любой сможет складно.

Но чувствовалось – его самоуверенность даёт трещину. Последний довод королей, который ни в коем случае не рекомендовалось применять без участия специалистов. Медицинских специалистов, имеется в виду.

– Сзади приклеен конверт, – сказал я. – Внутри посмотрите.

Ничего он смотреть не стал – перевернул папку и яростно затряс, пока несколько фотографий не выпало на стол. Он сгрёб их в кучу и принялся рассматривать, не поднося к глазам, а близко наклоняясь к зелёному сукну. Он походил на заядлого филателиста, которому в руки попалась Тифлисская уника, не меньше. Но при этом он не слишком верил собственным глазам, потому как недовольно качал головой. Обманули. Опять обманули.

Я не слишком надеялся. Случай сложный. И уникальный. С одной стороны, можно благодарить начальство за подобные щедроты, а с другой – рвать на себе волосы за произошедший кризис. Прозренец такой силы вряд ли сохранится до завтра и уж тем более – до послезавтра. И ещё меня тревожила судьба Альгирдаса.

– С ним всё в порядке, – сказал Прозренец. – Вы ведь о лейтенантике беспокоитесь?

Он оторвался от разглядывания фотографий и смотрел на меня.

– Да. Беспокоюсь.

Он выпрямился. Провёл пальцем по пистолету.

– Я его всего лишь оглушил и связал. Минимум повреждений. Максимум неудобств.

– Спасибо.

– Хорошие фотографии, – показал на стол. – Разные годы. Детство. Отрочество. Юность. Разные места. Люди. Такое ведь не подделаешь? Как это – фотомонтаж? – Он свёл и развёл два пальца. Будто ножницами резал.

– Это не фотомонтаж. Это действительно вы. А в папке – ваша настоящая биография. Настолько полная, насколько удалось собрать за ограниченное время.

– Комитет, – сказал Прозренец. – Фирма веников не вяжет. А зачем?

– Зачем собирали? – Он кивнул. – Чтобы узнать, с кем имеем дело.

– На тот почти невероятный случай, если я в самом деле из будущего?

– Нет-нет, совсем не так. Это как приступ. Понимаете? Приступ прозрения. Он длится не очень долго. Зависит от многих факторов, самое главное – от глубины. Мы так это называем – глубина. То есть на какое время вперёд прозренец может вспоминать. А также – сохраняется ли в нём память о прошлом…

– Я всё помню о прошлом, – сказал Прозренец.

– Не всё… то есть я думаю, что не всё. Особенно плохо – своё ближайшее прошлое. Что вы делали вчера?

Он помолчал. Взял фотографию со стола. И рассматривал её с преувеличенным вниманием.

– Школьные годы чудесные, – почти пропел. – И кому интересно, что было вчера? Но самое смешное знаете в чём?

– В чём?

– Я и правда ничего этого не помню. Ни вчера. Ни двадцать лет назад. Вернее, помню, конечно же, помню! Трудные времена, но счастливые. Даже на фотографиях себя узнаю. Но моя память никак не соотносится с биографией этого человека. Никак.

Он закрыл глаза. Прижал веки пальцами.

– Там есть ваша автобиография. Почерк узнаёте?

Прозренец вздохнул.

– Самое простое – объяснить всё это глупой подделкой. Представить некую ещё более фантастическую ситуацию, чем она есть на самом деле. Например, что я не единственный человек из будущего, с которым вы сталкиваетесь.

– Не… – начал было я, но он предостерегающе поднял ладонь.

– Помолчите. Только молчите. И я такой не один. Тогда у вас должна быть налажена служба по выявлению и перехвату таких, как я. Нейтрализация. Переубеждение. А заодно – выкачивание информации о том, что произойдёт. И такие папочки. Заготовки. Очень убедительные.

Мне стало его жалко. Его мир рвался в клочья, а он пытался его спасти, накручивая на первую самогипотезу дополнительные эпициклы, которые просто обязаны исправить возникающие противоречия и неувязки. Самое печальное, что так и должно происходить. Обязано. Человеческая психика чудовищно инерционна. Её не сбить с накатанного пути какими-то там фотографиями и автобиографиями. И не в этом цель. Моя задача – не вывести его из состояния прозрения, а наоборот – погрузить в ещё более трудное состояние непреодолимого конфликта между его будущим и прошлым. Другого выхода он мне не оставил. Вполне возможно, что это и не выход. Совсем не выход.

– Вы знаете, что такое пустошь? – Прозренец стоял передо мной. – Не слово, а то, что оно будет значить лет через тридцать?

– Нет, – сказал я.

– Как же так? Вы же историк? Вы всё знаете о том, что произойдёт?

– Мы всего лишь археологи – довольствуемся тем, что попадает нам в руки. В общих чертах. Плюс некоторые детали.

– Понятно. Так вот, пустошь – это пустошь, пустое место, огороженное колючкой и вышками с пулемётами. Гениальное изобретение. По самоуничтожению. Всего-то нужно огородить место и загнать туда людей. Без всего. Без бараков. Без еды. Без одежды. И наблюдать, что произойдёт дальше. Уверен, никто даже не подозревал, что произойдёт, когда люди вдруг понимают – им предстоит умереть. Вот так. Даже без помощи расстрельной команды. По сравнению с этим ужасом газовая камера покажется верхом милосердия. Наверное, практическим психологам показалось бы, что такая масса людей должна впасть в апатию и просто сдохнуть от голода, холода, болезней, перегрызть себе вены, задушить своих детей… Не знаю. Не могу представить.

Он говорил спокойно. Но это было спокойствие того рода, что предваряет взрыв. Я хотел, но не мог его остановить. Если хотел жить. А я хотел. Кто же не хочет?

– Никакого покоя. Никакого умирания. Щёлк, и эта человеческая масса превращается в ад. Может быть, в ад. Не знаю, в аду не был, но куда там до нас чертям с их котлами и даже Данте с его злыми щелями. И даже дурацким зомби с их жаждой человечины. Мертвецы не способны на то, на что способны живые. И я в этом аду. Единственный нормальный. Вы тут про сумасшествие толкуете. И не понимаете, до какой степени я хочу оказаться сумасшедшим! Первое время я именно так и думал – галлюцинации. Предсмертные видения. Мытарства. Меня пожирает заживо мой ближний, а я грежу. Ещё мгновение, и всё исчезнет. И не будет ни рая, ни ада, потому что после такого единственная награда нам – пустота. Награда… – Он вытер рот. – Награда нашла героя… вы на машине?

Внезапность перехода не оставила времени на выдумки.

– Да, – сказал я.

– Где она стоит?

– На площади перед зданием. А зачем…

– Вы ведь не верите, что будущее можно и нужно изменить? Сейчас я вам покажу, как это сделать.

– Нет, постойте, там внизу…

Прозренец усмехнулся. Показал пистолетом на дверь.

Какие же здесь тугие ручки. И тяжёлые двери. И длинные коридоры. Очень пустые длинные коридоры. Мне не хочется, чтобы так получилось. Это неправильно. И пистолет, который тычется в поясницу, я готов ему простить. Прозрение слишком тяжёлое испытание. Немногих выживших в прошлом называли великими пророками. Хотя всё их величие состояло лишь в одолении огромной социальной силы, направленной на уничтожение таких, как они. В любой форме. В любом виде. И когда обычный советский школьник пишет в дневнике о том, что должно произойти в самое ближайшее время, он не воспринимает это как тень будущего, определившего неизбежное настоящее. Для него это всего лишь продукт его рациональных размышлений. И только после войны будут ломать голову – как из столь скудных источников безвременно погибшему гению удалось столь точно предсказать ход войны. Но в том-то и дело, невозможно предсказать историю, её можно лишь изучать. И подготовиться к ней. Иначе вас сомнут.

Я знал, что случится через несколько десятков секунд. Не прозрение, нет. Рациональные размышления, всего-то. Сидящий на вахте дежурный уже подал сигнал тревоги. И те, кто сейчас находятся в здании, наверняка готовят перехват. Ведь не все же в Комитете книжные черви и бумажные аналитики? Есть же среди них волкодавы? Умельцы стрелять по-македонски? Качать маятник? Таманцевы, Алёхины и Блиновы? А значит, скоро, нет, сейчас всё закончится. Прозренец будет лежать лицом в пол, в наручниках, а я… я поеду домой к Алисе.

Мы спустились по узкой лестнице, прошли вестибюль, миновали застеклённую вахту, в которой никто не сидел. Я невольно замедлил шаг, но пистолет толкнул вперёд. Воздух оказался свеж, и даже проледь уже не так чувствовалась при вздохе. Зато пахло морем. Я впервые понял, что весь город пропах морем. Не так, как на берегу – резкий йодистый привкус, а нежно, почти деликатно.

– Машина?

Я показал, и мы пошли по стоянке. Никто нас не окликал, со всех сторон не бежали к нам затянутые в тёмное группы перехвата, по улице проезжали редкие машины, торопились перейти на положенный свет пешеходы.

– Послушайте, – сказал я, – вы делаете крупную ошибку.

Он сидел сзади меня. И наверняка пистолет теперь упирался в спинку сиденья.

– Заводите, – Прозренец поймал мой взгляд в зеркале. – И поверьте, ничего плохого вам я не собираюсь делать. Оружие – всего лишь кратчайший путь убеждения. Хотя бы временного. Ведь у нас не так много времени?

– Куда ехать? – буркнул я.

– Я буду говорить, не беспокойтесь. Неужели вам с профессиональной точки не любопытно – как можно изменить неизбежное?

– Это так же бессмысленно, как пытаться предотвратить гибель Римской империи.

– Да-да, это ваше дикое представление. И знаете, в чём его главный порок?

Я вывернул на кольцо, ожидая, когда Прозренец скажет, куда повернуть. Но мы уже второй раз проехали мимо лозунга «Да здравствует Советская Литва!» и пошли на третий.

– Куда поворачивать? – не выдержал я.

– Вот сюда, – ткнул он пальцем в сторону Рыбного порта. По-моему, у него не было определённого маршрута. Да и как он у него мог быть, если только сегодня он прилетел в город?

– Так вот, о пороках. Не хотите узнать? Со стороны?

Я молчал. Пальцы почти свело судорогой на цветной оплётке руля. Если бы сейчас пришлось остановиться, я не смог бы их разжать.

– Тогда я вам покажу, – сказал Прозренец. – Мастер-класс, – добавил непонятно.

Свисток гаишника я опять услышал не сразу. Лишь когда Прозренец похлопал по плечу. Я прижался к тротуару и опустил стекло. Достал из бардачка документы.

– Здравствуйте! Старший лейтенант Имярекис.

Я не поверил своим ушам и посмотрел. Так и есть – давешний гаишник. Вот уж совпадение из совпадений. Словно он один сегодня за всех служит.

– Здравствуйте, – сказал я. – А что теперь случилось?

– Ваши права? – Гаишник взял талон и посмотрел на просвет. – Ни единой дырочки.

– Так точно.

Гаишник перелистнул книжицу. Посмотрел на меня.

– Старый знакомый! Опять мы с вами сегодня встречаемся.

– Да, – пришлось растянуть рот в улыбке.

Прозренец спокойно сидел сзади и не вмешивался.

– Куда едете? – Имярекис козырнул и вернул права.

– На косу. Другу хочу косу показать.

– Понятно. Можете следовать дальше. А в нашем деле главное – профилактика правонарушений. Постарайтесь это понять.

– Я понимаю.

Когда мы отъехали, Прозренец спросил:

– Теперь вам понятно?

Мне стало всё безразлично.

– Вы и пальцем не пошевельнули, чтобы меня обезвредить. А ведь это был отличный план. Тем более ваш знакомый.

Я не отвечал. Ехал медленно и следил за почти пустой дорогой.

– Можно подумать, что вы испугались пистолета. Однако вам представился такой удобный случай. Я бы сдался. Бросил пистолет и поднял руки. И для этого нужно было совсем немного. Каплю.

– Перестаньте.

– Поверните здесь.

Теперь мы ехали по Промышленной, через новостройки. Далеко от дороги стояли пятиэтажки, к ним вели аккуратные дорожки.

– Вы перестали сопротивляться, – сказал Прозренец. – Вы придумали для себя удобную историю, которая оправдывает любое бездействие. Это глубже, чем трусость. Гораздо глубже. Будущее управляет нами. И к чему тогда стремиться? Даже если это будущее совсем тебе не нравится?

– Это вульгарный марксизм, – сказал я.

– Да бросьте вы. Вульгарными бывают только шлюхи в борделе, а ни то, ни другое вы не видели. Пока. И это не только в вас. В них тоже. Хельсинкский акт. Мир во всём мире. Мирное сосуществование. Историческая конвергенция. Да мало ли успокаивающих слов. Впрочем… Вот здесь поворот и к тому дому.

Незнакомое место. Но Прозренец вёл себя вполне уверенно. Он первым вышел из машины и распахнул для меня дверь. Пистолета в руке не оказалось, наверное, сунул его в карман.

На детской площадке возились дети. Прошёл гражданин в длинном плаще и широкополой шляпе с догом на поводке. Собака потянулась к нам, но гражданин дёрнул за поводок, и огромное животное послушно засеменило дальше.

В подъезде ещё пахло новостройкой – сырым цементом, краской, лаком. Дом ещё не вобрал в себя запахи новосёлов. Мы поднялись на четвёртый этаж.

Ноги еле шли. Пришлось крепче хвататься за перила. Я будто поднимался на Эверест. Хватал разряженный воздух жадно открытым ртом. Рубашка прилипла к мокрому телу. Становилось то холодно, то жарко. И никаких мыслей. Точнее, чересчур много. Словно вертких рыбок в пруду. Хочешь схватить, но они уворачиваются.

– Вот эта квартира, – сказал Прозренец, потянулся из-за меня и нажал на ручку. Дверь распахнулась. Мы вошли.

– Ты что тут делаешь?

Она стояла за занавеской из деревянных висюлек, по которой летели красные журавли. Они слегка покачивались, издавая шелест, будто в бамбуковом лесу. Захлопнулась дверь, но Нестор даже не оглянулся. Сделал шаг вперёд, но опустившаяся на плечо рука заставила остановиться.

– Ты что тут делаешь? – повторил Нестор. – Что ты тут делаешь?!

– Не кричи, Нестор, – она вроде бы даже не удивилась. – Я говорила, что собираюсь к Анне. Цветы полить. И вообще прибраться. А это кто? И что ты сам здесь делаешь?

– Бред, – пожаловался Нестор. – Чудовищный бред.

Алиса отвела висюльки и вошла в коридор.

И тут Нестор вдруг понял, что сейчас произойдёт. Он рванулся навстречу Алисе, но тело внезапно потеряло вес, превратившись в воздушный шарик. Всё стало кривым и ужасно медленным. Скособочились стены, пол, потолок, так что он потерял ориентацию, а в уши вползал медленный, нарастающий гул, словно многоногая сколопендра протискивалась внутрь, вызывая чудовищную головную боль. А потом он увидел руку. Только руку, повисшую в пустоте, сжимающую пистолет. И вот указательный палец пришёл в невозможно трудное движение, будто тысячи нитей сдерживали его, и эти нити лопались одна за одной, пока дуло не изрыгнуло пламя и смерть. Один раз. Потом второй. А затем и третий. И с каждым разом ему становилось всё легче и легче, потому что ничего уже нельзя сделать. Он это знал точно. Видел по глазам Алисы. В которых боль сменилась страхом, а потом покоем. Бесконечным покоем. Потому что если и есть в этом мире нечто бесконечное, то это, конечно же, смерть.

И кто-то откуда-то прошептал ему на ухо величайшую тайну мира сего:

– Чтобы изменить будущее, нужно захотеть это сделать…

Он очнулся от холода. Солнце уже взошло. Волны накатывались на берег, слизывая остатки контрольно-следовой полосы. Сосны шумели и скрипели от резких порывов ветра. Вздрагивая он сел, попытавшись сжаться, скукожиться ещё сильнее, выдавливая из себя остатки тепла, дыша в ладони и колени. Но это не помогло. Тогда он встал и попытался сделать подобие зарядки, приседая, махая руками. Стало лучше.

Перешагивая через деревянные оплётки, разделяющие дюны на отдельные лежбища, он пошёл прочь с пляжа. Асфальтовая дорожка вела к паромной переправе, о чём и сообщали указатели. Он постепенно согревался, его уже не так бил озноб. Да и ветер здесь, в сосновом лесу, почти утих. Только если задрать голову, можно увидеть, как раскачиваются верхушки деревьев на фоне синего-синего неба.

На пути попадались небольшие кафе и магазинчики, но время раннее, и как он ни дёргал ручки, ни одна дверь не открылась. Как всегда. Дорога вела то вверх, то вниз по пологим холмам, иногда разветвляясь, но услужливые указатели помогали ориентироваться. На одном из таких перекрёстков он увидел валяющийся на ковре из пожелтевшей хвои скомканный рубль. Он поднял его, разгладил, достал из кармана свёрнутую пачку трёшек, пятёрок и даже красных десяток, присоединил к ним находку.

– Рубль десятку бережёт, – сказал сам себе, и его собственный голос показался ему незнакомым. Осмотрелся ещё раз, но больше ничего не нашёл.

Первый встреченный им человек деловито намазывал клей по старому выпуску газеты. Больше на переправе никого не было.

– Доброе утро, – сказал он.

Человек молча кивнул и приложил к стенду новый выпуск. Разгладил руками.

В кармане отыскались сигареты, и он закурил, дожидаясь, пока хмурый человек закончит работу и двинется к другому стенду. Он знал, что увидит, но попытка не пытка. Всегда полезно сверить место и время. Место то же. А время?

Человек подхватил ведёрко с клеем, охапку газет и отошёл от стенда. Он глубоко затянулся, словно набираясь духа, шагнул к газете.

Суббота.

Вот и всё.

Он сел на лавку и, ёжась от прохладного ветра, стал ждать первый паром.

Мозаика невозможного

Дарт Гидра

Полисвет

События в рассказе происходят в 1210 году от рождества Октавиана Августа.

– Полисвет, Полисвет, может, ты – Полисвят? – потешался курчавый черноволосый с щербатым ртом.

Иудейский подросток был смел, в этом ему не откажешь. Находясь за тысячи километров от родной провинции, он без страха язвил по поводу и без. Был бит не раз, прекрасно знал, что его народ в числе отверженных, но характера своего не менял. Это поневоле вызывало уважение.

Скоро ядерный заряд ударит в самый центр вотчины его соплеменников. Сенат единогласно выступил за испытание нового оружия. Император поставил подпись под атомной бомбардировкой города чуть восточнее самой дальней оконечности Средиземного моря. Бомба ляжет в самый центр мятежного улья.

Поезд мчал на запад. Убаюкивающе стуча на стыках, цепь серо-стальных вагонов катилась по северу эллинской провинции. Тёплый воздух гудел, обтекая рифлёные железные бока с огромной тяжёлой бляхой римского орла по центру.

Полисвет в полудрёме вспоминал детство, отчего-то всплыли в уме давние события. И этот еврейский мальчишка воскрес в памяти. Мелькали быстро-быстро картинки из прошлого: нещадные тренировки во время службы в армии, русский легион входит в освобождённый город на Кавказе. Отчётливо запомнились именно не бои (да и что там может запомниться, когда в молотьбе секунд и пуль всё делаешь на автомате?), а вот этот час триумфа. Рим всегда был склонен к пышному празднованию побед. И это верно!

Наглый сорванец вспомнился, в общем-то, неспроста. Полисвет возвращался с нелёгкой миссии: ему предстояло осмотреть иудейскую провинцию и вынести свой вердикт. Эти края всегда доставляли много хлопот. Хребет своеобразного народца, обитавшего здесь, давно был сломлен. Но сопротивление не угасало. Их странная затея с единобожием, что, по сути, абсурд, давала им силу и вызывала неподдельную злость у бесспорного победителя всего и вся.

– То есть вы, претор Полисвет, против решения, подписанного божественным?

– Да, ваша светлость. Особым статусом моей должности имею право подвергать сомнению взгляды любого.

– Вплоть до богов, вкушающих кровь и мёд в залах Валгаллы?

– Их мнения не слышал.

Легат Квадрум помолчал и сдвинул тяжёлый телефон на столе.

– Да, так. Мы выбираем и готовим людей на ваш пост.

– Я пока справляюсь со своей работой. Девяносто шесть процентов успешности.

– Отчего нам не следует испытывать атомную бомбу? Народ сей заслужил это. А нам нужны данные для науки. Выбрать другой народ?

– Нет, – Полисвет подумал. – Этот, несомненно, слишком своеобычный в составе империи. Я предлагаю бомбить в другом месте, потому что этот район – крупный транспортный узел.

Квадрум усмехнулся, как учитель, без злости и надменности:

– Естественно, это учитывали. Радиация не вечна. И удар будет на достаточном расстоянии от наземных путей сообщения. Воздушных и морских вообще не коснётся. Вы жалеете врагов империи?

Претор разведки вскинул глаза, тут же ответив на неприятное замечание:

– Никогда не было и тени подобных подозрений в мой адрес! Империя – высшая ценность. И жизнь любого, даже божественного, принадлежит Риму!

Начальник усмехнулся.

– Но вы явно недоговариваете, – склонив голову и глядя хитро, продолжил Квадрум. – Не бомбить кого или что? Этот город? Этот народ?

– Не испытывать оружие на людях.

Они монотеисты. Те, кто верит в странное единство всего, что видит глаз. И наверняка эти люди сочли, что наступил Рагнарок… По их сказаниям – конец мира. Не грядущая финальная битва богов, как известно всем, кто чтит Одина со всем сонмом небожителей. Они вообще слабый народ, не имеющий таланта к войне. И вера их тлетворно миролюбива. Их можно и нужно презирать.

Какой яркий свет! Будто тысяча солнц разом! Если бы всё было согласно их странному учению – куда отправит их эта нестерпимая вспышка? Они станут всей вселенной, объединившись с ней, – каждый из этих, сгорающих за микросекунды? То есть как бы сольются со всем миром? Но это же просто тождество самому себе. Уравнение, в котором по обе стороны от знака равенства – ноль. Назвали космос космосом и сочли, что всё тем объяснили! Нелепое мировоззрение уходящего народа. Сколько таких исчезло за все века до и во время царствования Вечного города?

Всё происходило в жуткой тишине. Медленно расцвёл после океана адского света гриб, жуткий, величественный и красивый одновременно. Он как хищник – красив. Смерть… да, красива. Она зачаровывает своей мощью, льды заоблачных чертогов, где боги вкушают мёд и кровь, – в её дыхании. Ярость буднично убивающего хищника, совершенного и прекрасного. Поэтому и страшнейший взрыв вызывал восторг. Воин империи, возвысившейся прежде всего благодаря нескончаемой череде великих битв, конечно, благоговел при виде этого зрелища.

Словно бьёт незримая рука гиганта с иных планет – летят картонными коробками дома. Людей даже не видно в клубах дыма и мусора. Резкий контраст от белого на свету до чёрного через грань – и тут же всё замершее перед смертью сметает ударная волна.

Всем заранее рассказывали о том, как это будет выглядеть. В кинотеатрах римлян посвящали в тонкости готовящегося удара. Многие предвкушали, но такого великолепия не ожидал никто, даже сами создатели символа неколебимой мощи империи. У редких пока телеприёмников рукоплескали. Да, этот взрыв – триумф оружия победителей мира. Этим сказано всем – Рим отныне недосягаем! Впрочем, таковым он был почти с самого начала.

Полисвет не скрывал своего восхищения от зримого на скудном экране. Ярившаяся энергия взрыва, чудовищного по силе, клокотала мышцами бугрившихся стометровых валов огня. Ничто не могло сдержать натиск, летело всё – круг расширялся быстрее возможного. Конечно, многие поэты отметят эту стихию, пытаясь описать вдохновенный смертоносный шквал.

Нет, смерти жертв он не видел – слишком мал человек перед этим пламенным цунами. Но там невозможно выжить, так что нет смысла думать о тех, кто не чтит Одина и сына его Тора, а он, похоже, в азарте подбавил жара в этот котёл. Те, кто брошен в пекло, – умерли. Задача выполнена.

Но он, Полисвет, был не согласен с этим решением. Империя сильна своим единством, пусть и не к месту сейчас мысли о вере этих, сгоревших десять секунд назад. Но он, Полисвет, поставлен на одном из тех постов, что сдерживают натиск непобедимых легионов. Он охлаждает пыл римского орла, алчущего крови. Особый претор разведки внушает благоразумие бесстрашному зверю. Нужна разумная мера предосторожности. Гиганты падают от пращ карликов.

Это было в их глупых сказаниях, вспомнил Полисвет. Великан упал от камня карлика. Маленький свалил большого. Претор задумался. Получается, верный римлянин подпал под влияние неверного народа. Разведчику вменено в обязанность искать нестандартные решения и неочевидные доводы к отмене приказов. Претора разведки растили для выполнения этой миссии.

А у этих, сгоревших тридцать секунд назад, был миф о мессии. Их Рагнарок произошёл, а их спаситель, который должен был явиться перед тем, не пришёл. Пришёл претор римской разведки и сделал вывод, что их учение неверно. Полисвет говорил с этими упрямыми нечестивцами, ходил, приглядывался, вчитывался… Мессия, сочинённый авторами свитков, не приходил. Но конец их мира – вот он, не выдуман. Сделан Римом, не знавшим поражений уже пятьсот лет.

Таким образом, верный римлянин сочувствует неверным. В принципе, неожиданный поворот, хотя и не оригинальный. Изящества и наслаждения, положенного в случае чистейшего платоновского «эйдос», не возникло. Ветвь банальна, хотя и не столь предсказуема. Это как спорт – находить то, на что не обратят внимание.

Полисвет отвлёкся от долгих раздумий, навеянных зрелищем. За всё время трансляции не было звука взрыва – только шорох ветра, да чей-то кашель. Гриб переливался в далёком безмолвии. Камеры же рядом с эпицентром лишены микрофонов.

Заиграл гимн, картинка прервалась. Император произнесёт речь триумфатора. Как звучит грандиозный взрыв, так никто и не услышал. Грохот ада не успел добежать до наблюдавших за расправой журналистов.

Полисвет подумал, слушая первый куплет и невольно подпевая, затем вышел.

Мягкие сапожки щёлкали каблуками по гранитному полу. Сколько лет этому зданию? Впервые возник такой вопрос, что странно для ума, бродящего неторёными путями.

– Видели? – Квадрум стоял спиной и смотрел в открытый выход на балкон.

– Да. Это было прекрасно, – претора разведки не удивляло то, что начальник определял вошедшего, любуясь бухтой, в которой среди крошечных яхт высилась громада линкора.

– И теперь вы уже до конца оформили контрдовод?

– Да, сейчас осознал, – уткнулся взглядом в затылок подчинённый, вполне равнодушный к своей судьбе, как всякий достойный гражданин.

Легат наконец медленно повернулся. Допил из чашки, завораживающе неторопливо поставил её на мраморный столик и спросил через секунду после громкого «Цок!» фарфора о столешницу:

– Эйдос не достигнут, ведь так?

– Контрдовод банален. Но он серьёзен и даже неожидан. Не рассмотрен никем, так как мы все часть великого Рима, пред которым сама наша жизнь ничто. Да, по всем признакам найденное мной есть контрдовод.

– Вчера вы витийствовали, силясь понять собственную мысль.

– Именно так. Я не умею лгать и не имею на то права.

– Предложенный накануне контрдовод преступен.

– Вы тоже дошли до него, господин легат?

– Разумеется. Логика – открытие нашего ума, и подвластна полностью лишь нам.

Полисвет думал всего секунду:

– Он преступен, но это контрдовод. Мерзкий народ, доставляющий нам много хлопот, – тоже люди.

– Сочувствие к врагам?

– Да. Но не как к иноземцу, бьющему по мне пулей и шрапнелью…

– …На такое битьё способен только Китай, все остальные отвечают, бывает, даже цепью и косой.

– Я воевал с луноликими…

– Знаю.

– Только что убитых в огне не надо было казнить, потому что они такие же, как я!

– Как вы?

– Да.

– Значит, их ждут чертоги Валгаллы. Валькирии с трудом успевают втаскивать такое количество погибших.

– Нет. Эти несчастные люди исчезнут без следа.

Легат Квадрум посмотрел на портрет императора и снова перевёл взгляд на гостя.

– То, что ты сказал, – контрдовод, Полисвет. Но он преступный… Готовьтесь к командировке в родные края. Миссия связана с пуском ракеты на космодроме в Руси.

Теперь поезд шёл на восток. Точнее, на северо-восток. Полисвет оттуда, из провинций, в которых снег по полгода. Оттуда, где люди привычны к простору и непредставимо огромным расстояниям.

Это там наилучшие воины, храбрые и свирепые, самая кость войска. В тех маленьких городах, куда мчит состав, претор разведки вырос и вкушал юность до того времени, пока незаметные соглядатаи не забрали его в Рим. В шуме и пекле Вечного города узнал Полисвет, что его, оказывается, растили. Выращивали тайком, заметив особый дар. Калили и точили, кидая из города в город под предлогом военной службы отца.

С той поры множество раз отзвучала императорская речь, традиционная для первого дня весны. Да и сам божественный сменился.

За долгие годы жилистый и находчивый юноша стал претором разведки, развив свой талант в отличие от менее успешных собратьев, чьи останки теперь отмечали границы цивилизованного мира. Одни погибли в боях на юге, другие на востоке. Некоторые просто умерли на родине, не вынеся бесславия. Мало кому везёт так, как ему, смотрящему сейчас в окно с тонкой полосой льда посредине.

Официант поднёс вино. Полисвет, не обернувшись, взял изящный бокал. Пара глотков – и салфетка с орлом упала в серебряную чашу. Он думал.

Задача проста. И непонятно, зачем именно его выбрали для этой миссии. Впрочем, понятно. Очевидно, ввиду совершенной тривиальности поручения, что это мягкое порицание. Скучная и долгая поездка – для того, чтобы претор разведки осмыслил тонкость различения контрдоводов.

Короткие формальности на границе империи – и небольшой кортеж из четырёх автомобилей зашуршал по стреле автобана, намеренно возвышавшейся над местностью. Три десятилетия назад строили трассу и не пощадили бюджет ради ясно читавшегося послания живущим здесь. «Вы только дичь, неосторожно взбирающаяся на лихие автострады владык мира! Смотрите, чтобы кровью вашей не запачкало радиаторы тех, кто велит всем жить!»

Конечно, не было в кругах безопасности тех, кто не слышал бы об особом преторе разведки. Так что проверка пограничниками – формальность. Закон есть высшая добродетель, не усомнись в его исполнении никогда.

Отсалютовав небрежно, Полисвет шагнул к блестящей чёрной машине, дохнув паром на родном морозе – так было час назад. Сейчас фуражка с орлом заброшена на полку под задним стеклом, ёжик русых волос изредка гладит рука, знавшая и курок, и шариковую ручку.

– Нам гнать пару дней, – встретившись взглядом в зеркале заднего вида, сказал водитель.

Претор казался безучастным и не ответил ничего – информация не требовала эмоциональной оценки. Во всей вселенной стоит во главе «эйдос», и Рим победил потому, что понял эту простую истину.

Претор вспомнил о деле и заметно нахмурился.

Итак, он наказан. Деликатно и тонко. Согласно рангу. Могли казнить. Могли отправить в гладиаторы. Могли разжаловать и посадить в эшелон, уходящий на бойню ниже Гималаев. Но степень ошибочности решения мала. Владыки сочли, что особый претор поймёт всё сам. И они правы. Сын великой страны искупит ошибку, осознав её.

«Мёртвая полоса» позади. Нет, не пустыня она, полна людей. Но существа эти не знают пороха. И воюют лишь между собой, как дети в яслях, – знают, что справа и слева большие дяди. Взрослые накажут, если не слушаться.

Полисвет знал ситуацию лучше этих племён, живущих в «мёртвой полосе» до и после Урала. На самом деле большой дядя на западе. А с востока грозит подросток. Хамоватый и дерзкий подросток. Не знающий чести, как все юноши. Только Китай мог говорить резкости империи. И часто получал оплеухи. Впрочем, Рим снисходительно терпел его выходки. Можно уничтожить одним маршем танковых корпусов. Но зачем? Мир станет совершенно уныл, солдаты ослабнут без достойного врага. Страна размякнет и растворится.

И вот снова формальный контроль на границе. Узкоглазые знают претора, но тоже чтят формальности. Впрочем, порядок на востоке условен – его больше, чем у слабого человечества, оставшегося за бортом соперничающих держав, но меньше, чем надо. Видно с порога – здешний народ не чтит «эйдос» и не в силах постичь его. Только чеканный шаг внутри, запечатлённый тысячью лет победной поступи, рождает чудо кристальной чистоты ума. Хвала Кесарю!

Автомобили империи вызывали восхищение местных зевак, взиравших с упряжных повозок. Скоро они тоже додумаются либо украдут секрет двигателя внутреннего сгорания. Но империя за это время сделает ещё несколько шагов вперёд. Сотни лет этому соревнованию. И никогда Рим не уступал первого места никому. Потому что…

Додумать Полисвет не успел. Короткая кавалькада въехала в небольшой дворик, усаженный низкими кривыми деревцами. Машины не сумели толком развернуться и встали полукругом, довольно случайно.

Воины в броне у дверей дома были высоки и смотрели недружелюбно. Неожиданно велики для китайцев – римляне не справились бы с ними в рукопашной схватке, несмотря на выучку и стальную мораль.

Подбежал постоянно кланявшийся коротышка. Контраст с мрачными стражами у врат жилища был разителен, Полисвет даже переглянулся со своими.

Проходя с тараторившим провожатым по низким залам, претор силился вернуть нить прерванного размышления. «Эйдос» не любит такой небрежности, можно затупить остриё ума. Боги родились в краю льдов, и это неспроста – кристалл совершенен, он воплощение платоновского мира идей.

Вошёл потешно наряженный – очевидно, имеет большой чин. Смотрел дерзко и свысока. Видимо, желал эмоционального отклика на свой вызывающий взгляд. Но римлянин думает вообще в иной плоскости – он понимает движения души китайца, а вот хозяин дома, едва заметно крививший губы, лишь выдумывает о том, что в голове соотечественника Цезаря.

Поклонились друг другу и сели.

Молчание.

Важный китаец повернул голову и посмотрел на «того, кто олицетворяет собой сами подобострастие и лесть». Тот привычно кивнул и затараторил:

– Мы соберём человек для делегации, человек несколько. Уже собрали. Никакой задержки, мы чтим честь и порядок Рима. Буквально ничего – и китайские люди поедут с вами, чтобы убедиться, что никакой конфликт между двумя львами посреди овец невозможен. Ведь драка сильных зверей среди мелких существ убьёт много малых!

Полисвет усмехнулся, давая понять смотревшему в упор важному китайцу, что лев в этом мире на самом деле один. Восточный человек и бровью не повёл, он умел скрывать чувства – здесь ждали лишь формальных слов, давно известных, для протокола. Китай ненавидит Рим. Рим покровительственно попустительствует вызывающему поведению Китая. Всем всё ясно, все соблюдают порядок, установленный теми, кто носит орла на фуражках.

В каждой машине римлян и китайцев поровну. Римлян даже больше, если вместе с водителями. Но опасность оказалась совсем не там, где её подозревали обе стороны.

Ровно посредине «мёртвой полосы», когда четвёрка седанов вихляла среди пологих гор, заросших дремучей тайгой, их остановили. Дорога была завалена деревьями наглухо, однозначно рукотворно.

Минуту стояли, переглядываясь. Затем вышли – римляне с пистолетами посовременней, китайцы с пистолетами попроще. Все здесь воины, все вымуштрованы, никому не надо объяснять, что надо делать.

Но нападавшие не уступали в воинском мастерстве, а в числе превосходили.

Бой был коротким.

Точней, это был расстрел. Били из-за деревьев, били из автоматов.

Через полминуты в живых остался один Полисвет. На это и был расчёт, так как претор, расстрелявший две обоймы, не имел царапин на теле.

Вышли китайцы. Их было много. Простой горожанин сказал бы, что они страшны как смерть. Но претор разведки лишь подумал, что все эти бойцы очень опытны и побывали во множестве схваток.

Подошедший низкорослый крепыш улыбнулся и свалил римлянина совершенно неожиданным ударом ноги.

Полисвет, очнувшись, вначале на секунду вообразил, что всё случившееся привиделось ему в коротком забытьи. На водительском месте сидел человек в римской униформе, рядом справа тоже солдат империи. И лишь встретившись глазами в зеркале заднего вида, один из двоих – тот, что был зажат между соседями на заднем сиденье – понял, что он пойман. Другой подмигнул, вращая руль, и круглое лицо стало ещё шире от наглой улыбки.

А потом его били. В этом не было расчёта. Потому что рассчитывать на то, что можно сломить волю римлянина, глупо. Тем более не строят планов на эффективность пыток, имея дело с офицером такого ранга. Во время армейской учёбы рассматривают варианты вплоть до самых фантастических. Среди них нет вариантов сдачи в плен либо преступного малодушия.

Но китайцы били. Всю дорогу. Проезжали некоторое расстояние, выволакивали и били – умело, не ломая костей и не нанося фатальных увечий. Вызывали боль умеючи, они явно занимаются этим постоянно.

Наконец, после девятой остановки, один из них заговорил. Да, их народ любит число «девять» в определённом смысле.

– Ты ведь из Рима?

– Нет, – Полисвет не преступил кодекса безусловной честности, хотя здесь не было свидетелей из цивилизации и порядочного общества. – Я русский.

Китайцы переглянулись.

– Разница невелика, – говоривший хорошо знал латынь. – Русь под Римом.

– Русь есть Рим.

– Мы будем тебя бить. Просто так. Пока не доедем. Не ищи в том расчёта, римлянин, – я знаю, что в твоей голове. Колизей я зрил с другой стороны, смотря на рукоплескавшие трибуны. И твой «эйдос», машина империи, я знаю! – Китаец постучал по виску.

Он и вправду жил в Европе, жест привычен для него. Это отпущенный на свободу гладиатор? Доходил ли он до того уровня, где можно всё, вплоть до гранат и огнемётов?

– Я ушёл с последнего этажа, римлянин. Ушёл под овации. И горжусь этим!

Этот человек воистину имел доступ к призрачному миру, обнаруженному Платоном. Он будто читал мысли, говоря о том, что хотелось знать. И бить под его началом будут просто так, для отдыха. Без цели. Это хорошо. Сложнее думать, когда бьют, задавая вопросы.

– Теперь слушай внимательно, Полисвет. Прости, сказал глупость. Невнимательно слушать ты не умеешь – имя твоё известно даже дикарям, претор особого отдела разведки. Гениальный изобретатель незамеченных решений.

– Да, это так, – римлянин потрогал разбитую губу, немного мешала говорить.

– Да, это так, конечно. Сертификат честности для тебя лишь дополнительный стимул изощрять природный дар, – китаец помолчал. – Ты наш ключ. Нам нужно пройти границу. Документы в порядке.

При этих словах возникла киношная сцена: почти все, одни в римской форме, другие в китайской – показали паспорта. Они готовились заранее и знали имена всех убитых вместе с остальными данными. Это не простые перебежчики, они от серьёзных людей.

– Мы хорошо подготовились, и о вашей группе нам известно всё. Цель проста – уйти далеко вглубь. Пройти всю Русь и раствориться в Европе.

Но документы-то на тех, кто инспектировал запуск!

Его начали бить. Как всегда неожиданно. Паузы между спокойным объяснением и первым ударом не было. Затем втащили в салон и продолжили путь.

Зачем им надо было это объяснение?

В Китае нет имеющих сертификат честности. Ложь в полном обиходе, от низа до высших сословий. Очевидно, у них нет цели информировать врага, это аксиома. В одно действие находится, что настоящая цель – навести на неверные выводы. Есть ещё вариант просто эмоционального выплеска, что бывает у тех, чей предел важных знакомств – чиновник в штате провинциального мэра. Но это отметается приготовленной заранее дружной демонстрацией паспортов. И желающий проявить ненависть не будет объяснять, куда и зачем он идёт.

Они отличные бойцы. Тот, что говорил на чистейшей латыни, просто непобедим, если вышел с верхнего уровня Колизея живым. Эти люди убьют римлянина не задумываясь и мгновенно при любом подозрении. И они несут опасность в недра высочайшего государственного построения. Долг гражданина – сообщить об угрозе. Жизнь не важна. И ценить её надо только затем, чтобы быстро решить поставленную задачу. Таков Рим.

Внутри его границ, в начале русской провинции, есть телефонная связь.

Есть тайные сигналы. Пограничники их знают, даже бровью не поведут.

Но бывший гладиатор тоже знает их, вероятность этого почти стопроцентна.

Значит, Полисвет умрёт на границе. Разумно ли это?

Русские легионеры на блокпосте в конце трассы – молодые бойцы среднего уровня. Здесь нет серьёзной постоянной угрозы, в отличие от южных направлений. И этих солдат мало, даже меньше, чем китайцев, изображающих инспекцию в сопровождении римлян. А в этих машинах, уверенно сворачивавших на менее ходовую трассу, ближе к северу – воины непререкаемого мастерства.

На любом участке здешних границ Руси погранотряды не сильны. Китайцы убьют претора, успевшего подать сигнал, перекрошат солдат с малыми потерями либо вообще без них и уйдут в глубь империи. На тамошних просторах, почти от Урала до Дуная, затеряться можно, даже не стремясь это сделать!

Бесполезная жертва.

Время шло, решение не находилось. Остался всего час до границы. Плохо ещё то, что постоянные побои начали сказываться – голова ныла, думать тяжело. Боль мешала, её трудно не замечать.

Вариант со спокойным прохождением границы почти однозначно бесполезен тоже – претор будет убит просто так, как свидетель и обуза. Покорное сопровождение врагов ещё более бесполезно, нежели подача сигнала солдату на блокпосте.

Ни до, ни на, ни после – все логические варианты исчерпаны. Во всех трёх принципиально возможных частях пространства жертва собой оказывалась бесполезной. Тем более плохо было то, что Полисвет умрёт в любом случае – либо до, либо на, либо после. Этим мастерам войны он не нужен.

Но зачем тогда они тащат его с собой? Римлянин занимает место, на котором мог сидеть китаец с копией паспорта особого претора. Возможно, мешает известность высокого чина. Даже скорее всего. Лицо претора подтверждает подлинность инспекции. Потому и не били по голове. Почти.

Итак, убьют либо на границе, либо после её прохождения.

К чему приведут шум и стрельба на контрольно-пропускном пункте? Естественно, к нему скорейшим образом направят спецподразделения. Китайцев будут ловить. Претора разведки и пограничников похоронят с почестями. Полисвет удостоится от нынешнего Августа личной благодарности на гербовой бумаге, которую кремируют вместе с телом на родине достойного русича. И слава воинов северной земли станет ещё более возвышенной.

Но Рим опасности не избежит!

Где круглолицым выгоднее прикончить ненавистного римлянина? Не на границе, естественно. В глубине страны расправиться проще. И исчезнуть тоже. То есть для них предпочтительнее пройти пограничников без происшествий.

– Ты не спи давай, Полисвет! – Китаец, обернувшись, сильно толкнул. – Скоро приедем. Твой «эйдос» наверняка сказал тебе, что ты нам нужен на КПП живым, безмятежным и тихим?

– Да, – претор разведки стал импровизировать. И не солгал. Он просто не решил, что противопоставить их нужде в спокойном римлянине. А насчёт того, что он им нужен, – риторический вопрос не требует ответа, хотя согласие и прозвучало.

Значит, будет немного больше времени на поиск решения.

Задача становится вероятностной. И Полисвету это не нравилось. Он привык, что сам задаёт недругам головоломки, а непредсказуемые поступки других вызывали ревность. Это был тщательно скрываемый ото всех штрих души, иногда мешавший созерцанию идеального в голове.

Хорошо. Рано или поздно приходится выходить из малого круга в больший – это работа на такой должности. Придётся пересечь границу и думать стремительно с учётом происходящего. Велик риск бесславной смерти. Но Рим превыше всего. И даже самое страшное для римлянина, потеря чести и позорная смерть – будут выбраны им, если то нужно империи!

Там родная земля. Русская. И помереть будет легче. Не дать пройти врагу – цель проста до блеска. Сложно лишь найти решение. Но ты выращен для таких задач – таких, где никто не видит выхода.

Блокпост прошли без сучка, без задоринки, как говорят в русской глубинке. Казалось, пограничник задумался, рассматривая фотографию китайского водителя в римской форме. Но круглолицый со шрамом от глаза до губы усмехнулся безмятежно и рассказал короткий анекдот на такой латыни, что русскому солдату стало неловко. Защитник рубежей Рима тут же вспомнил, какую тьму народов объединила власть императора.

Автомобили покатили дальше – всё так же кучно, всё так же с пленником.

Зачем им претор разведки?

Они явно враждебны нынешнему правящему клану Китая. Возможно, бегут именно поэтому, спасая жизни…

Нет, неверно. Слишком хорошо организовано, слишком большая группа, слишком слаженно действуют.

Они враги тех, кто у власти на востоке. Значит, им выгодно поссорить их нынешнюю знать с Римом. Им на руку, чтобы Вечный город разозлился не на шутку. Империя мудра и никогда не сровняет с землёй более слабый Пекин, хотя теперь есть такое оружие, которое может это сделать буквально. Значит, будет традиционная локальная война по рыцарским правилам с целью наказать лишь власть имущих.

Да, именно так. Этот маскарад с переодеванием для того, чтобы натравить льва на своего противника. Достаточно высокая миссия во главе с претором разведки, подтверждённые ревизоры с китайской стороны, едущие для наблюдения за запуском ракеты. Ибо, не дай Один на то веления, если она упадёт на дальнем конце Сибири!

Это официальный Китай едет к ракете. И официальный Китай ответит, если его ревизоры сделают непозволительное.

Полисвет не шевельнулся – всё так же дремал, уронив голову. Так виделось со стороны. А на самом деле он оценивал обнаруженную находку.

Они едут к ракете! Вот для чего нужен претор. Вот для чего нужно тщательное переодевание с точной подделкой паспортов. Вот почему сыпалась с самого начала вся их натужная версия о побеге в Европу.

Ракета дышала паром, огромная, как высотный дом. К ней близко не подходили, но мало ли возможностей для тихой диверсии, могущей сорвать полёт?

Сейчас совещались в гарнизонном помещении, далеко от стартовой площадки. Тесное помещение полно мужчин. Душно, несмотря на холод за окном.

Идея пришла неожиданно и озарила вспышкой темноту измученного сознания. Решение подсказал сам организм.

Китайцы были готовы к своей операции на отлично и умело имитировали реальную инспекцию, обсуждая с руководством космодрома детали. Полисвет, улучив минутку, поднялся из-за стола и как ни в чём не бывало окликнул одного из лазутчиков, изображавшего гражданина империи. К сожалению, никого не насторожили явно не европейские лица всех без исключения приехавших.

– Пойдём со мной, проводишь в туалет, как положено, – негромко сказал претор разведки, наклонившись над «римлянином».

Прищур узкоглазого на миг стал ещё больше. Он быстро скосил взгляд на своих. Короткая перестрелка глазами. Хозяева здания, казалось, ничего не заметили. Китаец встал – он понял, что умный римлянин хорошо подыгрывает врагу. Малейшая неточность – и будет по меньшей мере большой шум, даже не нужна будет диверсия. Если информация о случившемся скандале попадёт к журналистам, которых тут сейчас по трое на метр, – размолвки между державами не миновать. Официальный Пекин должен следить за своими людьми. И неважно, что его посланников поменяли против их воли.

Они вышли. Иноземец молча шёл следом, буравя затылок. Ни слова не сказал и в туалете. Угрюмо думал, искал подвох. Конечно, хитрость была. Римлянин знал, какая именно. А китаец силился понять, почему один из лучших солдат империи проявляет такое подобострастие. Хотя эти, из главного города мира, рациональны до чёртиков. Вражеский претор логичен на сто процентов, он пытается избежать малейшей стычки. Но тут однозначно какая-то уловка. И диверсанта это сильно напрягало.

Так же, без единого слова, вернулись.

– Полисвет? – Начальник гарнизона при космодроме был стариком и мог позволить себе нарушить субординацию, разница в чинах невелика. Он склонился над картой и позвал не глядя.

Претор подошёл и смотрел свысока, заложив руки за спину.

– Да?

– Каюсь, тут на отшибе не успеваешь следить за всеми нововведениями. А век нынче быстрый, уже не по моим скоростям.

– Предполагаю, вы не слышали о том, что преторы теперь должны сопровождаться повсюду? Это новейшее предписание.

Китайцы тайком переглянулись, но старый римлянин не заметил этого – он уже смотрел на Полисвета.

– Да, это в новинку для меня.

Он помолчал, держа подрагивавший карандаш, и продолжил, не меняясь в лице:

– Вы ведь из когорты безупречно честных, господин претор?

– Конечно. Но при чём здесь это?

– Простите, не к месту спросил. Мне, старику, должно быть, померещилось… Извините ещё раз! – Начальник гарнизона снова вернулся к карте.

Предположительно – старик догадался.

Была ещё одна хорошая сторона в найденном решении – теперь хотя бы один лазутчик привязан к претору.

Если бы Полисвет был обычным гражданином, носящим титул совершенно честного, он не придумал бы столь изящной ловушки. И даже сообразив, отмёл бы как неприемлемую для своей чести.

Но претор разведки был выращен человеком, прежде всего находившим нестандартные ходы и выходы. Конечно, велик риск потерять почётный титул. Но Рим прежде всего!

После долгого совещания комиссия двинулась к ракете. Наступал час икс.

– Извините меня покорнейше, господин претор. Я ведь был юн в те времена, когда не было этой когорты… не лгущих ни при каких обстоятельствах, – начальник гарнизона, идя рядом, забормотал заискивающе.

– То есть? – Полисвет смотрел в конец коридора, никак не реагируя на радостную ноту.

– Виноват, очень виноват перед вами. Право, очень стыдно… Даже не знаю. Вы ведь русский?

– Да. А что?

– Я тоже… Ну да ладно, это ни при чём совершенно, – старик повёл челюстью и поправил воротник. – Прошу прощения, но я позвонил вашему легату.

– И? – Претор намеренно спросил так, надеясь, что подслушивавшие разговор китайцы всё же хоть самую малость уступают в знании тонкостей латыни.

– Да, это новое указание. Поступило в армию перед самой вашей поездкой сюда. Право, мне так стыдно! Простите, прошу вас, я рос в другое время.

Претор задумчиво шёл, затем произнёс:

– Не стоит беспокоиться по этому поводу. Если вы хотите избавиться от чувства вины, могу попросить вас о небольшом одолжении, – при этих словах тренированный глаз разведчика оценил китайцев периферическим зрением.

Те вели себя так, будто им ни до чего нет дела. За такую невозмутимость китайцев стоило уважать.

– Да, конечно. Всё, что угодно! – Начальник гарнизона склонил голову.

– Сергилий Каролинг здесь?

– Разумеется.

– Если можно, хотелось бы его автограф.

– Такой пустяк? С радостью помогу, господин претор!

– Хорошо. Я сейчас отлучусь. Совещание затянулось, а я немного простыл, простите за физиологические подробности.

– А-а-а… Я-то думаю – что у вас с губой?

– Да, отвык от родных морозов. Я догоню, извините, – сказав, Полисвет взмахом подозвал китайца, сопроводить по уже известному маршруту.

Претор, входя в туалет, был уже уверен, что засада наготове. Поэтому прошёл совершенно буднично до самого конца помещения, к самому дальнему писсуару – не хотел, чтобы случайно забрызгали кровью. Не обращая внимания на секундный шум, сделал дело и вышел из туалета, обойдя убитого и кивком поблагодарив легионеров.

Затея удалась.

Ракета, сотрясая землю, словно стотонный исполин, улетела.

Полисвет стоял вместе со всеми, задрав голову, сияя от восторга, как мальчишка. Разом все закричали, засвистели, бросились обниматься. Мало кто знал, какая опасность прошла в миллиметре. А разведчика беспокоило только одно – как теперь будет с его честью, оставят ли ему титул или всё же «закон есть закон»?

Китайцев решили похоронить подальше отсюда, но с воинскими почестями – несколько грузовиков с трупами и солдатами уже уехало.

– Господин претор, вас к телефону. Легат Квадрум.

Пройдя в секретарскую, хитроумный решатель безнадёжных задач улыбался совершенно неподобающим образом – легионер, подавший трубку, посмотрел весьма красноречиво.

– Полисвет… – Легат старательно подбирал слова. – Даже ведь не знаю, что сказать. Ты в одиночку решил судьбу целого мира. Видит Один, никто не предполагал такого поворота. Да, каюсь, решили тебя наказать. И отправили вместо обычного претора. И тот парень, что должен был ехать, если бы тебя не угораздило провиниться, не нашёл бы выхода. А ты, с твоей нетривиальной головой, оказался в нужном месте в нужное время!

Легат замолчал, и претор этим воспользовался:

– Это моя работа и долг гражданина Рима. Но хотел бы узнать, сохранят ли мне титул честности? Или закон не знает исключений?

– Боюсь, не понял, о чём ты? – Начальник явно хитрил.

– Я ведь солгал.

– Когда?

– Для того чтобы провести операцию, придумал легенду о том, что преторы сопровождаются повсюду как минимум одним солдатом.

– Несколько странно… Даже растерялся. Это ведь абсолютная правда!

– То есть? – Претор настолько изменился в лице, что легионер в комнате опять обратил внимание, подняв голову от бумаг.

– Императорским указом данное правило введено во всех войсках за день до твоего отъезда к космодрому… – Легат откровенно наслаждался сказанным. – Сам августейший и божественный пошёл тебе навстречу, подписав выдуманное тобой распоряжение для того, чтобы не подвергать сомнению твою безусловную честность. Указ был издан задним числом.

Помолчали секунд пять.

– Господин легат, поскольку я скорбным образом лишён всех сопровождавших меня сюда, дозволительно ли отступить на время от нового порядка пребывания преторов? Или необходимо найти сопровождающего из числа солдат гарнизона? – При этих словах легионер за столом секретаря посмотрел с опаской.

– Я возьму на себя риск от неисполнения постановления. Можете расслабиться, Полисвет. Вы и без того теперь национальный герой!

Претор положил трубку и, улыбаясь, смотрел сквозь окно на остывающие мачты далёкой стартовой площадки, раскинувшиеся в стороны, словно цветок.

Алекс Бор, Алиса Белова

Странники

Часть первая

(21 сентября 7521 года. 20.00, «Чёрная кошка».

Я ничего не записывал уже недели три. И потому собираюсь изложить все свои приключения; и теперь – в новом, электронном, а не бумажном журнале. Удобны планшеты тем, что можно писать где и когда угодно, и никто не обратит на это внимания. Тем лучше.)

Люблю её голос и то магическое впечатление, что он оказывает. Каждый раз, когда прихожу в «Чёрную кошку», подгадываю, чтобы в этот вечер пела именно она. Анна – воплощение женственности. Она сексуальна, но гораздо больше – её голос. В атмосфере клуба, в его приглушённом свете, в ароматах приготовленных блюд, в голосе Анны, от которого стихали все разговоры, едва он заполнял зал, есть то, что заставляет меня приходить одному и ни с кем не делить этот клок пространства и времени. Может быть, в одной из параллельных вселенных есть дороги, по которым мы с Анной ходили только вдвоём. Может быть. Но пусть эта выдумка растворится в тёплом сумраке клуба «Чёрная кошка».

Я родился под иным небом. Девятнадцать лет поднимая глаза к небосводу, я не догадывался о его истинной красоте. О том, как оно высоко и свободно, и что не начинается оно на востоке и не заканчивается на западе, а простирается намного шире и дальше. И не нужны ему никакие границы, как нас учили прежде.

Если верить матери, родился я, не дождавшись рассвета. Быть может, поэтому так влекут меня дела ночные и прекрасные девушки в блёклом лунном свете. Всем недавно случившимся со мной приключениям виною мой любовный пыл. В новом, недавно начавшемся учебном году в нашу группу перевелась Анисья. Она переехала из пригорода Петербурга в Москву. Нельзя сказать, что Анисья отличалась особенной привлекательностью, но, впрочем, фигурка и лицо её были приятны и миловидны. Однако же девушка обладала тем характером, крутым и своевольным, который мне поначалу был симпатичен, пока я совершенно в нём не разочаровался. Я всегда мечтал встретить девушку упрямую, в меру рискованную и дерзкую, хотя бы дерзость её проявлялась лишь в том, чтобы выкрасила она волосы в голубой цвет, на что решится не каждая хорошо воспитанная девушка в столь благонравном обществе, как наше.

Проснулся я первого сентября в том настроении, которое иных удручает или расслабляет, тогда как меня оно только раздражает. Виною такому самочувствию было желание накануне отпраздновать окончание лета. Я проснулся в своей постели: наверняка Иван вновь проводил меня домой. Он поступал так всегда, как хорошо ни прошли бы вечер и ночь, и с кем бы я их ни провёл, потому что знал, как волновалась ещё за меня мать. Я много не думал о том, почему мой друг так заботился о спокойствии моей мамы, и каждый раз списывал его тревогу на то, что у него самого матери нет. Однако для меня оставалось загадкой, что по утрам Иван никогда не знал плохого настроения. Несмотря на то, что спал я долго, мы успели к третьей паре; увы, то была история, с долгами по которой я не расстался ещё с прошлой сессии. Теперь же я не уверен, что буду вовсе её пересдавать.

Я обратил внимание на Анисью только потому, что она заняла мою парту в первом ряду. Конечно, я мог и уступить ей, и переменить место, но эта мысль пришла чуть позже, а в ту минуту я был раздражён. Однако во всей аудитории для Анисьи и её новой знакомой нашлось место непременно за спинами у нас с Иваном. В конце концов, и без того сложная для запоминания из-за большого количества дат история слилась с девичьими трелями. Но по мере всё большего пробуждения и всё-таки необходимости присутствовать на паре, некоторые даты истории, как позже оказалось, подделанные великими летописцами в угоду вымышленной истории, были записаны, но и в рассказе Анисьи тоже стала появляться ясность. Она сказала, что её отец был мэром небольшого городка, откуда она переехала, и теперь её отец собирался выйти за ограждение и поохотиться на динозавров, хотя это и не приветствовалось. Тогда я обернулся и, увидев девушку уже совершенно чётко, заговорил с ней. Если она захочет, предложил я, то может составить мне и моим друзьям компанию, а может долго ждать разрешения и поохотиться тогда, когда её отец покинет наш свет, а у неё уже не останется никаких сил на охоту. В большинстве случаев желающим действительно подписывали разрешение, но уже в то время, когда мысль быть раздавленным стопой динозавра была более мила, чем приближение старческой немощи. Стоит признаться, что тогда у меня не было никаких планов, как всё это осуществить. Тем интересней казалась задумка. Анисья засомневалась, хватит ли мне смелости выполнить обещание, а Иван смотрел в мою сторону с укором за то, что я так легко поддался на девичью провокацию. Может, хотя и маловероятно, я оставил бы идею с охотой, если бы Анисья не сказала, что пойдёт с нами только в том случае, если возьмёт с собой своего друга, которому доверяет в подобных делах и который мог пройти через ограду, так как имел в друзьях одного из постовых.

Уже к вечеру, собравшись у меня на квартире, мы вчетвером, – я, мой лучший друг Иван, Анисья и её многоумный, но чрезмерно бледнолицый друг Аркадий, – порешили, что в пятницу вечером, сообщив родственникам, будто собираемся отпраздновать начало учебного года, выйдем за стену, а вернёмся к утру воскресенья. До пятницы Аркадий нашёл для всех нас автоматы, Иван же купил две палатки, рюкзаки и продукты, хотя я говорил ему, что одну ночь можно и обойтись без этого. Вероятно, именно поэтому у Ивана никогда не болела по утрам голова, мой друг заведомо заботился о своём состоянии и делах. А у меня такой привычки никогда не было. Могу только предположить, что подобное различие и стало причиной нашей дружбы.

…Только в понедельник утром мы решились признаться друг другу в том, что заблудились. Мы вышли за стену в пятницу днём и были уверены, что пройдём не более тридцати километров от Московско-Петербургского кольца до Псковско-Смоленского; мы предполагали переночевать поближе к Смоленским стенам, а наутро повернуть к родным стенам и вечером уже быть дома. Но, пройдя километров десять, вынуждены были остановиться, так как начинало темнеть. Костёр разводить мы не стали, чтобы не привлекать внимание патрульных вертолётов. Всю ночь прислушивались мы, не идут ли динозавры, но к утру сон нас всё-таки одолел. Возвращаться без добычи никто не желал, поэтому в субботу мы продолжили путь в сторону Псковско-Смоленской стены. И карта, и компас всё время оставались у Ивана, посему ни один из нас не сомневался в том, что мы идём в нужном направлении. Даже Анисья, то и дело пытавшаяся взять лидерство на себя, безоговорочно соглашалась с Иваном. Вероятно, за непоколебимым спокойствием девятнадцатилетнего юноши она видела умудрённого опытом взрослого человека, а может, его молчание она принимала за уверенность. Пройдя же тридцать километров на северо-запад, мы удивились, почему до сих пор не дошли до стены. (К слову сказать, пройденное расстояние мы рассчитывали из времени, потраченного на дорогу, а скорость человека около трёх или четырёх километров в час.) Аркадий к вечеру субботы побледнел больше обычного, он заметно потел и волновался. Пока совсем не стемнело, он предложил забраться на сосну и немного оглядеться. Не дожидаясь нашего одобрения, Аркадий тотчас же принялся карабкаться по дереву, но сразу стало понятно, что без нашей помощи ему не добраться и до нижних ветвей. Докарабкавшись до того места, откуда можно было видеть лес во все стороны, Аркадий закричал. Через мгновение он уже сполз вниз по стволу, перепачкавшись смолой, из-за чего ещё пару дней мы с Иваном называли его между собой «янтарём». Как только Аркадий обеими ногами встал на землю, мы принялись расспрашивать его о том, что он видел сверху. Он сначала отмахивался от нас, а затем почти шёпотом сказал, что ничего, совершенно ничего, кроме леса, кругом не видно. Анисья, которая стояла рядом и переминалась с ноги на ногу, спросила, не видел ли её многоумный друг динозавров. Аркадий вновь замахал руками и судорожно затряс головой, но так ничего не ответил. Всё воскресенье мы упрямо шли на северо-запад. К тому времени я, говоря честно, уже устал; Анисья теперь хмуро поглядывала то на меня, то на Аркадия, который постоянно вытирал рукавом куртки пот со лба, и то мрачно смотрел себе под ноги, то встревоженно оглядывался и прислушивался к каждому шороху. Иван же за всю дорогу не проронил ни слова. Он, похоже, вспомнил главное правило, которому нас учили ещё в начальных классах школы: «Если вы попали за стену из-за авиа- или железнодорожной катастрофы, не поддавайтесь панике». Может быть, он вспоминал лекции по истории, которую, без сомнения, учил, в отличие от меня, или лекции по географии России. Может быть… Но я не спрашивал. Я натёр себе большую мозоль, и сейчас хотелось просто отдохнуть, нормально поесть и спокойно поспать. Я боялся, как бы Аркадий не умер от страха, и потому предложил Ивану назавтра повернуть обратно. Вечером Иван ровным тоном объяснял Аркадию, что компас подвести не может, и поэтому завтра развернёмся и точной дорогой пойдём к Московско-Петербургской стене и уже к полудню вторника будем дома. Тем временем Анисья подсела ко мне и, как видно, в поиске чувства надёжности, обняла меня и положила голову на плечо. Тогда вечером, увидев её испуганные глаза, я понял, что в ней не было и половины той смелости и дерзости, которые она пыталась изобразить в аудитории, задирая меня и споря со мной. С одной стороны, можно было ответить ей на прикосновения и объятия, но я очень устал, да и не хотелось мне выяснять, в каких отношениях с ней Аркадий и что станет для него спусковым крючком; а с другой стороны, не найдя того огонька, который поначалу привлёк меня, я совсем к ней остыл.

В понедельник мы пошли в обратный путь. Было около одиннадцати утра, когда Иван вдруг отозвал меня в сторону и сказал, что не знает, куда дальше идти, потому как компас начал сбиваться. Но Иван признался честно, что, возможно, ошибается и он, потому что никогда прежде по компасу дорогу не сверял. Мы растерянно смотрели друг на друга минут десять. Потом Иван спокойно сказал, что можно ориентироваться и по солнцу, и даже по звёздам, но самым лучшим было бы немедленно позвонить домой. Я набрал номер на сотовом, который всё время пути был отключён и потому не разрядился. Телефон сообщал, что связи нет. Тогда мы с Иваном решили ориентироваться по солнцу и идти на юго-восток, и позвонить, как только появится сигнал. Договорившись так, мы вернулись к своим друзьям и как можно бодрее продолжили путь, делая вид, что ничего особенного не случилось. Однако когда Аркадий во второй раз приметил, что Иван потряхивает компас, то вдруг заорал и бросился в глубь леса. Мы прождали Аркадия без малого часа три. И когда Иван решил идти дальше, несмотря на просьбы Анисьи подождать ещё немного, Аркадий выбежал к нам. Леший знает, как он нашёл нас, – вероятно, снова залазил на деревья. Наш многоумный друг кричал, что пристрелил динозавра, но нигде не может найти его тушу. Переглянувшись с Иваном, мы пообещали Аркадию, что если он смог подстрелить одного, то обязательно пристрелит и другого, и двинулись вместе в путь. Вечером в понедельник Иван объяснял Анисье, как ориентироваться по солнцу, на случай, если с нами что-либо произойдёт, и что она должна идти на юго-восток, независимо от того, что будет кричать Аркадий, и чтобы она немедленно позвонила, как только появится связь. Мне казалось, он повторял ей одно и то же по нескольку раз.

Иван разбудил меня, как только начало светать, и сказал, что пора собираться в дорогу. Вдвоём мы тронулись, даже не позавтракав. До полудня шли молча. Я не спрашивал Ивана, почему он принял такое решение. За шесть часов пути Иван только однажды сухо сказал, что оставил половину воды Анисье. И мы шли дальше. Но чем дольше мы шли, тем больше я удивлялся тому, что за всю дорогу не встретили ни одного динозавра, которыми, как нас стращали с детства, должен кишеть весь лес, и почему, пройдя гораздо больше, чем тридцать километров, мы так и не пришли к Псковско-Смоленской стене. Утром лес окружал нас птичьей трелью. А после обеда случилось то, чего мы больше всего опасались: небо затянуло и, более того, заморосил дождь. Но набежавшие тучи не грозились зависнуть надолго. Мы опустились под ширококронную сосну и покорно стали ждать, когда на небе появится просвет. Тогда – да, пожалуй, именно тогда – я почувствовал себя виноватым. Мой друг всегда был немногословен, но сейчас это стало невыносимым, и я в душе пожелал себе быть проклятым, если моя выходка, к тому же не принёсшая мне никакой радости, обернётся ссорой с другом. Словно читая мои мысли, Иван вздохнул и тихо обозвал меня отягощённым похотью. Я не знал, то ли обидеться на моего друга и обозвать его тоже как-нибудь в ответ, то ли с ним согласиться.

Мои недолгие размышления прервали голоса людей. Позабыв про дождь, мы ринулись на звуки пуще нашего многоумного друга, всё-таки оставшегося живым, как потом выяснилось. Иван вдруг резко остановил меня, и мы уже спокойно вышли к людям. И тут, на наше удивление, мы увидели в лесу дорогу – чего никак не ожидали. По ней, волоча тележку, шли двое пожилых людей – седой мужчина и невысокая женщина с убранными под косынку волосами. Мы неспешно пошли за ними, стараясь остаться незамеченными. Чем дальше мы шли, тем реже становился лес, тем чаще нам попадались навстречу люди, а вдоль дороги – дома. Вскоре и вовсе стало ясно, что мы пришли не в какой-нибудь захолустный посёлок, а в современный город с высотными зданиями, чему мы с Иваном были несказанно рады. Между собой мы порешили, что этот город, видимо, один из кольца Псковско-Смоленских, а то, что мы этого кольца-стены не заметили, списали на собственную усталость и невнимательность. Первым делом мы собрались плотно пообедать в кафе и уж потом думать о возвращении в родные стены. Но как только стали появляться вывески и реклама на улицах, мы заметили, что все они на финском языке. Нас это поразило, но не расстроило, ибо финский учили со второго класса, как-нибудь и я его подучивал. Однако поняли, что если оказались в другой стране, то остались без денег, а значит, и без обеда, и огорчило нас именно это. И я, и мой желудок дольше голодать отказывались. Тогда я решил взять дело в свои руки, а именно – познакомиться с какой-нибудь привлекательной девушкой, однако для начала эти самые руки нужно было помыть, да и лицо тоже. Говоря честно, подобное с девушками проделывал я уже не раз, когда денег на столовую между лекциями не оставалось, поскольку они были потрачены ещё накануне вечером. Иван не одобрил мою затею, но, вероятно, он также ничего лучше придумать не мог.

Проснувшись утром на следующий день в мягкой постели, я некоторое время не хотел раскрывать глаза и говорил себе, что всё-всё было только привидевшимся сном. Но резкий и непривычный аромат с кухни перебил мои мечтания и заставил открыть глаза. Хотел было я тут же подняться с кровати, но увидел, что напротив меня сидит грузный мужчина и с укором меня разглядывает. Раннее утро не лучшее время, чтобы объясняться на иностранном языке, поэтому я только и смог, что пожелать ему доброго утра. Побагровев, мужчина, имени которого я так и не узнал, – но то, вероятно, был отец девушки, с которой я вчера отужинал, – медленно встал и удалился из комнаты. Не долго думая, я надел на себя всё то, что полагается надеть, и, вспоминая, где же мы расстались с Иваном, поспешил выйти, но тотчас встретился с ещё одним грузным мужчиной, выходившим из соседней комнаты. Поняв по его неприветливому лицу, что беда моя близко, я что есть духу выбежал из квартиры и направился на встречу с Иваном, по дороге вспоминая вчерашний вечер. В то время, когда я искал уже не только ужина, но и завтрака, Иван, в большей степени способный к иностранным языкам, разговорился с молодым человеком по имени Вилхо, у которого он и собирался переночевать и куда я направился в надежде позавтракать. Вилхо было двадцать один год, на вид он был крепким парнем с суровым лицом, хотя и усыпанным веснушками, а его мелкие чёрные глазки смотрели в упор на собеседника. Вилхо жил один в небольшом домике, учился в аспирантуре на факультете геологии, в том же университете и преподавал.

Когда я подъехал на такси по адресу, записанному вчера на клочке бумажки, Иван курил на крохотной веранде. Он встретил меня, дружески улыбаясь, полюбившимися ему словами: «…Тот плохо кончит, жертва баб». На мой немой вопрос он ответил, что на мне чужая одежда. Спохватившись, я было собрался рассказать ему о том, что чуть не произошло утром, но тут на крыльцо вышел здоровяк Вилхо, и мы пожали друг другу руки. Пока мы завтракали – Вилхо угостил нас крепким кофе с бутербродами и омлетом с ветчиной, – Иван рассказал мне о том, что узнал вчера от нового знакомого. Слова Ивана поразили меня настолько, что я даже не поверил им сразу. Прежде всего, Иван сказал, что нет никакого Псковско-Смоленского кольца, не было, как оказалось, вообще никакого другого кольца-стены, кроме Московско-Петербургской. И не было никаких динозавров, бедняги вымерли ещё многие миллионы лет назад. Уже после этого стоило бы помолчать, чтобы опомниться, но Иван продолжал пересказывать вчерашнюю беседу с Вилхо, а позже и сам парень поведал много интересного. С его слов, лет двести назад Россия после проигранной войны потеряла многие свои земли, огородилась каменным кольцом и поныне выплачивает дань своим соседям – Финляндии, покорившей земли с севера и запада, Турции и Византии, что находились с юга и востока, – и постоянно продлевает договор о перемирии и ненападении. Соседи же наши потому так просто соглашаются на подобную сделку, что не считают нынешнюю Россию угрозой для себя или же земли северные её плодородными. Мы рассказали Вилхо, как нам читали по истории, что русские области многочисленны и огорожены, потому что леса между ними чудовищно опасны. А Вилхо спросил нас, бывали ли мы когда-нибудь в других областях России, на что мы ответили отрицательно. Путешествия считались у нас уделом лентяев, тогда как добропорядочные граждане должны быть заняты полезными делами, Тут у нас с Вилхо возникли разногласия, так как, первее всего, развивали у нас в стране именно военное дело и не только для обороны, но и для завоевания новых территорий, – о чём, оказывается, наши соседи не предполагали. Пока Иван рассуждал, после какой проигранной войны мы начали выплачивать дань и зачем было выдумывать покойных динозавров и стращать ими людей, мне подумалось, что нет ничего дурного в том, что я никогда не мог запомнить вымышленных дат. Моему воображению представилось тогда, как беспечно и прекрасно могут жить люди по всему миру, не зная каменных стен, задевающих небо. А ведь нас учили, что подобные нашим областям есть не только в России, но и на всех европейских землях. И мне немедленно захотелось увидеть какой-нибудь другой город или же страну… Но Иван посоветовал не торопиться, ведь у нас с собой нет никаких документов и, тем более, виз. Тем не менее, имея характер скептический, Иван согласился с моей идеей, потому что не хотел верить всему на слово. Вилхо же нас обрадовал – для путешествий внутри страны не требовалось никаких документов, особенно, если мы притворимся финнами. Тогда Иван спросил Вилхо, как же мы с ним расплатимся за все поездки. И наш знакомый ответил, что ему гораздо интереснее то, что мы ему рассказали, к тому же не так дороги билеты на поезда и самолёты, как предполагал Иван. Порешив так, мы в тот день собирались с Иваном гулять по незнакомому городу, а как только Вилхо взял бы отпуск на несколько дней, уехать в другой город. Наша беседа затянулась, и Вилхо поспешил в университет, оставив нам немного денег. Весь день мы ходили по городу, ища различия с нашими, но внешних почти не находилось: город отличался от родного не больше, чем отличались города между собой в нашей области. Высотные здания, кафе, музыка из окон, реклама и афиши – все они были знакомы. Лишь зайдя после обеда в интернет-салон, мы узнали, что Сеть не только представляет собой локальный справочник с адресами, телефонами и аккаунтами друзей, но имеет выход на гораздо большее количество сайтов и ресурсов, чем мы могли себе вообразить. Там же мы узнали, что почти по всему миру ведётся летосчисление от Рождества Христова, – нас же учили, что христианство есть местная религия на Ближнем Востоке, и год нынче шёл две тысячи двенадцатый, а не семь тысяч пятьсот двадцать первый от сотворения мира. Там же, в Сети, мы с Иваном отыскали и карту мира, значительно отличавшуюся от привычной нам. На найденной карте Россия представляла собой лишь зелёный островок между прочими европейскими и восточными государствами, а за Уральскими горами простирался великий Китай. От таких открытий много печальных дум пришло в голову и сжалось сердце от обиды за некогда Великую Родину.

Следующие четыре дня мы перелетали из города в город, ходили по улицам когда-то бывших русских городов, где теперь встречали, хотя и немногих, совсем чернолицых людей и косоглазых китайцев. Но ни разу из самолёта не видели мы огороженных в кольцо земель. Мы видели небо, бескрайнее свободное небо, как только редела вата облаков. Я ощутил тогда в себе силы необъятные, и мне захотелось пройти по всем дорогам земного шара, повстречать самых мудрых людей и, говоря откровенно, увидеть всех прекраснейших девушек на свете. Однако же Иван каждый раз из подобных мечтаний резко возвращал меня на землю. Не отступил он и теперь, сказав, что пора возвращаться домой, где он ещё не передумал окончить университет, а за меня уже давно волновалась мать. Я не стал возражать, потому как тогда идея остаться выглядела неразумной. Мы попрощались с Вилхо, обменявшись адресами, почтовыми и электронными, и двинулись в обратный путь. С новым компасом, который успел купить Иван. Выйдя на рассвете, до темноты мы дошли к стене, к тому же месту, откуда и вышли, и где, на наше счастье, стоял знакомый постовой – друг Анисьи. С великой радостью он обнял нас и сказал, что не надеялся на наше возвращение. Тогда же мы узнали, что Анисья и Аркадий благополучно вернулись в родные стены ещё в прошлый вторник вечером.

Во вторник же, выспавшись, мы пришли в университет. Нас тепло встретили, и даже Анисья, а всё ещё ликующий Аркадий взахлёб рассказывал о том, как подстрелил динозавра, но сил у него не хватило, чтобы дотащить могучую тушу. Анисья лишь робко вторила другу. Сразу после занятий нас вызвали и привезли на расспрос, – что, вероятно, случилось ранее и с Анисьей, и с Аркадием. Тогда ни у меня, ни у Ивана не было задумки уехать в чужую сторону, поэтому, только переглянувшись, мы решили всё отрицать. Мужчина в деловом костюме, с седыми усами и в очках на носу чинно вышагивал по кабинету, обставленному дубовой мебелью, и спрашивал нас, где мы были и что видели, кроме сосен, берёз и болот. Удовлетворившись нашими ответами, он отпустил нас домой и строго наказал более никогда не пытаться охотиться на динозавров. Мы пообещали, сказав, что и сами порядком напугались за время путешествия.

Я же через пару дней во всём признался матери. Я рассказал ей, где мы были на самом деле, что видели, чего не встретили, – о нашем путешествии. Также поделился с ней желанием немедленно уехать из кольца, лучше вместе с ней. В том, что уедет Иван, я не был уверен, хотя надеялся его уговорить. Я объяснил матери, что был ещё раз у известного седоусого мужчины и во всём признался ему, и он ответил, что непременно отпустит меня с одним условием – чтобы я никогда не возвращался. Я говорил ей о переезде, потому как оставаться и смотреть в окольцованное небо я уже не мог. Тогда мать сказала мне то, что я менее всего хотел услышать: она обо всём знала от Ивана. Помолчав с минуту, я ровно спросил её, поедет ли она со мной, с Иваном, или же останется здесь. Моя мать, говоря честно, одна из красивейших женщин, высокая, с длинными русыми волосами, – взяла меня за руку и сказала, что, пока Иван не закончит учиться, они будут жить здесь, и мне советовала взяться за ум. Я вышел на балкон, мне стало не только тесно в каменном лживом кольце, но и душно в собственной квартире. Тогда, наверное, впервые в жизни я принял хоть и поспешное, но серьёзное решение. Затем я поднял глаза к обвенчанному с несвободой небу и пожелал, чтобы немедленно оно затянулось тучами и пролился дождь.

Кто я есть в этом мире? Юноша девятнадцати лет, названный ещё до рассвета Фёдором. Я сын мужчины, который пятнадцать лет назад ушёл на охоту за кольцо и не вернулся. Я остался один среди бесконечных ветвлений, ложных или нет, истории и параллельно существующих вселенных. Может быть, в одной из них я родился засветло в семье, живущей под нескованным небосводом, и, повзрослев, ходил охотиться на глухарей вместе с отцом. Но я родился под иным небом, где у меня был лучший друг и непредавшая мать, небом фальшивым и горделивым, стиснутым в каменное кольцо.

Пой песню, Анна! Спой ещё! И ещё раз! Пой, пока играет музыка! Пока я не ушёл в далёкую сторону…

А ты останешься здесь, под иным небом.

Часть вторая

Небо бездонное, полное звёздами, небо тысячи глаз, смотрящих на людей, что знаешь ты о судьбе путников, идущих в ночи, и что расскажешь ты им? Расскажешь ли ты нам о том, кто они и куда ведёт их стезя? Как много дорог под тобою встречаются, как много расходятся, утопая во тьме. И путник, взирая на луну многодетную, ищет приюта в тусклом её свете. Но, улыбнувшись мыслям своим вольным, противным ясному дню, он идёт дальше, забыв про усталость.

В то время как звёзды катились к закату, Федора, осыпая проклятьями свою неистребимую охоту к приключениям, тащила по пыльной дороге меч. То было оружие настоящих воинов, которые никогда не взяли бы в руки автомат или пулемёт, чтобы не посчитали их малосильными. Порой и Федора хотела быть крепким юношей, но уготовано ей судьбою иметь обличье женское, на что ни раз сетовала в душе Федора, кляня тот поздний час, в который родилась, когда солнце уже покинуло небосклон. Много бед имела мать с Федорой, потому как характер дочери не был пригоден для уготованных ей девичьих радостей: всегда стремилась Федора туда, где происходили драки, или, пуще того, ввязывалась в них сама. Но как пришла весна к Федоре, углядела мать ещё большую беду, и немедленно выдали родители дочь замуж. Но брак, как и рождение сына, не усмирили девятнадцатилетнюю девушку.

На рассвете вернулась Федора домой на машине подруги Яны и тихо, насколько то было возможно, затащила в дом меч. Но не удалось ей беззвучно пройти в дом: муж Федоры имел тот мерзкий нюх, которым обычно хвастаются стареющие женщины, и просыпался спозаранку каждый раз, когда его жена не ночевала дома. На то, конечно, у неё было много причин – и бои без правил поздним вечером, и ночные автогонки, – но ни в одну из них Степан, муж Федоры, не верил, предполагая иную и единственную причину, и потому грозился запереть жену в доме или вовсе хватить её топором. Однако его угрозы каждый раз растворялись в воздухе, ибо не имел муж в глазах Федоры никакого веса. Уже на пороге супруги обменялись укоризненными взглядами. Федора, пройдя в гостиную, удобно устроилась в кресле. И Степан ясно высказался о том, что меч в руках женщины – это уже слишком. Как всегда, Федора лишь молча мерила взглядом мужа, выслушивая ещё и его домыслы о её отношениях с кузнецом. Громко хмыкнув и побожившись Юпитером, что ежели муж ещё раз скажет подобное, то следующий их сын – она поклялась – будет похож на Громовержца, и прошла к себе в комнату, попросив мужа приготовить завтрак ребёнку.

Проснувшись после полудня, Федора плотно отобедала и, взяв с собой меч и рабыню-китаянку, – вторую же оставила с годовалым сыном, – зашла к Яне, жившей двумя этажами ниже. Три недели назад с войны, принёсшей новые победы Великой Руси, вернулись воины, и самым славным среди них был Онисий, которого приветствовал родной город. И Федоре тотчас захотелось с ними встретиться, услышать их бравые истории и помечтать о том, чтобы и самой когда-нибудь поучаствовать в победоносных походах. Больше двух недель болеющий ребёнок не отпускал её. Но нынче направилась Федора со своей подругой к Онисию, адрес которого накануне разузнала Яна. Федора решила предложить Онисию и его верным друзьям отправиться в Западную Сибирь к храму Минервы, куда уже более ста лет не ступала нога путешественника. Яна отговаривала подругу от затеи, напоминая о том, что никто ещё из путешествия в храм Мудрости не вернулся. Федора же считала подобные рассуждения лишь отговоркой подруги, которой просто-напросто не хотелось покидать своего, как ей верилось, любимого мужа и детей и променять уют современной квартиры на походные условия. Не советовала Яна и теперь Федоре ходить в дом Онисия без мужа. Не из любовных чувств к Степану, а больше из-за нежелания слышать пересуды за спиной, Федора отправила к Онисию рабыню, договориться о встрече в летнем кафе неподалёку. Онисию было двадцать лет, и имел он те черты лица – орлиный нос, твёрдый подбородок, тёмно-синие глаза – и такую стать, которые привлекали всегда Федору в мужчинах и которые до замужества, минуя долгие раздумья, вели к зелёной любви. Бледный же и учёный Степан не мог изменить нрава Федоры, разве только бремя и пеленания младенца на время отвлекли её от прежних развлечений и радостей. Как только Федора вновь ощутила свободу и небольшие крылья у себя за спиной, она тотчас же отправилась к кузнецу в деревню за городом, чтобы мастер выковал ей настоящий меч, и подоспел он как раз к возвращению героев. Тогда же и появилась затея у Федоры поехать в Сибирь. За день до того Федора обратилась к жрецам – получить благословение на поездку. Для себя она давно решила, что отправится в путь в любом случае – с воинами, с Яной либо одна. Однако, не получив даже одобрения, Федора не оставила свою затею, и тем более интересней ей стало, что же она найдёт в храме Мудрости. Жрецы предупредили Федору, что прежде чем узнать самую мудрость, ей предстоит встретиться с чудовищем, вселяющим страха больше, чем сама смерть. Но кто в век атомной физики и информационных технологий верит в чудовищ, и когда это Федора верила тому, что прорицали жрецы.

Заметила Федора, что Онисий слушал её, хотя и был ровесником, с отеческой улыбкой, и тем более она удивилась, когда он согласился отправиться в путешествие. Раньше сентября ему не удавалось решить свои дела, а покамест он посоветовал Федоре тренироваться с мечом. Условившись собраться на площади Меркурия в первую субботу сентября, все трое разошлись.

Хмурым сентябрьским днём молодые люди вылетели из родного Владимира в город Новосибирск. Они предполагали продолжить путь по области и отыскать храм, некогда построенный великими воинами Римской империи, покорявшими дикую Сибирь. Прославленный и знаменитый ныне в обеих империях, он был возведён людьми, что находились далеко от своей родины, хотя и приумножали её земли. На восточном пути воины возвели храм Минерве, но как возвращались они на запад, заселили в него чудище, чтобы не каждый, даже отважившийся пройти так далеко, смог обрести истинную мудрость. Не однажды путешественники искали правду вдали от дома, но никто из них не воротился. В поисках правды летели туда теперь и две девушки и четверо молодых людей. Онисий и Федора молчали о том, что желали отыскать. Ответом на вопросы для всех остальных, как следовало из разговоров, были лишь каменные стены храма. Осенний аквилон подогнал дождь, и потому половину пути Федора не выглядывала из иллюминатора самолёта, увлёкшись книгой о любимой астрономии. Так она старалась заглушить свои тревоги – ведь летела первый раз в жизни, а тут ещё, возможно, она вновь была обременена, это неимоверно раздражало её, и ещё больше – что причиной этого бремени был муж, а не славный воин Онисий. Город Владимир провожал путников моросью, а Новосибирск встретил ласковым солнцем. Молодые люди решили пройтись по старым улицам города, посмотреть на древние и новые храмы и только утром отправиться дальше. Почти всё следующее, затянувшееся в поезде утро Яна говорила Федоре, что затея её дурна, что уже и её, Яну, муж подозревал в делах бесстыдных и развратных, и потому вышла у них большая ссора, и что Федоре следовало бы поехать со Степаном. Федора же ей ответила, что никогда она ещё не спрашивала у своего мужа, что и как ей делать, с кем и куда ехать, а ежели ему что не нравится, пусть попробует ей это запретить, и уж тогда – клялась Федора Громовержцем – отец её, жрец храма Юпитера, нашлёт на Степана великие несчастия. Однако Степан полагал, что все они на него уже снизошли. Никогда не могла понять Яна, как отец Федоры, должный все её выходки запретить, поддерживал дочь в любом начинании: и сейчас, когда она уехала в самый центр Руси, и даже тогда, когда Федора, только освободившись от бремени, настояла на том, чтобы пойти учиться в Академию. Неслыханная дерзость для девушки – высшее образование. На то отец Федоры отвечал Яне, что всегда мечтал он о сыне, – разве в том вина Федоры? – мечтал ходить с ним на охоту и стрелять глухарей и куропаток, но, видно, прогневал он под небом в этой Вселенной богов, за что и был наказан ими. Сама же Яна, как ей представлялось, жила правильно: в школе училась примерно, вышла замуж, как и Федора, по шестнадцати лет, родила одним разом двух славных сыновей, и никогда в ней не сомневались ни муж, ни отец с матерью. И теперь она поклялась мужу, что эта поездка с Федорой – последнее их с подругой приключение, в чём ныне и призналась Федоре. Тогда же Федора сказала, что считает себя тяжёлой, потому в ближайшую пару лет она и сама затевать ничего не собирается. Тому обрадовалась Яна, но грустно стало Федоре от её радости.

Как солнце только начало клониться к западу, путники прибыли в посёлок Пригорный, отобедали там и сразу же, поскольку старинных каменных изваяний в посёлке не было, тронулись в путь. Дорога шла точно на север через сосновый лес, идти предстояло дня четыре, не меньше. На выходе из посёлка встретилась путникам седая старуха в тёмно-зелёной кофте, надетой поверх чёрного платья. Она лишь перекрестилась, поравнявшись с ними, и, поправив шерстяной платок, поторопилась дальше. Удивились путешественники тому, что затесалось в самом центре Руси поселение, перенявшее когда-то христианскую веру с Ближнего Востока, – ведь выжгла давно её Римская империя на своих землях, так и оставив верование там, где оно и родилось. Путешественники шли дальше и, когда солнце покинуло небо, развели костёр. Онисий отвечал на вопросы Федоры, рассказывал о долгих походах в центр Африки, о том, что немало друзей его осталось лежать под лучами жаркого солнца песчаной страны. Он рассказывал о тех великих чудесах, которым тысячи лет, и даже о том, что однажды видел и крокодила, и жирафа, – не в зоопарке, как прежде, – а там, где положено им родиться и жить, и что мечтал он теперь вернуться туда и охотиться днём, а вечером наблюдать многоотличные от наших закаты. Он говорил так, и восхищённо смотрела в его тёмно-синие глаза Федора; и заснула уставшая Яна, и захрапели бравые друзья, и после того уснули и зелёные любовники. Пришёл новый день, и, позавтракав, пошли путники дальше. Открывался им лес исхоженными тропками, и ничего не боялись они; и так, в окружении весёлых утренних птиц, дошли путники до реки. Но не было моста. И повалили тогда дерево юноши, и помогли перейти по нему девушкам. Дальше же шли по дикому лесу, то и дело размахивая перед собой топорами, как если бы оказались в джунглях реки Амазонки. Больше прежнего устав, раньше устроили привал. Весь вечер кляла Яна Федору и умоляла повернуть обратно, но Федора была непреклонна: конечно, прежде много раз она бросала дело на середине, но на то у неё были свои причины. Немного думала Федора о подруге, но больше было других мыслей. Она и сама рада была нынче развернуться, лес уже не казался таким приветливым, каким был до реки, и нагонял страхов, заставляя вспомнить истории, которыми пугали с детства. Но перевешивали думы о том, что, вернувшись, она совсем растяжелеет, – мнилось, будто лес мог избавить её от этого бремени, – что услышит она о себе много сплетен из-за того, что пошла в долгий путь без мужа, а с воином молодым и красивым, и ещё немало услышит от Степана и от матери. Онисий же признался, что, отдохнув, хотел вернуться в строй, и потому уныло было Федоре. Тот, кто родился воином, быть счастлив мог только на поле боя. Думала она уйти от мужа и жить в бесчисленных ожиданиях Онисия с войны, но и эта мысль наводила тоску, потому как не ждать его она хотела, а быть рядом. Потом она думала сама поехать в Африку, но тогда уж точно отец её топора хватится, но уже не угроз ради. Так мысли на ночь шли, и были все они печальны.

К обеду следующего дня путешественники вышли сквозь редеющий лес к заброшенной деревне. Яна хмуро оглядывалась вокруг и старалась не смотреть в окна. Онисий и его друзья были посмелее и заходили в дома – вдруг есть кто живой. Но никого не нашли. Федора не из страха, а больше из лени заглядывала в дома только через окна. Яна сказала, что догадывается, почему никто ещё назад не вернулся – небось, поумирали от страха. Федора громко хмыкнула, но один из друзей Онисия с Яной согласился. И тут заметила Федора, что и Онисий побледнел и, видно, считал так же, как и её подруга, но не хватало ему смелости в том признаться. Тотчас же Яна прижалась к Федоре и решительно сказала, что в деревне кто-то наверняка есть. Закивали и друзья Онисия. Но то было всего лишь немое молчание, какое опускается днём на деревню и лес после того, как утренние шорохи умолкнут. Не долго думая, Федора предложила идти дальше, ежели никто оставаться в деревне не желает. И путники тронулись. Теперь по редкому лесу они шли свободно и быстро, но иногда Яна, да и Онисий, затаив дыхание, оборачивались, всё мнилось им, будто кто-то идёт вслед за ними. Федора притомилась настолько, что страх, спотыкаясь об усталость, не мог до неё добраться, а потому предавалась фантазиям. Прежде всего она думала, как бы дозвониться до отца, чтобы не идти весь путь обратно, но понятно было, что связи в таких глухих местах нет, – и как хорошо будет, если бы прилетел за ними вертолёт. Ко всему, тёрли о плечи лямки рюкзака. Когда Яна собирала для них двоих снаряжение, руководствуясь журналом для путешественников, Федора подумала, что так много якобы необходимых вещей берут с собой, ежели готовятся к походу от Владимира до Пензы. Так думая, шла она, напевая себе под нос популярную песенку.

Утром, когда Федора ещё не вышла из палатки, а Яна, только проснувшись, одевалась, послышался громкий крик, а затем незнакомое рычание. Не долго думая, Федора собрала длинные чёрные волосы в хвост и, взяв в руки меч, выбралась из палатки. За ней и Яна, схватив ружьё. И они увидели то, чего Федора поначалу даже не поняла. По полянке полз на коленях Онисий и громко кричал. Три же друга его держали в руках автоматы, – о, Марс, воины ухватились не за мечи, а за автоматы! – и смотрели куда-то в лес. Но тут головоломка сложилась – из леса, порыкивая, вышел медведь. Федора, крепче взяв меч, собралась уже броситься зверю навстречу и зарубить его, но выстрел Яны опередил её. Подбитый медведь было ринулся на юношей – и немедленно получил от них пули. Животное рухнуло на угли вчерашнего костра. Стараясь даже не дышать, путники прислушивались к лесу, не выйдет ли ещё один медведь, затем – к туше, вокруг которой появилась тёмно-красная лужица, затем снова – к лесу. Заслышав шорохи, подняли ружья все, у кого они были, и через пару минут на поляне валялась ещё одна туша. Яна присела на землю, стараясь сдержать дрожь, юноши же опустили ружья и одновременно тяжело выдохнули. Федора тем временем подошла к Онисию, помогла ему дойти до палатки. Он же вытер раскрасневшееся лицо холодными руками и заполз на дрожащих коленях в свою палатку.

Вскоре путники тронулись дальше. Полдня шли они молча, вздрагивая от каждого шуршания или треска сучков. К обеду страх отпустил их, и путники мирно поели. Спросила Федора у Онисия, как получилось, что взяли они с собой не мечи, а автоматы. Онисий не отвечал, а только стыдливо отворачивался, прикусывая губу. Спросила Федора, неужто и в Африке, и в других боях, берут с собой автоматы, на что он уже с укоризной отрицательно ответил. Он попросил Федору никогда не напоминать о произошедшем с утра, она пообещала. Но тоскливо стало на сердце у Федоры. Храбрый облик Онисия поблёк. Как могли такие воины дойти до половины Африки, как могли завоевать и поработить Китай полтысячи лет назад? И подумала она, что всё то были простые мужчины со своими страхами и причудами, не как боги Олимпийские, а как её отец, дед, Степан или кузнец. Такие они, но с помощью богов, наверняка, создали две могучие империи, Римскую и Русскую, недаром обе процветают, в мирном союзе покоряя весь свет. Почему по здешним тропинкам сто лет не хаживал ни один путник? Да потому, что великие державы порабощали Ближний Восток и Африку. Велись и другие войны, и потому мужчинам не хватало ни дней, ни ночей на свои семьи, что и говорить было о путешествиях к храму Минервы. В планы же империй входила и колонизация англоязычной Северной Америки и вовсе дикой – Южной, а прежде хотели они и отправить людей в космос. Везде на Земле проникла их мощь и сила. Но тем унылее были думы Федоры: если в таких державах могучих жили простые мужи, то где же искать того храброго и сердцем отважного, с которым могла бы жить она долгие годы, не кляня судьбу, посылающую ей детей, и к которому ей захотелось бы уйти от мужа. К Онисию уже не желала она переезжать, а к кузнецу никогда и не собиралась. Такие мысли печалили её, пока путники не сделали привал. За вечерним костром, водя фонариком по карте, заключили путешественники, что идти до храма оставалось километров восемь, и потому решили для завтрашних подвигов набраться сил и как следует выспаться.

Полночи дремала Федора, но ранним утром сон совсем покинул её. Как только звёзды стали меркнуть, Федора, собрав густые волосы в хвост, взяла с собою меч и двинулась в путь одна. Она шла ровно на север, где, думала она, ночи длиннее других. Шла и смотрела на гаснущие звёзды на востоке, а позже – как осыпались они на зеленеющем небе запада. Федора не страшилась чудища и не боялась погибнуть от когтей или зубов его острых, ибо милее ей были они, чем колкие слова мужа, матери и соседей, предательство подруги, клявшейся более не сопровождать её в подобных авантюрах, милее, чем бремя ненужным ребёнком или испуганное лицо доблестного воина. Быть может, в другом мире, в одной из параллельных вселенных, она встретила юношу с голубыми глазами и храбрым сердцем, и не зависели они от воли родителей, и путешествовали по всей земле и по всей вселенной, радуясь каждому дню и каждой ночи. Но в этой вселенной всё когда-то пошло не так – быть может, о том сказано ещё в древних летописях. А может быть, Федора просто родилась не в том мире.

На холме завиднелся храм. Федора крепче ухватила рукоять меча и пошла уверенным шагом. Поднявшись к храму, Федора прислушалась, не храпит ли чудище, не выйдет ли из леса медведь. Но всё было тихо. Она огляделась: заря уже опалила горизонт, вокруг же храма вниз от холма простирались долины, и чуть поодаль была широкая река. Тогда толкнула Федора медную дверь мечом, и в храм пролился утренний свет. Внутри храма было пусто, лишь посреди стояла статуя Минервы со свёртком в вытянутой руке. Федора вошла, прислушалась ещё раз и, не услыхав ни звука, поставила меч к постаменту, взяла осторожно свёрток, боясь, что он рассыплется, аккуратно развернула его. «Ступай обратно», – гласила надпись. Федора присела на постамент, вздохнула, и тут взору её предстал ровный ряд мечей с одной стороны от порога, и кучка костей, черепов и кинжалов – с другой. Федора упрямо разглядывала черепа. Слёзы покатились по её щекам. Она опустилась на пол, села рядом с костями и, беря в руки, разглядывала их, как если бы они были изрисованы причудливыми узорами. Она перебирала кости и черепа один за другим, и стекали со щёк слёзы на них. Глубоко вздохнула Федора, опустила голову, подняла с пола и крепко сжала она дрожавшей рукой кинжал неизвестного путника. Поднялась Федора, когда янтарный свет залил храм, и лениво передвинула свой меч к остальным. Слёзы немою рекою текли по щекам оттого, что прижала к груди Федора кинжал, тогда подошла она к открытой двери храма и решила проститься с небом. Глядела Федора в голубеющее небо, думала тяжёлые думы. Неужто на всё воля неба, неужели над ним ничего нету? Вспомнила – есть. Космос над ним. И печаль отступила: решила Федора просить отца, чтоб разрешил лететь в космос. Или испросить-таки дозволения у него вступить в строй, на равных с юношами, и отправиться покорять Америки. Обессилев, присела Федора и слушала только сердце своё. Отдохнув же, вернула кинжал она груде сиротливых костей, и скомкала свёрток липкой ладонью, сунула его в карман походных брюк для того, чтобы больше никто не вздумал колоть себя кинжалом, и вышла из храма. Спустилась она к реке умыться и погодя поняла, что хотя и запоздалый, но пришёл день узнать, что нисколько она не потяжелела. Нынче же и подоспели её друзья. Она смотрела, как вошли они в храм и как обошли его со всех сторон. Ничего не найдя, спросили Федору, видела ли она кого. Она отрицательно мотнула головой, а после предложила похоронить бедолаг, рассыпавшихся в углу храма. Пока юноши перетаскивали кости и присыпали их землёй, Яна стояла в храме и, обратившись к Минерве, благодарила её за то, что хранила их всю дорогу, и просила богиню охранять их и на обратном пути. Федора же, опустившись на зелёную, ещё летнюю траву, слушала пение ранних птиц и шум быстрых, холодных вод реки. И вдруг послышался гул вертолёта.

Кто она в мире вездесущего солнечного света и великих империй? Девятнадцатилетняя девушка, родившаяся в 2748 году от основания Рима в семье жреца и служителя храма Юпитера. Она, будучи шести лет от роду, застала отца с юной весталкой, о чём никогда и никому не рассказывала. Но в сердцах грозилась поведать об увиденном самому Великому понтифику каждый раз, как только отец собирался Федоре что-либо запретить.

О, новый день, предатель и обманщик. Твой солнечный свет, двойственный по своей природе, двуличен и в делах своих: он открывает взору земные просторы и дали, и манит, обещая многое, но он же и порабощает путников тяготами и заботами. Голубизна дневного неба обманчива, и только ночь дарит нам подлинный цвет космоса, обнимающего землю.

Эпилог

Федя стоял у окна, обнимая Анюту. Её волосы, окрашенные в синий цвет, пахли каштаном и розами, и он целовал их, самые красивые волосы в мире. Он любил её светлую тонкую кожу, алые губы и бездонно-синие глаза. Влюблённые смотрели в иллюминатор и наблюдали, как луна поднимается над родной планетой. Отсюда, из космического корабля, Земля ещё величественней и прекрасней. И думал Федя, что ни одна из параллельно существующих, как доказывал учитель физики, вселенных, не нужна ему сейчас. Вдруг в них, много или мало отличных от нашей, они с Анютой не встретятся или никогда не найдут друг друга?

Федя целовал за ушко, проколотое из подростковой вредности тремя серёжками, самую смелую девочку, не побоявшуюся сбежать из дома и полететь с ним тайком от всех на корабле в космос. Такой подарок сделал Федя девушке на шестнадцатилетие перед началом учебного года, а раньше она ему подарила щенка, которого они единодушно назвали Джоном. Теперь, когда полёт затянулся и вернуться получится только к Рождеству, они оба успели соскучиться и по родителям, и по земным просторам, российским дорогам, по отчему дому, по наверняка уже подросшему Джону, по школьным друзьям, которым изо дня в день присылали новые виды планет, далёких звёзд, комет и других космических путников и странников.

Андрей Дашков

Мифотворец

Я, конечно, и раньше знал, что Леонардо – большой чудак, но, оказавшись перед его экраном, спросил себя, не слишком ли долго старик играет в свои игры, чтобы сохранить здравый рассудок. Пусть ты законченный инди и не испытываешь естественной тяги к слиянию, пусть ты предпочитаешь чаще быть мясом со всеми вытекающими последствиями и тебя практически невозможно застать в незапятнанной чистоте вибро – но зачем превращать свой энергетический экран в глухую серую стену с единственной красной дверью, к которой ведёт дорога, вымощенная жёлтым кирпичом? Анекдот, да и только. Правда, смеяться мне не хотелось. Леонардо был известен не только своим пристрастием к доброй старой материи и ретропостановкам. Некоторые его «забавы» на поверку оказывались не столь уж безобидными.

На выходе из вибро я обнаружил, что воплотился в высокого и массивного тридцатипятилетнего мужика с квадратной челюстью, стрижкой «полубокс», перебитым носом и вдобавок с кулаками (да и рефлексами), готовыми к грязной работе. Тёмный костюм был словно позаимствован из гардероба владельца похоронного бюро, хотя сидел отлично. Честно говоря, будь моя воля, я выбрал бы для себя что-нибудь более утончённое, но я стараюсь свято соблюдать элементарное правило «не лезь за чужой экран со своим мясом», как, впрочем, и другие общепринятые нормы вежливости. Если Лео хочется видеть меня таким – его право; в конце концов, он у себя дома. Предвкушая будущую месть, я пару секунд обдумывал, в кого воплощу старика, когда он пожалует ко мне в гости. Пару секунд, не более. Потом понял, что вряд ли когда-нибудь дождусь этого. Лео редко вылезает из своего угла.

Стена тянулась вверх и в стороны сколько хватало глаз, а глаза мне достались зоркие. Только дверь нарушала серое однообразие. На ней висел молоток (Леонардо, пощади!), которым я и воспользовался, обрушив его на бронзовый диск, заделанный в дверь на уровне моего плеча.

Достаточно долго ничего не происходило, и я лишний раз отметил про себя, как много времени в мясном мире тратится напрасно. Наконец раздался лязг отпираемого замка (стального замка, о господи!), дверь приоткрылась, и в проёме возникла костлявая и холодная физиономия дворецкого, упакованного в чёрный костюм без единой пылинки. Как ни крути, парень являлся аватарой Лео, тем не менее он воззрился на меня так, словно я был коммивояжёром, постучавшимся в дверь с надписью «Мы ничего не покупаем».

– Что вам угодно? – осведомилась эта игривая часть Леонардо, издавая звуки в тональности брезгливого кастрата.

Пришлось принять игру.

– К хозяину, – буркнул я. – Мне назначено.

У меня оказался грубый низкий голос, вполне соответствующий внешности.

Дворецкий уныло кивнул в знак того, что мои аргументы неотразимы, и посторонился, впуская меня во владения «хозяина». За стеной был мирок, очевидно, обустроенный Леонардо по своему вкусу и в своё удовольствие. Стоило переступить порог, и воздух наполнился ароматами цветущего сада. Небо было пронзительно синим; медленно плывущие облака напоминали лебедей; поросший изумрудной травой пологий склон поднимался к дому с терракотовыми стенами. Лео не забыл и об озере, посреди которого виднелся домик на сваях. К домику тянулась дорожка из плоских камней, паривших над водой. Насколько я успел заметить, на камнях – по крайней мере на некоторых – были высечены иероглифы.

Попирая траву туфлями ручной работы, я пошёл к дому. Дворецкий семенил следом, готовый скорректировать мой курс в случае непредвиденных отклонений. Я пока не видел, ради чего отклоняться. Меня давно уже не прельщали красоты и удовольствия вещественного мира. Так давно, что я начал забывать, каково это – быть мясом. А сейчас вспомнил, ощутив резь в мочевом пузыре.

Щёлкнув пальцами, я подозвал к себе дворецкого.

– Туалет. – Разговорчивостью я не отличался.

Дворецкий слегка приподнял бровь, однако возразить не посмел и вытянул узкую ладонь в направлении левого крыла дома. Туда я и проследовал, теряясь в догадках, зачем Лео понадобился этот нелепый спектакль. Нельзя же, в самом деле, так любить игру ради самой игры.

Унитаз во владениях Леонардо оказался золотым. Мне понадобилось напрячь воображение, чтобы сделать правильный выбор между ним и находившимся поблизости серебряным биде. Какая тонкая проверка!

Наконец я был готов к разговору. Дворецкий проводил меня в большой полутёмный зал – что-то среднее между библиотекой и лабораторией, – полный не только отпечатанных на бумаге книг, но и всевозможных карт, сосудов, приборов, от химических до астрономических. Посреди этого антикварного великолепия восседал Леонардо.

В последний раз, когда я видел его, так сказать, во плоти, он был пышнотелой дамой, а сейчас пожелал принять облик почтенного длиннобородого старца с широким, изборождённым морщинами лбом, печальными глазами и нестареющими руками художника, которыми он постоянно массировал комок глины размером с теннисный мячик.

– Спасибо, что отозвался, мой мальчик, – проговорил он усталым голосом человека, который редко посылает приглашения, но если уж посылает, то обычно никто не отказывается. – Проходи, присаживайся.

Дворецкий благополучно исчез. Я выбрал кресло, обтянутое чьей-то татуированной кожей, уселся и приготовился внимать. Леонардо стóит послушать, даже если у него не все дома. В конце концов, информация остаётся информацией; находясь в вибро, очень легко выделить её из интерпретаций.

– Сразу перейду к делу, – сказал Леонардо, – поскольку время не ждёт. (Ого, с каких это пор мы озабочены временем?) Мне нужна твоя помощь… Точнее, не помощь; я хочу, чтобы ты занялся одной деликатной проблемой вплотную.

Я молчал. Он погладил окладистую бороду и таки перешёл к делу:

– Ты знал моего сына?

– Я даже не знал, что у тебя есть… сын. – Я надеялся, что произнёс это слово без заметного отвращения.

Размножающееся мясо. Животная возня на сеновале, зверь о четырёх ногах и двух головах, содрогания плоти, тяготы беременности, муки родов, бессмысленная пустота младенчества, страдания слишком короткой жизни и – куда денешься – неизбежная смерть… Я не хотел вспоминать Саваофа. В общем, у меня достаточно причин, чтобы держаться подальше от всего этого. Но Леонардо, по-видимому, считал иначе.

– Тебе не понять, – сказал он высокомерно. – Ты не художник и не можешь оценить красоту, спустившуюся на землю с небес, где она существовала только в виде идеальных образов и грезящих ангелов…

Должно быть, я всё-таки не уследил за своим новым лицом и поморщился. Лео это заметил, и ему это не понравилось.

– Что кривишься? Думаешь, старик выжил из ума, впал в маразм, позвал меня, чтобы прочесть лекцию о красоте? Ладно, чёрт с тобой, думай, что хочешь. В общем, мой сын – это плод большой и искренней любви, мало кому ведомой в этом вашем вибро. (Я отметил про себя «ваше вибро» – вот до чего доводит крайний индивидуализм.) Как положено, он родился через девять месяцев – конечно, родился мясом. И я оставил его там, на Земле, с матерью. Время от времени навещал под видом старого бродяги, болтал, помогал советами – и должен тебе сказать, у мальчишки было золотое сердце. Его матери пришлось несладко, да и мне тоже. Знаешь, нет ничего хуже, чем видеть, как увядает любимая женщина. А-а! – Он раздражённо махнул рукой и повторил: – Тебе этого не понять. Короче говоря, до тридцати лет всё шло как обычно: он мужал, она старела, я приходил всё реже, потому что, вообще-то, мне полагалось давно умереть. И всё закончилось бы как обычно – ещё лет тридцать спустя, – если бы моему сынку не взбрело в голову поиграть в мессию. Ну, ты знаешь, как это бывает – молодость, ума мало, энергии много, а мясной мир ужасно несовершенен. Достаточно увидеть прокажённого, несправедливую казнь, мертвеца и старика вроде меня, – и начинаешь задавать себе вечные вопросы. Но я и с себя вину не снимаю – это всё мои проклятые эманации. Без них парень, может, так и остался бы простым миллионером.

Я чуть было не совершил очередную оплошность и не зевнул во весь рот. Пока что рассказ Леонардо вызывал у меня только скуку. Когда он говорил «знаешь, как это бывает», хотелось ответить: «Да знаю я, знаю». Ещё бы мне не знать. Сам когда-то баловался чем-то вроде этого. Трудно справиться с искушением, когда эти бедолаги, рождённые мясом и обречённые умереть мясом, то есть очень скоро и очень болезненно, – молятся на тебя, просят тебя о помощи и заступничестве, а если и не просят, то приписывают тебе авторство многих своих бед. Насколько я помню, они называли меня Самаэлем…

– Ну а я-то здесь при чём? – Мне пришлось вернуть старика и вернуться самому из глубокой долины воспоминаний к неутешительной реальности.

– При чём здесь ты? – переспросил он, словно прогоняя какое-то видение. – А вот при чём. Они убили его. Эти твари убили моего мальчика.

Я пожал плечами. Да, довольно часто такая неприятность случается со «спасителями». Ничего не попишешь, профессиональный риск. Мясо ужасно, непередаваемо, невыносимо неблагодарно! Но даже если так, я не видел в том большой беды. Со своими-то возможностями Лео стоило только пошевелить пальцем, чтобы реанимировать беднягу и пристроить куда-нибудь в санаторий для бывших бунтарей и ниспровергателей основ. Насколько я помню, после достижения примерно сорокалетнего возраста желание спасать кого-либо, кроме себя, пропадает начисто.

Леонардо, должно быть, прочёл всё это на моём лице. А может, где-нибудь ещё – ведь он был у себя дома.

– Да, я хотел воскресить его, но…

– Но?

– Тело исчезло. Кто-то украл тело. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы плоть полностью разложилась. Моему мальчику уже не воскреснуть, кто-то лишил его этой возможности. Я хочу, чтобы ты нашёл и наказал этих ублюдков.

– Что значит «наказал»?

– Это значит – убил! – Лео вышел из себя, причём в буквальном смысле слова. Я вдруг увидел, как старик застыл в своём кресле, а позади его окаменевшей фигуры появилось что-то гораздо менее плотное, похожее на танцующую золотистую пыль. Потом у сидящей аватары отвалилась челюсть, и раздался утробный голос, резко отличавшийся от того полушёпота, которым Лео разговаривал со мной раньше: – И лишил их возможности воскреснуть… Всех причастных… А также сообщил мне, кто стоит за мясом, убившим моего сына… если выяснится, что за мясом кто-то стоит!

Я предпочёл бы не дразнить его и дальше, но кое-что оставалось непрояснённым.

– У меня только один вопрос. Почему бы тебе самому не сделать это?

– Хороший вопрос, – сказал старик, немного успокоившись и вернувшись в себя. – Хороший, прямой и тупой. Именно такой, какой может задать Самаэль… – И вдруг гаркнул: – Потому, жить тебе в аду, что каждый должен заниматься своим делом!!!

* * *

Значит, каждый должен заниматься своим делом? Старый лицемер. Если бы он думал об этом, когда засовывал свои «эманации» в самку человека, сейчас у меня было бы меньше грязной работы.

После безвременья, проведённого в океане астральной любви, я почти позабыл, как быстро всё меняется здесь, внизу. И я не стал бы утверждать, что меняется к лучшему. Перемены не то чтобы настораживали, но настраивали на особый лад. Я понял, что будет трудно, гораздо труднее, чем прежде. От подавляющего большинства двуногих старым религиозным духом даже не пахло, а новый запашок был каким-то подозрительным, исходил не вполне оттуда, откуда раньше, и сильно напоминал духи дешёвой проститутки.

Но не будем спешить с выводами. Ещё со времён своей добровольной «миссии» я усвоил, что, когда имеешь дело с мясом, нет ничего прочного, истинного и постоянного, святость и грех можно отыскать в самых неподходящих для этого местах, доверять нельзя даже самому себе, а любовь и ненависть ходят рука об руку.

Итак, с чего бы начать своё нисхождение? Да всё с того же. Меняется мир; методы не меняются. Уже достаточно давно я вывел для себя следующую формулу: всеведение без всемогущества обрекает на недеяние; всемогущество без всеведения обрекает на бандитизм. (Добавлю в скобках: всеведение плюс всемогущество – это уже диагноз.)

Кажется, какой-то гангстер со Старой Земли сказал: «С помощью доброго слова и револьвера вы можете добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом». Верно подмечено. Добрых слов в любом человеческом языке не так уж много, и они быстро заканчиваются. Патронов (образно выражаясь) гораздо больше. А если учесть мою способность к синтезу – неограниченное количество.

Свой мясной имидж я сохранил, решив, что эскиз от такого мастера, как Леонардо, вполне заслуживает ношения и, главное, соответствует предстоящей работе. Правда, пришлось подогнать костюм и оружие под эпоху, а также проработать физиологические детали, которыми гений пренебрёг то ли ввиду занятости, то ли пребывая в расстроенных чувствах.

Кроме того, он не посвятил меня в подробности истории, приключившейся с его… ну, вы поняли. А подробности оказались такими, что могли окончательно отравить моё пребывание в юдоли скорбей. Стало ясно: предстоит не просто ковыряться в дерьме, но ещё и делать это долго и кропотливо.

Справедливости ради надо сказать, что были и хорошие новости. Призрак нового варварства бродил по Европе, а для меня это отрадное зрелище. Слишком уж зарвались человечки предыдущего эона; гордились информационными сетями, насиловали природу во все отверстия и насиловали собственное естество; тупым стадом тащились по дороге в ад, некоторые добирались первыми, ненадолго возвращались назад и рассказывали, что к чему, однако это никого не испугало…

Я стоял посреди базара – на удивление тихого. Это был верный признак того, что пар на исходе. Торговля угасала; насколько я успел заметить, преобладал натуральный обмен. Вдруг я увидел, что меня манит к себе грязным корявым пальцем какой-то нищий, просивший подаяние между лавками молочника и мясника. На нём были самодельные тёмные очки из проволоки и осколков закопчённого стекла. Я сомневался, что он слепой, пока не подошёл, не снял с него очки и не увидел пустоту в глазницах.

– Самаэль! – прошептал он радостно. – Ты пришёл покарать их?

Мне это не понравилось. Свою теперешнюю работу я предпочёл бы выполнять без огласки – по крайней мере на данном этапе. Единственное, что утешало, – больше никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Только мясник смотрел с вялым неудовольствием: дескать, что ты, сука, товар загораживаешь? Давай нищему монету и отваливай!

Пришлось присесть и спросить в самое ухо:

– Откуда ты знаешь, что это я?

– Ты, ты! Я чувствую твой огонь. Ты горячий, как молния. Ты светишь в моей темноте – первый свет, что я вижу за много лет! Значит, пророчество сбывается. Испепели их всех!

Многовато поручений для одного дня, вы не находите? Мне тоже так показалось. И ещё эта болтовня о пророчестве. Молва иногда помогает, а иногда мешает – причём как хорошая, так и дурная. В любом случае имелся повод познакомиться с нищим поближе. Собственно, в том, что так заговорил первый же встреченный мной убогий, не было ничего удивительного. Совпадения всё ещё случаются. Иногда третий глаз открывается взамен двух утраченных. Да и я, честно говоря, был особенным мясом на тонкий нюх.

– Пойдём со мной, – сказал я всё так же тихо.

– Куда? – Этого он, похоже, не ожидал. И слегка струхнул.

– В какое-нибудь тихое место. Расскажешь мне о пророчестве.

Его энтузиазм начисто пропал.

– Ну что ты? – сказал я ласково. – А как же свет в твоей темноте?

– Ты… – залепетал он, – ты слишком близко. Мне душно… Изыди!.. Задыхаюсь…

Он и впрямь провёл своими когтями по горлу, до крови раздирая кожу. Хороший артист? Вряд ли, хотя не исключено. Так часто бывает с ними: взывают к нам о помощи и заступничестве, но не переносят нашей близости, если каким-то чудом кто-нибудь является по вызову.

Он мне надоел. Пришлось заставить его подняться и на некоторое время заклеить ему пасть, чтобы не орал. Я уже не впервые видел, как плачут, когда плакать нечем. Смотрел бы и смотрел, но надо было работать. Я повернулся и пошёл прочь. О слепце пока можно было не беспокоиться – если он и впрямь видит третьим глазом, пусть идёт на свет; если не видит, тогда и говорить не о чем.

Я уже понял, что без шума не обойдётся. Мясник хотел что-то вякнуть, но раздумал, когда наткнулся на мой взгляд. Он сунул красные волосатые руки под прилавок, на котором был разложен натюрморт в лиловых тонах из костлявого мяса, и достал дробовик. Для такой массивной туши он двигался достаточно быстро. Кстати, другие лавочники тоже. Но не быстрее, чем я.

Моя первая пуля попала мяснику в брюхо и отбросила его на колоду, в которую был воткнут топор. Заряд из обоих стволов дробовика проделал дыру в тонкой дощатой стене лавки. Кажется, немного картечи досталось молочнику – во всяком случае, с той стороны стрельбы не последовало. Зато другие идиоты расстарались вовсю. Ими двигал извращённый корпоративный дух. Видимо, они подумали, что кто-то решил прибрать к рукам их вонючий базар. Если бы хоть один из них попросил меня: «Самаэль, возьми меня с собой», – я показал бы ему, как велик мир на самом деле, я взял бы его в странствие, которое бедняге не могло даже присниться, я вдохнул бы в его ничтожную жизнь ярость и счастье запредельной силы, научил бы магии, отодвигающей смерть… но они, эти жалкие торгаши, держались за свои лавки, за своё мясо, за свою темноту. Я отправлял их туда одного за другим, не испытывая ничего, кроме сожаления.

Не нуждаясь в рекламе, я изображал из себя обыкновенного бандита. Помимо всего прочего, это означало, что в меня попадали пули и картечь. Мне даже было любопытно вспомнить, каково это – испытывать боль. И я разрешил своему мясу чувствовать. Я шёл сквозь огонь, поглощая модифицированной плотью раскалённый металл и осознавая, что это только начало. Слепец плёлся за мной с перекошенным лицом. Думаю, в ту минуту он мало что соображал и двигался исключительно под моим влиянием. Я начинал ему сострадать. Как ни крути, у меня был иммунитет против свинца, а у него – нет.

Наконец мы убрались с базарной площади, и стрельба вскоре затихла. Желающих преследовать меня на узкой улице то ли не нашлось, то ли попросту не осталось. Я спрятал оружие, чтобы не возбуждать обывателей, и приостановился, поджидая нищего. Обращала на себя внимание его странная походка. На нём не было ни царапины, если не считать тех, что он нанёс себе сам. Это никакое не чудесное спасение, а старая игра смерти, и радоваться на месте нищего мог только глупец. Он и не радовался. Он чуял, у кого теперь преимущественное право и кто возьмёт своё, когда партия наскучит. Так что я стал для него чем-то вроде талисмана, и он пересмотрел своё отношение ко мне.

– Самаэль, – раздался его восторженно-горячечный шёпот после того, как он едва не ткнулся носом в моё плечо, – ты начал карать их!..

– Лучше давай о пророчестве. – Я потянул его в сторону ближайшего кафе, которое называлось «Счастливый джанки», о чём возвещала надпись из гнутых стеклянных трубок, частично разбитых, так что название можно было прочитать и как «частливый джа».

Судя по количеству посетителей, это место не оправдывало ожиданий. «Счастливчиков» было немного, и все они выглядели бедными и не вполне здоровыми. Дым папирос, заряженных дрянным табаком, застилал и без того тусклые зеркала. Какой-то негр сидел на табурете у дальней стены, терзал гитару и выкрикивал жалобы на судьбу – пачками, по три на один куплет. Он музицировал с таким старанием, что сразу становилось ясно: этот работает за еду.

Дешёвое пойло на полках бара могло привлечь разве что как средство забыться навсегда. Судя по всему, большинство присутствующих именно этим и занималось. Что-то было в этой спокойной обречённости пьяниц – не скажу героическое (какое уж тут геройство), но эти, по крайней мере, не суетились на краю пустоты.

Я проследовал к свободному столику в тёмном углу, уселся лицом к входной двери, а слепой нащупал стул напротив. Он что-то бормотал себе под нос, и я подумал, что, возможно, придётся немало потрудиться, прежде чем удастся отделить реальность от его фантазий.

Подошла толстая официантка и, сверкнув металлическими зубами, поинтересовалась, что нам угодно. Я, между прочим, уже ощущал самый банальный голод, однако против удовлетворения аппетита в этой забегаловке протестовало моё эстетическое чувство. Лужёный желудок требовал одного – жратвы; всё остальное ему было до лампочки. И желудок победил, что лишний раз доказывало, как нелегко быть мясом.

– Тащи самое лучшее, – сказал я толстухе, наивно полагая, что так она быстрее оставит меня наедине со слепцом.

Однако тётка была не пальцем деланная и явно успела оценить мою платёжеспособность, а также уловила, что я не чета её обычным клиентам. Она чиркнула спичкой и зажгла толстую свечу, воткнув её в середину столешницы.

– Есть отличный бурбон из старых запасов, – сообщила она доверительным тоном, словно ненароком задевая меня необъятным бюстом.

По её виду было ясно, что при желании можно воспользоваться не только припрятанным в подвале пойлом, но и бюстом, а заодно и всем остальным, однако предлагать себя открыто старая шлюха не решилась. К счастью, сексуальные желания во мне пока не проснулись, и я надеялся, что в отношении самок моё мясо окажется более разборчивым, нежели в еде.

– Как насчёт апельсинового сока?

– Не держим, – ответила толстуха разочарованно, после чего наконец утащила свои телеса на кухню.

При слове «бурбон» нищий чуть не застонал от вожделения, а услышав, что бурбона не будет, посерел и стал облизывать пересохшие губы. Я схватил его за отворот засаленного халата и притянул к себе. Мы соприкоснулись лбами. И за эту долю секунды он успел понять, что моё терпение на исходе.

– Я жду. Пророчество.

– Если он умрёт, появится ангел смерти, и никто не избежит кары, кроме принявших Причастие Обезьяны.

Оказывается, нищий мог быть вполне вразумительным, когда хотел. Точнее, когда я хотел.

Снова появилась официантка и метнула на стол две тарелки с дымящейся смесью мяса и овощей. Сколько столетий прошло, но я ни с чем не спутаю этот запах.

– Человечина?

Она пожала жирными плечами:

– Вы же просили самое лучшее.

Недаром один мой старый знакомый в другой жизни говорил: «Когда я слышу о любви к людям, моя рука тянется к мечу». В самом деле, за что любить этих тварей, истребляющих и пожирающих друг друга?

– Убирайся. – Я бросил на стол пару монет, что ещё были в ходу, и подождал, пока толстуха испытывала их на прочность в своей железной пасти. – От кого ты узнал о пророчестве?

– От Джима.

– Кто это?

– Его ученик.

– Живой?

– Не знаю.

– Когда ты видел этого Джима в последний раз?

– За два месяца до смерти Учителя. Джим покупал для него героин.

– Не слишком логичное поведение для ученика, тебе не кажется?

– Наоборот! – горячо возразил слепец. – Учитель хотел этого. Он говорил, что спасителей делает смерть.

– Придурок… Судя по твоему недавнему ликованию, ты принял Причастие?

Вместо ответа нищий наклонил голову, почти уткнувшись лицом в тарелку с останками такого же бедняги, чтобы продемонстрировать мне пятно на темени. Не слишком заметное пятно. Поначалу его можно было принять за аккуратную тонзуру или ожоговый шрам, оставленный тавром, которым клеймят скотину, однако, рассмотрев повнимательнее, я обнаружил кое-что интересное. До всеведения мне было очень далеко, но снять информацию в данном случае труда не составляло. Тот, кто имплантировал мини-контейнер с невидимками, даже не позаботился об экране. И в самом деле – зачем? Насколько я мог судить, малыши пока не были активированы и ждали команды.

И тут до меня дошло, что за игрой в новую религию стоит нечто иное, а сынок Леонардо – возможно, всего лишь шестёрка в чужой колоде.

– Кто дал тебе Причастие?

– Джими.

– То есть Джим?

– Нет. Джим – это Джим.

– Ты ничего не путаешь?

– Их трудно перепутать. Джим разговаривает как белый, а Джими – как чёрный.

– Значит, ещё один его ученик?

– Да.

– Сколько их всего? Ты жри, жри.

– Я слышал о троих. Третьей была Дженис, проститутка из «Дома восходящего солнца».

– Эта Дженис тоже причащала?

Он не уловил сарказма.

– Не знаю. Я только слышал, что говорили люди.

– Ладно. Последний вопрос. – Услышав слово «последний», он затрепетал, как птенец в кулаке. – По чьему приказу его казнили?

– Так это… А разве его казнили? – На лице, лишённом глаз, трудно что-либо прочесть, но мне показалось, что оно выражало изумление. – Люди говорили, он сам умер. Передоз. Бывает…

Да, бывает. Мысленно я посылал Леонардо туда, где он никогда не был, разве что любопытства ради вселялся в человеческий эмбрион. Когда я встал, чтобы уйти, слепой спросил:

– Самаэль, ты не убьёшь меня?

– Ты же причащённый, – сказал я не без насмешки. – Тебе бояться нечего.

– Спасибо, Самаэль.

– За что?

– До того как ты велел мне идти за тобой, я вообще не мог ходить.

* * *

Я подозвал свободного велорикшу и велел отвезти меня в «Дом восходящего солнца». Старичок бодро крутил педали, и спустя каких-нибудь пятнадцать минут я стоял перед мрачным зданием тяжёлой архитектуры, выстроенным с претензией на долговечность – в человеческом разумении, конечно. Если считать, что род людской обновляется каждые тридцать лет, то возрасту этого насупленного монстра из тёмного камня суммарно соответствовало не меньше десятка поколений вожделеющего мяса.

До ночи ещё было далеко, то есть я прибыл в нерабочее время. Правда, именно тогда, стоя на тротуаре, я заподозрил, что «Дом восходящего солнца» – не обязательно бордель или, по крайней мере, не обычный бордель. «Проститутка» Дженис вполне могла, например, заседать в местном парламенте. Такое случается сплошь и рядом.

На здании не было никаких опознавательных знаков. Окна зашторены; нигде ни единого проблеска света. На стоянке находилось с десяток экипажей, среди них половина такси. Мой рикша явно считал эту компанию неподходящей и направился в какую-то подворотню на противоположной стороне безлюдной улицы, где сплошь зияли разбитые окна заброшенных построек. Что ж, его дело – лишь бы дождался… и остался в живых. С точки зрения случайного посетителя, район наверняка выглядел подозрительно. С моей точки зрения, это было удобное место, чтобы поговорить с Дженис по душам.

Поднявшись по широкой лестнице из семи ступенек, я оказался перед прочной на вид дверью. Справа от двери, на высоте около трёх метров, была закреплена видеокамера, которая, конечно, не работала. Удивительным казалось уже то, что она вообще сохранилась. Я взялся за ручку, потянул на себя дверь, которая была не заперта, и шагнул в помещение, напоминавшее холл какой-нибудь гостиницы средней руки, только здесь, по понятным причинам, не хватало декоративной растительности. Горели две керосиновые лампы. При этом неярком свете двое здоровяков в костюмах сражались в шеш-беш на широком чёрном диване. Ещё один мужик менее внушительных габаритов, чьё рабочее место, очевидно, было за стойкой с табличкой «менеджер», дремал в кресле.

Все подобные заведения схожи в одном: здесь в тебе видят дойную корову и потому, как правило, внешне соблюдают вежливость, однако втайне презирают тех, кто вынужден платить за любовь. А я к тому же явился не вовремя.

Менеджер нехотя расклеил веки и смерил меня взглядом, с которым приходится мириться, если не можешь получить услугу без посредника. Я пока простил ему это; у меня имелись более важные дела. Охранники продолжали играть, хотя и бросали косые взгляды в мою сторону.

– Что вам угодно? – спросил менеджер пластилиновым голосом, которому можно было легко придать любую окраску: от раболепия до уничтожающей иронии. Сейчас он вибрировал где-то возле золотой середины.

– Мне угодно видеть Дженис.

От меня не ускользнуло, что охранники напряглись. Тот, который мог выбросить спасительные «шестёрки», отвлёкся от костей, и потому выпали всего лишь бесполезные в его положении «четвёрка» и «двойка».

– В это время суток она не работает, – сказал менеджер попрохладневшим тоном, но с едва заметной усмешкой.

– Может, ей больше и не придётся. У меня для неё хорошие новости. Речь идёт о наследстве.

Я протянул ему карточку, на которой ничего не было написано, но менеджер всё же что-то прочитал, а разве в конечном итоге это не одно и то же?

– Вы не похожи на адвоката, – заметил он, начиная тянуть время и явно пытаясь определить, кто я на самом деле.

Но жизнь всё-таки больше смахивает на шеш-беш, чем на шахматы, даже если кто-то и мнит себя хорошим игроком-логиком.

– В самом деле? Странные у вас представления об адвокатах. Как, наверное, и у меня – о менеджерах. Я бы сказал, что вы похожи на агента госбезопасности.

Он засмеялся почти натурально и поспешил закруглиться:

– Ну что ж, если у вас есть чем обрадовать девушку, почему бы не сделать это поскорее? Думаю, она скажет вам спасибо. Вот только оружие прошу оставить здесь. Таковы наши правила.

«Их правила». Бедный болван. Ну давай посмотрим, что будет, если следовать твоим правилам.

Я отдал оба пистолета охраннику, который по такому случаю оторвал задницу от дивана. На обеих пушках не было фирменного клейма и номеров, поэтому пришлось повторить тот же трюк, что и с визитной карточкой. Это были несущественные мелочи, но от чистой работы я получаю почти эстетическое удовлетворение.

– Двести тринадцатая комната, – сообщил менеджер. – Второй этаж. Вверх по лестнице и по коридору направо. Стучите громче, господин адвокат. Возможно, крошка крепко спит, минувшей ночью у неё было много работы.

Мне захотелось заткнуть его навеки, но в следующую секунду я «увидел» – такие озарения случаются со мной время от времени, – что через полтора года его навеки заткнёт рак лёгких. Я позволил менеджеру наслаждаться остатком дней (чего он всё равно не умел) и двинулся по указанному маршруту.

Свет падал на лестницу через небольшие узкие оконца, без этого здесь было бы совсем темно. Коридор второго этажа освещало единственное окно в самом конце, так что большую часть пути я проделал в тусклом сиянии гаснущего дня. Тишина могла бы показаться зловещей, если бы человеческое зло не было для меня пустым звуком. Кое-где на стенах висели стилизованные под старину гравюры, что являли собой претензию на качественную порнографию. На них мифологические персонажи предавались блуду с поистине эпическим размахом. Видимо, подразумевалось, что в такой обстановке клиенту «Дома восходящего солнца» должно почудиться, будто и он способен на что-нибудь подобное.

Дверь комнаты номер двести тринадцать ничем не отличалась от других. Игнорируя вывешенное предупреждение «Не беспокоить», я постучал и, не дождавшись ответа, вышиб дверь ногой. Как и ожидалось, никакой отдыхающей Дженис в комнате не было; зато там находились трое мужчин – явно из той же конторы, что и менеджер, – которым уже надоело сидеть в засаде и которые были не прочь немного размяться. В каком-то смысле они являлись моими коллегами, хотя и намного ниже рангом.

Чего не сделаешь ради того, чтобы оказать услугу Лео… и я добросовестно изобразил наживку в надежде, что это выведет меня на след исчезнувшего трупа.

Двое – те, что были побольше и покрепче, – схватили меня, заломили руки за спину, надели наручники и усадили на стул, а третий – очень маленького роста, почти карлик с жабьей физиономией, поразительно похожий на одного римского императора, – стал вести допрос. Для начала он поинтересовался, кто я и откуда. Я не видел смысла и дальше ломать комедию насчёт дела о наследстве, представился Самаэлем и сказал, что бежал с Ближнего Востока после Большой Резни. Как видите, я его даже не обманул.

– И ты направился сюда, чтобы сеять смуту в наших благословенных краях, – продолжил за меня коротышка.

У некоторых странные представления о благословенности.

– Не понимаю, при чём здесь смута. Я всего лишь хотел встретиться с Дженис.

– Почему именно с ней?

– Мне её рекомендовали. Торговцы металлоломом, с которыми я играл в покер в «Жирном куске», говорили, что после Дженис я уже не буду обращать внимание на других женщин.

Малыш обменялся быстрыми взглядами со своими дуболомами, и его пасть сделалась ещё шире:

– И ты в это поверил?

– Даже если не поверил, почему бы не попробовать.

– А вот мне кажется, что ты явился совсем за другим. – Он приблизил свою морду почти вплотную к моему лицу (для этого ему даже не пришлось наклоняться), так что я ощутил зловоние, вытекавшее между его толстыми губами. – Как насчёт Причастия Обезьяны?

Итак, он заглотнул наживку. Оставалось вытащить рыбку на берег. И разделать.

– Я кое-что слышал об этом. Какая-то новая секта?

– Обыщите его, – процедил малыш.

Один из здоровяков ощупал меня тщательно и безрезультатно. Особое внимание он уделил моей голове; поиск «паразитов» продолжался минут пять.

– А где Дженис? – осведомился я как ни в чём не бывало.

По-моему, почти идиотическая наивность удалась мне неплохо. Малыш снова ухмыльнулся и пообещал:

– Ты скоро с ней встретишься… в другом месте. Заодно и причастишься.

У меня были другие планы. Я разорвал стальное звено, которое соединяло половинки «браслетов», и ушёл в медленное время, так что появилась возможность поработать с каждым из здоровяков индивидуально. Пока я сворачивал шею одному из них, у второго даже не успело измениться выражение лица. На этом втором я опробовал остановку сердца. Весьма действенная штука, лишённая внешних эффектов. Но если понадобится, для малыша у меня найдутся ещё сотни куда более зрелищных фокусов.

Вернувшись в суетные пределы, я, как и следовало ожидать, застал коротышку безмерно удивлённым. Он так и не понял до конца, что случилось за ничтожную долю секунды с его подчинёнными, отличавшимися до этого отменной реакцией и завидным здоровьем, и почему они вдруг решили прилечь на пол без признаков жизни. Зато он хорошо понял, что остался один на один с неприятностью, которая обладала неудобным свойством то исчезать, то появляться снова. Возникнув гораздо ближе, чем ему хотелось бы, неприятность, то бишь я, повторила трудный вопрос:

– Где Дженис?

По старой привычке он потянулся за пушкой, но привычка из полезной успела превратиться во вредную. Он ощутил это в полной мере, когда схватился за пистолет, мгновенно разогревшийся до пяти сотен градусов. Пистолет-то он отбросил, однако пластиковые накладки рукояти – вернее то, что от них осталось, – обугливались у него на ладони и пальцах. Ну и довольно сильно дымила кобура.

Некоторое время я не слышал ничего, кроме воплей, звучавших как забытая музыка, как слабое эхо всех казней, на каких мне довелось присутствовать. О, эта память. Мне нравятся её капризы. Если бы не они, мир был бы совсем скучным местом…

После того как малыш закончил кричать, ему пришлось поговорить со мной. Он поведал мне много интересного, и не только о Дженис. Сам он не имел прямого отношения к истории с трупом «мессии», однако без людей из его конторы дело явно не обошлось. По крайней мере, теперь вырисовывалось примерное направление поисков. Коротышку я решил пока оставить при себе; у меня появилось предчувствие, что он сэкономит мне изрядное количество энергии.

Мы покинули «Дом восходящего солнца» через чёрный ход, оставив менеджера и охранников в неведении относительно того, что случилось в комнате номер двести тринадцать.

* * *

Чёрный ход действительно был чёрным: он выводил в кромешность наподобие той, что царила в конце времён. Лишь кое-где угадывались не огни, а призраки огней. И оттого, что эта тьма была заполнена двуногими зверями, она не становилась ни теплее, ни уютнее. Я чувствовал по себе: любое мясо ищет тепла, уюта и безопасности. И только голод (да ещё проклятое любопытство) выгоняет его под ледяные звёзды. Правда, я испытывал голод другого рода – если так можно выразиться, освящённый таинством трансмутации.

Пока мы огибали крыло мрачного здания, коротышка тихонько поскуливал, неся перед собой обожжённую лапку. Так назойливо поскуливал, что я начал жалеть о том, что подобрал этого пёсика. Но не успел пожалеть настолько, чтобы избавиться от него. Мы подошли к стоянке.

Экипаж ублюдков из госбезопасности являл собой – по крайней мере, внешне – что-то вроде передвижного балаганчика. То ли был конфискован у какого-нибудь чрезмерно разговорчивого бедняги актёришки, возомнившего себя сатириком, то ли воплощал чьи-то представления об удачной маскировке.

Сидевший на козлах человек во фраке и в цилиндре ничуть не удивился, когда увидел, что начальник вернулся без больших мальчиков и немного пострадавшим. Со мной он избегал встречаться взглядом. Я оценил его понятливость. Будь он чином повыше, вопрос с коротышкой решился бы окончательно. Но я решил его всё-таки удивить, чтобы не зазнавался, и не удержался от маленькой шутки. Пока мы устраивались в фургоне среди дурацких масок, пыльных костюмов и поблизости от железной клетки, наш смышлёный кучер обнаружил, что в цилиндре находится не только верхняя часть его головы, но и ворона, для которой это оказалось не меньшей неожиданностью. Во всяком случае, она успела обгадить его лысину, прежде чем взлетела, хлопая крыльями, и скрылась в ночи.

Как ни странно, мне начинал нравиться этот балаганчик – я имею в виду город с обитавшим в нём мясом. И даже знаю почему: вибро порой недостаёт здешней непредсказуемости.

– Куда прикажете? – осведомился коротышка хриплым шёпотом.

– К тебе в Контору. Ты же меня арестовал, не так ли?

Этой фразой я поставил его в тупик, и бедняга всю дорогу мучился, позабыв о своей изуродованной конечности, пытаясь разгадать, что означали мои слова – разрешение играть привычную роль или попросту насмешку и смертный приговор в перспективе.

Контора находилась в центре города, тоже погружённом в темноту, и занимала огромное здание, которое при прежней власти было, очевидно, чьим-то дворцом. Я лишний раз порадовался некоторому сходству между нравами мяса и наших эмпиреев: утехи победителей мало чем отличались и в сущности своей сводились к примитивному захвату собственности.

В сопровождении коротышки, напустившего на себя строгий вид, я миновал на входе тройной кордон сторожевых псов, вооружённых автоматами, но и в коридорах хватало постовых; они дежурили на каждом повороте и на лестницах и добросовестно взбрыкивали при нашем появлении.

Коротышка провёл меня в свой кабинет на третьем этаже. Как я понял, в здешней иерархии он занимал тёплое местечко в сравнительно безопасной середине – не настолько высоко, чтобы пасть жертвой политических интриг, но и не настолько низко, чтобы превратиться в расходный материал при разборках вышестоящих. Кабинетец соответствовал положению; не большой и не маленький, он был вытянут, как кишка, имея в одном торце дверь, а в другом – зарешеченное окно, которое воспринималось с табурета для допрашиваемых как символ безвозвратно утраченной свободы. Довершали обстановку сейф, металлический шкаф для картотеки, стол для подручного и графин с мутной водой.

Сам я уселся на главное здесь место, спиной к окну, в которое заглядывал в поисках подходящей компании тоскующий серпик луны, и велел коротышке вызвать на допрос Дженис. Он немного помялся, прежде чем выкрикнул в коридор соответствующий приказ. Ждали мы недолго; видимо, арестантов держали в этом же здании. Когда конвойный доставил Дженис, я понял, почему плюгавому было не по себе. Над последовательницей мессии поработали так, что она с трудом передвигалась, и я отнюдь не был уверен, что она сможет внятно говорить. Коротышка, который явно лично упражнялся в садизме, стремился сделаться невидимым на фоне стены, а я намеренно подольше держал паузу.

Дженис усадили на табурет, и начальнику пришлось торчать у неё за спиной, придерживая за плечи, чтобы она не сползла на пол. Молодая, рыжеватая, полноватая, некрасивая бабёшка. Товар сильно на любителя, особенно теперь.

– Ну, милая, – начал я ласково, – расскажи мне, как он умер.

Она молчала. Очевидно, думала, что хуже всё равно не будет. В этом она ошибалась, но я не стал демонстрировать ей это сразу. Мне казалось, что нам нужно подружиться, – так будет полезнее для дела. После того, что натворила маленькая жаба, это нелегко – подружиться, но с мясом никогда не бывает легко: оно всё принимает слишком близко к сердцу.

К тому же… Нет, мне не почудилось… Я протянул бесплотную руку и не без отвращения запустил её в средоточие мясной жизни. Это напоминало головокружительный спуск по спирали эволюции. Я очутился приблизительно в рыбьем царстве. Там был зародыш, дитя «мессии», что само по себе существенно меняло дело, но там были и активированные невидимки, которые вовсю трудились над эмбрионом.

Чёрт возьми, обрадуется ли Леонардо, узнав о внуке? Утешит ли эта новость старика, или с него будет достаточно похождений сыночка? И, между прочим, чьи это невидимки уже сейчас воплощали в жизнь Причастие Обезьяны? Другими словами, чьих это рук дело? Если Его, то в чём состоит план? Или, как любят говорить эти смешные ребята, до сих пор не наигравшиеся в тайные общества, – План… Слишком много вопросов. И вот самый главный: нужна ли мне ещё одна чужая печаль? А куда денешься – Лео ясно выразился: «Всех причастных. И тех, кто стоял за мясом, убившим моего сына». Во всяком случае, до выяснения обстоятельств мне, как видно, придётся позаботиться о том, чтобы больше ни один волос не упал с изрядно разукрашенной гематомами головки Дженис… и чтобы плод животной похоти не пострадал.

И я начал заботиться.

– Продолжим в другом месте. Я её забираю.

Коротышка что-то пискнул насчёт пропуска. Чтобы покинуть Контору без риска для будущей мамочки, я согласился потратить немного времени на формальности. Я даже облегчил начальнику его последние минуты, и он смог нацарапать пару строк своей обугленной рукой-деревяшкой. Со своей новой подругой я щедро поделился жизненной силой, дабы не тащить её на себе. Вскоре она смогла сносно двигаться, и когда мы вышли в коридор, на наших физиономиях была написана надежда увидеть утро грядущего дня.

* * *

Утра в городах, пропитавшихся страхом. В них есть что-то особенное. Невыносимость, которая всё-таки будет пережита большинством обитателей, но кое-кому смерти не избежать. Это лотерея с чёрными билетами. Хочешь, не хочешь – покупай. Или беги, но почему-то мало кто бежит. Бегство тоже сопряжено с риском. А иногда оно невозможно. Кроме того, им всегда кажется, будто есть что терять, даже когда уже всё потеряно.

Дженис так не казалось. В этом смысле она была истинной последовательницей Мессии. Мир обречён, наверняка говорил Он. Другие кивали: ну, кто бы сомневался. Дженис верила. Она тупо верила, что увидит конец этого мира ещё при своей короткой жизни, и её тупость была вознаграждена. Он обещал ей, что она спасётся. Их дитя спасётся тоже. И станет родоначальником новой, чистой расы. Беспорочное мясо. Новый Адам, а там, глядишь, и Ева, которая ни за что не станет жрать запретный плод, потому что запретных плодов уже не будет. И райским садом станет вся Земля – с радиацией, отравленными реками, загаженными колодцами и пробитыми в небе дырами, сквозь которые нисходят невидимые ангелы, трансформируя и спасая мясо…

Что ж, подобный сценарий казался мне вполне возможным. Как и десятки других, менее оптимистических. Меня это не слишком интересовало. Я просто делал свою работу и, по большому счёту, не собирался ни во что вмешиваться. Если Лео сочтёт нужным, пусть только произнесёт: «Мне отмщение…» – и тогда небеса падут на землю, а вместе с ними – карательный отряд самаэлей, то есть, как ни крути, исполнится пророчество, забавное, но верное.

Однако до этого было ещё далеко. Пока что я уводил Дженис подальше от Конторы, где её могли забить до смерти или где у неё мог случиться выкидыш. За нами крался в предрассветных сумерках сообразительный малый, чьё дежурство в качестве возницы закончилось. Он снял дурацкий цилиндр, поменял фрак на плащ и думал, что теперь его трудно узнать.

Между тем Дженис уже пришла в себя настолько, что начала понемногу соображать. Это было заметно по взглядам, которые она исподтишка бросала то на меня, то по сторонам. Наша связь ещё не была достаточно прочной, чтобы не беспокоиться о ненужных мыслях в её голове. Одна из них очевидна: кто он такой, этот человек рядом? Я остановился и протянул ей флягу с очищенной водой. Она взяла флягу, но пить не стала.

– Я только что вывел тебя из тюрьмы, дорогуша. Было бы глупо тратить на тебя яд.

– Может, ты один из них? – У неё оказался надтреснутый низковатый голос.

– После того, что я сделал с начальником? Брось. Давай-ка лучше поищем место, где мы сможем отдохнуть и привести тебя в порядок.

– Кто тебя послал?

– Меня послал он, кто же ещё? Ты же не думаешь, что нужна хоть кому-нибудь другому?

У неё перехватило дыхание.

– Ты видел его?

– Его казнили, если тебе отбили память. Как я мог его видеть?

– Ты же сказал, что это он тебя послал.

– Не обязательно видеть его, чтобы получать приказы. Ты-то должна знать, как это бывает… Пить будешь? Нет? – Я протянул руку, чтобы забрать у неё флягу, но на этот раз она сделала пару жадных глотков. Вот так, детка. Правильно. Держу пари с самим собой, что такую воду ты не пила никогда.

Мы зашагали дальше. Лысый человечек с обосранной головой крался за нами. Дженис переваривала услышанное, а я её не торопил. Семя брошено; нужно время, чтобы оно проросло. После всего, что она испытала, можно было простить ей легкую паранойю; кроме того, я рассчитывал вскоре познакомиться и с другими последователями «мессии».

Моей первой намеченной целью был какой-нибудь тихий пансион или гостиница средней руки, где можно поселиться без лишних вопросов. Но когда из подворотни вышли трое, я, честно говоря, обрадовался. Какая прекрасная возможность доказать Дженис свою дружбу! Эх вы, ублюдки, что ж вам не спится-то, а? Подходите ближе, мои ароматные. Ну и запах; вряд ли ваши трупы будут смердеть сильнее.

Я вежливо попросил не трогать даму. Они сказали: да, конечно, о чём разговор; только после того, как закончим с тобой. Тогда это будет не скоро. Да ну?!

Я заметил: мясо часто и напрасно сорит словами. Надо же когда-то платить за это. Я сделал с ними в точности то, что они обещали сделать со мной. Ни на йоту не отклонился от выписанного рецепта. Воплотил все их извращённые фантазии. Что я могу добавить?

Долгая мучительная смерть. Много крови и некоторых других жидкостей. Дженис даже передёрнуло. Я уговаривал её не смотреть. Обнимая её, я почувствовал особенную дрожь: она впервые увидела, что его слова о воздаянии – не просто утешительные абстракции и пророчества о чём-то далёком и нездешнем. В ней зарождалось благоговение.

Наступал тот час, когда кровь из чёрной становится багровой. Мутное солнце нехотя сунулось в щель между ночью и днём, помедлило и, красное от стыда и безысходности, стало карабкаться на такой же мутный небосвод. Околевшая собака лежала мордой на запад. Я сказал Дженис, что это хороший знак. От фонаря брякнул – чтобы через сотню-другую лет услышать это от какого-нибудь авторитетного куска мяса. Надо же как-то развлекаться.

Наконец я увидел то, что искал. И название подходящее. Гостиница «Милый друг» стояла на тихой, но не заброшенной улице и не выглядела местом, где каждый день стреляют или подают постояльцам крысиное мясо. Правда, я не очень верю в видимость – и сам являюсь лучшим тому доказательством, – а посему был готов к дальнейшим поискам приюта.

Хозяин «Милого друга» оказался пухлым розовым старичком, обманчиво мягким, неподдельно любезным и наверняка связанным с местной мафией. Что могло быть лучше? Я немедленно снял номер на двоих, записавшись в книге постояльцев под первым пришедшим на ум именем: Нобель, торговец оружием с Севера. Хозяин оказался настолько корректен, что даже не поинтересовался, как зовут сопровождавшую меня побитую даму.

Номер был двухкомнатным; одно окно выходило на улицу, другое – во двор. Я прекратил подкачку, и Дженис без сил рухнула на кровать. Она заснула раньше, чем её голова коснулась подушки. Я запер дверь, уселся в кресло лицом к восточному окну и подключился к её сновидениям. Их не было. Чёрные коридоры, заваленные сверхтяжёлой пустотой, никуда не вели. Её подсознание блокировал один из подсаженных в неё невидимок. Я не стал его вылавливать – это могло запустить цепную реакцию ликвидации остальных. А затем и самой Дженис.

В окне показалось солнце. Я решил подзаправиться и подставил розовым лучам бледный лик Нобеля, торговца оружием с Севера.

* * *

Первых гостей я ждал не раньше вечера. Так что времени после полудня у меня было предостаточно. Я вышел прогуляться и заодно вытащил лысого из тёмного угла, где он притаился, полагая, что остаётся незамеченным. Конечно, он перепугался, оказавшись на незримом поводке, но, когда понял, что удушья можно избежать, если двигать ножками в нужном направлении, бодренько зашагал вслед за мной.

Я отошёл подальше от гостиницы, свернул в переулок, завёл лысого в тёмный необитаемый подъезд и заставил спуститься в ещё более тёмный подвал. Здесь его труп нашли бы не скоро. Наверное, это был самый надёжный вариант, но я уже заразился дурацкими мясными шахматами: мне не только хотелось разыграть свою партию, но и сделать это красиво. А красивая игра, как ни крути, включала в себя элемент риска. Но, честно говоря, я рисковал меньше всех – только временем и восполняемой энергией.

Лысый стоял посреди подвала, шаря ручонками в кромешной темноте перед собой. Жертва глупости, любопытства… а может быть, и служебного долга. Сейчас узнаем. Я неслышно приблизился к нему сзади и сказал голосом коротышки начальника:

– А ты что здесь делаешь?

Кто-то сильно сжалился над мясным племенем, лишив его способности видеть в темноте. Это смахивало на негласный договор: не видеть всего самого постыдного, смешного и непристойного. Темнота – это непрозрачная кожа, под которой непрерывно гниёт мясо…

В том подвале я увидел нечто смешное. Лысый подскочил на месте, дёрнулся вправо, влево и наконец рванул туда, где, как ему казалось, был выход. С разгону врезался в стену, упал, оглушённый, и залился кровью.

Ну что ж, по крайней мере, не шестёрка из госбезопасности. Значит, тайный последователь мессии. Искатель истины. Сочувствующий. Я поздравил себя: неплохой улов за одну ночь. Лишняя пара глаз даже мне не помешает.

Я присел возле него и впустил в подвал немного света, чтобы он меня увидел. Лысый скорчился на полу, очумело поводя окровавленной мордой. И сжимался, готовясь к худшему; он-то знал, что из других подвалов – тех, что под Конторой, – мало кто возвращается. Когда он разглядел меня, в его глазках появился проблеск надежды. Как легко оно покупается, это мясо. И как легко продаётся…

Например, достаточно маленького «чуда». Я проделал дыру в перекрытии и позволил пролиться воде, что скопилась в луже над нами. Холодная вода смыла кровь с его лица. Немного света, немного воды, немного утешения. Лысый уже был мой – весь, с потрохами. Вскоре он улыбался, как блаженный.

– Тебя послал он.

Я не возражал. От меня почти ничего больше не требовалось. Теперь пусть слепая вера (или суеверие) сама творит дальнейшие «чудеса».

– Ты кто такой?

– Меня зовут Лу. Я из «Бархатного подполья».

– Почему «бархатного»?

– Мы против насилия. Террор и убийства – не наши методы. Мы следуем по пути добра и просвещения.

Сколько раз я это слышал! И сколько раз видел, как сторонники «ненасилия» и «просвещения» превращались в людоедов и мракобесов! Конечно, они ни в чём не были виноваты. Ведь они хотели как лучше.

– И что же ты делаешь в Конторе, Лу из «Бархатного подполья»?

– Работаю под прикрытием.

– А в чём заключается твоя работа?

– Смотреть. Слушать. Передавать информацию.

– И как ты думаешь, много ли от этого пользы?

Он потупился:

– Меньше, чем хотелось бы… Но иногда нам удаётся кого-нибудь спасти.

– И при этом вы не прибегаете к насилию?

– Нет. Иначе чем бы мы отличались от этих… от свиней, захвативших власть.

– Видишь ли, дружище Лу, – я перешёл на самый проникновенный тон из всех, на какие способен мой хриплый баритон, – боюсь, что вам со мной не по пути. Я, если ты заметил, не имею ничего против насилия. Более того, я считаю его необходимым, когда имеешь дело с жалкими придурками вроде тебя и твоей компании. Не дёргайся, я тебя не убью. Во всяком случае, сейчас. Мы ведь оба хотим позаботиться о Дженис… и о малютке.

– О какой малютке?

– Неважно. Ты наверняка получил задание присматривать за ней и, может быть, при случае помочь. Считай, что этот случай подвернулся. Она свободна. Ступай к «Милому другу» и следи за выходами. Не думаю, что Дженис проснётся в ближайшие двенадцать часов, но если вдруг она всё-таки отправится куда-нибудь, отправляйся за ней. Себя не обнаруживать. Никакого насилия. Потом расскажешь мне, что видел. Всё, пошёл.

Он встал и пошёл. Я знал, что он не подведёт по пустякам, а там видно будет. До вечера у меня были развязаны руки для более важных дел, нежели дежурить возле кроватки будущей мамаши полукровки. Кроме того, у меня созрел план, как использовать этих чистоплюев из «Бархатного подполья», если только их уже не использует кто-нибудь более ушлый, чем они. А для чего ещё нужны идеалисты?

* * *

В моей колоде имелись ещё две не сыгравшие пока карты – некто Джим и некто Джими. Белый и чёрный – если верить слепому нищему, а я склонен был ему верить. Эти двое могли знать, куда подевалось тело. Оба, судя по всему, были достаточно близки к Учителю: один поставлял ему героин, другой причащал от его имени. Я надеялся, что эти двое не состоят в «Бархатном подполье», иначе стало бы совсем скучно.

Я решил заняться ими чуть позже, а пока у меня имелись другие дела – ведь я всё-таки торговец оружием, да ещё с Севера. Пришлось посетить парочку скобяных лавок, обменять немного золотишка на кучу ещё более презренного металла, нанять укреплённый экипаж для перевозки специфического товара и потратить изрядное количество энергии на трансформацию. Но день выдался солнечный, в атмосфере было полно питательного дерьма, так что я быстро восполнил утраченное.

Пообедал в ресторане, на террасе с видом на реку, в которой могли безнаказанно плавать только облака, равнодушно выкурил сигару и спросил себя, удастся ли мне обнаружить хоть что-нибудь, от чего моё мясо получит удовольствие. После неописуемо прекрасных и бесконечно разнообразных миров, доступных в вибро, это будет нелегко. Возможно, придётся пуститься во все тяжкие… Насмешил самого себя. М-да, пожалуй, единственное, что способно доставить тут удовольствие, это собственные шутки. Не потому ли Творец, в которого верит часть здешнего мяса, не поскупился на юмор самого чёрного свойства, когда лепил этот гнусный мирок?

Пора было возвращаться. Лысый честно стоял на посту: присматривал за наружной дверью «Милого друга». Я отправил его отдыхать, рассчитывая, что на самом деле он займётся кое-чем другим. Затем загнал экипаж с товаром во двор гостиницы и поднялся в номер. Дженис всё ещё была в отключке. Я постоял над ней, пытаясь поймать её сновидения, но почувствовал только непроглядную темноту, в которой, правда, двигалось что-то – скорее всего, сама Дженис, непрерывно падавшая в провалы собственных глаз.

* * *

Они явились под вечер. Такое мясо предпочитает сумерки – потому, может быть, что в сумерках тени становятся больше тех, кто их отбрасывает. Вошли без стука; дверь я не запирал. Двое были гангстерами, двое других – подпольщиками и, в конечном счёте, тоже гангстерами, только с гораздо бóльшими амбициями и несравнимо бóльшим количеством жертв в отдалённой перспективе. От меня зависело, останется ли эта перспектива отдалённой или приблизится на пару лет. Они этого ещё не знали. Они думали, что если у них пушки под пиджаками и маленькая армия убийц, то всё зависит от них.

Приятно было выявить среди них Джима – того, который разговаривает «как белый». Значит, заброшенная мной наживка по имени Лу не пропала зря. А узнал я Джима главным образом по взгляду, которым он приклеился к Дженис, как только вошёл. Даже дураку стало бы ясно, что этих двоих связывает нечто большее, чем тайная возня под простынёй дряхлеющего государства. Чуть позже, когда я пошарил у него в башке, обнаружилось, что и там вовсю трудятся невидимки. Я сравнил его малышей и тех, которые поселились внутри Дженис. Один и тот же штамм. Да, как видно, сынок Леонардо не терял времени зря и немало преуспел в подготовке… назовём это переворотом.

Гангстеры прошли в комнату и развалились в креслах. Представители «Бархатного подполья» вели себя поскромнее (пока) и довольствовались стульями. Но все четверо старались держаться подальше от окон. Мне стоило определённого труда сдерживать смех. Забавные, в сущности, создания, эти мясные рулетики. Меня ничуть не заботило, сколько их ещё собралось снаружи. Если бы их не интересовало нечто, кроме фургона, они просто попытались бы забрать его. С другой стороны, они, вероятно, опасались, что я способен на западло в виде большого и громкого «Бум!». В любом случае они заглянули переговорить, и это внушало сдержанный оптимизм.

– Как дела на Севере? – открыл наконец рот гангстер помладше, с прилизанными чёрными волосами, зачёсанными назад, и с золотым скарабеем на галстучной заколке.

– Холодно, – сказал я.

– Так ты приехал погреться?

– И это тоже. А заодно подлечиться. – Я забросил очередную наживку: – Хватанул дозу, пока мои люди раздевали «Тайфун». Говорят, тут ещё можно приобрести невидимок?

– Дорогое удовольствие, – ответил гангстер с ухмылкой. – Не каждый потянет. Тысяч пятьдесят за контейнер.

– Всё относительно. Когда проезжаешь через город с тремя миллионами трупов, пятьдесят штук уже не кажутся запредельной суммой.

– Рассчитываешь получить больше? – заговорил гангстер постарше, седоволосый, с жабьей мордой и чёрным бриллиантом на мизинце.

– С вашего любезного согласия.

– А что там с «Тайфуном»?

– Лежит на шельфе. Реактор продырявлен, но куколки в порядке.

– Может, ты и получишь согласие… особенно если догадался захватить их с собой.

– Конечно. Двадцать целок, полный боекомплект. Недалеко отсюда… за ними присматривают дикие.

– Ты оставил куколок у диких? – Черноволосый смотрел на меня, как на труп, который лишь по недоразумению ещё ходит и разговаривает.

– Нет поводов для беспокойства. Крылатые ракеты им пока не по зубам. Надеюсь, ваши люди сумеют разобраться?

Седой гангстер бросил взгляд на человека из «Бархатного подполья» (не на Джима, Джим по-прежнему не сводил глаз со спящей Дженис, и мне казалось, что в его зрачках клубится золотистый рой). Тот кивнул. Теперь окончательно прояснилось, зачем они собрались в одну компанию. Диалектика: интеллектуалы и кровопускатели. Такие разные и такие одинаковые, когда у них в руках пистолет или что-нибудь помощнее. Друг без друга им никак не обойтись. И, как водится у этой публики, каждая из сторон лелеяла тайную мыслишку трахнуть «партнёра» в задницу – после того, как всё закончится. Ну что же, ребята, у меня найдётся для вас любовное зелье.

– Обсудим условия? – предложил я. Позвонил и заказал в номер коньяк.

* * *

Мы договорились, что я подгоню куколок на грузовой склад через десять дней. Само собой, ничего подобного я делать не собирался. У меня не было крылатых ракет (как не было и никакого «Тайфуна»), но в крайнем случае они могли и появиться. Полезные штуки, когда надо быстро избавиться от следов провального эксперимента. И всё-таки я рассчитывал, что до этого не дойдёт и отведённую роль сыграют старушка Дженис и подарочек, оставленный миру сынком Леонардо.

После того как делегация удалилась, я накачал Дженис всем, чем нужно, и разогнал её метаболизм до максимума, который могло выдержать мясо в её состоянии. С моей стороны это было немного жестоко: вынашивать плод несколько дней вместо девяти месяцев – кто из здравомыслящих самок согласился бы на такое, зная, что придётся расплачиваться по ускоренному тарифу?

Если бы я и впрямь был Нобелем, торговцем оружием с Севера, заключённая сделка вряд ли показалась бы мне самой удачной в жизни. Но я получил свой бонус, и остальное меня мало волновало. Моим бонусом был Джим. Постоянно обдолбаный, он, кажется, не понимал, что дружки продали его с потрохами. Дружки, кстати, тоже не врубались, в чём его ценность, и охотно согласились на такую компенсацию за сделанные мной уступки. Один из гангстеров даже заподозрил во мне голубого. Я не стал его разочаровывать.

Итак, я обзавёлся ходячим и говорящим ключом от запертой двери; оставался сущий пустяк – найти саму дверь. Но всё оказалось не так просто. Невидимки начали сопротивляться, едва почуяли вмешательство извне. Не знали, в чём дело, но ощущали, что носитель всё чаще сворачивает куда-то не туда. Сами по себе они не являлись серьёзными соперниками, однако Джим мог преподнести неприятный сюрприз. Я не удивился бы, если бы его и так слегка подгоревшие мозги не выдержали чрезмерной нагрузки и окончательно поджарились, превратившись в поле битвы. Такое с мясом случалось, и довольно часто.

Появление на свет того, над кем работали невидимки, а недавно поработал и я, ожидалось на четвёртый день. Так что у меня оставалось ещё трое суток на поиски трупа его сгинувшего папаши. Правда, я надеялся управиться гораздо быстрее. Джим не тянул на ищейку; скорее уж, он был тряпкой с нужным запахом. Однако особенность охоты заключалась в следующем: в этом вонючем городишке уже тысячи «обращённых» пахли одинаково. Невидимки распространялись, как старый добрый грипп, и, похоже, мясные мозги так заплыли жиром, что иммунитетом обладали единицы.

И я решил сам заделаться чем-то вроде подсадной утки. Обработать Джима не составляло труда. Мы были наедине, если не брать в расчёт тихого присутствия Дженис – та спала себе и разве что слишком быстро старела, пока её живот наливался прямо на глазах. Присутствия невидимок я тоже в расчёт не принимаю: если дойти до этого, придётся сильно усомниться в том, что вообще существует какая-либо индивидуальность. Не будем усложнять, мясу и так непросто. Взять хотя бы беднягу Джима. Его память стала прерывистой, как след зайца, спасающегося бегством, и всё же я помог ему многое вспомнить. Даже то, чего с ним не происходило. В результате он перестал пялиться на свою Дженис. Он вообще перестал пялиться в пустоту. Я дал ему ощутить нечто такое, в сравнении с чем кайф наркомана – всего лишь кратковременное избавление от экзистенциальной тошноты.

А после уже совсем нетрудно было убедить его в том, что я одна из жаждущих обращения заблудших овечек. Несмотря на изрядно застиранные мозги, он допёр, что может заполучить меня с потрохами, то есть сделать своим союзником человека с Севера, из края непуганых идолопоклонников, фетиширующих на оружии, источниках энергии и грубой силе. О да, я был во всех отношениях заманчивым объектом вербовки.

Я ненавязчиво дал понять, что в северной отаре ещё сотни таких, как я, и даже покруче, и тогда Джим намекнул, что следующей ночью состоится очередное собрание их грёбаной секты – разумеется, тайное, для проверенных членов, – но он может провести нас туда, поручившись за меня своей жизнью, если я, в свою очередь, поклянусь принять Причастие Обезьяны. Разумеется, я поклялся. Нет ничего проще, чем клясться мамой, которой никогда не было, и жизнью, из которой, в кого ни превращайся, не можешь исчезнуть.

До ночи ещё надо было убить несколько часов, и я повёл его в канна-бар, чего он не мог себе позволить по причине нищеты. Заказал лучшей травки с юго-востока; каждая папироса стоила как хороший раб в более приятных странах. Затягиваясь, я лишний раз убедился: всё, чем мясо гордится, и всё, чего стыдится, – это электрохимия, и ничего больше. Ничтожное количество того или иного вещества способно превратить гения в глупца, наёмника в слезливого идиота, робкого архивариуса в убийцу, насильника-педофила в лирического поэта, а рэволюционэра – в тихого созерцателя внутренних миров.

В этом смысле Джим являлся отличным материалом для наблюдения, и время пролетело незаметно. До полуночи оставалось совсем немного, когда я напомнил ему, что хотел бы до восхода солнца обратиться в истинную веру. Он повёл меня по тёмным закоулкам, где, как ни странно, никто не пытался нас ограбить. Видимо, это были совсем уже упадочные районы, и взять с прохожих тут было нечего, кроме жизни, однако желающих поиметь жизнь Джима в ту ночь не нашлось.

Наконец мы забрались в какое-то облезлое здание (кажется, бывшую школу) через подвальное окошко, протиснулись узкими коридорами, которые Джим, похоже, знал на ощупь, миновали два «поста» – такие же кретины, как мой провожатый, высовывались откуда-то и бормотали отзывы на пароли, – и очутились в зале, когда-то спортивном, а теперь приютившем сборище последователей Учителя.

Горели свечи. Было душновато и грязновато. С одной из глухих стен на паству взирало огромное лицо, намалёванное углём по мелу и штукатурке. Неплохой биг-борд с точки зрения пиара. Дёшево, но внушительно. Я впервые увидел, как выглядел при жизни отпрыск Леонардо. Не знаю, откуда Лео стащил Х-хромосомы для своего щенка (а может, тупо скопировал понравившееся мясо), но результат сильно напоминал сразу нескольких древних пророков с их страстью к антисанитарии и упорным нежеланием стричься и чистить зубы. Так сказать, собирательный портрет.

Ладно, плевать на портрет. В углу зала музицировал чернокожий человек с усиками а-ля Адольф Гитлер, в котором я определил Джими. Этот терзал подключённую к комбику электрическую гитару и загробным голосом исполнял песни про дьявола. Ад – он есть ад. Даже если по небу ползают звёзды.

Джим попросил подождать, а сам отправился, как он выразился, «кое с кем пошептаться». Ясное дело, демократией тут и не пахло. То есть видимость, как всегда, имелась, но в действительности важные решения принимала кучка «старейшин», решивших, что они ближе к Истине, потому что раньше заняли очередь. Джим, должно быть, замолвил за меня словечко, да и вести о спасении Дженис уже просочились, а моя роль в этом богоугодном деле не осталась неотмеченной, и вскоре я удостоился чести отчитаться перед Узким Кругом.

Джими, к счастью, завязал бренчать. Он оказался одним из первых учеников (читай – пушеров); все были в сборе, отсутствовала только Дженис – по уважительной причине. Кворум.

– Где наша сестра? – поинтересовался бородатый волосатик, наставив на меня свои ладошки (ох, умора) и пытаясь тестировать моё «биополе».

– Она в безопасности, но в плохом состоянии и пока не может свободно передвигаться.

– Мы хотели бы поскорее забрать её. У Хуана особый дар врачевания.

Я посмотрел на упомянутого Хуана. В нём не было ничего особенного, кроме желания попудрить другим мозги и поиметь с этого хоть немного самоуважения.

– Хорошо. Можете забрать её ещё до утра. – Я догадывался, что для кое-кого утро никогда не настанет.

Это их устраивало.

– Итак, ты хотел бы стать нашим братом? – поинтересовался обтянутый кожей скелет, в котором угадывался старый морфинист, оставшийся без средств к существованию.

– Да, вашим братом и его слугой.

– Зачем? – Вопрос от Джими, которому сейчас в самый раз было бы не спрашивать всякую херню, а сочинять последнюю песенку о дьяволе.

– Чтобы постичь освобождающую Истину и нести её свет другим, прозябающим в смертной тени.

– Твои намерения похвальны, и сказано неплохо, – одобрила женщина в белом, имевшая вид священной коровы, которую никто не доит, не кроет, но и не прогоняет, и оттого она в печали, но не хочет признаваться. – Брат Джим поручился за тебя, однако Контора регулярно подсылает к нам своих агентов. Ты готов пройти испытание на полиграфе?

Всё равно что спросить у ежа, готов ли он к испытанию голой задницей.

– Готов.

Меня проводили в комнатку, в которой находился допотопный полиграф. Заодно стало ясно, откуда бралось напряжение для этой игрушки и прочих электроинструментов вроде гитары. Не знаю, где эти клоуны раздобыли дизтопливо, но за стенкой исправно тарахтел дизель-генератор.

С трудом удерживая на своём туповатом лице маску серьёзности и даже подобающей случаю торжественности, я довольно долго отвечал на идиотские вопросы. Принудить собственное мясо реагировать на них должным образом не представляло ни малейших трудностей, и к концу «испытания» все Ближайшие уже взирали на меня гораздо более благосклонно. Думаю, свою роль тут сыграла охотно предоставленная мной информация о моём арсенале. Эти ребятки болтали о тотальной любви, но при случае, я уверен, не побрезговали бы воспользоваться любой из обещанных бандитам игрушек – конечно же, исключительно ради достижения священных целей.

Напоследок, когда речь уже зашла о Причастии, я позволил себе поинтересоваться, что стало с Предтечей.

– Он принял смерть за наши грехи, – прорыдала неприкосновенная корова.

– Да, я слышал, – скорбно молвил я, – но где хранится его тело или его прах?

– Зачем тебе? – насторожился Хуан, самый жуликоватый из них и, соответственно, самый подозрительный.

– Я хотел бы совершить паломничество к месту его земного конца (чуть не брякнул «мясного»), чтобы получить благословение… – И добавил неслышным шёпотом: – Из первых рук.

– Ты получишь его, когда примешь Причастие. Для этого не надо совершать паломничество. Истина разлита повсюду, и лишь слепота наших душ мешает нам узреть её.

Чёрт возьми, как это верно! Но я продолжал добросовестно кривляться.

– Я не могу поверить, что его плоть досталась бродячим собакам, – проговорил я с трагическим упрямством неофита.

– Оглянись вокруг. – Джими развёл руки. Из-за широких рукавов он сделался похожим на готовую взлететь летучую мышь. – В каждом из братьев и сестёр есть частица его плоти и крови.

Вот оно! Очередные святоши-каннибалы, сожравшие своего бога. Причём на этот раз в прямом смысле. Не имея понятия об имплантах, они выбрали простейший способ причаститься – жрать. Ну и далеко ли они ушли от тех, что бродили по планетке за миллион лет до того? Наступил мой черёд тестировать «братьев» и «сестёр». В медленном времени на всё про всё ушло не больше нескольких миллисекунд.

После чего я приступил к выполнению последнего приказа Леонардо.

* * *

Джим уже протягивал мне запаянный пакетик с невидимками, которыми так щедро поделился разделанный на дозы бог. Все смотрели на меня в ожидании, когда я приму Причастие. Пожалуй, я запомню их лица надолго. Будет над чем посмеяться в вибро.

Извлекать из них то, что когда-то было сынком Леонардо, оказалось делом безнадёжным – кому нужна горстка атомов – да и ненужным. Но чтобы совсем не огорчать старика, я занялся сбором невидимок. Вот тут пришлось повозиться, но оно того стоило. Всё поместилось в герметичном контейнере размером с литровый термос. Я попрощался с «братьями» и «сёстрами», и, поскольку старик любит, чтобы его указания выполнялись неукоснительно, тщательно проверил, не запасся ли кто антиэнтропийным кодом с намерением втихаря воскреснуть. Лишний раз убедился: рождённый мясом воскреснуть не может.

* * *

Всё-таки иметь дело с гангстерами гораздо приятнее. Они мыслят конкретно и не теряют времени на сопли. Следующей ночью я сбыл всё, чем был набит фургон, повторил процедуру, потом ещё раз. Оружия оказалось столько, что гангстеры решили вывести боевиков на улицы, не дожидаясь прибытия куколок, и сподвигнуть биомассу на восстание. Я бы на их месте тоже не стал дожидаться. Новые клиенты уже дозревали. Их оказалось несколько десятков тысяч. Активация ещё не задействованной мелочи и носителей произошла в результате следующего, на поверхностный взгляд, незначительного события.

По истечении четвёртых суток беременности Дженис разродилась вполне здоровым внешне младенцем мужского пола весом четыре килограмма. На голове у него имелось пятно в виде то ли восьмёрки, то ли знака бесконечности – под каким углом посмотреть, – а в самой голове, ясное дело, заправляли невидимки. Так что, если старика Леонардо вдруг прошибёт ностальгия, возможно, лет через тридцать по здешнему исчислению явится новый Мессия – готовый, заточенный под Истину и, что немаловажно, с генетическим паспортом, который везде прокатит. Во всяком случае, проблем с въездом точно не будет.

Но сейчас лучше унести его подальше отсюда, пока кто-нибудь не издал указ об избиении младенцев.

* * *

И вот я стоял на углу при пересечении двух улиц, держа в одной руке запелёнутого и мирно спящего новорождённого, а в другой – контейнер с невидимками. Воздух был наэлектризован до крайности. Отовсюду к центру стекалось возбуждённое мясо. Но меня толпа огибала, как проклятое место. Из каждой щели сквозило грядущими переменами. Единственный внятный урок истории заключается в том, что история ничему не учит. Я смотрел на них, на этих тёмных, тупых, наивных, не ведающих, что творят, одержимо алкающих лучшей жизни и лишь иногда получающих вожделенное – неизменно за счёт братьев и сестёр своих… Я думал, сколько из них умрёт ещё до вечера и сколько умрёт завтра. А те, что захватят власть, – как скоро они начнут пытать и вешать бывших товарищей по несчастью и заодно товарищей по счастью? Скоро, мясо, скоро… Сбудется всё, о чём я думал, и не сбудется ничего из того, о чём мечтаешь ты…

Не скрою, промелькнула у меня и шальная мыслишка открыть им глаза, рассказать (просто для смеха), кем был почивший мессия, и предъявить в подтверждение своих слов какую-нибудь реконструкцию событий в 3D. Но потом спросил себя: «Какого чёрта? Тебе оно надо?» Да и с чего я взял, что мертвец, сгинувший в чужих желудках и накормивший чужие мозги, нуждается в преждевременном разоблачении? Что он принесёт миллионам этих несчастных легковерных глупцов? Новую войну, новую боль, новые страдания, а в итоге – обманутые надежды и смерть? Пусть всё идёт как заведено – может, невидимки справятся лучше.

Я предоставлю Леонардо решать, что делать дальше. Его задание я выполнил: выяснил, что случилось с телом; виновные наказаны. Если старик рассудит, что игра, затеянная его отпрыском, должна продолжаться, я вернусь и, может быть, захвачу с собой игрушки помощнее. Но не сегодня.

По самому краю тротуара, с риском упасть и быть затоптанной, тащилась какая-то старуха. Взгляд её потухших глаз был направлен в точку, где сошлись отчаяние, безнадёжность, скорый конец, – и я с трудом узнал в этой развалине Дженис. Случай распорядился так, что она оказалась прямо передо мной. При виде ребёнка она протянула к нему дрожащие руки.

Я покачал головой. Куда тебе, женщина? У тебя нет даже молока, не говоря уже о подходящей легенде про зачатие.

Кто-то оттолкнул её с дороги, чтобы не раздавила толпа; она прижалась к стене, съёжилась и осталась в моей памяти чёрной вдовьей тенью.

Я отошёл в сторону, выбрал переулок поглуше и оттуда вознёсся вместе с внуком Лео на руках, в сиянии славы своей, но мало кто смотрел в тот день в небо и ещё меньше было свидетелей этого нестерпимой красоты зрелища. А те, что всё же задрали головки и увидели мой инверсионный след, расценили это как хорошее знамение.

Дмитрий Володихин

Умелец технэм

Я уплываю, и время несёт меня с края на край.

С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой, прощай.

Знаю, когда-нибудь, с дальнего берега давнего прошлого

Ветер весенний ночной принесёт тебе вздох от меня.

Рабиндранат Тагор. Последняя поэма

Тик-так.

Время идёт.

Смертельно болит голова.

Если я не найду выключатель, мы застрянем тут навеки. Если я не найду выключатель через полчаса, Аргиропул умрёт от поражения холодным звуком.

Хорошо. А ну-ка, от первой цифры…

Подъём.

Поворот в левый ход лабиринта.

Четырнадцать шагов. Тупик. Ничего.

Возвращаемся назад. Правый первый ход лабиринта. Двадцать два шага. Скелет в истлевших лохмотьях. Разряженная шиповая ловушка. Ещё десять шагов. Тупик. У глухой стены – следы копейной ловушки. Она не разряжена. Она просто развалилась много веков назад: древко превратилось в труху, наконечник – в ржавь.

Подношу ржавь к самым глазам.

– Лобан, светильник сюда. Ближе!

Голубоватый аэр колеблется за стеклянными пластинами, вызывая пляски теней на стенах и каменном своде.

Ну, разумеется.

Ржавь – от железа. Дурного болотного железа. Ничего особенного. Ничего страшного. Технэме, в которую мы забрались, всего-то пара тысяч лет. И строили её слабые, жалкие, хитрые меоты, а не их чудовищные предки гутии. У тех остриё было бы бронзовым. А среди ловушек обязательно встречались бы магические.

Мы выберемся отсюда. Нам бы чуть-чуть везения, и мы точно выберемся отсюда.

У правого плеча тяжело дышит Лобан. У него пятая ходка, и он отличный стрелок, но сегодня ему крепко досталось. Нам всем крепко досталось. За спиной у меня негромко причитает Ксения. Я оставил её присматривать за Аргиропулом. На большее она сейчас не годна. Кровь медленно вытекает у неё из ушей, и мы не можем остановить её.

Лобан зябко поводит плечами. Снаружи пламенеет таврический август. А здесь, под горой, на глубине, холод пронизывает до костей.

– Назад, – говорю я Лобану.

Мы поворачиваем к перекрёстку, а оттуда – ко второму правому ходу.

Восемь шагов. Осыпь. Сработала самая древняя и самая простая ловушка. Когда она сработала – бог весть. Убила ли кого-то – бог весть. Но уж точно за ней нет ничего интересного. Меоты слишком простодушны, чтобы поставить тупую осыпную ловушку на пути к палате управления…

– Назад.

Остаётся средний ход.

Двадцать шагов. Ход расширяется. Кажется, мы идём правильно.

Ниша в стене слева.

– Стой!

Ага, что и требовалось доказать: справа – такая же ниша.

Разумеется.

Здесь должны быть изваяния богов-воинов, стерегущих проход. Сейчас, надо думать, ничего от них не осталось, либо почти ничего. Оставим археологам. Древних эллинов и скифов они, наверное, могли остановить, а вот нас, христиан, – никогда.

Так-так… многовато трещин и дыр в своде. И тут ведь вроде неглубоко. Кажется, нам хотят устроить «театр теней».

– Лобан, дай мне светильник. Так. Возьмись за руку. Закрой глаза.

– Что сейчас…

– Спокойно. Откроешь глаза, когда я скажу. Ничего серьёзного.

Делаем ещё пару шагов.

Точно. Сверху слышится звук, который когда-то пугал меня до содрогания, а теперь стал привычным. Хорошо отполированные каменные блоки стремительно перемещаются, приводя в движение новые и новые элементы древнего технэ.

Сейчас на поверхности горы откроются едва заметные отверстия, свет проникнет вниз, и прямо перед нами вырастет чудовище, сотканное из множества переплетённых лучей. Тот, кто видит нечто подобное впервые, может просто рехнуться от ужаса.

Например, младший умелец Лобан.

Что-то разладилось там, наверху, за истекшие тысячелетия. Вместо чудовища появляется миленький световой узорчик. Хоть в усадебную спальню переноси – по утрам будет радовать душу…

– Можешь открыть.

Его ладонь едва заметно дрогнула. Даже этого узорчика хватило, чтобы мой матёрый помощник малость оторопел.

– Вперёд.

Так и есть – ещё сорок шагов, и перед нами открывается большая палата. Колодцы. Вырубленные в камне лестницы наверх. Труха от того, что здесь было деревянного, коричневатая пыль от того, что было здесь железного, негромкий плёс подземной реки. Это она даёт силу доброй половине здешних ловушек. Чёрные жерла ходов, уводящих в глубь горы.

Где-то я ошибся. Нет сомнений.

Где-то я напортачил.

Здесь палаты управления быть не может, здесь – склад и неиссякающая «цистерна» с водой. На вершине меоты выстроили крепость. Любопытно, никогда прежде не находили меотскую крепость столь близко от Херсонеса… В глубине горы строители расположили этот самый склад и лабиринт, скрывающий сердце боевой технэмы.

Что умеет делать технэма меотов? Да сущую ерунду. Запрудить реку или, наоборот, открыть брешь в плотине. Уничтожить мост. Обрушить скалу. Выпустить диких зверей. Выпустить засадное войско. Открыть тайный выход из крепости. А потом – всё, кончился завод. Технэма у них всегда одноразовая.

И всегда – слышите? – всегда самую опасную ловушку меоты ставили перед ходом, ведущим к палате управления. А перед палатой, где мы сейчас стоим, обнаружился всего лишь «театр теней» да пара языческих истуканов. Слабовато. Значит, все ответвления лабиринта, начинающиеся здесь, – липа. Для отвода глаз. Или, в крайнем случае, – другие склады.

Сердце боевой технэмы осталось у меня за спиной.

Что-то я пропустил.

Какая из ловушек самая опасная?

Удар копья? Каменные шипы, вонзающиеся в ступни? Осыпь?

Нет, самым опасным был холодный звук. То, подо что мы попали чуть ли не у самого входа в технэму. На перекрёстке. То, от чего у меня до сих пор разламывается голова. То, от чего у Ксении хлещет кровь. То, от чего у Аргиропула почти отключилась способность дышать. То, от чего он сейчас валяется без сознания.

А холодный звук выставлен при самом начале лабиринта. И, значит, именно там, у перекрёстка, и…

Зачем они поставили копейную ловушку у глухой стены? Стало быть, там есть куда идти.

Правый первый ход!

Мы разворачиваемся, мы идём туда.

Вот она, глухая стена. И – ничего.

– Светильник ближе…

Я ползаю на четвереньках. Я осматриваю углы. Я подпрыгиваю, чтобы увидеть, нет ли какой-нибудь «говорящей» мелочи под потолком… Иногда меоты…

Так.

Так.

Какой-то тёмный прямоугольник. Нишка. Совсем маленькая.

Вот он, вход. До сих пор моя служба знала пять боевых технэм меотов. Эта шестая. В четырёх случаях «ключом» служила каменная фигурка, служившая грузиком на «ковше», который приводил в действие цепь каменных элементов. А «ковш» прятали в нише.

Поднимаюсь на цыпочки, сую руку в нишку. Господи, хорошо бы они не утыкали «ключ» какими-нибудь дурацкими лезвиями…

Вот она, фигурка. Большая, тяжёлая. Некий важный бородач с посохом в одной руке и чем-то средним между серпом и саблей – в другой. Клинописная фраза на спине у бородача.

Между тем каменные элементы тюкают друг об друга, двигаясь в недрах технэмы. Работает последовательность входа. Работает!

Справа от меня в «глухой» стене открывается лаз. Туда можно лишь проползти.

Через него мы с Лобаном проникаем внутрь невеликого покоя. Стены испещрены надписями. Истинное блаженство для тех, кто понимает толк в умерших языках!

Меоты использовали гутийскую клинопись. Но до крайности упрощённый её извод и чрезвычайно редко. По большому счёту, только в трёх случаях – ради сохранения тайных знаний, в магическом ритуале и когда им требовалось изложить способ применения боевой технэмы. Мы нашли первоклассный памятник… теперь бы нам убраться отсюда живыми.

Посмотрим, что тут у нас.

Превосходно. Такие технэмы уже встречались. В пол встроены три каменные плиты с необработанной поверхностью – дабы никто не перепутал их с прочими, безопасными.

Все три приподняты над уровнем пола.

Допустим, одна была приподнята всегда. Если поставить на неё солидный груз, например… прыгнуть и надавить тяжестью человеческого тела, начнётся саморазрушение технэмы. Возможно, вместе со всем лабиринтом.

Допустим, вторая – знак того, что взведены ловушки. Это понятно. Когда на вершине горы принялись сооружать дачу для херсонесского архонта, начались осыпи и открылась пещерка. В пещерке пропала пара овец. Когда за ними явился пастушок, бедному отроку раздробило голень странным камнем, неожиданно выпавшим из свода. Староста из местной татарской деревни заглянул и тотчас связался с Херсонесом: «У нас тут, кажется, старая технэма!» Строительство, конечно, сейчас же прекратили. Херсонесская акадэмия послала своих знатоков. Те развели руками: «Не полезем! Не знаем таких технэм». Ну конечно. Разумеется. Управление Таврической фемы отправило гонца в стольный град Москов. Верховный друнгарий службы умельцев направил сюда нас. Понятно, что ловушки взвели ещё строители. А может, они тут двадцать веков простояли взведёнными, кто знает…

А вот то, что и третья плита приподнята, – совсем никуда не годится. Выходит, на боевом взводе стоит и сама технэма, не только ловушки. Чем она может порадовать? Мостов тут нигде нет, плотин тоже, здесь вообще с водой худо. Открыть тайный ход? Да ни в коем случае. Для этого меоты устроили бы технэму в сто раз меньше и в триста раз проще. Нет, тут другое дело. Своротить четверть горы и обрушить её вниз, на каких-нибудь чаемых осаждающих, это – запросто. Только сейчас внизу нет нападающих. Там пять деревень. Готская, татарская, две русские и одна эллинская…

Я прыгаю на круглую плиту, заведующую ловушками. Она с мерзким скрипом опускается подо мной. Ловушки отключаются. Большой камень, заперший за нами вход в пещеру, освобождает путь.

Всё, наша работа здесь закончена.

Завтра сюда придут слуги местного архонта, намертво закрепят две другие плиты. Потом явятся рабочие из Херсонеса и аккуратно разберут всё устройство сверху донизу. А мы будем только указывать и покрикивать. Мы, четверо умельцев старых технэм.

Если, конечно, Аргиропул выживет…

Мы с Лобаном выбираемся наружу. Ксения уже вытащила маленького, сухенького Аргиропула на свет Божий. Кажется, приходит в себя. Дышать стал глубже. Или нет? Не могу понять.

Протягиваю фигурку бородача Ксении. Она у нас знаток умерших языков. Больше, чем я. Больше, чем целая кафедра великих умников в Московской государственной акадэмии.

Щурится. Двигает губами.

Наконец произносит: «Царь Ярлаган, да хранят его духи предков».

Как же у меня болит голова! Смертельно болит голова.

* * *

Нет икон с изображением рая. Но есть октябрь в Крыму.

Мы сидим у мола, клюющего пенную плоть моря. Содержатель винного погреба поглядывает на нас с неодобрением.

Летний жар давно растёкся по травам и камням. Что ни день, то являются металлические ветра, зябь, сырь. Крым – женщина. Благородная, кокетливая, влюблённая в поэмы, драгоценности и наряды. Летом она танцует по волнам, по горным перевалам, между лоз, в полосе прибоя… Изгибает стан, рисует перстами символы и знаки неведомой древности. На ней белая туника с багряной каймой и ожерелье из лалов и пылающего серебра. По осенней поре она бродит по дорогам и постоялым дворам, облекшись в тунику с каймою лазурной. На ней – бирюза, обрамлённая тусклым золотом. Женщина Крым ищет знакомства с нетерпением, уничтожающим всякий закон. Закрыв глаза, она шепчет творения умерших поэтов. Она нежна, но отнюдь не добра. Она изысканна и безжалостна. Тому, кто берёт её, она покоряется жадно, а любит одну себя… Когда осенняя пора переламывается, для госпожи Крым настаёт время обратиться в камень и погрузиться в дрёму до весны. Такова плата за её царское звание, за её буйство и за её драгоценности, но пуще всего – за её надменность. Наступает день, когда следует ей совлечь с себя шелка, снять бирюзовое ожерелье и, обнажившись, припасть к скале, срастись со скалой. В такой день ей холодно, очень холодно. Тогда на всю Таврику опускаются холода. Завтра – такой день, его приход угадывают все, кто любит эту землю, кто готов поклониться этой женщине. Сегодня ещё тепло падает с небес на щёки, волосы и плечи. Сегодня всё хорошо здесь, на Полдневном берегу Крыма.

И море – как берилл, по которому идёт рябь.

И ангелы с небес шлифуют горные пики бархоткой туманов.

И Каламитский шлях – весь в генуэзских дукатах и ромейском пурпуре.

И на светлой гальке херсонесской, близ храма святого Владимира, призывно поблёскивают денарии, драхмы и милиарисии паломников из дальних краёв.

И самодовольные коты храбро когтят гранатовые деревья, не боясь, что спелый плод станет для них казнью.

И царственный павлиний петел в имении князей Гагариных в несусветную рань устраивает побудку гласом инопланетянина…

А завтра случится буря, медузы вылетят на берег, воздух наполнится стеклянной свежестью, морозное дыхание степей доберётся до прибрежных селений.

Содержателю винного погреба самое время убирать столики с улицы. А он по вечерней поре всё никак не может убрать последний столик – мы сидим за ним и не торопимся уходить.

Бедный, бедный старик, придётся ему подождать.

Я так люблю самоцветы крымских вин…

С жизнью меня связывают работа, вино и вера. Больше меня здесь ничто не держит. Неизбывная скука одолевает меня.

– …да, – говорит моя собеседница, – я знаю о чудесных свойствах Партенитского красного. И о чудесном вкусе Сурожского игристого, из имений князя Голицына-Кантакузина. И о божественном нектаре, который доставляют сюда по морю из фемы Халкидики. И о том, что его любит сам государь Николай Александрович, я тоже знаю. Но пить всё равно ничего не буду.

Здесь яшмовая галька. И время от времени к самой пристани у Медведь-горы подплывают дельфины…

– Извините меня, драгоценный Николай Степанович, но вы здесь наслаждаетесь отдыхом, а я прибыла к вам по делу. Для меня вы, а также этот погреб и вся Таврика вместе с ним – работа… – продолжала зудеть она.

А не взять ли жареной рыбы? Тут превосходная жареная рыба. Свежая, только что выловленная.

– …а на работе пить не принято. Не говоря о том, что я вообще не одобряю этого порока!

Безветрие. У самого окоёма – белеет череда рыбацких судёнышек…

– Вы слышите меня, Николай Степанович?

Вот надоедливая коза, откуда ты только свалилась на мою голову!

Хорошо же. Ладно.

– Давайте ваш первый вопрос.

– Судя по отчётам логофетов, умельцы старых технэм занимаются самым опасным делом в империи. Они гибнут чаще воинов, чаще ярыг из особых служб. За весь прошедший 7428 год в разных местах империи на суд Божий ушло полтора десятка умельцев…

– Четырнадцать человек.

– Что?

– Не полтора десятка, а четырнадцать человек. Надо знать точно.

Она покраснела от гнева.

– Извольте: четырнадцать человек, – произнесла она с неприятным нажимом. – Так почему же вы избрали эту службу и по сию пору остаётесь на ней? Многие уходят после пятнадцатилетней выслуги, это позволено особым эдиктом… Что вас так прельщает? Духовный долг? Слава? Вас знает в лицо половина империи… Может быть, вам приносит наслаждение само чувство опасности?

Скверный разговор. Упорная, волевая, умная женщина способна испортить даже самый лучший вечер.

– Первое.

В какой-то степени я не лгу.

– Это всё, что вы хотите мне сказать?

– Да.

– Но… Все эти завалы, осыпи, увечья от металла, безумие от магии… Ваш товарищ, господин Аргиропул, навсегда ставший инвалидом…

Я всё-таки разозлился. Да что тебе надо? Такая милая барышня, румяная пышечка, высокая, голубые глаза с блюдце размером, длинные светло-русые волосы – хоть косицу заплетай, и такая въедливая не по делу! Бедный Аргиропул собирался в отставку за день до того, как отправился с нами разряжать таврическую технэму. Состоятельный человек, жил бы себе в удовольствие, окружённый почётом. Сестра у него младшая жива, было бы о ком заботиться… Нет, по старой дружбе решил поехать с отрядом. Отменно вежливый, улыбчивый, сухонький коротышка, дважды бравший на Олимпиаде третье место по марафонскому бегу. Теперь едва ходит и едва дышит! Старик, развалина…

Надо же ей и до этого докопаться!

– Ты хоть знаешь, чего мы там боимся? «Завалы»! «Увечья»! За это нам жалованье платят. Тупо платят жалованье!

– Извольте обращаться ко мне на «вы»! Хотя бы на «вы»! Я уж не говорю…

Её лицо налилось тяжёлым бешенством. Она смотрела куда-то вбок, не желая, чтобы я прочитал по глазам всю глубину её ненависти.

– Разумеется! Драгоценная, уважаемая, прекрасная Мария Николаевна! Работа в столь крупном столичном издании как «Московский Хронос» извиняет вашу бестактность целиком и полностью!

И тут она всё-таки повернулась ко мне, обожгла васильковым бураном в очах и с необыкновенной твёрдостью сказала:

– Вероятно, я задела нечто для вас дорогое. Простите меня. Я не имела намерения причинить вам расстройство.

Словно монету отчеканила…

Что она такое? Девица нравная и дурно воспитанная? Или благородный человек, выбитый из колеи каким-то лихом, неожиданным и сильным, словно один из соревнователей по кулачному бою, получивший от второго страшный удар. Не понимаю, не знаю, что с ней. Кажется, она честно пытается вернуть себе невозмутимость… превосходно. Почему бы ей не помочь?

– Я никогда не откажусь от своей работы, Мария Николаевна, по одной причине. Она позволяет мне заглянуть за пределы нашего с вами давно устоявшегося мира. Она позволяет увидеть то, что умерло, то, что находится под запретом, то, что живёт в бесконечном отдалении от эллино-русской ойкумены. Вот в чём суть.

– Простите, Николай Степанович, а чего я не знаю о страхах умельцев? Мне казалось, я неплохо подготовлена к этой беседе. Я прочитала «Космос старого технэ» Василия Теодоракиса и воспоминания князя Мещерского, прежнего друнгария умельцев, и ещё…

Мановением руки я остановил её.

– Пожалуйста, не пишите в вашу тетрадку то, о чём я сейчас расскажу. Этого никому не надо знать.

И добавим, никому не следовало рассказывать. Но моя сегодняшняя собеседница красива, задириста и умна. Поговорим же с нею чуть острее дозволенного. Наверное, она сможет удержать в себе мои маленькие тайны. А не сможет, так всё равно никто не напечатает подобное.

– Существует восемь полей технэм. Во всяком случае, нам известно только восемь. Самое безопасное из них наше собственное – эллино-ромейское. Древние водопроводы. Технэмы для подъёма тяжестей, для обработки металлов, для производства стекла и прочее, и прочее… Вы должны знать, раз читали Мещерского.

Она кивнула.

– На эллино-ромейском поле, повторюсь, нет ничего опасного. Разве только ногу себе подвернуть, лазая по пещерам. Катайские технэмы ненамного страшнее. Больше огня, больше взрывов… Но после того, как василевс Иоанн Великий запретил технэмы, для катайцев, сарацин, латынников вышел особый эдикт, запрещавший и порох. Ныне раз в пять-семь лет особая стража ловит очередную этерию порохофилов, а мы уничтожаем всё, что они понастроили… Иногда очень любопытные и неожиданные штуковины попадаются, уверяю вас. Некое летательное судно, способное проникнуть за небесную твердь.

У моей собеседницы лицо – камея, цвет кожи – драгоценная слоновая кость. На камее две изогнутые линии поменяли очертания: брови поднялись.

– Латынницкое поле страшнее. Боевые технэмы тяжелее воды – для подводного хода, тарана и высадки тайных бойцов за спиною императорских войск. Боевые технэмы тяжелее воздуха – для краткого полёта с разведочной целью.

По лицу Марии Николаевны опять скользнула тень гнева.

– Вы шутите? Ничто тяжелее воздуха летать не способно.

– А птицы? А летучие мыши?

Она промолчала, обдумывая мой ответ. Я уточнил:

– Не так уж сложно построить подобие летучей мыши, способное планировать весьма долго. А если приложить к нему малую толику умной механики… – Тут я прикусил язык. Извините, Мария Николаевна, подписка о неразглашении. – Собственно, угроза возникает, когда наш префект-наблюдатель, сидящий в Толедо, Лондоне, Париже, Риме или Стекхольме, упускает чьё-либо поползновение тайно выстроить армаду боевых технэм. Вот тогда можно нарваться на большой бой. Легче стало, когда Неаполис и Вена превратились в столицы имперских фем… Поверьте, стало намного легче.

Кажется, я заполучил столько её внимания, сколько от женщины полагается страстному любовнику и никому иному…

– Четвёртое поле – алларуадское. До шумеров между реками Тигр и Евфрат…

– …существовало царство, вышедшее чуть ли не из врат самого рая на земле, вместе с Адамом и Евою… – спокойно продолжила она.

Что ж, для старшего табуллярия в «Московском Хроносе» она весьма хорошо образована. Даже слишком хорошо.

– Да-да, вы совершенно правы. Империя Алларуад строила те же водопроводы, технэмы для подъёма тяжестей, обработки металлов и тому подобного, что и мы. Может, чуть сложнее. Впрочем, ложность там добрая, ловушек на людей она не знает. Кое-какие оборонительные приспособления, устройства для полива полей… Но соваться туда… соваться туда…

Моя рука потянулась к корчаге с вином. Непослушная тварь! Куда – без приказа?! Я поспешно отдёрнул её. Вино в таких случаях слишком красноречиво.

– Вам почему-то до смерти страшно соваться в алларуадские технэмы, – бесстрастно проговорила за меня собеседница.

Всё-то мы понимаем. Ну конечно. Разумеется. А как же.

Что ж, назвался груздем – полезай в кузов.

– Да. Да. Очень. Там… всё несколько не от мира сего. Технэ… сдобренное мистикой. Кое-какие хитрости, заложенные в технэмы, выводят к Изначалью. К тем временам, когда Бог и первые люди бродили по одному саду. Мой ум слишком прост, чтобы вместить суть подобных устройств… мы водили туда учёных иереев, почтенных епископов… они разводили руками: что-то чувствуется, а понять невозможно. Один раз я привёл туда монаха, славившегося прозорливостью. Он не знал ликея и ни разу не переступал порога акадэмии. Но там – а это была технэма для подземного полива садов и огородов – мой инок всё время улыбался. Затем сказал мне: «Я чувствую себя здесь как дома». Ничего не разъяснил. Долго не хотел возвращаться в свою обитель, потом ушёл всё-таки. Но как может соединяться божественное и диавольское – творение Господа и запретное технэ?! Я не в силах помыслить… Правда, иногда меня тянет прийти в разряженную алларуадскую технэму, там… там… не знаю, не могу объяснить… словно среди цветущих яблонь. И в то же время – опасно, опаснее некуда. Однажды… прежде я об этом рассказывал только по долгу службы… под запись… так вот, однажды я провалился через алларуадскую технэму… в другое место. Там… та же география, что и у нас. Таврика – та же Таврика, только чаще её зовут на татарский извод Крымом. Москов на том же месте, только именуется Москва. Царьград – там же, только он не столь мал, как у нас, после того как пострадал во время большой очистительной войны с османами, он очень велик и… находится в руках османов. Они его прозвали Истамбулом. Да-да, тамошние ромеи Царьград удержать не смогли… Там есть храмы и есть технэ. И технэ нимало не запрещена. Технэ – везде. На железных гремящих технэмах люди ездят по городам. В броненосных технэмах, извергающих дымы, они плавают по морю. Но особенно часто с помощью технэм они убивают друг друга. Там люди – сущие простаки во всём, что касается философии и языков, там богословие скудно, там города безобразны. Знаете ли, Мария, в их мегаполисах духота, толчея, брань, гром, вонь… Там неизвестно стремление к гармонии. Там и страсти неистовы. Блуд – в порядке вещей. Простите меня… я…

Она ответила невозмутимо:

– Продолжайте.

– Хорошо… хорошо. Там люди грубы, грязны, легко проливают чужую кровь, легко воруют и лжесвидетельствуют. Счёт лет идёт в той… в тех краях от Рождества Христова, а не от Сотворения мира, как у нас. То есть усвоен обычай латыны… И ещё там идут войны, сотрясающие весь мир. У нас такого не было никогда, ничего похожего… У нас мириад убитых на войне – почти апокалипсис. У них ложатся в могилы мириады мириадов, а война идёт своим чередом! Нет там нашей Эллинороссии. Ромейское царство погибло, Россия стоит одна.

– Что за притча! – перебила меня госпожа старший табуллярий. – Русь не спасла войско василевса при Мириокефалоне? Две ортодоксальные области не слились воедино? Не обратили вспять турок, монголов и дикую литву?

– Нет. Русь осталась одна, она едва выжила, подвергшись нападению монголов. А когда я оказался там, Россия разделилась, будто прóклятый свыше дом, и одна половина России воевала с другой. Это чудовищно! Это невозможно. Но я видел своими глазами улицы, залитые кровью, и людей, повешенных на фонарях.

– На чём?

– Лампады на столбах, поставленные для ночного освещения городов… У нас есть близкое слово фанарион. Неважно.

Кажется, я разволновался. Никогда прежде ни с кем не обсуждал те полгода… Никогда не выпускал это из себя.

Наверное, какая-то глупость творилась у меня с лицом: Мария Николаевна успокоительно погладила мою ладонь своею и сейчас же отдёрнула, убоявшись смутить.

– Я начинаю понимать ваши страхи, господин умелец…

– Нет. Пока нет. Я провёл там пять с половиной месяцев и едва смог вернуться домой. Технэма почему-то не хотела меня пропускать. А тут я истратил ещё месяц у лекаря и три месяца в отдалённом монастыре на покаянии. Видите ли… возвратившись, я никак не мог до конца ощутить, что пришёл из некоего мифологического мира в настоящий, твёрдый. Мне очень долго представлялось иное: там – истинная жизнь, а мы – всего лишь обитатели прекрасного сновидения. Инженер… Трамвай… Эсминец… Комиссар… Пятиалтынный… вы когда-нибудь слышали эти слова?

Она отрицательно покачала головой.

– Словно какое-то каббалистическое заклинание или кусочек разговора, происходящего в сказке.

– А для меня они ясны и наполнены смыслом в неменьшей степени, чем, скажем, «василевс», «друнгарий», «фема», «окольничий», «кератий» или «послух». Там… в чистой России, живущей без эллинства и ромейства, люди живут иначе. Полнее? Да, именно полнее. Страшнее, но и полнее…

Она провела по лицу ладонью, словно отгоняя морок или счищая паутину со щёк и лба.

– Что значит – полнее? Я никак не могу взять в толк.

– Полнее, Мария Николаевна… так сразу и не объяснишь. Вот послушайте… Здесь у нас иерей после каждого большого поста вешает на стену храма список тех, кто не исповедовался и не причастился. Прихожане, попавшие в список, ходят ниже травы, тише воды: позор! Да ещё боятся схлопотать взыскание на службе. Если ребёнок появляется через полгода после брака, это убивает доброе имя супругов навсегда. Так ведь у нас заведено?

Она смотрела на меня неотрывно. Мне оставалось продолжить.

– Так. Именно так. У нас общество присматривает за согрешающими и баловаться не велит. У нас закон оберегает добродетель. Но… грешат из опасения быть наказанными, из страха перед молвой, а не потому, что крепки верой и чисты духом. У нас многое делается… как бы правильно сказать?

– Потихонечку, – подсказала моя собеседница.

– Верно. В итоге мало кто сердцем, душой чувствует, почему грех – грязь и падение. У них там легионы душ увешаны тяжкими грехами. Закон с нравственностью не в ладах. Бог то и дело попускает страшные бедствия им на головы. Иногда я не понимал: да мыслимо ль так жить? Но… у них и покаяние глубже, и поворот ума к истине твёрже. Мучеников за веру – сотни, тысячи! А общество не покидает одного общего хлева на всех. Уму непостижимо! И стихи… Я, Мария Николаевна, во дни юности баловался стихосложением, бредил водителями боевых дромонов, путями апостолов, драгоценными жемчугами и белыми как снег единорогами. Потом бросил – огонь во мне не разгорелся. Потлело, потлело, и сошло на нет. А там, среди войны, в крови, в смраде, на гноище, рождается:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Своё, тогда

Солнце останавливали Словом,

Словом разрушали города.

И орёл не взмахивал крылами,

Звёзды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передаёт…

Мария Николаевна смотрела на меня заворожённо.

– Достаточно, – говорю я ей. – Полагаю, страх вернуться не домой, а в сон, страх сделаться частью сна, гораздо неприятнее страха перед простой и честной гибелью от завала.

Тогда эта умная женщина, помолчав, ответила мне:

– Не может быть. Просто не может быть. Вы подверглись разрушительному воздействию технэмы, ваше сознание…

– Может! – перебил я её. – Существует учение большого философа и богослова Симеона Полоцкого, которое объясняет всё, что со мной приключилось. Премудрый Симеон сделал одно допущение: мы с вами и весь космос, нас окружающий, не сотворены. И, возможно, сотворены не будем. Мы – суть эйдосы будущего, не покинувшие Божьего замысла. Творец перебирает возможные последовательности будущего и сочетания эйдосов, необходимых для его осуществления. Когда Он выберет то, что Ему представится наилучшим, начнётся Творение. Появится мир, моря и суша, звери и птицы, люди и их причуды. Но нашу ли Он последовательность выберет, другую ли, нам не суждено угадать. И я мог очутиться в другой последовательности несотворённого будущего. Она ли в глазах Творца более истинна? Или всё-таки наша? Или какая-то третья, пятая, сотая? Бог весть.

Мария Николаевна сидела передо мной, поглаживая финифтевый браслет на левой руке. Это движение, как видно, помогало ей не упасть в бездну, любезно раскрытую мною.

– Оставим это, – наконец заговорила она. – Мы не можем определить, верно ли учение премудрого Симеона. А потому отойдём от него, и благо нам будет. Всё ли я услышала о страхах вашего брата, умельцев? Признаться, от того, что я уже знаю, меня пробирает озноб…

«Вашего брата»! Она моложе меня десятилетия этак на полтора. А в беседе то и дело звучат слова, кои пристали человеку зрелому либо рождённому повелевать. В том числе повелевать и такими, как я. Любопытно, откуда они взялись?

– Нет, ещё не всё, Мария Николаевна. Пятое поле – технэмы гутиев. Они враждовали с царством Алларуад. А когда оно разрушилось, пришли на земли Междуречья как хозяева. Гутии владели грубой и злой магией. Они мало строили, но от всего, ими созданного, разит ею. И гутии первыми решили набивать технэмы ловушками на людей. Если знать их магию, если внимательно следить за тем, где ты находишься и что происходит вокруг тебя, ты, с Божьей помощью, не попадёшься. Но хоть ненадолго ослабь внимание… о… В горах Загрос, разряжая гутийскую технэму, я впервые потерял подчинённого. Вам бы, полагаю, не хотелось видеть, как человек превращается в ручей.

Она в ужасе прикрыла глаза.

– Меоты и египтяне – их прямые наследники, продолжатели. Шестое поле. Слава богу, продолжатели они бесталанные. Их ловушки бесхитростны. Если бы не магические заслоны, знающий человек мог бы гулять по египетской пирамиде как по собственному дому. Но магией они владели худо, магия им не давалась. В египетских и меотских технэмах магия то есть, совсем слабенькая, то её вовсе нет… А вот финикийцы – седьмое поле – куда как более изощрённы. В тайных пристанищах финикийских кораблей, в местах, где они спускали на воду боевые суда, собственно, технэ почти нет. Так, мелочи, всё очень просто. Зато по сию пору там невидимыми цепями прикованы к стенам вредоносные сущности. Когда мы разряжали малое вместилище карфагенской наутики, погибли восемь человек. Из них семеро – во время отчитки. Иными словами, когда из них изгоняли вселившиеся сущности… Меня бог миловал.

Я выпил вина, заработав неприязненный взгляд. Вся зачарованность сейчас же улетучилась…

– На восьмом поле очень древняя «невидимая держава» регины Мэб. Мы почти ничего не понимаем в том, какие принципы руководили её существованием… То, что строили её рабы, то, чем управляли её жрецы, то, где набирались силы её певцы и воины, совсем не похоже на технэмы. Во всяком случае, на технэмы, которые мы знаем у других народов. Народ Мэб пользовался чистой магией разных видов, но всегда и неизменно сатанинской по происхождению. Технэму Мэб трудно заметить. Вот, например, морская защитная технэма: волны, камни, торчащие из воды, дерево, нависшее над пропастью, плита с письменами и… узел магических ветров, не развязавшийся за три тысячелетия. Такую технэму древние эллины именовали, по незнанию, сиреной. Морякам виделись прекрасные женщины, у них в ушах звучали восхитительные песни, а потом разом все, кроме редких счастливчиков, сходили с ума и бросались в воду… Но это, допустим, самое простое. Хуже, когда технэма Мэб принимается изменять тело или ум того, кто наткнулся на неё. Один раз моего учителя и меня призвали разрядить технэму, позволявшую переносить целые скалы по воздуху. Как она выглядела? Да просто поляна с чёрным кострищем посередине, узоры на камнях, очень много пепла и угольев, кости лошадей и птиц… Мы её разрядили. Но мой учитель намертво сросся со старенькой кривой осинкой, оттого и умер. У меня позади верхней десны выросло четыре новых зуба. После того как их удалили, две седмицы мне снилось боевое опьянение каким-то черным мёдом, до странности жидким. Всякую ночь, утратив сознание, я воевал за Мэб. Крушил всё, что попадалось на пути, один раз тяжело ранил лекаря и… ещё кое-кого. Потом меня надоумили причаститься. Ночные «войны» прекратились. Но слова из песни не выкинешь: на протяжении двух седмиц я переставал быть собой после полуночи…

Налил себе ещё. Ароматное Партенитское стоит пить хотя бы потому, что…

– Хватит нажираться, – слышу я.

Мария Николаевна смотрит на меня спокойно и зло. Во взгляде её читается: «Я хочу тебя ударить. Дай мне повод!»

Что за бешеная кошка такая! Что за колючий человек! Да, сегодня я намеревался как следует принять, но всё выпитое по сию пору даже разминкой назвать нельзя. Последнее время я много пью. Иногда – неприлично много. На меня поглядывают косо. А я, в сущности, не пьяница. Я просто любитель разнообразия. Мне хочется попробовать вкусы и запахи всего того, что с душой сделано из виноградной лозы. Чуть перебираю? Разве только самую малость. Но сейчас… сейчас я в самом начале большого забега, а она, эта рысь голубоглазая…

Ну хорошо. Хорошо! Попробую остаться истинно вежливым патрикием, пусть в роду у меня сплошь однодворцы.

Отставляю чашу.

– И есть ещё сказание… Так, глупость, выдумка. Передаётся от одного поколения умельцев другому. Как долго? Вот уж не знаю. Триста лет с привесом, я думаю. Иногда кто-нибудь из ребят сообщает: «Нашёл! Подтвердилось!» Беда только, что в нашем случае ничего, ровным счётом ничего до конца подтвердить нельзя. Как и опровергнуть, впрочем. Будто бы существует девятое поле. Будто бы до людей лучшими землями владели некие исполины, силачи, не знавшие закона, безудержные в своём неистовстве… Будто бы их звали арефа или арефайи… Древнее зло. То ли они погибли от гнева Божьего, то ли их перебили сами люди, то ли они заснули, чтобы пробудиться, когда исполнятся последние сроки… Возможно – только возможно, никаких твёрдых доказательств нет! – существуют технэмы, созданные ещё до Потопа. Созданные ими, арефа. И нет ничего страшнее… Просто очень красивое место, где есть соблазн, который тебя сражает. Ты не можешь его победить, и сила, заключённая в ловушке, отчего-то выбирает именно тот соблазн, с каким тебе ни при каких обстоятельствах не справиться. Место открывается совершенно неожиданно и поглощает всех тех, кто коснётся земли и воды, явившихся вместе с ним, или вдохнёт тамошнего воздуха. Никакой боли. Диво, краса, совершенство… твоя душа уходит от тебя и омрачается. Ты сам никогда не вернёшься. Всё это, полагаю, сказки… Правда, один мой друг пошёл в горное селение, появившееся на месте, где никогда никто не жил, увидел там серебряную бабочку и сошёл с ума от тоски по ней. Не зашёл внутрь, просто увидел издалека свою мечту, какую-то недостижимую мечту, и сделался умалишённым.

Она сделала неуловимо быстрое движение, и красный дождь обрушился на нас обоих. Танг-так! – ударила глиняная чаша в камень мостовой. От неё откололся кусочек.

Моя правая рука болела выше локтя так, словно по ней ударил большой искусник панкратиона, а не барышня с нежным пушком на шее.

– Ненавижу! – бросила мне собеседница и залилась слезами.

Что? За что?

О, кажется, увлёкшись рассказом, я всё-таки взялся за проклятую чашу и даже поднёс её ко рту. Привычка…

– Вот дура! Ну, дура! Козявка.

Воспитанием она тут со мной заниматься будет! В дочки годится, а…

– Как вы смеете… – пробормотала она, размазывая слёзы.

Нет, дело тут не в дурном нраве. Она просто не может справиться с чем-то, нанёсшим глубокую рану, с чем-то, добравшимся до сердца.

– Извините… Простите меня… – говорю я ей в растерянности.

Как успокаивают женщин? Я сто лет не успокаивал. Очень давно. С тех пор, как Ольги со мной нет, я, кажется, никого не успокаивал…

Беру её за руку.

Отдёргивает.

Легонько поглаживаю её по руке.

Отстраняется.

Даю ей кружку с водой.

Вертит головой, мол, отстаньте.

– А давайте сыграем в одну игру. Её специально сочинили для тех, кому плохо. Можно сказать, для тех, кому хуже некуда.

Она поднимает на меня взгляд. Степень зарёванности – средняя. Глаза – воплощённое беззаконие. То ли убить кого-нибудь на месте, то ли с обрыва на камни броситься, то ли воткнуть себе гвоздь в ладонь, чтобы боль отпустила.

Но только женщина – такая технэма, у которой тайный ход всегда и неизменно открывается ключом любопытства.

– О чём вы? Что за пустое тараруйство! Игра? К чему тут игра? Какая ещё игра?

Аж четыре вопросительных знака! Дело идёт на лад. Снова уж милая барышня реветь не примется. Попалась.

Ладно, назвался груздем…

– Мы с вами не знаем друг друга. Мы, вернее всего, больше не встретимся. Мы не причиним друг другу никакого несчастья. Вы мне – никто, я вам – никто. Но я вижу в вас боль. Её, кажется, столько, что слёз вам хватит на добрую клепсидру.

Она мрачно отвернулась. Нет, голубушка, так не пойдёт.

– Представьте себе, что я – тот человек, коему вам надо высказать всю вашу боль. Потом всё забуду. А сейчас готов встать на котурны и честно сыграть…

Госпожа табуллярий не дала мне закончить. Она резко придвинулась к столу, схватила меня за руки и заговорила с бешенством и отчаянием:

– Послушай меня, горный лев, послушай меня, герой. Я не знаю, как мне без тебя жить, и я ненавижу тебя. Помнишь оливковую рощу у тебя во дворце, там, в Валахии? Помнишь, как ты рассказывал о своих предках? Помнишь то первое прикосновение? Да, я была тогда девчонкой, но я помню его очень хорошо, оно как ветер у меня на лице. Как лёгкий ветер. Так вот, оно для меня до сих пор – святыня. Я очень долго держалась за то, что было у нас с тобой в самом начале. Это… так хорошо, это целый мир! И всё разрушилось. Ты обещал сдерживать себя, и не мог. Ты обещал… ты столько раз обещал! Но с каждым месяцем всё становилось только хуже. Ты любишь меня? Да, я знаю, одно очень красивое животное любит меня. Даже когда оно просит руки и сердца, испуская сивушную вонь, даже когда оно, чуть не падая, пытается поцеловать и промахивается. От тебя того, прежнего, ничего не осталось. Ты – настоящий ты! – только у меня в памяти. Когда ты вытворял новую пакость… вернее, не ты, а хмель в тебе вытворял, я отдавала что-нибудь из нашего прекрасного мира, чтобы закрыть брешь. Я сжигала это в памяти. У меня почти ничего не осталось. Только самое лучшее, самое первое – оливковая роща. Но рощу я тебе не отдам. Слышишь ты, Кáроль! Никогда не отдам тебе её. А ты никогда не исправишься, и я больше не могу тебе верить, ни единому слову. Пусть у меня останется хотя бы роща. Так вот, горный лев, валашский аполлон, я… я люблю тебя! Я никогда не буду твоей женой. Я ненавижу тебя. Храни тебя Бог, моё тепло, моя радость.

Похоже, зря я всё это затеял. Она теперь не плачет, но уж лучше бы плакала. Глаза сухи, глаза безумны.

– Легче?

– Нет. Да. Теперь вы.

– А?

– Игра так игра. Ваша очередь. Ведь мы больше не встретимся, верно? Разве я не вижу ту же самую боль? Давайте её сюда. Только не пытайтесь меня уверить, что пьёте, желая перебрать все мыслимые вкусы и ароматы хорошего вина. Беритесь за мои пальцы, вы! Немедленно.

Она приказывала, я не смел ослушаться. Пусть будет так. Игра… хм.

Я закрываю глаза.

– Я люблю тебя! Всё, что происходит со мной без тебя, – стылый ноябрь. Я забыл, каков день, у меня с утра до вечера сумерки. Я перестал видеть краски, остались оттенки тени. Знаешь, я ни с кем не был после тебя. Просто не могу, невозможно. Я так и не научился жить без тебя, и мне нельзя жить с тобой… Не то чтобы я бился головой об стену, нет. Не то чтобы у меня каждый день в сердце стояло сокрушительное горе. У меня, скорее, отсутствие счастья. Я больше не могу ничему радоваться. Чтобы почувствовать вкус вина, мне надо выпить целую амфору. Чтобы почувствовать вкус еды, мне надо съесть десять обедов. Я смотрю на море и не вижу ничего, кроме воды. Я смотрю на небо и не вижу ничего, кроме туч. Даже моя работа, даже когда удаётся сделать что-нибудь значительное… радости хватает на один час, а потом всё то же самое… сумерки, ноябрь, холод. Я разучился смеяться. Утром я не хочу просыпаться, потому что, проснувшись, чувствую одно желание: «Поскорее бы закончился день». Поскорее бы закончилась жизнь… Об одном молю я Бога: о смерти честной и непостыдной. Ольга, свет мой, я знаю, ты хочешь вернуться ко мне, и я больше всего на свете хотел бы этого. Но нам нельзя быть вместе. Тогда… после технэмы Мэб… я чуть не убил тебя. И я сам прогнал тебя. Во мне – твоя гибель. Я не знаю, каким я вернусь от следующей технэмы, что я в себе принесу. Какая смерть, какое увечье души явится вместе со мной. Мне ни с кем нельзя быть вместе. Пока ты молода, найди себе другого человека, полюби его, стань его женой. И у меня будет хоть одна радость – что ты счастлива. Храни тебя Бог, моё чудо чудесное.

Мы сидели, не расплетая пальцев.

Игра…

Впервые за много месяцев у меня внутри распускался бутон покоя.

Мы долго сидели, не расплетая пальцев.

Потом я, как на грех, сообразил: Кароль Валашский! Кароль, принц Валашский…

– Ваше высочество!

Я попытался встать, но она вцепилась в пальцы мёртвой хваткой. У нас что, и впрямь великих княжон обучают панкратиону?

– А вас, как я теперь понимаю, никто не известил. И очень славно. Хоть что-то настоящее… Мать требует, чтобы мы попробовали на своей шкуре все прелести службы в самой простой должности. Там, где ты никому не начальник, а все начальники – над тобой. Пусть ненадолго, но правила игры должны соблюдаться.

– Разумный принцип. Простите меня… за всё.

Она усмехнулась.

– Вам не за что извиняться. Скорее, мне впору просить прощения.

Она всё ещё не отпускала мои пальцы. По правде говоря, я и не торопился высвобождать их.

Мы сидели, не расплетая пальцев, и внимательно изучали лица друг друга.

Мы долго молча сидели, не расплетая пальцев.

Мы… долго.

– Давайте сюда ваше дурацкое вино. Я всё-таки выпью с вами.

* * *

На следующее утро:

– Наверное, это прозвучит бесстыдно… Я хочу, чтобы наше знакомство продолжилось.

– Меня не допустят к тебе, а тебя ко мне. Я не вхож во дворец, Маша.

– Тайно.

– Это может убить твоё доброе имя.

– Но ты захочешь меня увидеть?

– Да.

– Тем хуже для моего доброго имени… Я не желаю потерять и тебя. Я сознаю, что мы согрешили. Нас ждёт покаяние… но только… потом. Потом.

* * *

– Они спустили на воду быстроходную ладью. Их не догнать. А было бы интересно побеседовать…

Ничего ей не отвечаю. Ксения у нас бывшая технистка. Знаток бесценный и… постоянно соблазняющийся тем, чему обязан противостоять. Первая любовь без глубоких рубцов не исчезает.

– Не наша работа – ловить их, – говорит за меня Лобан.

– Угу, – печально вздыхает наша матрона.

Мы забираемся на борт вражеского корабля. Ни одного весла. Они не использовали силу гребцов. И они не могли двигаться столь быстро под парусами. Просто не могли, ветер такой скорости не даёт! Какая-то безобразная труба извергала клубы чёрного угольного дыма, две водяные мельницы, привешенные к бокам железного корабля, бешено вертели лопастями… Кажется, именно мельницы придавали ему способность передвигаться с неестественной быстротой.

Повсюду – пятна копоти, оставленные огнём Каллиника. Деревянные мáсты сгорели дотла вместе с шёлковыми парусами. Но тело корабля цело, и металлические надстройки тоже целы. Три дромона по очереди дали залп зажигательной смесью изо всех сифонов, а наос технистов почти невредим!

Господи, помоги нам! Кажется, нас ожидают трудные времена.

– Где это может быть?

– Только внутри, Коля. Глубоко внутри. Нам придётся спуститься во чрево броненосца.

Ищем отверстие.

Впереди идёт Ксения, она одна способна здесь разобраться. Потом я, замыкает Лобан с ручной огнетрубкой.

Внутри дерева больше. Железо – только одёжки на деревянной плоти.

– Они ещё не додумались всё делать из железа… чуть погодя додумаются, – произносит Ксения.

Я останавливаюсь, как громом поражённый.

– Разве это возможно?

– Да. И уже теоретически предсказано, – не оборачиваясь, отвечает она мне.

Кажется, в одном далёком месте чудовищный «эсминец» производили из чистого металла, безо всякого дерева…

Перед нами открывается палата, где стоит невыносимая вонь. Жарко, как в преисподней. Железо, железо, железо, котлы, заклёпки, трубки, шестерни… Почему я это называю шестернями? Откуда у меня это слово? О! Оттуда же, откуда и «эсминцы» с «трамваями».

Меня охватывает тревога.

– Ведь это называется шестернёй? А это – шатуном? А это… подща… нет… подшипником?

Ксения вздрагивает:

– Откуда ты знаешь?

Пожимаю плечами. Иисусе! Невозможно объяснить.

Либо империя этому научится, либо худо ей придётся…

Правда, мы тоже не лыком шиты, как оказалось.

Рукой показываю: «Стоять!» Оба останавливаются.

– Смотрите под ноги! Какие тут могут быть ловушки? Не имею представления. Зато я твёрдо знаю: нам всё это в подарок оставить не могли. А вот как приманку для морской пехоты – запросто. Ищите что-нибудь очень простое и смертоносное. То, что способно разрушить корабль и убить всех оказавшихся на нём людей, притом сделать это молниеносно.

Скоро Ксения находит ловушку. Очень много катайского пороха, наша, эллино-русская огнетрубка и простенькая водяная технэма, взводящая спусковой крючок огнетрубки в заданное время.

– Хитрецы, – говорю я.

– Мастера… – заворожённо шепчет Ксения незнакомое слово.

– Сволочи! – откликается Лобан.

Два года назад у него погиб отец, отражавший высадку технистов на Крите…

Смотрю на стеклянный водяной бак технэмы. Там всего пара капель на дне.

– А ну, все наверх! Наверх!

Мы летим по узким лесенкам. Поворот… ещё поворот… Вражеский наос просто огромен! Выскакиваем на воздух. Корабельные недра вздрагивают под нами.

– В воду! Быстро!

Из моря нас вытащили стратиоты с разведочной галеи «Гончая».

* * *

«…Они думали, что броненосный дромон – дело немыслимое. Они думали, что империя всю жизнь будет строить деревянные корабли. Они думали, что удивят нас очередной смертоносной новинкой.

Но вот уже пару индиктов как у нас в империи технэ сдвинулось с мёртвой точки. То, что прежде было запрещено совершенно, ныне чуть-чуть разрешено. Например, всякие хитрости в работе с металлом. А скоро, полагаю, снимут и кое-какие запреты на работу с порохом. Только у нас. Для внутреннего потребления. Для императорских мастерских. Потихоньку. Негромко. Для служебного пользования.

У нас многое делается по-тихому. С одной стороны нельзя, с другой – при соблюдении тысячи формальностей – можно. Или просто – можно, но с подпиской о неразглашении.

Когда стратиг из Неаполиса доложил: „Две боевые триеры и три торговых судна потоплены железным кораблём франкских технистов“, – из Херсонеса сейчас же вышла половина имперской наутики Понта Эвксинского. Турмарх держал стяг на большом броненосном дромоне „Всеволод Большое Гнездо“.

Маша, не знаю, не попадёт ли в чужие недобрые руки эта моя эпистола. Многого я не могу сообщить даже тебе, поскольку этого не позволяет моё служебное положение. Самое простое объяснение тому, что мы не смогли в очередной раз встретиться, вкратце таково: меня и моих товарищей по приказу целого думного дьяка сорвали с места и отправили в плавание. Ныне мы одержали победу и легко избежали всех опасностей. Боевой таран железного корабля технистов нас даже не задел. Разрывной снаряд нимало не повредил нашей броне. Всё просто отлично.

Сейчас мы осматриваем селение технистов на небольшом острове. Здесь у них красивая крепость и чудесная роща, тебе бы понравилось. Как только обследование наше завершится, мы отправимся в обратный путь.

Понимаю, что ничего не могу ждать от тебя или просить у тебя. Понимаю, что нам не быть вместе. Понимаю, что опасность моей работы не позволит мне стать твоим спутником, да и высота твоего положения не позволит тебе соединиться со мной. Я всё понимаю. И всё же… я мечтаю о тебе. Хотя бы о новой встрече. Ты… Набрать воздуха в лёгкие и жить дальше, покуда воздух не иссякнет.

Я очень хочу увидеться с тобой.

Как ты сказала три наших свидания назад? „Бесстыдно…“ Да, бесстыдно и беззаконно. Куда всё это приведёт, знают один Бог да великий государь».

Первая приписка: «Изъято у компаньонки Е. В. без огласки. Ваше Величество, следует ли принять меры? Думный дьяк Императорского двора князь Долгоруков».

Вторая приписка: «Не следить и не препятствовать. Николай».

* * *

Ничего.

Совершенно ничего, никакой зацепки.

Обветшавший замок, скалы, песок, роща. Два источника пресной воды. Хорошая пристань, опасная отмель. И ничего опаснее этой отмели ни на острове, ни в окрестных водах нет.

А у меня не проходит подозрение: мы что-то упускаем. Какая-то дрянь тут обязательно должна быть.

С чего всё началось? Я не нашёл следов контрабандистов. Судя по расположению острова, они тут должны бывать. Но их нет. А среди их братии всегда были чуткие люди. Раз какая-то пакость их насторожила…

И я запретил морякам и стратиотам сходить на берег.

Жаль, на смену Аргиропулу так никого и не прислали. Людей не хватает. Аргиропул имел чутьё на магию. Он вообще многое чувствовал лучше обычного человека. Сам едва не сделался магом, да вовремя остановился. Был бы он здесь, так мы бы давно знали, какое ещё бесово ухищрение спрятано у нас под носом.

Моё собственное чутьё – вполовину слабее…

Третий день.

Турмарх в нетерпении: «Не пора ли возвращаться?»

А я не могу ответить даже приблизительно, какую технэму мы ищем. Скорее всего, тайная мастерская, что-то связанное с кораблями… или с обороной острова.

После утренней молитвы мы с Ксенией гуляем по роще, потом расходимся на целый день. Она ищет в подвалах замка, я брожу по острову. Лобан с утра до вечера удит рыбу и начищает оружие. Он не искатель, он боец, от него в таком деле проку нет.

Ходим злые, раздражённые. То и дело срываемся друг на друга. Голова раскалывается от боли, видно, старость не за горами… Из нас троих один Лобан чувствует себя превосходно, отпускает шуточки, горланит свои рязанские частушки. Ни голоса, ни слуха, унялся б лучше!

Для чего маленькому острову три кладбища и один курган, притом курган явно древний и явно с начинкой из праха и костей? Почему тут пять столетий как сгинула последняя деревня? Почему технисты, устроившие себе тайное пристанище в замке, за полгода похоронили тут двадцать душ? Мор? Передрались между собой? Пленных нет, спрашивать не у кого.

Я должен видеть, я должен понимать, а я не вижу и не понимаю ни рожна! Бешенство гложет меня.

Напрасно я наорал на Лобана…

Четвёртые сутки… Моих знаний тут не хватает. А моё терпение уже лопается. Я давно обязан был найти технэму! Хочется убить кого-нибудь.

Или я всё-таки ошибаюсь и тут ничего нет?

Турмарх: «Ещё сутки, не более того. Вы знаете, во что обходится империи стоянка сорока дромонов на дальнем рубеже?»

Ну конечно. Разумеется!

Утро пятого дня. Моей воли хватает только на то, чтобы не бросить поиски.

Допросить рыбаков с побережья: «Почему не заходите сюда? Здесь такая удобная стоянка!» Молчат. Старый франк, недавно пришедший сюда откуда-то из Нормандии, говорит: «Дурное место». Да что тут дурного? Господи, как же больно моей несчастной башке… Не отвечает. Да что здесь дурного, ты, старый нетопырь?!

– …Не тряси старика.

– Куда ты лезешь, Лобан?!

– Куда надо, старшой. Был только что у главного лекаря. По всей наутике только два человека жалуются на головную боль: ты и Ксения. Остальные чувствуют себя преотлично. Даже те, кто намного старше тебя. Откуда у тебя головная боль, старшой?

И впрямь, откуда?

Какой же ты молодец, парень! «Проку нет…»

– Извини, Лобан, я погорячился. Толковое наблюдение.

Рыбаков – домой.

– Лобан, ты хоть раз был в роще?

– Нет, я человек мегаполисный. Все эти ваши деревца с травкой – одно неудобство. В интересах службы готов терпеть, но по собственной воле-то…

– Чудесно!

– Что?

– А то, что по всей наутике только два человека гуляют в треклятой роще.

Он застывает в раздумье. По глазам вижу: высчитывает, на каком поле встречаются рощевидные технэмы?

– Алларуадцы так далеко на Заход не добирались… – неуверенно произносит он.

– Прежде всего, алларуадские технэмы не причиняют боли. Это госпожа Мэб, Лобан. Нам нужен опытный старый священник.

* * *

«Мне известно, что между тобою и Николаем Степановичем Г. происходит неподобное. Хочу напомнить, милая моя Маша: по закону империи, позволителен брак между любым православным христианином и любой православной христианкой, вне зависимости от их знатности или же худородства. Если этот путь прельщает тебя, я не стану противиться. Лучше неравное супружество, нежели грех и беззаконие. Ты всего-навсего потеряешь права, связанные с престолонаследием. В самом скором времени жду от тебя ответа, не слишком ли высокой представляется тебе эта цена. Твой отец».

* * *

«Папа, мне никакая цена не кажется слишком высокой. Я благодарю тебя от всего сердца за твоё милосердие».

* * *

– Ты помнишь, как хорошо становится, когда гуляешь по роще?

Ксения улыбается.

– Да. Такое чувство, словно проветривается голова. А потом в ней вытирают пыль и топят печку. Свежесть, чистота, тепло.

– Свежесть-чистота-тепло… А вскоре после того, как ты оттуда вышел, – тошнота, боль. Много боли. Мозг хочет вылезти через уши, глаза, ноздри, рот и, кажется, даже пробует выйти напрямую, проделав дырку в черепе. Так?

Она кивает.

Нас четверо: со мной двое умельцев и отец Василий, личный духовник турмарха. Мы заходим в рощу. Кипарисы, кипарисы, кипарисы, немного ежевики… Лишь теперь я замечаю, что деревья посажены в особом порядке. Из них можно составлять геометрические фигуры, сакральные знаки…

– Как тут славно! – восклицает священник.

Ну да, свежесть-чистота-тепло. Разумеется.

– Сердце магической технэмы резко отличается от прочих её составляющих. Ищите отличие, – говорю я спутникам.

Вот как им объяснить, что от «сердца» должно исходить ощущение главенства?

Кипарисы, кипарисы… очень старые, очень высокие. Наверное, помнят Цезаря. А может, и Ромула.

Слишком густые заросли ежевики? Впадина, похожая на чащу?

Ксения указывает на громадный валун, обросший мхом по самые брови.

– Не то.

Нам уже встретилось два таких, правда, не столь впечатляющие. А «сердце» бывает только одно.

Вычурно изгибающаяся тропа?

Необычно прямой ручей? Точь-в-точь маленький канал…

– Есть!

Собственно, я так и думал.

Мы взяли с собой лопату, лом, топор и молот. Что-то из этого должно было пригодиться как орудие разрушения. Так и есть: нам понадобится топор.

Я указываю остальным на древний ягодный тис. Он гораздо ниже кипарисов, но именно тис здесь старший, словно кряжистый воевода среди стратиотов-эфебов. Его старшинство неоспоримо; он здесь один; и это – дерево-символ. К тому же до крайности поганое дерево. Особенно для тех, кто его не знает.

Ствол тиса, не столь уж толстый, изувечен глубокими бороздами. Сначала мне показалось, что сплелись разом три или четыре дерева, но нет, просто тысячелетия нанесли свой узор на кожу тиса.

– Лобан, придётся тебе сбегать в замок. В нашем снаряжении есть матерчатые маски. Возьми четыре, смочи в воде и принеси сюда. А с ними прихвати три пары перчаток.

– Ты чуешь какую-то магию, старшой?

– Пока никакой магии. Разве только дурацкая улыбка у тебя на роже вызвана очень древней магией этого места… Мы имеем дело с тисом – деревом, у которого ядом пропитано всё, от коры до иголок, и ещё яд летает вокруг него, пусть и очень лёгкий, почти незаметный яд.

Лишних вопросов больше я от него не слышал.

– Что здесь было прежде? Вы говорите – огромная технэма. Но где она?

– Вся эта роща – одна большая технэма, отец Василий. Притом очень древняя. Здесь обучали хранителей знания. Люди регины Мэб не любили записывать знание. Они заучивали его наизусть. Деяния предков, философию, врачевание, малую магию… Учеников собирали тут и целыми днями держали в роще. Им становилось хорошо, просто чудесно. И знания откладывались у них в головах так легко, так быстро! Вот только есть, спать, испражняться и мочиться им позволялось лишь после того, как они покинут рощу. А там их настигала смертельная боль. Полагаю, многие умирали, не выдерживая.

Священник воззрился на меня с недоверием. На его лице было написано: «Как? Зачем понадобилась такая глупость?» Действительно, к чему, казалось бы, гробить тех, кого только что обучили, тех, кто нужен народу Мэб, как хлеб, вода и воздух? Но ведь это, господа, не империя. Это совсем другое общество.

– Не удивляйтесь. Мэб говорила от имени древних существ, коих здесь почитали богами. Она требовала платить за всё, в том числе и за знание. Боль – маленькая плата. Смерть – большая, достойная плата. Ну а смерть сильного ученика – плата прекрасная, вызывавшая радость у всех присутствовавших. Это госпожа Мэб, отец Василий. Это госпожа Мэб… Учителя, заметьте, никогда, ни при каких обстоятельствах не покидали рощи. Наверное, если произвести раскопки, отыщется место, где стоял их терем…

Когда явился Лобан, я совершил ошибку. Кажется, единственную в тот день, но очень неприятную.

Чуть промедлил.

Забыл, что Ксения у нас по характеру – мужик в кокошнике. Даже одевалась когда-то в мужское платье и воевала в Леванте как простой боец. Цены бы ей не было, не пытайся она на каждом углу показать, до чего сильная и храбрая, мужчинам всяко не уступит.

Хвать за топор моя девица-красавица, бац по тису и… бряк в обморок.

– Оттащи шагов на полста, – велел я Лобану. – Авось расчухается.

Спешка, знаете ли, хороша при ловле блох.

– Читайте «Отче наш», – говорю священнику.

– Сколько раз?

– Сотни раз. Возможно, тысячи. Пока мы не срубим и не спалим это чудовище, – указываю на тис.

Бью!

И сразу после удара мне словно вгоняют большой железный гвоздь в макушку.

Ох ты!

Не хочет умирать сердце технэмы. Кусается.

Бью!

И ещё. И ещё. И ещё. И ещё.

В горле у меня появилась резь. Надышался тисовой свежатинки! Голова превратилась в колокол, и звонарь нещадно лупит языком то по темени, то в висок, то между глаз.

И ещё. И ещё. И ещё.

Кажется, стало темнее…

Очнулся я бог весть когда. Рядом лежит Лобан, а по тису молотит, едва держась на ногах, Ксения.

Встаём…

В тот день я ещё разок лишился сознания. А Лобана мы откачали только в сумерках, когда древнее чудовище уже потрескивало в огне. К замку мы тащили Лобана волоком.

Государь Николай Александрович платит умельцам старых технэм высокое жалованье. Иной раз нам от чистого сердца намекают, что оно, может быть, даже слишком высокое.

Ну, разумеется.

* * *

Утро на корабле.

Я встаю и… падаю, как подкошенный.

Откуда-то я знаю, что голос твёрдый и сладкозвучный можно даровать певцу, если заклать чёрного пса и белого агнца, смешать их кровь и дать ему выпить этот напиток. Перед обрядом следует произнести слова: «Ту-цал, ки-хут, мах ша. До мэй». После обряда надо произнести слова: «Циргумм дан иттлоки…» Тьфу! Какая дрянь из меня лезет.

А если на заре ранить старший корень доброго ясеня, окропить древесным соком землю на перекрёстке и убить здесь же старшего из мужчин в каком-либо семействе, весь род его будет терять первенцев во младенчестве… Правда, тут тоже нужны особые слова. О, маленькая смешная новость: их я, оказывается, тоже знаю.

Выходит, не только малой магии учили на том острове. И что я подцепил из высокой? Если исповедаться и причаститься, надеюсь, всё будет смыто…

Не накуролесил ли я ночью? Во сне. Вот уж было бы неприятно. Но, кажется, ничего страшного не произошло.

Почему стратиоты смотрят на меня с опаской?

Отчего указательный палец на левой руке кровит?

По какой причине так ноет скула?

…этот рисунок, выполненный красной краской на подволоке… немного неполный… не хватает двух знаков из сорока четырёх… отправить корабль в вечное странствие? Ох, нет. Не в вечное. В странствие до каменной постели, где он будет спокойно спать, укрытый одеялом из тёплых вод…

Я?

Мать твою!

До причастия мне спать нельзя.

Тому, кто разбудил меня ударом кулака, – десять золотых солидов сверх жалованья.

Лобану, разумеется.

Его самого, кстати, разбудила Ксения. После того, как он попытался нанести идоложертвенную татуировку ей на щёку. И лишние солиды Лобану теперь очень пригодятся – на выпрямление перекошенного носа.

* * *

Мы идём по галечному пляжу. Поднимаем гладкие разноцветные камушки, показываем друг другу. Чистая яшма! Соревнуемся, кто найдёт причудливее, пестрее. Жадно обнимаемся и опять идём, перебираем каменные слёзы моря.

Игристое вино подступает к нашим ногам, ластится, дразнится, а потом стекает с земной тверди в хризолитовую бездну. Запах можжевельника смешивается с запахом моря.

Стоит апрель. На дальнем берегу лето наряжает огненную колесницу, запрягает коней, и первый робкий жар, выбиваемый из солнечной брусчатки их подковами, едва-едва долетает до Таврики.

Госпожа Крым примеряет изумрудное ожерелье и тунику с травяной вышивкой. Её сандалии источают аромат юной хвои. На голове у неё – венок из крокусов, горицвета и дикой вишни, а в руке – тисовый побег.

Прекрасная юная смерть весело шагает к нам.

– Знаешь, – поворачивается Маша, – отец позволит нам стать мужем и женой.

Вот и кончено.

Машенька, свет мой, когда-то при тебе я говорил другой женщине: «Люблю». Теперь одной тебе могу сказать:

– Я так люблю тебя…

Она робко улыбается: может, минует нас чаша сия? Может, минует нас то, о чём Маша уже догадывается?

Нет, нет. На свете немало такого, чего нам не изменить, как бы ни хотелось.

– …но венчаться нам нельзя.

– Твоя служба…

Я перебиваю её. Ничего тут не исправишь, но кое-что можно объяснить.

– Хочешь знать, почему я по сию пору не бросил свою службу?

Маша удивлённо приподнимает брови. Мол, ты ведь уже говорил. И я даже сумела из твоих слов скроить кое-что небезобразное для «Московского Хроноса». Ужели не помнишь?

Я ответил на её незаданный вопрос:

– Помню. Что-нибудь другое могу забыть, а тот день – нет. Но тогда я не всё рассказал. Да, мне интересно то, чего уже нет в нашем тёплом, уютном мире. И ещё интереснее то, чего в нём никогда не было. Но всё-таки именно он мне дороже всех прочих. Однажды я был в Царьграде. Ты и сама знаешь: Царьград ныне – тихий городишко. Старые стены, старые храмы, старые дворцы… старое всё. На всём лежит дух ветхости. Город – мусейон… Я зашёл, конечно, в собор святой Софии. Тот самый, Юстиниановых времён. Иконы, мозаики, великая старина… И вдруг очутился в стогу света. Храм устроен так, что свет собирается в крупные стога, в сгустки солнечного сена! Стога эти, собранные из легчайшей, невесомейшей субстанции в мире, непоколебимо стоят полторы тысячи лет. Мне так хорошо, так легко сделалось там! Я словно нашёл свой истинный дом. Я словно вспомнил, как родился внутри этого света. Наша империя, наши города, наши библиотеки и вся наша слава – были и уйдут когда-нибудь. А свет останется. Он не юн и не древен, он вечен. И в нашем мире его много. Он здесь… плотен. Его легко ощутить. Надо сохранить места, где он ощутимее… Я, может быть, один из немногих, кто понимает, до какой степени хрупка империя. Она столетиями живёт на краю гибели. Но для вечного света более совершенного сосуда, чем она, нет. Во всяком случае, я такого не знаю. Я боец, стоящий на стене; во мне самом нет никакого высокого смысла; и в стене тоже особенного смысла нет, камень и камень; но свет, который за нашими спинами, содержит в себе смысл. Я хочу собственной плотью сделать стену несокрушимой… пока это возможно.

Она грустно улыбнулась:

– Несокрушимым что-либо может сделать только Бог.

И я наконец сказал ей то, что обязан был сказать давным-давно:

– Происходящее между тобой и мной отдаляет нас от Бога. Закон без любви – ярмо, любовь без закона – распутство. Я не могу быть твоим мужем. Я вообще ничьим мужем быть не могу. Слишком много зла вливается в меня на моей службе, и мне не следует ни с кем делить это зло. А значит, нам нельзя быть вместе.

Кажется, Маша была готова к моим словам. Горе умной женщине – свою печаль она предвидит задолго до того, как придёт время печалиться.

Человеческое лицо устроено так, что за ним, быть может, рушатся города, реки выходят из берегов, горы сходят со своих мест, а на нём крушение целого мира отражается в одном лишь горестном движении бровей. Но как же трудно отыскать ответ на это движение!

– Ты моя живая мечта – несбыточная, сбывшаяся и вновь ставшая несбыточной.

Она обняла меня, прижалась виском к щеке. Я… нет в русском языке глагола, который обозначал бы пропускание волос между пальцами – как воды или времени. Как это назвать? Я нежил волосы Маши. Я вдыхал её запах. Мне хотелось набрать в лёгкие так много её запаха, чтобы хватило на всю жизнь.

– Я больше не увижу тебя?

Ложная надежда происходит из ветреного племени иуд, и среди них всех имеет славу самого скверного создания. Она любит вырезать на сердце узоры многообещающих снов. Притом режет всегда ласково, с утешительной улыбкой.

Я попытался сказать: «Да, мы больше никогда не увидимся», – но вот беда, слова встали комом в горле.

Чуть растопив его, я всё же произнёс:

– Разве только случайно.

Она прижалась ко мне сильнее. Сердцем к сердцу, душой к душе.

– Я буду молиться за тебя. Ты должен обещать мне одну малость.

– Какую?

Она беззвучно плакала. Будто ребёнок, жестоко разбивший коленку и изо всех сил пытающийся никому не показывать своей боли.

– Если что-нибудь случится… с тобой… не хочу говорить… проси Царицу Небесную… там, вдалеке… чтобы тебе разрешили подать мне весточку.

– Буду просить. Тогда и ты… одну малость.

– Да?

– Найди себе… здесь… кого-нибудь… Найди того, кто сделает тебя счастливой без меня.

Маша молчит.

Я целую её в висок. Я пытаюсь удержать в глазах то, что из них не должно выйти.

Маша молчит.

У нас осталась пара капель счастья, ещё немного, и его не останется совсем.

– Я попробую… но… но… Я попробую, – говорит она.

* * *

…Лобана уже не вытащить. Я даже не знаю, чем именно его позвали. Наверное, мне не дадут увидеть источника зова, коим притягивается другой человек.

Ксения лежит на траве в позе младенца и не скоро очнётся. Я крикнул ей: «Это арефа!» – и крепко приложил по черепу. Она так рвалась на зов… К тому времени, когда милая моя помощница придёт в себя, я уже справлюсь со своим делом, и ей останется доложить: «Всё-таки поле арефа существует». А если не справлюсь, она отправится за мной в царство морока.

Эти твари… там… знали, чем меня позвать.

В чёрных восточносибирских болотах открылась «галерея»: лесная дорога, простёршаяся над топями и трясинами, берёзы склонились над колеями, заросшими травой… Куда-то далеко-далеко уходит она. А начинается с лужайки, да тихой речки, через которую перекинут мостик. Там, за речкой, тянется нитка пути, никем не построенного и ещё пару дней назад вовсе не существовавшего.

Чудесное место. И не было бы в нём ничего сверхъестественного, кабы не пара весьма красноречивых обстоятельств.

Мостик нисколько не похож на ту сельскую деревянную корявину, какими осёдланы все речушки и ручьи в нашей богоспасаемой империи. Тонкая прозрачная пластина из стекловидного вещества. Яркая, сочная радуга танцует, изгибается и трепещет в ней. А за мостиком, у истока дороги, – обросший мхом пенёк. На нём сидит, нетерпеливо улыбаясь, моя Маша.

Двое суток – семнадцать ушедших на зов селян. Была деревня, и нет деревни. Нас вызвал старый монах из скита, устроенного давным-давно в трёх верстах от деревни. Его, как видно, никаким соблазном не проймёшь.

Я алчно гляжу на Машу и никак не могу насытиться. Вот она, рядом. Ждёт. Зовёт. Моё счастье. Лучшее из всего, что произошло в моей жизни.

Не человек.

Я твёрдо помню: она – не человек.

Но велика ли разница? Неужели любовь нуждается в двух правильно устроенных человеческих телах? Неужели она не парит выше всего плотского, телесного?

Сделать пару шагов на лужайку. Перейти мостик. Получить то, над чем не властны люди с их законами и обычаями. Быть в радости где-то там, за порогом, в дальних краях. Здесь я буду считаться мертвецом. Ещё одним умельцем, не справившимся с хитрой технэмой. Нас много таких. Одним больше, одним меньше…

Там я буду… Не знаю кем. Как живут те, кого пригласили под своды полых холмов? Как живут те, кого увели в заповедный лес?

Маша встаёт и идёт мне навстречу. Останавливается у самого мостика и призывно машет рукой.

Я делаю шаг и оказываюсь на лужайке. Теперь мне нет возврата, теперь я либо умру, либо уйду со своей возлюбленной по лесной дороге.

Подхожу к мостику.

Это она, она! Каждая черта мне знакома в ней!

– Иди же, – молвит Маша. – Здесь возможно то, чего никогда не будет там, на твоей стороне. Здесь нет законов, одна только сила и любовь.

Я берусь за радужную пластину, пытаюсь поднять её… Тяжёлая, гадина! Напрягаю все силы. Кряхтя, отрываю свой конец от земли.

– Настоящая Маша… никогда бы… такого… не сказала!

Тяну на себя… Рушится другой конец. Отхожу в сторону…

– Что ты делаешь! Здесь счастье твоё! Веселье духа до скончанья времён!

Я, наконец, сворачиваю поганую тяжесть в воду. Всплеск, и она уходит на глубину. Радуга бесится внутри, словно злой пёс, сорвавшийся с цепи. А потом её уже и не видно. Не мелко тут, совсем не мелко. Глубже, чем кажется.

Отряхиваю руки.

– А потом? – спрашиваю у поддельной Маши.

– Что – потом? Когда – потом?

– После скончания времён.

Её лицо искажается мерзкой гримасой.

– Ты грязная свинья, и ты сейчас подохнешь!

– Ну, разумеется. А как же. Где нам понять все ваши тонкие энергии…

Голова кружится. Сердце пропускает один удар, второй.

Господи, прими раба Твоего грешного! Я разрядил свою последнюю технэму…

* * *

То место.

Кто отыскал тогда самую пёструю гальку: он или я?

Света мало. Третий час дня, но на побережье как будто опустились сумерки. Море раздражённо лупит в каменную пристань, седые осколки воды разлетаются во все стороны. Дорога к небу насмерть закрыта глухими вратами туч. Небо бредит дождём.

Вот здесь он прикоснулся ко мне в последний раз.

В тот день мы никак не могли расцепиться. Стояли тут очень долго, продрогли…

Скажи мне, умелец, где ты? Куда ты ушёл? Хорошо ли тебе там? Ты обещал послать мне весточку. Я… я пытаюсь стать счастливой, чтобы тебе там было спокойнее. Но пока, прости, не очень получается. Не сердись. Наверное, пройдёт время, и всё получится. А сейчас… всё происходящее со мной без тебя, – стылый ноябрь. Так, кажется, ты говорил? Видишь, я помню. Откликнись, умелец! Я умоляю тебя! Мне нужно что-нибудь, хоть самую малость, чтобы я могла жить дальше.

Водяная пыль носится в воздухе. Мрак разливается по небу. Я не слышу ответа. Да и откуда ему взяться! Бог наш милосерден, но нам всё время хочется получить от Него больше, чем позволяет самое щедрое милосердие.

Пожалуйста!

Ну, пожалуйста!

Всё то же беснование волн. Всё та же серая маска неба. Всё то же отсутствие света над землёй и водой.

Ничего.

Что это? Тепло на макушке. Тучи раздвинулись, и перед солнцем открылся малый каналец?

Нет, над головою – тот же небелёный холст во всю ширь неба. Те же пятна тьмы, затканные ветром.

Но невидимая тёплая рука нежит мои волосы.

Ты? Ты.

Здравствуй, умелец! Я буду жить. Я как-нибудь справлюсь.

Владимир Васильев (Василид 2)

Беловодье

«…где-то там на Востоке, примерно в семидесяти днях пути, лежит диковинная страна, в высочайших горах, куда многие стремятся, но только редко кто может проникнуть и мало кто возвращается…

Некоторые называли её „Страной Запретной“, „Страной Белых Вод и Высоких Гор“. Только вот дорога на Беловодье у каждого своя…»

Сокровенное сказание о Беловодье. Записано 15/27 июля 1893 года со слов о. Владимира, иеромонаха Вышенской Успенской мужской пỳстыни, Тамбовской губернии, Шацкого уезда

Отличный день для зимней забавы! Что в сторону страны восходящего солнца, что в сторону страны заходящего – гладкая белая бескрайность, ослепительно сверкающая на солнце, которое стоит почти в зените. В храмовую подзорную трубу с вершины отлично видны застывшие на исходной позиции лéдники под трепещущими ветрилами. Они окрашены в разные цвета – так их лучше видно на белом фоне, да и легче различать соперников. Задача одна: как можно быстрее достичь границ Беловодья – одним на закате у границ Атлантиды, другим – на восходе у гор страны Чжунго. Срединная страна по-нашему. Что ж, каждый народ поначалу считает себя единственным в мире, а свой участок обитания – центром вселенной. Потом сталкивается с другими народами и понимает, если мудрости хватает, что был не прав. Но названия остаются. Впрочем, сейчас это соответствует истине: раскорячилось Чжунго в самой серединке мира – от Восточного океана до границ Атлантиды.

В древности лéдники были способом сообщения между людьми и перевозки жизненно важных грузов, теперь – тренировка удали молодецкой. Участвуют добры молодцы да красны девицы со всего мира, кои показали себя лучшими в своих странах.

Солнце восходит в зеницу ока Божьего – и в тот же миг лучи его, отражённые от системы направляющих зеркал, вспыхивают на сигнальных зеркалах по обе стороны от Пояса Беловодья. И начинается полёт молодецкий по льду да по снегу.

Летуны быстрокрылые, сопровождающие гонщиков, передают изображение, снимаемое видеокамерами с разных сторон, на летающую базу, несомую по воздуху гелием и управляемую водородными двигателями. На воздухолёте летуны и отдыхают, и отогреваются. Гонка продлится не один день. С базы изображение передаётся на видеостанцию Храма Беловодского, а далее усиленное разлетается по всему миру. Болельщиков у забавы не счесть. Оно и понятно: мало на планете людей, которые хотя бы раз не испытали себя на лéднике. И не забавы ради, а по жизненной надобности.

Я движением рук пригласил высоких гостей следовать за собой, и гости, по пути скинув тёплые меховые одежды и обувь (на мне их не было за ненадобностью), вчетвером спустились в зал приёмов, где на больших экранах можно было видеть гонки в обе стороны света. Вежливости и протокола ради посмотрели на экраны, а через несколько секунд и друг на друга.

Первым был я – Духовный Наставник системы Беловодских храмов, выросших на вершинах Горного хребта Пояса Беловодья, иногда называемого Мировым или Земным Поясом, разделявшим Белое море на две части – восточную и западную. Впрочем, наши храмы распространили своё духовное влияние на весь мир.

Вторым шёл Великий Атлант – всенародно избранный глава Союза государств Великой Атлантиды, простирающейся от южной оконечности своей, близкой к Южному полюсу, до ледников Лапландии, где, сказывают сказочники, обитает любимец детишек Дед Мороз. Мороз там точно обитает, а человеку трудно. Впрочем, и атлантические, и наши, беловодские, исследователи в Лапландии и рядом присутствуют почти постоянно – важное место для судеб мира. Именно за её северными пределами встречается в океане мировом Белый Ледовитый Змей со своей ласковой тёплой подругой Змеицей Зелёной, тепло и жизнь несущей. Переплетаются телами, ласкаясь, и, коли Змеица Тёплая поверх оказывается, то тают льды великие на севере и реки земные доступ к океану получают, а земли обнажаются, оборов Беловодье. А Ледовитый Змей верх возьмёт – льды на берега океана и на окрестные земли возвращаются, реки выход теряют, и Беловодье приходит в берега свои. Так в детской сказке открывается механизм жизни планеты нашей. Упрощённо – да, но детям формул и не требуется. К сожалению, взрослые часто и про эту простенькую сказочку забывают, и о расчётах, как дети, не ведают.

Третьим – хуанди страны Чжунго, именно хуанди, а не император, как взахлёб обычно переводят журналисты. В Чжунго давно правление народных представителей, вече, по-нашему. Но хуанди – должность наследственная и ритуальная, а носящий это звание – профессионал государственного управления.

Четвёртым энергично шагал самый молодой из гостей – глава Восточного Беловодья, расположенного сразу на двух материках – азиатском, вернее, атланто-азиатском и восточно-беловодском, которые соединены материковым перешейком и громадными ледяными полями Великого Восточного океана, по коим в доисторические времена, в основном, и происходило великое переселение народов, когда беловодские реки не смогли найти выход к океану в заледеневшем устье и пошли обратным током на материк. Всемирный Потоп в летописях, истинно всемирный, потому что изменение климата происходило на всей планете, оледенение коснулось и северной части восточно-беловодского континента. Там тоже было достаточно рек, повернувших воды вспять. И ринулись люди и звери, кто куда мог. Большинство – на юг, но, спасаясь от смертельного потока, приходилось сворачивать в сторону ближайшей высоты. Только горы и были спасением.

На западе беглецов приняла Атлантида, которую, впрочем, тоже заливало с севера, пока не встали Великие Льды, а посему народы перемещались в южную часть Атлантиды и через Срединное море, и по перешейкам, которые отделяли и отделяют Атлантиду и её море на западе от Великого Западного океана, ныне чаще называемого Атлантическим, а на востоке – от Великого Белого моря.

На востоке гостеприимство проявили Восточные горы Беловодья, ставшие берегами моря. А оттуда уже в поисках лучшей жизни поползли людские ручейки по льдам и на Восточно-Беловодский материк. Потому и назван он так, что заселяли его люди из Беловодья, перемешиваясь с местными народами, тоже замерзавшими, и вместе сползали на юг, где было и своё население, и переселенцы из будущего Чжунго, не имевшего тогда своего названия. Как им удалось на лодочках и плотиках пересечь Великий океан, нынешнему человеку не понять. Возможно, они и не задумывались, как, а просто пересекали?

– Что ж, гости дорогие, – начал я на правах хозяина, отключив звук излишне возбуждённого балабола, описывающего происходящее на льду Великого моря Белого. – Добрых молодцев наших мы в путь доблестный благословили, до обеденной трапезы времени изрядно, предлагаю приступить к рабочей части нашей встречи. Давайте вместе обсудим тревоги общие.

Гости деловито кивнули, выражая готовность к работе.

– Прошу вас, достопочтенный Великий Атлант, – предоставил я слово главе Атлантиды, ибо он был инициатором сегодняшнего разговора на высшем уровне, гонки – лишь повод для встречи.

– Благодарю, мудрейший, – поднялся Великий Атлант.

Я мановением руки вернул его в кресло – работать собрались, а не ритуальные танцы демонстрировать. Он сел, кивнув благодарно. Для меня не секрет, что ноги его давно беспокоят.

– Тревоги наши всегда с нами, – начал он, – и расслабляться не позволяют. Всем известно, что благодаря усилиям народа Атлантиды, высокого уровня достигло и промышленное производство, и сельское хозяйство. Мы делимся своими достижениями со всем миром на основе взаимно выгодного сотрудничества, особенно это касается энергоносителей. Однако рост населения всего мира и Атлантиды, в частности, ставит перед всеми нами проблему ограниченности природных запасов нашего континента. Если мы не найдём выхода, то Атлантида вынуждена будет озаботиться собственной энергетической безопасностью…

– Позволю себе уточнить, что Чжунго, в принципе, энергетически независима, и Атлантида несколько преувеличивает важность своей роли в мировой экономике, – с едва угадываемой улыбкой заметил хуанди.

Профессионал говорил правду: Чжунго располагало достаточным запасом полезных ископаемых, хотя использовало их не так интенсивно, как сосед. Эта страна всегда отличалась мудростью и хитростью. Но и Атлант не грешит против истины: по разведанным запасам энергоносителей Чжунго уступает Атлантиде.

– Однако и озабоченность Атлантиды понимаю и разделяю – проблема действительно серьёзна и требует вдумчивого решения, – закончил хуанди.

– Благодарю, – кивнул Великий Атлант, решивший не отвлекаться на пререкания. – Прошу понять меня правильно: Атлантида не попрекает партнёров, ибо наше взаимодействие выгодно всем сторонам. Но мы рожаем детей, чтобы продолжиться в вечности, и обязаны позаботиться о том, чтобы оставить им планету, пригодную для нормальной жизни. Ну, пусть на сто лет наших запасов хватит, пусть на триста, на больший срок не хватит, потому что человечество вынуждено интенсивно обогреваться, – но что будут делать потомки?

– Искать новые источники энергии, – вполне серьёзно, но со скрытой улыбкой превосходства ответил глава Восточного Беловодья.

– Кто ж против? – поморщился недовольно Великий Атлант. – Ищем, как и вы. Пока конкуренции углеводородам нет, к сожалению.

– Почему же нет? – решительно не согласился беловодец. – Если направить все гидроэнергоресурсы на получение водорода, а водород использовать для получения тепла и электричества там, куда не дотягиваются линии электропередач, и учесть сбережение здоровья природы, загубливаемой вашими углеводородами, то водородная энергетика куда выгодней. Это старый известный способ. Я пока молчу о новых, экзотических и наукоёмких, потому что им ещё далеко до промышленного использования.

– Ерунда! – отмахнулся атлант. – Гидроэнергетика ведёт к отчуждению земли, и так являющейся одним из основных дефицитных ресурсов нашего времени: и людям жить, и сельхозпродукты выращивать негде.

– Зато раздолье для морепродуктов, которые всегда прокормят человечество, – не сдавался беловодец.

– Это бесконечный спор, – вмешался мудрый хуанди, – давайте до конца выслушаем Великого Атланта, а потом приступим к обсуждению.

– Прошу, Великий Атлант, продолжайте, – предложил я на правах координатора встречи.

– Благодарю, – кивнул он. – Проблема, действительно, глубже сравнения углеводородной и водородной энергетики, каждая из которых имеет право на использование. Как все мы знаем, грядёт глобальное изменение климата планеты, которое приведёт к совершенно иной ситуации. Великое оледенение сменится глобальным потеплением, Беловодский Храм всех нас ознакомил с этим прогнозом, сомневаться в котором нет никакой возможности, потому что это уже происходит. Нам вместе надо быть готовым к естественному процессу жизни планеты, дабы избежать опасных катаклизмов.

– Общие слова, уважаемый, – опять встрял глава Восточного Беловодья.

Я молчал, во-первых, потому что знал точку зрения Великого Атланта, во-вторых, не желал мешать своим авторитетом Духовника планеты свободному обмену мнениями. Народы Земли должны иметь возможность выслушать всех и выбрать то, что по душе и разуму. Трансляция нашей встречи шла одновременно с трансляцией гонок в режиме многоэкранности.

– Потому что вы не даёте мне закончить мысль, – проворчал атлант. – Я произношу общие слова, дабы они для всех стали отправной точкой постановки проблемы. Повторюсь: идёт естественный процесс изменения климата планеты. Причём в сторону потепления, то есть большего комфорта для людей. Для всех очевидно, что ледяные дамбы в устьях великих рек растают, море Белое частью вытечет в Ледовитый океан, частью высохнет, освободятся громадные площади земной поверхности, пригодной для обитания людей, и для человечества откроются новые великолепные горизонты для счастливой жизни…

Великий Атлант сделал умышленную театральную паузу для большего эффекта в сознании миллионов слушателей, но проблему он обсуждал не с миллионами, а с их главами, которые на театральные эффекты не реагировали.

– В вашей благостной словесной картинке явно подразумевается громадное «НО», не так ли? – быстро прервал паузу неугомонный заокеанский беловодец. – Пожалуйста, обозначьте его, потому что наши «но» могут оказаться разными.

– С удовольствием обозначу, – кивнул атлант. – Всё живое имеет естественную программу жизни: и растение, и зверь, и человек, и планета. Наши духовные наставники, – глянул он в мою сторону, – с детства учат нас, что планета – тоже живой организм, и на это трудно возразить. И очевидно, что вмешиваться в естественные процессы живого организма недопустимо! Тем более, если этот организм – планета… Но что же мы видим?!

– Что, уважаемый Великий Атлант? – живо, со скрытой, но всем очевидной ехидцей поинтересовался хуанди.

– А видим мы, что между островами Белого моря по всему Беловодью вырастают острова-перемычки. На западе относительно короткие, а на востоке, где глубина Белого моря значительно больше и островов нет, растут подводные горные хребты. Они пока под водой, но, когда вода начнёт уходить в Ледовитый океан, эти перемычки вместе с нынешними островами, то есть будущими горами и холмами, образуют барьер, который сохранит море в несколько меньших границах. Освободится от воды только небольшая и наименее пригодная для жизни северная часть суши, а большая и лучшая часть материка так и останется похороненной на дне моря. И человечество по-прежнему будет вынуждено тесниться на уже занятой им части суши.

– Бедное человечество, – хмыкнул беловодец, – друг на друге в три этажа громоздится – ни вздохнуть, ни охнуть.

– Зря иронизируете, коллега, – отозвался атлант. – Мы не можем запретить людям продолжать свой род, а при нынешних тенденциях не пройдёт и века, как действительно станут громоздиться.

– Эх-хе-хе, – вздохнул беловодец, – неразумные, на человеческий взгляд, виды способны регулировать свою рождаемость в зависимости от условий жизни, а разумное человечество – ну, никак! Не смешите тараканов, коллега, а то все передохнут. Если ума не хватит, то популяция автоматически станет регулироваться по животному принципу: эпидемии, самоубийства, войны, коих благодаря мудрости общечеловеческой не было, как минимум, тысячу лет.

– Гораздо дольше, юный друг мой, – поправил я сорокалетнего главу восточных беловодцев. – Человечеству хватило времени понять, что всякая жизнь достойна уважения, в первую очередь, жизнь своего вида. Хотя в одиночку никакому виду не выжить. Потому мы все вместе и существуем на планете, поддерживая и оберегая друг друга.

– Особенно во время завтрака, обеда и ужина, – хохотнул атлант.

– Именно! – строго посмотрел я на шутника. – Именно во время завтрака, обеда и ужина необходимое для нас живое жертвует своей жизнью ради поддержания нашей, а мы, в свою очередь, не должны поглощать пищи сверх необходимого и обязаны постоянно заботиться о сохранении и преумножении видов, служащих нам пищей.

– Вы уводите разговор в сторону от поставленной задачи! – воскликнул Великий Атлант.

– Ничуть, коллега! – не согласился беловодец заокеанский. – Вот поведайте нам: если у вас зуб болит, вы что делаете?

– Иду к зубному врачу, – недоумевающе передёрнув плечами, ответил атлант.

– А если ливень?

– Зонт открываю или в дом захожу…

– Понятно, – кивнул беловодец и, чуть помолчав, продолжил: – А естественное поведение предписывает терпеть зубную боль, потому что в естественных условиях нет зубных врачей. И мокнуть под ливнем, ибо в природе нет зонтиков и домов. Разве что пещера или шалаш.

– И зачем вы мне это говорите? – возмутился Великий Атлант.

– А затем, что для развитых видов и индивидуумов границы естественного поведения существенно раздвигаются, потому что эти виды изменяют природу. И естественное поведение нашей Матушки Земли тоже изменяется, потому что эти развитые виды уже её естественная часть. И то, что вы пытаетесь представить как нарушение естественного хода геологических процессов, на самом деле, вполне натуральное их развитие.

– Чушь! – возмутился атлант. – Никакой логики и смысла!

– Уважаемый Великий Атлант, – вмешался я, – убедительно прошу соблюдать правила вежливости и взаимного уважения. Мы не торговцы на торжище, а представители великих народов.

– Приношу извинения, – буркнул он, явно не чувствуя за собой вины.

– Не в извинениях дело, – вмешался хуанди. – Хотя наш Духовник совершенно прав – народы надо уважать. Но мне послышалось в словах многоуважаемого Великого Атланта скрытое обвинение кого-то из присутствующих в строительстве подводных сооружений. Как вы себе это представляете, коллега? Разве кто-либо из нас обладает подобными техническими возможностями?

– Техническими – нет, – усмехнулся атлант, – а биологическими – да.

– То есть? – не понял хуанди.

– Острова и стены строят подводные организмы – кораллы и им подобные, – объяснил атлант, – а вот кто показывает им, где и что строить, нам неизвестно. Однако очевидно, что микроорганизмы сами на строительные проекты неспособны.

– Коралловые острова их тоже кто-то заставляет строить? – усмехнулся беловодец.

– Заставляет, – кивнул атлант, – инстинкт. Но кто-то должен был вмешаться в работу наследственных программ, чтобы они принялись за строительство именно там, где они могут сохранить море, хоть в каком-то виде.

– А может быть, это инстинкт самосохранения? – вежливо предположил хуанди.

Атлант оторопел от такого предположения и воззрился на хуанди.

– Чей? – наконец прохрипел он. – Моллюсков?

– Нет, всего моря, – без улыбки ответил хуанди. – Впрочем, я не знаю, а предполагаю.

– Пожалуй, в этом предположении есть зерно истины, – вдруг хитро улыбнулся главный сегодняшний постановщик проблем, видимо, разглядев что-то, укладывающееся в его концепцию. В Атлантиде любят это словечко. У нас, в Беловодье, говорят «порядок вещей» или «мировоззрение».

– Не поделитесь ли с нами, любезнейший многоуважаемый, этим зёрнышком? – вкрадчиво спросил хуанди.

– Почему я? – улыбнулся Великий Атлант. – Это вы произнесли ключевое слово «самосохранение». Нам осталось только выяснить, кто озабочен самосохранением, и решение проблемы станет очевидным.

Он, как ему казалось, незаметно покосился в мою сторону и тут же посетовал на свою неосторожность. Мне даже жаль его: властитель дум, водитель миллионов, а извивается, как мотыль в капле воды.

– Ну, тогда всё ясно, – ехидно ухмыльнулся восточный беловодец. – Все народы видят, что более всего самосохранением озабочена Атлантида и её мудрое руководство. Не развлечения же ради они построили сопоставимые с окрестными горными системами защитные дамбы на востоке и западе Срединного моря, а дабы защитить своё море и жителей его прибрежных зон от прорыва Атлантического океана на западе и Белого моря на востоке.

Атлант даже покраснел от возмущения. Казалось, что он вот-вот кинется с кулаками на главу Восточного Беловодья, однако тогда это был бы последний его решительный поступок на посту Великого Атланта: международные правила общения глав народов категорически запрещали насильственные и просто грубые неуважительные действия. Нынешняя встреча балансировала на грани нарушения этих правил, но одновременные страсти вокруг международной гонки слегка оправдывали, вернее, делали понятными для народов эмоции их глав.

– Мы обязаны были это сделать! – воскликнул он. – Такая опасность действительно существует, особенно в условиях всемирного потепления, когда массы льда превратятся в воду, повысив уровень и Мирового океана, и Белого моря.

– Никто и не спорит, – удивлённо пожал плечами беловодец. – Я же подчеркнул мудрость руководства Атлантиды. Всё правильно. Но, может быть, вы опасаетесь, что таяние северных льдов на Белом море повысит уровень не только Ледовитого океана за счёт вытаивания Великой Ледяной Стены, но по мере таяния повысит и уровень Белого моря, которое может перехлестнуться и к вам в Срединное море? Вот и принялись за строительство подводных заграждений, которые преградили бы путь северным талым водам…

– Неправда! Ничем таким мы не занимаемся! Это антинаучно! – принялся словесно отстреливаться Великий Атлант. – Объясните ему, Наставник! Вы глава Храма Земли, и знаете о ней всё!

– Всё о планете знать невозможно, – улыбнулся я. – Впрочем, как и о любом живом организме. Ибо это системы живые, изменчивые и подверженные влиянию множества одновременно действующих случайных факторов, учесть которые для человеческого разума невозможно. Но наших знаний достаточно для того, чтобы подтвердить, что описанная уважаемым главой Восточного Беловодья опасность вполне реальна. Ледяная стена будет таять одновременно со всех сторон, и с южной, скорей всего, более быстро, а пока она не растает совсем, путь талой воде в Ледовитый океан будет закрыт, и она станет поступать в Белое море. Нечто подобное будет происходить и в Восточном Беловодье, поэтому глава его и демонстрирует понимание опасности, чем меня радует. И в ежегодных трудах Храма неоднократно были опубликованы работы по этому сценарию развития событий, но это станет ощутимым через пару-тройку столетий.

– Не сходится! – заявил атлант. – Подводные преграды не остановят приток талых вод.

– Подводные не остановят, – согласился я. – Но останутся ли они подводными через пару столетий? И в Восточном, и в Южном океанах множество надводных островов подобного происхождения.

– Так, – довольно потёр он руки, – значит, вы признаёте полезность этих сооружений?

– Я не отрицаю возможной их полезности, но не уверен, что она реализуется, – честно ответил я.

– Но вы разработали проект их создания и дали указание о строительстве! – уверенно выкрикнул Великий Атлант, словно вынося мне приговор.

– Кому, моллюскам? – улыбнулся я, возвратив аргумент его автору.

– Всем известны ваши особо доверительные отношения с морским народом!

– О, да! – признал я очевидное. – И я горжусь нашей дружбой. И всегда призывал людей поддерживать эту дружбу как основу гармоничной жизни на планете. Но это не значит, что я могу этому народу приказывать.

– Дружеский совет иногда действенней приказа, – в принятом обвинительном тоне заметил атлант.

– Уважаемый Великий Атлант, – строго сказал хуанди. – Вы ведёте себя по отношению к Духовнику недопустимо!

– Виноват, приношу извинения, – чуть поклонился в мою сторону атлант. – Я уверен, Наставник понимает, что мой тон продиктован не грубостью, а заботой о своём народе.

Я обратил внимание на счётчик в нижнем углу экрана: число болельщиков гонки уменьшилось на несколько сотен тысяч человек, то есть они переместили фокус с одного окна на другое. Народ почувствовал, что у нас тут становится жарко.

– Что ж, – кивнул я, – мне не хотелось мешать удовольствию болельщиков от созерцания соперничества на льду, не каждый день у нас происходит гонка, но поскольку интерес к нашему разговору возрастает и предмет его очень серьёзен, позволю себе схематично обрисовать ситуацию, пока общение наше не стало излишне эмоционально.

– Мы внимательно слушаем, Наставник, – заверил хуанди.

Остальные просто кивнули в знак внимания.

– Все могут ознакомиться с тем, что я сейчас скажу, по материалам исследований знатоков нашего храма за последние годы. Однако я понимаю, что большинство населения планеты чрезвычайно занято повседневными заботами в достаточно сложных для выживания условиях жизни на нашей доброй, но в большей части поверхности холодной планете. Доброй, во-первых, потому, что создала нас и позволяет жить, а во-вторых, по той неожиданной причине, что суровые условия жизни вынудили нас бережно относиться друг к другу: согревать замерзающих и спасать утопающих, кормить голодающих и предоставлять кров бездомным. Каждый из нас уверен, что если с ним случится беда, то и к нему придёт помощь, потому что таков закон нашей жизни, ставший внутренней потребностью. В этом высшая доброта и мудрость нашей Матери-земли. И надо всегда помнить, что она ничего не делает во зло своим детям, всем своим детям, а не только нам. Если кто-то из её детей станет творить зло остальным, она найдёт способ его остановить и образумить. Но это духовная часть, о которой я как ваш Духовник должен был напомнить. Теперь перейдём к научной части. Коли уж Великий Атлант поставил вопрос ребром, то надо добиться всеобщего понимания происходящих процессов и их последствий.

Все, наверное, помнят детскую сказку про Белого Ледовитого Змея и Тёплую Зелёную Змеицу, но вряд ли все понимают, почему то он оказывается сверху, то она, меняя климат планеты. А дело тут совсем простое: кто легче, тот и всплывает наверх. А удельный вес наших Великих Змеев зависит от степени их солёности. А солёность регулируется количеством пресной воды, которую несут с материка в океан реки. Сейчас они питают весной и летом Белое море, а раньше отдавали себя океану. Уже много столетий океан с ними разлучён и становится всё более солёным. Ещё и вымерзает из него пресная вода, превращаясь в лёд. Вот и уходит Ледовитый Змей наш всё глубже ко дну океана, а Тёплая Змеица поверх него достигает Великой Ледяной Стены, постепенно подтапливая её и делая климат теплее. Вроде бы хорошо на первый взгляд, которым нас одарил Великий Атлант. Казалось бы, что может быть плохого в смягчении климата? Однако не надо быть большим учёным, чтобы понять, что произойдёт, если Белое море в краткие сроки вытечет в океан, присовокупившись к пресной воде растаявших льдов. Ну, водители человечества, кто мне расскажет о последствиях?

– Я полагаю, – откликнулся невозмутимый хуанди, – что резко понизится солёность Ледовитого океана, и Белый Змей вынырнет из глубин, препятствуя тёплым водам Зелёной Змеицы, и в короткие сроки Великое Оледенение повторится, вырастет ледяная стена, перекрывающая путь рекам в океан и снова начнёт наполняться Белое море.

– Только в нём уже не будет морского народа! – воскликнул глава Восточного Беловодья. – Оно станет мёртвым и не сможет кормить народы, живущие по его берегам.

– И те несколько столетий, а то и тысячелетий, которые продлятся эти колебательные процессы, Беловодье будет громадным грязевым болотом, тщетно пытающимся высохнуть, потому что ежегодные половодья будут его смачивать, – добавил я красок в картину. – А потом эта грязь замёрзнет. Однако может произойти и другое. Повышение уровня Мирового океана за счёт таяния льдов и увеличившегося стока рек может привести к сокрушению искусственного и естественного западного перекрытия между Атлантическим океаном и Срединным морем и к затоплению густонаселённых, в основном, прибрежных участков суши Атлантиды. Повышение уровня океана на двести-триста метров – это не шутки, никакие дамбы не спасут. Кроме того, из-за перераспределения центров тяжести отдельных участков планеты нарушится равновесие тектонических плит, они начнут более активное перемещение, и активизируется вулканическая деятельность. Возможны разрушения наиболее тонких мест типа восточной перемычки между Срединным и Белым морями. Это, кстати, хоть и затопит дополнительные участки Атлантиды, может стать причиной установления долгого климатического равновесия в довольно тёплом его варианте. Правда, по нашим расчётам, превратится в пустыню большая площадь северного побережья Срединного моря, но зато относительно быстро и надёжно высохнет и станет пригодным для жизни дно Белого моря. Но – без морского народа… А если воды Белого моря не найдут иного, кроме северного, выхода в океан, то колебания так и будут продолжаться.

Повисло долгое молчание. И мы, «отцы народов», и сами народы, по крайней мере, та часть, что слушала нас, задумались. Хотя, если честно, я не думал, а представлял то, что сам только что обрисовал. Получалось страшновато. В реальности, скорей всего, окажется ещё ужасней, потому что подобные перерождения планеты человеческим разумом трудно представимы. Земля, как змея, меняет кожу, должны ли её заботить те микроорганизмы, что успели поселиться на её старой коже? Нам очень хочется думать, что должны, но не для того ли нам дан ею разум, не для того ли она растягивает этот процесс на века, чтобы мы успели найти решение и уцелеть? В результате последнего всемирного потопа человечество выжило и даже достигло некоторых высот знаний о мире. Может быть, теперь стоит попробовать не только самим выжить, но и другим помочь?

Первым пришёл в себя Великий Атлант. У него была цель, и он к ней упорно двигался.

– Из сказанного я делаю вывод, что духовные наставники мира, воспитанные в храмах Пояса Беловодья и несущие его знания всем народам, прекрасно представляют, что происходит с планетой, и имеют некий план поведения человечества в этих обстоятельствах. Верно?

– Отчасти, – ответил я. – Представляем, но не прекрасно, а приблизительно, в меру наших знаний и мыслительных возможностей. А план человечество должно вырабатывать сообща. Собственно, наш сегодняшний разговор есть один из этапов в долгом процессе выработки решения.

– А тем временем подводные хребты, острова, перемычки растут и внесут свои поправки в течение естественных процессов.

– Дались вам эти естественные процессы! Если бы человечество подчинялось естественным процессам, его давно бы уже не было! – воскликнул в сердцах горячий восточный беловодец.

Он был молод, умён, энергичен, красив настоящей мужской красотой, потому его и выбрал своим руководителем народ Восточного Беловодья. Не единственным, разумеется, но главным. Этот народ желал чувствовать себя молодым.

– В естественных процессах, по крайней мере, нет злого умысла, – поморщился от излишне напористого тона собеседника атлант. – Или недостаточной продуманности, – снисходительно добавил он. – Они естественны, и мы должны существовать, учитывая их действие.

– И кого же вы обвиняете в злом умысле или глупости, коллега? – тихо поинтересовался хуанди. Видно было, что он сознательно понижает накал страстей.

– А кто у нас носитель планетарной концептуальной власти? – холодно улыбнувшись, ответил вопросом Великий Атлант. – Кто у нас хранитель и источник знаний о планете, олицетворение и воплощение всемирной мудрости?

Он открыто смотрел на меня, чуть побледнев от собственной дерзости. В смелости ему не откажешь, а вот в мудрости…

– Что ж, уважаемый, – кивнул я. – Вы долго разбегались, но быстро перескочили ту грань, которая отделяла обмен мнениями от неизбежности судебного процесса. Вы обвинили всех духовных наставников в том, что они ведут человечество по ложному, а значит, губительному пути. Причём допускаете наличие злого умысла с нашей стороны. По закону уважаемые хуанди и глава Восточного Беловодья становятся судьями, я – обвиняемым, вы – обвинителем. Хуанди, вы как совершенномудрый муж должны принять на себя ведение процесса. Прошу…

Счётчик на экране показал, что девяносто процентов зрителей переместили фокус с гонки на нас.

Хуанди резко посерьёзнел. Он и до этого не веселился, но чувствовалось, что у него отличное настроение и состояние духа, а потому на всё он взирает с несколько отстранённой, почти неуловимой иронией. Неожиданно назревший конфликт и возложенная ответственность вынудили его изменить положение в духовном пространстве.

– Коллеги, прошу к столу, – пригласил он нас в центр зала заседаний из нашего тёплого прикаминного уголка перед экранами.

Стол был овальным. Мы с Великим Атлантом заняли противоположные вершины овала. Судьи расположились по центру, и хуанди продолжил:

– Великий Атлант, прошу кратко и чётко изложить суду суть ваших обвинений.

– Но я не… – начал было атлант, но хуанди прервал его:

– Если вы не желали судебного разбирательства, надо было найти иную форму общения. Прошу, излагайте.

Обвинитель выдержал паузу, собираясь с мыслями, проворчал под нос: «Может, так оно и лучше», – и решительно начал:

– Атлантида обвиняет Беловодский храм и всех подчинённых ему духовных наставников человечества в том, что они пошли на сговор с морским народом Белого моря и готовят вмешательство в ход естественных процессов изменения климата планеты, стремясь воспрепятствовать сходу вод Белого моря в Ледовитый океан и освобождению громадных участков материковой суши от воды, что в перспективе отнимает у человечества возможность заселить эти участки и увеличить численность вида. Это является нарушением жизнедеятельности Матери-Земли и посягательством на её волю. Атлантида требует прекратить вмешательство и ликвидировать то, что уже сделано.

– Благодарю, – кивнул хуанди и обратился ко мне официально: – Что вы, Великий Наставник, скажете по сути обвинения?

– Немного, – ответил я, – потому что обвинение не подкреплено какими-либо доказательствами и, по сути, не может считаться обвинением. В лучшем случае, оно тянет на подозрение. Тем не менее считаю необходимым уважительно отнестись и к подозрениям, потому что они мешают нормальной жизни в условиях взаимного доверия.

Итак, пункт первый: сговор Беловодского храма и морского народа с целью навредить человечеству.

Это невозможно доказать без предъявления записи сговора и глупо отрицать то, что нельзя предъявить. Однако отодвинем формальности в сторону и попытаемся говорить на основе взаимного доверия. Заверяю суд и уважаемого обвинителя в том, что нет никакого сговора и даже предварительной договорённости о создании подводных сооружений, если продукт жизнедеятельности организмов можно назвать сооружением. С другой стороны, исследуя жизнь Белого моря, как и всех прочих океанов, Беловодский храм не мог не заметить роста коралловых отложений на определённых участках морского дна, если даже специалисты Атлантиды это заметили, хотя по договору с морским народом исследование Белого моря разрешается только Беловодскому храму. У Атлантиды есть своё море и Мировой океан – успевайте исследовать.

– Белое море омывает и наши границы! – воскликнул Великий Атлант. – Договор неправильный!

– Вы нарушаете ход судебного разбирательства, обвинитель! – строго пресёк его хуанди. – При повторном случае такого поведения суд прервёт работу, вас обвинят в клевете на Великого Наставника и вы не сможете занимать должность Великого Атланта.

– Больше не повторится, – потупившись, заверил атлант.

– Продолжайте, Наставник, – разрешил хуанди.

– Великий Атлант нарушил ход судебного разбирательства, что плохо, но тем самым он показал, насколько заблуждается руководство Атлантиды, считая западное побережье Белого моря своей территорией. Посмею напомнить всем, что западное побережье Белого моря – это территория Западного Беловодья, находящаяся под управлением Беловодского храма. Там расположены поселения рыбаков, снабжающих и Атлантиду, и Беловодье дарами моря, и храмы, занимающиеся как исследованием Белого моря, так и распространением духа единства всего живого на планете и бережного отношения к Матушке-Земле, детьми которой мы все являемся. И нет среди нас ни лучших, ни худших, ни более любимых, ни менее. Другое дело, что мы не возводим границ и допускаем проживание на нашей территории всех желающих, в том числе и атлантов. Ибо, по сути, нет на Матушке-Земле своих и чужих территорий – все её. Но каждое живое существо хочет иметь своё место на планете, а каждый народ – среду своего обитания, с которой он сживается. Это понятно и естественно, но не должно стать камнем преткновения. Тем более что мы недавно обсуждали динамичность изменения и климата, и зон, пригодных для обитания человека. Неужто начнём убивать друг друга за клочок или даже за большой кус земли? Который, кстати, через век-другой может перестать быть пригодным для жизни. А говорю я о принадлежности территорий Беловодью, чтобы напомнить: исследователи Атлантиды нарушили договор с морским народом. Правильный он или нет – отдельный вопрос, но пока он есть, соблюдать его дело нашей человеческой чести.

Теперь далее по сути обвинения. Естественно, наблюдая за жизнью Белого моря, беловодские учёные не могли не заметить того же, что заметили атлантические, то есть небывалого роста коралловых сооружений. Это тем более удивительно, что кораллы и сопутствующие им организмы наилучшим образом развиваются в тёплых водах. Беловодский подвид кораллов имеет свои особенности, а именно пресноводность или малую солёность водной среды и весьма низкие её температуры, при которых продолжается их жизнедеятельность. Тем не менее наиболее интенсивное строительство наблюдается на севере Белого моря. Хотя и на юге, неподалёку от южной оконечности Пояса Беловодья зарастает подводный относительно узкий будущий проток для воды. А он может сыграть свою роль при понижении уровня Белого моря, не допустив перетока западной его части в восточную, дно которой существенно ниже, чем в западной части, и потому больше подвержено возможному обмелению. Но в последнем случае мы не удивлялись – для южных частей моря это обычное явление. Когда же мы просчитали возможные последствия изменения рельефа дна Белого моря, то пришли к выводу, что оно может существенно повлиять на процессы стока пресных вод в Ледовитый океан, а значит, и на процессы изменения климата.

– Я ж говорил, – проворчал под нос Великий Атлант.

– Да, мы поняли, что происходит, – продолжил я, – но ни в малейшей степени не прогнозировали и тем более не способствовали этому процессу. То есть никакого умысла, доброго или злого, с нашей стороны не было и потому не могло быть и сговора.

Великий Атлант вскочил, явно желая получить слово и возразить мне, но хуанди мановением руки посадил его на место. И правильно: все его резоны были очевидны и суду, и мне.

– Прежде чем сообщить об открытии всем, дабы не вызвать кривотолков, мы должны были выяснить истоки и характер происходящего с морским народом. Кривотолки пошли, но только потому, что толкователи нарушили договор и занялись тем, чем заниматься не должны.

Далее продолжать разговор без участия представителя морского народа считаю неправильным, потому что могу неточно передать их мнение и оценку ситуации. Поэтому предлагаю на короткое время прервать заседание суда и перейти в трапезную, дабы утолить голод и успокоить чувства. Я же, тем временем, вызову представителя морского народа, и если он сочтёт возможным присутствовать, то суд пополнится свидетелем.

Хуанди кивнул, поднялся, и я на правах принимающей стороны провёл высоких гостей в соседнее помещение, где проходили и храмовые трапезы, и гостевые приёмы, когда число гостей невелико. Там гостей объял своими заботами главный храмовый трапезник, а я не знал никого, кто бы устоял перед его заботами.

В трапезной также на стенах работали экраны, показывающие ход гонки, и гости могли отвлечься от забот государственных.

Сам же я отправился в свои покои, прихватив со стола изрядный кус рыбного пирога, голод не камень – в воде не утонет. А покои были частью природы естественной, только огороженной стенами да прикрытой крышей раздвижной. Если надобно душе, то и на звёзды полюбоваться можно, да и побеседовать с ними о сути мироздания и о душе человеческой. Особо я любил общаться с Большой Белой Медведицей – протяну ладонь к её острой опущенной морде и представляю, что она из ладони моей лакомство какое-нибудь слизывает. И бормочу про своё, про духовное.

Жена моя Морейна, Морейнушка уже ждала меня с гуслями в руках возле водоёма с беломорской водой, вроде озера малого.

– Я предполагал именно тебя пригласить как свидетеля, – удивился я гуслям в руках Морейны, которые имели, кроме музыкального, и специальное назначение.

– Уж если суд, то по всем правилам: жена и муж – один гуж, – ответила она медленно, речь человеческая давалась ей с трудом.

Большая часть морского народа ею вовсе слабо владела за ненадобностью. Хотя обучали всех с малькового возраста, потому что встречи на море были возможны, а без взаимопонимания всякое могло случиться. Впрочем, морской народ прекрасно объяснялся и образами-картинками даже с музыкальным, только нутром слышимым, сопровождением, но многие люди пугались с непривычки и считали, что морены морок наводят, на дно завлекают.

– Женский ум лучше мужних дум, дело не дело, коли жена не велела, – улыбнулся я и взял в руки гусли яворчаты.

В народе их чаще называют почему-то «яровчаты», хотя сделаны они из древесины явора. Ну не любит народ официальных названий, и ничего с этим не поделаешь и делать не надобно – пусть называет, как нравится. Играть-то всё равно мне и моим коллегам приходится, ибо гусли – инструмент храмовый, для духовной музыки предназначенный. Истинная причина описана в древней былине:

А и пошёл Садко к морю Белому,

А к морю Белому, ко ледяному.

А и садился он на бел-горюч камень,

А и начал играть в гусельки во яровчаты.

А играл с утра и до вечера,

А и в море Белом-то вода всколебалася,

Да волна с волной и сходилася.

Показался царь морской да над волнами,

Вышел он со дна моря Белого,

Сам говорил таковы слова:

– Ай же ты, Садко, славный гусельник!

Уж не знаю, чем тебя жаловать

За игру твою за великую,

А и за твою-то игру да за нужную.

Ох, порадовал ты народ морской

Да игрой своей – песней гусельной.

Отложил Садко звонки гусельки

Да на бел-горюч камень истинный,

А и бил поклон перед волнами –

Пред морским царём да с почтением.

– Пуще всех даров слово доброе, –

– отвечал Садко морю Белому, –

За него тебя благодарствую!

А даров других мне не надобно

Подари лишь мне дружбу верную…

С тех пор и пошла дружба народа морского и народа беловодского. Садко и был устроителем нашего храма, который тысячи лет стоит и миру Слово Доброе несёт. И всем настоятелям его это имя даётся, а в миру не допускается. Вроде бы сказочка, на первый взгляд, но если глубже копнуть, ох, и раскопаешь, когда вспомнишь, что бел-горюч камень – символ и воплощение Верховного Божества, создателя жизни, метафора солнца и центра мироздания в сознании древнего человека… Не время сейчас в глубины эти погружаться. Но важно вспомнить, что звук гусельный оказался созвучным духовным струнам народа морского и говорил им гораздо больше, чем речь человеческая, если, конечно, гусельник на них душу свою изливал. Впрочем, иных гусельников в храмах не было.

За тысячелетия выработался и язык гусельный, прочим, кроме гусляров и народа морского, неведомый.

Сел я на бел-камень у озера (не горюч он – мрамор белый от ближайшего склона отваленный при строительстве), приладил на коленях гусли и коснулся струн пальцами. Морейна кивнула, мол, давай и добавила:

– Я уже позвала батюшку, он скоро будет.

Я закрыл глаза, прислушался к себе, и заговорили гусли-самогуды. Мне казалось, что и в самом деле они сами переводят на свой гулкий язык то, что я чувствую, думаю и нашёптываю им пальцами.

Батюшка и сам бы нашёл путь к нам – при его-то мощном ультразвуковом эхолокаторе это нетрудно, тем более что водный путь из моря в пещерные озёра внутри гор, а из них в наше озерцо, не отличался большим разнообразием, да и благоустроены давно эти пути общими стараниями. Но гусли помогут ему понять, для чего его позвали, и настроиться. Да и традиции нарушать негоже.

Играл я не «с утра и до вечера», а и получаса не прошло, как в озерце нашем вода всколебалася. Вынырнул тестюшка, шумно выдохнул с водяными брызгами да и к берегу подгрёб, на камни береговые выбрался. Подышал с минуту, привыкая к воздушному режиму дыхания, то есть к нормальному человеческому. Под водой морены (морской народ) не дышат, а задерживают дыхание на срок, для земного человека невозможный. Уже установлено нашими исследованиями, что когда-то морской народ был практически сухопутным, нет, не совсем, скорее, земноводным, как и все прародители человечества. Только потом то ли ледниками гонимые, то ли поисками более обильной пищи одни пошли в воду, а другие – на сушу. Но вид исходно один.

Громаден был рядом со мной тестюшка – на метра два с половиной вымахал, хотя и я не мал по земным меркам – чуть ниже двух метров. Дочку мне самую мелкую выбрал, под мой рост. Хотя она сама меня выбрала, а батюшке только подсказала – у морского народа женщины выбирают. И мощен он был, как весь морской народ. Во-первых, они в постоянном движении, то есть сила тела – первое дело. Во-вторых, у них толстый слой подкожного жира, чтобы от холода защищаться, особенно в северных холодных водах. А кожа гладкая! Я как Моренушки коснусь пальцем ли, щекой ли – такое блаженство охватывает, что ни словом сказать, ни пером описать! У людей земных такой кожи не бывает. Грубы мы.

– Ну, будьте здравы, детушки, – приветствовал он нас.

Я открыл было рот, чтобы изложить суть дела, да он остановил меня, степенно, почти по слогам, произнеся:

– Я в курсе, следил за разговором вашим в пещере, что вы для нас оборудовали. Заранее предупредили, что важная встреча ожидается, вот я с советниками и наблюдал, да и народу передавали главное без вашей техники. И дочка кое-что передала, и гусли твои много сказали. Пошли к твоим гостям, продолжим разговор.

– Оденься сначала, – напомнила дочь. – Здесь иные порядки.

– Ах да! – согласился морской мой родственник, мало озабоченный своим голым видом, а что заботиться, если все первичные половые детали у них под кожей спрятаны. – Давайте одёжку, хотя морской народ сраму не имет.

Морейна подала ему давно приготовленный, специально для него пошитый почти человеческий костюм. Заставлять его надевать брюки и прочие курточки было бы издевательством, посему было изготовлено царское платно в виде роскошного балахона цвета морской волны в яркий солнечный день, отороченный по воротнику, рукавам и подолу белым соболем да белым отборным жемчугом, который сам «царь» нам и доставил со дна морского. Мы ему разные фасоны предлагали – он сам такой выбрал, равняясь на предшественников. Смотрелся «морской царь» по-царски, хотя не было у морского народа никаких царей за полной ненадобностью, но координационный центр работал, занимаясь регулированием использования подводных угодий и взаимодействия с другими морскими разумными народами типа дельфинов.

Я не сомневался, что гости трапезу закончили и даже слегка отдохнули, собираясь с мыслями, потому пригласил своих морских родственников следовать за мной.

Главы народов, когда мы вошли в трапезную, с интересом наблюдали за ходом гонки, попивая ягодный напиток – гордость наших храмовых кормильцев: и вкусно, и бодрит, и запах изо рта приятный обеспечивает.

Когда они увидели гиганта в царских одеждах, ноги сами принялись распрямляться, поднимая хозяев. Я хорошо понимал коллег: было дело – первые раз десять впечатлялся, потом привык.

– Предлагаю продолжить, – сказал я деловито, сглаживая потрясение, и сам устремился в зал заседаний.

Расселись, как прежде, а новых участников заседания посадили напротив судей.

– Позвольте представить суду свидетелей, – начал я. – Полномочный представитель морского народа при общении с человечеством…

Он легко поднялся, они вообще очень легко передвигались на суше после своей вязкой водной среды, и представился, склонив в поклоне лысую, как у всех представителей его безволосого народа, голову.

– Ящ-щ-щ-р-х-р-х, – отдалённо так это звучало для человеческого слуха на частотах, специально пониженных для человеческого восприятия. Сами они под водой обменивались информацией на ультразвуке, и имена их звучали совсем иначе.

– Ящер, что ли? – переспросил Великий Атлант. – Непохож вроде, видел я морских ящеров. Человек как человек.

– Можно просто Яша, – избавил его от сомнений «царь морской». – В Белом море нет ящеров. Мы люди, только морские.

– Мать-Настоятельница Беловодского храма, наш представитель при общении с морским народом…

– Морейна, – представилась она, тоже поднявшись.

– Так они ж на одно лицо! – воскликнул атлант.

– Дщ-щ… – уносясь в ультразвук, сообщил морской царь и добавил гордо: – Моя.

– Дщерь? – уточнил беловодский глава.

– Дщерь, – подтвердила Морейна. – Батюшке пока трудно регулировать частоты, поэтому я ему немного помогу, если будет нужно.

– Значит, женщины Атлантиды стараются быть похожими на морену?! – удивлённо возмутился атлант. – А мы всё Мать-Настоятельница, Мать-Настоятельница, с величайшим уважением, а она даже и не человек, – он был искренне растерян.

– Вы где учились, Великий Атлант? – спросил хуанди.

Всему миру известно, что во главе Храма Беловодского издревле стоят сын человеческий и дщерь морская как символ нерушимого союза двух ветвей рода человеческого.

– Я был уверен, что это символ, формула речи именно, что издревле, сказка о Садко и всё прочее, чем детишек потчуют… А и не угодно ли тебе, Садко, женитися во синем море, а и на душечке на красной девушке? – процитировал он с усмешкой.

– Вернёмся к делу! – прекратил прения хуанди. – Итак, мы остановились на том, что Беловодский храм решил выяснить, что же происходит с морским народом.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Мы пригласили представителя морского народа в храм, задали вопрос, и он нам ответил… – Я посмотрел на Ящера, предлагая ему продолжить повествование самоцитатой.

Зашелестело-свистнуло на грани восприятия звука, видимо, «царь морской» переключал частоты, и он басом, чуть ли не уходящим в инфразвук (внутри что-то затрепетало, резонируя), начал речь, тут же резко уйдя из области инфразвука и старательно подбирая слова:

– Ответил я, что морской народ долгое время не обращал внимания на деятельность моллюсков и кораллов, потому что она началась задолго до того, как многие из нас появились в этом море, – уже многие века, а значит, воспринималась как естественная. Когда же пришлось учитывать изменившийся рельеф дна при миграции рыб и морских животных, мы тоже задумались и осознали, что, во-первых, скорость роста коралловых рифов даже за время нашей жизни сильно выросла, во-вторых, это происходит не повсеместно и не случайно, а на строго определённых участках дна. Когда же мы, уже вместе с мудрецами храма, посмотрели на карту дна, которую составляли совместными усилиями, то стало очевидно, что процесс имеет определённую цель и смысл. Вот и вопросы: Первый – кто эту цель поставил? Второй – кто способен поставить цель кораллам?

– А я что говорил! – вскочил Великий Атлант.

– Соблюдайте порядок, уважаемый, – строго осадил его хуанди.

– Мы точно знали, что ни морской народ, ни сухопутный не ставил и не способен был поставить эти цели, – продолжил «царь морской».

– На каком основании вы сделали этот вывод? – спросил хуанди.

– На основании оценки собственных возможностей: мы неспособны управлять поведением кораллов силой своего сознания или иными проявлениями воли. Поскольку мы с вами одного корня, то и вам вряд ли это под силу.

– Можно вопрос? – заёрзал на месте, чуть подпрыгивая, Великий Атлант.

– Пожалуйста, – кивнул судья.

– Зачем управлять мысленными потугами, если можно переместить их с места на место, как мы делаем это с растениями, пересаживая их?

– Кораллы не растения, но идея здравая, – ответил Ящер. – Загвоздка в том, что мы этого не делали.

– Это могли сделать ваши предки! – предположил обвинитель.

– И они этого не делали, информация от поколения к поколению у нас передаётся чётко, – отверг предположение свидетель.

– В море есть и другие виды, – продолжал атлант.

– Разумны только дельфины, у них мы тоже спрашивали. Ответ – нет.

– Ваш вывод? – спросил судья.

– Это естественный процесс, если причислить к естественному бессознательное по причине отсутствия сознания поведение. Это программа жизни организмов при изменении условий жизни. То есть деятельность нашей общей Матери-Земли. Планетарные процессы меняют нечто в условиях жизни моллюсков, и они реагируют на эти изменения определённым образом, а именно миграцией.

– Вы хотите сказать, что моллюски за сотни и тысячи лет предчувствуют изменения климата планеты?! – насмешливо воскликнул атлант.

– Им достаточно изменения условий в данное время в данном месте и наличия более подходящих в другом. Я хочу сказать, что планета точно знает, что с ней будет, – ответил Ящер. – И принимает предупредительные меры. Для неё века, как для нас – секунды, а тысячелетия – минуты. А на час, даже на год вперёд мы предвидеть можем. Раньше не было кораллов, способных жить и размножаться в северных водах. Теперь есть.

– Это лишь бездоказательные предположения, – поморщился обвинитель.

– Прошу не вступать в перепалку! – остановил спор хуанди. – Уважаемый представитель морского народа, у вас есть что добавить?

– Пока нет.

– У вас, Мать-Настоятельница?

– Я полностью подтверждаю, что всё происходило именно так, как изложил представитель морского народа. Он прекрасно справился с человеческой речью, моё участие не потребовалось.

– Уважаемый обвинитель, что вы имеете добавить?

– Очевидно, что замыслы и промыслы планеты для нас тайна даже не за семью, а за семьюдесятью тысячами печатей, и оперировать в суде такими предположениями недопустимо. Во всяком случае, принимать их всерьёз невозможно.

– И что вы предлагаете? – спросил глава Восточного Беловодья.

– Я предлагаю объяснять явления доступными нашему пониманию действиями.

– А именно? – спросил беловодец.

– Миграцию кораллов вполне могли обеспечить разумные действия разумных существ, которые путём научных расчётов определили, куда надо переместить кораллы, в каком количестве и как. Расчёты могли провести в храме, а исполнить силами морского народа и дельфинов – да хоть во ртах перенести личинки и прочие штуки, с помощью коих кораллы размножаются. И новый вид кораллов могли вывести: известно, что в храме занимаются подобными исследованиями с живыми существами куда сложней, чем кораллы.

– Это тоже не более чем предположение, – пожал плечами хуанди. – Поскольку процесс явно начался тысячелетия назад, предъявить обвинения кому-либо из ныне живущих не представляется возможным. Вы согласны, коллега? – спросил он у второго судьи.

– Да! – твёрдо сказал восточный беловодец. – Я считаю, что суд должен отвергнуть обвинения Великого Атланта как недоказуемые.

– Согласен, – кивнул хуанди. – Итак, суд считает Настоятеля Беловодского храма невиновным в предъявленных обвинениях и прекращает свою работу. Стороны удовлетворены?

– Вполне, – ответил я.

– Нет, – вскочил атлант. – Дело же не в том, кто виноват! Главное: что делать? Я предлагаю суду принять решение о том, что коралловые сооружения должны быть разрушены как недопустимое вмешательство в ход планетарных процессов!

– Вы неправомочны предлагать суду решения, – ответил хуанди. – А наш суд неправомочен принимать решения такого масштаба. Это задача для всеобщего решения всех народов, а не только их руководителей, потому что последствия будут глобальны. Мы можем лишь предложить Беловодскому храму сделать общим достоянием исследования и варианты развития событий при различных сценариях поведения человечества и морского народа.

– Я так понимаю, что в качестве желаемого решения некоторые предлагают уничтожить морской народ, – возвысился над присутствующими Ящер.

– Ну вот и проговорились! – обрадовался атлант. – Самосохранение – великая движущая сила. Не только кораллы заставишь работать, но и горы двигать примешься!

– Вы так говорите, атлант, будто спасение своего народа – преступление, – нахмурилась Морейна. Как Мать-Настоятельница Храма она имела право слова в столь высоком собрании.

– Ни в коем случае! – усмехнулся атлант. – Но оно не должно вредить всем остальным жителям планеты.

– Но и каждый житель планеты должен заботиться и беречь жизнь остальных, – напомнил я основной закон жизни на планете.

– Вы скажите это тиграм, крокодилам и вашим здешним белым и бурым медведям, – поморщился атлант.

– А у нас с ними полное взаимопонимание, – заверил я. – И крокодил лишнего не съест.

– То есть моё предложение не находит поддержки у вас? – побледнев, спросил Великий Атлант.

– Нет, – ответил хуанди.

– Нет, – поддержал глава Восточного Беловодья.

– Нет, – твёрдо сказал представитель морского народа.

– Нет, – сказал я.

– Нет, – сказала Морейна.

– Что ж, вы сами сделали выбор и не оставили его мне, – произнёс сквозь зубы Великий Атлант. – Следите за гонкой! Внимательно! – и сам устремил взгляд на экран.

Остальные последовали его призыву.

А всё-таки это красиво: по гладкой белой, кажущейся бесконечной поверхности летят под разноцветными парусами разноцветные лéдники, то есть сани, нарты, плоскодонные и не только ладьи – каждый гонщик выбирает и создает лéдник по душе и по своим физическим возможностям. Иногда приходится лавировать между торосами или огибать острова, с которых громкими криками их приветствуют болельщики, на трассу гонки коим спускаться строго запрещено. Если кто-то нарушит, то их гонщик снимается с дистанции.

Разделённый надвое экран показывал события сразу в двух направлениях гонки. Я отыскал сине-зелёные – цвета морской волны – лéдники сына, который устремился на запад, и дочери, летящей на восток. Они имели форму дельфинов с крыльями-плавниками по бокам и двигались на одном остром киле-полозе. Очень неустойчивая конструкция, на первый взгляд, но позволявшая развивать максимальную скорость. На второй взгляд, очевидно, что неустойчивость проявлялась только в состоянии покоя, а на лету, иначе и не скажешь, крылья оказывались опорой на потоки воздуха, которые ещё и приподнимали лéдник, делая его почти невесомым, а то и вовсе избавляя от касания со льдом. И становился лéдник летающим, а не скользящим. И тут надо быть особо осторожным – малейшее изменение воздушных потоков могло опрокинуть летягу, как пушинку, и отправить кувыркаться по льду. Это уже было опасно для жизни. Но мы много просчитывали и тренировались до полного автоматизма. Мы с Морейной были уверены в детях. И они оправдывали нашу уверенность, возглавляя гонку и на восток, и на запад. Управлялись крылья ногами, которыми гонщик упирался в основание их, чуя ступнями те самые потоки под крыльями и действуя соответственно.

Вдруг панорама гонок изменилась: крупный план сменился общей панорамой, и на ней стало видно, что навстречу гонщикам что-то движется, какой-то белый вал. Оператор, столь же заинтересованный, как и мы, увеличил изображение, и стало понятно, что к гонщикам движется встречная лавина мотогонщиков в белых костюмах на белых мотоснегоходах, они же ледоходы – то, что сейчас заменило лéдники в индивидуальном варианте.

Что за наваждение?! Такого быть не должно – традиции гонок с древности свято соблюдаются. Никому и в голову не приходит нарушить порядок. Это всё равно что всему миру в душу плюнуть. Кто же посмел?! Впрочем, сомневаться не приходилось – именно это Великий Атлант и призывал нас видеть.

Мы все сразу повернули головы к нему, одновременно наблюдая краем глаза за экраном.

Великий Атлант смотрел на нас свысока, как стоящий на краю обрыва смотрит на тех, кто пытается его остановить.

– Что это, Великий Атлант? – тихо спросил хуанди. Голос его был бесстрастен, но полон скрытой силы.

– Аргумент, к которому вам всем придётся прислушаться, – ответил он напряжённым голосом. – К разумным доводам вы глухи.

– Ваше поведение неразумно, Великий Атлант, – строго сказал хуанди.

– Потомки рассудят, – усмехнулся атлант.

На общей панораме хорошо видно, как быстро сближаются гонщики. Снегоходов было на порядок больше, чем лéдников. В соревнованиях участвовало по сотне гонщиков примерно. Навстречу летели лавины из тысяч.

– Соревнования прекращаются! – раздалось оглушительно с летающей базы. – Срочно остановиться до выяснения обстановки!.. Срочно остановиться!..

Основная часть гонщиков принялась сбрасывать скорость, но вырвавшиеся вперёд лидеры, примерно по десятку с каждой стороны, по-прежнему летели вперёд.

– Какие у тебя недисциплинированные дети, Наставник, – усмехнулся атлант. – Срочно прикажи им остановиться! Погибнут сами и других погубят. У тебя же есть связь с воздухолётами!

– Они взрослые люди, и сами знают, как поступить, – не глядя на него, ответил я.

– Эй, Наставница! – повернулся он к Морейне. – Муж у тебя бесчувственный, но тебе неужели не жаль своих детей? Останови их!

– Мои дети никогда не подчинятся воле такого ничтожества, как ты, атлантическая килька, – усмехнулась она. – Хотя нет, в великом Атлантическом океане – великая морская жизнь, ты срединноморская килька.

– Оскорбление великому народу Атлантиды! – вскричал атлант. – Все слышали!

– Я уважаю великий народ Атлантиды, – ответила Мать-Наставница, – а тебя, медуза, презираю.

– Я поставлю вопрос о смене руководства Беловодского храма! – взвизгнул он.

– Помолчите, атлант, не мешайте смотреть, – тихо произнёс хуанди.

Атлант заткнулся, почуяв угрозу. За хуанди великая сила его народа, а с силой надо дружить. Другое дело Беловодский храм, учёные да духовники.

А посмотреть было на что: основная часть гонщиков остановилась, а группы лидеров на западе и востоке, уже окружённые белыми мотогонщиками, отрезавшими их от основных групп, разделились на три части. Две резким виражом пошли на разворот влево и вправо, щедро осыпая оцепление крошками снега и льда из-под полозьев, а детки мои на огромной скорости летели на цепь мотогонщиков. С камер летунов хорошо видно растерянное выражение лиц ловцов, многие из них подняли забрала шлемов, чтобы лучше видеть происходящее. Некоторые поспешили вернуть забрала на место. А другие, на коих летели лéдники, судорожно пытались вывести свои снегоходы из цепи, но явно не успевали – таран был неотвратим. Я видел, как побледнела Морейна, да и сам, видимо, выглядел не лучше. На атланте и вовсе лица не было – гибель наших детей, очевидно, не входила в его планы: мёртвыми не шантажируют, за мёртвых мстят. Ящер был совершенно невозмутим, но я-то чувствовал, что его здесь нет: он вёл активное общение со своими на ультразвуке, недоступном человеческому слуху. Часть информации перепадала и мне. Кое-какие изменения в моём организме оказались возможными и были осуществлены для полного доверия между мной, а значит, и человечеством, и морским народом.

За несколько метров до цепи лéдники взмыли в воздух и, перелетев ловцов, плавно приледнились и, не тормозя, продолжили путь, чуть касаясь льда лезвием киля. Мы долго отрабатывали этот прыжок на случай неожиданных препятствий, которые всегда могут возникнуть на пути гонщика – например, торосы или снежные наносы, а то и полыньи. Детям этот трюк чрезвычайно нравился. Как в чару судьбы заглянули – сбылось.

Мотогонщики суетливо разворачивались все разом, мешая друг другу. А лéдники почти уже скрылись из поля их зрения. Летуны было полетели над ними, но получили команду изменить курс и навести погоню на ложный след, что они тут же с удовольствием и сделали. На самом деле, лéдники были оборудованы собственными видеокамерами, посему происходящее не укроется от профессионального ока видеорежиссёра, а народ всё увидит, если режиссёр сочтёт это интересным. Пока он переключил трансляцию на нас по отдельному каналу. На экране появилось ещё одно окно.

На панораме было видно, как мотогонщики ринулись следом. Причём часть из них пошла по маршруту, коим следовали летуны, а часть поверила своей зрительной памяти и чуть заметному следу на льду. Постоянно пребывать в воздухе лéдники всё же не могли – крылья не рассчитаны на постоянную такую нагрузку. Так что пунктир на льду оставался.

Они оторвались от преследователей на приличное расстояние, но управление старинным транспортным средством, хоть и созданным по современным технологиям, требует немалых затрат человеческих сил. Поэтому-то порядок гонки предполагал и отдых гонщиков. Искусство их состояло не только в навыках быстрой езды. Но и в умении рассчитать свои силы, правильно чередовать время отдыха и движения, в умении отдохнуть, не замёрзнув, а набравшись сил, – этот опыт вкупе и помогает человечеству выживать. Потому зимние гонки до сих пор привлекают всеобщее внимание: они передают опыт сильнейших всем. А преследователи своих сил почти не тратили. И расстояние между дичью и охотниками медленно, но верно сокращалось. Это было видно и с камер на лéдниках, и базы к этому времени подтянулись к месту событий. Скрывать маршрут беглецов смысла не было – все загонщики уже сбились в стаи на востоке и на западе. С воздухолёта постоянно шёл приказ:

– Всем мотогонщикам прекратить преследование! Это опасно для жизни участников гонки! Немедленно остановиться!

Однако всё это сносило ветром мимо их ушей: не желающий слышать не слышит.

Постепенно группа преследователей из толпы превращалась в стаю, которая загоняет жертву по определённым правилам: куча растягивалась в цепь, а цепь превращалась в полукольцо, дабы жертва не могла повернуть в какую-либо из сторон и, вообще, не имела возможности для манёвра.

Но жертвы, очевидно, не чувствовали себя жертвами – они всё ещё на пару сотен метров опережали загонщиков и скорости не снижали. Что раньше закончится – силы у пилотов лéдников или топливо в баках мотоснегоходов? Знать бы время их последней заправки. Однако, если полукруг станет кругом, им плена не избежать.

Тем временем я приказал отправить к месту событий ещё три воздухолёта с командами летунов с целью прекратить вершащееся безобразие. Но время, время…

Вдруг на экране показались тёмные полоски прямо по ходу гонки и на западе, и на востоке. Очень быстро стало понятно, что это большие полыньи. Откуда они в такое время года?! Льду здесь ещё стоять не менее двух месяцев. Потому и гонки проходят в эту пору. И сразу две одинаковые полыньи за несколько сот километров друг от друга и именно поперёк траектории гонки – такого не бывает в природе!

– Остановить! – заорал я.

– Остановиться! – грохотало над гонщиками с летающей базы. – Впереди опасность! Полынья! Срочно всем остановиться!

Но ни дети мои, ни их преследователи не обратили внимания на призыв. Возможно, потому, что не останавливались первые, и вторые не поверили информации?

– Ребятки, остановитесь! – воззвал я по своему каналу связи. – Впереди на самом деле полынья!

– Всё в порядке, отец! – ответил сын.

– Всё в порядке, папа! – ответила дочь.

Я оказался бессилен. Отвлекать их разговорами нельзя, ведь был и другой вариант – полынью можно перелететь.

Она приближалась стремительно. Я чувствовал, как вместе со мной весь мир затаил дыхание в ожидании неизбежного.

И вот лéдники моих детей не одновременно, но с небольшой паузой взмыли в воздух над своими полыньями. Тут уж точно дыхание прервалось. Я сразу оценил, что полынья слишком широка (в длину она была ещё больше – объехать её не было никакой возможности без того, чтобы быть пойманным погоней). Таких мы на тренировках не преодолевали, но я надеялся, что им удастся перелететь препятствие, потому что скорость перед прыжком была очень велика. Но притяжение земное оказалось сильней моих надежд. Сначала лéдник сына аккуратно вошёл в воду метров за двадцать до края льда, при этом мачта с парусом откинулась назад и накрыла его. Для знатока ясно, что убрана она была самим пилотом лéдника. Через несколько секунд и лéдник дочери ушёл под воду. В эфире повисла тишина. Душа тоже онемела. Хотя разум долдонил, что всё это неспроста. Только доказательств сей непростоты не было у разума.

А не успевшие затормозить преследователи один за другим влетали в полынью совсем не так красиво, как лéдники: плюх… плюх… плюх… Но большая часть всё же успела остановиться. И пыталась вытащить тех, кто смог вынырнуть.

Тем временем воздухолёт завис над полыньёй и, опустившись, сбросил вниз громадную сеть, которая накрыла и часть полыньи, и суетящихся вокруг мотогонщиков. Бултыхающиеся в полынье уцепились за сеть и вылезли из воды. Тут подоспели другие воздухолёты и тоже сбросили сети, но уже на тех, кто оставался в стороне, – для всех загонщиков места у полыньи не было, да и лёд мог обломиться от тяжести. Пара тысяч вооружённых самострелами летунов спустились с баз на лёд. Огнестрельного оружия храм не применял по принципиальным соображениям, а самострелы доставляли к «пациентам» усыпляющие капсулы. Их пришлось применить для тех, кто отстреливался, причём из огнестрельного оружия. Но большинство сдалось добровольно.

Спасательная операция продолжалась, а у нас в зале заседаний разворачивались свои события.

– Ты! Жалкий атлантик, покусившийся на моих детей, я проклинаю тебя, – ледяным тоном произнесла, словно приговорила, Морейна. – У тебя никогда не будет своих, ты недостоин иметь потомство. Я лишаю тебя своего благословения на власть… Прости меня, народ Атлантиды, тебе придётся выбрать себе нового главу, более достойного вашего и нашего доверия.

И покинула зал заседаний. Проклятие Матери-Настоятельницы обсуждению не подлежало, как, впрочем, и моё. Но достаточно было и её слова.

– Вы не имеете права! – жалко выкрикнул ей вслед бывший Великий Атлант. – Я не хотел им зла! Они сами!..

– Именем международного суда, – пресёк его хуанди, – вы, Великий Атлант, лишаетесь своего звания, освобождаетесь от обязанностей главы Атлантиды и заключаетесь под стражу для проведения судебного расследования. Наставник, прошу обеспечить арест обвиняемого в организации заговора, попытке похищения людей и нанесения им вреда, несовместимого с жизнью.

По моему сигналу вошла вооружённая стража.

– Вы все продались этим крокодилам! – вскричал бывший Великий Атлант. – Они крутят-вертят вами, как своими моллюсками! Человечество осознает мою правоту и сметёт вас с лица Земли, которая должна принадлежать людям!

– Земля-матушка сама разберётся, кому принадлежать, – сказал Ящер, схватив его за ворот, как котёнка, и подняв одной рукой над собой. – Жаль, что я не могу причинить человеку вред, а то свернул бы тебе дурную голову.

Он чуть опустил атланта и показал, ухватив его голову тремя пальцами, как стал бы откручивать. Атлант испуганно затих. Тогда Ящер швырнул его в руки стражи и отвернулся.

Атланта увели.

– Вы тут руководите, коллеги, – попросил я хуанди и восточного беловодца. – Нам надо побыть одним.

– Конечно-конечно, – откликнулись они почти дуэтом. – Наши искренние соболезнования… Гонка отменяется! – распорядился в эфир хуанди. – Всем участникам вернуться на исходные позиции.

Но я уже был за дверью. Ящер шёл следом.

Будто кусок льда в груди застрял. Я боялся увидеть Морейну – как бы мы не усугубили горе друг друга, но и оставить её одну не мог. Это в радости можно быть отдельно, хотя и трудно, а в горе – только вместе.

Мы вошли в наши покои. Морейны там не было. Я было метнулся обратно на её поиски, но тесть остановил меня:

– Не суетись, Садко, она там, где должна быть.

– А я?

– Ты тоже там, где должен, – разбирайся с миром людей земных. И думай о детях, а не о себе, – ответил он и нырнул в озерцо – только круги по поверхности пошли.

Я растерялся, не зная, куда себя деть. С этой льдиной в груди заниматься миром не получалось – не лез он в душу, а без души мир трогать нельзя. И я смотрел в чёрную бездонную воду в прямом смысле слова, ибо дно – в Белом море, и темнело в глазах моих. Я стремился туда, где дети, жена, Ящер, но понимал, что стану помехой – моих способностей для подводной жизни недостаточно, хоть и совершенствовали меня всемерно. И им-то нелегко будет, ибо неоткуда подо льдом воздуха дохнуть.

«Атлант меня задери! – вдруг допёр я. – Сразу надо было снаряжать водолазов в полынью! Детки же у меня не простые, а наполовину морские – в Белом море рождённые и выкормленные, могут долго под водой продержаться, а то и подышать незаметно из полыньи!»

Я ринулся обратно в пункт управления. Там и без меня всё шло слаженно.

Я только заикнулся: «Водолазы!» – как сам увидел на экране висящие прямо над обеими полыньями воздухолёты, из которых уходили вниз под воду тросы и шланги. Профессионалы делали своё дело. Здесь я тоже был не нужен. Но уйти уже не мог. Надежда быстро согревает, даже если она пуста.

Минут через десять показался над полыньёй нос лéдника сына, с которого стекали потоки воды, замерзающей на лету. Когда через несколько минут подняли весь лéдник, база быстро сдвинулась к краю полыньи и опустила улов на прочный лёд. Тут же подбежали спасатели и принялись вскрывать люк лéдника. В принципе, конструкция предусматривала герметизацию пилота внутри воздушной полости на такой случай – можно было продержаться несколько часов. Но количество вылившейся воды такой надежды не оставило – герметизации не произошло, внутри было пусто. То ли пилот выпал при падении в воду, то ли сам покинул аппарат.

Лéдник дочери тоже оказался пуст. Но почему?! Надо было только не отключать автоматику! Или они боялись, что их достанут преследователи? Ох, уж эта замерзающая и оттаивающая льдина…

Один из воздухолётов, кстати, уже доставлял ловцов в храм. Следствие вряд ли будет долгим: и Морейна, и Ящер, и любой из морен легко читает человеческие мысли – таков их эволюционно вынужденный способ общения. Только не словесно выраженные, а образно – картинками, знаками, подобными письменным знакам страны Чжунго. Я тоже слегка такой способностью обладал. Наверное, у каждого человека она в зародыше есть, иначе неоткуда бы ей было развиваться.

Водолазы на поверхности полыньи не появлялись, значит, ищут. Я чувствовал, что положительного результата у этих поисков не будет – слишком своеобразно вели себя мои морские родственники: и Морейна, и батюшка её мгновенно и деловито исчезли – ясное дело, что-то задумали. Поплыли к месту событий? Но это слишком далеко – подо льдом дышать нечем, сколько дыхание не сдерживай.

Думай о детях… О ком же я ещё могу думать сейчас, медведь ты лысый? Только о детях, да о Морейне, да о тебе… Дай вам ваш подземный Род воздуха!

Я молча вернулся в свои покои, дабы не смущать присутствием занятых делом людей.

Сел на бел-горюч камень, взяв гусли, да и заиграл тихо-тихо поначалу только для себя, чтобы душа оттаяла и голос обрела, а потом и для них, будто они могли меня на таком расстоянии услышать. Разве что не по воде звук пойдёт, не по воздуху, а от души к душе…

Ай да вы детушки мои, кровь от кровушки,

Ай да ты доченька моя, красна девушка,

Ай да сын ты мой, добрый молодец,

Да услышьте вы песнь отцовскую,

Песнь отцовскую путеводную,

Что плывёт-то к вам в волнах гусельных,

В волнах гусельных переливчатых.

Перешлите песнь вашей матушке,

Чтоб к вам путь нашла – к свету вывела,

К свету вывела да и к воздуху.

Растопи же, песнь, лёд над детками!

Да разбейте лёд, волны гусельны!

Дайте им вздохнуть грудью полною,

Грудью полною, сладким воздухом!

Помоги же им, мудрый царь морской!

Беломорской царь человеческий,

И тебе дай Род вдоволь воздуха!

А я буду звать вас надеждою,

Камень бел-горюч да зажжёт она –

Мы вокруг него отогреемся…

Долго ли я играл, коротко ли – не вёл счёт: душа звала, я тот зов и отсылал. Он вне времени. Толкнул ногой камень ключевой – открылся свод над покоями. Морозом дохнуло, чтоб чувствовал я себя, как они в воде студёной. Чтобы чувствовал да сочувствовал. Посмотрел наверх – небо звёздное. Бел Медведица пригорюнилась – ткнулась мордою в лапы горные, что у Пояса Беловодского. Я и ей пропел песню звонкую:

– Укажи, мол, путь милым детушкам,

Милым детушкам да их матушке…

Тут плеснула волна озерца моего:

А и в озере моём-то вода всколебалася,

Да волна с волной и сходилася.

И выдохнули они дружно воздух с брызгами и к берегу двинулись. В темноте я не сразу разобрал – кто, но надежда впереди меня чуяла. Сначала Ящер вытолкнул на берег доченьку, потом сына чуть подтолкнул, а Морейна уже и сама выбралась. И обнял их всех троих, мокрых и родных, и холода не чувствовал, хотя ледок уже на моей одежде позвякивал да и пошуршивал, соскальзывая с костюмов для подводного плавания, что на детях были, как и на всех гонщиках, на случай полыньи. Мудрый человек учёл почти невероятное, а оно возьми да и произойди, хоть не по воле случая, а по злому человеческому умыслу.

Тут я и догадался ногой камешек ключевой торкнуть да свод закрыть. Мне показалось, что Бел Медведица подняла морду над Поясом Беловодским да и улыбнулась мне.

Когда отогрелись у огня живого, что в камине каменном развели, они мне и поведали, что плыли от полыньи к полынье, которые народ морской по всему пути проделал так же, как и большие полыньи, чтобы скрыться беглецам было куда. Мог бы и догадаться: технологии быстрого таяния больших массивов льда мы в храме вместе с мудрецами морского народа вместе разрабатывали. Не я, мне больше по духовной части должно было трудиться, но учёные храма, вернее, множества храмов, рассеянных по планете для всходов добра меж людьми и всем живым на Земле. Это было нужно и для морского народа, и для дельфинов, и рыбицам всяческим, нас всех питающим, под сплошным льдом тяжко. Да и человеку для той же зимней ловли полезно.

А плыли они не только сами, самим им бы ещё плыть да плыть, а белые дельфины им помогли – домчали по просьбе Морейны и Ящера. Впрочем, они только призвали к нужному месту, а просить и не пришлось – и так всё было ясно. У дельфинов с человеком, хоть с морским, хоть с земным, всегда дружба была. Без неё ни тем, ни другим, ни третьим не выжить бы.

А через два дня я снова в присутствии главы Восточного Беловодья и хуанди дал сигнал к началу международной гонки на лéдниках.

Солнце восходит в зеницу ока Божьего – и в тот же миг лучи его, отражённые от системы направляющих зеркал, вспыхивают на сигнальных зеркалах по обе стороны от Пояса Беловодья. И начинается полёт молодецкий по льду да по снегу.

Красота ошеломительная! Сколько ей ещё осталось – сто лет, тысяча, сто тысяч? Неужели всё зря?

Татьяна Томах

Лица зверей

– Щенок недоделанный, – ощерясь, рявкнул Куровский и зло пнул мёртвого гимназиста.

Тело мальчика дёрнулось, будто собираясь ожить, и мягко перекатилось на спину, уставившись на убийц застывшим взглядом. Павла почему-то замутило, хотя в последнее время он навидался мертвецов куда страшнее этого – раскромсанных, разорванных, превращённых в кровавое месиво. Сперва было тошно, потом он почти привык. Понимал – нельзя иначе. Товарищ Фром так и разъяснял, прохаживаясь звериным пружинистым шагом вдоль строя, грозно и отрывисто взлаивая в низкое сумрачное небо: «Только массовый тер-р-рор спасёт р-революцию! Не вр-ремя для вшивой интеллигентной мягкотелости! Впер-рёд, товар-рищи!» «Р-ра!» – согласным рыком отвечали бойцы, ели товарища Фрома голодными блестящими глазами, переминались на месте от нетерпения, готовые сию же минуту сорваться вслед за любимым вождём. И Павел рычал вместе со всеми, синхронно с соседями вскидывал вверх винтовку, и сотни штыков угрожающе целились в небо, будто собираясь порвать в клочья серую облачную шкуру. Тогда было всё понятно, очевидно и просто. Но сейчас, над трупом мальчика в гимназической форме, в разорённой гостиной чужого дома, Павлу вдруг опять сделалось тошно. Отвести бы взгляд в сторону, перестать смотреть, но он не мог.

Лицо у мальчика было страшное, неправильное. Правая сторона – человеческая, детская – округлая пухлая щека, чуть наметившийся пушок над верхней губой, удивлённо распахнутый светло-серый глаз в окружении длинных, по-девичьи загнутых ресниц. А слева розовый нежный рот выгибался в кривом оскале, обнажая кривой клык, на заострившейся скуле курчавилась серая комковатая шерсть, и тёмно-карий звериный глаз тускло проблёскивал алым.

Куровский сказал правильно. Мальчик не успел обернуться. Или, хуже того, попробовал сделать это в первый раз именно сейчас. От страха или отчаяния. Но это ничем ему не помогло, штык Лёньки Куровского всё равно ловко и быстро пропорол узкую грудь в гимназическом мундире. А Павел в ту же секунду выстрелил в серую тень, метнувшуюся на помощь мальчику. Действуя слаженно и синхронно с напарником. Единым организмом. Как учил товарищ Фром.

По правде говоря, быть единым организмом с Лёнькой Куровским было довольно неприятно. В человеческом-то облике он не отличался привлекательностью, а в зверином становился, с точки зрения Павла, и вовсе отвратительным. Горбился, двигался как-то боком и вприпрыжку, недоверчиво зыркая исподлобья сузившимися злыми глазками, часто облизывая острые клыки тонким языком. Напоминал даже не собаку, а шакала или, скорее, гиену. Точно спросить у него Павел, конечно, не решался.

Пнув мёртвого мальчика, Куровский с довольным оскалом склонился над вторым телом. Повёл удлинившимся носом, принюхиваясь, облизнулся и замер, склонив голову набок и прижмурившись. Будто для него не было ничего приятнее, чем запах и вид мёртвого тела возле ног. «Всё-таки гиена», – решил Павел. Его опять замутило. Покачнувшись, он шагнул назад. Скрипнул паркет, Лёнька вскинул голову, мазнул по напарнику мутноватым взглядом. Оскалился.

Павел попятился. «Что-то не так, – понял он, чувствуя тяжёлый Лёнькин взгляд. – Что-то не так с моим лицом. То есть с мордой». Стискивая винтовку вспотевшими пальцами, он отступил ещё на несколько шагов, запинаясь о книги, выпавшие из разбитого шкафа. Задохнулся от ужаса, представляя, как падает рядом с мёртвым гимназистом. А сверху наваливается оскалившийся рычащий Лёнька, чтобы тоже пригвоздить его штыком к полу. Потом опомнился, собрался, вспоминая, как они стояли все вместе, плечо к плечу, перед товарищем Фромом и слаженно рычали в серое угрюмое небо. Павел встряхнулся, насильно возвращая себя обратно, внутрь стаи, с почтением замершей перед вожаком. И вдруг увидел прямо перед собой оранжевые Лёнькины глаза с вертикальным зрачком. Куровский моргнул, склонил голову и вдруг усмехнулся, блеснув острыми клыками.

– То-то же, – проворчал он. – Не расслабляйся, салага.

Под его снисходительным взглядом Павел почувствовал себя зарвавшимся щенком и смутился.

Куровский, порыкивая и неуклюже посвистывая, вернулся к второму телу.

– А ловко ты его, Павлуха, – одобрительно, как ни в чём не бывало, сказал он. – Прямо в сердце. В сердце! – повторил со вкусом и облизнулся. – Новичкам везёт!

– Ты глянь, а! – вдруг воскликнул Куровский и рассерженно ткнул штыком в мертвеца. – Сволочь, а!

– Что? – решился спросить Павел, осторожно приближаясь.

– Волчара! – яростно оскалился Куровский. – Волчара! А погоны-то! Нет, ну глянь!

Речь Куровского смешалась с захлёбывающимся рычанием, стала совсем невнятной.

– Белогвар-рдейская сволочь! Это у них, значит, пор-рода?! А мы, значит, псы безродные?! А у них в офицерьях только чистопородные? А этот, глянь, поручик – и волчара?!

* * *

Так и не осмелившись поговорить с Алёшей, Ася решилась всё рассказать Игорю Львовичу.

– Асенька! – Профессор обрадовался её приходу. И немедленно начал суетиться – аккуратно снял с гостьи пальто, сунул к ногам мягкие тапочки, распахнул дверь в гостиную. Поддержал за локоть, помог уместиться в глубоком кресле, обернул плечи пушистым пледом. Упрекнул: – Вы сейчас так редко заходите, голубушка.

– Да я сейчас устаю быстро, – смутилась Ася, укрывая пледом огромный живот.

– Конечно, голубушка, – замахал руками профессор, – но разве моё общество такое утомительное? Вот, теперь я вам сделаю чаю. Кофе даже и не просите. Да и потом, он у меня всё равно закончился. Вот, теперь сидите и отдыхайте. Я сейчас.

– Не на… – сказала было ему вслед Ася, как обычно, смущённая таким вниманием, но Игорь Львович уже скрылся за дверью.

– Сидите-сидите, – строго велел профессор, – не смейте даже двигаться!

Он подвинул к креслу маленький столик, расставил посуду, налил чаю в тонкие фарфоровые чашки.

– Мёд, Асенька, пробуйте непременно, вам полезно, это я в старых запасах на кухне нашёл случайно. А это… хм… у меня осталось немного муки, и вот… Собственно, я даже не знаю, как это блюдо рекомендовать – то ли оладьи, то ли печенья…

– Очень вкусно, – соврала Ася, откусив кусочек от серой жёсткой лепёшки.

– Правда? – удивился Игорь Львович, попробовал свою лепёшку, задумчиво пожал плечами. – А я-то считал, что кулинария – не моя стихия. Правда, вкусно?

Ася кивнула и улыбнулась.

– Вот и чудесно, можно будет открыть пекарню, когда настанут совсем плохие времена. Пойдёте ко мне помощницей, Асенька? Вам нужно будет только улыбаться посетителям, под вашу чудесную улыбку они проглотят даже мои кулинарные экзерсисы.

– А они настанут?

– Кто?

– Совсем плохие времена? То есть дальше будет ещё хуже?

– Асенька…

– Только не придумывайте ничего утешительного, Игорь Львович. Просто скажите мне правду, ладно? Мне сейчас и так все врут. Говорят, что мне волноваться нельзя, как будто их враньё меня успокоит. Алёша газеты прячет и какую-то ерунду вместо новостей рассказывает. Даже Митенька врёт, а ведь ему всего двенадцать, и он всегда был такой честный, я ведь ему вместо мамы, и он никогда раньше…

– Асенька, не волнуйтесь, я вам точно не стану врать, потому что не умею. Вы где видели учителя истории, который врёт?

– Да все они врали изрядные, – усмехнулась Ася и смахнула слёзы платком, который протянул ей Игорь Львович.

– Вот это верно, – покаянно подтвердил тот. Аккуратно вынул из рук девушки опустевшую чашку, налил чаю, поставил на блюдечко, подвинул к Асе. – Враль на врале. Почему, Асенька, думаете, я пошёл именно в историки?

– Потому что можно придумать любую ерунду и сказать, что так и было?

– Как вы обо мне дурно думаете! Потому что я хотел знать правду. И понял, что никто мне её не скажет, если я только сам её не отыщу.

– И как?

– Ну… – Игорь Львович вздохнул, откусил от своей лепёшки, повертел её с сомнением и отложил в сторону. – Это оказался такой долгий процесс…

– Так вы думаете, дальше будет хуже?

– С историей?

– Нет, с нашим временем.

– Понимаете, Асенька… иногда история, то есть всё происходящее, становится как лавина. И тут мы с вами уже ничего не можем изменить. Потому что запустить лавину может кто угодно… любой дурак, любая сволочь, которая окажется на горном склоне в нужное время и в нужном месте. Для этого надо просто что-нибудь громко прокричать в этом самом месте и в это время. Необязательно осмысленное. А после того, как лавина покатилась вниз, остановить её не может никто. Разве что какой-нибудь великан. Но великаны бывают только в сказках, а мы говорим про обыкновенную жизнь. А в обыкновенной жизни обыкновенных людей эта лавина сметёт и переломает. Всех, кто окажется на её пути. Даже таких замечательных, как вы, Асенька, и таких храбрых, как Алексей, а тем более таких неумелых изготовителей овсяных оладий, как ваш покорный слуга. Вот, ешьте лучше мёд.

– Значит, мы стоим под лавиной? – уточнила Ася.

– Образно говоря…

– Почему вы ещё не уехали, Игорь Львович?

– Что?

– Ну, вот Алёша мне всё говорит, что надо немедленно бежать. То есть я сейчас не могу, и он это понимает, но иногда начинает настаивать, что всё равно надо бежать немедленно, иначе будет поздно, и что он это чует. Но для того, чтобы бежать, я должна… мне надо измениться. Понимаете?

– Асенька, конечно, вам сейчас опасно…

– Не только. Знаете, я Алёше это не говорила, но мне кажется, даже после того, как родится ребёнок, и на него это уже не повлияет, даже тогда я не смогу… я не захочу… Я и раньше никогда не хотела…

– Я знаю, Асенька, – перебил её Игорь Львович. – Я знаю.

– И что мне делать? – дрогнувшим голосом спросила Ася.

Профессор вздохнул. Осторожно вынул чашку из судорожно сжатых Асиных пальцев, легонько сжал напряжённые ладошки в своих руках.

– Асенька, делайте то, что вам кажется правильным. То, что вы чувствуете. Потому что нет абсолютной правды и абсолютной истины. Это я вам как историк говорю. Есть правда, в которую мы верим и которую этой верой делаем настоящей. Поэтому делайте то, во что вы верите.

– А что, от лавины можно убежать? – усмехнувшись, тихо спросила Ася.

– Нельзя, – кивнул профессор. – Но можно отойти в сторону. И обождать, пока она прокатится мимо.

Они помолчали, держась за руки, будто пытаясь убедить друг друга, что ещё не поздно, что ещё есть время услышать грохот летящей сверху лавины и отойти в сторону.

– Игорь Львович, – спохватилась Ася. – Я ведь пришла, потому что хотела спросить… узнать, может ли так быть… И что это значит, если…

Она запуталась и замолчала. Собеседник терпеливо и спокойно ждал. Ася решилась и выпалила:

– Мне кажется, что Алёша превращается в волка…

* * *

Она потом часто вспоминала тот разговор, когда Игорь Львович почти убедил её, что нет ничего страшного. Мол, каждый выбирает для себя то, что ему нужнее всего именно сейчас. Быть служебным псом, верным командиру и присяге, или одиночкой, которому важнее защитить свою семью.

«Если он смог, – думала Ася, – если он смог измениться ради меня, почему я не могу?» Она знала, что ребёнок – это просто отговорка. Что и потом для неё всё будет так же. И чувствовала себя виноватой.

* * *

Перетряхнув в соседней комнате ящики стола и потыкав штыком в диванные подушки, Куровский остановился и принюхался, поводя мордой в разные стороны.

– Чуешь? – спросил он.

– Что?

– Опять размяк, салага? – презрительно бросил он Павлу. – Личико строим, как баре? Обожди, ещё поучу тебя жизни, щенок, живо забудешь у меня лица корчить на своей морде. Сперва только найдём, что он тут защищал.

– Кто? – спросил Павел, на всякий случай отступая от оскалившегося Куровского подальше.

– Да волчара этот, – Лёнька опять шумно вдохнул, прикрывая глаза. Ухмыльнулся. – Или кого.

И, повернувшись, рысью метнулся по лестнице на второй этаж.

Первая комната была пуста. Вторая – заперта. Принюхавшись к щели между дверью и косяком, Куровский довольно заворчал.

– А ну-ка, – велел он, – навались!

И, отскочив, боком прыгнул на дверь. Та затрещала. Павел послушно ударил плечом следом. Дверь с грохотом выпала в комнату.

Напротив окна стояла женщина с ребёнком на руках и молча смотрела на налётчиков. Они оба замерли на пороге. Куровский – от неожиданности, потому что уже очень давно им не встречалось человеческих лиц.

А Павел – потому, что он её сразу узнал.

* * *

– А это что за картина? – спросил Павлик.

– Это икона, – поправил отец Иоанн.

– Значит, тут бог?

– Да. И богоматерь.

Павлик с сомнением уставился на икону, совершенно, с его точки зрения, неправильную. То есть она была, конечно, красивая. Очень красивая, эта богоматерь. И, наверное, добрая, судя по улыбке. Это Павлику больше всего и понравилось. Нежная улыбка, будто обещающая что-то очень хорошее всем, кто на неё смотрел. И Павлику тоже. Поэтому на неё хотелось смотреть снова и снова. Верить обещанию. Хотя он и знал, что это враньё, просто картинка, которую нарисовал кто-то, кому тоже захотелось чего-то хорошего, чего не хватало в настоящей жизни. А насчёт иконы отец Иоанн, верно, пошутил – потому что это была совершенно обычная человеческая женщина. И ребёнок на её руках – тоже человеческий. Поэтому Павлик сказал, гордый тем, что его не проведёшь просто так:

– Так ведь бог должен быть… то есть если мы – по его образу и подобию, значит, он должен быть…

– Вот именно, – с улыбкой подтвердил отец Иоанн.

И хотя он улыбнулся, Павлик понял – не шутит. И растерялся. Потому что дальше отец Иоанн объяснять не стал. Мол, хочешь – сам додумывай.

Отец Иоанн был неправильный священник. Прихожан у него почти не было. Не то что в центральной большой церкви, где все иконы – правильные, привычные, со звероподобными ликами. И священники такие же, и одежды у них – богатые, расшитые золотом, не то что штопаная старая ряса отца Иоанна. И молился он неправильно. Нет бы, как положено, свечечки да яркие иконки продавать, да деньги собирать за здравие и упокой, он, простофиля, норовил всё бесплатно делать да ещё помогал разным нищебродам то едой, то одеждой. Одним словом, никакого уважения у приличных людей ни он, ни его церковь не вызывали. Поговаривали, что её вообще собирались закрывать.

Но так получилось, что Павлик к нему часто забегал. Потихоньку, конечно, чтоб другие не увидели. Сперва – потому что ему просто деваться было некуда. В последнее время от мамани с папаней никакого житья не было. Папаня и раньше выпить любил, а тут чуть не каждый день зачастил. А после первой стопки он сразу человеческий облик терял, и маманя тут же подхватывалась. Сцеплялись они, как кошка с собакой, – в буквальном смысле. Папаня гавкает да рычит, маманя шипит да визжит; зубы клацают, когти скрежещут, посуда бьётся, шерсть клочьями. Старшенькие дети от такого дела по гулянкам сбегали, а младшенькому, Павлуше, деваться было некуда. Сперва он под столом или на печке от родительского буйства прятался. Но и туда иногда долетало. А потом стал из дома уходить. И однажды его, замёрзшего, зазвал в гости отец Иоанн. Напоил горячим чаем, угостил засохшей баранкой. И с тех пор Павлик к нему зачастил. Не то чтобы чай был такой вкусный, не говоря о закаменевших старых баранках, а главное, что очень покойно и тепло было у отца Иоанна. Павлик к нему греться ходил. Зимой думал – от сквозняков в родном доме спасается, где всегда дверь ходуном ходила, – то папаня со всего маху ею шваркнет, то маманя, то старшенькие, которые уже начинали на родителей в ответ погавкивать. А летом вдруг понял – всё одно, холодно ему дома. Изнутри холодно, колотун знобкий трясти начинает, как только маманин оскал увидит или папанины озверевшие глаза. Вот Павлик у отца Иоанна и отогревался. Заодно по хозяйству помогал. Отец Иоанн в этом смысле бестолковый оказался. То палец ушибёт, пока дрова рубит, то кашу спалит, книгой зачитавшись. Как он один без Павлика раньше жил, непонятно. Зато хорошо сказки рассказывал, заслушаешься. В основном, про того мальчика, который маленький на руках у богоматери нарисован. Досталось ему, конечно, крепко. Ещё бы – всю жизнь человеком остаться, даже когда озверевшая стая со всех сторон на него кинулась – и то устоять, не измениться. То-то богоматерь на него так грустно смотрит, видно, чувствует что-то такое. Павлик эти истории, затаив дыхание, слушал. Например, как этот Сын человеческий в одном селении подошёл к озверевшему и без страха возложил руку на щетинистый загривок. И озверевший вернулся в человеческий облик, хотя его таким уже много лет никто не видел. Вот бы, думал Павлик, он и к нам в дом пришёл, когда маманя с папаней грызутся. Или не надо? Пожалуй, маманя скорее ему руку отхватит, она очень быстрая и злая становится, когда звереет. Да и толку? Он уйдёт, а родители опять гавкаться начнут. Не станет же он всю жизнь рядом с ними ради Павлика сидеть.

А однажды, замечтавшись и засмотревшись на добрую женщину с младенцем на неправильной иконе отца Иоанна, Павлик подумал и вовсе крамольное. А вот если бы у него были совсем другие папаня и маманя… Человеческие. Как эта богоматерь с доброй и красивой улыбкой. Или как отец Иоанн.

* * *

Богоматерь, подумал Павел, глядя на красивую женщину с ребёнком на руках. Ноги у него ослабели, и он прислонился к стене, чтобы не упасть. И только сейчас почувствовал, как оттаивает внутри колючий замёрзший комок, который, оказывается, всё это время был у него вместо сердца. Будто он опять уселся на лавку в тёплом доме отца Иоанна, сбежав от мамани и папани. Только теперь это больно до слёз, потому что за последние годы вокруг сердца маленького Павлика намёрзло слишком много дряни и грязи, и теперь, стаивая, она жжётся и царапает изнутри так, что почти невозможно дышать. Он стоял, цепляясь за нелепую свою винтовку и хватая воздух, как рыба, выкинутая на берег. И даже сперва не расслышал, что говорит Куровский.

Куровский скалился и одновременно довольно жмурился, выставив вперёд штык.

– А ну-ка, – почти ласково прорычал он, облизывая клыки. – Ну-ка, положь щенка. Живым оставлю. Может быть. Если сделаешь, что надо. Поди сюда. Ну!

Женщина отступила, прижимая ребёнка к себе, быстро глянула себе за спину, на окно, и опять обернулась к взломщикам. Рыжая коса метнулась с одного плеча на другое, и на секунду на её лице сквозь отчаяние и страх мелькнуло едва уловимое, звериное выражение. Будто рябь прошла по воде, искажая черты, сминая человеческое лицо в оскаленную львиную морду.

Павел дрогнул, наваждение ушло. Не икона, а живая женщина стояла перед бойцами второго летучего отряда комиссара Фрома. Перед убийцами и насильниками. «Изменись, дура», – мысленно взмолился Павел, тщетно отыскивая в её лице только что мелькнувшие звериные черты. Что бы она ни решила – защищаться или сдаться, покорно сделать то, что хотел от неё Куровский, – то и другое проще пережить в звериной ипостаси. Женщина упрямо мотнула головой, будто услышав Павла, и глянула на него отчаянными и горячими глазами. Человеческими. Как та, другая, на иконе.

– Давай, – рыкнул Куровский, – второй раз предлагать не буду. На штык обоих. Ты мне и мёртвая сойдёшь. Киса.

Он ухмыльнулся. Видно, тоже заметил львиную морду, на миг мелькнувшую вместо лица.

Женщина не шевельнулась. Только вроде ребёнка к себе крепче прижала и глаза ещё шире распахнула. «Изменись!» – опять беззвучно крикнул ей Павел. Куровский перехватил поудобнее винтовку и шагнул к женщине.

– Стой, – сказал ему в спину Павел.

Так тихо, что сам себя едва услышал. Но Куровский обернулся. В его вытянувшейся оскаленной морде уже совсем почти не осталось человеческого. «Я его не остановлю», – тоскливо понял Павел. И задрожавшей рукой поднял винтовку.

– Щенок, – изумлённо прорычал Куровский, с трудом проталкивая человеческие слова сквозь звериную глотку. – Ты на кого пасть открыл?!

Нужно было заскулить и упасть на пол, униженно умоляя о прощении. Тогда Куровский пнул бы его несколько раз по рёбрам, но не стал убивать. Старшие товарищи по стае не убивают зарвавшихся щенков, а только учат их жить.

Они выстрелили одновременно.

* * *

– Асенька, – укоризненно сказал тихий голос, – ну зачем же вы привели его сюда?

– Потому что он меня спас, Игорь Львович.

– Голубушка, милая, да они просто подрались за самку, неужели вы не понимаете? Конфликт между альфой и подчинённым, провокация для изменения иерархии в стае. Обычное дело.

Павел открыл глаза и сейчас же зажмурился от яркого света. Свеча стояла возле его головы. Заскулив, он свернулся клубком, баюкая больную руку.

– Нет, – уверенно ответил женский голос. – Не то.

Павел снова приоткрыл глаза, теперь осторожно – и сразу же узнал её лицо. Так странно, что у неё оказалось самое обычное имя. Ася. Надо же.

– Да почему же не то?

Обладатель второго голоса склонился над Павлом. Седоволосый, тщательно выбритый и очень недовольный старик.

– Вот, поглядите, – добавил он, гневно сверкая глазами и очками, – поглядите хотя бы теперь на его морду!

«На свою посмотри», – хотел огрызнуться Павел. Но, во-первых, не хватило сил, а во-вторых, у старика всё-таки было лицо.

– Потому что сейчас ему больно, – сказала Ася. И от нежности её голоса у Павла горячо дрогнуло сердце. – А так проще. Вы сами говорили.

– Где я? – сипло спросил Павел.

– Асенька, молчите! – торопливо встрял седоволосый.

– Вы в безопасном месте, – ответила Ася. – Не беспокойтесь, мы… я вас перевязала, у вас ранено плечо. Штыком. Ещё пуля, но она только задела голову, ничего страшного.

– А Куровский?

Павел вдруг вспомнил весь сегодняшний день, одним махом. Взволнованно приподнялся, опираясь на локоть, и зарычал от боли.

– Убит. Кажется, – неуверенно ответила девушка. – Лежите спокойно, пожалуйста.

– Это второй? – неприязненно спросил старик.

– Вам тут нельзя оставаться! – Павел, превозмогая дёрганье и нытьё в левом плече, всё-таки поднялся. – Понимаете? Если он убит или ранен, – он сглотнул, представляя, что будет, если выживший Куровский расскажет обо всём, – в любом случае, они пойдут по следу, понимаете? И…

– Какой заботливый, – насмешливо пробурчал старик.

– Мы уйдём на рассвете, – сказала Ася.

– Всё равно ваши сейчас грабят город, – встрял седовласый. – Им не до нас.

Ночью расхныкался ребёнок. Ася долго его успокаивала, сперва бормотала что-то невнятное и ласковое, потом негромко пела. А потом, когда он замолчал, заплакала сама. Очень тихо и горько. Игорь Львович принялся её утешать.

Павел лежал, не шевелясь, чувствуя, что подслушивает чужой, не предназначенный для него разговор, но не знал, куда деться.

– Мы не успели, – шептала Ася, захлёбываясь слезами. – Нас накрыло лавиной. И Алёшу, и Митеньку, и…

– Но вы-то живы, Асенька. И малыш. И ради него вы должны…

– …накрыло и тащит вниз. Я сегодня… знаете, Игорь Львович, я сегодня едва не стала зверем.

– Но ведь едва?

– Знаете, почему удержалась? Испугалась, что не смогу вернуться обратно. Что мне понравится. Потому что сейчас иначе – почти невозможно. Посмотрите вокруг, много осталось людей? Хотя бы из тех, кого мы знали?

– Но ведь ещё остались.

– А зачем? Зачем я не сделала этого раньше? Когда Алёша меня просил. Мы бы ушли вместе. Может, он был бы сейчас жив.

– А может – нет. Асенька, послушайте, ни секунды не жалейте о том, чего сделали, а чего не сделали. Это – прожито. Осталось в прошлом. История. Её не переписывают, а если и переписывают, то получается враньё. Помните, я говорил, что надо делать то, во что веришь?

– Значит, мы верили неправильно. И значит, моя жизнь осталась в прошлом. И ваша. У нас с вами, таких, нет теперь будущего, понимаете? Если в мирное время быть человеком – неудобное чудачество, над которым посмеиваются, то сейчас – это просто опасно для жизни. Я уже погубила тех, кто меня защищал. Теперь мы погибнем сами. Рано или поздно.

– Асенька, послушайте меня. Сейчас, безусловно, тяжёлое время, но оно когда-то закончится. Но если мы с вами изменимся, и все остальные, если не останется ни одного человека, вы понимаете, что наша цивилизация обречена? Новые дети, воспитанные зверьми, никогда не увидят человеческого лица. Они даже не будут знать, что можно жить по-другому. Останутся только инстинкты и законы стаи. Регресс. Обратно в пещерный век, а потом – в дикую стаю. Конец человечества.

– Это недолго, – не выдержал Павел.

Собеседники на другой стороне подвала растерянно замолчали.

– Что? – через пару минут неуверенно переспросил старик.

– Вы правильно говорите, что скоро закончится. И товарищ Фром говорит, что так. Это необходимые тернии, по которым надо пройти, чтобы добраться до светлого пути…

– Глупости говорит ваш товарищ… как его, – рассерженно перебил старик. – Видали, Асенька, какой идеологией их пичкают, этих революционеров? Запомните, юноша, путь, на котором людей вынуждают становиться зверьми, ни к чему хорошему привести не может. В частности – ни к чему светлому.

– Светлое кажется таким потому, что мы приходим к нему через темноту, – не согласился Павел.

– Нет, ну вы гляньте на этого философа, Асенька! И вы по-прежнему утверждаете, что со всеми этими утопическими идеями он вас сумел защитить?

– Да, – подтвердила Ася, и по её голосу Павлу показалось, что она улыбается.

– И я не дрался за самку в этой вашей иерархической структуре стаи, – обиженно добавил он, ободрённый этой невидимой улыбкой.

– Точно, – уже явно усмехнувшись, сказала Ася.

– Это с чего вы так уверены? – пробурчал Игорь Львович.

– Да потому что когда он стрелял в этого второго, в зверя, у него было человеческое лицо.

* * *

Они ушли на рассвете, как договаривались. В городе к этому времени стихло, только на западе, далеко на окраине, пощёлкивали редкие выстрелы, и оттуда же вился узкий чёрный шлейф дыма.

– Почему вы, Асенька, так уверены, что он нас теперь же немедленно не сдаст этой своей стае? – прошептал Игорь Львович, считая, что говорит достаточно тихо. – Вон, гляньте на его морду, так и вынюхивает чего-то.

– Я смотрю, свободна ли дорога, по которой вы собрались идти, – объяснил Павел, передумав обижаться на вредного старика сразу же, как увидел Асину улыбку.

Он постоял, глядя, как они уходят. Ася пару раз обернулась, осторожно придерживая свёрток с ребёнком, и помахала рукой.

А потом вдруг, неожиданно даже для себя самого, сорвался и догнал их в несколько прыжков. И ухмыльнулся, заметив, как испуганно шарахнулся в сторону старик. Ася рассмеялась и как будто ничуть не удивилась. Павел перехватил у Игоря Львовича узел с вещами, закинул на здоровое плечо.

– Теперь быстрее пойдём, – сообщил он.

Старик покосился на него, но промолчал. И только через некоторое время, придя в себя, опять начал болтать, только иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

– А знаете, Асенька, я однажды дал студентам такое задание. Придумать, что было бы с нашим миром и нашей историей, если бы люди всегда оставались людьми. Но не по своему выбору, а по необходимости, по внешнему ограничению, из физической невозможности обернуться тем, кем ты себя сейчас чувствуешь. И знаете, что?

– Что? – послушно спросила Ася.

– Да разное написали, – Игорь Львович махнул рукой. – В основном, утопическое, – тут он почему-то покосился на Павла. – Что, мол, как немедленно наступил светлый путь и общее благоденствие. Но была одна стоящая работа. И знаете, что там было? Утверждение, что ничего не изменилось. Ничегошеньки. Все события истории остались абсолютно такими же. И ужасы инквизиции, и татарское иго, и крепостное право. Только, например, опричники Ивана Грозного были не псами-оборотнями, как у нас, а как бы людьми. Но именно как бы. Потому что только внешность их была иной, а внутренняя суть – такой же. Поэтому делали они то же самое, что наши настоящие оборотни. И так – во всём. И я подумал, что, несмотря на скверный внешний вид, в нашем мире жить всё-таки проще. Представьте, каково, если нельзя с первого взгляда, по морде или лицу, распознать, человек перед тобой или зверь? Или что именно за зверь? – Тут Игорь Львович опять покосился на Павла.

– Да, так, пожалуй, сложнее, – согласилась Ася.

– А ещё я думаю, что, как бы не менялись всякие внешние условия, ни на что они не повлияют. Покуда сама суть человеческая не изменится. И насчёт лавины, помните, Асенька? – спохватился он, отплёвываясь от снежинок, которые вдруг посыпались с помрачневшего неба.

«Хорошо, – решил Павел, – как раз наши следы засыплет».

– Что насчёт лавины?

– Это не лавина в прямом смысле, потому что лавина бездушна и стихийна. Это как бы лавина, даже стая… как бы… например, крыс…

– Фу, – поморщилась Ася.

– …которую ведёт такой крысолов с дудочкой, знаете? И вот, когда она тебя настигает, самое простое – упасть на четвереньки и самому побежать в этой стае, такой же крысой, не думая, куда и зачем, и кто вокруг тебя и кто впереди. А можно остаться на ногах, человеком. Да, есть опасность, что тебя сожрут заживо, все эти крысы, но ты можешь и устоять. И не только устоять, а ещё и помочь подняться кому-то другому. Ещё, теоретически, можно вырезать свою собственную дудочку и…

– Он всегда так много болтает? – спросил Павел, когда они остановились немного передохнуть.

– Когда волнуется, – улыбнулась Ася.

И, чуть поколебавшись, протянула ему свёрток со спящим ребёнком. Павел шагнул навстречу, а потом остановился.

– Подожди, – смущённо попросил он. – Сейчас.

И отвернулся от неё на пару минут. Он вспомнил, как ему, маленькому, было страшно и противно видеть вокруг себя оскаленные звериные морды. Когда снова повернулся к Асе, у него уже было человеческое лицо.

Николай Калиниченко

Звёздная болезнь

Сентябрь 1917 года

Серость. Этим словом, пожалуй, опишешь здесь всё. И убогий приёмный покой, и облущенные стены, и мой ветхий халат. Даже огонь в печурке какой-то тусклый. Больнице и года нет, а кажется, она уже наглухо вросла в здешний перегной и всё, что есть в ней: больные, и доктора, и оснастка – лишь ископаемые в вечном унылом некрополе тягостной нежизни.

Тася пошла на почту за корреспонденцией, и со мной только Журавский. Скучнейший тип.

Два фурункула, простатит, четыре чирея – вот мой улов до обеда. Остальное всё насморки и кашли, morbus tractus respirationis. Немудрено. За окном так тускло и безотрадно, словно на дворе ноябрь. Дорога разбухла от дождей, словно полежавший в реке мертвец. Поля черны, и вороньё одного цвета с землёй, точно родится прямо из неё.

После обеда странный случай. Пришёл Матвей Нежилец. Крестьянин из села Лютожня. Здоровый детина. Плечи, руки – чистый гранит. Жаловался на озноб и головную боль. По симптомам бесспорная инфлюэнца. Но есть одна особенность. Чуть выше висков симметрично по обе стороны головы звездчатые покраснения. Довольно крупные. Не сыпь и не дерматит. Походило бы на ожог, но покровы не воспалены. Заключаю – пигмент, и всё же сомневаюсь. На всякий случай спрашиваю у мужика, не было ли каких внезапных сношений. Матвей говорит, что нет, божится. Можно ли ему верить? Не знаю. Однако что-то подсказывает – Венера здесь ни при чём. Прописываю киклопу обычную процедуру, велю явиться через три дня на осмотр.

Делюсь наблюдением с Журавским. Тот мямлит что-то про родимые пятна. Совершенный кретин!

Вернулась с почты Тася. Ответа на моё прошение о переводе в Вязьму нет как нет. Зато два письма от сестры. В Киеве, да и в стране неспокойно. Что-то зреет. Но это там, где пространство, где огни и звуки. Где жизнь. А здесь всё время будет одинаково. И даже если разверзнется ад и антихрист выскочит наружу в огненной мощи своей, дойдя до наших мест, он непременно впадёт в меланхолию, оступится и канет в какое-нито козье болото.

Рассказал жене про красные звёзды, но она пропустила мои слова мимо, как делает это всегда. Говорит, на почту доставили новую автоматическую кассу. Будто бы даже из Британии. Глядеть на чудо сбежался народ. Выстроилась очередь, и кто-то кому-то бока намял. Сетует, что сапожник привёз отменных подмёток из Гдыни и все у него справляют обувь, а она не захватила мои сапоги. Экая, однако, скука!

Впрочем, сегодня у нас в гостях собирается общество. Нестор Иванович, сельский учитель, аптекарь Ибисов и помещик Смирягин, ждём ещё землемера Брумса, но он со своей треногой бродит в полях и, чего гляди, к вечеру не обернётся. Когда-то здесь будет железная дорога и поезда. Право, смешно!

Неожиданная приятность. Журавский притащил посылку от друга из Одессы. Набор скальпелей «Золинген». Тевтоны, конечно, сволочи, но приборы делают, как никто. Новенькие, блестящие лезвия удобно лежат в руке. Всё-таки есть от Журавского какая-то польза! На радостях пригласил его отужинать, но он, к моему облегчению, отказался – дела. Какие ещё у него дела? Бес разберёт.

По спине холодный пот. Но, впрочем, всё постепенно. Вечером собрались, как и говорено. Я выставил свой коронный штоф на земляничных листах. Смирягин привёз немного коньяку и ароматный свиной окорок. Ибисов где-то раздобыл четыре бутылки лафиту. Экая пронырливая бестия! Сели в вист. Конечно, без высоких ставок – откуда бы деньги?

Нестор Иванович, тишайший скромный человек, сначала увлечённо рассказывал про прекрасного качества иллюстрированный атлас мира (будто бы бельгийский), который ему на днях удалось выхлопотать в земстве. Потом как-то стушевался от общего внимания, опустил вихрастую голову и далее безмолвно кидал карты. Видно было, что он бледноват и что ему нездоровится. Мы же завели обычный разговор о погоде, о том, что было в газетах. Я, как всегда, пожалился на глупость и ограниченность мужиков. И тут Нестора Ивановича словно что-то ужалило. Он выпрямился, отложил карты, кажется, даже рубашками вниз. И стал он говорить, распаляясь и артикулируя, точно заправский оратор.

О том, что ежели держать даже самых лучших людей в скотском состоянии, то они вскоре обрастут щетиной и захрюкают. О том, что Россия погрязла в запустении, а власть и не думает с этим ничего сделать. Что людям и вовсе не нужна никакая власть, и они могут прекрасно обойтись так. Тут Смирягин, кроме иного ещё и член уездного собрания, преодолел удивление и спросил, потешно грассируя от беспокойства: «Полно, батюшка, да вы никак анагхистом наладились?»

На это Нестор Иванович отвечал, что лучше быть анархистом, чем заплесневелым чинком, который меряет свою будущность по гороскопам. Тут он намеренно задел помещика за живое, ибо тот в самом деле увлекался астрологией. Смирягин, человек крупный и сильный, побагровел и начал подниматься из-за стола. Дело могло бы кончиться плохо, если бы мы с Ибисовым не вмешались и не остудили страсти. Я чуть ли не волоком вытащил Нестора Ивановича в соседнюю комнату. Благо мужчина он был субтильный и особого сопротивления не оказал.

– Нестор Иванович, что с вами?! – вскричал я, как только захлопнул дверь. – Анархия, оскорбления! Это не вы, скажите, что не вы?!

Он и сам, как видно, почувствовал, что хватил лишку. Забормотал что-то про головную боль, озноб и хроническую усталость. Я уже хотел было закончить дело какой-нибудь шуткой и вернуть Нестора Ивановича обществу, но тут заметил такое, что волосы встали дыбом на загривке. Так, наверное, чувствовал себя мой хвостатый предок, завидев в густоте листвы огненный взгляд ягуара. На бледном жильчатом виске сельского учителя пульсировала красная звезда!

Я обошёл стул, на котором сидел Нестор Иванович, и убедился, что такое же пятно имеется и на другом виске.

Как ни странно, но очевидность диагноза меня успокоила. Я тотчас развил бурную деятельность, действуя скорее уже как врач, нежели хозяин. Через десять минут Нестор Иванович был умыт, напоен чаем с валерьяной и отправлен на коляске домой. Всё это время он совершенно не упрямился и даже покорно попросил прощения у помещика. Смирягин его тут же простил. Гостям я объяснил, что Нестору Ивановичу нездоровится, и всё быстро улеглось.

Едва сели за карты, как в коридоре послышались тяжёлые шаги, и я было испугался, что это учитель вернулся завершить свой спич. Но тут же понял: маленький Нестор Иванович не может устроить столько шума. Через мгновение в залу вошёл Брумс, огромный и совершенно квадратный в своей чёрной форменной шинели. Заскорузлый башлык топорщился над его плечами, точно сложенные вороньи крылья. Сапоги и полы шинели были в засохшей жирной грязи. Огонь свечей отражался в золочёных пуговицах с масонскими знаками и круглых стёклах очков. В руках Брумс сжимал походящую на турнирное копьё полосатую землемерскую вешку.

– А вот и Гарольд Карлович! Что это вы, душа моя, не раздевшись, в залу? – обратился я к землемеру.

– Не мог, знаете, терпеть, хотел поделиться, – прохрипел Брумс. – Вот, извольте, сёртен оф май миссполайтнесс, – он расстегнул свою чудовищную шинель и выставил на стол каменную фигурку. – Там у Коровьего ручья берег подмыло, так я смотрю, торчит. Потянул за край, и вот вам, пожалуйста.

Перед нами был грубый идол, на манер монгольских баб. Гендерные признаки отсутствовали. Едва намечены были руки и ноги. Большая голова не содержала решительно никаких черт за исключением округлой дыры на месте рта и носа. Отверстие было не сквозное и оттого казалось, что пасть идола бездонна. Вырезанная из светлого камня фигурка была изляпана жирной красноватой грязью. Мне тут же вспомнился полевой госпиталь и тазы с отнятыми конечностями. Словно наяву в нос ударил тошнотворный запах корпии.

– Батюшки мои, да знаете ли, это ведь Поплак! – Ибисов в волнении склонил над находкой свою козлиную бородку.

– Кто-кто? – удивились мы со Смирягиным.

– А это, господа, презанятная штука. В древности края наши населяли племена сочуев, отсюда, кстати, и название уездного города – Сычёвка. Богов у сочуев было великое множество, но Поплак стоял особняком. К нему обращались, если что-то в жизни вдруг затягивалось. Вот, скажем, девица ходит пустая, а ей давно пора тяжелеть. Или ссора между родами долго не кончается. Или вот, к примеру, неурожай год от году. Тогда брали, стало быть, этот артефакт и приносили жертву.

– Кровавую, разумеется, – пробасил Смирягин. – Ох уж эти язычники!

– Отчасти вы правы, Фёдор Афанасьевич, – закивал аптекарь. – Кровь для Поплака лилась всегда. Однако в ритуале потребен был ещё элемент, как говорится, novum initium. Лучше всего была какая-нибудь свежая черта. Только что связанный лапоть, толика хлеба едва из печи, но более всего ценились вещи пришлых людей, чужаков. Чужое, стало быть, новое. Штуки эти, изволите видеть, как искра в пистолете. Вещь вроде никчёмная, но без неё порох не поджечь.

– А что сталось с этими сычами? – усмехнулся Смирягин.

– В начале четырнадцатого века в этих краях случился мор, а затем оставшихся вырезали татары Мамая.

– Ай да аптекарь! Целая лекция! – восхитился Брумс. – Откуда такая осведомлённость?

– Здесь ровным счётом никакой истории, – улыбнулся скромный Ибисов. – Когда я учился в Петербурге, у нас был клуб антропологии. Готовили, знаете, доклады, даже на раскопки в Крым ездили, к милейшему Косцюшко-Валюжиничу. Вот и про сочуев этих мне довелось материалец готовить. Да что там попусту ворошить? Давайте-ка мы его лучше от грязей отчистим.

Я попросил Тасю подготовить воды, но Ибисов сам вызвался обработать божка. Как-то очень трогательно притиснул фигурку к груди и потащил во флигель.

– Странный человек! – Смирягин покачал большой головой. – Образование столичное, а мается в нашей глухомани. Ну, вот хоть вы скажите, друг мой, на кой ляд здесь аптека? Да ещё какая! В Вязьме такой нет!

Я отвечал, что аптека-то как раз очень кстати, не нужно ждать лекарств из города. Однако признал, что и в самом деле чудно. Нужно сказать, что я об этом как-то никогда не задумывался. Есть аптека и есть. Но в словах Смирягина была логика.

Землемер Брумс в нашей дедукции участия не принимал. Сидел оцепенело за столом и смотрел на свечу. Как видно, устал шататься бездорожьем. Даже без шинели он походил на тролля из норвежских легенд, книгу которых мне как-то в другой жизни подарила Варя.

Я хотел было спросить Брумса, не желает ли он, чтобы ему уже постелили, как вдруг в гостиную ворвался извозчик Селиван.

– Беда, барин, уж простите, что без спросу, беда! – Извозчик был явно напуган. – Нестор Ваныч, это… Ох! Святые угодники!

– Что ещё за ох? – Смирягин, суровый и тяжёлый, встал из-за стола. – Что стряслось, солдат? Доложись!

Опыт службы немедленно помог, и Селиван заговорил членораздельно, поминутно отирая потный лоб рукавом.

– Едем мы, сталбыть, Нестор Ваныч спит. У Метелиц, сталбыть, проснулись, сходили по нужде. А как к Лютожне подъехали, видим – шум, огни, крики. Нестор Ваныч, сталбыть, говорит: «Правь туда». Мне что? Велят – значит, едем. Свернули с тракта, подъехали к селу, а там мужики перепились и посад жгут.

– Что значит жгут? – нахмурился Смирягин. – Ты что несёшь, скотина?

– А вот так жгут, как есть жгут. Нам, кричат, оно больше не нужно. Мы, мол, в город пойдём, на завод работать.

– Та-ак, – мрачно протянул помещик, – значит, бунт? А что же Нестор Иванович?

– А они, учитель наш, сталбыть, вдруг сделалися очень прытки. Как на землю сиганёт, да как завопит: «Народ мой, внемли!» И шасть в самую толпу. Ну, думаю, пропал батюшка Нестор Иваныч, и скорее к вам поехал. Что делать-то, барин? Нешто исправников звать?

– Да какие испгавники сгеди ночи? Самим нужно ехать! – Смирягин заметался по комнате. – Надо бы слуг с собой взять, да ко мне далеко. Не поспеем. Доктор, вы ведь из дворян? – Я отвечал, что из колокольных. Но помещик только рукой махнул, мол, всё едино. – Гарольд Карлович? Вы?

Мы с Брумсом переглянулись и молча поднялись. Ах, если бы выпитое не ударило нам в голову! Всё могло сложиться иначе. Но тогда нас охватило какое-то лихое единодушие, как у бравых мушкетёров из романов Дюма.

В прихожей испуганная Тася схватила меня за рукав и просила напрасно не рисковать.

Хотели звать Ибисова, но потом раздумали и решили оставить старика на хозяйстве.

Ехали на двух колясках. Мы с Брумсом на Селиване, а Смирягин в своей. Я прихватил с собой трофейный австрийский револьвер. У землемера тоже было что-то огнестрельное. Помещик сказал, что всегда возит с собой ружьё и кинжал.

Вот так, вооружённые, точно башибузуки, ворвались мы в злополучную Лютожню.

В селе и правда бушевал пожар. Непотребство, как видно, началось с окраинных домов, где жили бобыли и бедняки, а теперь смута переместилась к центру, где теснились подворья кулаков и белела колокольня церкви Архангела.

Мы стали продвигаться к центру и вскоре увидели толпу. Что-то препятствовало их продвижению. Оказалось, мужики разделились на две группы. Одни желали жечь, другие этому противостояли. Предводитель запальщиков выступил вперёд, и я с удивлением узнал в нём Матвея Нежильца.

Навстречу киклопу вышел приземистый крепкий мужик, по виду староста.

– Что ты творишь, Матвей? – начал он укоризненно, словно выговаривал ребёнку. – Зачем с огнём балуешь? Нешто водки тебе мало? Так давай я ещё налью.

– Не нужна мне твоя водка, – громыхнул Матвей. – Неужто не видишь, что творится вокруг? Всё менять нужно. В города идти.

– Опомнись, оглашенный! Какие города? Кто тебя там знает? Эти хотят идти? Фрол да Фома? – Староста презрительно глянул на толпящихся за спиной Матвея мужиков, сплюнул. – Пущай катятся! Ничего здесь не нажили, может, хоть там ума наберутся. Но ты-то семейный крепкий мужик. У тебя двор, скотина, дети. Куда собрался? Нешто ты цыган? Отец с матерью на тебя с неба глядят и плачут.

– Ты отцом мне не тычь, – пробасил Нежилец. – Он тебе всё завещал: и дом, и конюшню.

– А-а, вона тебе чего, – протянул староста. – Да на! Забирай половину. Нет! Всё бери!

– Не надо мне! Пусть всё общее будет.

– Общее? – сощурился староста. – Это с кем же? С этими безалабами?

– А хоть бы и с ними!

– Да ты никак рехнулся? Всё, Матвей! Я тебя предупредил. Отступись или…

– Брата убьёшь? – как-то неожиданно плаксиво спросил Нежилец. – Возьмёшь грех на душу?

– Возьму, – просто ответил староста и шагнул вперёд.

За его спиной подобрались дюжие батраки. Навстречу им шатнулась пьяная и угрюмая толпа. И тут Смирягин выстрелил в воздух. Громовой звук заставил спорящих застыть на месте, и мы весьма эффектно ступили в круг света, блистая своим арсеналом.

– Что, свиньи? Бунтова-ать?! – взревел Смирягин, потрясая ружьём. – Вас в острог за это, в кандалы, в Сибирь!

Огромный и страшный, как медведь-шатун, он пошёл на толпу. Мужики, ощутив за ним силу, отступили к воротам ближнего подворья. Только Нежилец остался на месте, точно верстовой столб, по ошибке вкопанный посреди дороги. Смирягин прошёл мимо, не замечая его, продолжая бичевать пьяниц угрозами и бранью. Мы с Брумсом держали мужиков под прицелом.

– Расходитесь по домам, православные! – внёс лепту староста. – Уйдёте сейчас – всё простится.

Тут двери конюшни за его спиной внезапно и резко открылись. Наружу вырвался сноп искр, и в сизых дымах нарождающегося пожара явился всадник на огромном чёрном коне. Только давнее знакомство позволило мне узнать в этом демоническом наезднике скромного сельского учителя. Нестор Иванович был весь в саже, даже непослушные кудри почернели.

– Свобода или смерть! – завопил учитель и направил жеребца прямо на старосту, подминая под брюхо коня растерявшихся батраков. – Воля-а-а!

– Воля! – угрюмо отозвалась толпа, и потом заметалось, взошло над крышами проклятой Лютожни первобытное и страшное. – Бей!

Мужики бросились на Смирягина. Я выстрелил раз и, кажется, попал. Смирягин ударом приклада опрокинул одного, другому отвесил тяжёлую оплеуху. Хотел выстрелить, но на нём уже повисли, хватали за руки. Я глянул на Брумса и не нашёл его на месте. Землемер отбросил револьвер, выхватил табельный кортик геодезиста и быстрыми мягкими шагами двигался к Нестору Ивановичу. В его движениях ощущалась привычка, сноровистые чёткие действия убийцы-профессионала. В моей голове всплыла непрошеная мысль про милого увальня бегемота, который становится грозным недругом, если причинить ему боль.

Первым делом Брумс напал на коня. Стремительно рассёк ему горло. Жеребец в припадке предсмертного ужаса вскинулся на дыбы, сбрасывая учителя в грязь. Брумс тем временем подскочил к Нестору Ивановичу и легко поднял его над землёй. Встряхнул, что-то спросил. Внезапно раздался выстрел, и землемер упал ничком, погребая под собой учителя. Я хотел разглядеть нападавшего, но в темноте только различил едва видимый силуэт, поразившись, как далеко стоит стрелок. Тут что-то тяжёлое врезалось мне в голову. Я начал проваливаться в овчинные объятия забытья. Темнота нахлынула, пахнула гарью, сивухой и вдруг сказала голосом Матвея Нежильца:

– Вам, доктор, не надо здесь быть. Я вас к заборчику, чтоб не зашибли…

Я пришёл в себя от холода. Болело лицо, хотелось по нужде. В помещении, где я лежал, царил утренний сумрак. Что-то огромное загораживало свету дорогу. Я сощурился, пытаясь сфокусировать зрение, и понял, что надо мной склонился Брумс.

– Гарольд Карлович? Вы живой? Но я же видел, как вас… вы упали и…

– Пустое, царапина, – Брумс поморщился. – Лучше скажите, как вы себя чувствуете?

– Бывало и хуже. Где мы?

– В доме старосты, – землемер подошёл к окну, и мне стала видна комната, безвкусно, но основательно оформленная на кулацкий вкус.

– Дом не сожгли?

– Нет. После конюшни поджогов больше не было.

И Брумс рассказал, как мужики дрались с батраками старосты, как терзали несчастного Смирягина, а потом, словно пресытившись кровью, впали в оцепенение и разбрелись кто куда, оставив на улице пять человек искалеченными и убитыми. Старосту тоже изрядно помяли, но ему удалось скрыться за палисадом. Я решительно поднялся и хотел идти вниз, чтобы помочь этому мужественному человеку. Но землемер просил обождать и поманил меня к окну.

Я нехотя подошёл. За мутноватым стеклом была видна улица и лежащие на ней трупы. Вдруг кто-то ступил в поле зрения. Я узнал Ибисова.

– Что он здесь делает? – с удивлением обратился я к Брумсу, но тот лишь покачал большой головой и снова привлёк моё внимание к окну.

Ибисов, в шляпе и тёмном плаще-крылатке походивший на какое-то глубоководное создание, медленно ходил между лежащими, наклонялся, протягивал руку. Двигался он странно неуклюже, и вскоре стало ясно отчего. В левой руке аптекарь держал Поплака. Вот он снова наклонился, тронул мертвеца, а затем сунул пальцы в чёрный рот идола.

– Кормит, – Брумс поправил очки, – он его кормит. Ай да Ибисов!

Мы с Брумсом выскочили на улицу. Окликнули Ибисова, тот был уже у церкви. Он обернулся, всматриваясь, и вдруг побежал. Мы за ним. Аптекарь двигался неожиданно прытко. При этом он всё так же прижимал идола к груди. Вот Ибисов свернул с дороги и устремился через поле к руинам каменного строения, окружённого неровным строем хилых осин. У входа Брумс достал свой кортик. Лезвие на вид казалось влажным и странно расплывалось в глазах, словно свет не мог удержаться на его скользкой поверхности. Этот странный оптический эффект я отнёс насчёт сотрясения мозга, которое пережил благодаря младшему Нежильцу. Однако иллюзия никак не желала рассеиваться. А тут ещё Гарольд Карлович сказал что-то на странном гортанном наречии, и от кортика на землю излился каскад ярких белых искр. Я в замешательстве глянул на землемера. Тот только пожал широкими плечами.

– Нет времени объяснять. Скорее!

Вместе мы прошли в здание и увидели Ибисова. Он стоял у дальней стены, как-то боком, сиротливо ссутулившись, слегка наклонившись вперёд. Дышал трудно, надрывно. Полы его шикарного плаща украшали потёки грязи. Шляпу Ибисов обронил, и стал виден высокий в испарине лоб, увенчанный хохолком седых волос, а на виске… звезда. Словно горсть земляники на белой тарелке.

– Не подходите! – Аптекарь вытянул свободную руку вперёд.

Я думал, что у него пистолет, но нет. Беглец был безоружен. В кулаке зажата перчатка.

– Что вы делали у дома старосты? – спокойно спросил Брумс.

– Ничего такого, – с трудом вымолвил Ибисов. – Я просто… Я узнал, что вас помяли, вот решил помочь… Селиван в деревне ждёт, можете справиться…

– Тогда зачем убегали? – Я заметил, что Брумс с каждым словом делает маленький, почти незаметный шаг в сторону аптекаря.

– Испугался. В дымке не разглядел вас. Думал, погромщики вернулись.

– Зачем вы мазали идола кровью? – спросил я в свою очередь.

Ибисов вздрогнул, помрачнел.

– Вы видели? Что ж, я хотел проверить одну теорию. Говорят, камень, из которого сделан божок, меняет цвет при взаимодействии с железистыми растворами, и я…

– Довольно! Вы заврались, Ибисов! – холодно сказал Брумс. – Знаете, что я думаю? Вы – адепт одной из теургических лож Петербурга. У вас следы от браслетов силы на запястьях. Уверен, что найдётся и татуировка. На вашей правой руке не хватает фаланги мизинца. Это значит – вас изгнали. А теперь вы хотите вернуться при помощи сомнительного ритуала?

– Да! Хочу! – вдруг закричал аптекарь. – А вы бы не хотели? Я измучался здесь, разве не видно? Доктор, вы ведь жили в Киеве! Скажите, неужто вам хорошо в этой дыре?

– Но с чего вы решили, что Поплак сработает?

– Я знаю. В Петербурге, в кунсткамере был один такой идол. Мы с друзьями выкрали его и провели ритуал против одного субъекта из тайной полиции… Всё сладилось. Человек, который отравлял нам жизнь, исчез на следующий день.

– И вы отправились сюда искать ещё фигурки?

– Да. Но за семь лет мне ни разу не посчастливилось. Идол словно бы не хотел, чтоб его отыскали. И вот такая удача. Судьба улыбнулась, – аптекарь был явно помешан, глаза его нездорово блестели, точно как у Нестора Ивановича прошлым вечером.

– Бросая в реку судьбы камни, вы рискуете вызвать потоп, – веско сказал Брумс. – Отдайте идола, и покончим с этим…

– Делайте, как просит Гарольд Карлович, – мягко обратился я к аптекарю, – вы нездоровы.

– Это вы нездоровы! Вся страна больна застоем! – Ибисов сорвался на крик: – Нам нужны перемены! Всем нужны, понимаете, всем!

Брумс рванулся вперёд. Он двигался очень быстро, но аптекарь каким-то чудом опередил его. Ибисов швырнул перчатку под ноги, и от пола к потолку вдруг устремилась стая чёрных птиц. Такая плотная, что за мельтешеньем пернатых тел было не разглядеть дальней стены.

В ответ Брумс ударил кинжалом. Обшарпанные стены озарила яркая вспышка. Птицы исчезли. Но вместе с ними пропал и аптекарь.

– Что это было, Гарольд Карлович? – спросил я.

– Что? Птицы? Да так, пустяки. Направленная оптическая иллюзия… А он неплох, этот Ибисов. Дематериализация… не ожидал, – Брумс протопал к дальней стене и вдруг выругался.

Я подошёл и увидел в полу чёрное отверстие лаза. С нашей позиции его было не разглядеть.

– Вот тебе и дематериализация! – усмехнулся землемер. – Давайте-ка разделимся. Я за ним, а вы обойдите дом и ждите снаружи. Только прошу вас, доктор, будьте бдительны. Бог знает, откуда он выскочит.

Я согласился, хотя и не очень хорошо представлял, что делать с человеком, способным вытащить из перчатки стаю ворон.

Снаружи царила привычная серость. Я обежал дом, поминутно оглядываясь. Никого.

Выстрел! Эхо пошло гулять над чёрным полем. Вспугнуло грачей. Я бросился на звук и увидел, что осинник за домом клином врезается в поле. Местность за деревьями шла вниз, образуя небольшую ступень, которая была не видна, если глядеть от дома. Там-то я и нашёл Ибисова. Аптекарь лежал на спине. Он был мёртв. Во лбу покойника чернело входное отверстие от пули. Земля под затылком пропиталась кровью. Я оглянулся в поисках идола. Поплак исчез.

– Что там у вас? Кто стрелял? – Из тоннеля в склоне обрыва, точно шатун из берлоги, выбрался Брумс. На мгновение я заподозрил, что это он убил Ибисова, но потом понял, что оружия, кроме кортика, у землемера не было.

В отдалении заржала лошадь. Я вгляделся и увидел: далеко, почти на горизонте, через поля едет всадник.

– Вот наш стрелок, – Брумс приложил руку козырьком ко лбу.

– Далековато, – усомнился я.

– Не для этого, – Гарольд Карлович покачал головой. – Думаю, это он меня вчера подстрелил.

– С чего вы взяли?

– Рана, – глухо сказал немец, – рана не затягивается. Я должен… мне нужно вам сказать… – Землемер пошатнулся.

Я подскочил к нему, подставил плечо, обхватил широкую спину и тут же почувствовал под пальцами горячую влагу.

Селиван, как и сказал Ибисов, ждал на окраине села. Увидев нас, соскочил на землю и принялся помогать. Вместе мы со всей осторожностью разместили Брумса на сиденье. Гарольд Карлович был в сознании, но очень бледен. Однако оперировать на месте было решительно невозможно, и я велел извозчику ехать в больницу.

Дорогой немец впал в тревожное забытьё, что-то бормотал, тряс головой. Потом пришёл в себя. Спросил, куда едем, и, узнав, что я собираюсь его оперировать, кивнул.

– Похоже, без этого не обойтись, – я очень хотел спросить Брумса, как он умудрился разгуливать с пулей в спине, но промолчал, однако взгляд мой, похоже, был красноречивее слов, и землемер заговорил, медленно выцеживая из себя фразы.

– Не смотрите на меня так. Понимаю, у вас есть вопросы. Я действительно инженер-геодезист на службе Его… Величества. Но это не все мои обязанности. Прокладка дороги есть акт борьбы с хаосом. Любое воздействие, как известно, вызывает ответную реакцию. И ответ подчас… принимает странные формы. Это началось задолго до нас. Ещё римляне сталкивались… есть письменные свидетельства. Древние формы. Обитатели, двеллеры, насельники камней, деревьев и болот.

– Вы что же, с нечистью боретесь? – не выдержал я. – Как у господина Гоголя? Вий и прочие бесы?

– Не смейтесь, – прохрипел Брумс, – если бы вы видели то, что довелось видеть мне…

Тут я вспомнил ворон, вылетающих из перчатки, и прикусил язык.

– Людей влечёт Тусклый мир, – продолжал землемер, – они хотят могущества и сакрального знания, желают отличаться… Обитатели пользуются этим. Сначала я подумал, что в уезде происходит нечто подобное. Но, похоже, ошибся. Здесь другое… какой-то заговор. Людские дела – не в моей компетенции. Но этот стрелок… я хотел бы взглянуть на него.

В ответ я рассказал Брумсу про звёздную болезнь. Про метаморфозы Нестора Ивановича и Матвея Нежильца. Вспомнил, что и у Ибисова была звезда на виске.

– А-а, кажется, понимаю, – кивнул землемер, – это что-то вроде эксперимента. Очень похоже на столичных теургов. Они хотят посмотреть, работает ли ритуал с Поплаком. Проверяют всех, кто имеет непокой в душе. Ибисов давно хотел вернуться в Петербург, Нежилец с детства завидовал старшему брату, Нестор Иванович безнадёжно лелеял в душе анархические идеи. Только вот убийство для теургов – это чересчур. Как-то не вяжется.

Тут ему снова стало хуже и дальше мы двигались в молчании. Вскоре к нам подъехал исправник в сопровождении жандармов и конных казаков. Спросил, что происходит в Лютожне. Мы с Селиваном коротко рассказали, что случилось, и расстались со служителями закона, сославшись на то, что больного необходимо поскорее оперировать.

Пока мы двигались через поля, я размышлял над словами Брумса. Даже в таком плачевном состоянии он казался человеком сугубо рассудочным и не склонным к мистификации. Я знал, студент-повеса из той другой весёлой жизни не поверил бы единому слову и посмеялся бы над нелепыми бреднями землемера. Однако здесь, посреди серого безлюдья, странные откровения раненого немца совсем не казались смешными.

К полудню мы добрались до больницы, где нас встретила заплаканная Тася. Брумс был жив, хотя и плох; я велел санитарам немедленно готовить операционную. Послал за Журавским, но того не было на месте.

В двенадцать тридцать пять я приступил к первой и единственной операции по извлечению пули, осуществлённой на территории Сычёвской больницы. Снаряд, поразивший Гарольда Карловича, выходил долго, мучительно. Слава богу, теперь жизнь Брумса вне опасности.

Сижу в приёмном покое и записываю то, что случилось. Приходят люди. Я назначаю терапию. На обходе у троих больных видел звёзды на висках. Прописал им строгий постельный режим. Авось обойдётся! Минувшие события прокручиваются в голове, движутся по кругу, точно фигурки в башенных часах.

Проведал Брумса. Спит, как младенец. Рана удивительно хорошо выглядит. Не представляю, как такое может быть.

Только что заходила уборщица Фрося, спрашивала, гладить ли костюм Журавского. Я удивился: что с его вещами? Оказалось, он прискакал утром весь в грязи и велел отмыть одежду. Когда Фрося пожаловалась, что у барина сюртучок порохом пропах, у меня мурашки побежали по спине. Нелепая догадка ширилась в голове, обрастая пугающими подтверждениями. Вчера на банчок он не пришёл – какие-то дела. Бог знает, где мотался всю ночь. Ездил верхом и, похоже, применял оружие. Неужели Журавский и есть таинственный стрелок? Этот скучный тип? Нонсенс! Но ведь его поведение может оказаться маской? Кроме того, заявление насчёт родимых пятен, при столь очевидных признаках иной природы, уж чересчур нелепое. Даже для него. Мне необходимо проверить свою версию. Положиться не на кого. Страшно…

«Тасенька, милая, если вдруг я… если вдруг не вернусь – передай мои записки в полицию, возьми деньги и поезжай к Варе в Киев. Я был несправедлив к тебе. Ты заслуживаешь лучшего. Твой М.».

Я вышел из палаты и направился по коридору в северное крыло, где жил Журавский. В комнатах его не оказалось, но санитар сказал, что тот отправился во флигель на заднем дворе. Во флигеле хранился всяческий малопродуктивный инвентарь, и туда редко заглядывали. Я взял лампу, спустился во двор и вошёл в тёмное помещение. На пыльном полу чётко отпечатались следы Журавского, уводящие куда-то в глубь стеллажей. Ориентируясь по следам, я быстро отыскал в дальнем углу крышку люка и старый шифоньер, которым её маскировал Журавский, когда был в отлучке. Все эти простецкие ухищрения казались смехотворными. С другой стороны, никому не было дела до этого замкнутого типа.

Я спустился по лестнице в земляной тоннель, укреплённый грубыми деревянными распорами. От стен тянуло сыростью и могилой. Идти пришлось недолго, впереди замаячил свет. Передо мной был портал входа, пробитый в кирпичной стене. За порталом располагалась просторная комната. Я прикинул, что это, по всей видимости, подвал больницы. Скрытый в глубине помещения источник света озарял глухую кирпичную стену впереди. Очевидно, Журавский велел рабочим перегородить одно из подвальных помещений, создав себе таким образом тайное убежище. Я осторожно шагнул внутрь и тут же увидел Журавского.

Тот стоял спиной ко мне перед неким подобием грубого алтаря. На алтаре и на полу горели свечи. Между ними чёрными колобками застыло десятка три каменных фигурок. Журавский был облачён в белый халат и, как видно, уже собирался идти восвояси. Я заколебался. Что делать? Внезапно мой мнимый ассистент резко повернулся, выбрасывая руку вперёд. В тот же миг я почувствовал странное онемение. Словно меня обнял великан. Двинуться было невозможно.

– Вот и очень глупо, господин заведующий. Зачем полезли? – спросил Журавский своим тихим, бесцветным голосом.

– Так это вы насылали звёздную болезнь?

– Не стану скрывать, обнаруженные вами симптомы – следствие моих экспериментов. Хотя, с нашей точки зрения, это вовсе не болезнь, а нечто противоположное, – Журавский подошёл поближе, заглянул мне в глаза. – Вы не представляете, сколько достойных людей не реализуют свой потенциал лишь из-за простой нерешительности.

– Господи, зачем вам это?

– Государство нуждается в переменах. И мы даруем перемены. Россия вспрянет ото сна!

– Это вы убили Ибисова?

– Он выполнил свою роль. Восстановил ритуал до мельчайших подробностей. Определил, где располагались поселения сочуев, и, конечно, нашёл бы фигурки, но мы всегда на шаг опережали его. А новое здание больницы стало прекрасным источником для наших инкантаций, многократно усиливая действие фигурок. Результаты поражают! Сочуям такое и не снилось!

– Хорошо, но зачем убивать?

– Мелочный, недостойный человек, к тому же извергнутый из круга адептов, не должен владеть великими тайнами, – Журавский слегка наклонил голову, словно прислушивался, и тогда я увидел то, что скрывал от меня полумрак крипты. Мой мнимый ассистент тоже был инфицирован. «Теурги не пойдут на убийство», сказал Брумс. Однако теперь Поплак решает за них.

– А что насчёт меня? Я тоже из числа недостойных?

– Нет, вы – случайный свидетель и ни в чём не повинны, но, учитывая обстоятельства, у меня небольшой выбор. Простите, доктор, вам просто не повезло, – Журавский подошёл к кирпичной стене, перекрывающей подвальное помещение, нагнулся и поднял нож на длинной рукояти. – Великая цель оправдывает любые жертвы.

«Кровь для него лилась всегда», – грустно прошептал в моей голове голос мёртвого аптекаря.

Я попытался вырваться из сковавших меня пут – тщетно. Тогда мне ничего не оставалось, как громко позвать на помощь.

Журавский нахмурился и поднял нож. Но ударить не успел. Стена за его спиной внезапно взорвалась сотнями осколков. Взрыв швырнул теурга на пол. Окутанный облаком кирпичной пыли в комнату ступил огромный человек. Я не сразу узнал Брумса. Кортик землемера снова светился, на мгновение мне даже почудилось, что это не кинжал, а длинный меч. В круглых очках вспыхивали отблески свечей.

Журавский попытался проделать трюк с оцепенением, но безуспешно. Сверкнула вспышка, и он снова оказался на полу. Приподнялся на локтях, сплюнул кирпичную пыль, уставился на Брумса.

– Да кто вы такой, чёрт возьми?

В ответ землемер извлёк на свет серебряный медальон: мечеобразный крест, охваченный неполным кругом.

– А-а, посланец синода, – прохрипел Журавский, – ну и как ваш крестовый поход? Всех чертей перебили?

– Ещё нет, – спокойно сказал Брумс, – но я вижу, что нам пора расширить круг полномочий.

– Не имеете права! У нас договор с синодом.

– Договор действует лишь для тех, кто его соблюдает, – сурово сказал Брумс. – То, чем вы снабдили свои пули, взято из Тусклого мира. Это бесспорно, как и грядущее наказание.

Землемер взмахнул кортиком, и мои путы пропали.

– Вам всё равно не остановить процесс, грядут перемены! – Журавский подполз к алтарю и вдруг стремительно полоснул себя ножом по горлу. «Кровь лилась для него всегда».

Непростое ощущение, когда всё кончено. Пустота. Ноша, которую тащил, вдруг исчезла, и тебе странным образом её не хватает. Журавский выживет, мы успели вовремя. Однако он повредил себе сонную артерию. Мозг долго находился без кислорода и возможны необратимые изменения. Тем не менее Брумс хочет забрать его. Говорит, что это важно. Он привёл исправника и долго толковал с ним, показывал какие-то бумаги. Как мне показалось, офицер ушёл от Гарольда Карловича несколько обескураженным.

Они только что сели в поезд. Журавский очень плох. Его сознание едва теплится. На прощание мы с немцем крепко обнялись. Я спросил его, правда ли то, что говорил теург и грядут перемены. Брумс долго глядел на меня поверх круглых очков. Потом нехотя кивнул.

– Да, это очень вероятно.

Пока ехал от станции домой, сильно разболелась голова. Принял микстуру. Напился горячего чая. Всё равно как-то неуютно. Похоже, заболеваю.

Тяжело писать. Никак не могу унять дрожь в руках. Сегодня среди ночи встал, подошёл к зеркалу и увидел их. На правом виске чуть крупнее, на левом – меньше и чётче. Выходит, я тоже инфицирован.

Прислушиваюсь к себе, но никакой тяги к переменам не ощущаю. Всё как обычно. Чтобы успокоиться, перечёл свои записи. Интересная история! Мог бы получиться недурной рассказ. Да и слог у меня хорошо поставлен. Может, от нечего делать заняться писательством? А там, глядишь, и до драматурга недалеко.

Через два дня покраснения почти полностью сошли. Быть может, чаша меня миновала?

Я впервые услышал его голос. Отчётливо помню это странное новое ощущение. Словно в комнате появился незримый собеседник. Он говорил мне о величии, о власти над душами тысяч людей – и ключи к этой силе всё время были у меня в руках. Литература! Не просто развлечение тоскующего в глуши интеллигента. Он сказал, что мой дар уникален. Что я непременно должен писать. Что меня ждут перемены.

Он говорил ещё, но тут передо мной встали образы горящей Лютожни, мёртвый Ибисов и Журавский с ножом в руке. Усилием воли я попытался отстраниться от навязчивой галлюцинации, и мне это, как будто, удалось. Однако голос не ушёл совсем. Каждый раз, как только я ослаблял контроль, он начинал звучать снова.

Не сплю третий день. Пытаюсь бороться. Выгляжу я просто ужасно. Пусть и звёзд на висках давно нет. Тася хлопочет, хочет помочь и мучается от того, что не знает как. Милая, бесхитростная душа. Зачем она со мной?

Неожиданное открытие. На днях делал трахеотомию мальчику, больному дифтеритом, и, похоже, вдохнул через трубку часть плёнок. Сделал себе прививку и получил неожиданную аллергическую реакцию в виде мучительного подкожного зуда. В таких случаях рекомендуется принимать морфий. Я начал вводить себе небольшую дозу внутривенно и поразился эффекту. Голос Поплака совершенно исчез. Первая минута: словно кто-то прикоснулся к шее. Это прикосновение становится тёплым и расширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. И все неприятные ощущения прекращаются. Это высшая точка проявления духовной силы человека.

Доставать препарат для меня не так уж и сложно, но всё же хотелось бы иметь под рукой хороший запас. Здесь это недостижимо. Снова подал прошение о переводе в Вязьму.

Октябрь 1917 года

Вторая неделя в Вязьме. Перебои с поставками препарата. Сосед-аптекарь что-то пронюхал и перестал отпускать морфий даже под личную ответственность. Ненавижу его! Тасе приходится ходить в слободку. Там ещё отпускают. Но мало, крайне мало.

Февраль 1918 года

Сегодня ночью опять слышал шёпот Поплака. Он настойчив. Он гневается. Я должен ехать в Киев. Где огни, где жизнь.

Август 1921 года

Кажется, не писал в дневник уже сотню лет. Чего только не было. Избавление от зависимости, работа в газетах и рядом переворот, война. Киев, мобилизация, потом госпиталь во Владикавказе. Удивление и ужас от краха великой страны. Затем Горский театр, удача первых пьес и мерзкое ощущение от того, что пьесы неискренние, заказные. Решение бежать за границу и безумный вояж через горы. Поплак больше ни разу не говорил со мной. То ли болотная магия сгинувших сочуев была не так сильна, то ли я делал всё, как хотел идол.

В Тифлисе меня обокрали, и надежда вырваться из капкана почти угасла, но я всё же приехал в Батум. Говорил с капитанами. Хотел наняться судовым врачом. Тщетно.

Как-то в голодном бреду я вышел на берег моря и хотел добираться до Турции вплавь. Силы оставили меня, и я растянулся на песке, глядя вверх, где высоко в небе шелестели пятипалые листья платанов. Кто-то подошёл ко мне. Я с трудом поднял голову и увидел Ибисова. Он всё так же был одет в измазанный грязью плащ-крылатку. Чёрное отверстие от пули чернело во лбу аптекаря, точно зев Поплака.

– Вот видите, доктор, к чему вы пришли, сражаясь со своим предназначением, – Ибисов сокрушённо покачал головой. – Ещё немного, и заурядная голодная смерть. А всё оттого, что вы упрямо ставите частности на первое место и забываете о важном.

– И что же, с вашей точки зрения, частности, а что важное? – Меня забавлял этот разговор с покойником.

– Частности, дорогой друг, это то, от чего вы так безуспешно пытаетесь спастись. Смена политического строя, новые порядки, репрессии последователей старого режима – для вас это всего лишь материал. Работайте с ним или перенеситесь в выдуманную реальность. Важно то, что у вас есть дар говорить и быть услышанным. Не только современниками, но и теми, кто ещё не родился.

– Как?! – закричал я на него, хотя крик мой в эту минуту был больше похож на шёпот. – Как писать среди этой мерзости? Среди торжествующего быдла, среди лагерной сволочи, которая убивает чаще, чем ходит по нужде. Когда ничего хорошего здесь не осталось!

– Экий вы всё-таки неженка! – засмеялся Ибисов. – Солнце светит, ветер дует, матери рожают детей. Что вам ещё нужно? Справедливости? Так создайте её! Делайте то единственное, для чего вы рождены. Пишите!

– Где? Здесь? – И я, ухмыляясь, точно балаганный паяц, дурачась, вывел пальцем на песке «Записки покойника».

– Нет. Пожалуй, нет. Хотя название мне нравится, – Ибисов протянул руку, и я, ухватившись за неё, поднялся на ноги. – Место в вашей истории тоже важно. Вот что, ступайте-ка за мной.

И я покорно последовал за мёртвым аптекарем через сквер на променад. Народу почти не было. Лишь в отдалении навстречу мне двигались два каких-то гражданина.

– Вот, пожалуйста, – прошептал Ибисов мне на ухо, – заговорите с ними.

Я оглянулся, аптекарь исчез, а незнакомцы всё приближались.

Сентябрь 1921 года

Сижу на вокзале, пью кофе. Почти как в старые времена. В кармане билет до Москвы и два рекомендательных письма. Ибисов не соврал. Встреча на Батумском променаде оказалась судьбоносной. Теперь у меня есть направление. Что ждёт впереди? Прибывший поезд замедляет ход, и я слышу в грохоте колёс и свистах кондукторов «Слава!», «Слава!». Я поднимаюсь, тащу по перрону чемодан. У кассы курят два красноармейца. Их черты скрывает дым от самокруток. Штыки примкнуты. На шапках – звёзды.

Алекс Громов, Ольга Шатохина

Формальности Стыка

«В околоземном пространстве зафиксировано появление неизвестного космического крейсера межзвёздного класса. В возникшей перестрелке огнём иноземного корабля были уничтожены два грузовых беспилотника, направлявшихся к центральной орбитальной станции и проходивших мимо крейсера. Дальнейшего развития вооружённого конфликта удалось избежать – с борта крейсера вышли на связь и сообщили, что произошла техническая ошибка. Ведутся дальнейшие переговоры…»

Ассошиэйтед Пресс

Контакт! – Есть контакт!

В случайность залпа, распылившего на атомы два космических грузовика с припасами, не поверил никто. В первую очередь земные переговорщики, услышавшие от пришельцев:

– Это территория наших предков. Мы вернулись на свою родину.

– Но мы живём здесь с незапамятных времён, и…

– Мы представляем Галактический совет. Благодаря тому, что эта планета – наша родина, приём в действительные члены пройдёт быстро и легко.

– А какова наша роль, с вашей точки зрения?

– Права аборигенов будут гарантированы нами. Нашим протекторатом.

Старший группы пришельцев извлёк четырёхгранную пирамидку, которая через несколько секунд начала светиться мягким светом. В этом ровном сиянии замелькали картинки, похожие на земные комиксы. В них можно было угадать ключевые события истории пришельцев, в том числе время отбытия космической экспедиции, после которой в развитии науки и культуры наступил кризис, а славные подвиги предков превратились в материал для создания мифов и легенд.

Вот и состоялся долгожданный контакт со вселенским разумом, о котором так долго рассуждали писатели и футурологи. Только они не предвидели, что его представителями окажутся потомки представителей одного из земных народов, давным-давно отбывших с исторической родины на поиски межзвёздного счастья и благополучия. Поиски оказались настолько удачными, что теперь отпрыски первопоселенцев сочли: настало время вернуться и занять законное место на Земле, где у многих из них должна была остаться наследственная собственность и вклады в банках – да, и проценты за полтора тысячелетия не забудьте начислить!.. У нас на всё документы имеются.

И вообще, тут всё наше, поскольку мы раньше вас тут жили.

– У нас достаточно документов, чтобы подтвердить наши права, – ответил глава земной делегации.

– Ну, если так… Тогда вам придётся самостоятельно подавать заявление по установленной форме в конфликтный департамент Галактического совета. С просьбой назначить трёхстороннюю комиссию и заседание третейского суда.

– Строго по форме? – Землянин приложил все усилия, чтобы ирония прозвучала непринуждённо.

– Да, строго по форме, поскольку иные запросы Совет не рассматривает. Более того, если запрос будет составлен неверно, второй раз его подать уже не удастся.

– Где можно ознакомиться с образцами?

– И это вам придётся выяснять самостоятельно. Время ограничено.

Голос говорившего звучал с откровенной издёвкой.

Землянин, по-прежнему сохраняя невозмутимость, поинтересовался:

– Другие варианты есть?

– Ну, если вы сможете заставить наш сканер, – жест в сторону погасшей пирамидки, – показать вашу версию истории, то это станет доказательством того, что ваш уровень развития достаточен, чтобы самостоятельно вступить в Совет.

– Вы предоставите нам этот прибор?

– Нет. У вас же есть, как вы говорите, ваша собственная история, ваши права и ваши документы. Этого должно быть достаточно.

– И за какое время мы должны решить эту задачу?

– Что там у вас на календаре, четверг, четвёртый день? Вот у вас три дня, а ещё одна ночь. В понедельник – видите, мы помним свои названия дней – у вас будет возможность продемонстрировать вашу историю нашему сканеру.

– Хорошо, мы сделаем это.

– Не буду желать вам удачи, поскольку вряд ли она вам поможет. К тому же экономические проблемы… Неужели вам так нравится решать их самостоятельно?

– Вас это не касается. До понедельника.

Но по завершении столь дружелюбной беседы глава земной делегации, занимавший пост государственного секретаря, ощутил, что груз ответственности буквально пригибает его к земле, напоминая о временах пращуров, перемещавшихся на четырёх конечностях. Два опытных разведчика, включённые в состав делегации, понуро сообщили, что самая точная и секретная земная аппаратура, которую им удалось пронести на переговоры, не смогла прояснить принцип работы проклятого сканера.

Перспективы познания

Вскоре на Земле стартовал Стык – процедура вступления новой планеты в Совет Галактики, а также весь сопутствующий ей комплекс организационных мероприятий.

Срочно были мобилизованы силы всех спецслужб, которые выяснили, что представители земного народа обиньянов[8] действительно организовали в указанный период космическую экспедицию, исход которой до недавнего времени оставался неизвестным.

Неизвестным пока что оставалось количество сил, которые пришельцы смогут выставить в случае перехода контакта в открытый конфликт с коренными жителями Земли. Судя по техническому совершенству и огневой мощи крейсера, державшего Землю под прицелом, эти неведомые силы могли оказаться значительными.

Разведчики нашли у потомков колонистов одно уязвимое место: те по всем аналитическим данным верили в своё древнее земное происхождение. Начальник секретной психологической службы составил доклад, из которого следовало, что для успеха переговоров нужно создать атмосферу, в которой не будет и тени сомнения в ещё более древней истории законных жителей Земли.

– Главное, что дошло сразу, иначе они успеют придумать контраргументы!

– Вы уверены, что при их техническом уровне имеет значение то, когда именно контраргументы придуманы?

– Да, для них чрезвычайно важно быть непоколебимо уверенными в своей правоте с самого начала.

– Хороший знак.

– Почему?

– Потому что вся история народа обиньянов свидетельствует – тех никогда не волновали такие тонкости, если пушек хватало.

– Это нам поможет?

С ответом, равно как и определением оптимального способа подачи нужной информации главный военный психолог пока что затруднялся.

– Придётся мобилизовать гражданских учёных.

– В такой ситуации даже им придётся подчиниться приказу.

Госсекретарь доложил президенту об итогах своей миссии. Глава государства распорядился вызвать самых известных историков, заметив при этом:

– Вот и пригодятся, наконец, эти дорогие бездельники.

На экстренном совещании с лучшими представителями гуманитарной науки была поставлена краткая задача: к утру понедельника обеспечить сканер пришельцев нужной информацией. Какова она и в какой форме должна быть сформулирована – решайте сами. Если решите, можете смело рассчитывать не только на всеобщую благодарность, но и на любые награды. Если нет… то вот господин госсекретарь доставил образец кодекса обращения с аборигенами, почитайте для вдохновения.

– Скажем, согласно этому кодексу по традиции учёные-аборигены живут при крупных библиотеках или культурных центрах.

– Не так уж плохо, – прошептал один академик другому.

Но у президента был очень хороший слух.

– В клетках, – добавил он.

– Почему? – ахнули сразу несколько голосов.

– Потому что, по мнению составителей кодекса, такие учёные – полудикие, их нельзя выпускать бесконтрольно в цивилизованный мир. Вот и держат их в клетках. Но кормят хорошо, не мучают. Даже погулять выпускают, разумеется, с сопровождающим.

После совещания президент окликнул самого именитого из приглашённых историков и палеонтологов, который к тому же славился как превосходный лектор и популяризатор науки.

– У вас есть личная причина хорошенько постараться, господин профессор.

– Конечно, господин президент, вы же обещали…

– Речь не о том, что я обещал. А о том, что при вступлении планеты в Совет галактики на полных правах все научные, государственные, военные звания приравниваются к галактическим. Но если планета включается в Совет как аборигенская территория под чьим-то протекторатом, да хоть бы этих пришельцев, то звания автоматически снижаются на две ступеньки. То есть вы будете не профессором, а помощником ассистента. И сами представьте, что с вами сделают военные, внезапно попавшие из генералов в подполковники…

– Я думаю, господин президент, что пришельцы в этом случае не причинят мне никакого вреда.

– Вы уверены?

– Не успеют.

На помощь придёт помощник

Вернувшись в свой кабинет, профессор вызвал молодого, но подающего большие надежды помощника и изложил ему краткое содержание беседы с президентом. А потом спросил, что младший коллега думает.

– Наш народ слишком давно обитает здесь, чтобы обращать внимание на претензии пришельцев!

– Мы имеем дело с существами, которые, как показалось специалистам, даже свою собственную историю плохо знают, а о нашей они и не слышали. Так что первоочередной задачей является разработка концепции, позволяющей наглядно продемонстрировать сказанное вами только что.

– Что вы имеете в виду, говоря «наглядно», профессор?

Профессор тяжко вздохнул, досадуя на непонятливость собеседника. И произнёс:

– Высшим руководством, а именно самим президентом поставлена задача «наглядно продемонстрировать». Именно в таких выражениях и без каких-либо уточнений. Так что, господин адъюнкт, если я стремлюсь, чтобы наши гранты на будущий сезон были сохранены в полном объёме, а вы хотите, чтобы ваша стажировка во вверенной мне лаборатории была признана успешной, вам придётся предложить надёжный вариант этой самой наглядной демонстрации. Очень надёжный и настолько наглядный, чтобы сомнений не возникло не только у упомянутых вами существ, но и у начальства нашего музея. И у тех, кто ещё выше.

Адъюнкт вздохнул не менее тяжко. Удачная стажировка в Американском музее естественной истории слишком много значила для него, чтобы провалить такое важное задание. Но как его выполнить, молодой исследователь пока и представить не мог. Впрочем, не только он, а ни один из более чем двух сотен сотрудников знаменитого на весь мир музея.

Как известно, Американский музей естественной истории (American Museum of Natural History) находится на Манхэттене рядом с Центральным парком в двадцати пяти связанных между собой зданиях и павильонах. На его территории размещено несколько десятков постоянных экспозиций, а также ряд крупных лабораторий и обширная библиотека. Коллекция музея насчитывает тридцать с лишним миллионов единиц хранения. В его штате более двухсот научных сотрудников. Ежегодно под эгидой музея организуется порядка ста экспедиций. Но сейчас не требовалось никуда ехать…

– Так что вы предлагаете, коллега? – настойчиво повторил профессор в который раз.

– Может быть, заставить их усомниться в правильности древних координат? Вы, мол, ошиблись адресом, нужная вам планета – в соседней ветви Галактики… А дальше использовать их неуверенность, если сканер в самом деле работает по принципу детектора лжи.

– Используйте что угодно, но в понедельник их сканер должен показать то, что нужно нам.

До конца дня молодой исследователь напряжённо искал хотя бы одну зацепку, позволяющую рассчитать или угадать алгоритм создания нужной методики. Новой информации о принципах работы сканера пришельцев пока не поступало. Тщетно попытавшись стимулировать свой мозг крепким чаем или кофе, адъюнкт уже задумался, нельзя ли пойти по пути многочисленных поэтов прошлого, искавших вдохновение на дне хмельной чаши.

Но по коридору прогрохотали быстрые шаги, донёсся голос профессора и ещё один, незнакомый, но энергичный. Потом профессор заглянул в лабораторию, протянул ассистенту пакет, упакованный по всем правилам наивысшей секретности.

– Вот, фельдъегерь привёз новый расшифрованный фрагмент. Ну, как у вас продвигается работа?

Адъюнкт неопределённо хмыкнул. Текст, который он успел написать, ни по каким параметрам не подходил для воздействия на секретную технику пришельцев.

Да и самих параметров не было. Даже в только что доставленном десятислойном пакете.

А свеженаписанный текст начинался так:

«…Многие тайны природы, веками занимавшие исследователей, уже давно разгаданы. Но тем больший интерес вызывает то, что было на Земле до появления людей. И прежде всего, конечно, динозавры.

Эти удивительные создания жили на нашей планете в мезозойскую эру, которая делится на триасовый, юрский и меловой периоды. Самый ранний, триасовый период, начался примерно двести двадцать пять миллионов лет назад.

Слово „динозавр“ означает „ужасный ящер“, поэтому часто динозавров воспринимают как огромных и страшных рептилий. Хотя придумавший это слово ещё в XIX веке английский биолог Ричард Оуэн имел в виду прежде всего величественность их облика. Учёные уже выяснили, что многие динозавры были не холоднокровными, как современные рептилии, а теплокровными животными. Они жили сообществами, обустраивали норы и иные жилища, заботились о детёнышах. Динозавры отличались таким же разнообразием видов, как и современные животные, среди которых, кстати, есть их современники – крокодилы или рыба латимерия. Динозавры могли быть огромными, как двадцатитонный диплодок, и небольшими, размером с кошку. Причудливый вид им придавали кожистые выросты, костяные пластины, гребни и рога, а также перья. Генетики подтвердили, что некоторые покрытые перьями динозавры были предками современных птиц.

Удивительным был не только облик динозавров, но и их быстрое исчезновение с лица Земли, о причинах которого учёные продолжают спорить до сих пор. Это произошло на рубеже мезозойской и кайнозойской эры около шестидесяти пяти миллионов лет назад. В качестве гипотез выдвигаются падение большого метеорита, резкое изменение температуры океанов, а также то, что травоядным динозаврам стало нечего есть, когда папоротники и хвощи, служившие им пищей, были стремительно вытеснены более совершенными цветковыми растениями.

Но загадочная судьба „ужасных ящеров“ только привлекала к ним ещё большее внимание даже на фоне ставших обыденными межпланетных путешествий и создания немыслимых прежде гаджетов.

Облик величественных ящеров воссоздавался в объёмных изображениях, парки развлечений были украшены изваяниями грозных хищных тираннозавров и травоядных, но грандиозных по размерам диплодоков. Было снято множество научно-популярных и художественных фильмов, посвящённых динозаврам. Но все познания людей об этих удивительных созданиях долго основывались только на изучении ископаемых костей и окаменелых отпечатков…»

Абориген – это звучит гордо

И не только гордо, но и отчасти перспективно. Правда, перспективы эти в основном касаются не столько аборигенов, сколько тех, кто их исследует, изучает… и даже уничтожает. Освоение космоса предусматривает обязательную консервацию исчезающих культур, что не исключает экономической целесообразности развития Вселенной. Недаром в культурных секторах галактик ходит поговорка: «Антрополог антропологу глаз не выклюет, а вот аборигену – хоть три, да ещё тушку в музей сдаст». Галактические историки не случайно часто работают в паре с военными. У военных свой план, у историков свой: некоммуникабельные дикари уничтожены, но культура сохранена.

Разумеется, когда аборигенов много, то их суммарная стоимость практически равна нулю, но вот когда остаётся один, то вступает в силу суровый галактический закон, известный как «Правило защиты последнего аборигена». Согласно нему всякий последний абориген может подать прошение о защите в соответствующий департамент. К прошению должны быть в обязательном порядке приложены оформленные надлежащим образом доказательства того, что заявитель действительно является последним аборигеном. После рассмотрения дела и принятия положительного решения признанный последний абориген может быть переселён в заказник при мультиаборигенском культурно-исследовательском центре или в свободный от полезных ископаемых район планеты происхождения.

Адъюнкт провёл бессонную ночь за просмотром новостных программ на множестве каналов и чтением лент информационных агентств. О появлении «исконных жителей Земли» узнали уже многие, и корреспонденты изощрялись в изложении эксклюзивных подробностей, а всевозможные аналитики – в сочинении пугающих прогнозов.

Одновременно он продолжал сочинять начатый чуть раньше текст, на который не отваживался даже возлагать надежды.

«…И вот как только была изобретена машина времени, одной из первых целей путешественников стала эпоха динозавров. В состав экспедиции был включён мальчик по имени Петя. Его родители были палеонтологами – учёными, которые исследуют давно вымерших животных. Поэтому Петя точно знал, например, что у птеродактиля в отличие от другого летающего хищника, рамфоринха, не было хвоста. А бронтозавра вообще не существовало, как такового, его придумали по ошибке, не разобравшись, что вновь найденные кости принадлежат уже известному апатозавру…

В путешествии в прошлое у Пети была собственная важная задача – ему предстояло не просто посмотреть на живых динозавров, но и рассказать о них своим сверстникам, зрителям детского информационного канала, в цикле передач „Здравствуй, динозаврик!“.

„Привремение“ прошло успешно. Экспедиция прибыла в точку назначения. На невысоком плато с хорошим обзором окрестностей был разбит лагерь. Отсюда нескольким группам учёных предстояло отправиться изучать динозавров вблизи.

Петя и его родители намеревались отыскать дейнониха, когда-то ставшего первым динозавром, чью теплокровность удалось доказать исследователям.

Кости дейнониха были впервые обнаружены в 1931 году в Северной Америке неподалёку от города Биллингс. Палеонтолог Барнум Браун организовал экспедицию, чтобы откопать обнаруженный четырьмя годами ранее скелет тенонтозавра. Эти травоядные динозавры, достигавшие двух метров в высоту и шести метров в длину, относились к игуанодонтам. Они могли передвигаться и на двух, и на четырёх ногах, имели длинный и мускулистый хвост, укреплённый мощными сухожилиями.

Но, раскапывая своего тенонтозавра, Браун обнаружил рядом и другой скелет, который принял поначалу за второго тенонтозавра, поменьше. Эта находка была тоже выкопана и доставлена в Американский музей естественной истории, где и пролежала в запаснике целых тридцать лет. Но потом на неё обратил внимание студент Джон Остром, который несколько лет спустя сумел найти ещё несколько скелетов таких динозавров.

Это оказался доселе неизвестный вид хищного динозавра, получившего название дейноних, „ужасный коготь“. Он передвигался на двух ногах, и на каждой из них был особый отогнутый палец, увенчанный устрашающим, огромным и острым когтем.

Изучая кости дейнониха, Остром пришёл к выводу, что этот динозавр был очень подвижен, каким может быть только теплокровное животное. Для поддержания температуры тела ему требовалось много пищи, и дейноних постоянно охотился».

В Доме Галактической культуры

Тем временем, согласно экстренным спецвыпускам новостей, на Землю прибыли представители Галактического фонда исследований аборигенной культуры, среди которых были специалисты по писателям-деревенщикам, живущим на отсталых планетах. Также их интересовали кустарные промыслы. Образцы изделий собирались для последующего промышленного производства аутентичных сувениров в галактических масштабах. Гости заявили о намерении встретиться с местными литераторами, чтобы напрямую узнать у них об основных особенностях земной почвеннической литературы и пригласить самых выдающихся представителей вступить во Вселенскую ассоциацию писателей-деревенщиков.

На мониторе замелькали кадры чужой хроники. Вальяжный, обросший вперемешку шерстью и перьями тип с хорошо поставленным голосом расхаживал с микрофоном по залам Дома Галактической культуры. Заглянул и на заседание упомянутой ассоциации. В президиуме восседали существа со строгими и одухотворёнными лицами или теми местами, где у гуманоидов и им подобных обычно бывает лицо. В первом ряду вальяжно развалился ящер с бородкой, облачённый в поддёвку, из-под которой виднелась расшитая косоворотка.

– Потомственный член Большого Галактического союза писателей, – подобострастно представил его обозреватель, – почётный секретарь Вселенской ассоциации писателей-деревенщиков.

Адъюнкт раздражённо отключил новости и вернулся к тексту.

«…На низком и влажном берегу широкого, но мелкого ручья, впадавшего в видневшееся вдали озеро, Петя и его родители обнаружили многочисленные отпечатки пятипалых лап.

– Это тенонтозавры! – обрадовался папа. – Значит, и наш красавец неминуемо появится!

– На нас он не нападёт?

– Мы должны увидеть его раньше, чем он нас.

До заката хищники так и не появились. Солнце садилось в стремительно сгущавшиеся тучи, вскоре хлынул ливень. Он бушевал не только над временным лагерем маленькой группы палеонтологов, но и над ближайшими предгорьями. Равнинный ручей оказался связан с горными ручейками, которые в дождь способны стремительно переполняться водой, превращаясь в бурные потоки.

Наводнение снесло палатку учёных. Пете удалось ухватиться за ветку крупного растения, дерево это было или древовидный папоротник, он, конечно, не разглядел. К утру вода схлынула, жаркое солнце быстро согрело и высушило землю.

Петя остался один, затерянный в чужом времени. Конечно, его будут искать, но сколько на это понадобится времени… Несколько часов он ждал, надеясь, что родители всё-таки появятся. Но тщетно.

И он сам отправился в путь к базовому лагерю.

Солнце почти не отбрасывало тени, когда мальчик вышел из зарослей к большому озеру. За его спиной осталась равнина, поросшая мелким кустарником, тисом и небольшими рощами гигантского хвоща… Солнце стояло прямо над головой, и это означало, что время близится к полудню.

Впереди блестела гладкая поверхность почти прозрачной воды. Недалеко от берега прямо в воде стояла группа больших животных. Вспомнив картинки, мальчик догадался, что они напоминают тенонтозавров. То есть, несмотря на размеры и внушительные лапы, похожие на столбы, эти динозавры травоядные, они не охотятся за другими животными».

И всё-таки новости надо вернуть, вдруг там промелькнёт полезная информация…

– Как удалось выяснить нашему корреспонденту, представители Фонда исследований аборигенной культуры помечают интересующие их территории, распыляя с воздуха красную краску. Синей краской отмечает свою зону интересов Фонд защиты аборигенов. Неокрашенные территории считаются разрешёнными для любого рода действий. То есть ни от карьерной добычи полезных ископаемых, превращающей сотни гектаров земли в пустыню, ни от хищнической вырубки лесов они защищены не будут.

Адъюнкт представил себе Землю в виде чёрного пустыря с цветными кляксами заповедников, и его передёрнуло. Он стал думать, на что ориентируется сканирующая техника пришельцев. На факты? На эмоции, как детектор лжи? Эта версия звучала уже не раз, вот только подтверждений её так пока и не поступило. И почему их скафандры так похожи на рыцарские доспехи обиньянов? Наверное, чтобы визуально продемонстрировать неоспоримость своего родства с далёкими предками. А забрала – кажется, эта часть шлема так называется? – не поднимают, чтобы сильнее устрашить аборигенов.

Нас, то есть.

Неужели я один работаю над этой задачей? Такого не может быть.

«…Чтобы убедиться в этом, мальчик решил осторожно понаблюдать за ними. Действительно, в опасной близости от гигантов с длинными шеями проплывали, планировали и даже резвились мелкие животные других видов, а динозавры не обращали на них никакого внимания. Их движения были как в замедленном кино, плавные и величественные. Они никого не боялись и сами не стремились никого обидеть и тем более не пытались никого съесть. Мальчик подошёл к самой воде и посмотрел на ее обитателей, на дне было несколько улиток с крупными спиральными завитками на раковинах, их почти не было видно на фоне разросшихся тёмных водорослей. Такие же водоросли с аппетитом поглощали тенонтозавры, передвигаясь по мелководью озера на своих огромных лапах.

Петя почувствовал, что тоже хочет пить. Он зачерпнул немного воды из озера и попробовал её на вкус. Вода оказалась немного солоноватой и тёплой. Чуть дальше в воде он увидел похожих на креветок мелких рачков, на песчаном дне в прозрачной воде лежали створчатые раковины, почти как современные устрицы. Один из динозавров, занятых обедом, подошёл поближе и, ухватив водоросли, потянул, вместе с ними он случайно выхватил из воды несколько застрявших креветок и с удовольствием проглотил их. Тут он обратил внимание на чужака. Большие блестящие глаза уставились на мальчика, и весь динозавр словно вытянулся в одну линию, в сторону Пети…

Но тут, на небольшом расстоянии от него, словно кто-то громко вздохнул… Оказалось, что на берегу Петя давно не один. Стайка мелких двуногих динозавров замерла у небольшой кучи песка. Они нашли чьё-то гнездо с яйцами. А два хищника уже поглядывали на мальчика, который был подходящего роста, чтобы и его рассматривать в качестве добычи.

Хищников заметил и большой динозавр. Он двигался медленно, но грозно, стая плотоядных явно не входила в число его друзей. А хвост у него был достаточно сильным, чтобы наносить сокрушительные удары и более опасным хищникам, чем эти. Угадав намерения большого зверя и не желая вступать в схватку, мелкие разорители гнёзд быстро отступили в ближайшие кусты и, судя по удаляющемуся треску сухих веток, отправились искать более лёгкую добычу. Видимо, они уже были знакомы с привычками и силой травоядных гигантов.

Несколько тенонтозавров уже выбрались на отмель, а самый большой, прогнавший голодную стаю, ещё раз осмотрев местность, с высоко и гордо поднятой головой медленно направился к ним. На всякий случай мальчик последовал за ним, и динозавр нисколько не возражал.

Петя понял, что эти мирные динозавры считали озеро своим домом и никому не позволят охотиться и тем более угрожать спокойствию на своей территории. Он держался достаточно близко к большому динозавру, стараясь не отставать, потому что хвост служил тому рулём и противовесом длинной шеи. И когда динозавр шёл, его хвост слегка покачивался из стороны в сторону. Но это был очень большой и тяжёлый хвост, случайно оказаться на его пути мальчику вовсе не хотелось… Так бок о бок они и дошли до уютной отмели. Остальные динозавры молчаливо и снисходительно приняли мальчика в свою мирную семью».

Ракеты!

Молодой учёный был прав в своих предположениях. Не только его шефу президент персонально посулил выбор между полным комплектом любых желаемых благ вкупе с вечной заслуженной славой – и печальной репутацией того, кому суждено навечно числиться виновником потери родной Земли.

В это же самое время все силы дальней внешней информразведки были брошены на поиск пресловутых установленных форм, которые надлежало заполнить для подачи заявления о вступлении в Совет Галактики. Радиотелескопы со спешно подключёнными новыми компьютерными блоками использовали свою мощь для того, чтобы выловить из межзвёздного пространства обрывки бесчисленных файлов, закодированных сообщений, видеопосланий. Раньше они доставались учёным разве что в качестве своеобразного информационного прилова. Добычу спешно переправляли на самые мощные суперкомпьютеры, которых на земле было всего четыре. И вся эта большая четвёрка была сейчас загружена работой.

Не пришлось скучать и спецслужбам как таковым. Первый скандал, который имел все шансы стать шпионским, как только до него доберётся жёлтая пресса, уже набирал обороты. А именно, некий мичман пытался продать пришельцам ракетную установку. Дабы продемонстрировать боевые качества товара, он пальнул из неё, разбив у инопланетного крейсера левый задний фонарь.

– И что теперь? – негодовал генерал-контрразведчик.

– Требуют денег на ремонт…

– Хорошо, что не требуют купить им новый крейсер! Совсем патриотизм исчерпался. Ничего, пустим в ход секретное историческое оружие, сразу все патриотами станут!

«…Через какое-то время тенонтозавры покинули отмель и зашагали в сторону от берега озера. Петя последовал за ними. В древнем лесу почти не было густой растительности, которая обычно встречается в современных лесах… Но в отличие от них и видимость была значительно лучше, яркий солнечный свет пронизывал перистые листья гигантских растений, некоторые из них напоминали фантастическую траву, пушистую и мягкую на ощупь… Травоядные динозавры наслаждались ещё одним замечательным днём своей первобытной жизни. Для таких животных день – самое удачное время. Несмотря на то, что они рискуют попасть в поле зрения более крупных и, возможно, опасных собратьев. Но с наступлением сумерек найти еду значительно труднее, как и вовремя заметить угрозу. Ведь у травоядных зрение не такое острое, как у хищников, но зато у них хорошее обоняние и слух.

Петя почувствовал, что сильно проголодался, но где здесь найти подходящую пищу? Наблюдая за динозаврами, мальчик решил попробовать те же плоды, которые они поедали, срывая с низких веток. Он осторожно откусил кусок желтоватого плода, готовый в любую секунду выплюнуть… Но плод со слегка терпким ароматом оказался приятным на вкус, сладковатым, немного напоминающим айву, только более сочную. Съев несколько таких плодов, Петя вполне насытился, и ему даже не хотелось пить. Он собрал несколько плодов про запас, чтобы взять с собой. И на всякий случай постарался запомнить место, где видел плодоносящие растения.

Мальчик уже успел привыкнуть к многообразию окрестных звуков – среди папоротников и кустарников кипела жизнь, посвистом, шипением и писком перекликались какие-то мелкие животные. Поэтому неожиданная тишина, наступившая так резко, будто кто-то выключил звук, буквально оглушила Петю. Он даже не сразу понял, что случилось. Вся мелкая живность стремительно исчезла в зарослях низкорослых растений и затаилась.

И тут Петя расслышал быстрый топот и треск ломающихся веток. А потом даже заметил вереницу мчащихся животных – меньше тенонтозавров, но гораздо более быстрых. Они бежали на двух ногах, балансируя хвостами, и скрылись в лощине, откуда сразу же донёсся шум борьбы.

Мальчик подобрался к краю лощины и осторожно заглянул. Один из тенонтозавров неосмотрительно далеко углубился в заросли и пропал из поля зрения сородичей. Он явно был уже стар, велик и медлителен, двигался с трудом. Ему нелегко было удерживать свою массивную голову, и он часто склонял её очень низко к земле. Ему было сложно добывать пропитание там, где кормилось молодое поколение его семьи. Вот он и искал более доступные места с крупными мягкими растениями или травой на склонах…

Там его приметили проворные хищники, умевшие охотиться сообща. Подавая едва уловимые человеческим ухом звуки, похожие на тонкий писк или свист, эти охотники окружили жертву и напали. Медлительный старый динозавр не успел сориентироваться, как на его выгнутую дугой спину запрыгнули сразу два хищника. Один из них нанёс удар острым серповидным когтем в основание шеи, где под кожей пульсировала артерия. Второму повезло меньше: пытаясь избавиться от непрошеных наездников, тенонтозавр дёрнулся, едва не опрокинувшись на бок, и вдобавок сильно хлестнул мощным хвостом, зацепив нападающего. Но травоядный гигант долго сопротивляться не смог, а нанесённая первым хищником рана оказалась смертельной. Кровь обильно оросила почву. Задние ноги уже не держали тяжёлое тело, и глаза затягивала предсмертная дымка…

Эти свирепые охотники и были дейнонихи, о которых Петя так много читал и слышал. И они даже больше, чем на компьютерных рисунках, оказались похожи на больших птиц, даже частично покрыты перьями… Только у хищных птиц современности из оружия есть когти и клювы, а у этих динозавров вместо клювов были мощные зубастые пасти.

В стае хищников было несколько молодых животных, и желанная добыча была для них не просто едой, а настоящим спасением от голодной смерти. Пете было жалко старого тенонтозавра, но, будучи сыном учёных, он понимал, что для дейнонихов далеко не всякая охота заканчивалась удачно, и не каждый день они могли найти подходящую пищу. Хищник более зависим от еды, ему трудно обмануть себя, просто заполнив желудок какой-нибудь травой или кореньями, растительная пища не даёт ему достаточно энергии для выживания, и он начинает терять силы и сам становится чьей-то добычей. Вдобавок теплокровным дейнонихам требовалось регулярное питание для поддержания температуры тела.

Несколько самок первыми набросились на поверженную добычу и сразу вонзили в неё зубы. Им особо требовались силы для выживания: близилось время откладывания яиц, будущее потомство зависело от полноценного рациона.

Через полчаса насытившиеся хищники ушли. Встревоженные тенонтозавры удалились обратно к озеру, где сбились в тесную группу: самки и детёныши в середине, самые сильные самцы по краям. Словно северные олени при нападении волков, подумал Петя. Приближаться к ним сейчас опасно. Тем более что в лесу можно наткнуться и на других охотников, везде подстерегала опасность… Надвигались сумерки. Надо было искать безопасное место для ночлега».

Миссия: вокруг и около

Не спали не только учёные, но и государственные мужи. Из расшифрованного уже следовало, что придётся составить презентацию планеты с обязательным пунктом «Наша миссия». Государственный секретарь призвал к себе главу крупнейшей энергетической корпорации, известной не только основной деятельностью, но и благотворительными проектами.

Через час уже сам глава холдинга в собственном кабинете растолковывал руководителям дочерних компаний, что к утру надлежит представить полную презентацию планеты Земля, основанную на самых лучших презентациях, которые доводилось выпускать в свет департаментам пиара и рекламы.

Пиарщикам пришлось нелегко. Начальник департамента беспокойно листал роскошно переплетённые фолианты, временами зачитывая вслух: – «…представляет собой современную, динамично развивающуюся инжиниринговую энергосбытовую компанию, осуществляющую оптовую продажу электроэнергии (мощности) и обширный спектр услуг, связанных с энергоснабжением».

– То есть нам надо указать основную функцию Земли? – переспросил один из криэйторов.

– Миссию! Миссию, чтоб им всем провалиться! Вы что, забыли вписать в нашу презентацию пункт о миссии?!

– О! Миссия! Конечно, есть! Вот!..

Зашелестели стремительно перелистываемые страницы.

– Миссия компании – применение актуальных инновационных методов в энергоснабжении для повышения эффективности деятельности клиентов (предприятий), снижения их расходов на электроэнергию и обеспечения безопасной эксплуатации различных видов электрооборудования.

– Вы с ума сошли! Если мы такое представим, нас отправят изучать историю электрического стула! Про Землю можете написать, про всю Землю?

Повисла напряжённая тишина.

– Перерыв на полчаса! И только попробуйте по истечении этого времени не сформулировать подходящий вариант! Несколько вариантов!

– Да, – прошептал один из пиарщиков, выходя в коридор, – придётся звонить креативной парочке.

– А бюджет на них у нас есть?

– Ты босса хорошо рассмотрел? Ты видел, в какой он ярости? А как его сверху дёргают, представил? Тут хоть из своих плати… лишь бы крайним не сделали.

«…Мальчик прислушался к незнакомым звукам чужого времени. Неподалёку что-то шевелилось, шурша, и жалобно постанывало… Петя приблизился посмотреть. Среди корней большого хвойного дерева лежал дейноних, наверное, тот самый, которого в последней своей битве ударил хвостом старый тенонтозавр. А быть может, он был ранен при падении или его зацепили когтями члены своей же стаи во время дележа добытого мяса… Вдобавок ко всему его передняя лапа, так похожая на крыло, неудачно запуталась в корнях, была, возможно, сломана и явно причиняла боль при попытках освободиться.

Однако мальчик не отважился что-то сделать, потому что вблизи пасть хищника, полная зубов, загнутых остриями внутрь почти как у змей, казалась ещё внушительнее. Но задние лапы дейнониха тщетно скребли осыпающуюся сухую почву – два пальца на каждой, на которые динозавр опирался при ходьбе, сейчас не могли освободить его, а грозные боевые когти были бессильны против древесных корней. И в таком положении хищник был беспомощен даже перед человеческим ребёнком.

К наступлению ночи хищник перестал рваться из плена, он обессилел и уже не раскрывал пасть, демонстрируя страшные зубы при каждом движении Пети. Судя по всему, он смирился с присутствием мальчика, и тот подошёл ещё ближе. Вспыхивающие порой в ночном полумраке глаза проходящих поблизости тварей не обещали ничего хорошего. Петя рассудил, что даже раненый дейноних способен внушить страх иным обитателям этих мест, а значит, рядом с ним будет безопаснее, чем в одиночку бродить по доисторическому лесу.

Петя сидел рядом с динозавром всю ночь. Время от времени раненый зверь отгонял других хищников грозным шипением и щёлканьем острых зубов. Несмотря на раны, он оставался бдительным и хорошо различал опасность. Под утро, когда стало совсем прохладно, мальчик подобрался к нему так близко, что смог дотронуться до динозавра, а тот настолько устал за ночь, что лишь едва заметно вздрогнул. Но от этого движения его рана снова начала кровоточить.

Набрав поблизости большой пучок лекарственного мха сфагнума, Петя положил его на рану динозавра, прикрыл большим листом какого-то растения, похожего на лопух, и, крепко прижав, остановил кровь. Потом принёс ещё сфагнума, чтобы сменить компресс. Этот целебный мох появился на Земле задолго до динозавров. Мальчик знал, что люди во время войн и путешествий не раз использовали его для перевязок, когда не было ни лекарств, ни бинтов.

Раны на животных заживают быстро или становятся смертельными. Динозавру в этом случае очень повезло: к утру о повреждении напоминал лишь небольшой содранный лоскут толстой кожи, причём рана почти затянулась и уже не мешала полноценно двигаться и нормально себя чувствовать столь активному хищнику. Петя бережно помог зверю высвободить лапу из переплетения корней. Кажется, кости в ней всё-таки остались целы.

Динозавры этого вида не любят долго находиться на одном месте, тем более где трава ещё хранила запах крови. Поэтому, поднявшись и не уловив в присутствии мальчика никаких сигналов опасности, дейноних настроился уйти в более спокойные места. Мальчик последовал за ним. Идти рядом с таким зверем было приятно и спокойно. Иногда мальчик позволял себе дотрагиваться до его жёсткой и шершавой шкуры, и тогда зверь оборачивался, косил на него золотым глазом, похожим на око сказочного дракона, и даже слегка высовывал язык, почти как большая собака…»

Вопросы и монументы

Утром следующего дня президент вышел к журналистам и сделал краткое заявление: переговоры идут, интересами Земли не поступимся.

– А правда ли, что у всеми нами любимого скульптора уже готов проект монумента галактической дружбы народов?

Четвёртая власть захихикала. Президент помрачнел ещё больше. Знаменитый скульптор, регулярно демонстрировавший творческую оперативность на уровне новостных телеканалов, был у него недавно на приёме. Он принёс аж три проекта.

– Вот, господин президент, это памятник пришельцу на месте высадки.

– Вы уже решили, что мы проиграем?

– Нет, что вы, вот другой проект монумента неизвестному герою, павшему в битве за Землю.

– Совсем безнадёжно.

– А вот мемориальный комплекс «Место Стыка», нейтральный, чтобы никому обидно не было…

Вслед за скульптором явился начальник геральдического департамента с проектом ордена «За победу над пришельцами» и двумя списками, официальным и закрытым, – представленных к этой награде.

– Портал «Похоронное дело», у нас два вопроса. Будут ли инопланетяне воскрешать мёртвых и на каких условиях? Разрешит ли Совет галактики дальнейшее развитие космических похорон, причём не только на орбите планеты, но и дальше?

– Правда ли, что чёрные дыры – это пункты оплаты на самой скоростной галактической трассе?

– Вопрос от Союза писателей…

Но президент уже скрылся, с трудом подавив желание хорошенько хлопнуть дверью. Ему тоже хотелось срочно задать самый важный на сегодня вопрос.

– Что там у вас, профессор?

– Работаем, господин президент.

– Будет что представить этим тварям в понедельник?

– Да.

– А вы готовы лично отправиться на переговоры?

– Готов, если нужно.

– Если про… болтаете планету, лучше с орбиты не возвращайтесь!

А помощник, снова машинально блуждавший с одного информационного канала на другой, наткнулся на репортаж, привлёкший его внимание.

– Это одна из самых больших загадок Латинской Америки – странные камни, которые были найдены крестьянами в окрестностях небольшого городка Ики, расположенного в ста пятидесяти километрах от пустыни Наска… – вещал закадровый голос.

Необычные фигуры, выгравированные на камнях, поразили не только равнодушных ко всему крестьян, но и археологов, потому что виденное ими совсем не укладывалось в рамки того, что было известно о людях древнего Перу, и «опрокидывали» всё знание, которое сложилось о той эре. И поэтому первой «защитной реакцией» было объявить их подделкой…

Неизвестно, какова была бы судьба этих находок, если бы не вмешался доктор Кабрера, который уже с начала 1960-х годов собирает уникальную коллекцию овальных камней – от совсем небольших, размером с кулак, до стокилограммовых валунов, вся поверхность которых испещрена неглубокими, стилизованными рисунками людей и животных.

Таких камней в его коллекции насчитывается порядка двенадцати тысяч, но необходимо учитывать, что немало их попало и в запасники местного музея, и к тому же образцы продаются туристам в качестве сувениров. Главной загадкой камней Ики являются изображения на них – на поверхности камней нацарапаны такие «фантастические сценки», как охота на доисторических животных, картинки хирургических операций по пересадке органов человеческого тела, люди, рассматривающие нечто через лупу, астрономы у телескопа или с подзорной трубой, географические карты с неизвестными материками. Эти камни некоторые специалисты называют величайшим открытием XX века, а другие до сих пор говорят о фальсификации…

Но есть ещё одна загадка. Доктор Кабрера утверждает, что все найденные камни изначально были уложены в строго определённом порядке. Это позволяло пользоваться ими как библиотекой.

Тихоокеанское побережье, где были найдены диковинки Ики, со временем подверглось воздействию гигантских волн, ветров, эрозии берега и других природных явлений, которые перемешали каменные «страницы». Удивительно, что на некоторых камнях Ики можно увидеть изображения всадников, причём на таких лошадях, которые, по мнению учёных, вымерли на Американском континенте ещё сто пятьдесят-двести тысяч лет назад, или же изображение всадника на динозавре. Особенно поражают камни медицинской тематики – например, пересадка сердца молодого донора…

– По мнению самого доктора Кабрера, – корреспондент демонстративно раскрыл перед камерой потрёпанную книгу и начал читать вслух: – «Гравированные камни Ики, или глиптолиты, – уникальная система письменности, использованная миллион лет назад цивилизацией, которая достигла высокого уровня научного и технологического развития. Современный человек может отказываться признавать, что то, что глиптолит передаёт при первом впечатлении, – форма письменности, и может предпочитать думать о них как о простых рисунках, чьей целью была декоративность, чувственность или развлечение и хобби художника. Но наличия тем, имеющих дело с невероятно высоким научным знанием, достаточно, чтобы рассеять это недоверие, особенно в дополнение к тому, что схематизированные фигуры и подписи – не украшения. Кажется очевидным, что гравюры были предназначены, чтобы передать закодированные сообщения людям Будущего».

Вот если бы они передали принцип работы этого проклятого сканера!..

«…Петя благополучно встретился со своими родителями и вернулся в привычное время. Но он часто вспоминал о динозавре, которого воспринимал как товарища. Поэтому выбрал профессию, позволяющую работать в прошлом. Он поступил в университет на факультет палеозоологии и был безмерно рад, когда ему удалось попасть на практическую работу в уже знакомое время и знакомые места. Там предстояло вести наблюдения за разными видами животных.

И каково же было удивление Петра, когда однажды от группы дейнонихов отделился один из самых крупных динозавров и понёсся в его сторону… Но чем ближе был дейноних, тем отчётливее был заметен небольшой шрам – там, где был когда-то сорван лоскут кожи. Это был тот самый динозавр, с которым Пётр уже встречался. Теперь он стал совсем взрослым, великолепным представителем своего вида. Наверное, он был предводителем стаи и имел успех среди прекрасных дам своей породы, так гордо и уверенно он держался в этих хорошо знакомых ему местах.

Он проявлял чудеса сообразительности, общаясь с человеческим другом, защищая его, как взрослые особи защищают своих детёнышей. Хотя размеры дейнониха, с учётом хвоста, превосходили рост человека почти вдвое, но поскольку динозавр передвигался, вытянувшись параллельно поверхности почвы, их головы были на одном уровне, и Пётр не раз отмечал удивительную осмысленность взгляда своего спутника…

Оказалось, что у этого грозного на вид существа было преданное сердце. Прогулки с ним были равноценны новым открытиям, потому что ему были известны не только самые безопасные пути, но и самые живописные. Вероятно, по-своему понимал динозавр и тайну красоты. Иногда он замирал при виде необъятной панорамы заходящего солнца или особенно раскидистой кроны какого-нибудь дерева. Есть он тоже умел с достоинством. У него была привычка оставлять что-то на долю своего друга, и если человек не обращал на угощение внимания, то динозавр смотрел укоризненно и даже подталкивал носом поближе, как бы приглашая рассмотреть предложенное блюдо и всё-таки употребить по назначению, а не отказываться… Он быстро осознал, что Пётр не ест сырое мясо, поэтому указывал ему плодоносящие растения или, поделившись собственной добычей, терпеливо дожидался, пока молодой человек приготовит её по собственному вкусу.

Взаимопонимание, которое установилось между ними, росло с каждым днём и, казалось, было готово перейти на какой-то неведомый уровень… тот, который лишь спустя долгие века эволюции пытаются достигнуть особо одарённые собаки, ставшие друзьями людей, и всё же…

Через некоторое время уже трудно было определить, кто в этой межвидовой паре на самом деле исследователь – человек или динозавр…»

Чей гуталин лучше

В тишине особо резко прозвучал сигнал вызова. Ассистент, поколебавшись, отозвался и услышал голос маленького сына:

– Папа, когда ты придёшь?

Он напряжённо молчал, ведь единственный текст, который ему удалось сгенерировать, – это было повествование о мальчике и дейнонихе. Поэтому отлучиться со службы представлялось ему весьма неразумным. Но с другой стороны, если случится катастрофа, можно вообще никогда больше не увидеть семью…

– Профессор, мне надо повидать детей.

– Вот прямо сейчас?

– Если нас постигнет неудача, не будет времени даже проститься.

Профессор тяжело вздохнул и безмолвно кивнул, соглашаясь.

Вечер воскресенья выглядел совсем не таким радостным, как обычно. В парке пустовало больше половины площадок для пикников, хотя обычно в это время найти свободное место было почти невозможно.

– Дела совсем плохи? – спросила жена учёного, когда лакомства были съедены и дети убежали играть среди огромных древних деревьев.

– Хуже некуда, – признался он. – Мы ничего не знаем об этой проклятой технике. И о пришельцах тоже только то, что они сами соизволили сообщить.

– Я слышала в новостях. Это действительно обиньяны? Мы ведь уже почти забыли, как они выглядят.

– У них снаряжение и одежда стилизованы под древние латы.

– Разве это удобно?

– Не знаю. Вряд ли. Видимо, внешние эффекты для них важны.

– Надо же, а ведь до сих пор считалось, что космический исход обиньянов может быть просто легендой… Тут звонил брат, ты же знаешь, он торгует гуталином.

– Ему-то что? Сырьё-то не стратегическое.

– Как что? Волнуется, вдруг инопланетники будут поставлять свой, более импортный, галактический гуталин, а наш запретят. Или ещё хуже – придвинут планету ближе к Солнцу, чтобы теплее было, и все будут ходить в сандалиях или даже босиком. А ему ни работы, ни компенсации ввиду форс-мажорных обстоятельств.

– Да, инопланетяне – это точно форс-мажор. Думаю, они наши комиксы запретят за расизм и порнуху. А в книжных магазинах устроят интергалактические тренинги «Единство со Вселенной».

– Нет, лучше бы гуталин запретили, а всю сантехнику поставили инопланетную.

– Да, за это каждый второй родную планету продаст… Постой, что там происходит?

– Папа! Мама! – закричали, подбегая, дети. – Мы инопланетянина нашли!

– Какого? Где?

– Такого, как по телевизору показывали утром! Он вон там, в овраге лежит!

Адъюнкт вскочил и ринулся к неглубокому овражку, на склонах которого причудливо топорщились вылезшие из земли корни деревьев. В них, судя по всему, и запутался обиньян, зацепившись за многочисленные выступы деталями своего скафандра. Исследователь вспомнил, как живописал историю ранения и спасения дейнониха. Но быстро понял, что жизни пришельца вряд ли что-то угрожает, а вот освободиться самостоятельно ему не под силу. И даже с посторонней помощью выпутаться, не снимая облачения, ему будет трудно.

– Как вы сюда попали? Вы ранены?

В ответ раздалось невнятное бормотание.

Учёный попытался помочь незнакомцу хотя бы избавиться от шлема – и очень быстро понял, что снять его можно только вместе с головой.

Никакого облачения, похожего на древние земные доспехи, у пришельца не было. Адъюнкт быстро вспомнил обиньянские сказания о небесных ящерах, сеявших смерть и разрушение, а потом и перехваченные когда-то земными наблюдателями обрывки галактических видеосообщений, где были запечатлены подобные существа. Значит, существование цивилизации разумных рептилий, по виду почти не отличимых от земных рыцарей прошлого, вовсе не миф…

«Как же мы сразу об этом не вспомнили!..»

Рептилоид снова забормотал что-то. Учёный уловил повелительные интонации и рыкнул в ответ так гневно и яростно, что эхо зарокотало по всей роще гигантских деревьев. Из подлеска с паническим писком брызнула прочь стая мелких пичуг. А захватчик предпочёл притвориться, что свалился не только в овраг, но и в обморок.

…Через полчаса ничто не напоминало, что недавно парк был почти пуст и печален. Впрочем, толпа мало напоминала обычных гуляющих по случаю выходного дня – повсюду сверкали мигалки, слышались отрывистые команды. Техники деловито тащили приборы, необходимые для исследования обнаруженного неподалёку спускаемого аппарата, а полицейские тщетно пытались оттеснить подальше суетящихся папарацци.

– Ну, поздравляю! – Профессор не скрывал ликования. – Повезло вам, коллега, несказанно повезло! И не только вам, а всем нам.

– Жадность их подвела. Конкретно, жадность этого экземпляра. Хотел застолбить для себя участок побольше и получше.

– Папа, а почему обиньянов так зовут?

– Потому что они считали себя в родстве с одним из зверей, вот его искажённое название со временем и стало звучать как «обиньян».

– А куда они делись?

– Точно не известно, малыш. Может быть, они вымерли, а может, улетели в космос.

– Так что же… они всё-таки могут прилететь и напасть на нас? Как вот эти?..

– Эти уже не нападут, не бойся.

Навстречу русалкам

– Что вы себе позволяете? – бушевал профессор так, что слышно было на весь этаж. – Вы компрометируете само имя науки! И после этого ещё смеете обращаться ко мне за комментариями?!

– Господин профессор, зритель этого требует…

– Зритель?! Да этот безобразный фильм оказал вашей любознательной публике поистине чудовищную медвежью услугу. Ведь это была ложь, самая настоящая ложь!.. У вас такая приличная репутация, и вы её использовали для откровенного обмана зрителей. В то время как нет задачи важнее, чем говорить правду и демонстрировать истину. И вы даже не считаете нужным извиниться за эту ложь!.. Печально, что вы так бессовестно обманываете тех, кто вам доверял…

Ассистент прошёл мимо начальственной двери, тихо веселясь про себя. Он уже знал, что ярость научного руководителя вызвал недавно показанный по одному из научно-популярных каналов фильм, где утверждалось, что русалки существуют не только в сказках. Приводились различные теории, свидетельства очевидцев. В общем, к концу фильма у абсолютного большинства аудитории должно было создаться стойкое впечатление, что русалки – вполне реальные существа.

Профессор бушевал по этому поводу с самого утра, крича о безответственности и «научной помойке», а появление в лаборатории съёмочной группы того самого канала вообще воспринял как тяжкое личное оскорбление.

Наконец, прославленный учёный истощил свою энергию гнева и запас ругательств и изгнал телевизионщиков. А увидев ассистента, лишь спросил угрюмо:

– Вы смотрели эту чушь?

– Эта чушь может оказаться полезной, профессор.

– Что-о-о?!

– Вспомните, с каким трудом мы совсем недавно пытались экстренно придумать что-то о наших исконных корнях. А тут всё готовое.

– Что – всё?

– В материалах недавнего перехвата были сведения о цивилизации сатиров. А у них русалки традиционно в союзниках… хотя достоверность их существования и в том мире не доказана. Поэтому пусть уж лучше этот канал заранее нашу работу сделает.

– Сатиры, говорите? Да, я тоже читал… Но что будет, если вернутся люди?.. В вашем тексте так романтично описана дружба мальчика-обиньяна и нашего предка… Вы верите в её возможность? Всё, что мы знаем о людской цивилизации, внушает пессимизм в этом вопросе.

Ассистент промолчал. Он тоже неплохо знал историю.

– Кстати, – оживился профессор, – раз уже вы выбрали для своего опуса вариант альтернативной истории, в котором жителями Земли остались именно они, то скажите, какой версии нашей собственной истории вы придерживаетесь?

– Нашей?..

– Да, вас на защите диссертации непременно об этом спросят, это ведь принципиальный вопрос, разделивший учёных всего мира на два лагеря. Является легенда о вымирании наших предков результатом неумелой исторической фальсификации? Или наши пращуры действительно вымирали, и только благодаря обиньянам, открывшим способ путешествовать во времени, им посчастливилось выжить?

– Тогда придётся делать выбор между сторонниками пресловутой машины времени и теми, кто предпочитает теорию межвременных каналов…

– Вы на мой предыдущий вопрос не ответили, коллега.

– Думаю, что рассказы о гибели наших предков и господстве на Земле цивилизации людей-обиньянов есть результат исторической фальсификации. Как люди могли построить египетские пирамиды, создать линии в пустыне Наска, в том числе знаменитый Канделябр Каракаса, гигантские статуи острова Пасхи? А динозаврам это под силу. Да и зачем людям такие огромные сооружения?

– Логично, продолжайте.

– Старинные земные мосты рассчитаны на нагрузку, заметно превышающую вес человека или даже повозки с несколькими людьми. Более того, летательные аппараты, начиная с цеппелинов, рассчитаны на подъём куда более тяжёлых пассажиров, чем люди. А существование лёгких самолётов ничем не доказано, недаром даже в преданиях они носят название «этажерки».

– Да, это вы остроумно подметили: шкафы особо не летают, разве только сверху вниз.

– Ещё можно вспомнить такие важные понятия, как династия или динамичность, явно однокоренные со словом «динозавр». И основу нашего образа жизни – демократию… Да, в последнем случае имеется некое различие по звучанию, но оно находится в пределах допустимого искажения.

– Чем же в таком случае вы объясните, что о динозаврах так мало говорится в мировой литературе?

– Нас там не называют динозаврами.

– А как же?

– Просто по именам, профессор.

– По именам?..

– Да. Дина. Или Дино. И ещё множество вариаций. Да и кто вам сказал, что Шекспир не был динозавром? Ведь портретов его не сохранилось.

Документальный постскриптум

В одной из хроник найдены фрагменты любопытного документа. Это работа д-ра Йоганнеса Фибага «Контакт! – А что потом?». В тексте сказано следующее: «В Израиле же ортодоксальные раввины выступили с инициативой, чтобы прекратить нарастающую шумиху по поводу ящеров, вызванную фильмом Стивена Спилберга „Парк юрского периода“, и объявить все продукты, на которых в рекламных целях изображались ящеры, „некошерными“, т. е. запретными для каждого верующего еврея. Как аргументировал в одном из интервью главный раввин Иерусалима Сви Рафни, ящеры не могли жить семьдесят миллионов лет назад, поскольку мир, как всем известно, создан богом всего 5753 года тому назад.

Как отреагируют такие люди на получение внеземного послания или прибытие делегации с Дзеты в созвездии Сетки?»

Но не стоит расстраиваться. Ведь благодаря предварительной подготовке, художественным и документальным фильмам, телепередачам и книгам, в том числе – фантастическим, можно подготовить к контакту с кем угодно основную человеческую биомассу. И, что самое главное, – не потратить средства, а наоборот, хорошо подзаработать на этой подготовке и вдобавок войти в золотой фонд истории планеты.

Карина Сарсенова

Власть невозможного

Александр смотрел в распахнутое окно и думал о том, что сегодня его должны убить. Ему было известно даже точное время предполагаемого преступления. Ведь это только кажется, что убийства по заказу происходят по принципу «как и когда получится». Нет, как правило, киллер высшей квалификации действует по строго размеченному плану. Хотя импровизации тоже допускаются, конечно. Но любая импровизация – это риск провала задания, поэтому планирование убийства всегда в приоритете. Да и, что там говорить, составить план ликвидации жертвы проще простого – ведь чем социально крупнее и статуснее человек, тем более его жизнь подчинена жесткому распорядку. Узнать этот распорядок – значит наполовину выполнить заказ.

И он уже никогда не увидит, как его маленькая дочка играет с любимой куклой. Александр купил игрушку во время поездки в Австрию – там, в маленьком, но знаменитом на весь мир альпийском городке он нашел удивительный магазин. Все четыре этажа старинного дома были заполнены самыми чудесными игрушками: от традиционных, сделанных по средневековым образцам до новейших порождений электроники, среди которых он и выбрал эту куклу. Она умела ходить, танцевать и петь, отзывалась на радостный лепет малышки и повторяла услышанное.

Вручая Александру роскошную коробку с куклой, продавец сказал:

– Поздравляю, прекрасный выбор… редчайшая вещь… технология утеряна.

Счастливый отец не сразу осознал смысл его слов, переспросил:

– Вы хотите сказать, это не современная игрушка?

– Нет, что вы, уникальная антикварная находка!

– Но она танцует и говорит…

– Совершенно верно, однако это старинная вещь, и секрет изготовления таких кукол-автоматонов был утрачен к концу восемнадцатого века. Мы не имеем подтверждающих документов, но весьма вероятно, она принадлежала кому-то из юных эрцгерцогов Габсбургского дома.

Кукла выглядела почти новой, и разве что тщательная проработка мельчайших деталей выдавала в ней штучное изделие эпохи, когда даже обычные вещи имели свою индивидуальность. А когда Александр опытным взором распознал, что платье куклы украшено не стразами, а настоящими драгоценными камнями, которые образовывали сложный узор, он понял, что ему в руки попала и впрямь необычная игрушка.

Александр стоял во главе крупнейшего холдинга, занимающегося добычей цветных металлов, в том числе золота, а также драгоценных камней. Он владел несколькими заводами, производящими ювелирные украшения самого разного качества: от массовых, удовлетворяющих потребность обладать золотом у самых широких слоев населения, до эксклюзивных, существующих в единственном экземпляре и выполняющихся для определенного покупателя. Камни для таких изделий проходили тщательнейший отбор и являлись абсолютно уникальными по своим показателям качества. Как показывала практика, люди были готовы платить любые деньги, лишь бы почувствовать свою особенность, хотя бы через владение уникальным камнем. Мы все стремимся отождествить себя с чем-то неповторимым тогда, когда слепой трафарет жизненной неосознанности стандартизирует нас, и мы не можем проявить в своем сознании и развить собственную уникальность. Александр сколотил неплохой капитал на неспособности большинства людей рассмотреть и принять свою суть.

Сам профессиональный геммолог, Александр пропускал через свои руки все камни высшего качества. Всегда он давал им личные имена, фотографировал и пополнял, таким образом, свою картотеку красивейших минеральных творений природы. Он верил, что камни обладают собственной душой, даже сознанием, поэтому обращался с ними очень уважительно и с почтением.

Сейчас, пуская сигаретный дым у раскрытого окна навстречу летнему зною, Александр перебирал в памяти все свои любимые камни, шептал их имена. Как правило, с появлением очередного камня в жизни самого Александра происходили какие-либо изменения. Не всегда в лучшую сторону, хотя чаще все же это были хорошие изменения. Камни, он верил, обладали своей судьбой, как и люди. И минералы с несчастливой судьбой притягивали к владельцу несчастья, а счастливые камни делились своей радостью с человеком. Как только Александр брал в руки камень, он чувствовал, какая у него судьба. Несчастливые камни он старался продать за границу, чтобы они не наносили вреда его стране. А счастливые охотно продавал своим постоянным клиентам, иногда дарил, если человек ему особенно нравился.

Александр никогда не встречал крупных камней с нейтральной энергетикой, таких, каких нельзя было бы назвать хорошими или плохими. Он верил, что большие минералы обладают колоссальной энергетикой, туго сконцентрированной в их твердом теле, и такая огромная сила, собранная за неимоверно длинную жизнь крупного камня, не может быть нейтральной. Камень, как и человек, в какой-то момент своего развития определялся в своей принадлежности к добру или злу. Александр был в этом абсолютно уверен, ибо через его руки прошло огромное количество самых разных камней. Молодые, недозревшие камни мягких пород часто имели какой-то неопределенный характер, переменчивый и непостоянный. Они как будто колебались между позитивом и негативом, и могли склонять своего владельца на добрые или злые мысли и дела. Александр называл их «серыми» камнями, вне зависимости от их цвета. То есть такими, чей характер менялся в своей направленности в зависимости от неведомых человеку обстоятельств. Хотя, не исключено, что одним из таких обстоятельств был неведомый сам себе человек. А точнее, его слова, поступки и мысли.

Да, кстати, мысли! Александр стряхнул серую змейку пепла в малахитовую пепельницу, стоявшую на подоконнике. Как часто он замечал, что стоило взять в руки камень с плохой судьбой, и настроение портилось, в голову лезли дурные мысли, зачастую накатывала депрессия, совершенно без повода. Если такой камень долго лежал в сейфе, Александр начинал видеть мир в черном цвете, проявлялись какие-то недомогания, дела начинали разваливаться. Стоило избавиться от такого камня, и все приходило в норму. Естественно, влияние камней сказывалось и на членах его семьи. Но больше всего все-таки на нем.

Он прекрасно помнил те напряженные дни, когда его жена Юля лежала вторые сутки в роддоме, мучаясь в попытках родить их долгожданную дочь. Юля непременно хотела родить сама, но ее слишком узкий таз значительно усложнил задачу. Схватки были недостаточно сильными, их стимулировали, но все никак не удавалось добиться желаемого. Юлька мучилась страшно, а он ничего не мог сделать. Метался у себя в офисе, молясь всем богам, которых мог вспомнить. Порою ему казалось, что только бог вот с этим именем может помочь ему, и направлял все всполохи своей души в это русло. Потом вдруг убеждался, что самый правильный бог – вон тот, с именем совершенно иного звучания, и обращал молитвы к нему. Но в какой-то момент понял, что все имена и названия скрывают совершенство единого Творца, и что можно молиться без слов, пропуская импульсы своей души сквозь очищающий свет осознания.

У жены был к тому же какой-то сбой в иммунитете, отчего она не могла переносить никаких обезболивающих, реагируя на них в категорической форме, вплоть до отека Квинке. Александр горько думал, что в этом была вся Юлька: она всегда либо принимала, либо отвергала что-то всецело, до конца.

И вот на вторые сутки ее мучений, он получил только что добытый изумруд с месторождения Дегельбетей в Восточном Казахстане. Это удивительное место с древнейших времен славилось своими сокровищами. Его название переводилось и как Драконовы горы, что получило подтверждение в 1959 году, когда при раскопках были найдены кости динозавров, и как горы Благодатные – вода здешних родников отличалась целебными свойствами. В небе над Дегельбетеем люди не раз видели таинственное свечение.

Камень был невероятного размера, около трехсот карат. Пусть после обработки останется вдвое меньше, но это был поистине уникальный экземпляр. Цвет камня потрясал своей чистой глубиной и насыщенностью. А самое главное, когда Александр взял его в руки и ощутил мощную теплую волну благодати, он неожиданно успокоился. Он знал, что теперь все будет хорошо.

Через полчаса ему позвонили и сообщили, что Юля наконец-то родила, сама, чудом избежав сильных разрывов и осложнений, здоровую дочь! Счастливый отец поблагодарил камень, который через неделю засиял на хрупкой Юлькиной шейке огромным, нереальной красоты кулоном, словно медаль за стойкость в выпавших на ее долю испытаниях.

…А месяц назад Александру доставили голубой алмаз редкой красоты, найденный на единственном в мире месторождении алмазов, никак не связанном с древними вулканами. Ученые терялись в догадках, каким образом могли зародиться алмазы без кимберлита. Была версия, что алмазы там появились после падения большого метеорита. Тем более что в одном из упавших в тех краях в XX веке «небесных камней» были обнаружены мелкие алмазы, имевшие ту же характерную особенность кристаллической решетки, что и алмазы из загадочного месторождения.

После огранки алмаз превратился в искрящийся великолепный бриллиант весом в тридцать карат. Камень пролежал в сейфе буквально пару дней, когда на него уже нашелся покупатель. Ближайший друг Александра, Игорь, собирался отмечать юбилейную годовщину свадьбы со своей второй женой. В честь пятилетия их союза он хотел преподнести жене уникальное украшение и обратился к Александру.

Игорь и Александр дружили с детства, познакомившись еще в песочнице. Учились, правда, в разных ВУЗах, но тесно дружили всегда. Между ними никогда не пробегала черная кошка непонимания, не было ни одной по-настоящему серьезной ссоры. Игорь разбогател практически одновременно с Александром, погрузившись в фармацевтический бизнес, так что зависти между друзьями не наблюдалось. Женщины осыпали вниманием и того, и другого, и конфликтов из-за слабого пола у друзей тоже не бывало.

Александр сразу предложил Игорю голубой бриллиант. Щедрый и умеющий любить, он хотел подарить этот уникальный камень другу, но Игорь не согласился. Как истинный мужчина, он хотел заплатить заработанными деньгами за подарок любимой женщине, а не получать его даром. Сошлись, как обычно, на компромиссной середине. Игорь заплатил ровно половину стоимости, потому что и Александр не хотел наживаться на друге.

Ирка, жена Игоря, плакала от счастья. Казалось бы, у женщины все есть, но сила красоты уникального камня всегда ошеломляет! Получив такой подарок, Ира увидела в нем искренность и чистоту любви к ней ее мужа. Теперь, Александр был уверен, их ждало еще, по крайней мере, одно, пятилетие счастливой семейной жизни.

Но вместо этого на семью Игоря посыпались несчастья. Сначала его сын от первого брака, до сих пор успешно учившийся в американском ВУЗе, был отчислен за неуспеваемость, и оказалось вдобавок, что парень подсел на кокаин. Его срочно госпитализировали на лечение от зависимости в одну из лучших американских клиник. Мать мальчика улетела в Штаты приглядывать за сыном.

Не успела она сесть в самолет, как случилось следующее несчастье. Родители Игоря попали в автомобильную аварию. В их машину, мирно стоящую на светофоре перед красным сигналом, на полной скорости въехал «КамАЗ», у которого отказали тормоза. «Мерседес», за рулем которого сидел отец Игоря, впечатался в тот самый светофор, превратив машину в лепешку. Мать погибла на месте, отец чудом остался жив. Но у него в теле не осталось, должно быть, ни единой целой косточки, и на следующей день после аварии его разбил инсульт. Сейчас он лежит, прикованный к кровати, под неусыпным наблюдением лучших врачей и сиделок города. А водитель грузовика, отделавшийся легким испугом, попросту исчез. Игорь сказал, что он сбежал, но чутье подсказывало Александру, что дело нечисто. Периодически до него доходили слухи, что Игорь не брезгует прибегать к помощи криминальных структур, но он не лез с вопросами. Сам Александр никогда не ставил деньги или месть выше простой человеческой морали. В среде большого бизнеса его считали чудаком, предпочитавшим не пачкать руки кровью во имя чего бы то ни было.

А неделю назад случилось и вовсе странное происшествие. Ира, надев тот самый бриллиант, отправилась с подругой на скачки. Она вообще любила лошадей и все, что с ними связано. Регулярно ездила на эти самые скачки, любовалась на изящных животных в их захватывающем полуполете, ставки ее не интересовали совсем. Так вот, в самый разгар зрелища рухнула крыша! Причем не вся, а обвалился именно тот кусок, под которым стояла Ирка с подругой и телохранителями. Один из парней скончался на месте, Иру и подругу доставили в больницу с множественными переломами, травмами черепа и изрезанными лицами. Красавица Ира пребывала почти в коматозном состоянии, причем и физически, и психически. Ей предстояло пройти целый курс пластических операций. И ужасом затягивала ее сознание неизвестность того факта, какое же лицо выглянет, в конце концов, из-под метров бинтов после всех операций. Но самое неприятное, что она была на пятом месяце беременности, они с Игорем так ждали этого ребенка, тоже девочку, кстати. По дороге в больницу случился выкидыш, Ира чуть не погибла от потери крови.

Несчастный Игорь поседел в одночасье. Здоровый сорокалетний мужчина как-то ссохся, сгорбился, его лицо утонуло в тенях глубоких морщин. Но страшнее всего оказалось влияние всех несчастий на его психику. Игорь на нервной почве сошел с ума. Будучи не в состоянии ни принять, ни отвергнуть все произошедшие с его семьей несчастья, он решил переложить всю ответственность на кого-то другого. Не в силах смириться, он нашел безумный выход, выплеск для своего исстрадавшегося эго, объявив войну воображаемому врагу.

Он во всем винил Александра. Он уверовал, что тот специально хочет его извести, для чего и продал ему проклятый голубой бриллиант. Причины для приписанной бывшему другу ненависти быстро оформились в бредящем сознании. Конечно, Александр попросту хочет отнять его процветающий фармацевтический бизнес, так как необычайно корыстен! И завидует его сияющей любви с Ириной, так как сам не способен ни на какие чувства! Он может думать только о своих камнях и металлах, ни о чем больше. Гадкий, подлый, низкий человечишка!

Тот факт, что десять дней назад он, Игорь, думал об Александре совершенно иначе, и хранил последовательность своих мыслей вот уже почти сорок лет, не тревожил больное сознание. Словно какая-то злая неведомая сила развернула свою мощь в душе Игоря, переписав, переиначив всю его память. Ненавидя своего бывшего близкого друга, Игорь почти не отдавал себе отчета, насколько сильно страдает сам. Всегда деятельный по своей натуре мужчина, он не мог поступить несвойственным для себя образом и просто смириться со всеми бедами, пытаясь их преодолевать по мере сил. Смирение означало для него пассивность и слабость. Игорь не осознавал скрытого мужества смирения, когда просто надо переломить свое эго и принять ситуацию такой, какая она есть. А потом действовать. Игорь не мог позволить своему сознанию решить, когда нужно смириться, а когда действовать. Как права была Ирина, утверждавшая, что у ее мужа совсем не развита интуиция!

Лишь глубокой ночью, падая с ног от изводящей его ненависти, погружаясь в забытье всесильной усталости, Игорь вдруг чувствовал, как его душу переполняет невыносимая горечь. Горечь невероятного сожаления о неверном выборе, об утраченном правильном пути, о зле, наносимом им самому себе и окружающим его людям. Самая настоящая, бессмертная, всезнающая, но подавленная часть его самого, которая и была истинным Игорем, порождала эту горечь. Только в те несколько секунд, когда его сознание парило между реальностями яви и сна, опустошенное непомерной усталостью, бессмертная часть Игоря могла быть услышана. Но, увы, у него совсем не было сил, чтобы осознать этот зов и тем более внять ему.

Каждое новое утро он встречал, все более искореженный, съеденный своей нелепой ненавистью. И теперь именно она являлась движущей силой его сознания, оставив все другие мысли и чувства похороненными в тени исковерканной памяти. Игорь решил защитить своих близких, уничтожив Александра.

Александр недоумевал, как такое могло случиться! Ведь он всегда верно чувствовал ауру камня! Как он мог не распознать этого минерального монстра, сожравшего сознание его друга! В топкой трясине безысходного отчаяния, опустошающего бессилия, растерянности, переживания незаслуженной обиды и все еще теплых чувств к психологически мертвому другу, Александр страдал не меньше Игоря.

Служба охраны у Александра всегда была на высоте. Сколько раз его хотели убить! Всегда причина была одна – деньги и власть. Он уже привык к тому, что кто-то в мире все время желает ему смерти. Тем более что все покушения удавалось предотвратить в самом начале очень простым путем: киллеру платили в несколько раз больше. Отступные всегда срабатывали. Но никогда Александр не собирался мстить. Все заказчики его смерти жили до сих пор, а если и умирали, то не по его вине.

…Александр нервно закурил третью сигарету. Его лучший друг хочет его убить! Все попытки провести переговоры потерпели крах. Игорь избегал любых контактов и планомерно готовил расправу. И сегодня, в шесть часов вечера, он, Александр будет убит.

Все попытки перекупить киллера тоже не удались. Парень попался на удивление принципиальный. Охрана Александра предложила единственный выход: ликвидировать и киллера, и заказчика. Игорь прекрасно знал, что Александр никогда не согласится на такой расклад. И он оказался прав.

Александр больше всего боялся, чтобы свихнувшийся друг (а он до сих пор считал Игоря другом, имеющим несчастье сойти с ума) не причинил вреда его жене и дочери. Поэтому еще вчера он отослал ничего не подозревающую Юльку с Сонечкой на Бали, подальше от места ожидаемой трагедии. Юля радостно упорхнула на курорт, прихватив с собой дочку и нянечку, предвкушая напитаться гармонизирующей силой Индийского океана.

Когда самолет взмыл в воздух, Александр вздохнул с облегчением. Теперь он остался с сумасшедшим один на один, и при таком раскладе бояться было нечего. Все мы когда-нибудь умрем, что же боятся неизбежного, размышлял сам с собой Александр. Просто не хотелось бы вот так нелепо, от руки чужого бездушного мужика, нанятого лучшим другом с помутневшим сознанием, заканчивать свои дни на этой Земле. Как же ему хотелось увидеть, как будет расти его дочь, превращаясь из умилительного карапузика в очаровательную девушку! Он жаждал быть рядом с ней как можно дольше, оберегая своей любовью и возможностями. А как же хотелось наслаждаться любовью с прекрасной женщиной, которая согласилась стать его женой и разделить с ним свою жизнь! Он мечтал стареть вместе с ней, открывая наперекор времени, а может быть, благодаря ему, все новые и новые прекрасные черты своей второй половинки!

Увы, этому не суждено было сбыться. Александр почти смирился с неизбежным. Он затушил сигарету, отвернулся от окна, за которым ключом била такая наглая, такая ненасытная жизнь, и подошел к сейфу. Набрал известную только ему и Юльке комбинацию цифр и открыл тяжелую дверцу. Внутри, в мерцающем полумраке, на черной бархатной подушке лежал новый камень. Огромный, пятидесятикаратный темно-красный рубин таинственно поблескивал, отражаясь в изумленных глазах нового хозяина. За всю свою жизнь Александр не видел такого огромного рубина. Камень был не совсем равномерно окрашен, но чистота его была великолепна. Александр осторожно взял его в руку. От камня исходил несколько неприятный холод, как будто он высокомерно гордился сам собой. Александр поймал себя на новом для него чувстве, возникающем при контакте с камнем: он боялся рубина. Но чем больше он держал камень в руке, тем дольше хотелось продлить время контакта.

Александр сел в кресло, обитое красным атласом, с золотыми драконами вместо подлокотников. Он внимательно рассматривал камень. Да, цвет распределен неравномерно, где-то он сконцентрирован сильнее, где-то оттенок выражен слабее. Но в целом камень вне всякой конкуренции. Он просто восхитителен! Какая бездонная глубина, созданная самой природой, какая чистота, какой дивный колер – багряный, очень похожий на темную кровь. Александр ощутил необычайное стремление стать как можно ближе камню, слиться с ним в единое целое. Он сжал ладони, зажав камень между ними. Как странно, прежде он испытывал такое желание единения только по отношению к любимой Юльке, а теперь… Да что там Юлька, подумал он, она наверняка любила не его, а его деньги. Он же знал это с самого начала! Как у нее горели глаза, когда он преподносил ей очередной драгоценный подарок! А все эти нелепые ссоры между ними она сама же наверняка и провоцировала, чтобы выклянчить у него новый комплект. Она ведь знала, как заставить его чувствовать себя виноватым! И дочь родила специально, чтобы покрепче привязать к себе этот денежный мешок! А когда Соня вырастет, станет такой же корыстной, как и мать, гены-то передались! И будет выуживать у отца деньги на выпивку, тряпки и наркотики – многие дети богатых родителей так живут! Да в один прекрасный момент эта стерва, Юлька, все просчитает, подставит его с якобы любовницей, и быстро дело в суд, на развод, подаст. И оттяпает как минимум половину его, с таким трудом нажитого, имущества! А то и все отнимет, она же прожженная дрянь, как же он раньше не замечал!

Надо срочно разводиться, пока не поздно! Слава Богу, догадался отправить ее на море! Пока она там, он за ее спиной сейчас все оформит так, как ему надо, благо деньги многое могут! Александр вытер вспотевший лоб, и потянулся к телефону. Надо срочно звонить адвокату! У него есть десять дней, пока эта тварь не вернулась с курорта! Он чуть было не лишился всего имущества, остолоп, доверчивый простак! Вон как Алексея, занимающегося мясным и зерновым бизнесом, жена кинула! Еле ноги унес, чуть не убила, а ведь фактически наняла киллеров, сумел парень откупиться вовремя!

Вот скотство, выругался Александр, его же хотят сегодня убить! Ну, уж нет, дудки, не выйдет! У него в запасе еще восемь часов, он им всем покажет кузькину мать! Как там говорил начальник охраны, нет человека – нет проблемы? Значит, эта проблема решена. Да у него денег столько, что можно весь город списать подчистую! Да он устроит этому киллеру и чокнутому придурку такую пытку, что они будут молить о смерти! Он же считал Игоря своим лучшим другом почти сорок лет! Доверял ему, как родной матери. Сколько раз спасал от банкротства, выкупал его же жизнь у киллеров, помогал находить выгодных клиентов! В конце концов, это же он, Александр, познакомил Игоря с будущей женой, с Иркой! Он счастлив теперь благодаря ему, Александру! А что вместо благодарности?! Могильная плита!

Александр вскочил и нервно забегал по комнате. В его душе клокотали обида и ненависть. Он строил планы самой изощренной мести бывшему другу. Он жаждал его крови, горел желанием размазать его по стенке, наслаждаться воплями о пощаде. Он сам прикончит этого ублюдка, а заодно и киллера, посмевшего планировать его ликвидацию!

Пот лился с него ручьем, заливая глаза. Ему казалось, что внутренний огонь ненависти перекинулся на тело, и что он весь горит. Александр развернулся и направился к барной стойке в углу комнаты, намереваясь утолить жажду апельсиновым соком.

И тут он споткнулся о куклу, которую Соня забыла, спешно собираясь на море. Он потерял равновесие и полетел вперед, прямо на барную стойку. Вытянув перед собой руки, чтобы смягчить падение, Александр разжал кулак, в котором был зажат рубин, и больно ударился грудью о мраморную столешницу. Скорчившись от боли, он рухнул на пол. Рубин с глухим стуком выкатился на центр комнаты и замер на ковре, переливаясь в лучах летнего солнца всеми цветами радуги. Александр тихо извивался от боли, корчась на одном месте, но взгляд его был прикован к камню.

Кукла, включившись от удара, пролепетала что-то радостное и мелодичное, но вдруг нежный голосок сменился утробным рокотом: «Скоро!.. Уже скоро!» – а потом и вовсе перешел в бессвязный клекот, похожий на крик хищной птицы.

Наступила долгая, тяжелая и томительная тишина. Вдруг извне раздался какой-то непонятный шум, неуклонно нарастающий и приближающийся к дому. В распахнутое окно с громким шелестом влетела крупная птица. Александр от неожиданности перестал чувствовать боль и замер на полу. Птица была явно хищная, коричневая, с пестрыми пятнами на груди. Крючковатый клюв не оставлял сомнений в ее рационе. Острые когти на мохнатых сильных лапах впились в дорогую кожу стола. Птица посмотрела на лежащего на полу Александра, склонив голову сначала в одну, потом в другую сторону. В огромных блестящих, как гематит, глазах хищницы, мужчина увидел себя, скорбно скорчившегося на полу. Затем, с шорохом распахнув потрясающе широкие крылья, отчего у Александра перехватило дыханье, она неловко спрыгнула со стола на пол и подскоками подобралась к рубину. Александр хотел было закричать, швырнуть чем-нибудь в наглую хищницу, но какая-то неведомая сила словно парализовала его. Он мог только наблюдать.

Птица подошла к камню и принялась внимательно, с интересом его рассматривать. Затем потопталась вокруг него, неожиданно наклонилась и щелкнула по камню клювом. Посмотрела на Александра долгим немигающим взглядом. И мужчина содрогнулся от внятного толчка, прокатившегося по этому взгляду в самую его душу. Он бы мог поклясться прямо здесь и сейчас, что это существо, кем бы оно на данный момент не являлось, да хоть птицей, сделало ему сейчас поистине царский подарок. Поймав его осознание ситуации, как и выраженную им немую благодарность, птица склонила голову. Она громко и резко крикнула, присела, распахнула тяжелые мощные крылья, и взлетела, оттолкнувшись сильными ногами от пола. А потом, описав круг под потолком, вылетела в окно, еще раз крикнув на прощанье. И кукольный голосок отозвался едва слышным эхом.

Александр медленно поднялся с пола. Боль сразу же напомнила о себе, заставив его вскрикнуть. «Наверное, сломано ребро», – мелькнуло в голове. Он подошел к креслу и опустился на прохладный атлас обивки. Теперь он знал, что надо делать. Он снял телефонную трубку и набрал номер начальника охраны. Коротко дал необходимые распоряжения. Все. Так просто. Все гениальное просто.

Через десять дней вернулась посвежевшая и загорелая Юлька и довольная Сонька. Александр встречал их в аэропорту и лучился от счастья. Так никогда любимая жена и не узнала, что муж спас себе жизнь, предложив принципиальному киллеру огромный рубин в обмен на свою жизнь. У каждого своя цена, цинично заметил начальник охраны.

А с Игорем он не стал делать ничего. Просто ничего. Потому что Игорь сделал все сам. Не дожидаясь момента исполнения своего заказа, он покончил с собой. А киллер был убит при исполнении следующего задания. В кармане у него нашли огромный рубин, носимый, видимо, как амулет…

Александр обрел новое знание о природе камней: оказывается, встречаются камни-хамелеоны, кажущиеся позитивными, но несущие глубоко внутри мощный негативный заряд. И при соприкосновении с человеком, подобным им самим, с червоточиной, раскрывают и свою, и его подлинную природу.

А еще Александр знает – все в мире взаимосвязано. И выход есть всегда. И если человек искренне и последовательно живет согласно свету в своей душе, всегда найдется в мире кто-то, кто сделает поистине царский подарок – вернет человеку себя самого.

Он предпринял настоящее расследование, чтобы выяснить происхождение старинной куклы и вот что узнал. Когда австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта выходила замуж за французского наследного принца, ей было всего четырнадцать лет. Девочке не позволили взять с собой во Францию ни единой вещи из дома. Таковы были требования этикета. И конечно не могло быть и речи, чтобы супруга дофина привезла в Версаль любимую куклу-автоматон, хоть та и вышла из рук знаменитого часовых дел мастера Пьера Жаке-Дроза. Швейцарский механик был принят при всех царственных дворах Европы, но еще до того он много странствовал по землям далеким и таинственным, собирая крупицы полузабытых знаний древних мудрецов. О некоторых его изделиях ходили слухи, что автоматоны способны отводить беду от владельцев, но каким образом и правда ли это вообще, – никто из современников сказать не мог.

Мария-Антуанетта в одном из первых писем из Франции просила свою матушку-императрицу тайно прислать ей куклу, но получила суровый ответ: будущей королеве надлежит смирять свои капризы. Вскоре место игрушек в жизни Марии-Антуанетты заняли драгоценности, самой любимой из которых стал «голубой камень короны» – уникальный алмаз, привезенный путешественником Тавернье откуда-то с Востока…

Примечания

1

Не думай о секундах свысока (идиш).

2

Общее наименование разведывательных и контрразведывательных служб Великобритании.

3

Контрразведка и политическая полиция в Польше 1918–1939 гг.

4

Добрый день, у меня есть новости от тётушки Анны (фр.).

5

Она ещё жива, старая каналья? (фр.)

6

Французская криминальная полиция.

7

Политическая полиция в Румынии.

8

Искажённое «обезьяна». За подробностями обращаться к Чарлзу Дарвину.

Content

Михаил Савеличев, Артем Гуларян, Сергей Удалин, Татьяна Белоусова, Сергей Чебаненко, Юлия Рыженкова, Алексей Толкачев, Татьяна Кигим, Алекс Бор, Андрей Дашков, Дмитрий Володихин, Татьяна Томах, Николай Калиниченко
Историкум
Мозаика времен
Сборник

Мозаика возможного

Алексей Рюриков «…а паче тех воровских моряков встретишь…»

Вместо эпилога

Артём Гуларян Один день из жизни Артёма Борисовича

Сергей Удалин Уже подписан ордер

Татьяна Белоусова Царская корона для королевы Основано на реальных событиях реальной истории XX века

Сергей Беляков Ау

Сергей Чебаненко Улыбающаяся кукла на церемониальном посту

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Юлия Рыженкова Вдова

Алексей Толкачёв Пожалуй, лучшее

Татьяна Кигим Восставший из глубин

1

2

3

Михаил Савеличев Большая перемена

Мозаика невозможного

Дарт Гидра Полисвет

Алекс Бор, Алиса Белова Странники

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

Андрей Дашков Мифотворец

Дмитрий Володихин Умелец технэм

Владимир Васильев (Василид 2) Беловодье

Татьяна Томах Лица зверей

Николай Калиниченко Звёздная болезнь

Алекс Громов, Ольга Шатохина Формальности Стыка

Карина Сарсенова Власть невозможного

Примечания